Маргарита Симоновна Симоньян

Черные глаза

Рассказы

© Симоньян М. С., текст, 2019

© Торговый дом «Абрис», 2019

© Художественное оформление Торговый дом «Абрис», 2019

Подсолнухи

Тополь, серый от летней пыли немытого города, шуршал листочками в липких разводах машинного масла и клейкой жары, какая бывает только в моем Краснодаре, загораживая вывеску «Суши-бар у Анжелики. И хачапури».

Крутобедрая Анжелика уже полчаса сгоняла шваброй с посудного шкафа черную кошку, которая, не меняя истомной позы, изредка тюкала швабру ленивым шлепком пухлой лапки.

Искусственный плющ под потолком, одинокая голая веточка в длинной вазе и замасленное меню со страницами, упакованными в целлофановые конверты для файлов, на них картинки слишком оранжевого ошметка лосося верхом на рисовом шарике — вот уже год Анжелика пыталась вылепить из своей забегаловки в самом душном углу Краснодара первый в городе суши-бар, но тяжелые на подъем краснодарцы продолжали заказывать опостылевшие Анжелике свиные котлеты «в авторском видении вкуса».

— Геть оттуда, пока из тебя крабовый ролл не сделали! — верещала Анжелика.

За столиком развалился Аскер, поглаживая обширный живот под засаленным белым халатом. Быстрым взглядом человека, привычного к разделке разнообразных туш, он оценил потенциал упитанной кошки:

— Крабовый ролл из нее не получится. Вот ролл с тунцом — можно.

— Я полдня эти шкафы мыла, а она сейчас туда яйца свои отложит! — причитала Анжелика.

Мы обедали у Анжелики с Серегой Млечиным — самым известным оператором Краснодара. Снимал Серега довольно посредственно, но зато был улучшенной тридцатилетней копией Влада Сташевского — несколько более мужественной и поэтому более качественной, чем сам Влад Сташевский.

— Что есть съедобное? — спросил Серега, брезгливо оглядывая меню.

— Честно говоря, лучше за хот-догом в ларек сбегай, — равнодушно ответил Аскер.

— А суши-то есть? — спросила я.

— Сушей нету, сушист палец себе отрезал, — ответила Анжелика.

— А это кто? — спросил Серега, бросив прищуренный взгляд на Аскера.

— Сусушист.

— Кто???

— Сусушист! Помощник сушиста. Не боись, через две недели будут тебе самые сочные суши, — томно ответила Анжелика, низко нагнув над Серегой увесистое декольте.

— Через две недели палец вырастет обратно? — спросил бледный до синевы петербуржец Серега, всегда утомленный этим испепеляющим городом и его знойными женщинами.

Только в нашей малюсенькой телекомпании на одного Серегу было шесть журналисток — в среднем возрасте девятнадцать лет и два месяца, — и каждая полагала, что родилась для больших голубых экранов или, на худой конец, для маленьких силиконовых штучек, которые вставляют в ухо телеведущим. Но пока мы дневали и ночевали в сонной монтажке крошечной телекомпании, втиснутой новым мэром в полуподвал прямо напротив кожвендиспансера, в потной монтажке, которую никто никогда не проветривал, в сладкой монтажке, где угрюмо синел старинный компьютер, зависавший иногда на целые сутки — по ночам, ожидая, пока он отвиснет, мы пили пластиковый джин-тоник и от нечего делать по очереди целовались с Серегой.

Анжелика включила пузатый маленький телевизор в углу. Как раз шел мой бодрый сюжет с утренней мэрской летучки.

— По-братски, выключи! — взмолилась я.

— Нет уж, слушай и мучайся, — настоял Серега.

У тех, кто зачем-то закончил журфак в нашем городе, тогда было три пути. Можно было начать нигде не работать и беззаботно пить разбавленное тихорецкое, стреляя по сотенке у родственников и знакомых. Так делало большинство. Можно было устроиться в нашу крошечную телекомпанию и пить разбавленное тихорецкое несколько более озабоченно, клепая раз в день репортажи о том, почему новый мэр — это южный Лужков: тезис, придуманный Вовчиком Волиновым, мэрским пресс-секом, главной заботой которого было не расплескать жирный хаш и доставить его ровно к шести в гостиницу «Интурист», чтобы участники съезда юга России, придуманного новым мэром назло Москве, успели опохмелиться до утреннего заседания; или развернутые репортажи об этих утренних заседаниях, где сытые Вовкиным хашем участники шумно посапывали сквозь усы, а сам Вовчик Волинов брал под ручку единственного журналиста, заслужившего Вовчикино узнавание, собкора московской редакции ТАСС Павлушу Голобородько, наливал ему мутной горилочки и, причмокивая, советовался, какую из новых стенографисток Павлуша бы на его месте предпочел оприходовать первой — ту, что с белыми ляжками, или ту, что с родинкой над ключицей; или о еженедельных праздниках типа «Играй, гармонь!», с разудалыми кадрами, где растрепанный мужичок в годами не чистившемся пиджачке цвета ржи, выдающем в нем вчерашнего третьего секретаря отдаленного от столицы райкома, скачет вприсядку по перекрытой центральной улице с аккордеоном в атласных лентах, а за ним заливает всю ошалелую площадь нарядная тьма казаков с казачатами в одинаковых белых папахах, и ошалелее всех таращит на них бетонные очи трехметровый крошащийся Ленин.

Но была еще третья несбыточная вероятность. Стать единственным на весь край собственным корреспондентом московского телеканала. Приоткрыть вожделенную форточку в глянцевый мир Леонидов Парфеновых, ресторана «Твин Пигз» у Останкино, заграничных командировок, сверкающих микрофонов, увлекательных телеинтриг и романов с пьющими знаменитыми военкорами.

И это был мой единственный план.

Для этого я уже пару раз смоталась в воюющую Чечню, уже отучилась в Москве в «школе Познера» и даже успела там познакомиться с главным редактором большого московского телеканала.

— Если ты докажешь мне, что Кубань — не пустопорожнее информполе, мы откроем под тебя корпункт, — расплывчато пообещал главред.

С тех пор прошел месяц. А я никому ничего еще не доказала.

— Ты в юности хотел сделать карьеру? — спросила я Серегу.

— В Питере? — задумался Серега, потягивая тихорецкое. — Питер как женщина с прошлым — все лучшее у него уже позади. Удивительно, как там продолжают рождаться люди.

Я вздохнула о своем.

— Ничего не происходит в крае. Как тут что-то доказывать? — хлюпнула я, отпив из Серегиной кружки его тихорецкого.

— Ты бы предпочла, чтобы упал самолет? — съязвил Серега.

И ровно на этих словах в Анжеликину забегаловку вбежала коротко стриженная Анита в своих всесезонных ковбойских ботинках и с длинной сережкой в ухе — единственная из журналисток нашей телекомпании, кто ни разу не целовался с Серегой, поскольку Сереге она предпочитала всех тех, кого он целовал.

— Народ, гуляем! Самолет упал! Москва хочет репортаж! За бабки! Кто первый уговорит Хйича́, того и тапки!

В коридоре телекомпании уже бурлило непривычное оживление. Чумазые кофры от камер валялись прямо за дверью рядом с пустыми бутылками джина-тоника.

Дебелая, молодящаяся Валентина Ивановна, секретарша нашего гендиректора, заправлявшая всеми делами компании, пока директор страдал на ежедневных гемодиализах, кричала приятным мужским баритоном:

— Никто никуда не едет! До Старонижестеблиевской сорок кэмэ! Туда-сюда не наездишься с вашими самолетами!

— А что мы показывать будем? — возмущались сотрудники, знавшие, что за сюжет Москва заплатит немыслимые 50 долларов.

— Архивный самолет! Мало ли у нас самолетов падало. Каждый раз подрываться куда-то?

Никто не заметил, как в коридор протиснулся маленький человек очень советского вида, которому, как мы считали, было лет сто, хотя на самом деле ему было под пятьдесят. Мы звали его Хрыч. Точнее, Хйич. Он был глуховат и картавил.

— Валюша, дойогуша, где мой кабинет? — промямлил растерянный Хйич.

— Там же, где был вчера. А также позавчера. И вообще всегда, — строго ответила секретарша.

— Да-да-да-да, — смущенно спохватился Хйич.

Все так же смущаясь, Хйич проскользнул под могучей, лопающейся на вытачках полиэстеровой органзой Валентины Ивановны к себе за хлипкую дверь, и вскоре оттуда донесся Кубанский казачий хор.

— Ты Кубань, ты наша Йодина! — смущенно подпел Хйич.

Валентина Ивановна вздохнула с видом матери идиота на родительском комитете.

Наслушавшись и напевшись, Хйич велел Валентине звать всех к нему в кабинет.

Привстав над своим столом, заваленным подшивками советских кубанских газет, Хйич паркинсонно подрагивал, отчего его пестрый коротенький галстук метался по щуплой груди, как тополиный листок, яростно выметенный Анжеликиной шваброй.

— Товайищи! — начал, волнуясь, Хйич. — Идет стъяда. И в этот нелегкий момент, когда наш тъюдолюбивый къяй чествует хлебоеба…

— Кого? — скривился Серега.

Хйич бросил на нас слабовидящий взгляд.

— Когда наш хлебоебный къяй чествует тъюдолюба…

Серега не выдержал и предательски фыркнул. Хйич медленно перевел взгляд в его сторону и подслеповато остановился на мне.

— Деточка, ты к кому?

— Я тут работаю, Афанасий Альбертович.

— Яботаешь? А что делаешь?

— В данный момент готовлю специальный репортаж о трудолюбивых хлеборобах, — ответила я, придав своему лицу максимально пионерское выражение.

— Молодец, деточка. Итак. Что я говойил? Идет стъяда. И в этот нелегкий момент, когда олигайхи, куйощупы и сионисты…

Хйич задумался, потеряв мысль.

— Кукурузник, — устало напомнила Валентина.

— Да-да-да-да… В эту нелегкую пойу, когда нас одолевают сионисты и стъяда, на нашу йодную Кубань, на нашу многосгъядальную землю… — Хйич сделал паузу, чтобы подчеркнуть многострадальность земли, и продолжил: —…упал самолет!

«Ах!» — деланно вскрикнули все шесть журналисток нашей крошечной телекомпании. Валентина презрительно закатила глаза.

— Ужасная тйагедия. Мне звонили с федейального канала московские коллеги…

«Газета „Гудок комсомольца“ тебе коллеги», — пробубнил Серега.

Я больно пихнула его локтем в интеллигентные ребра, наощупь знакомые всем журналисткам нашей телекомпании, кроме Аниты.

— Каждый из вас, безусловно, достоин стать автойом остъего матейиала. Главное — отъязить тъюдолюбие наших хлебоебов. Кто готов?

— Я! — хором крикнули все шесть журналисток.

Хйич окинул нас медленным взглядом. Серенькие зрачки под набрякшими веками доползли до меня. Но не остановились. Я запаниковала. Мой единственный шанс улетучивался, как шипучая пена разбавленного тихорецкого. И я зашла с козырей.

— Ты Кубань, ты наша Родина! — затянула я. Четыре пары накрашенных глаз посмотрели на меня с ненавистью, и только Анита — с плохо скрываемым восхищением.

— Как, ты сказала, тебя зовут? — спросил Хйич, остановив, наконец, свои веки на мне.

Через три минуты я уже звонила в Москву, выпросив у Валентины право на один междугородний звонок в обмен на подаренный мне Анитой билет на концерт певицы Линды.

Редактор Лариса на том конце провода говорила с произношением, в котором не было ни одного кубанского смазанного согласного, с нездешними звуками, так похожими на Серегины, — и я с удивлением вдруг поняла, за что — кроме татарских глаз цвета маслин, обтянутых скул и благородной сутулости — мы все его так любили. Говорила Лариса не со мной и трубку рукой прикрывала плохо.

— На Кубани там… — я услышала край ее объяснений кому-то.

— Что??? Что может случиться на Кубани???!!! — отвечал ей кто-то капризный с отдаленно знакомыми интонациями.

— Самолет упал.

— Пассажирский? Трупов много? — оживился капризный.

— Кажется, нет. Но сегодня вообще по новостям тухляк. А тут девочка как раз с Кубани звонит.

— Девочка? — презрительно фыркнул капризный и выхватил у Ларисы трубку.

— Что я от вас хотел? — спросил он меня, и в отдаленно знакомых интонациях я узнала неповторимые придыхания одного из лучших ведущих страны.

— Не знаю, — растерялась я…

— Это что за провинциальная хамка? — спросил ведущий Ларису, тоже плохо прикрыв трубку рукой.

— Сейчас найдем другую!

— Другую провинциальную хамку?! Они все на одно лицо.

— Чтобы к вечеру был репортаж! — громко шепнула мне Лариса. — Быстро, пока он не передумал!

Редакционную машину Валентина мне не дала, пришлось ехать на своей. Полусгнившая белая десятилетняя «Ока» с проржавленным до ломких дыр жестяным дном и потерянным мною где-то на звонких трамвайных путях глушителем была главной инвестицией моего отца в мое и свое будущее. В «Оке» не работало все — даже окна не открывались. На светофорах в июльские плюс сорок три я открывала сразу обе двери и по очереди махала ими, как крыльями, чтобы не задохнуться в этом первом своем автомобиле, из-за которого девушки нашей телекомпании прозвали меня «лягушонкой в коробчонке». Все, кроме Аниты.

Отец — чистокровный армянин, что не мешало ему быть активным участником одного из казачьих объединений, изъясняться на первоклассной балачке и по запаху темной воды определять, зашла ли в ахтарский Лиман жирненькая шамайка — переживал, что в мои восемнадцать карьера моя развивается недостаточно споро, и посчитал своим долгом ускорить процесс, вручив мне орудие производства — собственный автомобиль.

— В двадцать лет ума нет — и не будет. В тридцать лет детей нет — и не будет. В сорок лет денег нет — и не будет, — провозглашал казак Симоньян, выросший на Кубани в армянской семье, впитав мудрости обеих культур с кизиловым киселем матери и кислым мацуном отца. Ему давно уже было за сорок, денег у него не было. Он знал, о чем говорил.

На этой «Оке» в поисках тем для московской редакции я объездила всю Кубань, от рогозовых плавней, поросших ежеголовником, до Абрау, где всю ночь шуршат в можжевеловых чащах змеи и черепахи, а после дождя, когда воздух налит розмарином, осторожно скользит по камням пресноводный краб, и однажды под Ейском, заночевав у дороги, где сочилось сквозь изгородь тополей предзакатное солнце, я увидела розового пеликана.

И сейчас Серега Млечин пытался упаковать свои длинные ноги в мою коробчонку, пока я с третьего раза тужилась ее завести.

— И куда мы едем? Конкретно? — спросил Серега.

— Как куда? Искать кукурузник. Где-то под Старонижестеблиевкой он пропал.

— Куда именно мы поедем его искать?

— В поля, ясное море. Куда он еще мог упасть?

— Тут у вас три Франции полей, — заметил Серега, который на Кубань приехал, спасаясь от хмари, лет десять назад, но так и не научился считать этот край своим.

— Что там той Франции? Зато вечерний выпуск! Федеральные новости!

Я с силой выжала сцепление, и коробчонка взревела своими слабомощными легкими. Сережины длинные ноги, так и не поместившись в «Оку», вдруг сделали движение обратно, на волю.

— Не, я с тобой в поля не поеду. В полях нет светофоров. А светофоры — это единственное ПДД, которое ты признаешь.

— Ты не хочешь попасть в федеральный эфир?!

— Я не хочу попасть в станичный морг. Представляешь, какие условия в станичных моргах?

— Действительно! Там, небось, нет горячей воды. И телефона.

В «Оку» затянуло непривычный сигарный дым. Послышался голос Аскера.

— Я работал в станичном морге. Есть там телефон, — пробасил Аскер.

— Успокоил, — хмыкнул Серега.

— Где ты нашел сигару? — изумилась я.

— Сосед принес. Он в аэропорту работает, в новом бизнес-зале. Если видит, что кто-то сигару закурил, — сразу кричит: «Посадка на ваш рейс заканчивается!» Все убегают, сигару он забирает. А я в ресторане, если кто коктейль не допил, забираю. И вот так мы вечером — сигару с коктейлем. Хорошо живем!

— Кем ты работал в морге? — поинтересовался Серега.

— Патологоанатомом.

— И теперь работаешь поваром?

— Так я это… Мясо разделываю хорошо.

Серега повернулся ко мне.

— Поехали, куда хочешь. Только подальше отсюда.

…Есть ли что-нибудь в мире прекраснее поля июльских подсолнухов под кубанским небом?

Едешь по трассе. Она блестит, как смола. Вокруг бесподобное лето. Густой и тягучий воздух, жирный, как петушиный бульон, заливает степь, и дорогу, и черные пашни, и рощу серебряных белолиственниц, и зеленую глубь неподвижных лиманов. Редко мигают окном голубые саманки. Во дворах наливаются персики, млеют на крышах кошки. Медленно и торжественно, как подводные лодки, плывут по жаре индоутки. На веревках сверкает крахмальная стирка. Одинокий комбайн, как самолет в небе, волочит за собой след из соломенной пыли. Ветер плещет и гонит пшеницу, разбивая ее об асфальт, словно прибой, и, как чайки над морем, над полем носятся галки.

А поверх всего непереносимо, сногсшибательно, несказанно сияет небо.

Над Кубанью небо в июле сияет так, что не видно солнца. Бледная, мутная клякса в углу, как будто на скатерть пролили пахту, — это и есть солнце. А все остальное — пронзительное бирюзовое небо.

И вот из-под этой слепящей лазури вдруг как хлынет прямо на трассу, как смерч, густозеленое поле, и на нем тысячи ярких голов, пленительных, гордых созданий; стройные, стоят перед небом, как красавицы перед царем на смотринах, расправили острые лепестки и крутят вихрами с востока на запад, послушные только движению солнца.

— Серега, снимай, — попросила я, почему-то шепотом.

Серега стряхнул с маслиновых глаз сонную муть и нехотя потащился снимать подсолнухи.

На бахче с другой стороны дороги две казачки и два казака, одетые в одинаковые синие трико, шумно пололи ровные грядки.

— Хозяева! — крикнула я.

Казаки, одинаково ухватившись за спины, разогнулись над пыльной бахчой.

— Шо?

— Где тут у вас самолет упал?

— Вы з району чи шо? — казаки подозрительно посмотрели на нас.

— Нет, мы журналисты. А вообще-то, — спохватилась я, — да, мы з району! Так где самолет упал?

— Коли вы з району, так кажите, шо нам теперечки делать? Кукуруза уся пропала! Чем бычков кормить будем?

— Понятно. Так, а с самолетом что?

— Якый самолет? Самолетов нэ бачилы.

Как по команде, казаки снова нагнулись над сладкими кавунами и дынями. Мы поехали дальше. По дороге я повторяла в уме первые строки своего будущего репортажа, который был призван сразить всех в московской редакции: «Страда. Трудолюбивые хлеборобы бьются за урожай. И в эту нелегкую пору на Кубани пропал кукурузник».

Километров еще через сорок мы заметили припаркованный у дороги автомобиль МЧС. Я придала своему лицу максимально взрослое выражение.

— Товарищи! Мы з района! Ну шо, нашли? — спросила я двух эмчеэсников с пшеничными бородами.

— Та не, ты шо. Как его найдешь там. Лес большой.

— Так он в лесу пропал?

— Ну а где? Он же за грибами ушел.

— Кто? — прокололась я.

— А вы кого ищете? — настороженно переспросил и бородатые эмчеэсники, бросив нерадостный взгляд на телекамеру, которую утомленный Серега уже прилаживал на штатив.

— Того же, кого и вы! Итак, пропавший ушел за грибами. Но сейчас же июль.

— Так он с воскресенья в запое, у него вже октябрь. И то сказать, в такую жару легко з глызу зъихать. Если за три дня не найдут, назначат выборы, выберут нового. Не сидеть же усему району без главы. Страда вже ж.

Через пару часов расплавленной полевой жары, когда марево над дорогой выплескивает асфальт прямо на пашню и бессмысленно утирать со лба и груди стекающий пот, потому что все, чем можно его утереть, давно уже тоже мокрое, выяснилось, что во всех окрестных станицах никто не слышал про упавший кукурузник, зато все знают, что пропал районный глава, и эта тема уже даже перестала кого-либо занимать — страда, не до этого.

Мы присели на пыльную землю возле поля люцерны. Я достала из трепаной сумки тассовку.

— Ну вот же, написано. В самый разгар страды на Кубани пропал кукурузник! Это тяжелый удар по сельскому хозяйству края! Павел Голобородько, ТАСС.

— У Голобородько дача тут рядом, — хмыкнул Серега. — Пили разок.

— А ну, поехали туда! — я вскочила, отряхивая с колен иголки пшеничной соломы.

— Зачем? — обреченно спросил Серега.

— Ну, что-то же надо делать!

За крашенной в голубой железной калиткой начиналась спасительная тень винограда, заплетавшего ржавую сетку, натянутую над головой на частокол железных столбов. Справа хирела старая груша, слева в канаве гагакали два гусака. Стукнула дверца дощатого туалета, и оттуда, застегивая штаны, потягиваясь, как Анжеликина кошка, выплыл Голобородько.

— О! Ты виткель? — спросил он, не сразу меня узнав.

— Он пропал или нет? — прошипела я, потрясая измятой тассовкой перед носом собкора.

— Кто он? Она пропала!

— Кто она?

— Кукуруза. Засуха, видишь ли. Неурожай. Горылочки будешь?

— Какая горылочка, плюс сорок три в тени! Так зачем ты написал, что кукурузник пропал!

— Я не писал, а диктовал. Наверно, в Москве не расслышали, — Голобородько пожал узенькими плечами над кругленьким, как арбуз, животом.

Под виноградник выполз незнакомый мне человек лет сорока с одутловатыми плюшками под глазами. Слегка пошатываясь, но осторожно, чтобы не наступить на медянку, он шагал по траве, обнимая пузырь мутноватой воды.

— У нас на районе тоже уся кукуруза сгорэла, мать ее ети, — сообщил человек. — Прям беда. Ну, помянем ее. Кукурузу. Выражаю искренние соболезнования родным и близким!

Человек высоко поднял бутыль, чокнулся с железным столбом, подпирающим ржавую сетку навеса, и смачно глотнул.

— За кукурузу! Как за живую! — отозвался Голобородько и даже смахнул скупую слезу.

— И давно вы так гуляете, хлопцы? — спросила я.

— Литра три! — гордо ответил Голобородько.

— Виталик, — представился собутыльник собкора. Схватил мою руку и попытался ее облобызать. Я машинально вырвала руку. Человек посерьезнел. — Виталий Анатольевич. Глава района. Меня там никто не искал?

Я посмотрела на них обоих с ненавистью, которая, как стекляшки в калейдоскопе, распадалась на профуканный шанс попасть в федеральный эфир, смутное недоступное журналистское будущее, которое только что стало еще смутнее и недоступнее, влажную духоту в исходящей потом замызганной коробчонке, чесотку от пыли пшеничных полей, досаду на весь этот жизнью забытый край, где никогда ничего не случается и не случится.

— Полностью разделяю твой взгляд, — отрезал Серега, поймав глазами мои глаза.

Мы сели обратно в «Оку». Я надела кожаные перчатки, спрятанные в бардачке на случай, когда руль раскаляется так, что до него невозможно дотронуться.

Впереди расстилалось бескрайнее поле. То самое пустопорожнее информполе, о котором мне говорил московский главред.

Но я не могла с этим смириться.

— Все. Поехали монтировать, — сказала я.

— Что монтировать? — скептически отозвался Серега.

— То, что наснимали.

Первые строки моего репортажа теперь звучали так: «Страда. Трудолюбивые хлеборобы бьются за урожай. И в эту нелегкую пору на Кубани пропала кукуруза».

Вслед за этим шла речь главы, которую Серега, проявив несвойственную ему прыть, записал во время нашей короткой беседы.

— Кукуруза уся сгорэла, мать ее ети. Прям беда.

На монтаже я попросила Серегу:

— Про мать вырежи. Это лишнее.

Репортаж получился, в общем-то, ни о чем, но в нем были горестные голоса казаков и казачек в потных синих трико, превосходные кадры уходящих за горизонт поднебесных подсолнухов, марево над расплавленной летней дорогой и весь тот южный несдержанный колорит, про который московская редакция, таки открыв со временем мой корпункт, всегда говорила: «Ну и красотища у вас там на югах, прямо трэш».

После эфира мне позвонила редактор Лариса.

— Не шедевр, но весьма неплохо. Еще пара таких сюжетов — и, может быть, действительно поставят тебя на корпункт.

К концу месяца мы наклепали уже шестнадцать таких сюжетов. Впереди маячила осень, и я заранее придумывала, о чем мы с Серегой будем снимать в сентябре.

Первого сентября, в день зарплаты, я обедала у Анжелики. Суши в ее суши-баре так и не появились, зато вся морозилка была забита хинкали, и куда-то пропала кошка.

— А вот ты, Анжи, хотела когда-нибудь сделать карьеру?

— Не знаю. Если муж сильно храпеть будет, я сегодня об этом подумаю.

— А если не будет?

— Если не будет — буду спать.

Анжелика подошла к зеркалу, захватанному жирными пальцами, поправила ногтем поплывшую тушь, задумалась. И вдруг сказала:

— Вот Серега теперь за вас всех будет делать карьеру. И за меня заодно.

— В смысле?

— Ну, он же в Москву сегодня улетел. После вашего сюжета с подсолнухами его позвали на московский телеканал. Больно подсолнухи были красивые. Он что, ничего тебе не сказал?

Жесткий хинкали застрял у меня в пищеводе. Я только что-то невнятное прохрипела в ответ.

— И мне не сказал, — задумчиво протянула Анжелика. — Кобелина.

Она быстро поправила лямки бюстгальтера, одним движением мягкой груди выдохнула мечты и воспоминания и снова схватила швабру, как верный спасательный круг.

Я не обиделась на Серегу. Серега ведь тоже знал, что в двадцать лет ума нет — и не будет, в тридцать лет детей нет — и не будет, в сорок лет денег нет — и не будет.

Спустя пару лет я сама навсегда уезжала в Москву. Собкор ТАСС Голобородько закатил на своей виноградной даче прощальную вечеринку, где Вовчик Болинов, давно уволенный за опрометчивые приставания к стенографистке, на чью родинку над ключицей положил свой дряхлеющий глаз сам новый мэр, всю ночь собственноручно варил хаш для моих друзей и знакомых, и Анита, недавно обритая наголо, приглашала меня порыдать у нее на груди, но мне что-то совсем в эту ночь не рыдалось.

Переехав, не сразу, но я позвонила Сереге.

Я слышала, что его почти уже взяли в штат федерального телеканала, он почти получил права, почти взял кредит на свой первый автомобиль и почти женился на настоящей москвичке.

Трубку взяла как раз она.

Всхлипывая, москвичка путано сообщила, что на прошлой неделе Сережа ночью встал с постели, не сказав ей ни слова, пошел в ванную и уже оттуда не вышел. Аневризма сонной артерии.

Детей у него не осталось. Денег, как и предсказывала отцовская мудрость, тоже.

Впрочем, до сорока Серега не дожил.

Когда мы с ним в последний раз мотались по Краснодарскому краю, был конец августа.

Перед осенью упоительные дороги кубанских станиц уже не узнать. Бирюзовое небо застит сизая дымка, голубые лиманы, поеживаясь, скалят черную глубину, казаки и казачки в потных трико давно погрузили в чужие фуры свои кавуны, пыхтящий комбайн сбрил всю налитую пшеницу, как районные эмчеэсники пышные бороды, оставив одни колючки щетины, и станичники, чуя скорую зиму по запаху сырости в теплых подвалах, заставленных синенькими и мочеными сливами, жарко, по-черному жгут на полях стерню.

Где подсолнухи, где любимчики неба, улыбаясь, глядевшие ему прямо в глаза? Стоят сморщенные, иссохшие, как старухи в черных платках на утомительных похоронах другой такой же старухи, темные головы на негнущихся шеях тянет к земле. Тусклое небо от них отвернулось, солнце не смотрит на них, и душной тревогой под ребрами замирает прозревшее сердце, только что разглядевшее за горизонтом свинцовую неизвестность… и в страхе и в тоске ждешь неминуемую осень…

Дядь Вачик

Сухумские пляжи перед закатом пьянят куда основательнее, чем московские клубы перед рассветом. Особенно если дядь Вачик с утра в настроении и вытащил из своей конуры десятилитровую бутыль с презервативом на горлышке, из-под которого пузырями свистит розоватая пена. Дядь Вачик стреляный — он знает, что сухумскому санаторию МВО, да в который еще понаехали журналисты, эти его десять литров — так, сухарик запить.

Солнце, как вызревший местный гранат, наливается соком низко над самой бухтой и вот-вот бултыхнется в нее, как тот же гранат на траву.

У меня подгорают бедра, ночью будут болеть. «Надо сходить в горы за подорожником», — думаю я.

Пахучие местные горы начинаются прямо за бухтой. Наверх, к лососевым ручьям, частоколом уходят реликтовые пицундские сосны, игривые лавровишни, мимозы, кудрявый каштан, рододендроны, а дальше, к суровым ущельям, — самшиты и мрачные буки.

Там, в суровых ущельях, почти никто не живет, бродят серебряные волоокие рыси, трется в кизиле медведь, простреливает куница, серна цокает, пуганая, по белесым камням, а за камнем чего-то ждет тихая и незаметная кавказская гадюка.

Там же, в ущельях, разбросаны среди пихтовых чащ несколько пограничных застав и нет-нет, да и слышно издалека одинокую очередь.

— Кудрявый лес, — поворачиваюсь я к дяде Вачику, отхлебывая из своего стакана его вино. — Лермонтов так про Кавказ говорил.

Дядь Вачик, примостив свою острую задницу в поддельных джинсах «Версаче» на теплые камни, затягивается «Элэмом» и чешет себя слева под мышкой. Он всегда так делает перед тем, как сформулировать мнение.

— Лермонтов хороший был пацан, — медленно выдыхает дядь Вачик. — Уважаю.

Рядом две молодые увесистые отдыхающие, Люба и Галка, стягивают мокрые плавки, прикрывая друг друга полотенцами с надписью «Кока-кола».

Девушки знают, что мои оператор с водителем — здоровенный грек с ломаным носом по прозвищу Гагр и угрюмый, но добрый Андрюха — бывший грозненец без иллюзий и страхов — наверняка сейчас смотрят на них. Хотя бы уже потому, что смотреть больше некуда. Не на меня же им, в самом деле, смотреть.

— Это варенье, ты приколися, так и называется — фейхуевое! — слышится голос одной из девиц и ответный хохот обеих.

Дядь Вачик, поморщившись, отворачивается, опускает пониже к глазам синюю сетчатую китайскую кепку.

Солнышко машет розовым веером над вихрастой рощицей мушмулы.

— А ведь скоро война, — вдруг произносит дядь Вачик, щурясь на розовые лучи.

— Здрасьте, приплыли, — я наливаю себе еще вина в пластиковый стакан. — С чего вдруг?

Дядь Вачик чешет себя под мышкой неожиданно долго.

— Когда столько времени так безоблачно, всегда потом сразу война. Иначе в мире не будет гармонии, — объясняет дядь Вачик и туго напяливает презерватив обратно на липкое горлышко.

Это было в 2001-м, когда санаторий Московского военного округа еще принадлежал России и занимал лучшую бухту сухумского побережья.

Рассыпающиеся корпуса с полуголыми колоннами советской курортной архитектуры, водоросли на булыжниках пляжа, одичавшие на свободе магнолии и эвкалипты. Здесь, на линялых сатинчиках узких кроватей, без воды и удобств, в отсыревших каморках, оклеенных желтым в цветочек, растопыренных по сторонам пропахших кислым бельем коридоров, вперемешку ютились российские миротворцы, в сезон — совсем нищие отдыхающие и, наездами, журналисты, которым некуда было в ту пору больше податься, ибо на весь город-герой Сухум телефонная связь была только в кабинете у президента, в спальне у министра обороны и у нашего дяди Вачика в радиорубке.

Днем дядь Вачик запирал свою рубку и уходил на городскую набережную, под платаны, играть в домино. Кому нужен днем телефон — если что-то случится, и так все сразу узнают.

А нежными вечерами дядь Вачик садился на корточки перед рубкой и вслух грустил о былом:

— Везде, где я жил, потом начиналась война, — сообщал эвкалиптам дядь Вачик. — Вот такой характер, что сделать.

Он чесал левую подмышку и добавлял:

— А однажды со мной Джигарханян за руку поздоровался.

Война началась на следующий день. Аккурат когда мы упрятали в кофры штативы, выпили по последней с подполковником Вальком — одним из командиров базы — и уже было двинули в Сочи. И тут — на тебе!

По двору санатория прошмыгнули с тревожными лицами два срочника-поваренка в грязных белых халатах поверх камуфляжа, потащили куда-то огромные алюминиевые бадьи, от которых несло подгоревшей тушенкой. У них под ногами крошился еще советский асфальт.

— По алфавиту, я сказал, построились, а не по росту! — орал подполковник, вышагивая под эвкалиптами в нашем дворике между рубкой и пляжем, про который вдруг неожиданно выяснилось, что это не дворик, а плац.

Солдаты пугались, не понимая, как это — по алфавиту.

— А ты что стоишь? — гаркнул мне подполковник. — В шеренгу, я сказал! — и он обернулся к моим Гагру с Андрюхой.

— Э-э-э, Валек, ты с ума-то не сходи. Мы гражданские тут, вообще-то, — возмутилась я.

— Какой я тебе Валек?! Товарищ подполковник меня называть, и только когда я сам обратился, понятно? Кому непонятно, покинуть территорию военной части! — заорал подполковник, который с утра еще был Вальком, не говоря уже о том, каким безусловным Вальком он был ночью, когда дядь Вачик таки расщедрился на вторую десятилитровку и мы пели на остывающем пляже «Домой-домой-домой, пускай послужит молодой» и «Пусть плачут камни, не умеем плакать мы, мы люди гор, мы чеченцы» под одни и те же аккорды, потому что Валек других аккордов не знал.

— Понятно? — орал он теперь, возвышаясь надо мной своим багровым лицом со струйками красных сосудов в синих глазах.

— Да понятно-понятно, чё, — я встала в шеренгу, махнула ребятам, чтобы тоже встали. Куда же мы теперь денемся с базы, если война.

— Дядь Вачик, тебе что, отдельное приглашение нужно? — гаркнул Валек.

Дядь Вачик молчал, прислонившись к пыльному танку.

— Я к тебе обращаюсь! Сюда иди!

Дядь Вачик внимательно почесал подмышку.

— Мне там голову напечет. Я и отсюда тебя глубоко уважаю, — спокойно ответил он.

Валек хлебнул было воздух красным лицом, но, ничего не сказав, повернулся обратно к шеренге.

— Вооруженный отряд полевого командира Гелаева при попустительстве грузинской стороны проник в Кодорское ущелье! Сейчас там идут бои с абхазской армией! В Абхазии объявлена мобилизация, собирается партизанское ополчение. Ночью боевики сбили вертолет миссии ООН. Все девять, бывших на борту, вероятнее всего, погибли. Мы, как миротворческие войска, обязаны охранять мир и покой. Мир и покой! Понятно? — как по писаному чеканил подполковник.

Галка и Люба, стоя в шеренге, разглядывали купленные с утра на рынке и тут же напяленные босоножки. Их беззаботный вид заставлял предположить, что они не понимают по-русски.

— В скольких километрах от нас находится Кодорское ущелье?! — утрожающе крикнул шеренге Валек.

— В двадцати, — пробубнила шеренга.

— Именно! Мир и покой! — на всякий случай напомнил подполковник.

Свежие ветки кудрявого леса цеплялись за волосы и, если не увернуться, могли больно хлестнуть по лицу Я подпрыгивала на броне, одной рукой ухватившись за чей-то бушлат, другой прикрываясь от веток. Российская миротворческая «бээмпэшка» неслась так быстро, как только может нестись «бээмпэшка», догоняя «уазик» с абхазскими военными и нашу задрипанную «шестерку» с моими Андрюхой и Гагром.

Мы ехали по узким тропам Кодора в сторону сбитого вертолета. Внутри «бээмпэшки» гремели алюминиевые бадьи — те самые, которые испуганные повара тащили по плацу. В эти бадьи надо было собрать останки погибших ООН-овцев.

Изредка мимо проскакивали безмолвные деревеньки из двух или трех дворов с коренастыми домиками, с обязательной широченной верандой, прозрачными лесенками, куцей пальмой, пересохшей облезлой фасолью перед забором и притихшей до времени мандариновой рощицей, поджидающей Новый год; одинокие черноусые пастухи на черных конях, их псы с любопытными мордами, беспризорные буйволицы с тяжелыми выменами и мохнатые полудикие свиньи. На шеях свиней болтались деревянные треугольники, нацепленные, чтоб не лезли в чужой огород.

Свиней становилось все меньше, а лес все чернее и гуще, пока совсем не перестал подавать признаков жизни. «Бээмпэшка», стряхнув нас с брони, как Люба с Галкой стряхивают капли воды с упитанных поп, встала посреди благоухающей чащи.

— Бронетехника дальше не пройдет. И «шестерка» ваша не пройдет. Пройдет только «уазик». Остальные остаются ждать.

— Валек! Товарищ подполковник! Ты издеваешься! У нас же эфир вечером, — взмолилась я.

— Ты вообще думаешь, мы тут в игрушки играем? — взорвался подполковник. — Тут война! Вой-на! Эфир у нее!

— Я на «уазике» поеду. С абхазами, — отчеканил мой оператор, надевая камеру через плечо, как калаш, и впихнулся в «уазик» с абхазами.

А мы остались их ждать. «Бээмпэшка», притулившаяся под самшитами, как спящая курица, и наши видавшие разное белые «жигули».

Достали дядьвачикина вина, закурили. Подполковник отхлебнул и сразу снова почти стал Вальком.

Гагр потянулся за общей пластиковой бутылкой с вином, но я заворчала, не разрешила, ему же еще за руль. Валек, растянувшись на бушлатах, умиротворенно прислушивался к очень далеким выстрелам.

Открыли вторую дядьвачикину бутылку. Мягкое солнце поблескивало в лакированных лавровишневых листьях.

— Мля, ну как же красиво, сука! — мурлычет Валек. — Только вам говорю, старички, смотрите, не ляпните никому — я тут на прошлой неделе пансионат купил. Маленький. За три штукаря. Прямо у моря. А рядом еще полгектара мимозы мне Сослан Сергеич подсуетил просто в подарок. Отблагодарил за все хорошее.

Багровое лицо Валька растекается по бушлату.

И тут хрипло кашляет рация.

— Киндзмараули, я Ркацители, как слышишь меня, прием!

— Нормально слышу, — настораживается Валек, пока мы от хохота валимся под броню.

— В ваш район чехи прорвались, дуйте на базу, прием!

— Ты дуру не гони, Ркацители, когда б они успели?

— Через двадцать минут у вас будут, дуй на базу, говорю, подполковник, мля!

Рация сплевывает и отрубается. Валек, не глядя на нас, командует бойцам прыгать в машину.

— Ау, подполковник, а мы? — интересуюсь я.

— Ну и вы дуйте на базу! Подсадить тебя на броню?

— Так мы же Андрюху отправили в ущелье. Они и не знают, что сюда боевики прорвались. У них там, в «уазике», одна дедушкина двустволка на всех, в лучшем случае.

Валек молча бросает бушлат на броню и сам прыгает следом.

— Старичок, ты нам хоть бойца с автоматом оставь, мы же вообще без оружия! — кричу я ему вслед.

— Мы своих не бросаем, — кидает мне подполковник, и «бээмпэшка» со скрежетом выползает в сторону моря.

Как-то сразу почувствовалось, что в горах гораздо прохладнее, чем внизу. Сидим, допиваем вино, поеживаемся.

Гагр вдруг говорит:

— Не могу вспомнить, за Елену Масюк тогда сколько отдали — лимон или два, когда она в плену была?

И как только он это сказал, в лучших традициях Голливуда — под самшитами, на мохнатой тропинке, по которой двинул в горы наш «уазик», мы видим то, что мы видим: человек двадцать пять, бородатых, чумазых, кто в камуфляже, кто в трениках, с автоматами, с ружьями, у одного через плечо — натовский гранатомет.

Мы с Гагром мгновенно оглядываемся на «шестерку» и одновременно понимаем, что нет, бесполезно: дадут сразу очередь, и все — приходи кума любоваться.

И тогда мы просто молчим.

И смотрим, как эта немытая, желтозубая, проголодавшаяся орда сползает вниз по тропинке.

И думаем мы вдвоем в этот момент о похожем. Я — о том, что мне двадцать один, что мама даже не знает, где я, и очень ли больно, когда насилуют, и будут ли мне отрезать пальцы и в какой момент я потеряю сознание.

Гагр хватает бутылку и быстро высасывает ее до дна. Я не возражаю, конечно.

Мы отчетливо видим, что они нас отчетливо видят.

Проходит одна жизнь, вторая жизнь, третья.

Уже ясно слышны их голоса. А в голосах все яснее различимы рычащие звуки.

Рычащие. А не шипящие.

Мы с Гагром, засомневавшись, переглядываемся.

— Ты уверена? — говорит он с новорожденной надеждой.

— Вроде да. Сейчас проверю. Сарауара бзия узбойд! — кричу я в сторону леса.

— Гагагага! — дружелюбно откликается бородатая орда с гранатометом.

— Выдыхай, бобер. Это не чехи, — говорю я счастливому Гагру, и слезы непроизвольно выплескиваются из меня, как шумливые кодорские водопады.

Сара уара бзия узбойд. «Я люблю тебя» — по-абхазски.

Ну, конечно. Это абхазские ополченцы. Партизаны. Свои. Вышли наперерез гелаевскому отряду.

Я до самых предсмертных конвульсий не забуду минуту, когда это поняла.

Поравнявшись с нами, ополченцы очень вежливо велели нам уматывать поскорее, потому что скоро здесь будет кровища, и двинули дальше.

Мы, конечно, остались на месте. К тому времени, как вернулся Андрюха с отличными съемками сбитого вертолета, мы уже слышали яростный автоматный стрекот где-то недалеко.

Прыгнули в «шестерку» и поехали ровно на этот стрекот.

Бой у поселка Наа шел минут сорок, из которых нам досталось минут двадцать пять. Я ничего толком не помню, кроме того, что все время жалась к самшитам — мне все казалось, что если прижаться к самшиту, то не попадут.

Потом все как-то стихло, четверых пленных гелаевцев отправили в «уазике» в город, а пятый остался лежать прямо у нас под ногами на каменистом клочке между пихтами и верандами трех дворов.

Молодой такой, худой, волосатый. Я достала у него из кармана паспорт. Пара страниц была в крови. Взяла паспорт в руки и, присев на корточки прямо у трупа, записала стэнд-ап.

Вот, мол, смотрите, убитый боевик, еще теплый, Маргарита Симоньян, «Вести», Кодорское ущелье, Абхазия.

Страшно гордилась собой.

На тишину из домов повыскакивали местные. Оказалось, поселок армянский, и местные все — армяне.

Меня тут же узнали, сразу откуда-то притащили поднос с самым вкусным, который я в жизни когда-либо ела, цыпленком — с коньяком и соленьями.

— Тебе сколько лет? — ласково поинтересовалась женщина в черной юбке и черном платке.

— Двадцать один, — я улыбалась больше цыпленку, чем женщине.

— А Грачику двадцать пять! Ты знаешь, какой он пастух! Таких пастухов даже в Адлере нету, какой он пастух! А тебе замуж пора, ахчи, ты совсем уже старая — двадцать один! Ты сколько еще будешь по горам со своим кинокамером бегать? Уже потом не возьмет тебя никто!

— Гх-м, — вмешался Андрюха, оторвавшись от съемок мертвого боевика. — Маруся, я все понимаю, но можно чуть тише праздновать? А то у меня звуковая дорожка картинке не соответствует.

Вечером в санатории МВО было тихо. Мы бросили грязные вещи, взяли шампуни и отправились мыться на пляж. Воды в санатории в те времена не было никакой, и душ мы принимали прямо в соленом море.

Чистенькие, вернулись на плац. Небо уже фиолетовое, звезды проклевываются по одной.

А на плацу вроде бы не хватает чего-то. И точно — нет танка. Вместо танка на месте танка сидит контрактник Русланчик, забивает косяк.

— А где Валек? — спрашиваю у него.

— В Адлере.

— А танк где?

— Тоже в Адлере. Валек на нем Сослан Сергеича дочку в роддом повез. Границу же наши закрыли из-за гелаевцев, как ее на ту сторону переправить? Только на танке.

— Прикольно.

— Ты еще спроси, вертолет где.

— Где?

— Отправили в Очамчиру, у Сослан Сергеича там орешник. Ему неохота колхозникам платить, чтоб орехи посбивали, он у Валька попросил вертолет: покружится чуть-чуть над деревьями, все орехи попадают сами. Дуть будешь?

— Не, спасибо, я лучше вина с дядь Вачиком.

Из окошка радиорубки голубел экран маленького телевизора.

— Дядь Вачик! Пойдем пить! Нас чуть не убили сегодня, — крикнула я в окно.

— Я видел твой репортаж, — строго отозвался дядь Вачик.

— Понравилось? — загорелась я.

— Нет.

Дядь Вачик высунулся из двери, сел на корточки у порога. Долго-долго чесал подмышку. Потом сказал:

— Ты зря это сделала. Очень зря. Этот чеченский боевик — он тоже люди. Понимаешь? И ты не знаешь ни его мама, ни его папа. Нехорошо ты, девочка, поступил.

— А что я сделала-то?

— Ты его смерть показала без уважения.

— Так за что его уважать? Он же террорист!

— Не его уважать надо. Он мне кто? Смерть надо уважать. Тем более такую смерть. Очень хорошая у него была смерть. Дай Бог каждому такую смерть.

Дядь Вачик затянулся «Элэмом», а я напряженно ждала, что он скажет, когда дочешет подмышку.

И он сказал:

— Когда умираешь сопротивляясь, вообще не замечаешь смерть. Не успеваешь понять, что ты уже умер. Понимаешь? Только так и надо умирать, девочка.

Дядь Вачик встал, нырнул опять в свою рубку, зашуршал там и, вынырнув, протянул мне завернутую в «Комсомольскую правду» пластиковую бутыль.

— На, держи, это из Карабаха вино. Брат мой там делает. Не то что моя моча ослиная. На границе мне таможня говорит: что у тебя там? Я говорю — уксус! Говорит, внуками клянись, что уксус! Пришлось согрешить, внуками поклясться. Слава Богу, у меня детей нет, а то они бы обиделись.

— Дядь Вачик, поехали с нами в Россию, а? — растрогалась я. — Мы тебе с работой поможем.

— Я же тебе говорил — везде, где я живу, потом война начинается. Что тебе Россия плохого сделал, чтобы я там жил?

Я присела к дядь Вачику на порог. Низкая облачная перина подернулась фиолетовым. В тишине особенно громко жужжала беспомощная оса, застрявшая в капле горького меда из черных каштанов на подоконнике. Дядь Вачик поддернул осу заскорузлым отрощенным ногтем и бережно, как невесту, ссадил на траву.

Это был сногсшибательный май. Впрочем, как любой другой май в моем городе.

Крысы

— Зинаида, трам-тарарам! — кричал мой отец на весь двор, то влетая, то вылетая из нашей хибары. — Или ты сейчас вспомнишь, куда ты дела деньги, или я убью тебя, себя и разнесу тут всю улицу к тараканам собачьим!

— Симон, я тебя сколько раз просила, не ругайся при детях, — спокойно отвечала мама, продолжая отглаживать длинный пододеяльник, от которого пахло сыростью.

— Так убери детей, трам-тарарам, отсюда! И сама исчезни, пока я тебя не прибил!

Мой отец кричал так все утро. С тех пор как не обнаружил в подвале двух тысяч рублей — деньги, которые он копил всю свою жизнь и которые срочно ему зачем-то понадобились.

Поймав материн взгляд, я вышла во двор. Хлопнула обшитая кожзаменителем дверь. За ней слышались крики отца и ровные интонации матери.

— Ты понимаешь, меня закопают, если я через неделю бабки не отдам?! Мне руки-ноги поотрывают, и хату нам спалят, и детей заберут! Где бабки, где???

— Я тебе сотый раз объясняю, ты сам положил их в трехлитровый баллон и убрал в подвал. Ты же нашел баллон?

— Но бабок там нет! И крышки нет! Там была крышка! Полиэтиленовая! Кто??? Кто эта крыса??? — надрывался отец.

— У нас никого не бывает, кроме твоих друзей.

Отец внезапно умолк. Задумался. Потом процедил:

— Моя друзья не могли взять мои бабки.

— Значит, деньги найдутся, — резонно заметила мама.

Отец всхлипнул. Я услышала его тяжелые шаги. Грохнула крышка подвала. Оттуда заухали вопли:

— Кто скоммуниздил бабки??? Убью суку!

Я вернулась в комнату. Отец вылез из подвала, вытирая с лысины паутину. Он сел на диван, уставился в крашеный пол и долго-долго еще бормотал:

— Прячь детей, Зинаида. Прячь детей.

Мама по-прежнему гладила длинный пододеяльник.

Весь оставшийся день отец пролежал на диване с мокрой тряпкой на лысине, постанывая и отвернувшись от телевизора, но не разрешая ни переключить, ни сделать потише.

Шел футбол. Отец не оборачивался, даже когда телевизор громко кричал: «Гол!» Он страдал.

Все это было году в девяностом в армянских дворах Краснодара — в запущенном полуфанерном Шанхае.

Крикливые низкие дворики лепились к булыжникам трамвайных путей от рынка почти до самого городского вокзала. Трамвай, на котором мама возила на рынок продавать бабушкины гиацинты, грохотал прямо под нашими окнами. Из тротуара росли отсыревшие бурые ставенки сизых окошек. Скрипели проржавленные еще до войны глухие ворота. Над халупами, спаянными из самана, вагонки, осыпавшихся кирпичей, досок, листов рубероида, жести, шершавого шифера и стекловаты, застрявшей в горле щелей, чернели горбатые акации.

В одной из таких халуп я жила свои первые десять лет. Сидишь дома, замотавшись в колючий свитер маминой вязки, и смотришь, как по обоям красивым узором ползет плесневелая сырость, а если высунешь руку в окно, можно схватить за штанину прохожего или бросить в трамвай высохшего жука.

По сравнению с нашим Шанхаем настоящий Шанхай показался бы Сингапуром. Пять семей делили единственный уличный ржавый кран, летом пересыхавший, зимой промерзавший, и единственный туалет во дворе — неустойчивые мостки над червивой дырой, огороженные прогнившими досками.

По хуже всего были крысы. Крыса — это, наверное, первое, что я помню из детства. Мне тогда был, может быть, год, и мы с мамой вернулись откуда-то, открыли обитую драным кожзаменителем дверь, и вдруг из-под шкафа под старый диван рванула огромная, с половину тогдашней меня, черная крыса.

По вечерам мама топила дровами скрипучую печку, цедила на улице воду в большое ведро, грела ее на электроплите и, выгнав отца на мороз, мыла нас в желтом тазу. Уложив меня и сестру на нижнюю сетку списанной двухэтажной солдатской кровати с растянутым проволочным матрасом, она подтыкала концы одеяла так, чтоб закрыть нам руки и ноги и, насколько возможно, лицо. Я до сих пор, когда сплю, по привычке прячу лицо.

Соседа нашего именно так ночью цапнула за руку крыса. Ему делали сорок уколов в живот.

Были еще некстати подслушанные разговоры о том, как у других соседей в нашем квартале ребенка прямо в коляске… В общем, крыс я боялась так, как только можно чего-то бояться.

У нас не было отопления, водопровода, кухни и унитаза. Но были соседи с гитарой, и шашлыки во дворе, и чайные розы с жуками, и кленовые листопады.

И мальчик с квартала — черноглазый, как ветки акаций, кудрявый, как гиацинты, веселый, как вся моя жизнь.

Наша улица называлась улицей Гоголя. Лучше не назовешь.

Каждое утро первой во двор выходила бабка Вартушка — выливать в канаву помои и сживать со свету мою мать.

— Взяли без роду без племени! Еще слава Богу, что деда Ншана Сталин расстрелял! А то бы он сейчас сам застрелился, когда такую невестку увидел!

Мама молча цедила воду в большое ведро.

Вылив помои, бабка Вартушка выносила на общий стол во дворе кастрюлю кислого спаса и командовала всем обедать.

Я вытаскивала из плетеной корзинки зеленые ножницы и садилась за стол. Стол был покрыт драной клеенкой, засиженной мухами.

— Общежитская! — шипела бабка Вартушка. — Куда родители смотрели — сына единственного общежитской отдали!

Сидя в самом углу, я долго кромсала клеенку ножницами под столом.

Как раз в это время визжала жестянка ворот и мир для меня озарялся сиянием радуг: во двор заходил тот самый мальчик — со своей черноглазой свитой. Он вразвалочку, как положено принцу, прогуливался по щебенке, напевая под нос модное «Бессамемучо», которое его папа — наркоман со стажем дядь Хачик — пел вчера во дворе так пронзительно, что в конце закашлялся кровью.

Мальчик умел делать «Кия!» как армянский маленький Джеки Чан, воровать по карманам мелочь и смешить меня до истерики. Вечерами он играл на монетки со взрослыми, тринадцатилетними, в фантики от жвачек «Турбо». На фантиках были картинки новеньких иномарок.

Никто не знал тогда, что он первый раз вскроет вену в шестнадцать, через год загремит за угон иномарки и умрет к тридцати все в тех же дворах от СПИДа и туберкулеза.

Но пока мальчик томно фланировал мимо акаций, делая вид, что ему ничего здесь не нужно. Он не знал, что я знала, что он приходил к нам во двор, чтоб смотреть на меня.

Поломавшись с полчасика, мы наконец здоровались и шли вместе к сараю.

Этот крашеный полусгнивший сарай цеплялся к фанерному туалету и уходил змеей куда-то в заброшенную городскую глубь, другим концом вываливаясь на свалку и пустыри. Уже много лет никто никогда в этот сарай не входил.

Никто, кроме дяди Нети, одинокого алкоголика, непонятно как поселившегося в самой маленькой комнатушке армянского гетто. Дядя Петя вошел в сарай предыдущей весной, да так и не вышел.

Помню, я тогда оказалась наказана. После школы я забежала домой, мама с теть Зузой варили вишневый компот, и я весело крикнула им:

— Эй вы, мудилы, ребенок голодный!

Мама так и застыла с льющимся кипятком.

— Ты где услышала такое слово? — спросила она очень тихо.

— Бабушка Вартуш, когда дядю Петю вчера увозили, сказала: «И где этот старый мудила крюк там нашел?» — испуганно сообщила я.

— Мне стыдно за тебя, — сказала мама и отвернулась. И это был худший способ, которым меня когда-либо наказывали.

Когда приходил этот мальчик, мы всегда с ним тащились к сараю. Сквозь щели в узенькой двери мы видели, что там очень темно, но в глубине, у другого конца, откуда-то льется полосками пыльное солнце. Иногда под лучами нам было видно, как в сарае зловеще шевелятся кучи тлеющего тряпья и на них копошатся, шурша, жирные черные крысы.

Месяцами, годами под этой дверью мы подзуживали друг друга: «Ну, кто смелый, кто может войти в сарай?» Надо ли говорить, что мы знали — никто никогда не войдет.

Как уже было сказано, это был сногсшибательный май, как все маи в моем Краснодаре — жаркий, под сорок, и утонувший в цветах.

В тот день я и мальчик должны были объясниться. У меня были на это причины.

Я не знала, с чего начать. И поэтому начала как обычно:

— Ну давай, заходи в сарай! Боишься?

Он, как обычно, ответил:

— Сама заходи! Сама боишься!

Тогда я неожиданно для себя предложила:

— Ну, хочешь, давай вместе зайдем. Вместе — не страшно!

— Мне и так не страшно! — сплюнул мальчик и свысока посмотрел на свиту.

Я взмолилась:

— Послушай, если мы сейчас в него не зайдем, мы никогда не зайдем!

— Это почему?

И я выдохнула:

— Потому что я переезжаю. В самый конец города, в новый микрорайон. Нам дали квартиру в большом доме возле реки. Там есть туалет, представляешь? И там нет трамвая! Завтра вещи будем собирать.

Отчаянный детский ужас вдруг пронесся в черных глазах, но тут же они подернулись обычной насмешливой поволокой.

— Ну и переезжай! — сказал мальчик. — Нам тоже дадут квартиру. Ладно, ребя, погнали на гаражи за жерделой!

— Ну подожди! — почти закричала я и стала быстро соображать, что же ему такое сказать, чтобы он остался. И сказала привычное:

— Ты просто боишься зайти в сарай!

— Я боюсь?! — неприятно рассмеялся мальчик. — Да я просто не хочу туда заходить! Делать мне нечего. Я «адидас» запачкаю — мне из Америки крестный привез. Это ты боишься зайти! Сыкуха, сыкуха, сыкуха! — и он стал плеваться мне прямо в лицо, выстреливая букву «с», толкая меня к двери сарая. А свита его похрюкивала, как откормленные к Новому году кабанчики в бабушкином огороде.

Мой рот мгновенно наполнился солью и что-то колом придвинулось к нёбу, и стало абсолютно, физически, намертво невозможно не разреветься.

Но разреветься в такой ситуации — это было еще невозможнее.

И я сделала то, что я сделала: залепила мальчику в челюсть пипеточным кулачком, рванула хлипкую дверь, зажмурилась — и вошла в этот сарай.

Никто из мальчиков за мной не побежал. Они остались ждать у дверей. Джеки Чан, оправившись от моего кулачка, только крикнул:

— Что ты делаешь, дура, они же тебя сожрут!

Меня не было минут двадцать. За это время я успела, наверное, десять раз умереть и родиться.

Я стремглав пробежала сарай, подпрыгивая над шевелящимися кучами, и прижалась к тем дальним доскам, в щели которых сочилось предзакатное солнце. Я стояла там, окаменев, очень долго, понимая, что нет такой силы, которая заставит меня вернуться назад — пройти еще раз весь путь по этим визжащим и убегающим кучам.

Но потом даже в этом кошмарном сарае я стала банально скучать. Потянулась за какой-то рогатиной, схватила ее. Крысы меня игнорировали. Обороняться было не от кого. Тогда от скуки я ковырнула рогатиной ближайший хлам. Рваная тряпка легко соскользнула. И вот там, освещенное пыльным лучом, явилось оно. Большое, уютное, аккуратное — крысиное гнездо. Свитое целиком из отцовских червонцев…

Выходя обратно на свет, я даже не посмотрела на этих подсвинков, что ждали меня у сарая. Я их вообще никогда больше в жизни не видела.

Отец мой неделю мыл свои деньги хозяйственным мылом и сушил пылесосом. И все приговаривал:

— Я знал, что крысами в моем доме могли оказаться только крысы!

И тогда же сказал первый раз:

— Не забывай, Маргарита, ты — мой единственный сын.

— Ты посмотри! — умилилась бабка Вартушка, слышавшая разговор, как и все разговоры в нашем дворе. — Наш Симончик такой семьянинник — я тэбэ дам!

После чего скомандовала всем доедать кислый спас.

Бабка Вартушка давно умерла, Царство ей там Небесное. Я тоже боюсь умереть. Я боюсь умереть слишком рано. Не успеть все, что надо успеть. Еще больше боюсь никогда не понять, что же именно надо успеть. Я боюсь умереть слишком поздно. Протянуть окончательные, не подлежащие исправлению десять-пятнадцать лет, шарахаясь от болячки к болячке, не глядя вокруг. После такой жизни, какая пока что вылепливается у меня, артритная старость была бы, как если запить званый ужин в мишленовском ресторане: цветы цуккини, фаршированные трюфелями, черепаший суп, суфле из омаров, телячий зоб с артишоками — все это взять и запить рыбьим жиром. Убить послевкусие. Как будто и не было никогда никаких омаров.

Я боюсь.

Но я запрещаю себе бояться. Каждый раз, когда ватное, серое застилает мне душу, как ноябрь московское небо, я говорю себе: «Ты должна войти в этот сарай. Это не обсуждается, ты просто должна. Да, там крысы, вонючие крысы, но ведь ты человек. Тебя — больше. Пусть тебя не спасет одеяло, и сделают сорок уколов в живот, но в самом конце ты найдешь то, что не смог найти твой отец. Зажмурься — и просто войди».

А мальчики — подождут тебя у дверей.

Черные глаза

В мире нет наслаждения сладострастнее, чем нырнуть в лунную ночь с волнореза в Черное море.

Минуту я целюсь в слепую бездну, скольжу мокрыми пятками по бетону, заросшему влажной слизью зеленых водорослей. Кто там ждет меня? Я знаю, кто ждет меня. Я люблю его с детства. Я хочу его прямо сейчас. Я соскучилась.

Кончики пальцев вскрывают пленку воды, как подарочный целлофан. Соль врывается в ноздри, сжимается в небе, как слезы внезапной обиды, обжигает йодом гортань — мчись теперь, мчись широким гребком, дальше от волнореза, на котором тревожно курит кто-то случайный, ищет тебя, вглядываясь в черноту — мчись в оглушительное одиночество, в непроглядную глубину, где нет ничего, кроме жгучей свободы и скорости, отречения от суматошного воздуха, сладкой измены всему, что называется жизнью, — покорись этой бездне, не закрывая глаза, отдавайся хозяину, знающему, что по-настоящему — до пронзительной боли в трахее, до судорог в животе — ты всегда отдавалась только ему — ненасытному черному морю… Мчись, пока дно не царапнет по животу колкой раковиной — схватить ее, как трофей, оттолкнуться от дна, только бы не ускользать из твоих объятий, продлить это острое проникновение, мужскую хватку волны, которой я не хочу и не буду сопротивляться, вкус твоей плоти вокруг моих десен, стать одной из твоих покорных русалок, вот бы смочь… но ревнивая жизнь уже бьет в диафрагму, колотится в легких, толкает наверх, к лунным бликам, зачем…

Вдохнула. Ух, далеко отплыла.

Лечь на спину, смотреть на луну. Наслаждаться последней конвульсией. Облизать соленые губы. Подчиниться истоме.

Капельки крови вытянулись по струне свежей царапины на животе. Завтра все заживет — главное, не смывать твою плоть. Морская вода заживляет все — даже стыд, даже горе. Даже дурную любовь.

Тишина. Одиночество. Счастье.

Пока в два часа ночи в рубку дядь Вачика не дозвонится ведущий программы «Вести недели» Евгений Ревенко.

В ту весну мы остановились на бывшей сталинской даче — единственном месте в Абхазии, где из крана текла вода. Полусъеденный ласковым мхом асфальт забытых дорожек посреди бамбуковой рощи, пугливая дрожь пальмовых листьев вокруг памятника бородатому русскому меценату, основавшему посреди малярийных болот этот эдемский сад. За аллеей слоновых пальм — кокетливые балюстрады балкончиков, щурящихся на ленивое солнце, а за ними глазницы любимой дачи того, кто неведомым чудом не уничтожил ополоумевшего мецената и позволил ему скончаться в тридцать девятом в одном из построенных им санаториев, окруженным рабочими, собиравшими завезенные им мандарины, от миролюбивого кровоизлияния в мозг.

Мы поселились в соседних сталинских спальнях — я и мои ребята: водитель — греческий бык с поломанным носом по кличке Гагр — и оператор по кличке Андрюха, родом из Грозного. Ребята были такие могучие и широкоплечие, что во всех гостиницах с битыми окнами и вонючими простынями, где в те времена проходила наша судьба, их принимали за моих телохранителей. Пару раз это спасало мне биографию. Иначе рожала бы я сейчас четвертую двойню высоко на горе за Сванетским хребтом.

В третьей обшитой угрюмым дубом сталинской спальне поселился знаменитый московский военный корреспондент — с суровой линией челюсти и насмешливым подростковым прищуром.

Вечером всей компанией мы отправились в прибрежную пацху. Под деревянной крышей, в самом центре был устроен очаг, над ним подвешен черный котел и крюки, на которых болталась коптившаяся говядина. Хозяин пацхи нанизывал на шампуры жирные ломти недавно прирезанного молодого барашка.

Увидев нас, одним рывком кривого мизинца хозяин нажал на кнопку кассетника, и по берегу разнеслись неизбывные «Черные глаза». Московский военкор улыбнулся одной половиной губ, по боевой привычке прикрывая сигарету ладонью, чтобы враг не засек огонек. Глаза у военкора были действительно черные.

Полногрудая официантка — в чем-то длинном и черном и таком же черном платке — подошла протереть наш столик. Проголодавшиеся Андрюха и Гагр сглатывали слюну, разглядывая неглубокий вырез ее черной майки. Сутулый хозяин бросил на них искрящий мангальными углями взгляд и с особенной яростью воткнул острый шампур в баранье яйцо.

— Шашлык есть, красавица? — спросил нетерпеливый Гагр.

Красавица, не поднимая ресниц, кивнула на хозяина.

— У него спроси.

— Может, я тебя хочу спросить.

Хозяин резко сверкнул лезвиями черных глаз.

— Амза! — крикнул он, вытирая кровавый шампур о черные джинсы. — Ты уроки сделала?

— Когда бы я делала — ты не видишь? — огрызнулась Амза.

— Иди делай! — отрезал хозяин.

— А эти? — Амза кивнула на нас.

— Мрамзу позови.

Мрамза была очень похожа на Амзу. Привычным жестом она перехватила тряпку и закончила вытирать стол.

— Вы сестры, что ли? — спросил Гагр.

— Сестры.

— Вино дай. И сыр вот этот, такой… — Андрюха силился вспомнить, какой ему надо сыр.

— Кто старше? — не унимался Гагр.

— Я, — процедила Мрамза.

— И сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Гагр поперхнулся слюной.

— И зелень! — вспомнил Андрюха. — Вот эту, как ее, такую…

Хозяин застыл над мангалом, следя за Мрамзой углями из-под сросшихся бровей.

— Строгий у вас отец, — сказал Гагр.

— Наш отец на войне погиб.

— А это кто? — Гагр кивнул на хозяина.

— Муж.

— Твой? — снова поперхнулся Гагр.

— Амзы. Я вдова.

— Твой муж тоже на войне погиб?

— Нет. На тарзанке.

Мрамза махнула черными юбками и ушла за тарелками.

— Брат… Где мы? — прошептал Гагр.

— Вино у них хорошее, — беззаботно отозвался Андрюха. — Эй, хозяин! Сделай нам вот эти, такие. Пельмени большие. Как их, такие…

— Мы такие не делаем, — зло процедил хозяин.

— Почему?

— Потому что грузины такие делают.

Хозяин швырнул остатки маринада в очаг и одним движением окровавленного мизинца яростно выключил магнитофон. Московский военкор, щуря блестящие глаза, посмеивался в свою сигарету.

— Алхас, по-братски, — сказал он хозяину. — Это космонавты из Краснодара, ты их не слушай. Они вообще не пароход. А я завтра встречаюсь с вашим президентом. Покорми нас так, чтобы мне было, что ему рассказать.

— И еще нам нужны женщины! — засуетился Гагр. — Можно одну на двоих.

Гагр тихонько наклонился к московскому военкору:

— Или на троих?

— Не, я пас, — ответил военкор, разглядывая соленые царапины на моих коленках.

Хозяин обстоятельно разложил баранину над белесыми углями, вытер руки толстым лавашем и гаркнул:

— Женщин у нас нет.

— А это кто были? — возмутился Гагр.

— Это были жена и сестра.

— Они не женщины?

— Нет. Они жена и сестра.

— Короче, это! — возмутился Андрюха. — Больших пельменей сделай нам! Хоть пожрем.

Московский военкор снова решил вмешаться.

— Ты движения, где не надо, не разводи, — сказал он хозяину примирительно. — Ты сам, когда хочешь расслабиться, к жене, что ли, идешь?

Закатное солнце булькнуло сладким вином в глазах у хозяина — он улыбнулся собственным воспоминаниям.

— Отдыхающие есть, — мечтательно протянул хозяин.

— Апрель месяц, брат, какие отдыхающие? Были бы отдыхающие, мы бы у тебя спрашивали? — взмолился Гагр.

— Короче, там, за рыбзаводом, дом — первые один-три этажа без стекол — третий подъезд возле гор, шестой этаж, там живет одна бздышка. Не очень старая. Она, когда война началась, здесь отдыхала, и ей так война понравилась, что она осталась. Денег не берет, но один-два раза попросишь — может, уговоришь.

— А он? — Гагр кивнул на товарища. Андрюха в этот момент ковырял одинокой вилкой пластик стола.

— Он? — хозяин всмотрелся в Андрюху. — Нет, не уговорит.

— Спасибо, брат! — расчувствовался Гагр. — Ты мне жизнь спас!

Смягчившись, хозяин воткнул в магнитофон другую кассету. Неожиданно заиграла не очень известная американская группа.

This burning flame that burns inside of me every time I see you — why, I don’t know…

— Так люблю эту песню и не знаю, ни что за группа, ни что за песня, — сказала я.

— Алхас, брат! — крикнул военкор. — Что это за кассета?

— Без понятия. Перед вами еще корреспонденты приезжали, они забыли.

Мрамза притащила поднос с острым горячим лобио, зеленью, копченой говядиной и мамалыгой. Через пару часов мы выпили девять бутылок «Лыхны» на четверых.

Военкор привычным не терпящим возражений жестом забрал счет. Расплатился рубль в рубль, чаевых не оставил. Почему-то меня это расстроило.

— Ты смотришь, что я чаевые не оставил? Ну, попробуй, оставь, — сказал военкор, заметив мой взгляд.

Я положила сверху мятую сотку.

— Это что? — вспыхнула Мрамза.

Военкор продолжал посмеиваться в свое красное Мальборо.

— Чаевые. Для вас, — улыбнулась я.

— Не надо мне! Что придумали! Алхас узнает — вообще убьет!

Военкор потушил сигарету и взглянул на меня прищуром мужчины, привыкшего побеждать легко.

— Ну что, пойдем на море?

Месяц низко дрожал над волной, как желтый язык, которым море хотело лизнуть спускавшиеся со стороны ущелья заварные белые облака.

Выйдя из моря в пленительных мокрых ресницах, я присела на гальку. Военкор отдал мне свой свитер, пропахший острым одеколоном и перечным духом чужого мужчины.

— Красиво ныряешь, Марианна, — промурлыкал военкор.

— Маргарита, — поправила я, сделав вид, что обиделась.

Набухала неловкая пауза.

— А где твои бойцы? — спросил военкор.

— Отпустила их на свободу. Искать любовь.

— Свобода — это когда никого не любишь, — сказал военкор.

— Свобода — это когда Москва не звонит и не требует сюжет в два часа ночи.

— Здесь нет телефонной связи.

— Москва найдет, если ей приспичит. Ненавижу Москву, — фыркнула я.

— Я москвич, — военкор сделал вид, что теперь обиделся он. Закурил свое Мальборо. Я взяла у него сигарету. Зажигалку заклинило, и я прикурила свою сигарету от его, задев его шею своими все еще влажными волосами.

Военкор задержал мою руку чуть выше запястья и длинно посмотрел на мои соленые губы — в его черных глазах жарко вздрогнули два облизывающихся месяца. Острый запах одеколона мешался с запахом подгнивающих водорослей на прибрежных камнях, и от этого голову обволакивало предрассветным туманом…

И тут за волнорезом показались мои Гагр с Андрюхой.

— Марусь! Срочно к дядь Вачику!

— Не могу, у меня свидание! — крикнула я.

— Не обижает? — на всякий случай уточнил Гагр.

— Пока нет, — ответила я.

— Но там, это, Ревенко на проводе.

— Ревенко? Сам? — я вскочила с камней, на ходу возвращая московскому военкору его вымокший свитер.

Военкор выплюнул недокуренную сигарету.

— Да пошли ты его! Совсем охренели в два часа ночи звонить. Хочешь, я пошлю?

— Вот когда вырасту и ты будешь точно знать, Марианна я или Маргарита, тогда и пошлю. А пока я репортер и должна быть на связи всегда.

— Я тоже репортер, и в гробу я видел всех этих ревенок.

— Ты где родился? В Москве. А я родилась в дыре. И если я не буду бить копытом, то в этой дыре и умру. А я хочу, как ты, умереть в Москве. Под звон кремлевских колоколов.

— Ты же ненавидишь Москву, — съязвил военкор.

— Это пока Москва не запомнила, как меня зовут.

В темной радиорубке дядь Вачика к одной стене притулилась лежанка, к другой — стол, обитый клеенкой. На столе — огромная бутыль вина с презервативом на горлышке, остатки кавказского ужина и старый телефон с отложенной трубкой.

— Дядь Вачик, ты зачем трубку взял? — буркнула я.

— Я думал, война началась.

Я выхватила телефон и постаралась сделать свой голос приветливым и исполнительным.

— Да, Женя. Нет, что ты, конечно, не разбудил. Наоборот, я как раз изучала местную прессу в поиске интересных сюжетов для твоей передачи.

Дядь Вачик шептался с моими ребятами:

— Я один раз был в Москве. В театр ходил. Там со мной Армен Джигарханян за руку поздоровался.

Он сосредоточенно осмотрел свои руки и поднял правую.

— Вот за эту.

Ревенко на том проводе был бодр, как после утренней физкультуры:

— Я как раз нашел сейчас для тебя интересную тему. «Коммерсант» написал, что у вас там проходят учения абхазской армии. Их проводит абхазское Минобороны. Чтобы попугать грузин. Сделай-ка нам для завтрашнего эфира.

— Женя, выбрось эту газету. Тут нет никаких учений никакой армии по той простой причине, что в Абхазии нет армии.

— Ну, «Коммерсант»-то врать не будет. И потом, как это — Минобороны есть, а армии нет?

Придерживая трубку плечом, я пыталась снять презерватив с горлышка бутыли, чтобы налить себе спасительного вина.

— Именно так. Минобороны есть, а армии нет. Это Кавказ. Ты не поймешь.

— А если у них война? Они же сразу проиграют!

— Не проиграют. Они пока что ни одну войну не проиграли, без всяких учений. Говорю тебе — ты не поймешь.

— В общем, хоть тушкой, хоть чучелком. Завтра жду тебя в эфире! — отрезал Ревенко.

— Это что, начальник ваш? — с сочувствием спросил дядь Вачик.

— Угу, — обреченно ответили парни.

— Он Джигарханяна знает?

— Вряд ли.

— Ну, какой он тогда начальник, — справедливо приговорил дядь Вачик.

Я хлопнула целый стакан вина и молча уставилась на Гагра с Андрюхой. «Завтра», — сказал Ревенко. Ночь с субботы на воскресенье, нет телефонной связи, и завтра уже наступило.

Я вышла из рубки вдохнуть устричный запах ускользающей пляжной ночи. Под раскидистой мушмулой возле рубки курил военкор. Тонкая полоса синевы над морским горизонтом обещала скорый рассвет.

— Что-то мне подсказывало, что ты здесь, — вздохнула я.

— Поехали на дачу, — хрипло сказал военкор и снова взял меня за руку выше запястья — там, где он ее оставил.

Я посмотрела на его длинные пальцы вокруг моего запястья, выдохнула и сказала:

— Ты ведь знаешь адрес их Министерства обороны?

Наша белая шестерка скакала по битым дорогам застывшего в послевоенной пронзительной красоте Сухума — мимо фарфоровых арок советской курортной архитектуры в оспинах пуль и снарядов, финиковых и бамбуковых джунглей, пожирающих бывшие оживленные улицы, мимо брошенного вокзала, на крыше которого давно проросли потомки привезенных из Ниццы помещиком-меценатом пальм.

Еще не совсем проснувшийся гаишник ткнул палкой в сторону нашей машины.

— Помаши ему рукой и жми на газ, — сказала я Гагру. — Он еще два часа будет вспоминать, чей ты родственник.

В семь утра мы были у блочного сарая за ржавым забором с надписью «Министерство обороны». Под забором стоял худой несовершеннолетний абрек в потертой кожаной куртке и тоже курил красное Мальборо. Рядом с ним на мимозе висел автомат.

— Взрослые есть дома? — спросила я.

— Нэт, никого нэту, я одын сэгодня.

Я огляделась.

— Это точно Министерство обороны?

— Канешна! Я постовой! — солдат радостно схватил автомат.

— Настоящие? — спросила я, протянув руку к пачке его сигарет.

— Канешна! Брат на горе цех открыл, сам делает!

Я засунула сигарету обратно в пачку.

— Постовой, — говорю, — дружочек! Мне очень нужно найти министра обороны. Смерть как надо!

— Аслан Сосланович дома отдыхает, вчера на свадьбе гулял, утомился, — неожиданно сообщает мне постовой.

Я думаю примерно секунду. И начинаю рыдать.

— Ай-ай-ай, горе мне, горе!!! Вай-вай, не пить мне больше вино, не кушать мандарины, Мальборо не курить! К родной племяннице на свадьбу опоздала! Вах, позор моим дочерям! Дочерям моих дочерей! И их дочерям тоже!

— У Аслана Сослановича вообще-то сын женился, — поправляет меня постовой. Но уже видно, что моих дочерей ему жалко. Мне в тот момент было двадцать два, то есть дочери мои, по местным меркам, могли уже в школу ходить.

— Да-да, — воплю я, — сын женился. Племянниц мой, сын Асланчика моего!

— А ты кто? — наконец-то настораживается постовой.

— Я? Я кто? Я несчастнейшая из женщин, позор матери моей, стыд мужа моего, грех нации моей. Как я мог, на свадьбу опоздал, шакал я паршивый!

Вижу, у абрека глаза увлажнились. Хватаю его за рога и быстро говорю:

— Я министра обороны родная сестра, из Москвы только что прилетела, на свадьбу опоздала, адрес забыла, кошелек потеряла, языка не знаю, ночевать негде, дай мне министра обороны домашний телефон, спаси честь моих дочерей, умоляю, по-братски!

Постовой всхлипывает. Его не смущает ни то, что у меня нет чемоданов, ни то, что я, родная сестра героя абхазской войны, хожу без платка и не знаю ни слова по-абхазски, ни даже то, что в Абхазии нет аэропорта, в который я теоретически могла бы прилететь. Абрек вынимает последнюю сигарету, сует ее себе за ухо и натурально пишет на пачке поддельного «Мальборо» домашний телефон министра обороны.

— Иди с миром, сестра! — говорит постовой. — Аслан Сосланович тебе простит! Он очень добрый человек. Он столько грузинов убил! Очень справедливый и добрый человек.

Через три минуты добрый человек на том конце провода орал прокуренным басом:

— Девочка! Какие, к осла матери, «Вести недели»? У вас совесть где находится? Человек сына женил, человек два ведра чачи выпил! Практически умер человек!

— А если завтра война? — строго спрашивала я министра.

— Какой еще война тебе приспичило? С кем?

— С грузинами! Ведь грузины же агрессивный народ? — Министр на секунду тяжело засопел — задумался.

— Грузины такой агрессивный народ, я их осла маму, какой они народ!

— Вот! Они же могут начать войну!

— Кто? Грузины? Грузины обделаются нам войну делать!

— А вот в Москве так не думают! В Москве думают, что грузины вас порвут, как Ашотик надувной матрас!

— Это кто именно так думает? Как его зовут, где он живет, кто его отец?

— Евгений Ревенко так думает, — рявкнула я, не без сладкого чувства мести. — Он прямо сегодня готовит специальный репортаж о том, что грузины вас порвут, потому что у вас нет армии! Хотя «Коммерсант» написал, что у вас тут проходят учения. Но по вашему настроению я вижу, что лучшая газета страны наврала.

— Ах ты осла матери твоего этого коммерсанта! Как этого коммерсанта зовут? Ревенко? У его отца совесть есть? Конченый он человек, если он так думает! Проклинаемый он человек! Ты ему скажи, что он сволочь последний! Скажи, что у нас лучший армий на Кавказе! И за Кавказом! У нас даже БТРы есть! Сестричка, а что нужно сделать, чтобы такой репортаж не получился?

Надо ли говорить, что уже через час мы снимали учения абхазской армии.

Небольшой коровник имел наглость именоваться артиллерийским батальоном и был единственной в стране военной частью. Военных в ней насчитывалось ровно тридцать два. Если никто не на свадьбе. И сейчас эти тридцать два военнослужащих в форме разных лет и разных стран, некоторые просто в спортивных костюмах, выпучив большие абхазские голубые глаза, в недоумении смотрели на своего министра, пытаясь понять, что это с ним.

— В шеренгу, я сказал! В шеренгу! — лютовал министр.

Военные топтались вокруг лужи. Наконец один седовласый боец подошел к министру, взял его за рукав и сказал:

— Асланчик, ты че бесишься? Люди откуда знают, что такое шеренга-меренга! Ты объяснил бы людям.

И крикнул в толпу:

— Русик, Сосик, Асик, а ну встаньте рядом, как на фотографию. Бесика позовите, где он в туалете застрял? Бесик, руки в карманы не суй, сигарету выплюнь! Ай, красавчики!

И опять министру:

— Ну во г, Асланчик, тебе шеренга. Че было орать?

Картинка получалась удручающая.

— Ты говорил, у вас есть БТРы? — спросила я.

— Я что, обманывать буду?! — возмутился министр.

— Так, а где они?

— А зачем тебе? Что за манера — БТРы фотографировать! Может, они секретные? Моих бойцов сфотографировала? Хватит тебе! Такие красавчики!

— Ты понимаешь, мне-то хватит, но Евгений Ревенко…

— Я его осла матери! — сдался министр и потащил меня в сторону махровой мимозы.

Под мимозой ржавел старый раздолбанный танк.

— Это ваши БТРы? — изумленно спросила я.

— Это наш… БТ-Р! — горделиво ответил министр. Хотя сейчас я вижу, что это, скорее, танк.

— И что мы будем с этим делать? — спросил Андрюха, оторвав глаз от видоискателя.

— Заводить! — ответила я.

— Заводи, скотина, танк! — орал министр в ржавое дуло. — Завтра грузины нападут, а вы не можете танк завести. Хорошо, вас не видит знаменитый коммерсант Евгений Ревенко!

Через час полумертвый министр уполз в тень лавровишни глотать минералку. Я поскакала за ним петь ему в уши, чтоб не сбежал. Командовали парадом мои ребята.

Гагр десятый раз выгонял танк за ворота, Андрюха десятый раз возвращал его обратно. Ему было надо, чтоб танк проехал прямо по луже и грязь брызнула в камеру под определенным, самым живописным углом.

Несколько женщин в черных платках и черных юбках подняли головы над грядками.

— Мрамза, там опять война, что ли? — крикнула одна другой.

— Наверно, — крикнула в ответ вторая, вытирая руки от черной грязи. — А ты лаврушку делаешь в аджику или только петрушку?

— С ума ты сошла, какую лаврушку?! Чему тебя мать учила?

— Как будто ты не знаешь, что у меня мать — грузинка. Чему она могла научить? — ответила Мрамза, и обе женщины снова нагнулись над красным реганом.

Весь Сухум мгновенно узнал, что началась война. Никто не удивился, а некоторые даже обрадовались. Старшеклассницы вынесли на руках грудных сыновей, чтобы будущие герои привыкали к виду крови. Мужчины похватали лопаты — откапывать ружья в сырых огородах. Справа и слева слышалось:

— Амха! Копай левее от кинзы! Я там гранатомет в прошлый раз зарыл!

Коровы орали как свиньи, петухи трубили походные марши. Младшие школьницы выли о том, что останутся девками. Правда, не было видно нигде агрессивных грузин — что несколько странно, но непринципиально.

Сняв красивые брызги, мы примчались на местную телестудию перегонять материал в Москву.

— Ой, где такая красота? — спросила Москва.

— В Абхазии.

— И какая у вас там в Сочах погода?

— Мы не в Сочи, мы в Сухуме. Это разные города. И даже разные страны.

— Поняаааатно. У них там война, что ли, началась?

— Она у них и не заканчивалась.

— Поняааааатно. Ой, а это что мимоза? Мимоза на дереве растет? Ой, а я всегда думала, что она как розы… Подожди, с тобой Ревенко хочет поговорить.

Ревенко был снова бодр, как будто только что отдохнул в одном из целебных сухумских пансионатов.

— Ух ты, какой прикольный репортажик получился! И армия такая мощная у абхазов — кто бы мог подумать. Жаль только, в эфир не пойдет.

— Как не пойдет, Женя? — заорала я на том конце провода. — У твоего отца совесть есть, проклинаемый ты человек?

— Ну, понимаешь, Ритуля, мы думали, что ТАМ будет три совещания, а ТАМ было четыре. Вот твой сюжет и не влезает в программу.

— Послушайте, — говорю, — Евгений. Я не знаю, какая у абхазов армия, но партизаны у них отменные. И эти партизаны очень не любят людей, которые не ставят в эфир сюжеты про учения абхазской армии. И тебе придется иметь от них кровную месть всю твою оставшуюся жизнь. И тебе, и твоим дочерям, и дочерям твоих дочерей!

В общем, сюжет в эфир пошел. Мы с Асланом Сосланычем напились на радостях чачи у него во дворе. Московский военкор где-то добыл козленка и сам пожарил его на вертеле — научился в одной из своих живописных командировок.

Министр все прокручивал запись моего репортажа, тыкал в нее пальцем и умилялся:

— Ты посмотри, какая техника, какие бойцы! Я тебе должен сказать — я никогда не думал, что у нас такая армия!

Расчувствовавшись, он стукнул военкора кулаком по колену.

— Молодец эта Марианна, скажи, нет, да?

— Она Маргарита, — ответил военкор и посмотрел на меня своим знаменитым прищуром.

Через три часа закрывалась на ночь граница, а у него был ночной самолет.

— Ну что, до встречи в Останкино, — сказал военкор и полез в карман своей синей ветровки.

— Это — тебе.

Он протянул мне заляпанную маринадом кассету с той самой американской песней, которую я никак не могла найти.

— На память, — он усмехнулся одной половиной губ.

В Москву меня перевели в тот же год, в октябре. Когда там срывалась уже первыми заморозками зима, а в Сухуме еще не заканчивалось благодушное лето.

Военкор встречал меня в аэропорту. На лимузине. На белом лимузине. Заляпанном серыми брызгами скорой зимы.

— Ну, что, вот тебе и Москва! Может, она еще не запомнила, как тебя зовут, но встречает тебя уже как звезду, — сказал военкор.

В лимузине он откупорил бутылку шампанского. С его насмешливых скул уже успел сойти недавний загар.

Мы ехали по замызганному Подмосковью, и я замечала унылый пейзаж, который теперь должен стать моим ежедневным прибоем — плешивый лесок с кривыми березками, скрипучая мокрая трасса, билборды, полные фотогенично счастливых людей с венировыми улыбками.

— Так на чем мы с тобой остановились на пляже? — спросил военкор, прищурив глаза и наклонившись ко мне.

Но в отсутствие запаха подгнивающих водорослей на прибрежных камнях острый запах его одеколона мне вдруг показался каким-то пресным.

Фиолетовая маргарита

Как обычно, на майские я сбежала домой. Дома мы катались на велосипедах по мокрому гравию строящихся олимпийских объектов — еще в прошлом году они были просто ничьим бескрайним болотом, где сырели в фанерных хибарах старообрядцы, пересидевшие местную малярию, весенними январями проклевывались цикламены, а к сентябрю грузнели инжиры; еще в прошлом году голубая ажина заплетала колючими плетками озеро с прилетавшим орлом-змееядом, тупомордыми черепахами и клубками пугливых змей, сторожил комаров краснокнижный кавказский тритон, а в густых камышовых маршах стрелял жирненьких перепелок мой троюродный брат Фауст Алты-Барбакян.

Первого мая мы с Рузанкой сидели в кафешке у волнореза, грызли жаренную в кукурузной муке барабульку, которую дядь Майдрес только что выгрузил со своей ржавой лодки прямо на пляж.

Голубоватые питерские прыгали с нашего волнореза в пятнадцатиградусную волну.

Сидим, грустим о былом, пьем подозрительно фиолетовую маргариту.

— Говорят, если налить мужу в ухо ртуть, никто не узнает, от чего он умер, — философски замечает Рузанка. — Только ты не пробуй. Это пока не доказано, — предупреждает меня.

Заходит наш брат Фауст — в черных джинсах и черной рубашке, по-гусарски расстегнутой до пупка.

— Бен Ладена убили! Надо отметить! — Фауст шлепает на стол липкий пластиковый пузырь с прошлогодним вином.

— Не обнимай его! — предупреждает Рузанка. — Он хочет сына Лионеллем назвать.

— Почему Лионеллем? — косточка от барабульки застревает у меня в десне.

— Потому что он будет великий футболист! — объявляет Фауст. — Я курятник продам, виноградник продам, даже аудиосистему продам, которую новую только что взял — и уедем все в Барселону! Я уже ему форму футболистическую купил!

— УЗИ делали, точно знаете, что мальчик? — спрашиваю я.

— Нет, какое УЗИ, это в Хосту надо ехать. Я без твоего УЗИ знаю, что мой сын будет великий футболист — Лионелль Фаустович Алты-Барбакян!

Ресторанная кошка выныривает из-под стола и смотрит на Фауста с недоумением.

Мимо проходит опечаленный дядь Майдрес. Его черные джинсы сверкают на солнце чешуйками барабулек.

На прошлой неделе сын дядь Майдреса украл школьницу из Ачмарды, и теперь нужно делать свадьбу. То есть придется немножко где-то слегка поработать. А ведь не княжеское это дело. Оттуда и грусть.

Дядь Майдрес вклеивается в пластмассовый стул и отпивает из моего бокала фиолетовой маргариты.

— Ба, это что за отраву ты пьешь! — сплевывает дядь Майдрес и заказывает себе две таких же.

У дядь Майдреса была тяжелая жизнь. В двадцать пять он купил себе первую в Адлере белую «Волгу», а в тридцать ему дали пятнадцать за то, что он в Туапсе брал по четыре копейки, а в Ростове продавал по одиннадцать луковицы гладиолусов. До первых пятидесяти тысяч, то есть до безоговорочного расстрела, аккурат полтинник всего не успел заработать.

— Дядь Майдрес, если б ты тогда не сел, сейчас Абрамович тебе бы кофе варил! — восхищается Рузанка.

— Абрамович кто такой? — фыркает дядь Майдрес. — Местный? Я его не знаю.

Дядь Майдрес окидывает презрительным взглядом голубоватое тело девицы на волнорезе.

— Знаешь, да, тут трубу прорвало, канализация прямо в море течет? Нам с Карипиди немножко денег дали трубу прикопать. Но я решил сначала всю барабульку поймать, пока она этого дерьма не покушала. А теперь племянницу встретил тем более — кто умрет, если завтра прикопаем? — успокаивает дядь Майдрес.

Питерская девица картинно вытягивает голубоватые ручки и ныряет бомбочкой с волнореза чуть правее прорвавшей канализации.

— А знаете анекдот, почему ни один армянин еще не полетел в космос? — интересуется дядь Майдрес.

— Не, дядь Майдрес, не знаем.

— Не знаете? — обиженно фыркает дядь Майдрес. — Тогда не буду рассказывать.

Фауст разливает в кофейные чашечки свое липкое вино.

— Были вчера с сыном на кладбище, шесть мест себе застолбили рядом, где канава там за мимозами, знаешь? — говорит дядь Майдрес. — Только не поняли, как будем лежать — вдоль или поперек.

— Зачем? — недоумеваю я.

Все-таки я уже очень отвыкла от этих людей.

— А ты представляешь, как удобно — дети когда-нибудь придут, а мы все в одном месте лежим, никуда далеко по горе подниматься не надо. Ты не думаешь об этом?

— Честно сказать, не думаю.

— Эгоисткой такой не надо быть, — укоризненно говорит дядь Майдрес.

— Вот интересно, эти Вильям и Кэтрин будут вместе жить? — задумчиво произносит Рузанка.

— Позвони Гайкушке и спроси, в натуре, — резонно замечает Фауст.

Рузанка хватает обклеенный розовыми стекляшками телефон и набирает гадалку Гайкушку, чтобы узнать, долго ли продлится брак наследника Британской короны.

— А ты сам почему Гайкушку не спросишь, сын у тебя или дочка? — спрашиваю я Фауста.

— Гайкушка что, лучше меня знает, что у меня сын?

Рузанка прикрывает трубку рукой, шепотом сообщает Фаусту:

— Полгода проживут, больше не проживут. По залету поженились. На третьем месяце эта Кэтрин, прямо как твоя жена.

— Я слышал в этой ихней Англии Элтона Джона с мужиком поженили, — сообщает дядь Майдрес.

— Что в мире творится! — возмущается Рузанка.

— Это не в мире, это в Англии, — успокаивает дядь Майдрес.

— Нет. Не только в Англии, — вдруг мрачнеет Фауст. Опускает голову и беспорядочно чертит ножом по столу. — Я вам должен в натуре одну вещь сказать, только никому не говорите.

Брат поднимает сверкающие черным углем глаза под сверкающими черным углем бровями и медленно произносит:

— В Сочи. Открыли. Гей-клуб. В натуре.

Две минуты длится звенящая пауза, тяжелая, как груженная барабулькой ржавая лодка Майдреса.

И сразу после паузы все мои родственники, а также еще человек пятьдесят за соседними столиками, с увлечением слушавшие наш разговор, на местном армянском хором вопят на всю набережную:

— Это… не может быть, твою мат!

— Открыли, в натуре, гей-клуб! — клянется Фауст. — Но я, честно тебе скажу, не верю, я думаю, там в клубе никого нет, а вокруг клуба одни армяне сидят на корточках, семечки жуют и ждут, в натуре, когда первый гей появится.

— Едем туда! — решаю я, потому что в жизни не может быть ничего увлекательнее, чем гей-клуб в городе, где каждый второй — Фауст Алты-Барбакян.

Едем, несмотря на протесты Фауста и презрение в глазах дядь Майдреса. Брат тоже едет с нами, потому что кто же нас отпустит одних. Остается отпросить у мужа Рузанку.

Много лет — по булыжникам нашего пляжа у самой границы за старым коровником, где всегда можно было влететь голым задом в горячий навоз, по гравийным проулкам Совхоза, Черешни, Молдовки и Линников, с их убогими кукурузными двориками, лавровишнями у дощатых сортиров, а теперь по сверкающим в солнечном мареве новым трассам пыльных поселков, онемевших у самого кратера закипающей Олимпиады — Рузанка бежит от себя. Она родилась Ломоносовым, но в четырнадцать — как положено, нецелованной — вышла замуж и с тех пор горбит спину в свекровином огороде, рожает детей и варит туршу из фасоли. Тонкая и высокая стала сутулой и тощей, с низкой, обтянутой черными юбками выпуклой маткой, с хищным клювом орла-змееяда и зелеными, длинными, как озера Имеретинки, глазами горной косули.

Муж у нее — мелкий местный бандит. И я должна отпросить у него Рузанку в гей-клуб.

— Гейклуб-шмейклуб, я не знаю. Моя жена дома должна сидеть. Зачем она пойдет — чтоб на нее там напялились? — говорит, естественно, муж.

— Брат, там на нее точно никто не будет пялиться, — уговариваю я. — Там народ не по этому профилю.

— Профиль-анфас, я не знаю. Твой муж тебя не умеет воспитывать, а моя жена дома должна сидеть, базар окончен.

— У меня вообще нет мужа.

— Вот именно! — резюмирует Мотог.

Крыть было нечем. Поэтому мы заказали еще, и спустя три фиолетовых маргариты Рузанка выключила телефон и поехала с нами.

Вместо привычного «Рафик послал всех на фиг» автомобильный кассетник фыркнул на меня женским голосом: «Эппрувал энд дисэппрувал. Одобрение и неодобрение».

— Английский учу, — смущенно пояснил пожилой таксист дядь Мигран. — Мэр сказал, кто английский не выучит, за Мамайку всех переселят. Чтоб не позорили Олимпиаду.

Позвоню завтра мэру, подумала я. Спрошу, правда ли он такое говорил. И ведь не удивлюсь, если правда.

Фиолетовая маргарита уже порядочно укачала Рузанку.

— Я не могу говорить тост, если у меня нет стакана в руке! — заявляет она, выхватив прихваченный с собой из кафешки пузырь с липким вином.

С пузырем в вытянутой руке Рузанка пытается встать во весь свой сутулый рост на заднем сиденье и признаться мне в любви.

— Счастье моей жизни, Майром, обусловлено наличием в ней тебя. Я обосную. Если бы, Майром, на тебя сделали аборт, я не была бы таким хорошим человеком. Если я вру, я твою мамину маму.

— Сядь, Рузик, ты таксисту на голову упадешь! — говорю я.

— Хэр я ложила на твои указания! — огрызается Рузанка, поливая вином резиновый коврик. — Ой, прости меня, Господи! Ой! Пьяные люди не должны к Богу обращаться! Поэтому, Майром, ты меня прости! Сейчас я буду плакать на коленях.

— Ты не поместишься тут на коленях!

— В жизни человека, — говорит Рузанка, глядя на меня с любовью, — ничто не играет такую роль, как его близкие, которые на него хэр ложили. Сегодня мне моя Майромка скажет, что можно есть говно, и я буду его есть, потому что у меня нет гордыни. Я знаю, что ничего не знаю, как великий Софокл!

— Как великий Сократ, — поправляю я.

Рузанка не слушает, снова поднимает бутылку и продолжает:

— Раз у меня есть рюмка, я скажу за тебя тост, Майром! Но я не буду за тебя пить. Потому что пьющий человек разрушает себя. А ты этого не заслуживаешь. Вот Путин — хороший человек. Но я ему говорю: «Ты молодец, Путин, но рядом с Майромом — ты никто!» Рузанка протягивает мне пузырь. Я отказываюсь.

— Майром, ты не пьешь? — вдруг осеняет Рузанку. Ты все это время не пьешь? Забудь все, что я тебе здесь говорила! Сволочь ты после этого — больше никто!

Всплакнув, Рузанка выуживает сигарету и подвывает:

— Боженька, я только об одном тебя прошу! Не пошли мне никогда такую болячку, чтобы мне нельзя было пить и курить!

— Сядь, Руз, угомонись! — кричу я.

Но подруга меня не слышит. Ее несет далеко, в мир, где она надевает тонкие каблуки под брючный костюм и, махнув прилизанным конским хвостом, идет принимать годовой отчет у послушных министров, или меняет латексные перчатки, растопырив сверкающий маникюр, как в сериале «Анатомия Грейс», после уникальной операции на гипофизе эмбриона, или даже правит в тиши стокгольмской гостиницы свою полную знаменитых цитат нобелевскую речь.

Сквозь уроки английского, которые таксист и не думал выключать, до меня доносится непонятно к чему относящийся всхлип притихшей Рузанки:

— Армяне — непобедимые, летающие в космос люди!

И тут мы наконец подъезжаем к гей-клубу — еле заметной железной двери невысокого нового здания По лицу таксиста понятно, что он кого-то сюда уже привозил и, как положено настоящим жрецам этой профессии, давно знает, что там за дверью.

Фауст спрашивает:

— Ты че такой хмурый, дядь Мигран? Женщина немножко выпила, немножко на коврик пролила, немножко диванчик твой прожгла — что теперь делать, в натуре, вешаться?

— Куда я вас привез, у меня вызывает большой дисэппрувал, — отрезает таксист и из принципа до рубля отсчитывает нам сдачу.

На входе дебелый охранник, родившийся, судя по тонкости маленьких ручек, все же охранницей, внимательно изучает смоляные кудряшки на смуглой груди брата Фауста.

— Молодой человек раньше был в нашем заведении? — строго спрашивает охранник.

— Да он не вылезает из вашего заведения! — улыбаюсь я.

Фауст мелко дрожит, как перышки раненого кулика на болоте.

— Это вряд ли, — цедит охранник сквозь зубы. Но пропускает. Всякое в жизни случается — не понаслышке знает эта бывшая женщина.

Фауст затравленно озирается. Ищет сидящих на корточках единомышленников. Но их нет. Впрочем, пара отчетливо адлерских лысин сверкает в дальнем «вип-корнере», отличающемся от обычных углов кокетливой занавесочкой.

На увитую полиэстером сцену напускают туману, и раздается закадровый бархатный баритон:

— Москва есть в зале?

— Да! — с гордостью отзывается пара столов.

— Официанты, запомнили, где Москва сидит? От остальных чаевых все равно не дождетесь. А Хоста есть?

— Ну, есть, дальше что? — отзывается дальний «вип-корнер».

— Олигархи все тут — начинаем! — провозглашает надменный баритон, и на сцену влетает полная страсти брюнетка — с оливковой кожей подтянутых трицепсов, в сетчатых гольфах на тщательно эпилированной икроножной моще и в такой же черной натянутой юбке, как у нашей Рузанки.

— Аза!!! — беснуется зал.

Охранник с тонкими ручками по-хозяйски смотрит на Азу, готовясь перекусить спинной мозг каждому, кто дотронется до оливковой красоты.

Аза — в миру сбежавший из гордой республики дзюдоист Азамат — упирает гладкие руки в вертлявые бедра и объявляет первый номер программы:

— Тютчев! Хачи прилетели!

На сцену, слегка стесняясь, выходит пухлявый Вартанчик. Седеющее волосатое пузико выглядывает из-под туго застегнутой блузки, обильно украшенной стразами.

— Вперед, трансуха! Тут все свои! — подбадривает Аза.

Фауст скрежещет зубами и шумно сглатывает — то ли слюну, то ли кровь из десен.

Преодолевший смущение пухлый Вартанчик затягивает слабым горлышком песню «За то, что только раз в году бывает май».

Аза присаживается обтянутой ягодицей на столик, на котором стоит дорогое шампанское. Опускает могучие пальцы под вспотевшую майку залетного отдыхающего, плохо соображающего, куда он попал. Тонкорукий охранник отворачивается, чтобы не видеть и не страдать. Девица, сидящая с отдыхающим, локтем пытается сдвинуть Азину ягодицу со столика.

— Слазь отсюда, он со мной пришел!

— Боишься жеребца потерять, води его на дискотеку «Черноморец», че ты его сюда привела, натуралка безмозглая? — плюется надменная Аза и взлетает обратно на сцену.

— Мир, труд, май! — сообщает Аза в микрофон. — Это лучше, чем декабрь, война, безработица!

Одним спортивным движением Аза стягивает с себя узкую юбку; вызывая оргазмический вопль зала и одинокий обморок Фауста. Красные Азины стринги больно впиваются в перекачанные дзюдоистские ягодицы.

— А теперь народная артистка Якорной щели и Туапсе — Валентина Монро!

Облетающая блондинка Монро исполняет на туапсинском английском знаменитую «пупуппиду». Ее шелковый лифчик трепещет поверх богатырской груди, и нежно вздымается ожерелье прямо под выбритым кадыком.

Аза, зажав зубами гвоздику, двигает свои кружевные стринги в сторону нашего столика. Фауст, съежившийся до размеров своего еще не рожденного сына, забивается под диванный валик.

Но Аза с вызовом смотрит не на него, а на успевшую протрезветь Рузанку и ее четвертый размер груди.

— Пока ты накачаешь такую задницу, как у меня, твои сиськи отвиснут до пуза, — сообщает Рузанке Аза. После чего втыкает гвоздику в мою пепси-колу и молниеносным броском швыряет нашу Рузанку на потный танцпол.

Фауст выползает из-под валика и еле слышно хрипит:

— Пидарасы!

— Кто сказал «пидарасы»? Сейчас приду к вам голенькая! — отвечает зарумянившаяся Валентина Монро.

На сцене беснуется полуголая Лайза Минелли, Аза подбадривает: «Давай-давай, хачиха, выдай нам Ваенгу!» — и последнее, что я помню, это как подруга моего детства, жена бандита, не целованная до свадьбы мать четверых детей, бросает на сцену гвоздику с криком: «Вартанчик, хочу еще!»

Назад мы ехали молча по оплетенному олимпийскими лампочками, пропахшему шашлыком городу, где каждая встречная девяносто девятая — духовой оркестр Северо-Кавказского военного округа.

Утро красило нежным цветом стены пластиковой кафешки, где на следующий день мы похмеляли Рузанку — все той же адлерской Маргаритой, только теперь подозрительно изумрудной.

— Что я вчера буровила? — спросила меня Рузанка, когда к ней вернулся аналитический ум.

— Цитировала Софокла.

— Софокла? А кто это? — икает Рузанка. — Я его знаю?

— Весь Адлер теперь его знает, — ответила я.

Рузанка уронила линялую голову на пластик, еще не отмытый от липкого пузыря брата Фауста.

— Еще что буровила?

— В любви признавалась.

— Кому?

— Мне. Вартанчику. Путину.

— А Путину за что?

— За то, что только раз в году бывает май.

В помойной канаве, поросшей душистой мятой, две серые жабы с самоуверенным видом гадалки Гайкушки раздували ленивые пузыри.

У волнореза сверкнул бычий затылок мужа Рузанки. Я решила сразу подлизываться.

— О! Лучший друг мой пришел! — крикнула я Мотогу.

И вдруг — хрясь!!! Это стукнула по столу кулаком Рузанка — так, что пепельница опрокинулась с пластика прямо на грязный бетон.

— Слушай сюда, женщина! Слово «мой» в отношении моего мужа имею право произносить только я, ты меня поняла? — Рузанка метнула в меня зеленый взгляд кавказской гадюки и тут же ласково посмотрела на мужа.

Все-таки она уже очень давно замужем. Сразу после этих слов бритая лысина мужа расцвела февральскими цикламенами, и он немедленно простил ветренную Рузанку.

А я поняла, что это больше не мой город. Здесь перестали лазить в окна к соседям за чесноком. Почти никто больше не выходит замуж в четырнадцать, а если выходят, то на свадьбе поют трансвеститы-кавказцы. Оно все, может, так и должно было быть. Только бежать-то теперь куда? Бежать-то теперь — некуда.

Ну, а раз некуда — то, может, и незачем. Рузанка, подружка, сиди уже дома, вари туршу из фасоли. Мало ли кто в ранней юности мечтает стать космонавтом.

Я и сама покорюсь — состарюсь тихонько на этих бессмысленных совещаниях и буду теперь до седин делать вид, что мне нравится розовое шампанское московских премьер, хотя на самом деле мне нравится фиолетовая маргарита в кафешке у волнореза, в незабвенной бывшей кафешке, на месте которой теперь возвышается грозный отель с заграничным названием, и легкий челябинский говор администратора выдает, что он знать не знает о том, как Майдрес так и забыл прикопать прорвавшую канализацию, что Аза скончалась в прошлом году от нелеченого гепатита, что муж ее — тонкорукий охранник — спился от горя и одиночества, а еще раньше закрылся прославивший их разудалый гей-клуб, что у Фауста родилось уже трое бровастых парней, но никто из них не пошел в футболисты, потому что рядом с курятником Фауста построили Олимпийский Ледовый дворец, и своих сыновей Фауст отдал на хоккей.

Нечего нам с тобой бегать туда-сюда, женщина. Можно ведь невзначай голым задом и в навоз угодить.

Вакцинация

Адлерские поселки, утонувшие в мушмуле и инжире. Островки сердцебиения в замерших душных чащах южной границы России, увитые виноградом и сеткой-рабицей. Где-то прямо под небом видно с дороги — хлипкие халупки, раскрошившийся шифер на крышах и ржавые сетки заборов, за которыми режутся в нарды плохо выбритые старики с черной землей под ногтями, женщины варят кофе одновременно в трех медных джезвах, и никто уже не припомнит, когда и откуда их предки приплыли в эти края, наплодили и выткали раскинувшуюся по южным хребтам самобранку из амшенской турши, казачьих борщей и абхазского лобио под веселые визги греческого сиртаки.

Исчезающий вид! Эндемик, теснимый отелями, виллами, пальмами, подгоняемый долгим эхом грохочущей Олимпиады. Незабвенные адлерские поселки, с именами еще живописнее огородов — улица Чайная и Табачная, Айвовая и Алычевая, Лимонная и Гранатовая, Форелевая и Пещерная, переулок Пастушечий, Казачий Брод и Черешня — дай вам всем Бог здоровья!

Дом Гайкушки стоял на самом краю одного из таких поселков, последним в длинном ряду хибар, слепленных из шлакоблоков, лезущих друг за другом вверх по горе вдоль узкого серпантина, посыпанного битым камнем. Целыми днями к дому тянулась пестрая очередь из молодых побережских женщин.

Рузанка помчалась к Гайкушке после одной неудачной субботы. Меня потащила с собой за компанию.

В ту распаренную июлем субботу мы повели нашу бабушку пить вино в кафешку к Альдосу. Совсем забыли, что по субботам у Альдоса принудительная вакцинация.

Лучшие пластиковые столы возле входа были заняты. За столиками мрачные девушки в фартуках пили кофе. Это были официантки. Они скучали, постукивая по столу накладными ногтями. Заметив нас, одна из официанток медленно, как октябрьская муха, повела в нашу сторону головой, на секунду остановила рассеянный взгляд и так же медленно отвернулась.

— Где нам сесть? — гаркнула боевая Рузанка.

— Садись, где хочешь, — пожала плечами официантка, поправляя кутикулу. — Шашлыка нет, рыбы нет.

Хозяин кафешки Альдос, в майке, едва прикрывавшей овальное пузо, одобрительно щурил персидские очи.

Сразу за нами в кафешку ввалились трое гладких мужчин — судя по серым костюмам и галстукам, «Олимпстрой».

Прямо с порога Альдос протянул им мутные рюмки.

— Без вакцины вход запрещен! У нас в кафе общеадлерская вакцинация. Карапет! — крикнул Альдос шашлычнику в медицинском халате, испачканном кровью. — Еще пару вакцин приготовь!

Карапет с лицом палача пальцами выдавил в рюмки чеснок, густо присыпал перцем и залил домашней чачей.

Остатки чачи Карапет плеснул в мангал, и он вспыхнул полуметровым огнем, словно олимпийский факел.

Бабушка с любопытством приглядывалась, как неместные мальчики будут пить нашу вакцину.

— Вы чего так рано сегодня? — спросил Альдос у олимпстроевских.

— Заминировали нас неудачно, — ответил самый голубоглазый. — В прошлый раз заминировали в три — всех домой отпустили. А тут прямо с утра — боюсь, придется еще на работу идти.

Рузанка была не в духе. Молча строчила что-то в своем телефоне, вакцину пила тоже молча, без удовольствия.

В кафе заскочила Элитка, Рузанкина одноклассница. Ей тридцать три, и она до сих пор не замужем. Хотя, по местным традициям, уже сильно пора вязать приданое внучкам.

Бабушка деликатно склонилась к Элитке.

— Элита, ты почему замуж не выходишь, девочка?

— Не за кого, бабушка Кегецик. Ты же знаешь, у нас на десять Элит девять наркоманов, и те женатые.

Бабушка, улыбнувшись глазами, кивнула на олимпстроевских.

— Смотри, может повезет, русский тебя возьмет?! А папа потом привыкнет.

Через полчаса Альдос слегка кивнул головой Карапету, и тот бережно выволок на автобусную остановку по очереди всех троих.

— Хорошие мальчики, — сказала бабушка, опрокидывая третью рюмку чачи на чесноке. — Просто им наша вакцина не подошла. Еще есть, Алик?

— Как у меня дома может не быть вакцины! — всплеснул руками Альдос.

— Во-первых, это не дом, а ресторан, — поправила я.

— Еще раз этот сарай назовешь рестораном — ты, твои дети и внуки каждую пятницу здесь бесплатно обедать будут! — улыбнулся Альдос.

— Почему пятницу? — уточнила я. — Я, может, хочу в субботу.

— В субботу и без твоих внуков все столики заняты.

— По-братски!

— В субботу братьев нету. В субботу только банкеты, — отрезал Альдос и почесал сломанной в четырех местах пятерней шерсть на своем животе.

— Как меня достал этот муж, — прошипела, наконец, Рузанка. — Два часа уже на эсэмэски не отвечает. Чтоб он соленой айвой поперхнулся!

— На эсэмэски отвечают только трусы, — засопел Альдос из солидарности с мужем Рузанки.

Шашлычник в кровавой рубашке снял с огня закопченную сковородку с чем-то не очень местным внутри. В Имеретинке давно ждали французскую делегацию проверяющих олимпстройки — Альдос специально для них решил пожарить улиток, которых сам же собрал на рассветной росе у себя в винограднике.

— Руз, попробуй, съедобно? — спросил Альдос.

— Ни за что. Я уже достаточно говна съела в этой жизни.

— Попробуй, по-братски!

— Если меня можно уговорить съесть улитку, значит, меня можно и на что-то другое уговорить! — торжественно произнесла Рузанка. Муж очень гордился бы ей. Если бы отвечал на эсэмэски.

За соседним столиком поднял голову давно там уснувший кто-то, в шлепанцах и наколках, глянул на нас сквозь веки и промычал:

— Воры! Не ссорьтесь, нас мало!

Со скрипом взлетела пластиковая калитка, и в кафешку ворвался наш младший брат Фауст, на ходу отбиваясь от трех своих маленьких сыновей.

— Грачика грабанули, весь дом украли, ничего не оставили, что делать?

— Воров вызывать. Или ментов, — здраво рассудил Альдос.

— Ментов уже вызывали! Они приехали, посмотрели и говорят: «Это не к нам, это к ворам».

— Значит, воров, — согласился Альдос. — Карапет! Где сейчас Жопа?

— Жопа откинулся, — пробасил Карапет.

— Да? А как я не знал?

— Ты бухал, — ответил Карапет.

— А Полужопа где? — спросил озадаченный Альдос.

— Полужопа в Тлюстенхабле.

— Тлюстенхабль? — Рузанка оторвалась от телефона. — Я знаю, где это. У меня отец там сидел.

— Твой отец — хороший мальчик. Просто не повезло ему, — подметила бабушка.

Рузанка даже не улыбнулась. У нее в телефоне были активные недопонимания. И вдруг телефон взорвался мелодией «Пусть наши горы не знают позора, выпьем за наш Кавказ».

Рузанка жадно схватила трубку, и с каждой секундой чьего-то тяжелого монолога на том конце провода лицо ее разлеталось калейдоскопом разных оттенков ярости. Наконец, Рузанка ответила:

— Кристина! Ради мамы, ты прямо на месте к этим перепелкам костлявым подойди и скажи, что, если они хотят уйти оттуда своими ногами и вперед смотреть обоими глазами, пусть уматывают прямо на месте, пока я до них не добежала! Пусть в другом кафе ляжками трусят, а не там, где мой муж с друзьями нормально отдыхают. Скажи, если я их еще раз на километре увижу, я их так потеряю в Веселом, что их трупы до следующего сезона не найдут. Подожди, я сейчас приеду!

Рузанка воткнула трубку в карман и выстрелила из кафешки к таксистам.

Под пыльными лавровишнями дружелюбно посапывали вакцинированные олимпстроевские мальчики — там же, где их уложил Карапет. Над их потными лбами плотоядно кружили осы.

Таксисты стайкой сидели на корточках у выхода с пляжа, курили и грызли семечки. Никто из них никуда не собирался — они сидели так не первый час, не первый день, и их старенькие девятки выцвели от привычного солнцепека.

Рузанка говорила с таксистами на одном языке. Правда, это не помогало. Уже третий раз она задавала один и тот же вопрос:

— В Веселое поедешь?

— Нет, не поеду.

— А ты поедешь?

— Не-а.

— А в Нижневеселое?

— В Нижневеселое вообще не поеду.

— А в Верхневеселое?

— В Верхневеселое — тем более не поеду!

Из открытой двери соседней машины вдруг что-то чихнуло и выдало женским голосом:

— Медвежий угол, дом три, второй подъезд возле гор, кто у меня поедет?

Это проснулась рация.

— Второй подъезд возле гор, дом три, Медвежий угол! — требовательно повторила диспетчер.

— Сако, выруби ее — бесит! — сказал таксист хозяину машины с рацией и спросил у Рузанки с вызовом:

— А сколько ты будешь платить в Веселое?

— Да сколько скажешь, столько и заплачу!

— Пятьсот рублей будешь платить? — обнаглел таксист, который прекрасно знал, что красная цена — сто.

— Буду!

— Нет, все равно не поеду, — отвернулся таксист.

Шлепая резиновыми тапочками по гравийке, подошел Альдос.

— Если дашь слово, что не будешь Мотога убивать, давай подвезу тебя, — сказал он Рузанке.

Машина Альдоса взъерошила пыль возле пляжа и взорвалась модным джинглом «Ереван! Ты дом и Родина для всех армян».

— Переключи, по-братски, слышать уже не могу про этих армян! — взмолилась чистокровная армянка Рузанка.

Альдос послушно сменил кассету. Оттуда запели: «Адлер-Сочи для меня — это райская земля». Певец был тот же самый, и пел он с сильным акцентом.

— Что надо? — вдруг заорал Альдос, высунувшись в окно и резко затормозив. За окном стоял чернявый гаишник.

— Назад поедешь, минералки холодненькой захвати по-братски! — попросил гаишник.

В ресторане напротив Форельки журчала горная речка, и отдыхающие чинно закусывали дагестанский коньяк свиным шашлыком. Как печальная разведенка на адлерском пляже, на блюде лежала не нужная никому увядшая кинза.

Костлявые перепелки в пляжных шортиках, впившихся в подгоревшие попы, с оранжевыми педикюрами в стоптанных босоножках изображали утомленную томность.

Вытирая влажные руки о черные джинсы, к ним подкатил лысый кабанчик с черной щетиной на загорелой спине.

— Ты мне обещала! — прошипел Альдос, который пять раз уже пожалел, что привез Рузанку.

Но длинные, как у горной косули, глаза Рузанки уже налились забродившим гранатовым соком — она успела увидеть, как лысый кабанчик погладил рыжую перепелку по голым лопаткам, та поднялась, и кабанчик повел ее в сторону леса.

— Э-э-эй! — зарычала Рузанка. — Ты ничего не попутал?

— Че? — Загорелая лысина тут же покрылась нежным пунцом. Мотог со спины узнал голос Рузанки.

— Я просто хотел показать отдыхающей экзотический куст, — промямлил застуканный муж.

— Экзотический куст ей он свой хотел показать! Назад, говорю, иди. В следующий раз свой куст дома на таможне будешь оставлять.

Три неподвижных минуты Мотог и Рузанка стояли посреди ошеломленного ресторана, глядя друг другу в глаза, как летчики, идущие на таран.

Испарина стекала с лысины мужа прямо за шиворот, оставляя черные пятна на синем шелке рубашки. Наконец, он в последний раз облизнулся на голую Перепелкину спину, где по краям от белой полоски купальника розовым пузырилось обгоревшее незнакомое тело, на измазанные помадой припухлости вокруг губ, скривившихся вопросительным знаком — и с видом обиженного журавля удалился. Он знал, что когда глаза горной косули наливаются забродившим гранатом, бесполезно показывать, кто тут в доме хозяин, и сегодня ночью Рузанкин орлиный нос выклюет побережскому Прометею, не донесшему свой огонь до рыжего жерла, всю его многострадальную печень.

Вот после этой драматичной субботы мы с Рузанкой и оказались в очереди у гадалки Гайкушки.

Холмистый двор вокруг дома был опутан проволочным забором, а поверх забора под листьями белого винограда было намотано восемь рядов ржавой колючей проволоки. Проход к хриплой калитке загораживала гора старых паркетин с облезлой черной краской. Над участком поднимался дым — паркетинами топили печку. Термометр показывал тридцать восемь в тени.

Рельеф местности был таков, что гости прямо от калитки необъяснимым образом попадали на плоскую крышу дома. На крыше стояли стол и стулья. Комнатушки под крышей уходили вниз по склону, в земле была вырыта лестница. Отдельно стоял туалет без крючка на дверце. Стульчак был обит длинношерстным розовым мехом.

На крыше нас встретил босой загорелый мальчик лет пятнадцати в стянутых ремнем под самой грудью штанах.

— Как дела, Санька? — спросила Рузанка.

— Нормально, — ответил мальчик прокуренным басом. Лицо мальчика густо покрывала щетина.

Из клубов черного дыма вырвался крик:

— Санька, иди нарви еще ажины!

— Жарко, потом нарву! — крикнул вниз мальчик с щетиной.

— Бегом, я сказала!

— А в город потом отпустишь?

— Быстро пошел, не рассуждай мне тут!

Санька взял дырявое ведро, пнул калитку и побрел в лес. Мы спустились с крыши во двор. Крыльцо было завалено стеклянными банками, прямо на улице стояла плита, от которой валил пар.

По узенькому дворику от плиты к крыльцу переваливалось темное тело с размытыми контурами. Минуты две тело не замечало никого, пока, наконец, не вытерло пот со лба волосатой рукой и не увидело Рузанку.

— О, а ты чего пришла? А че не позвонила? Фффух!.. Санька-а-а! Давай воды еще принеси! — крикнуло тело. — Ох, как я запарилась, я два дня тут с закрутками, скоро сдохну уже. Вообще никому не смотрю сейчас, занята, видишь. Десять семисоток пугра закатала, щас малины нарвали, компот закрываю.

— Гайкуш, я только одну фотографию глянуть. Через весь город перлись по пробкам, по жаре. Я бы тебе позвонила, но у тебя ж телефона нет. Очень надо!

Тело смерило Рузанку недовольным взглядом и пробасило:

— Ладно, наверх идите, приду потом. Надоели все.

Гайкушка представляла собой полутораметровую тушу килограммов на полтораста, в обтягивающих лосинах и грязном лифчике с широченными лямками, впившимися в богатырские плечи. Редкие волосы были выкрашены в черный, на ногтях облупился сиреневый лак, рта почти не было совсем, зато при каждом слове виднелось множество неожиданно белых, разной длины зубов, цепляющихся друг за друга, как молодые ростки винограда за ржавый забор.

Мы ушли обратно на крышу — ждать, пока самая знаменитая в Сочи гадалка докрутит компот из ажины.

Гайкушка скоро вернулась. Успела прихорошиться: спереди, поверх лифчика, нацепила кружевную оконную занавеску, подоткнув ее углы под лямки, а губы намазала красной помадой.

— Что-то я, красавица моя, зевать при тебе начала. Сглаз на тебе, значит. Шаманит кто-то. Будем разделывать. Щас посмотрю тебя и по чашке, и по книге. Эй, Санька, принеси книгу!

— Достала! — пробасил Санька, но потащился вниз.

— Это ее сын? — шепнула я Рузанке.

— Ты что! Это ее муж!

Гайкушка уставила в старую книгу, название которой нельзя было разобрать, ресницы с набрякшими комочками туши.

— Есть у тебя одна знакомая, темненькая такая. Есть?

Рузанка задумалась и, конечно, тут же нашла среди своих знакомых дюжину темненьких. С готовностью она благодарно кивнула Гайкушке.

— Вот я и говорю — есть! — продолжала Гайкушка. — Ты смотри, душу ей не открывай. И дорога еще у тебя будет.

— Далеко?

— Да какой далеко, кто тебя отпустит далеко. Может, в Хосту съездишь в магазин. Еще на свадьбе гулять будешь.

— На чьей?

— На чьей-нибудь будешь! Вот когда будешь на свадьбе гулять, вспомнишь Гайкушку, Гайкушка никогда не обманывает! Ну, давай свою фотографию, у меня ажина кипит.

Рузанка достала трясущимися руками из черной сумочки фотографию мужа — в воздух впился пронзительный взгляд хозяина мира в мятой рубашке, чисто случайно облокотившегося на чужой мерседес.

Гайкушка сначала всмотрелась в фотографию, держа на вытянутой руке, и вдруг бросила на стол, откинулась на стуле так, что он заскрипел, и в голос расхохоталась. От смеха краешек занавески выскользнул из-под лямки лифчика, открыв грязную грудь в морщинах и ежевике.

— Ой, не могу, ой, девочки, насмешили, ой, не убивайте — умру от хохота.

— Ты чего? — спросила Рузанка, осторожно улыбаясь.

— Только не говори мне, что ты его жена, умоляю, — Гайкушка тыкала жирным пальцем почти в лицо Рузанне. — Ой, девочки, убили вы меня. Мне этого кобеля уже пятый раз приносят и каждый раз говорят — муж. Он что у вас, пять раз в месяц женится? Ой, убили меня, закопали, не могу. Короче, на него ничего делать не буду. Я на него уже и делала, и разделывала, и на развод, и на приворот, на что хочешь, я уже даже не помню, что у него там последнее сделано. Ой, не просите, не могу, не буду ничего делать, мне его уже жалко, бедный мужик, — продолжала хохотать Гайкушка.

Рузанка побледнела и встала. Молча взяла фотографию со стола, молча оставила на столе сто рублей и вышла за калитку.

В шевелюре кипариса щебетал наглый кавказский дрозд. На рассохшейся лавочке осталась лежать гадальная книга Гайкушки. Приглядевшись, я прочитала заглавие. «Собрание сочинений. В. И. Ленин. Том четвертый».

Рузанкин джип медленно сползал по гравийке мимо недостроенных развалюх, грязных свиней, чумазых детей и собак, огородов с облезлыми пальмами, посаженными просто для красоты, поскольку ничего на этих пальмах никогда не созревало.

Мотог купил этот джин Рузанке, чтобы вымолить прощение после двухнедельного загула с тремя первокурсницами из Сыктывкара.

Чтобы его купить, мужу пришлось продать половину материных коров, благо сколько у матери было коров, она и сама не помнила — они и так целыми днями слонялись по чужим огородам, объедая листья с хурмы, терялись, забредая случайно в невысокие местные горы, и пялились грустно прямо в глаза водителям, развалившись с телятами посреди федеральной трассы.

На следующий день мы с Фаустом шли на старый коровник, к границе — понырять за мидиями. Из-за поворота, весело вздыбливая длинным носком лаковых туфель олимпийскую пыль, показался Мотог.

— Наша Таня очень громко плачет, уронила Таня в речку мячик. Скоро выйдет на свободу Хачик, ой, мама-джан, и тебе он купит новый мячик! — пел он приятным тенором вслед молодой отдыхающей в белом парео.

— Что, Мотог, помирились с Рузанкой? — спросила я.

— Помирились, куда она денется! — Мотог, не сводя плотоядного взгляда с розовых ляжек, зашаркал вслед за парео.

Прилавок Рузанки стоял по дороге к нашему пляжу. Она торговала местными травами, волшебно излечивающими все: бесплодие, наркоманию, геморрой и глисты.

В ушах у Рузанки сверкали жемчужины, похожие на коконы от шелкопрядных червей.

— Мотог подарил? — спросила я.

— Ага. Помирились мы, короче. А что я должна переживать, что он свой экзотический куст какой-то кляче подсунул понюхать? Пусть лучше она переживает!

— Эта позиция заслуживает рассмотрения, — сказала я, не найдя, что сказать.

Фауст внимательно разглядывал похожие на шелкопрядные коконы сережки. Мы двинулись дальше на пляж.

— Это Грачика жены сережки, — вдруг сказал Фауст, ловко прыгая по булыжникам.

— Грачика? Которого грабанули? — я закрыла лицо руками. — Какой ужас! Что будем делать?

— За мидиями нырять, что еще?

— Рузанке не скажем?

— Рузанке? О чем?

И действительно — о чем?

Мы с Фаустом опустили глаза. По безлюдному пляжу брела заблудившаяся корова, бренча колокольчиком. Посмотрев на нас, она понимающе замычала. Дома ее ждал ревнивый бык. У которого, кроме нее, в этом городе было еще очень много коров — сколько, он даже не помнил.

Бачишь, кума, це нигр!

Кубань — это край особой судьбы, это наша Сицилия, это наш Техас…

Из телерепортажа Алексея Пивоварова

Была типичная на Кубани поздняя осень. Рыжеусая чомга-поганка уже бросила вместе с птенцами свое гнездо из рогоза, перемокли на черной земле бодылки стерни, рак давно потерял ржавый панцирь и забился до первой весны под корягу, но высокое солнце еще отражалось в лиманах, и тихонечко зацветала офонаревшая от ноябрьской жары сирень.

Согреваемые солнцепеком, мы бредем вдоль дороги — угрюмый водитель Гагр, грозный грек со сломанным носом, и всегда молчаливый Андрюха, высокий, худой оператор, в заправленном в черные джинсы вязаном свитере — и тут мне звонит из Москвы отдел городов.

— Скажи, — говорят города, — у вас есть на Кубани какие-нибудь хутора?

— Ну, есть, — говорю, — хутора. Фактически, кроме хуторов, ничего и нет.

— Тогда подготовьте какой-нибудь хутор поприличней, только не спрашивай, для чего. И чтобы у него было чумовое название. В строжайшем секрете! Отвечаешь своим будущим!

Все понятно, думаю я. Раз в строжайшем секрете — значит, Путин прилетит. Только этого нам не хватало.

Мы с парнями сели в свой жигуленок, знающий жизнь не по бумажным фантикам, достали карту. Названия как названия. Старонижестеблиевская, Старые Кирпили, Новые Кирпили, хутор Сухая Щель, хутор Красный Конь, хутор Веселая Жизнь. Ни одного чумового названия.

И вдруг Гагр тычет пальцем в дорожный знак прямо у нашего жигуленка. «X. Казаче-Малеванный».

На следующий день хутор Казаче-Малеванный стоило переименовать в хутор Веселая Жизнь, Красный Конь и Сухая Щель одновременно. Там началась паранойя.

Еще раньше, чем я сама, в крае узнали, что в Малеванном будет телемост с президентом. «Измена!» — спинным мозгом почувствовали краевые начальники.

Рано-вранци поутру в мирные мазанки хуторян постучали. Мужчины в серых костюмах и женщины в розовых кофточках раздали хуторянам «анкэты» и под крики пузатых младенцев, вопли недоеных телок и стоны некормленых казаков заставили тут же их заполнять.

— Нэвжеш сызнова?! — майским градом ударило в головы потомкам недораскулаченных.

Вопросы в анкетах были примерно такие: «Чем вы недовольны? Чем недовольна ваша родня? Чем недовольны соседи? Вы писали Путину? А кто писал?» И подпись — «Администрация».

Потом позвонили мне, какое-то краевое начальство. Разговаривали со мной строго. Примерно так:

— Мы все не дети. И ты не дети. Хорош валять дурака, колись давай, почему Казаче-Малеванный? Кто писал, кто жаловался, кто порочил кубанскую честь? Шо газа нету, так его нигде нету. Шо надои упали, так они везде упали.

— Да надои тут ни при чем! — попискивала я.

— Вот и я бачу, шо нэ при чем. И Путин ваш шо опять же с теми надоями сделает? Сам доить будэ?

— Не будет.

— Вот и я бачу, шо не будэ. А шо хуторскую школу не достроили, так то жиды! Завтра утром усих жидив посадим, а кого не посадим — повесим! Так Путину и скажи. Шоб не волновался.

Я пугалась и малодушничала. Дался, думаю, городам тот телемост. Лучше бы с Ростовом пообщались. Или со Ставрополем. Все-таки у меня на Кубани семья, дети будущие. А телемост — вещь мимолетная, ненадежная. Закончится — изведут меня тут, как клопа-черепашку, вместе с будущими детьми. Красивая девушка пройдет мимо, а со свернутой шеей жить, как говорится…

В хуторе голосят индоутки, бабы носятся вдоль ерыков, расхристанные, продираются цапкой сквозь ровные грядки, начищают сияющие потолки и крахмалят напирники. Все-таки Путин по телевизору будет на них смотреть — стыдно.

Самая расхристанная из хуторских, породистая казачка, косая сажень в плечах, подлетает ко мне, голосит громче всех индоуток:

— Ты, шоли, тут атамануваешь, коррэспондэнтка?

— Ну, я командую, да.

— Объясни мне, будь ласка, нашо ты к Малеванному причепилась? Видкиля ты нас вообще нашла?

— Да по карте просто нашла.

— Шо ты бакы мне забываешь? — могучая женщина подозрительно щурит глаза, разглядывая мое лицо. Вдруг ее осеняет:

— Ты вирменка, чи шо?

— Ну да, армянка.

— Одны биды от оцых вирменев, — обреченно вздыхает казачка. — Пидэм до хаты, хоч горылочки выпьем по-людски, побалакаем.

Казачку звали Галюся. На базу у Галюси гуртом гоготали ленивые индюки, в дальнем теплом хлеву терлись розовыми боками подсвинки, черномазая кошка заглядывалась на подросших цыплят, а у хаты для красоты в старых шинах цвели последние в этом году георгины.

В ее низкой саманной мазанке с голубыми наличниками и утоптанным глиняным полом пахло сдобными паляницами — как во всех незабвенных мазанках колосистых кубанских степей.

У входа за тоненькой занавеской читались заботливые ряды трехлитровых баллонов, набитых солеными синенькими, фаршированными морквой, разноцветным болгарским перцем, острыми огурцами с укропом, мочеными бураками, арбузами, яблоками, компотами из красной и белой черешни, грушевым джемом и сладким вареньем из зеленых арбузных корок — все, для чего пронеслось, моргнув перелетными цаплями, потное и тягучее полевое казачье лето, которому — вот уж ажно ноябрь, а конца и краю нэ выдно.

Из вороха белоснежных перин вынырнула махонькая старушка в платочке, уставила на меня такой же, как у Галюси, подозрительный взгляд.

— Баба Павля, — представила Галюся.

— Павлина Полуэктовна, — строго поправила старушка, продолжая меня разглядывать.

— Звыняйтэ, мамо, — вздохнула могучей грудью Галюся и выскользнула за порог.

— Ты, я бачу, нэ казачка? — спросила меня баба Павля.

— Нет, почему же. Очень даже казачка. Тут родилась, — ответила я.

— Болдырка, чи шо?

— Не. Вирменка, — сдалась я.

— Ааа. Ну, це ще поганее, — приговорила баба Павля.

Галюся в этот момент выносила из погреба слюдяное домашнее сало, моченые яблоки и бутыль желтоватой горилки.

— Як с горылка, то и в аду нэ жарко! — справедливо заметила Галюся и тут же заголосила:

— Виду ты нам прынэсла, Марыиа, на вись билый свит! — Галюся налила, хлопнула и налила еще. — Та шо, всэ одно помырать.

— Никому нэ трэба помырать! — я тоже опрокинула стопку и собрала в кулак остатние знания ридной балачки. — Ты подывыся на это с другой стороны. Вам шо на хуторе трэба?

— Нишо нам нэ трэба! Всэ у нас е! — горячилась Галюся.

— Газу немае, — строго отрезала баба Павля, которая не отставала от нас по горилке.

— Звыняйтэ, мамо, — снова вздохнула могучая Галюся.

— О! Газ! Вот за газ и побалакаете с Прэзыдэнтом! — успокаивала я.

— А шо, за газ разрешат побалакать? — недоверчиво посмотрела Галюся.

— А хто жеж нам запрэтить? Мы жеж край особой судьбы! — увещевала я. — Шо вы кажете, Полуэктовна?

Баба Павля поправила свой крахмальный платочек, откусила бочок моченого яблочка, оценив, так ли Галюся солила, так ли мочила, подумала и сказала:

— Я кажу, пишлы как-то козаци в городе до тэатру. На Лэбэдынэ озэро. Сыдять, глядять. Сын грит: «А чого воны уси на цыпочках?» Батько отвечае: «Нэ знаю, сынку. Лэбэдив дюже много. Навэрно вэсь двор в говне».

Возразить Полуэктовне нам было нечего.

Переночевав на крахмальных перинах, взбитых мощной рукой сухонькой бабы Павли, я позвонила в города.

— Спрашивать будем про газ. Народ интересуется.

— Да хоть про нефть, — поразительно быстро согласились города. — Только чтобы не было никаких славословий в адрес губернатора. Нам такие пиар-акции в прямом эфире не нужны. Отвечаешь своим будущим!

Будущим, ага. Тут с настоящим бы разобраться.

— Ну вы что, тут народ простодушный, они и слов-то таких не знают «пиар-акция», — ответила я.

Жизнь показала, что, если и был кто в Казаче-Малеванном простодушный, так это Марина, коррэспондэнтка.

На крылечке бывшего клуба, заколоченного за ненадобностью, третий час я общалась с очередью желающих задать вопрос Президенту. Мне особенно приглянулась одна хуторянка, вежливая, приветливая, в меру щекастая, в меру румяная — телегеничная.

— Меня тоже, — говорит, — очень интересует проблема газоснабжения поселений.

Прослежу, чтобы встала рядом, ей и дам микрофон решила я.

Мы с ребятами остановились в халабуде районной гостиницы недалеко от Казаче-Малеванного — рыженький скрип кроватей с колючими детскими одеялками, да кому нужны одеяла, когда на улице жаркий ноябрь.

Вечером я устроила алаверды нашей Галюсе — в гостиничной забегаловке накрыла ей стол с жирной местной солянкой. Когда мы остались одни, Галюся мучительно призадумалась, как будто решая, говорить мне что-то или лучше не стоит. Решилась.

— Эта твоя, щокатая — нэ тутошняя. Шо-то вона мухлюэ.

— В смысле?

— Ты по-русски разумеешь, чи ни? Нэ бачила я ее на хуторе ныколы. Вона спецом тебя с понталыку сбивает. Вона губернатора будет хвалить. Вона с ним вась-вась. Задание у ней такое.

— Ты что! Если кто-то в эфире начнет хвалить губернатора, меня уволят!

— А ей шо? У ней задание.

— Но она единственная, кто по-русски говорит!

— Тю? А мы на яким с тобий учора балакали?

— Мы с тобой, Галюся, балакали на балачке. А вопросы президенту России надо задавать на русском.

— Тю. Так, а я усю жисть думала, шо энто и е русский. Ладно, — задумалась Галюся. — В Журавской одна деука е. Творчэский работник. Интэллигэнтна, шо твоя бугалтэрия!

— Тащи ее! — я разлила нам по стаканам еще перцовки.

Время за полночь. Я тихонько затягиваю душераздирающую песню, которую мама пела нам в детстве как колыбельную — о том, как казак зарубил топором свою жинку:

— Провожала матыыыы… сына у солдаты…

— Провожаааааала маты, сына у солдаты, молоду нивистку — в поле жито жаты! — с ходу подхватывает Галюся молодыми казачьими переливами, вольными и глубокими, как степная Кубань.

А наутро мы проснулись в другом краю.

Засветло, продирая глаза, мы грелись гостиничным завтраком — вчерашней вечерней солянкой и зеленым квашеным яблоком из подернутого плесневелой пленкой баллона. Удивлялись, чего это вдруг непривычно зябко с утра.

— А ну, открой окошко, что там на улице? — попросила я Гагра.

Гагр отодвинул засаленную занавеску. За окном ничего не было. То есть в прямом смысле слова — ничего. Ни предрассветных сумерек, ни ночной синевы. Ничего.

Гагр потянулся открыть окно и открыть его не смог.

— Та шо ты его пихаешь, там замело так, шо до березеня теперича не видкроэшь! — пожалел нас казак за соседним столом, собирая с усов капусту.

Случилось то, чему по теории вероятности отводился один шанс на миллион корреспондентских жизней — в пять утра, аккурат перед первым в истории телемостом с Президентом, на Кубань свалился самый большой снегопад за всю историю метеорологических наблюдений.

Край, как пухлявый южный медведь, провалился в берлогу и замер там до весны. Свежеубранная бахча с забытыми кавунами, кудрявое поле люцерны, лиманы с вихрами густых камышей, саманные мазанки строгих станичников — с их игрушечными огородами, самодельными клумбами в старой шине грузовика перед каждой околицей, километры безглавых подсолнухов, аккуратные кладбища, белым крашенные первогодные яблоньки, вся пахучая южная степь, размежеванная на пшеницу, ячмень, кукурузу и синенькие, на квадраты рисовых чеков и сахарных бураков, теплый хлев и ухоженный баз бабы Павли — все легло обездвиженной белой поляной.

Посреди которой нам предстояло провести первый в истории телемост с Президентом России.

В «Города» я позвонила сама.

— Хлопчики, выручайте. В крае ЧС. Электричества нет, снег убрать нечем, нас пока еще не откопали в гостинице, на площадке, куда собираем народ, полтора метра снега, а у нас здесь никого. Кроме краевого начальства, которое делает все, чтобы телемоста не случилось. Единственная тарелка — в краевой телекомпании, я позвонила председателю, а он мне сказал: «Я же тебе предупреждал, что с фамилией Симоньян ты на Кубани работать не сможешь».

— Вот видишь, — ехидничают «Города», — теперь мы тебе пригодились!

— Пригодились, пригодились, очень пригодились! Пришлите кого-то вменяемого. Только это… прошу… специфику не забывайте. Тут у нас край особой судьбы.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, это наша Сицилия, это наш Техас! Со всеми вытекающими деликатностями. Пришлите кого-то стандартного и традиционного! Хватит с них меня.

Следующим утром мы подъедали все ту же солянку, когда отворилась дверь и в прокуренный зал гостиничной забегаловки, пропахший вяленым судаком и чужим перегаром, вошел знаменитый продюсер Миша. Стильный москвич в шарфе Etro, оранжевых варежках и мокасинах. Под мышкой Миша держал газету «Кубанские новости» с купленной у казаков вареной кровяночкой.

Я поперхнулась маринованным патиссоном. Не могла поверить своим глазам.

Была у Миши одна особенность, пикантная в условиях казачьего хутора, затерянного в кущерях посреди пшеничных степей.

Миша, видите ли, был негр.

— Зови меня Майкл, — представился Миша, улыбнувшись во весь белоснежный рот, и рябая официантка в теплых галошах рухнула с барного стула.

У единственной хуторской булочной, она же бакалейная, она же аптека, по пояс в снегу балагурили три хуторские кубанские тетки. Лясы точили, как говорится. Толстые и румяные, в цветастых платках и черных гамашах под теплыми юбками. Негров до этого тетки видели только в фильме «Рабыня Изаура» и то не поверили, что такое бывает. Самым черным живым человеком, встречавшимся им наяву, был скотина Ашот, наглый беженец, который открыл у дороги шашлычную «Мой Анушик», ездит на крутой тюнингованной «Таврии» и всех бесит.

И вот к этим теткам подходит наш Миша. Такой черный-черный на фоне такого белого-белого снега. Тетки поначалу пятятся и глядят недоверчиво. Думают, это шутка такая. Думают, хлопцы хуторские намазались сажей и дурковают. Мало им, что Путин прилетит.

— Подывыся, кума. Это шо за аборыгэн? — говорит одна другой. — Чи наш хлопец, чи ни?

Кума вглядывается и понимает, что хлопец не наш. Яки ж ви хлопци, як ви нигры, как говорится.

— Кума, — медленно говорит одна, — ты бачишь, кума, це нигр! Це нигр у нас тут!

— Ой, шо творится на билом свити! — ошеломленно отвечает кума. — Ой, шо будит-то, деуки!

Все это они говорят Мише прямо в лицо, тыча в него красными пальцами, как в бессловесный музейный экспонат.

И Миша вдруг хлопается перед ними вприсядку, бьет себя по коленям и как заорет на весь хутор:

— Калинка-малинка-калинка моя! В саду ягода калинка-малинка моя!

Ор, треск, вопль! Тетки визжат, как свиньи под Рождество, хватают юбки в красные кулачищи и с криком «Ховайся, бабоньки!» разбегаются за огороды — прятаться от Миши в прошлогодних сухих камышах.

В это время в хуторском клубе, в котором лет десять не отпирался ржавый замок, проходит встреча хуторян с губернатором. Губернатор так и не выяснил, кто из малеванцев писал Путину и о чем, и решил на всякий пожарный успокоить всех разом: пообещать газ, школу, горячую воду, повесить жидов и Ашотика и вернуть пионеров.

Мало ли что придет в голову казакам рассказать президенту — рассудил губернатор. Пусть уж сначала со своими поговорят, пар выпустят.

Зал битком набит хуторянами. Многие в полной парадной казачьей форме. Газыря топорщатся — хоть сейчас рубать басурманов.

Встреча длится второй час, то есть давно уже свернула на любимую в те времена каждым кубанским начальником песенку — про нерусских.

— У нас в Туапсинском районе уже сорок процентов населения армяне! Доколе?

Хуторяне кричат: «Любо!» — и в воздух чепчики бросают.

И тут раскрывается настежь скрипучая дверь. Широко, с размахом. И на пороге стоит — негр Миша.

Губернатор замирает на полуслове. Хуторяне хватаются за сердце. Изумленные чепчики застревают в морозном воздухе. Хуторяне и чиновники одновременно осознают, что армяне в Туапсинском районе — не самая большая проблема Кубани. В конце концов, если по-честному, они сто лет уже там живут. А вот чтобы в хуторе Казаче-Малеванном среди бела дня живые негры — это, земляки-кубанцы, перебор.

Ошеломление от присутствия Миши было таким продуктивным, что за сутки расчистили снег, притащили тарелку и провели электричество в клуб.

И в день «Ч» стоят на белой площадке красивые сытые казаки в бурках и красных шапках, с газырями, с усами, с нагайками.

Города видят картинку и начинают орать на меня в том смысле, что какого хрена устроили здесь лубок, зачем все в театральных костюмах и немедленно переодеть в повседневное. Я объясняю:

— Слушайте, тут реально так ходят. По улицам. Всем до фени телемост — не телемост, тут у нас своя свадьба. Край особой судьбы, одним словом.

Нас выводят в эфир. Путин смотрит на казаков дружелюбно, они на него — недоверчиво.

— В эфире хутор Казаче-Малева́нный, — щебечет ведущая.

— Малева́нный? Как интересно! — говорит Путин.

И вдруг вся толпа, все эти орлы-казаки с могучими тренированными голосами как заорут за моей спиной:

— Малёванный, гля, а не Малева́нный!

Я не знаю, кто изобрел узконаправленный микрофон. Пусть жизнь будет ласкова к этому человеку. Пусть дети его уважают старших и пьют дорогое шампанское. Этот изобретатель буквально спас мне жизнь и судьбу — в Москве никто ничего не услышал. Мы отделались стенокардией у звукорежиссера и непродолжительным заиканием у меня.

Татьяна Дасюк, творческий работник из Журавской, на вполне классическом русском спросила президента про газ.

— Проведем до конца января, — ответил Путин.

И никто не заметил инсульта у главного краевого газовщика, который с утра же собственноручно писал в президентской справке «до конца следующего ГОДА». А никакого не января.

— Три часа уже гутарит, а еще такой бадьорый, ты побачь, — пихнула меня локтем под бок Галюся. Казакам Путин понравился.

Вечером краевое начальство накрыло столы азовской севрюгой, курганинскими окороками, жирненькой Прикубанской шамаечкой, занесенной в Красную книгу и к вылову запрещенной, одутловатым моченым арбузом и свежей, только что сваренной кровяной колбасой от первых прирезанных в этом году поросят.

Справа от губернатора сидела та самая в меру щекастая, в меру румяная, кто изображал хуторянку, чтобы в эфире хвалить губернатора. Оказалось, это его свеженазначенная заместительница.

Бросив на меня подозрительный взгляд, она протянула мне расписной кубанский платок.

— Губернатор тебе передал. Сказал, шоб ты не обижалась.

— А на что мне обижаться?

— Ну, за армяней в Туапсинском районе. Это жеж он так — шоб люди не расстраивались.

Заместительница наколола на пластиковую вилку кусок рассыпной кровяночки и сказала масляными губами:

— Ну шойсь, землякы, давайте поднимем этот бокал — та шо ты пьешь из пиндюрочки, возьми стакаху нормальную! — за нашу девочку, знамэнитую коррэспондэнтку, нашу Марину. И хуч она такой навродь шпэндрик — это я по росту имею в виду — но теперь уже даже то, что она Симоньян, практически нас не должно обижать!

Эпилог

Спустя десять лет ехала я по Кубани по случаю выхода замуж моей шестнадцатилетней сестры. Еду и плачу от умиления и тоски. Слева — созревшее поле овса, на черной земле — молодняк кукурузы, в прорезях тополей туманится белое небо, на ровной пленке лиманов пятна ряски, как бляхи застывшего жира на густом петушином бульоне. Над пшеницей планирует витютень, в изумлении глядя на вертолет, справа — зеленый подшерсток сахарной свеклы, а на бахче — тугие задницы казаков и казачек в синих трико.

«Не могу, — думаю, — так больше жить. Скучаю по Родине. Выйду побалакаю с казаками, душу раненую отведу».

Ну и вышла. Казачки смотрят на меня из-под косынки и одна другой говорит:

— Смотри, вот эта, молодая. Марина. Которая малеванцам газ провела. Ну и на шо ты его провела? Его до хутора довели, а шоб в дома завести, по сто тыщ просют. А сто тыщ у них откуда, у малеванцев? Тока Ашот себе газ и провел, шоб ему повылазило.

Тут вступает казак, разогнувшийся над трогательными головками будущих дынь и арбузов.

— Шо вы, бабы, пристали к деуке? Она ж не Чубайс, шоб за газ отвечать. А ты, деука, лучше мне вот шо кажи. Чому у тот раз именно Казаче-Малеванный выбрали с Путиным побалакать? Чи хто письмо ему накалякал-намалевал? — и смотрит на меня земляк с укоризной. — Як нэ як, десять лет вже прошло, неужели до сих пор рассказать нэ можешь?

Вот, земляки-кубанцы, все, что могла, рассказала.

Курган-Тюбе

Таджикистан. Родина узбекского плова, афганского героина и московских таджиков, воспетых сочинскими армянами. Повинуясь необъяснимому инстинкту сочинских армян, воспою его и я.

Прекрасная и нищая страна — на западе и на востоке пляжи двух океанов. Великий сказал это не про Таджикистан. Таджикистан — прекрасен и без всяких океанов. Вдоль его асфальтированных в прошлом веке дорог грустно бродят худые дети, навьюченные кизяком, чтоб топить свои мазанки, их женщины ходят в цветастом и стирают пеленки в арыках, в единственной душанбинской гостинице из крана сыплется хворост и мелкая местная фауна, а вокруг, как ошалевший, цветет урюк.

Это было в начале двухтысячных. Единственным телеканалом, вещавшим тогда в Таджикистане, был телеканал «Россия». А я работала на этом телеканале корреспондентом.

В душанбинском аэропорту, пропахшем зирой и солеными косточками абрикосов, я протянула паспорт улыбчивому пограничнику, но он не стал его открывать.

— Паспорт, ты что, не надо! Я же тебя в «Форт Боярд» видел!

И так было всю неделю, что мы работали в Таджикистане. На третий день утренние очереди у гостиницы из желающих взять автограф мне стали казаться естественными, как рассвет.

Но в любом безоблачном Таджикистане всегда найдется свой неизбежный майор Петров.

И он нашелся.

Майора Петрова к нам прикрепили, чтобы он помогал организовать телемост с президентом. Имя его изменено из инстинкта самосохранения.

Он встретил нас, подбоченясь и сплевывая соленые косточки, как тот наглый пушкинский граф.

— Здравствуйте! — говорю ему. — Вот мы и прибыли! Группа, которая будет проводить телемост с Путиным.

— И чё дальше? — отвечает майор.

— Нам бы площадку посмотреть, с коллективом пообщаться. Узнать, что народ хотел бы у Путина спросить.

Майор сплевывает последнюю косточку и сообщает:

— Путин далеко, а я близко. Это чтоб ты знала.

Разворачивается и уходит.

Пришлось накрывать майору поляну — с пловом, чуреками и теплой водкой, чтобы добиться от него того, что его начальство из Москвы и так сказало ему выполнять со всевозможным усердием.

Вечером в ресторане я у него спрашиваю:

— А что у вас здесь вообще увлекательного происходит? Нам бы изюминку какую-нибудь найти для телемоста. Вопрос какой-нибудь интересный.

— Люся у нас на баяне играет, — басит майор. — Матерные частушки.

— Не подходит, — бормочу я. — А еще?

— У сержанта одного два пальца на ноге сросшиеся. Даже не знаю, как в армию взяли.

— Тоже не то.

Я начинаю терять оптимизм, а майор начинает входить во вкус. И говорит:

— А еще прапор один у нас кобр жрет. Руками ловит, варит и жрет.

У меня опускаются руки.

— Кстати, — добавляет майор, — тот прапор — Герой России! Тридцать шесть моджахедов в одну ночь положил! А ваша Россия ему гражданство не дает.

Мы с продюсером переглянулись. Вот оно! Лучше истории для телемоста не придумаешь.

Окрыленная рассказом майора, я отправилась спать, чтобы завтра с утра найти знаменитого прапорщика и убедить его попросить у Путина гражданство. Перед сном открыла кран, посмотрела на хлынувших из него дохлых мух вперемешку с сучками и передумала мыться.

На следующий день мы рванули в Курган-Тюбе — именно там жил герой, поедающий кобр.

Нанятый нами видавший лучшие дни жигуленок продирался к оазису Вахшской долины по средневековой пыли разбитых дорог вдоль замерших кишлаков со следами гражданской войны.

Широкие нелюдимые улицы древнего города встретили нас пересохшим фонтаном, пугливыми женщинами в высоких платках и главными памятниками позднесоветской архитектуры, сохранившимися в любом бывшем советском городе, — ссутулившимися пятиэтажками спальных микрорайонов с кровоподтеками девяностых на серых стенах и остановившимся временем.

На въезде в город стоял забытый историей ржавый танк.

Как всегда в незнакомом городе, мы направились к местным таксистам.

— Скажите, где живет Герой России прапорщик Козлов?

— Тебе куда надо? Душанбе двести рублей, Афганистан — триста рублей.

— Мы прапорщика ищем. Он убил тридцать шесть моджахедов.

— К моджахедам — тысяча рублей и курдюк.

— Он кобр ест! Ловит и ест!

— А, Олежека ищешь? Так и скажи. На охоте он.

— Когда вернется?

— Азамджон, когда Олежека вернется? — крикнул таксист в глубину пыльной улицы полным ртом золотых зубов.

— Ермахмад должен знать! Он ему на прошлой неделе пулемет продавал. Ермахмад, когда Олежека вернется?

— Откуда я знаю? — крикнул Ермахмад.

— Видишь, никто не знает, — пожал плечами таксист.

— А где он живет?

— Да вот, в этом подъезде, — кивнул таксист в сторону рассыпающейся хрущевки.

Дверь нам открыла испуганная русская женщина со следами былой русоволосой прелести.

Пропахшая чесноком и зирой однушка Героя России была застелена пестрым ковром в жирных пятнах баранины — этот ковер служил ему кроватью, стульями и столом.

В конце концов появился и сам герой. С ружьем и связкой чего-то мертвого он прошел в гостиную. И остолбенел.

Я поздоровалась. Он молчит. И глаза у него круглые и испуганные. Я говорю:

— Извините, что побеспокоили, у нас к вам предложение — вы не хотите принять участие в телетрансляции?

Он продолжает молчать и только еще сильнее таращит глаза. Я говорю:

— Это много времени не займет, и вы сможете рассказать Владимиру Путину, что у вас, Героя России, нет российского гражданства.

Минут через пять такого монолога мне начинает казаться, что наш герой глухонемой. И тут он шевелит наконец веками и хрипло шепчет:

— Я же тебя в «Форт Боярде» видел.

Мы отпоили героя ширчоем — таджикским чаем со сливочным маслом и солью — и забрали с собой в Душанбе.

Вечером мы закусывали хомшурбо на бараньих ребрышках слезливым арбузом, пытаясь уговорить Героя России попросить у Путина гражданство.

— Что я ему скажу? Он меня и слушать не будет.

— Будет! Скажешь ему — я, мол, такой-то, Герой России, награжден за боевые действия, а гражданства российского не имею. Помогите, товарищ Верховный Главнокомандующий!

Майор Петров сгонял ленивую муху со своих жирных усов.

— А вы что думаете, товарищ майор? — спросил прапорщик.

— Я думаю, это не высший вариант, — приговорил майор. — Вариант — но не высший.

Вечером я вновь попыталась умыться мухами, вновь отчаялась и легла спать.

И проснулась от стука.

Открываю дверь. У порога стоит майор Петров. В руках у него три гвоздики, а в глазах — безошибочно определяемое намерение незамедлительно и прямо тут жениться.

— Я тебя люблю! — икает майор.

— И чё дальше? — отвечаю я, переняв к тому времени его же собственную манеру изъясняться.

Дальше следовали неприятные три минуты, после которых я устроила визг, и на шум слетелась моя съемочная группа. Группа учинила возню, прогнала майора и спасла мою многострадальную честь. И вот я стою посреди своего номера и медленно понимаю, что честь-то моя спасена, а вот карьера разорвана на куски. Потому что завтра не будет ни построения на плацу, ни генератора для работы нашей техники, ни прапорщика Козлова. Ничего не будет вообще.

Путин далеко, а я близко, как говорится.

Приходим утром на плац, народ потихоньку собирается. До прямого эфира остаются минуты.

Техника и генератор подозрительно на месте и даже исправны. Солдаты построены, все по уставу.

И тут я с ужасом понимаю, что прапорщика Козлова среди собравшихся нет. И майора нет тоже. Суставы в моих коленях тают, как баранина в хомшурбо, живот наливается обжигающим острым бульоном, и я хватаюсь за чей-то бушлат, чтоб не рухнуть на плац.

За полторы минуты наш продюсер совершает подвиг и добывает прапорщика, выкорчевывая его из кабинета майора, выливает из него застрявший во рту коньяк, ставит его на положенное место и говорит ему что-то такое, от чего у него сразу становится лицо кобры, впавшей в кому — то есть нормальное лицо Героя России, собирающегося через пару минут просить у президента страны гражданство в прямом эфире федерального телеканала.

А в эфире уже какой-то Ханты-Мансийск щебечет о погоде и Путин улыбается, рассказывая про цену на газ.

— Где ты был? — рычу я на прапорщика.

— Да майор сказал — не надо в телевизор лезть, только хуже будет, — честно отвечает этот простой героический человек.

— Но я же тебе говорила, что все будет хорошо, что Путин, если услышит твою историю, даст тебе гражданство наверняка!

— А майор сказал — Путин далеко, а он близко, — грустно отвечает прапорщик.

Стенограмма беседы Путина и Козлова до сих пор легко находится в Яндексе. Вот она в сокращенном виде.

Я представила прапорщика:

— Здесь у нас человек, перед которым сейчас все расступились и уступили ему право задать вопрос. Пожалуйста, Вам слово.

Почесав загорелую лысину, прапорщик выдавил из себя наибольшее количество слов, которое он когда-либо произносил:

— Верховный Главнокомандующий! В 1994-м году мне было присвоено за боевые действия на таджико-афганской границе звание Героя Российской Федерации. На данный момент ни я, ни моя семья не имеем российского гражданства. Не могли бы Вы помочь мне? Прапорщик Козлов Олег Анатольевич, 201-я дивизия.

По лицу Путина пробежала тоскливая тень, которая часто пробегает по лицу Путина, когда он видит в своей стране непобедимую дурь.

— Олег Анатольевич, а Вы обращались с соответствующим ходатайством о предоставлении гражданства? — спросил Путин в слабой надежде, что, может, нет.

— Неоднократно, — прапорщик боднул лысым лбом душанбинский воздух. Тоскливая тень на лице Путина стала еще тоскливее.

— Досадно слышать, что до сих пор Вам российское гражданство не предоставлено. Если Герой России хочет быть гражданином России и таким не является — это, конечно, недопустимо, — сказал Путин вроде бы очевидную вещь. — Я вам обещаю, что в течение следующей недели этот вопрос будет решен окончательно.

Лысина Героя Россия покрылась испариной ликования. Но московский ведущий решил добить тоскливую тень на лице Президента.

— Смотрите, Владимир Владимирович. Тут еще по интернету пришло. «Я участник боевых действий в Чечне, получил контузию и ранение. Имею медаль „За отвагу“, орден Мужества, медаль „За отличие в охране общественного порядка“. В данный момент проживаю в Санкт-Петербурге и не могу получить гражданство». Наверное, этот закон о гражданстве нуждается в доработке.

— Конечно, нуждается, — процедил с привычной досадой Путин.

На этом наша часть телемоста была завершена.

В Душанбе стемнело, и мы поехали пить. По дороге до нас дозвонилась редакция. Поздравить — наивно подумали мы.

— Ну что, Симоньян, это позор. Даже не знаю, как ты будешь объясняться с начальством, — сказала редакция.

— Что случилось-то?

— Ты прапорщика назвала Козловым. А он Орлов.

— Это вы с чего взяли, что он Орлов?

— Агентства так дали на ленту.

— А вы отдаете себе отчет в том, что здесь не присутствовало ни одно агентство, и все, что агентства дали на ленту, им тупо послышалось по телевизору???

— Это ты будешь начальству объяснять! — нервничает редакция.

— Скажи, Олег, — говорю, не кладя трубку, — ты Козлов или Орлов?

— Я Козлов! — гордо отвечает мой прапорщик.

— Слышали? — потрясаю я трубкой.

— Но ведь агентства… — пиликает кто-то в редакции, и обрубается благословенная связь.

Герой России привез меня в какие-то почетные гости. На циновках были расставлены дымящиеся цветные пиалы, между ними привычно ползали смуглые дети, хозяйка с полным ртом золотых зубов носила тарелки с солеными косточками, курагой, пестрыми дынями и сушеным горохом.

И через пару часов в этих гостях прапорщик Козлов открыл для меня новый мир.

Этого человека я теперь никогда не забуду. Герой России Олег Козлов научил меня тому единственному, чему могучий мужчина может научить слабую женщину.

Он научил меня варить плов.

Упоминала ли я где-нибудь, что он был метра два ростом и килограммов сто двадцать весом? Что он был брит наголо и молчалив? Что в девятнадцать лет он один, как Брюс Уиллис, расстрелял тридцать шесть моджахедов, что он, раненый и контуженный, удерживал высоту пятнадцать часов? Что он потерял дар речи, увидев меня первый раз, потому что смотрел передачу «Форт Боярд»? Что в армию он пришел добровольно, когда в его стране началась война? Что на охоте он руками ловил кобр и варил из них шулюм, а когда одна его все-таки цапнула, выкусил из своей руки пораженное мясо, отсосал яд, умирал целые сутки, но выжил? Что он был трогателен и прекрасен? Что он был Героем России?

И этот человек стоял сейчас у плиты и умело срывал шелуху с репчатой луковицы, как одежду с любимой женщины.

Не шевелясь и только слегка покачивая головой, как та кобра под дудочку прапорщика, два часа я смотрела, как он варит плов.

И шепотом произносила:

— А это зачем? А вот это? А здесь?

И он снисходительно мне объяснял, выуживая неторопливые фразы из своей гладко выбритой головы, продолжая помешивать лук, мелко резанную баранину и душанбинскую золотую морковку мощно, но бережно — по старой привычке серебряного призера Таджикистана по боксу среди юниоров. А я удивлялась, что этот безоговорочно идеальный мужчина когда-то был юниором.

Много раз с тех пор я пробовала варить плов точно так же, как варит его Герой России Олег Козлов. Не получается.

В моей школе учитель физики в таких случаях говорил:

— Отличный ответ, деточка. Блестящий! Но, к сожалению, неправильный.

Правильный плов я никогда не сварю. Я не родилась в Кулябе, не ела в черном лесу шулюм из растерзанных кобр, не стреляла в ночи моджахедов, не глотала дым над казаном в кишлаке за горой у границы, не топила жилье кизяками и не чистила старый арык.

Я не прапорщик Козлов и вообще не мужчина. А плов должны варить мужчины. Варить плов и парковаться задом — две великие ипостаси, закрытые для нас, немужчин, матерью-природой, как для мужчин закрыты радости материнства и грезы лактации.

Тот учитель физики за блестящий неправильный ответ всегда мне ставил пятерку, приговаривая:

— Ну ничего, ничего, деточка, тебе это и не нужно.

За полночь, еле отклеивая отяжелевшее тело от влажных циновок, я простилась с мужчиной, которого теперь никогда не забуду, и с утра полетела домой.

И тут начинается самая унизительная часть этой правдивой истории.

В самолете человек двадцать взяли у меня автограф. Стюардесса взяла четыре автографа — один для себя, один для мужа и два — для пилотов, которые, извините, просто сейчас немного заняты, самолетом управляют, но очень-очень просили.

Я выгрузилась в Шереметьево, подросшая сантиметров на двадцать, в эйфории от собственного величия. И вот иду, горделиво помахивая шевелюрой, поглядываю снисходительно на мельтешение публики под ногами. Подплываю к пограничной будке.

И вы можете не поверить, но будка мне говорит:

— Ваша справка о гражданстве недействительна. Вы не гражданка России.

— Подождите. В каком смысле не гражданка России? Да я политический обозреватель телеканала «Россия». Я Путина видела! Только что! И он меня, между прочим, тоже видел!

Будка молча вызывает милицию, и вот уже меня под ручки куда-то ведут.

Произошло следующее. Как многие помнят, у всех нас довольно долго были паспорта еще старого, советского образца. И к ним полагалось получать маленькую бумажку, подтверждающую российское гражданство, чтобы Родина могла отличать своих от посторонних. Ведь у посторонних тоже могли оказаться старые советские паспорта — еще с тех времен, когда они не были посторонними.

Естественно, когда я, родившаяся и всю жизнь проживающая в России, чьи родители родились и всю жизнь проживали в России, и их родители родились и всю жизнь проживали в России, получала справку о гражданстве, ровно на мне закончились нормальные бланки. И мне выдали справку на каком-то временном бланке не до конца установленного образца. Попавшаяся мне пограничная будка была не в курсе таких бланков и вызвала милицию.

И вот меня тянут куда-то, а я все еще в образе и не понимаю, кто это смеет трогать мое величество грязными варежками. И только слышу, как хохочет продюсер:

— А ты Путину позвони, он на этой неделе как раз всем гражданство раздает — может, и тебе даст!

Конечно, за час все во всем разобрались. Редакция позвонила кому надо, этот кто надо настучал своим пограничным будкам, и меня пустили на Родину.

И вот иду я по Родине искать свои чемоданы, опасливо потряхивая поредевшей от унижения гривой. И тут мне навстречу дежурная девушка-милиционер:

— Ваши документы!

В полусне я протягиваю злополучный паспорт. Реальность распадается на куски.

— Прописка краснодарская? А регистрация есть? — издевается девушка. И разрывается от бесстыжего хохота наш продюсер:

— Ну что, Симоньян, съела? Это ты там звезда, а тут ты мало того, что лицо кавказской национальности, мало того, что у тебя ни прописки, ни регистрации в Москве, так ты еще и с душанбинского рейса!

Собственно, вот и сказочке конец.

Должна еще сообщить, что прапорщику Козлову очень скоро дали гражданство. И даже квартиру. А мне выдали новый паспорт, из которого явствует, что я верный сын Родины и других Родин ранее не имела.

Только вот закон о гражданстве, который, как выяснилось еще в 2002-м, нуждается в доработке — нуждается в ней до сих пор.

Ленка

Маяк над бухтой трубил сквозь котеночьи подвывания чаек. Черные валуны, обложившие берег, утыкались в разросшийся клочьями, как щетина, строгий аир. Дальше шли густые малинники, от которых пахло ангиной.

Две гусыни, такие же, как аир, коричнево-бархатные, замерли на полянке между водой и малинником. Только раз одна из них медленно наклонилась, как будто разглядывая клевер, снова вытянулась, и обе тихо окаменели в бурой траве.

В тот вечер мы с Ленкой смотрели на серую пену, омывавшую маленькие острова, поросшие диким шиповником, и вспоминали, как в детстве хотели стать поэтессами.

Ленкин ресторан был нахлобучен прямо на черные валуны над самой водой. Типичное новоанглийское здание — облицованное посеревшими от соленого ветра пластинами кедра, с голубыми полупрозрачными ставнями.

Грубая деревянная лестница и мостки, прилепленные к валунам, соединяли торчащее из океана бистро с остальным городом. По этой лестнице с рассвета до последнего посетителя Ленка громыхала подносами с первоклассной новоанглийской едой, ловко лавируя между кухней, залами и верандой третьего этажа.

Как раз занимался рассвет. Ленке пора было на работу, и ее телефон моргнул неожиданной эсэмэской.

«Я увольняюсь», — коротко и ничего не объясняя написала самая опытная официантка.

Суббота. Июль. Битком набитый свадьбами и помолвками настоящий — не иммигрантский — восповский американский курорт. Толпы аристократов в седьмом поколении с пятикаратниками в ушах. А у Ленки — два самых модных в городе ресторана. Очередь — на всю просоленную океаническим бризом улицу. И вот лучшая официантка увольняется аккурат перед самым началом сервиса!

Ленка смотрит вокруг, хлопая зелеными глазами, как олененок Бэмби, которого мы чуть не сбили по дороге в ее деревеньку. И глаза ее останавливаются на мне.

— Выручай, подруга, — говорит. — Или ты думаешь, я забыла, как ты у меня в 97-м краевую Олимпиаду из-под носа увела?

— Ты шутишь? — хорохорюсь я. — Я вообще-то главный редактор международных телеканалов, член общественной…

— И че? — перебивает Ленка.

И мне становится оглушительно ясно, что ведь действительно — и че?

В общем, если вы думаете, что я отказалась, то я согласилась. И целый день, ни разу не присев, не перекурив, не сбросив с лица обязательную улыбку, носилась по трем этажам, думая только о том, как бы не опозорить своей бестолковостью фешенебельный Ленкин кабак.

Естественно, сразу же я опрокинула целый графин со льдом парню за лучшим столиком на колени.

— Простите, сегодня мой первый день, — взмолилась я. — Даже мой первый час.

— Счастлив быть твоим первым, — ответил парень и оставил мне стопроцентные чаевые со счета восьми человек. А ели они много.

За следующим столиком восседала компания, которым на шестерых было лет четыреста восемьдесят. Они сидели с немыми лицами, и я должна была наизусть прочитать им specials, где было больше слов, которые я не знала, чем тех, которые знала. В нашей с Ленкой английской спецшколе нас не учили, как правильно произносить лобстер-термидор с рамбутанами, ремуладом и гратеном пуэр.

Каждый из этой компании чавкающей скороговоркой заказал по три блюда с разными соусами и гарнирами, не улыбнувшись ни разу. Переспрашивать не было шансов.

— Они меня ненавидят! — крикнула я почти навзрыд Ленке, носившейся по пылающей кухне.

— Тебя ненавидят все, кто тебя плохо знает, — успокоила Ленка.

И вот тогда, забежав в эту адову кухню, я увидела ее. Ленкиного шеф-повара Дженнифер. Железную австриячку.

Полтора метра вширь и в длину, злая, как атлантический скат, стриженая лесбиянка. Настоящий фашист.

— Да ты издеваешься, полудурок! — первое, что я услышала в жизни из Дженниных уст. — Ты им отдал рибай-стейк вместо стрип-стейка?! Это же для другого стола!! Иди, отбери его у них быстро! Что хочешь делай — калинку им там спляши, мать твою, тупой иммигрантский дебил!

Не выпуская из рук двадцать пять сковородок, где шипело и квасилось что-то только что выловленное из океана, Дженни слегка дернула головой и рявкнула:

— Лобстер «Термидор», мать твою, а не «терминатор»! Что толку, что у тебя голубые глаза, когда ты клиническая идиотка??? Два соуса маринара мне для кальмаров, пулей! Пока я эти твои глаза не вырвала, тупая иммигрантская овца!

И я — главный редактор и все такое — не сразу, но понимаю, что это она, собственно, мне. Открываю рот, выдыхаю и — бегу за соусами, как зайка.

По дороге останавливаюсь записать Дженнины вопли в блокнот, для будущего рассказа. Тут меня хватает за локоть пробегающий мимо официант. Запыхавшись, он выдыхает:

— Ты новенькая? Записываешь, что как делать? Запиши: «Главное — никогда не злить Дженни. Вообще никогда не злить Дженни». Никогда, факинг, не зли ее! И обведи это жирным карандашом!

— Где гребаный соус? — несется из кухни. — Какого хрена это занимает три с половиной минуты, ты, иммигрантская черепаха? Это два гребаных соуса для двух кальмаров, а не банкет для свадьбы принца Уильяма с его анорексичкой!

Потом раздается шлепок, как будто кого-то плашмя ударили сковородкой, и сразу после него:

— Вот так будет с каждым, кто криво ставит сковороду! Ты понял меня, иммигрантский ублюдок?

Вокруг — нескончаемый грохот, склизкие соусы, лед в алюминиевых баках, подносы с тоннами первосортных продуктов, норовящих шмякнуться на пол, — кольца кальмаров, вымоченные в пахте и обжаренные в хлебных крошках, устрицы Рокфеллер, запеченные с острой самбукой, бургер из палтуса и хрустящей прошутто; с пристани тащат ящики с первым ночным уловом — полуметровые лобстеры с обреченными клешнями, зажатыми безопасной резинкой, серые раковины черристоунз и атласный пурпур голубого тунца — только что освежеванного прямо на пристани, еще пахнущего маяком и поросшими диким шиповником островами.

Тает мороженое, свистит кипяток, и разрывается Дженни:

— Ты не забрал у них рибай-стейк? Калинка не помогла? Они его уже съели? Да лучше бы они мозг твой съели! Хотя нет — они бы на хрен еще отравились твоим протухшим тупым иммигрантским мозгом!

Вдруг с лестницы слышится гром падающего тела и крик, по которому ясно, что человек убился нешуточно.

Мы выбегаем на лестницу и видим, что это наш бассер Энди грохнулся вниз через целый пролет, но умудрился на вытянутой руке удержать неподъемный поднос. Второй рукой он зажимает свой правый глаз.

— Что расфигачил этот полудурок? — кричит Дженни.

— Кажется, он проткнул себе глаз ножом!

— Слава Богу! Я думала, он уронил ремулад!

Энди увозят в emergency. Заменяют кем-то зеленым, и тот разбивает бокал.

— Давай, полудурок! — орет Дженни. — Еще разбей! Не чувствуй себя виноватым. Они стоят-то — всего 50 баксов за штуку! Что встал?

— Я сильно порезал палец, — в ужасе шепчет зеленый.

— Отрежь его на хрен! Ты разве не в курсе — у тебя еще девять других, полудурок!

Лучший в городе ресторан — три этажа преисподней: огромные сковороды, как метеориты, падают на плиту, в окошках летают тарелки, стаканы, бутылки вина, потные бассеры носятся со все новыми ящиками плоских корявых устриц. Дженни орет. И только один человек, взбалтывая коктейль, ласково смотрит в сторону кухни, щурясь на свет льняными глазами.

Это Ричард. Ленкин бармен. Уже двадцать лет они с Дженни женаты и абсолютно счастливы вместе. Исступленная лесбиянка и пожилой прилизанный гей, так и не вышедший из клозета, чтоб не расстраивать могилы родителей, — как они уживаются, всем интересно, но никто не отваживается спросить.

Когда я, проклиная и дружбу, и верность, и несчастную ту неподеленную Олимпиаду, выдала счет своему последнему столику, Рич подошел ко мне и сообщил:

— Я обожаю свою жену. Если бы у Гитлера были хоть вполовину такие же яйца, как у моей Дженни, мы сейчас говорили бы все по-немецки.

Тем временем, Дженни бросила сковородки на пол, чтобы их утащили на мойку, и громко захлопала. Это был знак, что ужин окончен, и сегодня она абсолютно всеми довольна.

Сняв колпак, она подошла ко мне и сказала, мечтательно улыбаясь:

— Какой замечательный день, красавица! Пойдем выпьем? Ты отлично поработала сегодня!

Мы поладили моментально. Через час она уже требовала, чтобы я ценила себя больше, чем я себя ценю, а через два я отважилась, наконец, задать ей тот самый главный вопрос, который мучил меня весь вечер.

— Дженни, ты только не злись, — начала я.

— Валяй-валяй, я знаю, что ты спросишь.

Я покраснела. Замялась.

— Я, может, неправильно поняла… Просто у нас, в России, мы такого никогда не видели…

— Да говори уже! — рявкнула Дженни.

И я выпалила:

— Как ты делаешь лобстера-термидора??!

— Ха! — ухмыльнулась Дженни. — Я так и знала, что ты это спросишь! Я добавляю в них эстрагон. Но ты иммигрантка, ты не поймешь.

Лобстеров-термидоров мы поедали в тот вечер до поздней ночи. Бассеры хохотали, как сытые гиены, показывая фотографии, где я, главный редактор и все такое, вытираю столы и роняю приборы.

Ленкина сестра, а по документам — дочка, Алька, приехавшая на каникулы, восторженно говорила:

— А вы знаете, что овощей не бывает? Овощи — это все чьи-то ягоды, корни или листья. Нам на ботанике рассказали.

На Альку с нежностью и восхищением пялился Энди, вернувшийся из emergency со спасенным глазом. Дженни брезгливо щурилась на обоих.

— Теперь ты понимаешь, почему я никогда не путешествую? — сказала Дженни. — Потому что весь этот гребаный мир приезжает сюда сам. Как будто их кто-то зовет!

Ленка обнимала своего Ральфа, который пришел из второго их ресторана, жалела его, что он так много работает — почти как она сама.

А я смотрела на ее красные руки и не могла перестать вспоминать, как в детстве мы обе мечтали стать поэтессами.

Мечтали — пока однажды в мраморных коридорах нашей спецшколы не появился великий кубанский поэт.

Эта была пижонская английская школа, поступить туда можно было, только сдав специальный экзамен, и даже в советском 87-м у нас была отдельная от остального СССР специальная форма — не уродливая коричневая, а кокетливая голубая в белый горошек.

Дети в коричневой форме плевали в нас семечками на троллейбусных остановках.

В этой пижонской школе мы все с первого класса знали, что жить будем точно не здесь.

Щупленький старичок — автор пронзительных строк для детей и юношества, отличник народного просвещения, фронтовик и почетный житель, лауреат чего только можно, заслуженный-перезаслуженный комсомольский поэт отбирал талантливых школьниц тринадцати лет прямо во время уроков и стягивал в тесный кружок в свои райские кущи в бывшем Дворце пионеров, где в пыльных углах бывшей ленинской комнаты медленно и безжалостно обучал искусству поэзии.

В то время он уже стремился к восьмидесяти.

Поэт загодя выяснял, у кого из девиц какой папа, и если папа был так себе, то поэт немедленно залезал ученице в трусы, пугая непоступлением в институт, где одним из деканов был его шурин. И до самого выпускного он, как мог, растлевал перепуганных дев каждую омерзительную субботу. На их счастье, мог он немного.

На выпускной поэт дарил ученице красивую книжку «Пионеры Кубани», слал благодарственное письмо директору школы, взрастившей такие таланты, и больше в жизни талантов не участвовал, набрав из той же школы талантов помладше.

Для этого в восьмых классах городских школ с одобрения комитета образования поэт проводил свои знаменитые патриотические уроки. Сорок минут он рассказывал восьмиклассникам про подвиг Марата Казея, про страдания Зины Портновой, а сам в это время выглядывал такую, чтобы мигали ресницы, чтоб слюнка застыла между обветренных губ, чтоб глаза как кубанское небо и чтоб русые косы как русское поле, заклеванное вороньем демократии.

В конце урока восьмиклассницы пели песни на стихи великого поэта:

А в наши да в степи златые,

Покрытые кровью людской,

Вернулись года боевые,

Хоть юность ушла на покой…

Таким образом, он мог выбрать еще и голосистую.

В свободное от изнуряющих школьниц время поэт писал стихи про священное тигло сталинских дней, про щирую землю степную и про униженья постылость в беспросветных годах, имея в виду годы отсутствия советской власти.

Однажды поэт пригласил меня на домашний урок. Дверь открыла его жена, в фартуке, обсыпанном сахаром и мукой. Предложила пирог. Проводила к поэту.

Поэт принимал меня почти голым — в одних семейных трусах, скроенных так затейливо, что моему тринадцатилетнему взору предстало все то, о чем я пока еще не догадывалась.

Надежда, что просто весна, Краснодар, очень жарко, что, может, у них так принято дома ходить, растаяла, как мороженое, которое принесла мне жена лауреата, сделав вид, что ничего необычного не происходит — и на следующий день я привела во Дворец пионеров отца. Ничего отцу не сказала. Просто так, мол, познакомить с учителем. Отцовская мощная загорелая лысина и бычья шея, покрытая черной шерстью, произвели впечатление на поэта. Больше в гости меня он не звал. И вообще обходил вполне безопасным радиусом.

А вот Ленкин отец лежал дома, парализованный. Мать пила, ни во что не вникала. И мне Ленка тоже не рассказала — от страха и унижения, как это всегда бывает. Сказала спустя много лет, когда уже было поздно.

Поэт мучил Ленку почти до самого выпускного, пока от отчаяния она не сошлась с похожим на моего отца — взрослым и с черной шерстью на бицепсах. Посвящала ему вот такое:

Он не напишет тебе стихов —

Он не поэт.

Он не найдет подходящих слов —

Их просто нет.

Холсту не доверит твои черты —

Краски бедны.

И не расскажет, какая ты,

Звонам струны.

Он не подарит букета роз

Назло февралю.

Хватит охапки ромашковых грез

И слова «люблю».

Романтическая Ленка водила своего качка на рассвете гулять вдоль Карасунов — краснодарских озер, подернутых ряской и презервативами.

— Ну, скажи что-нибудь романтическое, — часто просила Ленка.

Качок смотрел на зарю и хрипел:

— Глянь, какая херня на небе красивая!

Ленка ласково улыбалась. Ведь она полюбила своего шерстяного бычка именно за то, что он не был поэтом.

Родители Лены умерли один за другим, как только ей стукнуло восемнадцать — как будто так договаривались. Бычка посадили. У Ленки осталась пропахшая маминой пьянкой разбитая комната с глиняным полом и семилетняя перепуганная сестра. Которую нужно было кормить, вести в первый класс и вообще поднимать. Посреди кризиса 98-го.

Похороны Лена организовала сама и сама оплатила деньгами, заработанными на репетиторстве. Мы все в старших классах работали репетиторами у обеспеченных деток, не желавших учить английский бесплатно.

Месяца через два после похорон проснулась опека. И принялась забирать единственную Ленкину Альку в детдом. Удочерить сестру Лене не разрешили, потому что разница между удочеряемым и удочеряющим должна быть не меньше шестнадцати лет.

Тогда восемнадцатилетняя Лена подала на опеку в суд. И пошла переводчицей в корейскую секту, чтоб заработать на взятку судье.

В этой секте православную Ленку заставляли вместе со всеми читать мистические молитвы, стоя в углу с утра до двух ночи, кормили вареной морковкой, но все это было лучше, чем идти на панель. А третьего варианта развития Ленкиной биографии не предполагалось.

Подумаешь — золотая медаль. Кому было интересно, что Ленка сама написала целый научный труд, сравнив поэтику набоковской прозы на английском с поэтикой набоковской прозы на русском? Вообще никому. А вот, что Ленка натуральная блондинка с ногами, интересно было многим.

В секте ей пришлось часто ездить в командировки, оставляя семилетней Альке кастрюлю борща на неделю и полную инструкцию, во сколько ложиться, когда идти в школу и кому открывать дверь. Она бы не ездила, Ленка, в эти командировки, но щедрых корейских суточных как раз хватило, чтобы судья забыл про эту злосчастную шестнадцатилетнюю разницу и разрешил Ленке оставить Альку себе.

Благодаря толстой корейской взятке, Альку записали Ленкиной дочерью.

Я настаиваю, что биографию Лены нужно включить в учебники истории нашей страны. В принципе, про мое поколение ничего больше можно не объяснять.

Каждое лето Ленка оставляла Альку у нас, у подружек, и уезжала в Америку — мыть полы и разносить тарелки в американских забегаловках. На эти деньги она потом год кормила себя и сестру, продолжая учиться в том самом университете, дорогу в который ей мог бы закрыть великий поэт, если бы она не испугалась.

В свободное от секты и филологии время восемнадцатилетняя Лена учила семилетнюю Алю добру и злу. Когда Аля капризничала, Лена вздыхала:

— Конечно, зачем тебе меня слушаться. Я же тебе не мама. Или не папа.

— Ты мне и мама, и папа, — отвечала Аля, и они обе плакали.

В Америке Ленка пахала, как раб на галерах и святой Франциск вместе взятые.

Однажды в беленькой деревеньке под соснами у канадской границы, когда июльский бриз срывал на асфальт розовые лепестки отцветающего шиповника, похожего на дерущихся осьминогов, большой черноволосый мужчина с широкой спиной и седеющей грудью грузно шагал вдоль камней. Он обогнул малинник и увидел Ленку, драившую асфальт перед входом в бистро.

Новый управляющий наклонил буйволиную голову с густой серебряной гривой и сказал юной Ленке:

— Я слышал, у нас тут новая русская. Тебе, наверно, несладко. Держи шоколадку.

На следующий день он сказал:

— Ты, наверно, скучаешь по дому. Держи телефон.

Благодарная Ленка тут же позвонила сестре, спросить, как она там, малышка. Ральф смотрел, как белокожая девушки лепечет какие-то нежности на чужом языке, а в ее зеленых глазах наливаются слезы.

Когда Лена закончила, он сказал:

— А теперь позвони своему бойфренду. Скажи ему, что вы расстаетесь.

Через пару лет Лена получала визу невесты. В посольстве долго вертели ее документы, долго смотрели то на нее, то на Альку и, в конце концов, робко спросили:

— Вы родили ее в 11 лет?

— Конечно, — невозмутимо ответила Лена. — Я и читать научилась рано. Года в три.

Ленка и Ральф поженились, выкупили тот ресторан, где она драила пол, купили еще и соседний, построили домик под соснами, и во всех документах Альки теперь записано, что ее мама — Лена, а папа — Ральф. А сама она — американская гражданка Александра Смит.

Зимой, когда в ресторанах затишье, Ленка преподает английский в американской школе. Разработала популярный свой собственный курс. Алька в колледже, учится на хирурга. Будет зарабатывать миллионы, жить на вилле с бассейном и горничной.

…Утром я заставила Ленку взять выходной, и мы с ней ушли купаться в сосновую рощу, к черепаховым озерам с осокой и выдрами. Там было безлюдно и кувшинки качали розовыми полураскрытыми ртами.

Я любила дорогу к этим озерам: деревянный причал, просоленные рыбаки в резиновых крагах — соль оседала у них на предплечьях, как иней, — влажные стриженые лужайки, на них тяжелые гуси, сосед, тарабанящий в сторону леса верхом на газонокосилке, старушонки с кружками кофе в сморщенных лапках, унизанных толстыми кольцами, их волшебные домики, опушенные серым кедром, белый квадрат методистской церквушки и целые стаи мяукающих, подвывающих чаек, а впереди зеленая бахрома изогнутых сосен и за ней шесть неподвижных, как камни, кареглазых озер.

Полчаса этой дороги — и нас с Ленкой проглатывало благостное смирение. Мы тихо капитулировали перед жизнью и смертью, перед мучительным смыслом, нас отпускали пустые, как высохший краб на вискассетском пляже, поиски того — не знаю чего, и прекращала ныть селезенка, измученная беготней за несбыточным счастьем.

Две гусыни все также недвижно стояли над клевером. На соседской лужайке подрагивали тоскливые лилии. Орды майских жуков бодро совокуплялись на обглоданных листьях малины.

Мы смотрели на водомерку, рассекавшую между лезвий осоки, точно таких же, как на далеких Карасунах, и вспоминали, что в детстве зачем-то мечтали стать поэтессами…

Джон Маккью

В пятнадцать лет на деньги американских налогоплательщиков я приехала учиться в хорошенькую и улыбчивую деревушку на берегу озера Ньюфаунд, утыканную свежебелеными протестантскими церковками.

— В озере сертифицированная питьевая вода, сообщили мне мои новые американские «родители».

Волшебное озеро было укрыто холмистым пахучим лесом вечнозеленой канадской тсуги. За камешками семейного пляжа ютился летний домик моих родителей — с седой сосновой щепой вместо крыши.

Несколько километров дорожных знаков «Осторожно, лоси», и за ними основной дом — трехэтажный, с запахом пыльных саше, со скрипучей лестницей, библиотекой маленьких фотографий собачек и внучек, встроенные «клозеты», большой холодильник с пастью льдогенератора; в столовой, открытой только по праздникам, скатерть с рождественскими омелами, веранда с диваном-качалкой, на деревянных окошках поилочки для колибри, на заднем дворе — оленья кормушка, куда оглушительно снежной зимой наведывался медведь.

Семье принадлежал сам дом, не тронутый грибниками богатый лес вокруг дома — с ондатрами, дикой индейкой и тем самым вечно голодным медведем — и безлюдная дорога сквозь лес к этому дому.

Мы жили там вчетвером: я, мой новый папа, новая мама и их пожилой сенбернар.

— Это и есть вся твоя одежда? — спросили меня родители, изучив чемодан с одним цветастым сарафаном, одним черным платьем, которое я носила в своей краснодарской школе, парой мужских свитеров и рубашек, которые я надевала поверх этого платья — мне казалось, что так я выгляжу куртокобейново.

— Надо купить тебе джинсы и футболки. И ты должна их менять каждый день. Иначе ты станешь изгоем и твои одноклассники будут тебя презирать.

В краснодарской спецшколе я отучилась восемь лет, а тут пошла сразу в последний, 12-й класс — и все мои одноклассники были сильно старше меня.

Была редкой классической красоты двадцатилетняя второгодница Саманта Смит, которая, безусловно, ни разу не слышала про ту самую Саманту Смит.

Однажды на моих глазах все 50 минут стади-холла с учебником и калькулятором Сэмми не справилась с примером 16-2x5. Она не была отстающей в медицинском смысле этого слова. Просто ей это было не нужно.

Я учила ее базовой математике и истории американских президентов, а она меня — курить траву и слушать The Presidents of the United States of America.

Был черноволосый Эрон, который раз в квартал на уроках демонстрировал новый пирсинг своего члена, сделанный в честь очередной любимой.

Худенькая незаметная Стейси жила в своем трепаном автомобиле — пьющие родители выгнали ее из дома. Она работала и ужинала в Макдональдсе, а мылась и завтракала в школе.

Однажды Стейси пропала на пару недель, вернулась еще худее, с еще более лихорадочными глазами, и перед уроком восторженно рассказала, что в город заехал новый наркотик с красивым названием crystal meth (за пару десятилетий до Брейкинг Бэд), и это гораздо круче вашего старомодного ЛСД и прочих младенческих радостей, которыми вы тут гоняете динозавриков на вечеринах.

— В этой жизни можно надеяться только на одно, — говорила Стейси. — Что ты не переживешь свое двадцатипятилетие.

Моя подруга, белозубая хоккеистка Эйми, наоборот, ненавидела алкоголь и наркотики, и всех, кто их потребляет. Травка не в счет, потому что травку, к моему любопытству, не считали наркотиком даже родители и учителя.

Старшую и любимую сестру Эйми вынули из петли, после того как покончил с собой сестрин бойфренд. За несколько дней до этого в машину, где ехала вся его семья, лоб в лоб въехал пьяный обдолбанный грузовик. Погибли все, кроме трехлетней сестры. Когда через пару дней бойфренду позвонили из клиники и сказали, что сестра тоже не справилась, он добровольно ушел вслед за ними.

У веселой блондинки Ребекки была зависимость от кока-колы. Об этом официально знали учителя и отпускали ее на уроках купить в автомате еще пару баночек.

Были два таких же, как я, школьника «по обмену» — Ярно из Финляндии и Вал из Швейцарии, отличные парни. Вал весь год пророманил с красавицей-второгодницей Сэм, а финн потом стал известным в своей стране математиком.

Одного из нас поселили в семью, где папаша в детстве стал жертвой многолетнего хрестоматийного насилия из типичных американских сводок: родители держали их с кучей сестер и братьев в подвале, били и заставляли совокупляться — и папа, и мама.

Отличница Кристен, девственница из пасторской протестантской семьи. Ее младший, больной редчайшим недугом брат однажды вполне однозначно намекнул мне, что кто-то из мужчин их неистово верующей семьи пристает к маленьким девочкам. Кристен очень сердилась на брата за то, что он вынес это из дома.

Вообще такой психоневрологической концентрации в одной геоточке солнечнозайчиковой хорошенькости, мытой и сытой стабильности и одновременно того, что называется непереводимым американским messed up — изломанности, трагедии, повседневной привычности самых тошнотных пунктов криминальной энциклопедии: педофилии, инцеста, навязанного подросткового материнства, суицидальности развлечений — я не встречала ни до ни после, хотя выросла в бандитском и наркоманском армянском гетто и повзрослела сквозь омово-птючевый Краснодар конца девяностых, с его велосипедными трипами на Казантип и унитазами бывшего ДК ЖД, забитыми шприцами после ежесубботнего рейва с ночными показами Альмодовара.

В школах моего «историко-культурного» (как написано в Википедии) штата учителям было законодательно запрещено обсуждать с учениками гомосексуализм, эвтаназию и почему-то ядерное оружие.

Одноэтажная Америка еще посещала по воскресеньям свои свежебеленые протестантские храмики, но была уже смущена Голливудом и телевидением, которые мягко, но жестко вводили в каждую мировую премьеру обязательную симпатичную лесбиянку, или ранимого гея, или хотя бы полдиалога о геях и лесбиянках, и отливали в граните правильные слова для называния этих меньшинств, отправляя в утиль, к маргиналам привычного «гомосека».

Воскресная свежебеленая Америка — потомки мэйфлауэрских пуритан — не понимала пока, как к этому относиться. А раз не понимала, то запретила рассказывать детям.

Мои новые одноклассники были приветливы и любопытны:

— У вас другой алфавит? Как это? Разве бывают другие алфавиты?

— А у вас в России есть собаки?

— А телевизоры есть?

Самым приветливым был высокий, прыщавый и пухловатый парень с открытой улыбкой, в черной рубашке и черных штанах, на пару лет старше меня — Джон Маккью.

Он одним из первых подошел ко мне на парковке, где я выгружалась из желтенького автобуса, чувствуя себя маленьким Форрестом из заключительных кадров любимого фильма.

— Привет, ты откуда? Мне нравятся твои волосы.

Я не удивилась, потому что уже усвоила трогательный и отчетливо американский обычай говорить первому встречному: I love your shoes или I love your hair color — такой же эндемичный, как у нас попросить у первого встречного сигарету.

Увидев, что я разговариваю с Маккью, и дождавшись, пока разговор закончится, ко мне подошла незнакомая школьница.

— Я вижу, ты новенькая. Послушай, это Джон Маккью. С ним никто не общается. И ты не должна. Иначе и с тобой никто не будет общаться.

— Почему?

— Потому что он изгой. Нельзя общаться с изгоем, иначе ты сама станешь изгоем. Разве это непонятно?

— Почему он изгой?

— Он все время ходит в черном. Каждый день в одном и том же.

— Только поэтому?

— Нет, не только. Хотя это главное. Но еще в прошлом году Сюзан Новински всем рассказала, что он ее чугь не изнасиловал у себя в машине, когда подвозил домой.

— А почему его не посадили?

— Да фиг его знает.

— И где теперь эта Сьюзан?

— Вон, у локеров, которая громко смеется.

После уроков, когда я спешила не пропустить свой желтый автобус, Джон подошел ко мне снова.

— Тебя подвезти?

— Конечно, — ответила я.

После того как в моих краснодарских восьмидесятых у нас на диване умирал от передоза черняшки сосед дядя Хачик — прямо под звуки обысков из соседней халупы, — сонные американские одноклассники, каждый день меняющие футболки, — даже с вероятным, хотя сомнительным, неудавшимся изнасилованием в анамнезе — мне казались не опаснее колорадских жуков в дедушкином огороде.

Всю дорогу мы с Джоном Маккью проболтали. Оказалось, мы читаем похожие, хотя разные, книжки и слушаем похожую, хотя разную, музыку; и от этой похожести, хотя разности, было еще интереснее. Джон поставил мне Nine Inch Nails, я ему — Му Dying Bride.

Джон пригласил меня на свидание, я отказалась, честно сказав, что дома, в России, меня ждет бойфренд. Джон спросил, можем ли мы тогда просто дружить, я сказала — конечно.

К порогу моего оленьего дома мы, как бывает только в юности, уже стали лучшими друзьями форева.

На следующий день мы с Джоном весело щебетали в школьной столовой — в жестоком и скором на приговор зале суда, где ты, новенький, дрожащими пальцами водружая себе на поднос кусок толстой пиццы, ждешь, позовут ли тебя за «популярный» стол, где гогочут напичканные медовой индейкой популярные детки, и модный Эрон, разжевав в разноцветную кашу свой завтрак, вываливает изо рта язык с плотным месивом этой каши, и стол трясется от хохота, оценив эту классическую американскую школьную шутку; если туда тебя не позвали, то позовут ли тебя за любой другой столик, позовет ли тебя хоть один человек пообедать с ним рядом. Потому что иначе ты будешь обедать один. А большего унижения, чем обед в одиночестве в американской школьной столовой, под исполненные озорного презрения взгляды чужих друзей, не существует.

Я отошла за подносом, и ко мне подлетела моя подруга, добрая Эйми.

— Ты что делаешь?! — зашипела она на меня. — С ума сошла разговаривать с Маккью! Хочешь за столики для изгоев?

Я быстро бросила взгляд на дальний от окна, тоскливый угол столовой, где сидели за одинокими столиками те, кого никто не позвал обедать, — Джон был не единственным в школе изгоем.

Жалкие, над своей жалкой пиццей, с жалким своим утешением когда-нибудь повторить Колумбину.

И я ушла вместе с Эйми за ее популярный столик, оставив Джона наедине со своим подносом в этой ненавидящей его очереди.

И весь год больше в школе к нему не подходила.

Вместо этого вечерами, когда я не моталась по округе с популярными детками, мы с Джоном болтали по телефону под справедливое ворчание моих, в целом милых, родителей:

— Мэгги, ты опять линию заняла на три часа?

Иногда, темными вечерами, мы ездили с ним в дальний кинотеатр или просто кататься, никем не замеченные, в его машине, и он, уважая мое решение хранить верность заокеанскому бойфренду, ни разу не попытался меня даже поцеловать.

А в школе я с ним не здоровалась. Проходя мимо, Джон со снисходительным пониманием улыбался моей слабости и моему страху.

Он умный был парень, Джон Маккью.

В конце года он сделал отчаянную попытку пригласить меня хотя бы на пром — американский аналог нашего выпускного, только гораздо более регламентированный неписаными, но железобетонными правилами: прийти на пром можно, только если у тебя есть пара; кавалер должен быть в смокинге, девушка — в вечернем платье и «корсаже» — нацепленном на предплечье цветке, который ей обязательно должен вручить кавалер, когда приедет ее забирать.

Пром — это время сладкой надежды для всех закутков по аренде ношеных смокингов и цветочных лавок страны.

Понятно, что никакой пары у Джона не было.

Но и на пром я с ним не пошла, а пошла с каким-то вечно обдолбанным взрослым ямайцем с красивой линией челюсти, которого видела второй и последний раз в жизни. Ямаец заехал за мной полупьяным и не подарил мне корсаж — даже не знаю, с чем сравнить ту неловкость, которую я испытала, когда корсаж мне вручил папаша, бросив испепеляющий взгляд на моего кавалера.

Пока мы с ямайцем плясали на проме под неизбывную YMCA, Джон заехал ко мне домой и оставил перед редко использующейся задней дверью банальный, но трогательный букет красных роз, которые были ему совершенно не по карману.

Оставил цветы перед задней, а не перед главной дверью. Вдруг я не хочу, чтобы их увидели родители или вхожие в дом друзья.

Это было последней каплей. Стыд разметал мои девичьи ночи в бессонные клочья. В голове, отвыкшей от русских песен, вдруг заела незабвенная майковская «Ты дрянь».

Через неделю должна была состояться моя прощальная вечеринка. Туда придут Вал, и Ярно, и Эйми, и Сэм, и Эрон с проколотым членом, и все, с кем я провела этот похожий на модный в то время фильм «Детки» американский год.

И я предложила Джону тоже прийти.

— Ты уверена? — спросил он меня.

— Да, мне все равно. Я же уезжаю. А в русской школе у нас нет столиков для изгоев. Как, впрочем, и пиццы, — не без гордости ответила я.

Одноэтажная Америка к тому времени уже успела вызвать у меня атопический дерматит.

Джон на мою вечеринку милосердно опоздал. Собственно, как он пришел — так она и закончилась. Одноклассники не оценили, когда я взяла микрофон караоке и на всю веранду объявила:

— А это мой друг, Джон Маккью. Я весь год с ним дружила, просто боялась сказать.

Популярные детки быстро ретировались, и никого из них я с тех пор ни разу не видела.

Впрочем, в моих мыслях, слегка размытых бадвайзером из металлической банки и всем, что в Америке не считалось наркотиками, уже стоял в зоне прилета мой долговязый краснодарский бойфренд в своей тусклой замшевой куртке, с бисерной фенечкой «Леша + Рита» на запястье, и мама жарила в кляре огромного сома, выловленного отцом из моей пахнущей тиной Кубани.

И тут, прощаясь, Джон произнес:

— Я все узнал про твою визу. Твоя виза не позволяет тебе остаться в Америке даже до конца лета. Но я знаю, как это исправить. Выходи за меня замуж! Фиктивно, я ничего не прошу, просто выходи, чтобы остаться!

От неожиданности металлический бад пошел у меня ноздрями.

— А кто тебе сказал, Джон Маккью, что я хочу здесь остаться? Я совершенно не хочу здесь остаться и страшно счастлива, что уезжаю.

И тут Джон — американский изгой, но все-таки американец — в первый раз в жизни меня не понял.

Разве можно всерьез не хотеть остаться в Америке?

Недоуменно пожав плечами, Джон вручил мне маленького выточенного из кварца слоника.

— Потому что слоны никогда не забывают.

Слоника я потеряла потом в многочисленных переездах. Но ничего не забыла, Джон. Где бы ты ни был, прими мое запоздалое sorry.

Вода в синем, под кружевными тучками озере Ньюфаунд так и осталась питьевой даже после того, как следующим летом в него упал прогулочный вертолет с пассажирами, но с каким облегчением я уехала из хорошенького и улыбчивого, как свежебеленая протестантская церковь, Бристоля в свой пропахший ни разу не мывшимся мусоропроводом спальный район в Краснодаре, куда мы к тому времени переехали из наркоманского гетто.

Я полюбила Америку. И до сих пор люблю блистательную фантасмагорию ее географии: от заснеженных маяков, китов и диких шиповников Мэна, томных сосновых озер и багровых октябрьских холмов Новой Англии до колониальных мостиков маргарет-митчелловской Саванны и тропических джунглей пригородных флоридских дорог, кишащих реальными крокодилами, песчаные пляжи Кейп-Кода, где уживаются чопорные газоны респектабельного с Мартас-Винъярда с разбитными ЛГБТ-шными карнавалами Провинстауна, совсем европейские пристаньки Аннаполиса и Александрии, потный Нью-Йорк; разрывающую нутро, бессмертную американскую музыку; искупившую это бессмертие сотнями преждевременных жертв от Моррисона до Кобейна; тысячи неподражаемых забегаловок, где растрепанный шеф, он же менеджер, он же владелец, он же муж единственной официантки, с пяти угра до полуночи штампует свои незабвенные ребрышки барбекю, чаудеры и крабкейки; юмор и драму американского кинематографа; честность и стройность литературы: Фолкнеровы инверсии, Сэлинджеровы рефлексии, пустынного человека Стивена Крейна и супермаркстные лабиринты Алена Гинзбсрга, африканский надрыв Элис Уокер и семейные страсти Джоди Пиколт, и над всеми разлитое сладкозвучное причитание Эдгара По; и, безусловно, я полюбила лучших ее людей — добрых, умных, самоуверенных и бесстрашных, таких, как мой друг Джон Маккью.

Но даже если бы я так кровоточиво не скучала по Родине, если бы я не захлебывалась ночными соплями тоски по родной речи, по кухонным посиделкам с разговорами о чем-то, всем одинаково ясном и интересном, по ощущению принадлежности себя и всех окружающих к одному историческому и культурному и почти даже биологическому подвиду, даже если бы я не оказалась, к собственному удивлению, такой пропащей, как тогда не сказали бы, ватницей, я не смогла бы жить в этом кубриковском кошмаре, где с каждым годом скуднее иммунитет к массовой истерии, к вирусу диктатуры толпы, к страсти всем стадом до смерти побивать камнями первого, на кого покажут даже не вожаки, а просто любой другой из этого стада, и несчастный, зализывая изумленные раны, забьется в свою большую машину и будет пережидать, подглядывая в окно, пока истеричное стадо не обернется к другому — так, как мой друг Джон Маккью.

Послесловие

Помните, как-то давно вы зачем-то приехали в Сочи, встреча ваша задерживалась и вы прямо из аэропорта заскочили в наш адлерский дом, который там в двух минутах езды? Я давно обещала, что моя бабушка порвет вас в нарды, вы давно обещали этого не допустить. Вы провели целый вечер с моей деревенской родней, ели туршу, хашламу и аджику, пили сваренный в турке кофе, брезгливо поглядывали на кошек, стукались головой о созревшие киви, заплетавшие ветхий навес во дворе.

— Давно я не был в таких… ммм… незатейливых местах, — сказали вы.

— Наслаждайтесь. Вы же любите бывать там, где не были раньше.

Бабушка вас в тот вечер, естественно, порвала, как Ашотик надувной матрас.

Я смотрела, как вы от бессилия ломаете доску игровыми камнями и материте ни в чем не виноватые зары, и думала: «Бабушке 80, а в нарды играет лучше всех в нашей Молдовке. Хорошо, что Лесин успел с ней сыграть — с такой яростью и умом больше никто не играет. Вот уйдет она, а мы с ним поднимем рюмку за упокой и вспомним этот вечер…»

Послезавтра бабушке 87. Она прилетает к нам погостить до зимы. Ей очень нравится, что в аэропорту ее везут к самолету на специальном кресле с колесиками. Она считает, это знак уважения. Бабушка прилетит и потребует, как обычно, пригласить «этого Михалюрича».

— Проиграю ему разок, ладно. Чтобы не расстраивался. Он хороший парень, молодой, еще научится.

Бабушка прилетит, а вы — не придете. Что мне сказать ей, Михалюрич?

Только сейчас я понимаю, как мне сказочно повезло. В своей взрослой, сознательной жизни я еще никогда не теряла кого-то, после кого в моем уголке Земли оставалась бы вот такая зияющая ледяная дыра. До которой невьносимо дотронуться.

Вот как это бывает, оказывается…

2005. Кабинет Лесина

— Я тебя раньше видел, кажется.

— Я в пуле работала, вы меня видели на президентских мероприятиях.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать пять. Только исполнилось.

— Ты шутишь?

— Показать паспорт?

— И как так получилось, что тебя назначили запускать «Раша Тудей»?

— Понятия не имею. Я как раз у вас хотела спросить.

— И ты думаешь, ты сможешь через четыре месяца запустить круглосуточный информационный телеканал на английском языке?

— Я абсолютно уверена, что не смогу.

— Тогда почему ты согласилась?

— Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть».

— Какой ужас. Поколение «пепси». (Звонит секретарше.) Жанна!!! Принеси мне «пепси»! Только полный стакан льда, а не как в прошлый раз!

— «Пепси» растворяет желудок.

— Не умничай!.. Угробили мою идею… Вы еще не запустились, а знаешь, как вас уже все называют?!

— Знаю. «Параша тудей».

— Точно! (Улыбается.) Это я придумал!

2006. Кабинет Лесина

— Маленький серебристый «фольксваген» — это твой?

— Да.

— Ты, когда в следующий раз будешь подрезать большой черный «мерседес» с мигалкой, хотя бы смотри, кто там на заднем сиденье!

— Извините, я вас не заметила.

— Ладно, проехали. Был я на днях в Нью-Йорке, видел там в гостинице ваш канал. Говно, конечно, но я думал, будет хуже. А главное — как вы в Нью-Йорк пролезли?

2007. Кабинет Лесина

— Я больше не могу! Отпустите меня! «Альджазира» переманила всех лучших иностранцев, а кого не переманила, тех теперь переманит «Франс 24»! «Альджазира», не глядя, дает зарплаты в два раза выше. А я что могу предложить? Вы знаете, что для того, чтобы получить рабочую визу в Москве, нужно сдать анализы на ВИЧ, лепру и еще какую-то хрень, причем сделать это можно только в государственном диспансере! Вы представляете себе хорошего западного телеведущего в московском государственном вендиспансере?! У меня уже трое сбежало, даже не доехав до студии! Еще и зам мой оказался клиническим идиотом, еле выгнали, и вообще идиотов гораздо больше, чем мне раньше казалось. Я не могу этим больше заниматься, у меня опускаются руки. Я и не хотела никогда быть теленачальником, я хотела писать книги! Отпустите меня писать книги!

— Вот же дура молодая… Так. Запомни. Во-первых, все люди идиоты. И ты тоже. Но что-то у тебя хорошо получается. Вот и у остальных так же. Ты никогда не найдешь идеальных сотрудников. Один будет тупой, второй — лениться, третий — врать, четвертый — воровать, пятый — просто шизофреник. Твоя задача — почувствовать, что у них хорошо получается, и поручить им именно это. Теперь слушай. Есть дело поважнее. Ты умеешь играть в короткие нарды? Научи меня!

2008. Юбилей Лесина

— Ара, кто так бросает зары?! Зара, дай мне шесть-шесть! Дай мне шесть-шесть, я сказал!

— Не зара, а зар!

— Так, не умничай! У меня он будет зара!

— Видишь, зар, он тебя не уважает, дай мне хороших! А-а-а-а-а-а, пять-три у меня! Бью ваш камень вот этот и вот этот! Зар, теперь не дай ему хороших!

— Ара, какой у тебя противный голос!

— Пять-пять! Однако партия!

— Так! (Делает вид, что звонит секретарше.) Жанна! Купи ей билет в Анады́рь в один конец.

— Не Анады́рь, а Ана́дырь.

— Так, ты опять умничаешь?! А ну, иди вари хашламу! На всех моих гостей!

Подходит Валентина Ивановна.

— Маргоша, познакомься, это Валентина Ивановна, моя жена. Валя, это та Марго, которую я сначала терпеть не мог, помнишь? Представляешь, она моложе Кати! Главный редактор «Раша Тудей» моложе моей дочери! Дай ей кастрюлю.

2008. Кабинет Лесина

— Михалюрич, я ложусь в больницу на операцию, какое-то время буду не на связи.

— В какую еще больницу, на какую операцию, ты с ума сошла?!

— В обычную больницу. Ну, там… женские дела… Нашли опухоль. Умереть не умру, но есть большой шанс остаться бездетной.

2008. Моя квартира. Тем же вечером

Звонит телефон.

— Здравствуйте, меня зовут Лена, я помощница Михалюрича. У вас есть виза в Швейцарию?

— Нет. А зачем?

— Быстро делайте визу, вам забронированы билеты в Лозанну, оперировать вас будет доктор Спиноза. Михалюрич сказал не беспокоиться, он все оплатил.

2009. Лето

— Это будет очень круто! Будут объединены новостные службы «Пятерки» и «Рена», и твоя «Рашка» будет производить новости для обоих каналов!

— Что делать-то надо?

— Напиши концепцию информационного вещания для «Пятерки» и для «Рена». Надо всем показать, как делаются настоящие крутые новости! Запуск осенью!

2009. Осень

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы кого-то увольняли с такой формулировкой?

— Нет. Но, если честно, вы же сами напрашивались. Довольно демонстративно.

(Лесин улыбается.)

— Согласились. В общем, поеду-ка я в Новую Зеландию. Рыбку половлю.

— Почему в Новую Зеландию?

Потому что я никогда там раньше не был. А ты, как тебе надоест этот дурдом, звони. Возьму тебя помощницей. Ты же вроде говоришь по-английски? (Смеется.)

2010. Моя квартира. Вечер

Звонит телефон.

— Привет, Маргош. Что делаете?

— Сидим с Андрюхой, ужинаем.

— А на выходные?

— На рынок за продуктами и к маме, как обычно.

— Прилетайте ко мне на лодку, порыбачим.

— К вам на лодку?! Какое-то мероприятие?

— Да нет. Просто… я тут один… скучно…

2010. Лодка

— Марго, смотри, какого мы с Андрюхой поймали тунца! Ты видела таких?!

— Я никаких не видела. Ох, мне плохо, меня укачивает! У меня морская болезнь! Меня вырвет сейчас…

— Подожди, я сейчас севиче сделаю офигенное! Я сам научился делать!

— Буэ-э-э-э-э-э…

2011. Москва. Ресторан «Аченти»

— И какие у тебя планы на случай, если тут революция? Либералы уже делят, кто займет какой пост в правительстве. Кто будет Костей, кто будет Олегом.

— Не будет никакой революции.

— Почему ты так уверена?

— Хотите, поспорим на сто баксов?

— Откуда у меня сто баксов, я же безработный… А если все-таки будет, что будешь делать?

— Пойду на баррикады, что еще делать.

— Какая же ты дура молодая! Какая была, такая и осталась! Хотя уже не очень молодая. За кого ты пойдешь на баррикады?

— За себя.

2012. Мой кабинет. Март

Звонит телефон.

— Рит… Ты на работе?

— Да, Алексей Алексеевич. Что случилось? Что у вас с голосом?

— Рит, я тебе должен что-то сказать.

— Не пугайте.

— Миша в коме.

— Какой Миша? Как это???

— Наш Миша. Лыжи. Сломал позвоночник.

2012. Ресторан «Семифреддо». Лето

— Добрый день, меня здесь Лесин должен ждать.

— Але, гараж, ты чего, Марго? Это я!

— Что??? Я вас не узнала!!! Я реально вас не узнала!

— Минус тридцать кило. Ну, как тебе мой новый лук?

— В этих усах вы похожи на Сальвадора Дали. В худшем смысле этого слова.

— Ну, все-все, началось! Девушкам нравится, между прочим! (Достает из-под стола маленькую собачку.) Познакомься, это мой лучший друг и самый близкий родственник. Он единственный, кто поддерживал меня, пока я был в больнице. Больше я с ним не расстаюсь.

2013. Кабинет Лесина в «Газпром-Медиа»

— И как тебе мой новый кабинет?! Ох, мы тут дел наворотим! Весь холдинг вздрогнет! Давай, рассказывай, какие у тебя идеи? Где будет телевидение через десять лет, через двадцать? Мы должны готовиться уже сейчас!

— Через двадцать лет телевидения не будет. Все уйдет в интернет.

— Нет! Я вот чувствую, что нет! Оно будет, точно будет, но только я пока не понимаю какое! Надо нащупать формат. Вот этим я и займусь! Ты со мной?

2014. Роддом. Сентябрь

— Ты в какой палате? Я заеду. Только я буду с девушкой.

— С какой девушкой?

— С моей девушкой.

— У вас есть девушка?

— Ее зовут Вика. Тебе она понравится.

2014. У меня дома. Декабрь

— Я не понимаю, как вы можете вот так просто взять и все бросить! Ведь это подставит кучу людей!

— Послушай, эти люди не дети. У них своя жизнь. А у меня — своя. И я хочу ее жить так, как считаю нужным. Я больше не могу терпеть этот дурдом.

— И что вы будете делать?

— Жить. Поедем с Викой туда, где я раньше не был. Если такие места еще остались.

— Я вас не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь. Или не поймешь.

2015. Зима

Звонит телефон.

— Маргош, помолись за меня. Завтра опять будут резать. Это уже тринадцатая операция. Они там занесли какую-то инфекцию, теперь не могут ее вывести. Всю спину уже искромсали. Сердце еле выдерживает. Одна радость — Вика беременная.

Пару недель назад. У меня дома

— Ты просто не представляешь, это такое счастье! Это что-то нереальное!

— Я не представляю? Я как раз очень хорошо представляю!

— У нее такие ручки малюсенькие, она хватает меня вот так за палец, когда я ее кормлю! И я научился ее держать за подбородочек вот так, чтобы срыгивала. Даже Вика так не умеет. Приезжайте к нам! Приезжайте вот прямо весной! Или даже на Новый год!

— Посмотрим. Может, весной. Если получится.

— Вообще, конечно, тебе нужно думать о своем будущем. Я за тебя переживаю. Сколько ты можешь быть главным редактором «Раша Тудей»? Переезжайте лучше в Лос-Анджелес! Ты будешь писать сценарии, Тигран будет снимать, я буду вашим продюсером. Хашламу сварим!

— Вы же знаете, Михалюрич, я никуда отсюда не уеду.

— Вот ты уже немолодая, а все дура. Тигран, скажи ей!

Несколько дней назад

Звонит телефон.

— Рит… Ты дома?

— Да, Алексей Алексеевич. Что случилось? Что у вас с голосом?

— Рит, я тебе должен что-то сказать.

— Не пугайте.

— Миша умер.

— Какой Миша??? Как это???!!!

— Наш Миша. Сердце.

Десять лет бок о бок. Десять лет! Это половина моей хоть сколько-нибудь сознательной жизни. И ничего не успели за десять лет — не доспорили ни о том, что нужно России, ни о том, когда кончится телевидение, ни о вашем будущем, ни о моем, не доели ни хашламу, ни севиче, в нарды не доиграли, не доделали все, что надо было, конечно, доделать. Недоузнали друг друга, недопоняли. Недосказали. Недоуслышали.

И теперь уже никогда…

Вы теперь на том берегу. Надеюсь, вам там не скучно. Хотя бы потому, что вы никогда там не были раньше.

А на этом берегу пара десятков душ уж точно оплакивает вас настоящими, проливными слезами. Моя душа среди них, Михалюрич.

2014, ноябрь

Кегецик

Твоей маме было пятнадцать, когда заезжий строитель украл ее из отцовского дома и увез далеко за овраг, через три перевала, за Хосту. Отец твоей мамы обоих бы их пристрелил из винтовки, как перепелок, которых таскал целыми связками с малярийных болот, — если б нашел. Мачеха только бы сплюнула: «Хуже, чем турок, дочка твоя, черной собаке собачья смерть», а родная мать давно умерла — кашляла, бабки отлили воск, сказали дышать над котлом с кукурузой, накрывшись тяжелым ковром. Отец сам положил соседский ковер на послушную молодую жену, и она задохнулась, оставила четверых.

У пятнадцатилетней Устик и ее мужа-строителя ты родилась первой. Ваш дом стоял над землей на тяжелых каштановых бревнах — под домом жили корова и козы — а над ними новорожденная ты.

Потом у Устик и Минаса родилась еще маленькая Алварт. Ты носила ее на руках и кормила разваренной мамалыгой. Вечерами вы вместе с мамой баюкали маленькую Алварт, туго привязанную ремнями к люльке, сплетенной из горной ажины, грустной песней о бабочке, которая живет один день.

Однажды, когда твоя мама перебирала фасоль, Алварт начала сильно кашлять. Бабки отлили воск, но крашенный черной золой цепкий глаз соседки Майромки, овдовевшей еще до того, как ей исполнилось восемнадцать, оказался сильнее — Алварт кашлять не перестала. Она кашляла трое суток, а потом умерла. Тебе было шесть лет, и ты все поняла и запомнила.

У Минаса с Устик родились еще четверо. По утрам ты водила их всех пешком по оврагу вниз по горе в единственную на много селений вокруг школу — а после обеда вверх по горе по оврагу обратно из школы.

Твою самую маленькую сестру назвали Тамар — Минас запомнил это нездешнее имя, пока еще до женитьбы батрачил на стройках у моря.

Через год, в феврале, когда в вашем овраге проклюнулись розовые цикламены, крашеная соседка Майромка родила двойню. Весь Дурнабел делал вид, что не знал, кто отец этой двойни, но твоя мама Устик с тех пор никогда не снимала черный платок и никогда больше не запевала с тобой грустную песню про бабочку, которая живет один день.

С ранних рассветов до поздних закатов ты горбатила поясницу в сыром огороде, кишащем ленивыми полозами: полола фасоль, кукурузу, собирала тутовые листья, чтобы кормить шелкопрядных червей для колхоза — коробками бледных коконов были заставлены полки, которые твой отец натесал из каштановых бревен, — а длинных полозов, любивших погреть желтое брюхо среди кучерявой кинзы, ты, не разгибая спины, перерубала тяпкой напополам.

— Никогда не пойду за колхозника, — говорила ты, кутая в серый платок из собачьей шерсти окоченевшую от февральской земли поясницу.

— Эйгедэгей, за кого на роду написано, за того и пойдешь, — отвечала тебе твоя мама. Ее-то сгорбленную поясницу давно уже было ничем не согреть.

Тебе было почти тринадцать, когда началась война. Для тебя война означала терпкий надел жухлого табака. Днем ты срывала с кустов нижние листья в корзину, которую сплел твой отец кривыми руками, сидя на голой земле, из прутьев колючей ажины. Старый, длинный, укутанный мхом самшит, вырванный с корнем внезапной грозой, рухнул на твоего отца, когда он собирал на горе лопухи для соленого пугра, сделал его инвалидом и освободил от войны. Вечерами вы вместе низали табачные листья большой железной иглой на шпагат. Потом в других городах страны, о которой ты ничего не знала, хотя в ней родилась, из твоего табака делали папиросы и отправляли на фронт.

Через год твою фотографию напечатала городская газета. Так и написали: Кегецик Минасовна Демерчян, 14 лет, стахановка.

Немцы чуть-чуть не дошли до вашего дома. Но пришло много беженцев. Одну беженку, Валентину, ваша семья забрала к себе — в каштановый дом над козами и коровой.

— А где у вас сковородка? — спросила однажды тебя Валентина.

Ты не знала, что такое по-русски «сковородка», — в вашей деревне за Хостой в те времена не было русских школ.

Тебе стало так стыдно, что ты обежала весь Дурнобел, пока не нашла единственного соседа, еще до войны перешедшего на своей угрюмой кобыле три перевала, чтобы спуститься к зажиточным казакам, на Кубань, где ему обещали невиданных в хостинских чащах жирненьких поросят, которых можно кормить одними помоями, а под Новый год они вырастают в огромные густомясые туши — так, что розовая, с полосками сального глянца лопатка занимает целый коптильный бочонок.

Сосед показал тебе сковородку и спас тебя от позора.

— Никогда не пойду за колхозника! Только за грамотного! — окончательно определилась ты.

Однажды московский ансамбль, объезжавший с гастролями черноморские деревушки, заехал и к вам — в самую дальнюю деревушку, где все жители знали, что живут рядом с морем, но никто никакого моря ни разу не видел.

Твой отец к тому времени был уже мельником, уважаемым на селе человеком, и руководитель ансамбля, чисто вымытый человек в серой шляпе — остановился у вас.

Как-то после обеда, закурив на вашем балконе терпкую папиросу, он услышал, как под балконом, обрезая созревшую кукурузу, ты поешь на своем языке грустную песню про бабочку, которая живет один день.

Руководитель ансамбля пришел к твоему отцу и долго его уговаривал отпустить тебя с ними в Москву, объясняя, что у тебя есть все данные, чтобы стать великой артисткой.

Ты стояла рядом с отцом, пряча под фартук темные руки, где под ногтями никогда не вычищалась черная хостинская земля, и ждала приговора.

— Я по-русски плохо говорю, — сказал Минас. — Что такое артистка, я не знаю. Зато я знаю, что такое проститутка.

И ты осталась полоть фасоль в своем огороде.

Через десять лет заезжий ансамбль из Армении все-таки увез — но не тебя, а Тамар — замуж за кудрявого аккордеониста.

Ты училась в последнем классе, когда к вам в школу пришел новый историк, раненный под Сталинградом, с подвязанной левой рукой, голубоглазый молодой лейтенант Адам Алексеевич. Его звали так необычно — Адамом, — потому что у его родителей не получались дети. Точнее, они рождались и почти сразу же умирали. Один, второй, третий… Бабки отлили воск и сказали его родителям, что у них снова родится мальчик, назвать его надо Адамом, следом родится девочка, назвать ее надо Евой. И они тогда будут жить. Родители так и сделали.

Однажды новый учитель подошел к тебе прямо на улице.

— Слушай, красивая девочка, — начал он.

Но ты испуганно отвернулась и быстро ушла, семеня по осенним камням. Адаму понравилось, что ты не стала одна говорить с мужчиной на улице — даже с учителем. В субботу в каштановый дом уже стучали присланные Адамом сваты.

Поговорив с Минасом о дождливой погоде, о том, успеют ли на зиму собрать на горе весь сладкий каштан и много ли в этом году в подлеске кизила, старший из сватов сел к очагу и стал теребить бамбуковым прутиком догоравшие угли. Это означало, что он пришел говорить совсем о другом.

— Не трогай мой очаг, — вежливо сказал твой отец.

Это означало, что сватам пора уходить.

В темном углу ты толкала ногами тяжелую бочку, подвешенную к потолку, — сбивала кислое масло — и видела, как старший сват теребил ваш очаг. И как сваты ушли, не получив от твоего отца никакого ответа.

— Он живет с красивой русской женщиной, — сказал Минас за семейным ужином, когда твоя мама поставила на каштановый стол крапивную кашу и кукурузный хлеб.

— Зато он не колхозник, — ответила ты.

Свадьбу играли всю ночь и полдня, пока Вардкез — лучший на весь Дурнабел барабанщик — не разорвал свой последний кожаный барабан.

Ты никогда не сомневалась в своем Адаме. Даже когда он купил мотоцикл и соседки в истоптанных тапочках сказали тебе, что мотоцикл ему нужен, чтобы катать других.

— Адам, если посадишь в этот мотоцикл женщину — разобьешься, — это все, что ты ему посоветовала.

Когда той же ночью Адам, до крови исцарапанный горной ажиной, тащил из канавы свой искалеченный мотоцикл, ты уже ждала его дома с целительным чистотелом и свежей рубашкой.

Ты знала, что на самом-то деле Адаму всю жизнь нравилась только одна русская женщина — Валентина Васильевна Толкунова. Ну и немножко все остальные — русские и нерусские, — кто был на нее похож. Но любил Адам только свою Кегецик.

Однажды в вашей деревне появился вор из Румынии, большой и гордый, дядь Грант. Он подружился с Адамом и его белозубой женой. Грант рассказывал, что в Румынии у него была невеста. Она носила корсет. И как-то раз попросила Гранта зашнуровать ей ботинок, потому что в корсете ей неудобно нагнуться. Грант присел, сделал вид, что шнурует, и растворился в толпе. Он был так оскорблен, что решил больше никогда не жениться.

Еще он рассказывал, что в Румынии его воспитывала стая воров. У всех у них не было больших пальцев. И когда пришла пора ему самому стать вором, он должен был тоже отрубить себе большой палец, чтобы лучше лазить в карман. Но он не стал его отрубать и сбежал.

Твой Адам с опаской поглядывал на дядь Гранта, когда он рассказывал при тебе свои увлекательные истории.

Дядь Грант привез с собой из Румынии головокружительную игру, умещавшуюся в узком ящике из ореха, разрисованном, как татуировками, полуголыми феями. Вся деревня ходила к нему учиться, но никто по сей день не играет в нарды лучше тебя. Может быть, ты была фартовее и умнее других, а может, он просто учил тебя все вечерами подряд, как только падало солнце и ты возвращалась из своего огорода, пряча под фартук руки с черной землей под ногтями.

Тот, кто проигрывал партию, должен был идти в магазин за хлебом. Если проигрыш был всухую, хлеб надо было купить белый.

Твой Адам всегда сидел рядом, ронял пепельницу которую выстругал сам из можжевельника в своей низенькой мастерской в конце огорода, где он оглаживал на визжащем станке и заковывал обручами винные бочки для винограда, оплетавшего двор с топчанами, засиженными собаками-крысоловами, в той мастерской, где остались два пальца Адама, срезанные визжащим станком, пока вы со вспотевшим дядь Грантом резались в нарды на лакированном столике, присланном Гранту его корешами откуда-то с зоны.

Твой Адам так до конца своих дней и не понял, что вы с дядь Грантом находите в этой шумной игре. А ты с удовольствием голосила мелодичными переливами на всю любопытную улицу:

— Дядь Грант, не забудь, белый купи, белый!

Свою первую дочь ты рожала три ночи. Через месяц дочь начала сильно кашлять. Врач сказал:

— Не мучайте. Все равно умрет.

Бабки отлили воск и велели накрыть младенца тяжелым ковром и держать над котлом с кукурузой.

— Свою дочку держи над котлом, а моя дочка еще поживет, — сказала ты бабкам, завернула Тамару в подол и увезла ее на три месяца за крутой перевал, где уже начиналась Абхазия. Там вы жили прямо в лесу в балагане из старых ковров и самшитовых веток, в котелке на костре варили свежую мяту и купали дочку в нарзанном источнике.

Твоя первая дочь никогда больше в жизни не кашляла.

Как рожала вторую, ты не запомнила. Когда забеременела в третий раз, пришла в больницу, легла на жесткий топчан, объяснила:

— Куда третьего? Вдруг опять будет девочка.

Врач потрогала мягкий живот и сказала:

— Не делай. Мальчик будет, точно тебе говорю.

Моя мама родилась в конце сентября, когда собирали инжир.

— Отдадим ее в Адлер, Адама родителям, — решили на семейном совете, когда у тебя закончилось молоко. — Куда три девочки.

Твоя золовка и лучший друг, черноглазая Ева, испуганно на тебя посмотрела. Ты промолчала, завернула мою маму в подол и ушла вместе с ней в свой огород собирать фейхоа.

Спустя много лет, когда у Адама, отца трех дочек и деда трех внучек, родилась четвертая внучка, кто-то пустил по Молдовке обидную шутку:

— Бедный Адам, везет ему на дам.

— Эйгедыгей, кто в этой жизни знает, что значит везет, а что значит не везет, — сказала ты и ушла солить на зиму молодой горный лопух.

Со своим Адамом вы построили дом прямо возле аэропорта в Молдовке. Купили туда телевизор. Когда самолеты взлетали, по телевизору долго шли вверх и вниз черно-белые полосы. Потом полосы пропадали, и на их месте снова появлялся сериал про капитана Катаньо, но в самом душещипательном месте снова взлетал самолет.

В этом доме никогда не переводились дети. Сначала твои дети, потом дети твоих сестер и братьев, потом внуки и правнуки. Каждого ты гоняла крапивой по огороду и ни одного ни разу не тронула.

Летом ты брала своих внучек, грузила адамовский «жигуленок» коврами, матрасами, длинными тонкими прутьями и увозила всех на два месяца на перевал. Там возле бурных ручьев вы строили свой балаган, накрывали его коврами, пол устилали папоротником и матрасами.

— К речке не подходите. Там живет крокодил, — говорила ты внучкам.

По вечерам твои внучки пили свежезаваренную на костре дикую мяту и ложились спать в оглушительной тьме и бездонности, сквозь которую сыпались, как отцветающая в феврале белая слива, низкие южные звезды.

Люди спрашивали тебя:

— Зачем вы уезжаете летом на перевал, вы ведь живете в деревне у моря?

— Чтобы в нашей семье никто никогда не кашлял, — отвечала ты.

Однажды твоя городская внучка увидела, как ты отрубила голову курице. Курица без головы кругами носилась под навесом, где валялись не пригодившиеся теплой зимой дрова, как будто пыталась догнать свою улетучивающуюся жизнь.

Городская внучка забилась в истерике и весь день не выходила из маленькой комнаты с лаковым шкафом.

— Эйгедыгей, в этом городе одни профессора живут. Наверно, они только розы на обед кушают, — сказала ты и ушла жарить курицу с чесноком и кинзой.

— Нельзя быть такой умной, как твоя городская внучка. Замуж никто не возьмет, — говорили тебе соседки в стоптанных тапочках.

— Иди за своей внучкой смотри, — вежливо отвечала ты, помешивая варенье из фейхоа.

Когда у тебя уже появились седые волосы и ты перестала их носить высоко, Адам вдруг начал тебя безжалостно ревновать. Если ты, продав на базаре хурму, не успевала на пятичасовой автобус, Адам уже знал, что тебя соблазнил торговец свежими мидиями, или знакомый с Курортного городка, или даже водитель автобуса. До утра Адам изводил тебя красочными подозрениями, пока тебе не пора уже было вставать кормить поросят в дальнем конце огорода, там, где стоял дощатый туалет и созревала черная лавровишня.

В конце зимы ты грузила адамовский «жигуленок» своими нарциссами и гиацинтами и приезжала к нам в город.

Халупа, собранная из досок, самана, битого шифера, стекловаты и жести, стояла в маленьком дворике с кустом чайных роз и акацией, одним концом валившемся прямо под ноги трамваям, а другим уходившем в кишащую крысами ничью городскую свалку. От этой халупы до городского базара было всего пять кварталов пешком, и ты каждый день таскала туда свои гиацинты, охая неразгибающейся спиной.

Вечерами вы вместе с Адамом чинно смотрели жизнеутверждающий «День Кубани» и чуть менее жизнеутверждающую программу «Время», в которой часто показывали инопланетную Маргарет Тэтчер. Маргарет Тэтчер совсем не была похожа на Валентину Васильевну Толкунову, и ты могла быть спокойна за своего Адама.

Но однажды он показал на Маргарет Тэтчер скрюченным после войны указательным пальцем, улыбнулся одной половиной рта и спросил:

— Кто эта вредная старуха?

— Инсульт, — ответил городской доктор сквозь благостную пелену, которая теперь навсегда поселилась в глазах у Адама.

— Эйгедыгей, Адам, я так пела, когда была молодая, не хуже, чем твоя Валентина Васильевна Толкунова, в ансамбль меня чуть не забрали, но я никогда в своей жизни не хотела бы ничего, кроме того, чтобы быть твоей женой, — сказала ты и запела звонким девичьим голосом на своем языке грустную песню про бабочку, которая живет один день.

Ева ушла за Адамом еще до того, как закончился год.

Тебе было 86, когда городская внучка приехала из Москвы с какими-то важными и веселыми дядьками в темных костюмах. Самый веселый из них думал, что он умеет играть в нарды. Ты села за маленький столик под навесом, оплетенным созревшими киви, прогнала чумазую кошку и разделала веселого человека в костюме тремя партиями подряд со счетом 6:0 в каждой из них.

— Ну что, послать его за белым хлебом, чтобы вся Молдовка смеялась? — тихонько спросила ты свою городскую внучку. И тут же сама себе ответила: — Не буду, он хороший мальчик, этот ваш Михалюрич. А играть научится когда-нибудь.

Следующей осенью Михаил Юрьевич Лесин грозился приехать к тебе и отомстить за тот незабытый позор. Но не успел. Умер.

Когда тебе рассказали об этом, ты долго перебирала старые фотографии. Нашла свою первую, где ты румяная, с тонким носом, с высокой прической, с мягкими большими глазами. Долго смотрела на нее с болезненным недоумением, как будто пыталась постичь что-то самое главное и постичь не могла. Потом положила ее на покрытый клеенкой стол во дворе, вынесла из подвала большую бутыль с зеленым воздушным шариком вместо пробки, налила себе полстакана вина из прошлогоднего винограда и сказала старому, уже не плодоносящему кусту фейхоа:

— Ты видишь, какая я была красивая и какая стала. Наверное, сглазил меня кто-то.

Сегодня мы были на могилах Адама и Евы, вырвали там хвощи, пропололи нарциссы — все как ты нас учила. Площадка между могилками небольшая, но много ведь и не надо.

Когда он уходил, ты сказала ему:

— Адам, десять лет меня не жди. Надо внуков поднять. Десять лет ты мне должен дать, потом приду.

Ты тихо лежишь в маленькой комнате с лаковым шкафом, почти девяностолетняя, а в соседней маленькой комнате хохочет твоя четвертая правнучка.

Сегодня 20-е февраля. В твоем огороде отцветает белая слива.

Ты просила десять. Он дал тебе двадцать три.

Завтра, когда мы опустим твой гроб между Адамом и Евой, ты уже будешь играть в нарды с хорошим мальчиком Михалюричем.

Если твой Адам не приревнует к нему, конечно.

Content

Маргарита Симоновна Симоньян
Черные глаза
Рассказы

Подсолнухи

Дядь Вачик

Крысы

Черные глаза

Фиолетовая маргарита

Вакцинация

Бачишь, кума, це нигр!

Курган-Тюбе

Ленка

Джон Маккью

Послесловие

Кегецик