Юлия Лавряшина

Гибель вольтижера

© Лавряшина Ю., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

* * *

Тонким штрихом маленькое тело перечеркнуло шоссе. Задержав дыхание, Артур вдавил педаль тормоза, прежде чем разглядел, кто лежит на дороге. Успел остановиться в каком-то метре и выскочил из машины, ничего не объяснив.

Вдогонку рванулся изумленный Сашкин вопль:

– Ты куда?!

Не ответив, Артур склонился над крошечным трупиком. Норка. В закатных лучах шкурка красиво отливала шоколадным теплом, и, если б не застывшая в беззвучном вопле пасть, зверек выглядел бы совсем живым. В круглых глазах еще не погасли блестящие искорки.

– Похоже, только что сбили, – не поворачивая головы, сказал он Сашке, ахнувшей за его плечом.

Слева от него присел Никита, издал невнятный звук, который, видимо, выразил его сострадание погибшей норке. То, как эти двое окружили его, уже становилось привычным: в последнее время они превратились в неразлучников, как те птички, о которых Артур мечтал в детстве. Почему родители так и не решились завести их, он уже забыл… Зато помнилось, как с легким звоном отворялась дверь в зоомагазин, обустроенный в подвале соседнего дома, и Артур, которого только начали отпускать на прогулки без взрослых, попадал в волшебное царство.

Там птицы, рыбы, кролики, котята жили все вместе, не охотясь друг на друга и не подозревая о пищевой цепочке. Это место казалось ему колдовским, он неизменно ступал там на носочках и вытягивался изо всех сил перед клеткой, похожей на маленькую витую беседку, в которой обитали ожившие мазки тропического солнца – попугаи-неразлучники. Приоткрыв рот и едва дыша, чтобы не спугнуть, Артур смотрел, как они нежно прижимаются друг к другу, и слышал сипловатый голос африканской флейты, которой монотонно вторили шум водопада и загадочный шелест пальмовых листьев. Он грезил об этих птицах днем и ночью, он хотел их, как никого и ничего на свете…

Неразлучников купил кто-то другой. Когда Артур притащил маму за руку, клетку успели унести, и на него впервые обрушилось горе столь непоправимое, что не было сил даже плакать.

– Ничего, купим рыбок, – утешила мама.

– Они тупые, – пробормотал он.

Она сделала вид, будто не расслышала. А через какое-то время Артур смирился с мыслью, что в жизни часто приходится довольствоваться заменой: не тот велосипед, о котором мечтал, не та профессия, не та женщина… Ничего не поделаешь, лучше синица в руках.

«Я получил своих солнечных неразлучников, – Артур скосил глаза сперва на Сашку, потом на Никиту. – Дождался. И та самая необыкновенная женщина все же была в моей жизни… Если б у Оксаны был шанс что-то сказать перед смертью, разве она не завещала бы мне свою дочь?»

Наклонившись, Саша выдохнула:

– Ох, как жалко… Такая красивая! Куда она торопилась?

– Может, у нее дети на той стороне остались? – Никита шмыгнул носом.

«Ага, подлей масла в огонь, – мысленно упрекнул Артур, покосившись на него. – Сейчас она еще и расплачется».

И чтобы этого не произошло, распорядился:

– Никита, тащи лопату. Сашка, выставь знак.

Сам он достал из кармана дверцы полотняные перчатки, натянул их и осторожно поднял легкое, теряющее тепло тельце. Норке уже невозможно было причинить еще большие страдания, но Артур все равно старался обращаться с ней бережно.

– Ты хочешь похоронить ее? – Сашка уже вернулась, установив на дороге треугольники – спереди и сзади от его «Ауди».

Чуть запыхалась, торопилась оградить их от наезда и теперь взволнованно дышала ртом. Совсем девчонка… Логов гнал прочь подозрения, что их отношения с Никитой стали куда ближе, чем ему хотелось бы. В конце концов, оба совершеннолетние, имеют право… Тем более внешне ребята соблюдают приличия: по-прежнему живут в разных комнатах, хоть Артур и не требует этого. Он им не отец, не надзиратель…

С досадой поморщившись от непрошеных мыслей, Логов процедил:

– А ты предлагаешь бросить в кювет?

– Нет, конечно! – ужаснулась она. – Что ты говоришь?!

– Вон там красивые заросли, – Артур указал на густые кусты с мелкими листьями, зарумянившимися от дыхания осени.

Их названия он не помнил, но мысль, что зверушка упокоится в месте, полном радостных красок, понравилась ему. Кивнув, Никита перебежал дорогу, придирчиво осмотрел кусты с разных сторон, выбрал место и принялся копать. Держа норку в раскрытых ладонях, Артур перешел к нему, чувствуя, как Сашка легонько сжимает его локоть, словно побаивается, как бы он не ускользнул вслед за зверьком.

«Ни за что, – подумал он. – Пока я тебе нужен…»

Выпрямившись, Никита сдул упавшие на глаза пушистые волосы:

– Хватит такой глубины?

– Ей много не нужно. Главное, чтобы псы не разрыли, – присев на корточки, Артур опустил обмякшее тельце в могилку. – Спи спокойно.

– Даже сейчас красивая…

Он снизу взглянул на Сашку: рот изогнулся подковкой, вот-вот заплачет. Любит животных, собак вон полон дом… На зиму они запланировали всех переселить под крышу и превратить гостиную в «собачью». Гостей у них все равно не бывает, некогда принимать. А настоящим друзьям не дело мерзнуть во дворе.

– Красивая, – согласился Артур и, сорвав большой, но уже вялый лопух, укрыл норку, чтобы не испачкать шкурку. Потом перчаткой сгреб немного земли, разровнял и кивнул Никите, чтобы закапывал.

Шагнув назад, он смотрел, как вырастает рыхлый бугорок, и думал: «Я устал хоронить… Не хочу больше». Вся его работа была связана со смертью, но жертв тех убийств, которые Логов расследовал, он хотя бы не укладывал в могилу. Кроме одного, самого трудного дела, когда пришлось искать убийцу Оксаны… Тогда Сашка лишилась мамы, а он женщины, с которой мечтал прожить до старости.

С тех пор прошло полтора года… Неужели так много? Из чего сложились эти недели и месяцы? Нет, Артур знал: из ожидания пробуждения. Завтра он откроет глаза и увидит Оксану рядом… Светлые волосы разметались по подушке, в их золотистую паутину угодили сны. Не такие, какой разбудил его среди ночи: Артур привиделся себе тайным агентом, следившим за незнакомой женщиной в большом отеле. Ее лица сейчас уже не помнил, значит, ничего она не значила для него.

Сам он, видно, был так себе агентом, потому что женщина засекла его и выскочила из номера, помчалась за ним следом вниз по запасной лестнице. У него выскакивало сердце, но не от бега, а от паники: нельзя было допустить, чтоб она увидела его лицо и опознала при случае. Это провал… Поэтому Артур прыгал через ступени, опустив голову, и все время оставался на пару пролетов впереди, но дама не отставала, неслась за ним ночной фурией. А он думал о том, что у него развязаны шнурки, и в любой момент можно навернуться. Почему вообще он их развязал?

Внизу открылась дверь, вошла веселая компания мужчин, и в этот момент Артур проснулся. И, уже лежа с открытыми глазами, проиграл ситуацию дальше: он не стал бы выскакивать во двор, а смешался бы с вошедшими, быстро стянул светлый плащ и прошел бы мимо своей преследовательницы наверх как ни в чем не бывало… Пусть бегает вокруг отеля, ищет то, не знаю что!

От того, как явственно вспомнились ощущения, стало весело, хотя по большому счету Артур до сих пор не научился заново радоваться жизни. Сашке помог Никита, они и сейчас вон уже хихикают, обнявшись. Помолчали пять секунд над холмиком, укрывшим несчастную норку, и забыли… Счастливые люди!

Нет, Артур не завидовал им, он их любил. И понимал: даже если б Оксана выжила, им с ней все равно не под силу было бы стать такими вот беззаботными, двадцатилетними… Ну, плюс-минус.

«Это я наговариваю, – остановил он себя, усаживаясь за руль. – Уж Сашку-то беззаботной не назовешь. Ей такие мысли в голову приходят – мне не додуматься… А если с Никиткой она и превращается в девчонку, это ж счастье!»

У каждого в жизни должен быть человек, с которым можно, схватившись за руки, ускользнуть в детство. Хоть на пять минут. Чтобы снова заметить, как серебрится тонкая паутина между сосновыми иглами, каким бисером по утрам дрожат капли росы на опавших листьях, какой у осени свежий запах… Сейчас ему некогда замечать детали, не связанные с преступлениями. Артур едва удержался от вздоха, но ребята решили бы, что он оплакивает несчастную норку, и это могло бы рассмешить их. Сентиментальный сорокалетний старик…

Он все чаще чувствовал себя лишним, хотя раньше третьим в их маленькой команде считался Никита Ивашин. Поначалу Артур даже не думал, что этот парень со стеклянным глазом задержится в Следственном комитете, куда он пришел стажером, и уж тем более останется его помощником. Но «одуванчик», как Логов прозвал его в первый день, как-то вписался и стал незаменим настолько, что даже поселился с ними. Тогда «они» – это были Артур и Сашка. Не отец с дочерью… И даже официальным отчимом он стать не успел, но все равно они были родными людьми. А сейчас Логов чувствовал это лишь иногда… Никита выдавливал его? Или Артур сам придумывал несуществующее отторжение?

Он старался пореже задумываться об этом, иначе впору было собрать чемодан и вернуться в свою московскую квартиру из дома в дивном Образцово, где они устроили собачий приют. Монику забрал бы с собой, хотя вряд ли ей понравилось бы жить в четырех стенах после усадебной вольности. Но кто интересуется желаниями дворняг, решая их судьбу? Артур просто не смог бы оставить ее, если б решился уйти, она только-только начала доверять ему. Человеку вообще…

Моника не бросалась к нему с визгом, как остальные обитатели их семейного приюта, застенчиво стояла поодаль, ожидая, когда Артур выйдет из машины и подойдет к ней сам.

– Здравствуй, моя собака, – сказал он, присев перед ней, и взял в ладони рыжую морду.

Она часто задышала от радости, а глаза, забавно окаймленные черным, блаженно зажмурились. Погладив широкий лоб, Артур также негромко заверил:

– Я здесь, с тобой. Можешь не сомневаться: я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда.

– И ко мне, – раздался позади Сашкин голос.

Она проговорила это совсем тихо, будто Никите не положено было слышать такие слова, хотя все трое знали, что они наполнены только дружбой и ничем другим. Но то, что Сашка вообще произнесла их, отозвалось в душе Артура таким ликованием, какое в детстве он испытывал в начале каникул: впереди бесконечное лето счастья! Рано или поздно оно заканчивалось, но в тот первый день в это совершенно не верилось.

– До тех пор, пока ты этого сама не расхочешь, – охваченный памятью ощущений, ответил Артур слегка по-детски.

Но Сашку это не смутило. Выражение лица у нее было таким серьезным и немного потрясенным, будто она открыла для себя нечто небывалое и не знала, как с этим обращаться. Когда она присела рядом, Артур подтолкнул ее локтем:

– Что?

– Черт, – выпалила она, глядя только на Монику. – Ты такой добрый! Как тебе удается оставаться таким, а? Столько лет в кровище возишься…

– Это с чего ты взяла, что я добрый?

– Ну с чего! Другой проехал бы по этой бедной зверюшке и внимания не обратил бы… А некоторые еще специально стараются на сбитую кошку колесом угодить – послушать, как хрустнет. Им это в кайф!

– Но мы же не такие?

Стараясь не думать о том, что Никита смотрит на них, он обхватил Сашку за плечи и слегка покачался с нею вместе. Она всхлипнула:

– А ты похоронил ее… Артур, ты такой классный! Я тебе все испортила…

– Чем?! – изумился он. – Что ты испортила?

– С Женей. Ой, только не делай вид, что ты ее не помнишь!

– Помню. Только не понимаю…

– Ты мог влюбиться в нее. Если б я не влезла тогда! Вот же дура…

Артур стиснул ее посильнее и убрал руку:

– Перестань. У нас с ней все равно ничего не вышло бы. Она ведь ждет своего мужа и любит его. Даже если на миг забыла об этом… Но у них сын, он всегда будет напоминать ей о своем отце. Так что… Мгновенное наваждение не стоит целой жизни. С кем не случается?

– Со мной постоянно, – хмыкнула Саша и встала, легко опершись о его плечо.

Логов скосил глаза:

– А это?

– Посмотрим, – она усмехнулась.

«Такая усмешка ничего хорошего одноглазому не сулит», – подумал Артур. И ему впервые за последние недели стало жалко Ивашина…

* * *

Ароматов цирка он давно уже не замечал. Улавливал, конечно, просто не обращал внимания. Они стали атмосферой привычного, давно обжитого мира. Его смешили обсуждения на форумах, посвященных цирку, где самые восторженные писали, будто цирк пахнет детством и волшебством, сладкой ватой и мандаринами, а циники бурчали: «Дерьмом там воняет…» И то и другое было одинаково нелепо, как любая крайность в реальности, сотканной из компромиссов.

А цирк для него не был ни храмом волшебства, ни гигантским сортиром для животных. Это было место работы, где все пахали так, как многим за его пределами и не снилось. И если уж определять запах цирка, для него здесь пахло потом… На самом деле больше образно, конечно, ведь все артисты заглушали его дезодорантами, но если б Мишу Венгра спросили об этом пресловутом аромате, ответил бы он именно так.

Конкретно для него это был пот, источаемый его телом во время бесконечных репетиций: чтобы совершить тройное сальто, нужно усилие каждой мышцы отточить до автоматизма. Но не только… Вжимаясь в чужое тело уже не на тренировке, а тайком от других – всегда украдкой! – Михаил источал пот наслаждения, выплескивал страсть, в тенета которой готов был заманивать всех без разбора. Знала бы та, что считала себя его единственной, как ошибается!

Стоило вспомнить о ней, и по мышцам растеклась слабость. Но вовсе не от возбуждения. Уже несколько дней Михаила Венгровского преследовал страх, и от его ледяного дыхания обмякали ноги. А это было плохо… Непозволительно! Он ведь сам убедил гимнастов работать под куполом без страховки, и давать обратный ход было непозволительно, ведь они не сомневались, что Венгр не боится абсолютно ничего. И причина этого кроется не в том, что ему двадцать лет и мозги еще не наросли… Миша не казался дураком даже завистникам, и дело было вовсе не в его юности.

Он уже родился бесстрашным и мог поспорить даже с всесильным отцом, которого боялись, кажется, все на свете. Особенно его старшие брат с сестрой – до дрожи! И это не фигура речи: забыть, как тряслись мокрые от слез губки сестры, наказанной за сущую ерунду (в этом Миша не сомневался!), не удавалось и через полтора десятка лет. Ярослава дергала и крутила свои пальчики, точно хотела вырвать их и болью заглушить ужас.

Такой она и представлялась Мише сейчас – с культяпками вместо рук, хотя никто в ее окружении этого не замечал… Но никто и не любил Ярославу так, как младший брат. Впрочем, этого Михаил не знал наверняка, ведь они не общались уже… Сколько? Два? Три года? Сестра ни разу не изъявила желания побывать на его выступлении, хотя в голове Венгр всегда держал: «А вдруг сегодня она среди зрителей? Пришла тайком…» И работал как в последний раз, чтобы та маленькая девочка забыла свой страх и захлопала в ладоши.

Старший, Андрей, никогда ни во что не вмешивался и ни разу на его памяти не возразил отцу. Но Миша родился, когда брату было уже тринадцать, и, возможно, свои трясущиеся пальцы он вырвал гораздо раньше.

Теперь их реальность не пересекалась с Мишиной ни в одной точке, и это устраивало всех. Особенно Бориса Всеволодовича Венгровского… Андрей-то ладно, но и Ярослава предпочла забыть, как черноглазый малыш топал на отца, сжав кулачки, и вопил на весь дом:

– Не обизай мою сестленку!

Осталось ли в ней что-то от той светловолосой девочки, которая ночами первой вскакивала, если Мише снился страшный сон, и сидела на краешке его постели, похлопывая по одеялу?

Их мама тогда уже слегла и больше не встала, он совсем не помнил ее. Для него главной любовью детства стала сестра, и только фотографию Ярославы изо всех имевшихся семейных снимков Михаил сохранил в телефоне. Ее лунный голос наполнял прохладную детскую колыбельными, сложенными целые века назад. Откуда сестра знала их? Или они пришли к ней вместе с именем, за которым тянулась великая история? Миша кутался в эти звуки, в отжившие словечки, и ему становилось теплее. Сны тихо светились звездочками…

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю –

Придет серенький волчок

И ухватит за бочок…

Несколько раз Миша порывался удалить фотографию Ярославы, ведь, по сути, его сестры больше не было на свете. Исчезла в тот момент, когда приняла сторону отца и отреклась от непокорного младшего брата, посмевшего шагнуть за своим призванием. И все же он продолжал надеяться, что однажды все вернется: темная комната, наполненная ее серебристым голосом, теплая ладонь, поглаживающая спутанные волосы… В его возрасте уже можно было найти человека, способного заменить сестру, но Миша не хотел этого. Хоть и понимал, что Ярослава оставалась его уязвимым местом, слабостью, которую сын Венгровского не должен был себе позволять.

Как обязан был справиться и с холодным дуновением страха, в последние дни начинавшего скользить сзади по шее, как только Михаил переступал порог цирка. Он пытался убежать от него, обмануть – заходил не со служебного входа, как обычно, а с центрального, точно зритель. Но в полутемных коридорах его опять настигало ледяное дыхание ужаса…

Несколько раз он резко оборачивался, но ни разу так и не удалось заметить того, кто следил за ним. Существовал ли этот Черный Человек? Или все изменения происходили в его собственном мозгу, породившем чудовищ? Самым неприятным казалось то, что Миша Венгр, как значился он в программке, не мог выудить из памяти, когда впервые возник этот необъяснимый страх? Что его спровоцировало?

Если б удалось вспомнить причину, возможно, удалось бы справиться с тем, как внезапно слабели ноги, начинали подрагивать пальцы, а это, в свою очередь, оборачивалось уже вполне реальными опасениями: что, если тело откажет в самый неподходящий момент – во время выступления? На репетициях гимнасты натягивали страховочную сетку, падение не могло стать смертельным. Вчера он сорвался на обычном парном грече[1] – упражнении, которое выполняли с Маратом Курбашевым уже сотни раз…

– О чем ты думаешь? – вскипел Марат. – Твоя вина!

– А я и не спорю, – пробормотал Миша. – Лажанулся, больше не повторится.

Свесившись с трапеции, второй вольтижер Лена Шилова махнула смуглой рукой:

– Эй, может, заменить тебя?

– Ни фига, – буркнул он. – Я в порядке.

– Смотри…

Ловитор[2] Гена Стасовский безжалостно напомнил, глядя на него сверху:

– А вчера элементарный бамбук[3] завалил. Это уж вообще ни в какие ворота!

– Младенец справится, – поддакнул Марат.

Лена вступилась:

– Он и есть младенец. Сколько мы на манеже, сколько он!

– Не надо меня защищать, – огрызнулся Венгр.

– Да и хрен с тобой, – безразлично откликнулась Лена. – Выживай сам.

Опять встрял Марат:

– Дергаешься много. Случилось чего?

– Нет, – отрезал Миша. – Я же сказал: все в норме. Поехали.

Никто из гимнастов не догадывался, что это его последняя репетиция.

Или кто-то уже знал наверняка?

* * *

Ты уходишь… Но мы же увидимся, верно?

Девять месяцев – срок ожиданья, знакомый до боли…

Завтра осень задернет тяжелым и серым

Наше небо, в котором вчера мы парили с тобою.

Позвонишь? Нет, конечно. Прости, я все знаю.

Напиши мне слезами дождя на окне пару строчек…

Заучу наизусть. Прошепчу улетающим стаям,

Чтоб вернули тебя. Я жду. Очень-очень.

Полужизнь. Без цикад вечерами и радуг…

Без малины с куста и без птичьей сумятицы утром…

Без котов, что взирают с высокой ограды…

Без ромашек, которые мальчики дарят кому-то…

Погадать бы! Но мне лишь тебя не хватает.

В моем мире для счастья есть все, а я снова тоскую…

Лето, лето мое! Можно мне с птичьей стаей?

Нет? Я знаю. Ну что же… Мы перезимуем.

Эти стихи сами собой родились в последний день лета – тридцать первого августа. Внезапно нахлынули прощальным дождем, еще теплым, но уже соленым от слез. Все позади… И уже не поваляешься под деревом с собаками, которые только и ждут, чтобы вбуравиться мордой тебе в бок, подкинуть носом, лихорадочно вылизать лицо. В снегу они тоже не прочь искупаться, только где он, тот снег? Даже зимой дожди и слякоть… Собаки мои, как же нам жить теперь?

И уже не скинешь кроссовки, чтобы походить по мягкой, прохладной траве, сразу снимающей усталость ног. И пестрые скворцы, которые так радуют глаз, скоро улетят, их солнечные крапинки не совместимы с увяданием природы. Пока она еще держится из последних сил, как молодящаяся актриса, и уныние дождей не смыло яркий грим, но серость уже наползает, и скоро для меня станет сродни подвигу просто открыть глаза утром.

Но, может, я еще смогу придумывать истории и находить нужные слова? Ведь в шуме дождя есть свой завораживающий ритм. Тогда жизнь не потеряет смысл…

Я все собиралась прочесть новые стихи Никите, но откладывала до похода в цирк – билеты он купил еще недели три назад. Мне виделось, как мы с ним медленно бредем по красноватой кленовой дорожке, он греет в большой ладони мои пальцы, которые вечно мерзнут, а я рассказываю рифмованными строчками о том, за что так люблю короткое время года, уже ускользнувшее от нас.

Этим летом мне уже стало легче дышать: мамина смерть больше не давила черной тучей, а плыла за мной светлым, прозрачным облаком. Растаять совсем ему не суждено, я знаю это наверняка, так же как и Артур, но мы оба сможем жить, ведь оно больше не заслоняет солнца.

Вот только этой ночью у Никиты подскочила температура… Дурачок, он даже не постучался ко мне, побоялся потревожить мой сон и заразить вдобавок. Понятно, что Артура он не рискнул бы разбудить, даже если б истекал кровью… Хотя наш Логов совершенно не против навязанной ему роли папаши двух великовозрастных деток. Кажется, это не просто забавляет его, но даже умиляет, и Артур втайне гордится собой. Но спекулировать его чувствами Никита не решился. Сам, завернувшись в одеяло, добрался до кухни, развел лекарство, выпил, постукивая зубами о чашку… Ну так мне видится, по крайней мере.

– Я так надеялся, что к утру все пройдет, – простонал Никита, когда я заглянула позвать его к завтраку. – Хорошо хоть суббота сегодня, может, очухаюсь к понедельнику… Сашка, держись подальше от меня! Не хочу, чтобы ты разболелась.

Он всегда думает больше обо мне, чем о себе. Поэтому запретил и билеты в цирк сдать, хотя знал, что одна я ни за что не поеду. Подозреваю, что именно так и проявляется любовь… Хотя что мне известно об этом?

Слабеющим голосом умирающего, с посиневших уст которого срывается последнее желание, Никита воззвал к Логову, не желавшему даже переступать порог его заразной комнаты:

– Артур, пожалуйста… Свозите Сашу… Она сто лет в цирке не была.

Смеющийся взгляд Артура скользнул по моему лицу:

– Это правда? Крошечка, ты хочешь посмотреть на клоунов?

– Да, папочка, – подыгрывая, пролепетала я. – Очень хочу! Они такие… миленькие…

Логов закатил глаза:

– Папочка! Еще не хватало… Ивашин, ты точно температуришь или пытаешься откосить от цирка?

Иногда Артур обращался к Никите по фамилии, все же он был его начальником, но это не вносило никакой напряженности в их отношения. В стенах нашего большого дома они чувствовали себя одной семьей, я в этом не сомневалась.

– Я умираю, – прохрипел Никита и слабо махнул рукой. – Ступайте…

Вздохнув, Артур покосился на меня:

– Воля умирающего…

– Да он бредит!

– Я еще здесь… Я все слышу. И частично даже понимаю…

Ему и вправду было плохо: светлые волосы, обычно радостно пушившиеся, сейчас прилипли ко лбу, а губы, которые мне так нравилось целовать, покрылись темной коркой. Даже стеклянный глаз его выглядел более живым, чем настоящий… Какой сволочью нужно быть, чтобы оставить человека в таком состоянии?!

Только у него еще хватило сил упрямиться:

– Я сейчас все равно вырублюсь. И буду дрыхнуть до завтра – это точно. Смысл еще и вам обоим дома торчать?

– В этом есть логика, – согласился Логов.

У меня возникло ощущение, что это ему уже захотелось в цирк – полюбоваться змееподобными женщинами и тиграми, которые слушаются человека. Артур и сам работал с хищниками… И если не укрощал их, то, по крайней мере, ловил.

Изо всех сил цепляясь за слабеющее с каждой минутой чувство долга, я зыркнула на него, но наш следователь умел вовремя ловко нацепить маску невозмутимости. Против этих двоих мне было не устоять…

В машине я не стала читать новые стихи, даже в голову не пришло. Хотя в «Ауди» Артура всегда тихо и можно разговаривать не повышая голоса. Может, если б мы с Никиткой прижались друг к другу на заднем сиденье, я и нашептала бы ему строки о прощании с летом… Но сейчас я села впереди рядом с Логовым, совсем как раньше, когда его помощник еще ничего не значил для меня.

Артур ни разу не выказал своего отношения к тому, что мы с Никитой стали больше, чем просто друзьями. Может, считал себя не вправе? Все же он действительно не был мне отцом, хоть и любил мою маму. Если б ее не убили, они наверняка поженились бы, и тогда он формально стал бы моим отчимом… Но мне больше нравилось считать себя его другом и напарником.

Хотя, когда мы подходили к цирку через сквер, едва тронутый светом осени, у меня и вправду возникло такое чувство, будто мы слегка заблудились во времени, мне снова пять лет, и это папа ведет меня на представление, которое обещает быть волшебным… Артур давно стал мне родным человеком, хоть и совсем иначе, чем Никита. Но ведь он уже прочел все, написанное мной, поэтому я и заговорила стихами.

А когда замолчала, Артур неожиданно произнес:

– Еще раз.

И я вдруг поняла: слушая меня, он думал совсем не о лете, а о моей маме: «Ты уходишь… Но мы же увидимся, верно?» У меня сразу свело горло, какое там читать вслух!

– Эти стихи у меня в сообщениях, – выдавила я. – Давай я тебе перешлю?

– Спасибо, – отозвался он тихо, без показного восторга, который только испортил бы все. – Они мне нужны.

Зачем – я не стала уточнять. Это ведь необъяснимо, почему некоторые вещи просто необходимо иметь при себе… Я таскала в кармане полосатый камешек, гладкий, но причудливой угловатой формы, который мне так нравилось вертеть в пальцах, что я перекладывала его из одной одежды в другую. Этот камень я привезла с моря, куда мы с Логовым съездили прошлым летом и где развеяли мамин прах. Может, частичка прилипла к рыжеватой поверхности? Иначе почему меня успокаивало прикосновение к этому твердому малышу? Его тепло в ладони отзывалось ощущением жизни.

Точно так же мне становилось спокойней, если Артур Логов находился рядом…

– Хотя насчет того, что тебе до боли знаком срок в девять месяцев, ты загнула, конечно! – неожиданно ухмыльнулся он.

– Игру воображения никто не отменял, – парировала я.

Артур остановился:

– Надеюсь, ты не собираешься рожать прямо сейчас?

– От кого? – изумилась я.

И тут же поняла, как предательски это прозвучало по отношению к Никите. У меня даже губы свело… Не мог Артур не уловить этого, только он и бровью не повел. Он вообще старался не лезть в наши дела, и когда мы яростно разругались из-за того, что Никита забыл забрать в пункте выдачи книгу, которую я заказала, Логов молча вышел из дома, сел в машину и уехал. Вернулся с книгой, которую я ждала…

– Все?

Это прозвучало не раздраженно, лишь чуточку устало, точно Артуру приходилось возиться с неразумными детьми. Может, мы и казались ему такими?

Но когда он читал или слушал то, что я пишу, то воспринимал меня всерьез. Как взрослого человека, умеющего нечто неподвластное ему. Поэтому сейчас мне было так хорошо просто идти с ним рядом, слушать, как шуршат первые опавшие листья, нашептывая, что все будет хорошо. Их сладкая ложь была из разряда обещаний, которые приятно слушать, даже точно зная: они не сбываются.

Не с работой следователя…

* * *

После свежести осеннего дня воздух в цирке показался ему спертым, густым от звериных запахов. В детстве Артур дождаться не мог следующего представления (которые случались раз в год, не чаще), чтобы, замирая от восторга и страха, следить за дрессированными тиграми, медведями, львами. А сейчас ему нисколько не хотелось видеть, как ломает человек даже тех, кто объективно сильнее его. И почему-то боязно было спросить: восхищают ли Сашку парни с хлыстами в руках? Да и необходимости не было – сегодня ему предстоит все увидеть своими глазами.

«Я пришел посмотреть на артистов или проследить за ней?» – он удержал усмешку, потому что в этот момент Саша спросила:

– Когда ты в последний раз был в цирке?

Они уже уселись на свои места в пятом ряду – как раз напротив выхода артистов на манеж. Ивашин не поскупился на билеты, молодец. Жаль, что разболелся… Логов с гораздо большим удовольствием остался бы дома со своими собаками, которых никто не заставляет ходить на задних лапках. Хотя вывести Сашку в свет тоже было неплохо.

– В детстве, – отозвался Артур. – Потом кого мне было водить?

– Маму…

– Оксана любила цирк? – удивился он.

Сашка сделала виноватую гримасу:

– Без понятия! Мама водила нас с Машкой, когда мы были еще маленькими. Потом запускала одних, чтобы на билете сэкономить…

– Значит, сегодняшний день тебе запомнится.

Позднее, когда эти слова всплывали в памяти, Артур хмурился: «Накаркал!» Хотя в тот момент думал только о хорошем, воображая, будто привел в цирк дочь, уже повзрослевшую и достаточно умную для того, чтобы не отвергать с ходу все, предложенное отцом. Подперла подбородок кулачком, замерла в ожидании… Чего? Праздника? Чуда? Отвлекать ее не хотелось, и он принялся разглядывать публику: разноцветные волны радостно колыхались, обступая красный круг. Воздух гудел десятками голосов, обрывки разговоров доносились с разных сторон:

– Ты уже не успеешь до начала…

– А медведи будут?

– Ненавижу клоунов! Пусть их не выпускают!

– Тебе видно отсюда?

И вдруг задорно ударили литавры, ожил оркестр. Сашка встрепенулась в предчувствии:

– Начинается!

В голубых глазах ее отразилась вся радость мира, и Артур похвалил себя за то, что согласился сводить девочку в цирк. Ну и что – двадцатый год? Вон какая маленькая… Хлопает в ладоши вертлявым жонглерам; улыбается и кивает дурашливым клоунам, точно подбадривает их; расширив глаза, следит за нечеловечески гибкой женщиной-змеей с блестящим телом… На него почти не обращает внимания: цирк утянул Сашку с головой, будто открылся портал в детство и она не хотела терять ни минуты.

Логов и сам постарался настроиться, поймать волну восторга, пронесшуюся под куполом, разбудить своего внутреннего ребенка, который почти сорок лет назад выскочил на манеж, чтобы обняться с клоуном. Хорошо хоть не со львом… Об этом ему рассказывала мама, сам даже не запомнил, а у нее сердце в пятки ушло, когда ее малыш рванул с первого ряда и лихо перескочил круговой барьер. Больше она не тратилась на ближние ряды: мало ли что придет в голову ее отчаянному сыну?

Цветной осколок детства мелькнул перед глазами, вызвав улыбку, но Артур не успел даже рассмотреть его как следует, лишь на мгновенье отвлекшись от выступления воздушных гимнастов, творивших чудеса под куполом.

Следующий миг полоснул по сверкающему полотну реальности, как по живому, по рядам зрителей пронесся вой. И сразу погасли краски. Подавившись звуками, умолк оркестр.

Сашкины пальцы впились в его руку:

– Артур!

Молодой гимнаст, камнем упавший на манеж из-под самого купола, не шевелился. В своем зеленом блестящем костюме он был похож на сломанную ветвь дерева, брошенную на землю.

Потемневшие Сашкины глаза стали огромными, наплыли на Логова:

– Он разбился?!

Вокруг уже вскакивали люди, с лиц которых разом опали улыбки. Теперь они все были искажены ужасом, слившимся в единый вихрь вокруг манежа, и гул испуганных голосов закрутился смерчем. Уши заложило от давления, но лишь на мгновение – Артур давно научился подчинять нарастающий стресс.

На арену уже выбежал врач, очевидно, дежуривший за кулисами, проверил пульс и помотал головой, обернувшись к пожилому шпрехшталмейстеру. Тот судорожно втянул воздух и уронил микрофон. Уже спустившиеся вниз гимнасты обмерли, глядя на тело товарища, застывшее с неестественно вывернутой шеей.

– Пред… Представление… – раздался срывающийся голос шпрехшталмейстера. – Уважаемая публика, мы вынуждены прервать… наше представление. Просим вас…

– Мама, а что с дядей? – спросил звонкий детский голос за спиной Логова.

– Тише, – испуганно прошипела женщина. – Дядя… сильно ударился. Ему нужно в больницу.

– А тигры? – кажется, малыш уже был близок к тому, чтобы расплакаться. – Тигриков не будет?

– Нет, не будет. Нам надо… Мы уходим, солнышко.

– Почему? Тигрики же не ударились!

Никто больше не ответил ребенку, а Логов не стал оборачиваться. Стиснув Сашину руку, он потянул ее за собой:

– Пойдем. Придется вмешаться.

– Это же несчастный случай?.. – пробормотала она вопросительно, как будто у Артура был готовый ответ, но вскочила и последовала за ним, протискиваясь сквозь толпу.

Вдоль бортика уже метались пожилые билетерши, направлявшие зрителей к выходу:

– Приносим свои извинения. Чрезвычайная ситуация… Простите за доставленные неудобства.

Последнее слово было явно неподходящим, но каждая из этих женщин, похоже, впервые оказалась в такой ситуации и была также растеряна. Существуют ли какие-то предписания для обслуживающего персонала на случай гибели артиста? Разработана ли «смертельная» инструкция с набором уместных фраз? Артур успел подумать обо всем этом, пока тащил Сашку к арене. Ей хотелось шагнуть туда, пробежаться по кругу (сама говорила об этом!), только не при таких обстоятельствах, это уж точно…

Легко, как в детстве, перепрыгнув на манеж, Логов помог ей перебраться следом и уверенно шагнул к только что выбежавшему пожилому мужчине в деловом костюме, по виду директору или администратору, привычно произнес:

– Следственный комитет.

Даже не пришлось понижать голос, чтобы не пугать окружающих, над их головами метались крики. Через несколько минут все стихнет, но Артур не мог ждать.

– След… – директор запнулся, одутловатое лицо его бессильно обвисло. – Уже?! Как вы…

Логов улыбнулся, чтобы тот расслабился:

– Случайно. Я был зрителем на представлении, – он показал удостоверение. – С кем имею честь?

Дряблая покрасневшая шея испуганно дернулась:

– Я, собственно, директор цирка.

– Я так и подумал. Скажите, чтобы никто из циркачей… Простите, как правильно? Чтобы никто из сотрудников цирка не уходил.

Лысоватая голова директора дернулась:

– Мы говорим: цирковые.

Артур вскинул руки: не возражаю!

– Вам лучше знать.

Он всегда старался отвлечь свидетеля таким вот незначительным вопросом, на который тот наверняка знал ответ, чтобы человек уверился, будто соображает вполне ясно. Самостоятельно упорядочить мысли удавалось немногим.

Обернувшись, директор резко махнул крепкому смуглому юноше в черном цирковом наряде:

– Денис, подойди.

Тон у него уже был другим, какой, очевидно, и знали цирковые.

Выслушав директора, Денис кивнул, хмуро глянул на Логова и начал обходить цирковых, каждому сообщая распоряжение следователя. Не было смысла запоминать их измененные гримом лица, на допросе (если до этого дойдет!) они все будут выглядеть по-другому. И все же Артур обвел цепким взглядом вытянутые физиономии: вдруг кто-то так себе актер и не сможет скрыть злорадства? Даже если это действительно несчастный случай, он может оголить подводные камни. Мало ли какие письмена проступят на них?

Саша тронула его за рукав пуловера:

– А мне что делать?

– Позвони Овчинникову, объясни ситуацию, – распорядился Логов, очнувшись. – Пусть привезет группу.

Она с опаской оглянулась на тело, замершее в неловкой позе:

– Думаешь, это убийство? Непохоже.

– Я вижу труп. По крайней мере, выглядит он трупом… Сейчас уточним.

Он двинулся к доктору, осматривающему упавшего гимнаста, но директор, неожиданно вынырнув из толпы, опять возник у него на пути, суетливыми короткими движениями вытирая потный лоб:

– Послушайте… Господин следователь, я готов оказать любую… помощь в расследовании. Или как это называется?

Пытаясь успокоить его, Логов легонько похлопал директора по сгибу локтя. Толстые пальцы сжались «замком», побелев на костяшках.

«Не слишком он нервничает, если это «несчастный случай»? Или была нарушена техника безопасности? Воздушные гимнасты имеют право выступать без страховочной сетки? Давно я не был в цирке… Может, это уже в порядке вещей?» – Артур кивнул:

– Именно так и называется. Это кто был? Парень, которому вы отдали распоряжение.

– Денис? Дрессировщик. Точнее, помощник дрессировщика. Еще точнее, сын… Послушайте, я… Я готов сделать все, чтобы обелить доброе имя нашего цирка…

– А вы чувствуете, что придется обелять? – заинтересовался Логов. – Почему, кстати, воздушные гимнасты работали без страховки?

Выпяченные губы директора затряслись и посинели в уголках:

– Но это… Это же… обычная практика.

– С каких пор?

– Да уже… – он с силой потер лоб. – Не скажу навскидку. Я могу проверить. Но уже давно… Зрители хотят получать адреналин. Иначе ходить не будут, вы же понимаете?

– Отчасти. Но разве страховочная сетка внизу не обязательна?

– Они сами настояли. Гимнасты… У них все было отточено до идеала…

– Как видите – не все. Это вообще разрешено? Выступать без сетки? У вас же есть какие-то внутренние законы?

– Ну разумеется! Мы ничего не нарушали, поверьте, Артур Александрович.

«Ух ты, успел считать с ксивы! – поразился Логов. – А он не так уж выбит из колеи…»

Обычно ему приходилось по крайней мере дважды повторять, как его зовут, чтобы это отпечаталось в памяти тех, кого он допрашивал. Правда, директор пока не входил в число подозреваемых.

Вернулась Саша, кивнула ему: едут. Едва уловимо улыбнувшись ей глазами, Артур взглянул на директора:

– Видеосъемка во время представления проводится?

– Зачем? – удивился директор. – Если только телевидение снимает. Но сегодня – нет.

– Жаль. Вы уже вызвали «Скорую»?

– Они… Да. Обещали быстро приехать…

– Но ваш врач, похоже, констатировал смерть. Первую помощь он явно не оказывает… Давайте подойдем к нему. Как зовут?

Директор все еще не мог отдышаться:

– Меня? Василий Никанорович. Ганев.

– А доктора?

– А… Шмырев. Алексей… Степанович.

Записав, Артур попросил:

– Давайте уж сразу имя погибшего.

– Миша Венгр. Господи, что я говорю? Это же псевдоним, а вам нужно… Венгровский Михаил Борисович.

«Откуда мне знакомо это имя?» – Логов взглянул на Сашку, но та лишь пожала плечами. Решив разобраться с этим позднее, он присел рядом с врачом и представился вполголоса, чтобы не волновать остальных. Еще тише спросил:

– Мертв?

– Признаков жизни нет, – отозвался Шмырев так же тихо. – Видите положение головы? У него, господин следователь, очевидный перелом шейных позвонков. Неудачно сложился, так у нас говорят.

На побелевшем лице юноши зиял разинутый в страхе рот, от уголка которого стекала струйка крови. Застывший взгляд казался неестественно светлым, будто глаза были стеклянными. Растрепанные светлые волосы гимнаста свесились набок – не слипшиеся, пушистые, словно Миша и не вспотел за время выступления.

«При жизни он был симпатичным, – подумал Логов с сожалением. – Мог бы стать звездой цирка. Глупый риск на потребу публике… А ей теперь и дела до него нет. Разговоров на вечер, а потом и не вспомнят…»

– Они ведь учатся правильно приземляться?

В голосе доктора завибрировало раздражение:

– Да уж конечно! И прекрасно умеют. Но иногда… от испуга человек не успевает собраться. Стресс парализует. Ему ведь всего… Девятнадцать? Двадцать? Было… Он еще толком не набрался опыта. С год назад пришел к нам после циркового училища.

Поднявшись, Артур огляделся:

– А его напарники по трюку…

– Ловиторы, – уточнил Алексей Степанович и тоже выпрямился, слегка поморщившись, как обычно делают, вставая, пятидесятилетние мужчины. – Ну знаете ли, господин следователь, и Марат Курбашев, и Гена Стасовский – парни абсолютно надежные. Оба уже больше десяти лет работают, им все вольтижеры доверяют как самим себе. И Миша, и Лена Шилова. Абсолютное доверие в их работе – самое главное.

– Выходит, Миша напрасно доверял…

– Да вы что такое говорите! – возмутился подобравшийся сзади директор. – Они вчетвером уже лет пять этот номер работают. Только Мишу в прошлом году ввели. Но ни одной осечки ни разу не было. Миша влегкую крутил тройное сальто!

Логов указал на труп у их ног:

– Но что-то ведь пошло не так. С этим вы не станете спорить?

– Что-то не так, – подтвердил Василий Никанорович упавшим голосом.

* * *

Точно острой стрелой, пространство над манежем пронзил высокий женский вопль:

– Нет!

Мгновенно забыв о директоре цирка, Артур порывисто шагнул навстречу звуку, который повторялся, наполняясь отчаянием:

– Нет! Нет!!!

Расталкивая цирковых, к телу Миши Венгра прорывалась молодая женщина в красном плаще, в первый момент показавшаяся Артуру сестрой погибшего, – ее не тронутые краской волосы были того же редкого пшеничного оттенка, глаза, кричащие от боли, выглядели не менее светлыми, и она была столь же гибкой и стройной. Артур перехватил ее, не позволив упасть на колени рядом с трупом:

– Прошу вас. Никому нельзя трогать его.

– Да пошел ты! – прошипела блондинка ему в лицо. – Ты кто такой?!

Из-за спины Логова высунулся Ганев:

– Марта, это следователь. Не истери, бога ради… Гена здесь.

Артур покосился на него с любопытством: «Ага! Это становится интересным… Так эта дама – жена Геннадия Стасовского? Вот тебе и мотив…»

Его пальцы впились в острый ускользающий локоть:

– Пойдемте со мной, Марта… Где ваш кабинет? – это он бросил уже директору. И крикнул во весь голос: – Никому не расходиться и ничего не трогать. Сейчас приедет следственная группа. Марта, не упирайтесь! Вы идете со мной.

– Дайте мне проститься с ним!

Захлебнувшись словами, Марта зарыдала с таким неподдельным отчаянием, что Артуру захотелось разжать руку. Но он лишь мягко потянул ее за собой:

– Позднее. Поверьте, сейчас никак нельзя.

Поравнявшись с ловитором Стасовским, лицо которого было перекошено, точно от зубной боли, Логов бросил, не останавливаясь:

– Вы с нами. И Курбашева прихватите.

С другой стороны к нему пристроился доктор:

– Сейчас принесу успокоительное, а то истерика будет только нарастать. Вы же не против?

Кивнув, Артур глянул через плечо: ловиторы брели за ними, тихо переговариваясь о чем-то. Смуглый Курбашев выглядел моложе Стасовского, но муж Марты был покрепче. Один из них совершил ошибку, стоившую вольтижеру жизни. Вряд ли он признается в этом даже товарищу… Особенно если это была вовсе не ошибка. Попытается каждый сейчас свалить вину на напарника, на этом их дружба и кончится. И работа тоже…

Сашу уже не было видно, она ловко смешалась с толпой, чтобы послушать разговоры. Чаще всего это шло следствию на пользу, поэтому Логов и привозил Сашку на место преступления. На этот раз все вышло случайно. Ему не хотелось даже мысленно произносить слово «удачно»… Как ни был Артур увлечен работой, он отдавал себе отчет, что желать роста особо тяжких преступлений – чистое сумасшествие. Да и без дела сидеть не приходилось…

Забежав вперед, директор цирка услужливо распахнул перед ними дверь. Едва удержавшись, чтобы не поморщиться, Логов пропустил Марту вперед и обернулся к ее мужу: «Может, и расследовать-то нечего… Мог Венгровский сам облажаться? Мог. Промахнуться без страховки проще простого. Но что-то мне подсказывает…»

На отяжелевшем лице Геннадия была размазана черная подводка, видно, забывшись, потер глаз. Заслезился? В какой момент? Может ловитор допустить промах только потому, что в глаз угодила соринка?

– Ждите в приемной, – сухо велел Логов обоим гимнастам. – И доктору скажите, чтоб не входил. Пусть оставит лекарство здесь. Может, еще и не понадобится…

Тяжелое дыхание Курбашева заполнило комнату. Глаза у него были темными, узкими, как горизонтальные бойницы. Что за ними скрывалось?

– Я все выполнил правильно, – процедил он, выпятив нижнюю губу.

Стасовский буркнул, глядя в пол:

– А до меня Венгр вообще не дошел.

Артур отозвался уже доброжелательно:

– Тем лучше для вас обоих. Не паникуйте, я же пока никого не арестовываю! Просто нужно поговорить. Объясните мне все, я же не разбираюсь в технике вашей работы. А нужно понять, как это могло произойти… Пока посидите здесь, – он указал на старые офисные стулья, слишком обычные для цирка.

И усмехнулся про себя: «А я чего ждал? Что в приемной директора будут стулья для ручного эквилибра? И пантера вместо секретарши?»

Ганеву он велел встретить следственную группу, хотя это было необязательно. Но свидетель при разговоре с Мартой ему был не нужен. А директор, видимо, рассчитывал послушать, поэтому с обидой насупился, отступая.

Отставив стул, Логов помог ей сесть и отметил, что она обратила внимание на его галантность, слегка нарочитую, – но Артуру хотелось понять, насколько Марта вернулась к реальности и сможет отвечать внятно. Похоже, она была вполне готова к беседе…

Усевшись напротив, а не в кресло директора, Логов одним взглядом изучил ее лицо: глаза и нос покраснели от слез, пухлые губы кривились, но вообще черты были тонкими, правильными, правда, уже слегка заострившимися от возраста… Сколько ей? Гадать не имело смысла, скоро это будет известно точно. От нее свежо пахло духами, а руки выглядели ухоженными: наверняка собиралась уединиться с Мишей после выступления.

Тонкие пальцы подтянули лежавшую на столе ручку, начали крутить. Логов усмехнулся про себя: если дамочка решит убить его, выколов глаз, такое орудие вполне подойдет. Надо следить за этой милой блондинкой…

– Вас зовут Марта Стасовская? – начал Артур с самого простого.

Неожиданно она мотнула головой:

– Марта Катилюте. По первому мужу.

– Латышская фамилия? Откуда вы родом?

– Есть такой маленький городок Добеле, – она вздернула острый подбородок. – Очень маленький.

Окинув взглядом афиши на стенах и диковинные призы под стеклом, Артур сместил разговор во времени:

– Давно работаете в этом цирке?

– Да, – Марта опять занервничала, будто он пытался упрекнуть ее в чем-то. – Но я не выступаю. Я – бухгалтер.

«Уже хорошо, – порадовался он про себя. – Чем приземленнее профессия, тем проще брать показания».

– Прекрасно! Люблю иметь дело со здравомыслящими людьми. С Геннадием Стасовским вы состоите в официальном браке?

– Уже седьмой год.

Это она произнесла безо всякого выражения. Логов даже удивился: быстро она собралась! Хотя это уже не имело значения: на арене Марта выдала себя с головой, да еще на глазах у всей цирковой труппы. Или остальные и без того были в курсе?

– Психологи считают семилетие брака периодом кризиса… В этом дело?

– Мы мирно живем, – насторожилась она.

– А супруг догадывался о ваших отношениях с Михаилом Венгровским?

– О каких еще…

Это вырвалось прежде, чем мозг блокировал инстинктивное желание защищаться. Замолчав на полуслове, Марта юрким кончиком языка облизнула губы и опустила глаза:

– Гена никогда ничего не говорил… Мне казалось, он не знает. Мы были осторожны.

– А Михаил мог… Ну, скажем, похвастаться приятелям?

– Чем?

– Ну как же… Такая роскошная женщина снизошла до обычного мальчишки!

Сработало. Ее мягкие губы дрогнули, она впервые взглянула на него с интересом. Женщинам нравится, когда их отношения с молодыми любовниками представляют именно так: не она хищница, гоняющаяся за свежей плотью, а он – ненасытный охотник до зрелой красоты. Глупо, конечно, но самооценку, должно быть, повышает…

– Я просила его никому не говорить, – даже голос Марты зазвучал иначе. И ручку она положила… Похоже, и успокоительное не понадобится.

Логов вздохнул:

– Но наверняка вы не знаете.

– Наверняка – нет. Я же не подслушивала его разговоры.

– Ну разумеется!

Поднявшись, он прошелся по кабинету, разминая плечи и слегка морщась. Не стоит все время нависать над ней и сверлить взглядом, пусть расслабится окончательно, доверится ему, даже посочувствует – у кого не затекала спина? Остановившись перед стендом с призами, Артур принялся с любопытством рассматривать их:

– Смотрите-ка, вот и воздушных гимнастов награда. Позапрошлый год. Миша уже работал в цирке?

Ответ был известен ему, но хотелось, чтобы Марта вгляделась в тот день, когда выпускник циркового училища перешагнул порог их цирка.

– Позапрошлый? Нет. Тогда еще нет. Он пришел к нам год назад.

– И сразу влюбился в вас?

Артур опять польстил ей, и это вновь сработало: Марта даже улыбнулась. «На этом и остановись, – велел себе Логов. – А то скорбящая мадам вообразит, будто я готов ее утешить».

– Не знаю, – это прозвучало самую малость, но все же кокетливо. – Миша говорил, что так и было.

– Вы часто встречались?

– Ну… Не то чтобы. Раз в неделю. Иногда и реже.

– Кто был инициатором свиданий?

Ее узкие плечи слегка дернулись:

– А какое это имеет значение? Разве это как-то связано с Мишиной… смертью?

– Позвольте мне решать, что имеет значение, а что нет, – отозвался Логов холодно. – Так кто?

Марта поджала губы:

– Он.

«Врешь!» – Артур удивился тому, какой мстительный привкус ощутил. Ханжой вроде не был, почему же сейчас его так раздражала эта банальная ситуация? То, что Марта не могла не понимать, как просто ее мужу убить или по крайней мере покалечить вольтижера, даже не прикоснувшись пальцем? Просто не протянув вовремя руки… Жалкий сантиметр пустоты может оказаться смертельным. И черта с два докажешь, что Стасовский виновен! Видеосъемка не проводилась, это Артур уже выяснил. Если только из зрителей кто снимал? Надо будет подключить «телик», кинуть клич, вдруг повезет…

– Михаила не смущало, что ему предстоит работать в одном номере с вашим мужем?

Ее губы сжались: «Не лезь не в свое дело!»

– Его вообще мало что смущало, если уж…

– Честно? – подхватил Артур. – Я вас умоляю, только так. Иначе мы не поймем, что случилось.

Гримаса непонимания должна была выглядеть искренней, но Артур не сомневался: эта женщина думает о том же, о чем и он сам.

– А что случилось? Миша недотянул. Промахнулся. И это ужасно! – Ее и впрямь накрыло отчаяние – голос сорвался, и Марта задохнулась, схватившись ладонью за основание шеи, точно это могло помочь.

Продохнув, она продолжила, глядя на Логова с неприязнью:

– Просто ужасно… Но такое случается. У наших ребят опасная работа. И каждый знает, на что идет. Миша не собрался. Или… О господи! – ее рот опять судорожно схватил воздух. – Думаете, это я виновата? Мы договорились встретиться после их выступления… Это могло отвлечь его? Думаете, он волновался?

«Ну конечно! – Логов отвел глаза. – Размечталась…»

– Возможно, – отозвался он сдержанно.

Его не оставляло ощущение, будто Марта ведет двойную игру. Не было сомнений, Мишина гибель действительно поразила ее, но она уже успела сообразить: терять и второго мужчину сейчас совсем ни к чему. И будет защищать мужа с пеной у рта! Себя готова обвинить, ведь это ей ничем не грозит. Вряд ли она всерьез собиралась оставить Геннадия ради Миши… А скорее всего, даже мысли такой не допускала! Артур не раз слышал, как женщины говорят о молодых любовниках: «Он как глоток свежего воздуха». Глотнула и отправилась своей дорогой… А парень лежит там со свернутой шеей.

– Расскажите мне о своем муже, – преодолев отвращение, попросил Артур, смягчив тон. – Ваши отношения в последнее время не изменились? Не возникло отчуждения? Холодности? Может, вам только казалось, что Геннадий не в курсе…

Показалось, будто ее светлые глаза потемнели, только в глубине холодно мерцала ненависть. Редко женщины смотрели на Артура с таким выражением, но это не задело его. Он понимал: Марта уже приняла решение и признаваться, обличая мужа, не собиралась. Поздновато она, конечно, решила стать супругу надежной опорой, но, если окажется, что Стасовский не виновен, их брак может выжить. Теперь его жена будет напугана на всю оставшуюся жизнь…

– Нет, – бросила Марта. – Гена ничего не знал. Уверяю вас, между нами ничего не изменилось. Он всегда был нежен и заботлив.

«Ну и черт с тобой! – подумал Артур устало. – Не хочешь помогать, и не надо».

– Нам придется вызвать вас еще раз, – произнес он официальным тоном. – Надеюсь, на официальном допросе вы вспомните больше подробностей.

Марта поднялась, выпрямила спину:

– Не думаю.

Открывать перед ней дверь Логову не захотелось.

* * *

Меня преследовал запах крови, которого не было и быть не могло. Но мне чудилось, будто его источали красное покрытие арены, красный занавес, красный костюм клоуна, лицо которого трагически вытянулось. Он был застигнут врасплох свалившимся на всех горем и даже забыл снять свой круглый накладной нос, тоже кровавый…

Этот нос не давал мне покоя, обжигал глаза, и я не выдержала, тронула клоуна за локоть:

– Лучше снять…

Объяснять ничего не пришлось, он тут же неловким жестом сорвал мягкий шарик, сунул в карман. Потом кивнул мне:

– Спасибо. Я как-то…

– Да понятно! Голова кругом.

Почему мне так легко заводить разговор с человеком, находясь внутри расследования, и почти невозможно заставить себя спросить что-то у незнакомца, если я – это я, а не помощница Логова? Что-то переключается во мне, и я чувствую себя уверенно, точно становлюсь частью мощного сообщества, которое незримо присутствует за моей спиной… Если б не разбился этот несчастный парень, разве я осмелилась бы завести разговор с настоящим артистом цирка? Кто я такая, чтобы беседовать с клоуном?!

Его взгляд сфокусировался на мне:

– Вы не из наших.

Карие глаза показались мне добрыми, хотя Кинг постарался на славу, чтобы опорочить всех клоунов мира.

– Я подруга, – чья именно, я уточнять не стала, а он не допытывался.

Наверное, для них это обычное дело – приводить на представление родственников и друзей. Он только с некоторым замешательством произнес:

– Но не Мишина же?

Я покачала головой, наблюдая, как на манеж входит оперативник Володя Овчинников с бригадой криминалистов, как они уверенно приближаются к телу, застывшему с вывернутой шеей, и директор цирка что-то объясняет им с несчастным выражением лица. Другой опер – Антон Поливец – уже начал расспрашивать циркового врача, и тот как-то по-военному вытянулся перед ним. Вот уж не думала, что Поливца можно побаиваться… Мы с ним то и дело цеплялись друг к другу, хотя в последнее время мое присутствие, кажется, стало бесить его меньше.

Я понимала, чем раздражала их… Они были профессионалами, а я – никем, но Логов доверял мне не меньше и прислушивался к идеям, которые оперативникам часто казались бредовыми. Но когда счет раскрытых с моей помощью дел превысил случайный минимум, Поливец с Овчинниковым нашли в себе мужество признать, что и от меня бывает польза.

Но сейчас я не собиралась к ним лезть, эти ребята знали свое дело. Поэтому не подала и вида, что знакома с ними, и осталась рядом с клоуном. Из-за густого грима мне никак не удавалось понять, сколько ему лет… В старшие братья он мне годится или в дедушки? У клоунов ведь не бывает карьерного роста… Кажется, только Никулину удалось стать директором цирка, а что бывает с остальными? Так и дурачатся на манеже до старости? Я попыталась представить себя такой кривляющейся старушенцией – отвратительное зрелище… Но, может, мужчинам проще смешить публику даже в пятьдесят, в семьдесят лет? Говорят же, что мальчики не взрослеют…

– Следственный комитет? – пробормотал он озадаченно. – С чего бы, а? Это же несчастный случай!

– Говорят, среди зрителей случайно оказался следователь, представляете? – понизив голос, сообщила я, как страшную тайну. – Может, ему везде мерещатся убийства, вот он и вцепился?

Он с пониманием закивал, искривив размалеванный рот:

– Профдеформация… Не только у нас бывает, а?

– А у вас как проявляется? – мне действительно стало интересно.

Мы стояли с ним у самого бортика, нас всех отогнали подальше от центра арены. Но уходить Артур запретил, поэтому все артисты застыли группками, то и дело вытягивая шеи, точно испуганные сурикаты, разве что не цеплялись друг за друга. Я решила держаться клоуна, который по крайней мере не выдал меня, хоть и заподозрил чужака.

Почему-то мне ужасно хотелось зачерпнуть пригоршню опилок с манежа, сунуть в карман и перебирать их тайком. Представлялось, что они гладкие и теплые. Может, я даже сохранила бы их на память, хотя это представление и так вряд ли забудется… Но я держалась и не позволяла себе нагнуться, это уж точно выдало бы меня. Опасаться было нечего, в нескольких метрах сновали наши оперативники, которые уже начали опрос свидетелей, делая вид, будто знать меня не знают. Но мне пока не хотелось примерять роль чужой среди своих, я надеялась что-нибудь разнюхать, пока меня не вывели на чистую воду.

– Жалко парня, – я произнесла это абсолютно искренне. – Надеюсь, он хоть не был женат? Детей не осталось?

– Женат? – откликнулся клоун с непонятным смешком. – Вряд ли он вообще когда-нибудь женился бы… Это не про него.

– Почему? Такой ходок был?

Внезапно тот замкнулся:

– О мертвых, понимаешь, либо хорошо, либо ничего.

Я посмотрела на труп, который снимал знакомый фотограф из Комитета:

– А хорошее есть?

Забыв о гриме на лице, клоун яростно потер лоб, взглянул на белые пальцы с таким видом, будто не понял, чем их испачкал, и повторил потерянно:

– Да хороший был парень… Веселый. Жаль. Ах как жаль!

Я простодушно заморгала:

– А что за женщина так кричала? Его… подруга?

– Ну… Можно и так сказать.

– А у нее обручальное кольцо на руке, – брякнула я наобум. Марта могла и не носить кольцо. – Может, это ее муж убил этого парня? Такое, знаете, часто случается… На почве ревности.

Клоун уставился на меня с ошарашенным видом:

– В смысле – убил?! Никто его не убивал! Он, понимаешь, просто совершил ошибку…

– Когда связался с замужней женщиной… Тот парень, который должен был его поймать, – не он ли обманутый супруг? Мог ведь не дотянуться специально.

– Генка?!

– Может, он и не хотел его смерти… Думал, что Миша просто покалечится и уйдет из цирка… Как вариант! Могло такое быть?

– Нет! – он рубанул воздух рукой. – Генка на такое в жизни не пошел бы. Я его знаю.

Поверх его плеча в желто-красную клетку я вдруг поймала пристальный взгляд высокого длинноволосого мужчины, которого без кастинга можно было бы взять на роль Воланда. Крепкого такого Воланда… Глаза у него были просто огромные, темные, чуть навыкате. На нем был черный наряд, расшитый золотистыми нитями, как у того парня, Дениса, которого подзывал директор, и я догадалась, что это тоже дрессировщик. Похоже, главный – такая от него исходила довлеющая сила. Даже на расстоянии мне захотелось съежиться, а если прикажет, прыгнуть сквозь горящий обруч.

Перехватив мой взгляд, он без смущения направился к нам и уверенно приобнял клоуна:

– Гриша, все в порядке? Чего ты разнервничался?

– Мы просто разговариваем, – поспешно заверила я. – Это обстановка заставляет нервничать.

Клоун вяло кивнул, и я мысленно поблагодарила его за то, что не натравил на меня этого жутковатого укротителя. Хотя упускать его я не собиралась и заговорила с восторженным придыханием, которое ему наверняка было знакомо:

– Вы – дрессировщик, да? Тигров укрощаете?

В темном взгляде не было и намека на доброжелательность, и от этого по спине проскользнул липкий страх: таких, как я, он скармливает хищникам на завтрак…

Но голос дрессировщика прозвучал бесстрастно:

– Уже бывали на наших представлениях?

– Нет. Я впервые.

– Неужели? Как же угадали мое амплуа?

«Угадала!» – мысленно возрадовалась я. И попыталась польстить ему:

– Вы такой… мощный.

Даже уголки его губ не дрогнули, видимо, он и не такое слыхал.

– Юные девушки склонны к преувеличениям.

– Знаменитый Виталий Харитонов, – представил его клоун. – Жаль, что вы не увидите сегодня их выступление.

Я подхватила, сделав скорбную мину:

– Мне тоже очень жаль… А вы не один выступаете? С помощницей?

– С помощником, – поправил Харитонов. – С сыном.

И заглянул Грише в лицо:

– Значит, все в порядке?

– Не все, – неожиданно выпалил тот. – Вот девушка уже, понимаешь, слышала, как болтают, будто Гена специально Мишку не поймал.

Ничего подобного я ему не говорила, но, видно, клоуну не впервой было перевирать чужие слова. Надо предупредить Артура…

Лицо Харитонова окаменело, а взгляд так и обжег меня:

– Бред! Ну что за бред?! Детективов насмотрелись? Мы не мафиозный клан, а цирковая труппа. И здесь все друг за друга стеной.

– Почему? – вырвалось у меня.

Послушать его, так речь идет о фронте…

– Девушка, мы все рискуем жизнью, – произнес дрессировщик, глядя на меня сверху вниз. Впрочем, к этому с моим ростом я давно привыкла.

Покосившись на клоуна, Харитонов сделал исключение:

– Кроме Гриши.

– Не скажи… Если не рассмешу публику, забьют камнями!

– А! Помнишь того засранца, который швырнул в тебя бутылку с водой? Мог и покалечить!

Эти двое больше не обращали внимания на меня, и я незаметно отошла. Тем более к ним тут же направился Овчинников, и я поняла, что мешала ему опрашивать свидетелей. Может, с оперативником они будут откровеннее? Эта мысль повергала в уныние: пока мое присутствие здесь было совершенно неоправданно… А мне всегда хотелось чувствовать себя полезной. Я и так не много смысла видела в своем существовании…

Стараясь не привлекать внимания, я обошла арену, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Все по-прежнему кучковались группками, и только девушка в таком же изумрудном, как у Миши Венгра, гимнастическом купальнике в одиночестве сидела на бортике, обхватив колени. Под куполом она выглядела совсем другой – стремительной блестящей кометой. А сейчас одиноко съежилась, поджала губы… Ее сторонились? Или она сама держалась особняком? Но почему?

Не глядя на нее, я опустилась на бортик так, чтобы она наверняка меня заметила. Нас разделяло метра полтора, не больше. Мне даже показалось, будто я чувствую жар, исходивший от нее. Что сейчас кипело в ее крови: гнев, отчаяние, ужас? Могла она оказаться на месте Венгра?

«Лена», – вспомнила я. Но фамилия, названная директором, вылетела из головы. Впрочем, это было не так уж и важно.

Некоторое время я с задумчивым видом таращилась на красное покрытие манежа, присыпанное опилками, потом, точно почувствовав, что она смотрит на меня, повернулась, и мы встретились взглядами.

– Ты одна из его подружек? – спросила Лена. Сострадания в ее голосе я не услышала.

– У меня такой убитый вид? Нет. Я не из них.

Показалось или ее губы и впрямь тронула улыбка? Скорее намек. Лицо у нее было смуглым, волевым, как у индейца, и прямая линия губ выражала готовность бороться до последнего вздоха. Не важно, с кем и за что… Темные волосы были острижены очень коротко, наверное, чтобы не зацепиться при выполнении элемента. Мише свои тоже не могли помешать… Что же с ним случилось?

– А у него было много подружек? – спросила я с невинным видом – просто любопытство, ничего более.

Она сплюнула:

– До хрена.

И подростковым жестом вытерла пальцем нос – прошлась широкой ладонью снизу вверх. Руки у нее были крепкими, а ногти коротко острижены. Все для работы, никакого выпендрежа. Миша был таким же?

– Я даже его лица толком не разглядела, – я издала вздох сожаления. – Милаш, да?

Ее так и скривило:

– Ну если тебе нравятся такие… сладенькие мальчики…

– Да не особо, – призналась я.

И это было искренне: представила забавную физиономию Никиты и еле удержалась от улыбки. У меня всегда поднималось настроение, когда я видела его. Хотя бы мысленно…

– Все равно жалко дурака, – буркнула Лена, покосившись на тело, которое уже укладывали на носилки.

Наши забирали его с собой. В лаборатории установят, не было ли в крови следов алкоголя или наркотиков, которые могли нарушить координацию. Если Миша был чист, что могло сбить его? Или все же кто-то из напарников постарался? Как их там? Ловиторов…

– А он был дураком?

– Мишка? С чего ты взяла?

– Ты сказала…

Неожиданным жестом Лена стукнула себя по кончику носа:

– Черт! Я буду скучать по нему…

– Вы дружили?

– Да не то чтобы. Он был таким, знаешь, выпендрежником. Это он настоял, чтобы мы без страховки стали работать. Я очковала, если честно… А ему все было по фигу! Нормальный человек полезет к тиграм?

Я изобразила ужас:

– К тиграм?!

– Ну! Прикинь, однажды Мишка выперся на арену, когда Харитоновы выступали. Ну кто так делает?

– Да уж…

– Решил показать, какой он храбрец. Вот придурок… Я бы на месте Виталия Сергеевича убила его своими руками! И тиграм скормила.

«Воланд» показался мне еще более зловещим, хотя в эту минуту они над чем-то посмеивались с клоуном, точно мимо них и не пронесли только что труп их коллеги. Не особо эти двое горевали по Мише Венгру…

– Ваш дрессировщик – могучий мужик, да? Это понятно, с тиграми же бодается… Такой и правда мог бы убить, да?

Она посмотрела на меня с удивлением, не показавшимся мне фальшивым:

– Харитонов? Да я тебя умоляю! Он классный дядька. И сын весь в него. Они в тот раз даже морду Мишке не набили! Хотя стоило… Я бы двинула… Мишка же их всех чуть под монастырь не подвел тем, что выперся на манеж. Вон Запашный на секунду отвлекся, и тигр ему все лицо разодрал! А уж у него опыт, скажи? И для кошаков своих он родной, считай, и то… А тут чужой человек!

– Повезло ему, – заметила я осторожно.

– Им всем, считай, повезло. Но Харитоновы-то заслужили… Они со своими питомцами возятся, как не все девки родных детей нянчат. А больных зверей как выхаживают… Ой, что ты! Я думала, Денис сам скончается, когда у них тигренок погиб. Любимец его… В жизни не видела, чтобы мужик так рыдал! Как над ребенком… Знаешь, за таких замуж выходить надо. Кстати, оба холостые. А тигры у них все в отличном состоянии, не то что у некоторых.

У кого именно – я уточнять не стала. Сейчас полосатые хищники волновали меня меньше людей.

– А ты сама давно в цирке работаешь?

Лена закатила глаза, подсчитывая:

– Так-то пятый год… А вообще лет с трех в этом котле варюсь. В студии начинала, как все. Сначала акробатикой занималась. Потом захотелось чего-то покруче!

– То, что вы делаете, очень круто, – согласилась я, и она впервые взглянула на меня с одобрением. – Но все-таки с сеткой было бы надежнее…

– Кто спорит? Только кого таким номером удивишь? Ты еще скажи: с лонжей… Публика теперь искушенная. Все уже цирка Дю Солей насмотрелись. Чтобы переплюнуть, надо башкой рисковать. Мишка был прав.

Я не удержалась:

– Оно того стоит?

Посмотрев на то место на арене, где только что лежало тело Венгровского, Лена поджала губы:

– В этом есть свой кайф… Тебе не понять. Ты ж не цирковая?

– Это так заметно?

– Ну да, – она осмотрела меня скептически. – Мышцы не развиты, осанка хреновая.

Я даже смутилась. Не подозревала, что выгляжу чахлым эмбрионом… Отведя взгляд, Лена хмыкнула:

– Эй, ты чего? Да в публике все такие… Ты чья?

– В смысле?

– Кто тебя пригласил?

– Бабушка, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

И чудом попала в точку!

– Билетершей работает? А чего тут сидишь? Тебя ж не станут допрашивать.

– Да просто интересно…

– А-а, – ее голос загустел брезгливостью. – Ну гляди-гляди. Потом будет что в сетях порассказать.

– Да я не собираюсь…

– Ну конечно! Просто любишь глазеть на покойников?

Точно джинн, вырвавшийся из кувшина, передо мной опять возник Никита, подмигнул здоровым глазом. И я выпалила:

– Я планирую на юрфак поступать. А вживую никогда не видела, как следственная группа работает, только в кино… Другого шанса, может, и не предвидится.

Ее сразу отпустило, даже плечи обмякли:

– Понятно. Ну тогда конечно… Молодец! Без диплома теперь никуда. А я вот в цирковое поперлась… Теперь жопу рву под куполом.

– Ты красоту создаешь.

– Что?

Она медленно подняла голову, нервно куснула нижнюю губу. В ее взгляде робко вспыхнула надежда. И я зачастила, чтобы подхватить этот огонек, дать ему силы.

– То, как вы выступали, это было невероятно красиво. До того, конечно, как Миша… А ты была просто фантастической! Как диковинная птица, которая парит в небесах…

Темная защитная маска медленно сползала с ее лица, и на свет пробивалась та девочка, что однажды навечно влюбилась в цирк, еще не догадываясь, каким трудным, подчас жестоким окажется этот роман. Я продолжала говорить, окутывая ее словами, которые она всегда мечтала услышать, и образами, выдуманными на ходу. Мне хотелось вывернуться наизнанку, лишь бы вызвать к жизни крохотную трехлетнюю акробатку, уже почти забытую и самой Леной.

Мне нужна была именно она. Настоящая. Я знала, что мы еще поболтаем с ней…

* * *

Он почти не сомневался, что его вызовут последним. Кто ж не знает, как любят товарищи из органов поиздеваться над подозреваемыми? А Стасовский понимал, что стал главным из всех возможных. После драмы, разыгранной его женой на манеже, только идиот не заподозрит его в убийстве ее любовника. А этот следователь совсем не дурак, по глазам видно…

О чем за дверью расспрашивали Марата Курбашева, с которым они полчаса молча просидели в приемной директора, Геннадий не стал интересоваться. Как не взглянул и на жену, когда она вышла из кабинета и сразу рванулась к выходу. Неужели боялась, что Геннадий остановит ее и начнет душить обвинениями? Ему невмоготу было даже видеть Марту, не то что выяснять отношения. К чему это? Все и так предельно ясно…

– Извините, что пришлось долго ждать, – неожиданно произнес следователь, наконец впустив его в кабинет.

Растерявшись, Стасовский дернул плечами:

– Ничего. Я понимаю.

– Садитесь. Меня зовут Логов Артур Александрович.

– Вы же следователь? – не удержался Геннадий. – Я не понял… Вы заранее что-то знали? Почему вы здесь? Был какой-то… Как это у вас называют? Сигнал?

Смех Логова не показался ему зловещим. В нем даже прозвучало что-то детское, и присутствие этого человека в цирке мгновенно перестало казаться неуместным.

– Никаких сигналов! Я оказался здесь чисто случайно. Трудно поверить, да? Но я привел одну девушку на представление. Да и сам был рад в детство окунуться… Хотя вы мне, конечно, сильно впечатление подпортили, – Логов разочарованно цыкнул. – И не мне одному. Боюсь, в ближайшее время об аншлаге вам нечего и мечтать… Хотя сейчас это не самая серьезная из ваших проблем.

«Вот. Началось, – Геннадий взглянул на следователя исподлобья. – Может, мне адвоката потребовать?»

Но Логов как-то очень по-домашнему навалился грудью на руки, скрещенные на столе, и заглянул ему в глаза:

– Объясните мне, ради бога, что пошло не так? Марат сказал, что именно вы у гимнастов за старшего. Расскажите, как была построена ваша программа? Что Михаил успел выполнить, что нет…

«О Марте не спрашивает, – отметил Стасовский. – Хочет, чтобы я расслабился, а потом – раз! И столкнет меня в яму-ловушку. С него станется. Видно, что тертый калач».

И отозвался подчеркнуто сухо, чтобы следователь не вообразил, будто перехитрил его:

– Венгровский с Шиловой отработали на «бамбуке». Так мы называем металлический шест, подвешенный вертикально.

– А, помню, – кивнул Логов.

– На Востоке, например в Китае, в старину настоящий бамбук использовали. Из его стволов делали перши, трапеции.

«Зачем я это сказал? – рассердился Геннадий на себя. – Это же к делу не относится».

Но Артур Александрович подхватил с азартом:

– Вот я так и подумал! Это же логично, правда? Крепчайшие стволы. И очень удобные, как мне кажется.

– На настоящем я как-то в Японии выступал, – опять вырвалось у Стасовского.

Логов с завистью прищелкнул языком:

– Везет же… А потом? Я про сегодняшнюю программу.

– Ну да, – опомнился гимнаст. – Герадешвунг Венгр сделал чисто, но это очень простое упражнение.

– Неужели? А звучит страшновато…

– Ничего такого, так называется прямой перелет с одного снаряда на другой. Или в руки к ловитору.

В следующий момент Геннадию захотелось пригнуться: указательный палец следователя нацелился на него, как пистолет:

– То есть в ваши руки?

– Ну да. В теории. Но в этом упражнении Венгра ловил Марат.

– И поймал…

Откинувшись на спинку стула, Логов куснул нижнюю губу. «Чертовски же обаятельный мужик, – пронеслось у Стасовского в мыслях. – А от его взгляда прям мороз по коже…»

– Поймал, – он попытался сглотнуть, но во рту было сухо. – Я понимаю, к чему вы клоните… Но Венгр не дошел до меня. Я тоже поймал бы его.

– Если б хотели…

– У меня в мыслях не было убивать его!

Губы Логова так и расплылись в широкой улыбке:

– Да неужели? Так уж ни разу и не захотелось свернуть шею любовнику своей жены? В жизни не поверю! Я бы мысленно прокрутил все в деталях. И не раз…

– Ну если только мысленно, – пробормотал Стасовский.

Его все время тянуло отвести взгляд, точно перед ним был хищник, и в груди мелко, противно подрагивало. Но следователь мог решить, будто Геннадий чувствует себя виноватым, и он держался изо всех сил.

– Я не сомневался, что вам все было известно, – произнес Логов уже другим тоном. – Хоть ваша жена и уверяла, будто вы все это время оставались в полном неведении… Как думаете, тем самым Марта попыталась спасти вас?

Если б это все сильнее не смахивало на допрос, можно было бы подумать, будто он испытывает сочувствие… Но в это Геннадий не верил.

– С чего бы ей спасать меня? – пробормотал он, глядя в пол.

Почему-то он не сомневался, что Марта сидела на этом же стуле, ее тепло сохранилось в сиденье, и оттого его так тянуло вскочить и пересесть подальше. Геннадию не хотелось больше иметь с ней ничего общего. Если б можно было окутать себя непроницаемым коконом, чтобы жена перестала даже видеть его… Воздух разделить бы, чтоб их дыхание не смешивалось… Вот чего ему хотелось. Она пыталась спасти его? Вот уж нелепица… После того как методично убивала целый год?

– Ну не знаю, – протянул следователь, и теперь Стасовскому померещилось, будто он издевается над ним. – Может, рассудила, что хотя бы одного мужчину нужно сохранить. И это уже не Венгр…

– Мне плевать, что она там напридумывала!

– В самом деле плевать? Почему же вы не ушли от нее, когда узнали об измене?

Стасовский хотел было пожать плечами, а вышло так, что втянул голову в плечи. Жест человека, виновного по всем статьям…

– Не знаю, – промямлил он.

– А я знаю, – оживился Логов. – Вам не нужен был развод, потому что вы задумали убийство. Это ведь так просто провернуть, когда вы вместе работаете под куполом без страховки! Всего лишь не дотянуться. Никто и не заметит.

– Наши ребята все заметили бы…

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я уловил бы ошибку любого из них. Так же и они… У всех глаз наметанный. Разве Марат сказал вам, что Венгр погиб по моей вине?

– Вы ни разу не назвали его Мишей…

Стасовский не сразу понял:

– Что?

– Но я понимаю, что особых дружеских чувств вы к Михаилу не питали. С чего бы?

Губы стали совсем колючими, хотя Геннадий то и дело пытался облизнуть их. Он понимал, что балансирует даже не на канате – на тонкой проволоке…

– Не питал, – подтвердил Стасовский.

Все равно этот сыщик с рентгеновскими лучами вместо глаз сумеет докопаться до всего, что скрыто в самых потаенных уголках его души, в этом можно не сомневаться. Глупо даже пытаться убедить его в том, что там не таилась ненависть.

– Но это не значит, что я убил его.

Следователь согласился:

– Не значит. И все же Венгровский мертв. И вы на эту минуту – самое заинтересованное в его смерти лицо.

– Вы хотите свалить все на меня и закрыть дело? Я знаю, как вы это проворачиваете…

– Из сериалов, конечно, – проворчал Логов. – Теперь же все разбираются в тайнах следствия, зачем мы вообще нужны? Как думаете, может, передать все дела домохозяйкам и отправиться на заслуженный отдых?

«Он пытается меня отвлечь, – догадался Стасовский. – Чтобы я расслабился и допустил оплошность. Именно так они и поступают, что бы он там ни говорил…»

Он проговорил, почти не слыша себя:

– У вас нет никаких доказательств, что я это сделал.

Именно в этот момент и постучали в дверь, и у Стасовского екнуло сердце. Это было необъяснимо, но почему-то этот стук показался ему сигналом самой судьбы: все будет хорошо, ты выкрутишься, парень!

– Секунду. – Логов легко поднялся и выскользнул за дверь, не позволив заметить, кто стоит за ней.

Голоса тоже звучали приглушенно, и один из них показался Геннадию женским. Но это не Марта вернулась, почему-то решил он. Был убежден, что его передернуло бы от звука ее голоса… Сцепив руки, он замер в ожидании и, когда Логов вернулся в кабинет, не смог удержаться, взглянул на него с мольбой.

– Продолжим, – голос следователя прозвучал бесстрастно.

И все же была одна секунда, сверкнувшая искрой, когда Стасовскому почудилось, будто он уловил отблеск надежды. Или он различил то, что ему очень хотелось увидеть?

* * *

Домой они возвращались куда позднее, чем планировали. Артур понимал: Сашка нервничает из-за того, что Никита столько часов в одиночку сражался с болезнью. И ему самому тоже было неспокойно от этого, но кто же знал, чем обернется цирковое представление?!

Несколько сообщений, отправленных Сашей, остались без ответа, и они оба утешались тем, что их одноглазый спит, оглушенный лекарством. Глядишь, болезни наскучит терзать тело, которое пребывает в иной реальности, и она уберется восвояси. Артур очень на это рассчитывал: Никита был нужен ему в деле, которое буквально час назад они квалифицировали как убийство.

Именно тогда в кабинет директора цирка, где Логов допрашивал Геннадия Стасовского, постучала высокая худая билетерша с длинным морщинистым лицом и извиняющимся тоном сообщила, что одна из зрительниц, побывавших на последнем представлении, хотела бы сообщить следователю нечто конфиденциальное.

– Вы ведь следователь? – уточнила она, устремив на Артура темный подозрительный взгляд.

– Он самый, – откликнулся Логов приветливо. – Артур Александрович.

По опыту он знал, что такие вот тетушки, которых обычно никто не замечает, порой сообщают самые ценные детали. Он поднялся ей навстречу:

– Простите, а вас как?

– Нина Васильевна. Голубева.

– Я рад. – Артур послал ей ту самую улыбку, которую приберегал для особых случаев.

Было похоже, что ее ничуть не смутил интерес красивого мужчины, и Артур весело подумал, что лет двадцать назад Нина Васильевна была в цирке более заметной фигурой. Ее сегодняшняя почти тростниковая сухость тогда выглядела утонченностью, а высокие женщины уже вошли в моду. Вполне возможно, она знает множество закулисных тайн.

– А здесь есть другой свободный кабинет, где мы могли бы переговорить с этой дамой?

Голубева задумалась лишь на секунду, потом поманила его, а когда Логов вышел в приемную, которая оказалась пуста, шепнула:

– Она в коридоре. Можете здесь поговорить. А я зайду – покараулю Гену, чтоб не подслушивал.

– А он способен? – Артур тоже перешел на шепот.

– С такой-то женой? – она добавила одними губами звук «пф-ф», объяснять значение которого не было необходимости.

Он решил хотя бы наспех прояснить ситуацию:

– У Миши Венгра только с Мартой был роман? Или…

– О! – она закатила глаза. – О чем вы, Артур Александрович? Этот мальчик реагировал подобным образом на все, что движется…

– Так уж и на все?

– Я вас уверяю.

Артур слегка прищурился:

– А вы его недолюбливали, Нина Васильевна? Только давайте без этой ерунды, что о покойниках нельзя говорить плохо… Если б умные люди не помогали мне добыть нужные сведения о жертвах, я ни одного преступления не раскрыл бы…

В отличие от остальных, она не стала перечить, называя случившееся несчастным случаем, и это заинтересовало Артура еще больше. Но Голубева указала на дверь в коридор:

– Вам нужно срочно переговорить с этой зрительницей. Срочно.

И скрылась в кабинете директора, где оставался ловитор.

«Все интереснее», – подумал Логов весело и выглянул в коридор. Ожидавшая там высокая женщина (ничуть не ниже билетерши и лишь немногим его самого!) оказалась совсем молодой, ей и тридцати, наверное, не было, поэтому он первым делом подумал, что это одна из подружек Венгровского. И ошибся: Полина Кузнеченко даже не слышала о Мише до этого дня, а на представление привела сына шести лет. Ее Гошка оказался смышленым пацаном и по дороге домой задал вопрос, крючком вонзившийся матери в сердце:

– А гимнаст упал потому, что та тетя посветила ему лазером в глаз?

Дергая поясок светлого плаща, Полина созналась Логову:

– Ой, я хотела не вмешиваться. Лень было назад тащиться, хоть мы и живем в десяти минутах езды. Но Гошка все нудел про этот лазер! Я его уже дома прижала: сам придумал? А он такой: нет, мам, я правда видел, как тетя ему в лицо красную точку направила. Мне прям не по себе стало… Это ж значит… Ну, то самое, да?

– Боюсь, то самое… А вы сами видели эту «тетю»?

Она по-птичьи дернула головой:

– Я – нет. Но Гошка ждал только тигров, вы же знаете, детям воздушные гимнасты сто лет не нужны! Он вертелся все время, может, и заметил что-то… Или, вы думаете, врет?

– Врет? – преувеличенно возмутился Артур. – Нет, что вы… Он мог просто неправильно что-то понять. Мы с вами уже подзабыли, как работает детская фантазия! И что именно ребенку может показаться подозрительным. Ваш мальчик где сейчас?

– Ну где? Дома, конечно. С бабушкой. Я ж не потащу его назад, правда?

– Само собой, – заверил Логов. – А вы не будете против, если я с вами отправлю нашу сотрудницу и она попробует выяснить: вдруг Гоша запомнил эту женщину с лазерным фонариком? Меня мальчик может испугаться, а наша… оперативница – она молоденькая совсем и вот такусенькая ростом, – он удержал ладонь в метре от пола, потом приподнял повыше. – Ее дети не боятся.

Полина неожиданно занервничала:

– Ну, я не знаю. У моего сына, знаете, энурез… А если после допроса ему хуже станет? Такая болячка – еще то удовольствие!

– Понимаю. Но Гоше и необязательно знать, что Саша из полиции. Можете представить ее как свою новую подругу. А еще лучше как младшую сестру вашей подруги… Саша – милая девушка, вам будет с ней легко. Прихватите ее с собой? Она запросто усядется с ним на пол, покатает машинки… Разумеется, вы можете все слушать. У вас дома есть палатка для тайн?

– Для тайн? – протянула она удивленно. – Ну как… Обычная детская палатка есть, Гошка там играет.

– Отлично! Саша туда поместится. Пусть они пошепчутся, только не мешайте им. Она сумеет разговорить вашего мальчика, – заверил Артур и для пущей убедительности добавил: – Наших оперативников обучают психологи, как общаться с людьми разного возраста, в том числе и с детьми.

– Ну, если психологи…

Логов знал, что это сработает. В психологов современные родители верили больше, чем в Бога, и Артур уже не раз это использовал. Попросив Полину присесть, он вышел в коридор и позвонил Сашке:

– Срочно ко мне. Кабинет директора на третьем этаже. Пока идешь, слушай, что тебе предстоит сделать…

Спустя четыре часа, возвращаясь домой, они оба уже не сомневались, что «тетя» с лазерным фонариком существовала на самом деле. Сашка поверила мальчику абсолютно: его наблюдательность сделала бы честь профессиональному разведчику. Когда они спрятались в защитного цвета клеенчатой палатке, Гошка шепотом поведал Саше, уже построившей вместе с ним замок из «Лего», что сегодня он видел настоящий труп. И даже знает, кто убил гимнаста, вонзив красную точку ему в глаз.

– У меня тоже такая указка есть, – похвастался он. – Наш Пуся любит гоняться за такой точкой. Только я никого не убиваю.

Она перешла на шепот, чтобы атмосфера тайны стала еще убедительней:

– А кто убийца?

– Тетенька, – сообщил Гоша нараспев.

– Молодая?

Он задумался:

– Не знаю.

– А какие у нее были волосы? Длинные?

– Да, – на этот раз он ответил уверенно и провел рукой по своему предплечью. – Вот такие. Белые.

«Мог быть и парик», – решила она.

– И она прям держала эту указку перед собой?

– Не… Она ее спрятала – вот так, – Гоша показал сжатый кулак и подпер им щеку. – Вот никто и не заметил.

– Кроме тебя…

– А я увидел, как он чуть-чуть высунулся и луч блеснул.

Саша произнесла с чувством:

– Какой же ты молодец! Из тебя классный следователь выйдет.

– Да? – обрадовался мальчик. – А учиться не надо?

– Учиться придется, – вздохнула она. – И мне тоже.

– А ты еще неученая?

– Недоученная… А ты что-нибудь еще запомнил? Может, у этой тети большой нос был? Или… Ну я не знаю! Рога!

Расхохотавшись, Гоша повалился на бок и толкнул ее коленом:

– Рога! У людей не бывает рогов!

– Не скажи. У некоторых очень даже ветвистые… Надеюсь, ты об этом не узнаешь. Так что там с носом?

Он задумался, копаясь в памяти, и удивленно произнес:

– Ну да. Большой нос был.

«Накладной, – подумала Саша. – Эта женщина боялась, что ее узнают. Она из своих? Или просто такая осторожная?»

– А она была маленькая, как я? Или высокая, как твоя мама? Как тебе показалось?

Перевернувшись на спину, Гоша принялся болтать ногами в воздухе:

– Как мама!

Саша вздохнула:

– Везет же… Я тоже хочу быть высокой.

Мимо ее лица промелькнула пятка:

– И я!

– Ты еще вырастешь, а вот я уже вряд ли.

Он перекатился на живот и уставился на нее с недоверием:

– А ты уже старая?

– Ну ты чего?! – она по-свойски ткнула его пальцем, и Гоша захихикал. – Какая же я старая? Мне еще двадцати лет нету. Просто я взрослая. А взрослые перестают расти.

– Это хорошо, – заявил он. – А то ты стала бы великаном! Таким огроменным! Как та тетя с фонариком…

– Так она была очень высокой?

Мальчик быстро закивал и начал выбираться из палатки:

– Пойдем играть. Мне надоело про нее говорить.

– Почему?

– Она злая!

– Это точно, – пробормотала Саша, выползая за ним следом. – Но мы ее найдем и накажем. А нечего быть такой злюкой!

* * *

Кажется, никогда в жизни мне еще не было так стыдно…

Пока мы с Артуром торчали в цирке, потом шептались с Гошей в детской палатке, Никиту увезла «Скорая». Он сам вызвал ее, когда градусник показал ровно сорок. Как же, наверное, страшно было увидеть такие цифры: одна вонзается под тяжелые веки заточенными вилами, другая петлей сдавливает шею.

Стоит мне представить задыхающегося, мокрого Никитку, совсем одного в пустом доме, как сама чувствую, что воздух густеет и не проникает в легкие, застревая где-то в трахее. От этого темнеет в глазах и закладывает уши, а внутри астматически хрипит и булькает… Как он сумел дозвониться, что-то объяснить оператору на «Скорой», слыша лишь тоскливый тонкий звон, расползающийся по темным комнатам? Гигантский невидимый комар зудел и зудел, вытягивая его силы… Хорошо хоть собак переселили в дом, Никите не было так одиноко.

Зато было страшно… До того, что он заставил себя встать и открыть медикам дверь. Вот только записку нацарапать уже не смог – она оказалась написана чужим почерком. Нам сухо сообщили, в какую больницу отвезут пациента, дальше действуйте сами… И они были правы, им не до того, чтобы выяснять номер, по которому я смогу позвонить. Они спасали моего Никиту.

– Поступил с двусторонней пневмонией тяжелой степени, – ответил мне хрипловатый женский голос. У нее тоже легкие не в порядке?

– А его можно увидеть? – взмолилась я.

– Девушка, вы на часы посмотрите, – от возмущения хрип усилился. – Десятый час вечера! Завтра звоните. Ивашину проводится интенсивная терапия. Я не думаю, что свидания будут разрешены.

Артур, метавшийся по комнате, как тигр по клетке, подскочил ко мне:

– Спроси: есть у них аппараты ИВЛ?

– Есть, – буркнула она, не заставив меня повторять. – Если доктор назначил, подключат. Пока состояние стабильное.

– Пока?!

Мой выкрик уткнулся в тишину – на том конце отбили звонок. Вместо вопроса прозвучал прощанием… Глядя на Артура, я растерянно повторила:

– Пока?

– В смысле, что потом начнется улучшение, – заверил он таким бодрым голосом, что стало очевидно, до чего ему не по себе.

А уж Логова паникером не назовешь… Да и мой эмоциональный порог был скорее повышен, и чтобы я начала паниковать, должно было случиться нечто просто ужасное. Я ведь даже к виду мертвецов попривыкла…

До этого дня Никита никого из нас не заставлял волноваться о себе. В темном царстве уголовного сыска он был солнечным зайчиком, который у всех вызывал улыбку. Даже Поливец относился к нему как к родному… Но я уже знала, каким Ивашин может быть сильным и сколько страсти таится в его совсем еще юном теле. Никита открыл, какие во мне скрыты тайны, и я до сих пор не устала удивляться себе самой. Даже не подозревала, что может шуметь в ушах и выскакивать сердце, когда человек просто закрывает дверь и делает шаг ко мне…

– Ну, Сашка, что ты? – беспомощно протянул Артур и прижал к груди мою голову.

Он был выше Никиты и крепче его, но его тепло совершенно меня не волновало. В нем было нечто родное и необходимое мне, вот только комната не плыла оттого, что Артур обнимал меня.

– Слушай, наши врачи уже набили руку во время пандемии. У них было множество больных с пневмонией, научились спасать, – прогудел он, и мне захотелось закрыть глаза – такое состояние покоя от него исходило, хотя минуту назад Логов сам не мог найти себе места.

Его теплая ладонь гладила мой затылок, и тревожные мысли растворялись, как сублимированный кофе. Мне вдруг захотелось выпить чашечку, и Артур поддержал:

– Если ты в состоянии, давай закинемся и обсудим все, что сегодня нам удалось разузнать.

Говорил он, конечно, о работе, ведь мы ничего толком не выяснили о состоянии Никиты. И я поняла, что абсолютно не против мозгового штурма, хотя возвращалась домой с одним желанием: забраться в постель и хорошенько отоспаться. Но тревога взбудоражила меня до того, что теперь вряд ли вообще удастся уснуть…

Артур быстренько сварил себе кофе, а мне развел растворимого. Ну да, вот такие у меня плебейские вкусы! В холодильнике нашлось три куска яблочного пирога на кефирном тесте, который Никита испек еще до болезни, и мы разделили их по-братски: мне – один, Артуру – два. Хотя, если честно, я все три съела бы с удовольствием, на отсутствие аппетита мне не приходилось жаловаться даже в самые тягостные времена.

Собирая пальцем последние крошки с тарелки, я спросила, постаравшись, чтобы голос не дрогнул:

– Артур… Он же не умрет от этой чертовой пневмонии?

– Нет, конечно, – ответил Логов так быстро и твердо, словно знал это наверняка.

И я почему-то ему поверила.

А Логов сразу же заговорил о деле. Этот отвлекающий маневр был уже хорошо знаком, Артур опробовал его на мне еще после смерти мамы, и раз сработало тогда, должно было помочь и сейчас. Поэтому я даже сопротивляться не стала, мысленно повернула ключ дверцы, за которой Никита получал свою интенсивную терапию, и запретила себе открывать ее до той минуты, пока не окажусь у себя в спальне, чтобы упиться горем и страхом в одиночку.

– Итак, что мы имеем? – Артур пытался поймать мой взгляд, словно так было проще не дать мне погрузиться в тоску. – Самое главное, что я выяснил! Знаешь, кто этот Миша Венгр? Держись крепче: это младший сын олигарха Бориса Всеволодовича Венгровского.

– Да ладно?! – ахнула я.

– Я сам не поверил… Но Миша этакая паршивая овца в стаде, с семьей у него напряженка. Какому бизнесмену к лицу сын-циркач? Тем не менее Марат Курбашев – тот, что отправил Мишу в последний полет, – считает, что деньги у парня водились. Поэтому Марат тоже был зол на него: Венгр продул ему в карты довольно большую сумму и до сих пор не отдал. Они даже как-то подрались на репетиции, но Миша деньги все равно не вернул.

Я удивилась:

– Марат сам в этом признался?

– Умный парень, – заметил Артур. – Понял, что мы все равно это разнюхаем, так что лучше не скрывать. Если он не виновен, это самое разумное с его стороны. И если виновен – тоже…

– Зачем убивать того, кто должен тебе денег?

– Вот. У меня возник тот же вопрос. Никакого смысла. Если только надежды стрясти долг совсем не осталось… Но это, мне кажется, не тот случай. Так что Марата я пока поставил в списке последним… Геннадий Стасовский – более заинтересованное лицо. Ему-то как раз хотелось стереть Мишу с лица земли…

– Кто его осудит?

Голос Артура прозвучал насмешливо:

– Ты слишком добра. Марта уверяет, что муж не догадывался о ее романе с Венгром…

– Ну конечно!

– Согласен. Ни в театре, ни в цирке такую тайну дольше пяти минут не сохранить. Да Стасовский и сам не стал этого отрицать.

– Он сознался?!

– Только в том, что ему было известно о романе своей жены с Венгром. Знаешь, что склоняет меня верить ему? Он не пытался изобразить себя Мишиным другом, представить все так, словно погибший был ему симпатичен, несмотря ни на что… Он даже по имени его ни разу не назвал, только Венгром.

– Это умно, – заметила я осторожно.

Артур согласно кивнул:

– Или так. Я пока Стасовского не исключаю, у него по-прежнему самый сильный мотив… И отличная возможность! Но если верить твоему Гоше, в этом деле имеется еще один персонаж.

Я перехватила инициативу:

– На двадцатом ряду, чуть позади них, сидела некая высокая блондинка с большим носом, которая якобы направила в глаз Мише Венгру луч лазерной указки. И это вполне могло сбить вольтижера, заставить его зажмуриться или дернуться и в итоге совершить смертельную ошибку.

– Вполне, – подтвердил Артур. – А у Михаила имеется сестра. Ярослава Венгровская. Он был младше ее на четыре года. А самый большенький из троих детей олигарха – Андрей Венгровский. Старшие наследники не бунтовали, они как миленькие уже несколько лет работают в нефтяной компании отца. На что старик наверняка и рассчитывал… Но у Миши, как ты понимаешь, были собственные представления о счастливой жизни.

– Но отец его содержал?

– Это мы выясним. Если деньги водились, почему не мог рассчитаться с Курбашевым и не портить себе репутацию в цирке? И надо выяснить: был ли у сестренки зуб на младшего брата? Все-таки в публике сидела женщина. – Артур подлил себе кофе и поморщился: остыл. – Так, а если отстраниться от версии о семейном следе, сегодня я видел в цирке двух высоких дам. Но одна из них – Гошина мама, ее мы исключаем, если малыш не исчадие ада и не покрывает мать-убийцу… Вторая – это билетерша Нина Васильевна. Женщина не юная, но вполне энергичная. Уж поднять указку ей точно под силу. Вопрос: зачем?

– И ты это выяснишь…

– Мы, – сердито поправил Артур. – Мы выясним. В общем, очевидный мотив имеется только у одного человека.

– Мужа Марты?

Логов кивнул:

– Заметь, обманутого мужа! Промахнуться на считаные сантиметры так, чтоб этого никто не заметил, с его опытом ничего не стоит. Даже Марат Курбашев не может сказать ничего определенного. Не заметил умышленного промаха… Кстати, он защищал Стасовского с пеной у рта. И тоже уверяет, будто Гена даже не догадывался, что у его жены роман с Мишей. Он грубее высказался, но я пощажу твой слух!

– То есть Стасовский ни разу не жаловался этому Марату? – уточнила я. – Не так уж они близки, да? Раз не поговорили по душам.

Артур ткнул в меня пальцем:

– Ты чертовски права! Марат может быть просто не в курсе. Если Стасовский давно задумал устранить Венгра, к чему стал бы выдавать себя раньше времени? Он изо всех сил прикидывался бы полным лохом, который ни сном ни духом, что творится у него под носом. Иначе Венгровский напрягся бы и мог вообще сбежать из цирка. Ему было куда вернуться…

Мне стало как-то не по себе:

– А Стасовский опасен…

– Только если дело обстоит именно так. Но есть ведь еще загадочная блондинка-Сирано.

– А вдруг это его сообщница?

– Возможно. Завтра я проверю окружение Стасовского – сестры, мать, тетка. Любая женщина, которая ради него пошла бы на убийство. Правда, она должна быть настоящим снайпером, чтобы попасть в глаз парню, который постоянно находится в движении…

Я вспомнила, о чем подумалось сразу, как только мальчик упомянул главную примету дамы с указкой:

– И она необязательно блондинка! Длинные волосы, которые Гоша назвал белыми…

– Парик? Запросто.

– И нос может быть накладным. В цирке наверняка такой фигни хватает.

– Нужно поинтересоваться у клоуна, не пропал ли носик? – озабоченно пробормотал Артур.

– Я могу. Мы с Гришей уже знакомы.

Артур просиял:

– Отлично! А я займусь семейством олигарха и тетками Стасовского.

– А когда мы…

Догадавшись, он сразу помрачнел:

– В больницу? Утром я позвоню, сам все выясню. Потом составим график: кто куда и во сколько… Сейчас накидаю план, чем нашим операм заняться.

– Ты придумаешь, – отозвалась я вяло.

Нужно было подняться, а силы вдруг оставили меня. И Артур уловил мою слабость, как всегда чувствовал все, что происходило со мной. Если и вправду существует родство более сильное, чем кровное, то это о нас…

Подскочив, Артур поддержал меня под руку, точно это я истощилась в борьбе с пневмонией.

– Давай-ка, – неожиданно прокряхтел он и подхватил меня на руки. – Сейчас выспишься, и станет легче. Силы вернутся. И завтра мы с тобой прошерстим этот цирк! А Никите уже сейчас легче, поверь мне. Я ведь болел воспалением легких. Причем двусторонним!

Об этом Логов ни разу не упоминал. У меня возникло подозрение, что он просто пытается меня успокоить:

– Когда это?

Артур внезапно расхохотался, как мальчишка:

– В детстве! Помню только, что лежал в «боксе» и меня парафином прогревали, а я отщипывал кусочки и лепил зверюшек. Туда игрушки почему-то не разрешали передавать… А чем ребенок должен был целый день заниматься? Мне нравилось лепить. Я даже керамикой занимался какое-то время. Видела у меня дома собачку? Пучеглазая такая, с висячими ушками. Я слепил. До сих пор храню…

– Давай заберем ее сюда?.. У нас тут такая стая… Ей будет хорошо.

– Ладно. Заскочу как-нибудь. Все равно надо проверить квартиру.

На пороге комнаты, снова нарочито закряхтев, Артур поставил меня на ноги и чмокнул в лоб:

– Спокойной ночи, малыш. Не думай о плохом, слышишь? Никита у нас сильный парень, он справится. Постарайся сразу уснуть.

Я пообещала ему это, лишь бы он сам уснул и завтра был готов к бою. Ни Артур, ни даже Никита не подозревали о том, что происходило со мной, когда я ложилась в постель, это было моей тайной. Мир начинал меняться: комната становилась подвижной, как темный океан, в котором неспешно наплывали друг на друга подводные течения, и каждое было наполнено жизнью, видимой мне одной. Это были незнакомые, никогда не виденные мною прежде люди, собаки, рыбы… И все они просились в рассказы, которые забирали все большую часть моей жизни.

Новый уже поднимался с самого дна, стремительно нарастая башней из песка. Никто не строил ее, даже я, она росла сама по себе, и оставалось лишь завороженно следить за тем, как это происходит…

* * *

«Испания накатывала горячими волнами, накрывала с головой, расплющивала… Вот только запахов ее сумасшедших, от которых он обмирал, различить не удавалось. Не получалось даже вдохнуть так, чтобы испытать от этого удовольствие. Раньше Антон и не подозревал, как можно радоваться обычному дыханию, глотать воздух и упиваться этим. А сейчас дышалось так мелко, скудно, что мутилось в голове: мало, мало!

Когда жижа под теменем переставала бурлить, Антон с недоумением спрашивал себя: откуда этот жар? Ведь в марте в Испании не было летнего зноя, который тоже был знаком ему, – не в первый раз оказался в стране корриды и фламенко, что, по сути, одно и то же. Правда, на «испанской сковородке» – исихе – раньше не бывал и почему-то даже не слышал, что так называют окрестности Севильи, куда в конце зимы Антона Чайкина пригласили сниматься. Фильм так себе, детектив среднего пошиба. Но какие локации для натурных съемок! Хотелось проглотить глазами…

Исиха не отпускала, хотя уже две недели как вернулся в Москву, но пекло не только снизу, через простыню, – жар охватывал со всех сторон, точно кто-то сунул его в духовку. Градусник бесстыже врал: разве человек может выдержать температуру больше сорока?

Хмурая московская сырость сразу налипла на кожу ознобом. Теперь ему чудилось, что не по себе стало уже в тот момент, когда вышел из такси в родном дворе и вдруг впервые почувствовал… Нет, это было даже не одиночество. Скорее он ощутил свою полную ненужность и этому городу, и миру в целом.

Хотя еще недавно соседки шептались у него за спиной:

– Артист пошел…

– Ой, я его вчера по Первому каналу видела!

– Да он на любом, какой ни включи.

– Я для своей Ксюшки автограф у него взяла…

– Для Ксюшки! Я для себя взяла!

Но когда он выбрался из машины с чемоданом, никто и головы не повернул, чтобы крикнуть:

– Антошка, привет! Вернулся?

А ведь он вырос в этом дворе, песочница до сих пор хранит его выцарапанные осколком инициалы «А.Ч.». Тогда никто не интересовался: не родственник ли он Лизы Чайкиной? Его детство пришлось на ту пору, когда сквозняки истории сдули прах памяти пионеров-героев. И не только пионеров… Это сейчас начали вспоминать их имена, потому и вопрос этот звучит в каждом интервью.

Лишь знакомая дворняга улыбнулась ему, когда Антон подошел к подъезду. Даже встала с теплой крышки канализационного колодца, поприветствовала. Неужели всерьез ждала, что этот загорелый красавец погладит ее, блохастую? Он прошел мимо, даже не улыбнувшись в ответ. Ну в самом деле! Какой смысл привечать бездомную псину, если не собираешься взять ее с собой?

А он не собирался. Вообще никогда не хотел собаку, даже в детстве. Не было у него и обычной детской тяги к разношерстным компаниям, в которых никто никому по-настоящему не друг. Его комната наполнялась персонажами куда более интересными, стоило ему остаться одному. Они и сейчас толклись у постели: высокомерные рыцари и грязные пираты. Все одинаково бесполезные…

Вот кто помог бы, так это обыкновенные врачи «Скорой помощи». Только Антон не вызвал их: в середине апреля новые съемки, не дай бог в больницу загреметь. Долго ждал этого проекта, такие не часто случаются, упустишь – потом всю жизнь будешь локти кусать. Уже до того сжился с героем, что сам с собой разговаривал его интонациями, без устали нащупывал, как правдивее показать биполярку.

Правда, теперь не до этого было, мысли путались, а кашель душил так, что еле смог выдавить в трубку:

– Маринка, солнышко… Не заскочишь ко мне? Все лекарства сожрал.

– Ты болеешь? – ее голос показался не сочувствующим, а испуганным.

– Акклиматизация, может. Знаешь, после Испании наша Москва…

– Ты в Испании был?! Так ты, может, его подхватил?

– Кого? – на миг в мыслях даже прояснилось от страха.

– Коронавирус.

Он с трудом сообразил:

– Ты про китайский, что ли?

– Да он уже пол-Европы выкосил, ты что?

«Я не верил в него, – припомнилось Антону. – Считал, что это какая-то гигантская мистификация. Афера ВОЗ. Или политический сговор… Черт! Неужели он во мне?!»

– Давно болеешь?

– Недели полторы… Или две? Какое сегодня число? Чего? Апреля?!

– Ты угодил во временную дыру?

Почему казалось, будто Марина смеется?

Его мысли ворочались медленно: «Что происходит? Почему мне никто не звонит, если уже апрель? Съемки откладываются? Или они разнюхали, что я свалился, и выкинули меня из проекта?!»

Антон заставил себя вернуться к началу разговора:

– Так ты лекарства принесешь? Тебе двор перейти!

«Пауза затянулась, – отметил машинально. – К чему это? Не во МХАТе, чай…»

– Антоша, ты знаешь, как я к тебе отношусь…

«А как?» – впервые задумался он.

– Но я к тебе не пойду. Это же, блин, смертельная зараза! Я даже к двери твоей не подойду. У меня мама в группе риска и сестра беременная, не хватало еще вирус домой притащить. Не обижайся! Хочешь, «Скорую» вызову?

– Пошла ты! – Антон бросил трубку на одеяло и закрыл глаза.

Но она тут же пиликнула сообщением. Или он мгновенно забылся сном? Не могла же весть разнестись за долю секунды, просочиться в чат, созданный управдомом – тощенькой тетушкой с острым носом!

«Жилец квартиры 62 Антон Чайкин болен коронавирусом. Если Чайкин выйдет из квартиры, вызывайте полицию. Но в целях самозащиты допускаются любые меры. Соседи по площадке, одевайте маски».

– Надевайте, – буркнул он. – Дура безграмотная…

И только тогда осознал: любые меры. Они убить его собрались, что ли? Голодом заморить? За эти полубредовые дни Антон съел все чипсы, даже яичницу пожарить не было сил. Была бы жива мама, сварила бы ему бульончик… В детстве так бывало часто: он сидел в постели с книжкой, а мама кормила его с ложки, чтоб не облился. Никто не знал об этом, так что стыдиться было нечего, а им обоим это доставляло удовольствие.

Когда Антону пришлось кормить маму с ложечки, ей это не было в радость, она уже глотать почти не могла… А он призывал на помощь весь свой чертов актерский талант, чтобы казаться веселым и внушать маме веру в несбыточное: скоро она поправится, вернется домой, а потом они вместе поедут… В Испанию? Не туда ли он мечтал ее отвезти?

– Мам, – вдруг позвал он шепотом, удивив самого себя.

Ничего к этому не добавил, она же всегда понимала его без слов. И если сейчас могла услышать короткий зов, то и все остальное уже знала: как ее не хватает сыну… Как холодно живется ему без любви, даже когда изнутри так жестоко печет… Или сейчас особенно?

Его никто не видел, поэтому Антон не вытирал капли, стекавшие к вискам. Всю жизнь он потратил на то, чтобы постоянно быть на виду, на экране, на обложках журналов, но никто, кроме мамы, не разглядел его настоящего. А она уже ничем не могла помочь…

Неожиданно его слух различил странные звуки. Он вслушивался и не мог понять, что происходит. Но встревожился, даже нашел силы подняться и побрел по квартире, отыскивая источник непонятного. И понял: звуки доносятся из-за входной двери… Будто кто-то всхлипывал там и скребся, прося впустить его.

Прильнув к «глазку», Антон увидел пустую лестницу на четвертый этаж. Никого не было за дверью, но звуки не прекращались. Его вдруг окатило страхом: «Они провоцируют меня! Хотят заставить открыть дверь, чтоб я дал им повод разделаться со мной…»

Отшатнувшись, Антон прижался спиной к старому шкафу, собранному отцом еще до того, как он бросил их с мамой. Почему-то лишь сейчас он осознал, как ненавидит этот шкаф, – почему не выбросил до сих пор? Все, связанное с отцом, вызывало у Антона приступ бешенства: может, мама и заболела из-за этого чертова бабника?! На ум пришло другое слово – грубее… Если б отец сейчас приполз к давно оставленному порогу беспомощным, умирающим, Антон не открыл бы дверь. Пусть подыхает там, как собака!

Последнее слово внезапно отозвалось коротким, но требовательным:

– Гав!

Антон встрепенулся: скулеж, царапанье двери, пустота на уровне «глазка»… Ну конечно, там собака!

Какая собака?!

Стараясь действовать неслышно, он осторожно повернул рукоятку замка, потянул дверь и встретил блестящий весельем взгляд. Дворняга знакомо улыбалась ему, словно они были старыми друзьями. На спине у нее желтел детский рюкзачок с запиской: «Антону Чайкину».

– Мне? – шепнул он. – Ну… Проходи.

Собака не заставила упрашивать себя. Вежливо вошла и села у порога, позволив ему закрыть дверь. На это ушли последние силы, и Антон сполз по стене на пол. Теперь собачьи глаза оказались на одном уровне с его собственными. Она смотрела на него с такой радостью, что Антон с опаской подумал: «Как бы лизаться не кинулась…» У псины была темная, как у овчарки, спина, хвост колечком и светлые морда и грудь. Только сейчас он заметил длинный шрам на ее носу…

– Бедолага… Что ты принесла? – спросил он мягко. – Давай посмотрим.

Он аккуратно снял рюкзачок через ее голову, потом высвободил лапы. Буквы в записке были печатные, не опознаешь почерк, но Антон первым делом подумал о Маринке. И утвердился в догадке, обнаружив в рюкзачке один пакет с лекарствами, второй с пирожками, его он открыл первым. Собака тихо вздохнула, уловив запах.

Поколебавшись, Антон протянул ей пирожок:

– Хочешь? Я, правда, не знаю, с чем они…

Пирожки оказались с мясом, в самый раз! И снова собака удивила его: взяв пирожок, она легла, зажала его передними лапами и начала откусывать понемногу, очень деликатно.

– Да ты барышня! – вырвалось у него.

Таких дворняг Антон не встречал. Бывало, бросал кусок хвостатым бродяжкам, те ловили его всей пастью и громко, с наслаждением чавкали. Потом убегали, не поблагодарив. А эта псина, похоже, и уходить не собиралась, расположилась удобно…

Он тоже так и сидел с нею рядом, и они на пару жевали пирожки. Потом, не вставая, Антон отхлебнул лекарства прямо из бутылочки, а собака улыбнулась ему. У него вдруг перехватило горло – такой знакомой показалась эта улыбка. Но это же собака! Всего лишь обычная дворняжка…

– Тебя мама прислала? – прошептал он, понимая, какую несет чушь. Но уже зная и то, что отделаться от этой мысли не удастся.

Собака тепло дышала ему в колено, ничего не выпрашивая, поэтому он дал ей еще один пирожок и с восторгом проследил за удивительной трапезой.

– Как тебя зовут? У тебя есть имя? Или, может, ты безымянный ангел?

Нет, конечно, он не ждал ответа, не до того еще размягчился мозг. Антону просто хотелось поговорить с кем-то… Хоть с собакой, раз больше никому не был нужен.

– Твоим хозяином я стать не смогу, – решил он сразу расставить все точки над i. – Понимаешь, у меня то съемки, то гастроли. Но ты можешь заходить ко мне в гости.

Она была рада и этому. И от того, как смиренно загадочная незнакомка принимала его скудные дары, у Антона сжалось сердце и снова увлажнились уголки глаз.

– Я пойду лягу, – сообщил он ей. – Ты пока останешься или тебе пора?

Она решила подежурить у его постели.

И еще три дня и три ночи, пока лекарства и пирожки боролись с вирусом за его жизнь, собака сидела с ним рядом, не отлучаясь даже по своим надобностям. Терпела.

А однажды наступило утро, когда он ощутил себя живым. По-настоящему. В полную силу.

– Ты спасла меня, – серьезно сказал Антон и пожал сухую собачью лапу. – Пойдем я тебя выпущу… Нет, погоди секунду!

И он бросился к письменному столу.

…Разгладив слегка помявшуюся записку, снятую с желтого рюкзачка, Лина улыбнулась:

– Вот видишь, это была не такая уж дурацкая идея, как тебе казалось.

Марина обернулась к сестре:

– Какая идея? Я не в курсе.

– Передать Антону лекарство.

– Так ты все-таки…

– Он благодарит. Пишет, что почти здоров.

– Руки помой! – огрызнулась Марина. – Не стоит он того, чтобы из-за него рисковать здоровьем. И своим, и ребенка. Вечно ты всех жалеешь, а тебя что-то никто! Так и будешь имя этого урода скрывать, который…

Она почти ткнула пальцем в большой живот сестры. Отшатнувшись, Лина прикрыла его руками:

– Не говори о нем так. Он не урод. Я его любила с двенадцати лет. А он меня – нет… Даже не замечал никогда. Я ведь не такая красавица, как ты.

– Но как-то же ты от него…

– Это был случайный эпизод. Для него. А мне подарок на всю жизнь. Кому плохо? Если честно, он ничего и не помнит. Можно сказать, я подловила его…

– Блин! Это еще и пьяное зачатие?!

– Мой малыш здоров, – отозвалась Лина сухо. – Я прошла все мыслимые и немыслимые обследования.

– Но все равно же нет гарантии…

– Не было гарантии, что Найда придет к нужному порогу. Но ведь она поняла, кого нужно спасать. Что бы ты ни говорила, а чудеса еще случаются…

Положив ладони на подоконник, Лина улыбнулась окну напротив: «Ты – мое чудо…» Она смотрела на него каждое утро. С двенадцати лет…

Теперь телефон доставлял сообщения чаще, будто вирус уступил дорогу привычной жизни, и она потекла к нему ручейком. Но это – от Марины – удивило его: «Не думай, что это я подослала к тебе собаку. Лекарства и пирожки не от меня. Пошел ты!»

– Не от тебя? – повторил он удивленно. – А от кого же тогда?»

* * *

– Как это происходит в твоей голове? – Артур на миг оторвал взгляд от дороги и улыбнулся мне.

Во время завтрака он успел прочитать мой новый рассказ, хоть и поворчал, что я опять не спала, а занималась черт-те чем… Но я-то знала, как Артур доволен тем, что новые рассказы появляются время от времени. Как по нему, так слишком редко. Но творчество как сердцебиение – у каждого свой ритм. Конечно, можно заставить свое сердце биться чаще, но выдерживать такое состояние изо дня в день вряд ли кому-то под силу.

Написать что-то мне удается, только если на душе спокойно и мысли не мечутся в голове шаровыми молниями, а текут ровным потоком. Ночью решающим стало то, что Артур уверил: все будет хорошо, Никита поправится. И нервная дрожь сошла с меня… Разноцветным драже рассыпалась по полу, затаилась по углам. А мой кораблик – кровать – подхватили те самые течения, которые постоянно волновались в закрытом пространстве. И мы с ноутбуком пустились в плаванье…

Я чувствовала Никитино дыхание, пока не дописала рассказ. Удивительно, как питается творчество всем, что происходит с нами, даже самым тягостным: если б он не заболел, эта история не родилась бы…

– Сама не знаю. Как-то само собой, – ответила я, наблюдая, как плывут за окном московские переулки.

Артур всегда находил короткие пути, которых не знали даже навигаторы. Их он терпеть не мог, считал участниками всемирного заговора, которые специально загоняют всех на Третье транспортное, чтобы освободить дороги для некоторых привилегированных. К ним он относил и себя, правда, уточнял, что примазался нелегально.

– Пора тебе показать рассказы профессионалу. Не только же нам с Никиткой читать!

Он упомянул его без опасений, что я разревусь, ведь мы уже позвонили в больницу и выяснили: состояние нашего больного стабилизировалось, температура понизилась на целый градус. Свидания с ним пока запрещены, но завтра Никите, возможно, разрешат пользоваться телефоном, и можно будет хотя бы созвониться.

Мир сразу наполнился красками, и, чтобы поддержать меня, солнце наконец выползло из-за тяжелых туч, и клены встрепенулись, расправив огненные перья, как сказочные жар-птицы.

– Венгровским сообщили еще вчера, – перескочил Артур на то, что волновало его не меньше, чем судьба моих рассказов. – Но со стариком встретиться не удастся, он серьезно болен. Чуть ли не при смерти… Или это отговорка.

– Ну не знаю, – усомнилась я. – Считается, что нельзя врать о болезни. Накаркаешь…

Его плечо приподнялось в сомнении:

– Может, они несуеверны? А хочешь посмотреть, какая обстановка в богатой компании? Наведаемся к Ярославе Венгровской?

– А она примет?

От изумления Логов чуть не выпустил руль:

– Меня?!

Похоже, вариант реальности, где перед ним захлопывают дверь, не существует в его системе координат.

– Нет, если она тебя увидит, то конечно…

– Язва! – буркнул он добродушно.

Так нас обоих называла мама и добавляла, что если б мы родились в Сибири, то были бы сибирскими язвами… Я поспешно отогнала воспоминание: сейчас не время для грусти.

На самом деле я лучше вернулась бы в цирк и потрепалась с клоуном Гришей о накладных носах (мы же это планировали!), но Артуру явно хотелось, чтоб я отправилась с ним. Зачем? Неужели он тоже не так уж уверенно чувствовал себя на территории другой прослойки общества? Логов-то?! Я тут же почувствовала себя старшей: как бросить ребенка в беде? Такого милого…

Удивительно, но высоченное здание, в котором трудился дружный рой подчиненных Бориса Венгровского, находилось не в центре, как я предполагала, а на юго-западе Москвы, так что добрались мы не быстро. По дороге Артур созвонился с судмедэкспертом Комитета Стефановичем, и тот заверил, что в крови Миши Венгра не обнаружилось следов алкоголя или наркотических веществ.

– Парень ответственно относился к делу, – заметил Артур, отбив звонок. – Работал только чистым. Хотя, судя по всему, жук еще тот был: партнеров своих ни во что не ставил – у одного жену соблазнил, другому деньги не вернул… Не удивлюсь, если всплывут и другие, кого смерть вольтижера не огорчила. Вот что меня беспокоит: его телефон исчез. Нигде не нашли.

– А кто сообщил Венгровским?

Он посмотрел на меня с недоумением – пытался угадать ход мыслей.

– Поливец.

– И как они отреагировали?

– Ну давай выясним, – предложил Артур, помолчав.

Ему, видно, стало досадно, что он сам не расспросил Антона об этом. В свое оправдание он добавил:

– Не думаю, что нашего опера соединили с кем-то из семьи…

Я подхватила, чтобы он совсем не скис:

– Скорее всего, Поливец передал инфу секретарю. Хочешь, я сама наберу его?

Поливец отозвался не сразу да еще и рявкнул в трубку:

– Ну чего тебе?! Занят.

Мне сразу же захотелось обругать его последними словами, но я буркнула:

– Я по поручению Логова. Он просил узнать, с кем из Венгровских ты вчера разговаривал?

– Ни с кем, – буркнул Антон, но уже спокойнее. – Меня соединили с секретаршей Андрея Венгровского. Это…

– Старший сын, я знаю. А он сам так и не взял трубку?

– Секретарша поклялась, что немедленно доложит шефу. В таком духе.

– Понятно, спасибо.

Я отбила прежде, чем Поливец успел сказать что-то еще. Артуру даже не пришлось пересказывать наш разговор, он все понял:

– Значит, реакция семьи нам неизвестна, – и подмигнул мне. – Но скоро мы все выясним!

Его оптимизм был заразителен. Подозреваю, Логова любили в Следственном комитете еще и за то, что он всегда верил в успех любого дела, за которое брался, и остальные заражались его убежденностью. Я не интересовалась, есть ли у него нераскрытые дела. Кому приятно о таком вспоминать? Но Артур был на хорошем счету, значит, напортачил немного.

Поэтому рядом с ним я чувствовала себя спокойно, как укутанный в одеяло младенец. Можно позволить себе взбрыкнуть и даже учудить глупость, когда точно знаешь: сильные руки поймают тебя или вытащат из любой дыры, в которой ты застрянешь. Я любила Никиту, но почему-то он не внушал мне такого чувства безопасности, как Артур. Логов казался мне тем самым опытным волком, который побывал во всех передрягах и которого не подловишь. Я надеялась, что никогда не увижу, как Акела промахнется…

– Твой рассказ, – неожиданно вернулся он. – Все в дело в нем, да? Надеюсь, Никита не обидится, что на его болячке ты взрастила историю о другом парне…

– Ты бы обиделся?

Его улыбка показалась мне грустной:

– Про меня никто никогда не писал.

Я пальцем тронула его руку, лежащую на колене, – он всегда вел машину одной левой:

– Когда-нибудь я сочиню историю о тебе. Опишу все наши… приключения. Когда наберусь уверенности.

– Это будет детектив? – оживился Артур. – Люблю хорошие детективы.

– О господи! Тебе в жизни убийств не хватает?

– Ну знаешь… Когда я читаю об этом, то воспринимаю совсем по-другому. Мне важно как это написано, а не только о чем. От работы я эстетического удовольствия не получаю. Тут главное – результат.

Мне уже стало интересно:

– Для тебя это охота?

Артур задумался, и от кончиков его губ стекли тонкие морщинки. Раньше я их не замечала…

«Да он стареет! – меня охватила паника. – Неужели ему так и не удастся найти свое счастье? Маму же не вернуть… Ему нужно смириться с этим».

Но это было легче сказать, чем сделать, уж я-то знала…

– Не сказал бы, – отозвался Артур. – Охотники убивают добычу. А я как раз против убийств.

Помолчав, он добавил как-то застенчиво:

– Знаешь, я никогда не смог бы выстрелить в оленя… Да в кого угодно! В волка, в медведя… Нет, если б зверь на тебя напал, то конечно… А просто так – забавы ради? Нет. Не поднялась бы рука.

Мне вспомнилось, как он похоронил сбитую кем-то норку. Артуру было так жаль ее, что я боялась заметить слезы у него на глазах. Хотя… Разве он стал бы казаться мне слабее? Вот уж нет. Как по мне, так именно сплав доброты и силы делает мужчину настоящим.

– Я знаю, – мне захотелось обнять его и прижаться щекой к груди, но сейчас было не время. – Ты настоящий.

Чуть приподняв брови, Логов весело взглянул на меня, но не стал уточнять, что это значит. Разве я сумела бы объяснить?

* * *

Весь дизайн небоскреба Венгровских был выполнен в оттенках темного графита. Наверное, это считалось стильным, но Артур не удержался, хмыкнул:

– Они своей нефтью стены вымазали?

Саша только выпучила глаза и крепко сжала губы. Не хохотать же за спиной у вышколенного клерка, провожавшего их к Венгровской! Андрея Борисовича на месте не оказалось по крайней мере так им сказали, но Ярослава согласилась принять представителей Следственного комитета.

Ее нисколько не смутило то, что Сашка выглядит подростком, – сейчас все кажутся моложе, чем есть на самом деле. Или хотя бы пытаются…

«Ей и самой не дашь больше двадцати… А ей сколько там? Тридцать пять?» – Артур улыбнулся, приветствуя. Но сдержанно, все же она только что потеряла брата. Ничто ни в глазах Ярославы, ни в ее наряде не выдавало скорби, ее светлые волосы вились буйно и даже как-то вызывающе, а взгляд был ясным и цепким. Логову показалось, что с темноволосым Мишей (на фотографиях улыбчивым и обаятельным) сестру роднит только миндалевидный разрез глаз.

«А лисичка, похоже, хитренькая, – решил он. – Губы красивые… И самое приятное – свои. Сил уже нет на эти лепехи смотреть…»

Нежно-голубой брючный костюм тоже мало напоминал траур, но очень шел Ярославе, это невозможно было не признать. И все же сквозило нечто нарочитое в том, как она демонстрировала позитивные оттенки своего мира… Хотя Логову понравилось, что офис Венгровской радостно отличался от остальных помещений: все здесь оказалось светлым, а стулья у стола, больше похожие на удобные кресла, были цвета «кофе с молоком». Ему тут же захотелось кофе, и Артур охотно согласился, когда хозяйка предложила.

– Вам с молоком? – взглянула она на Сашу, будто у той не обсохли на губах крошечные капельки.

– Почему это? – удивилась Сашка. – Мне черный. Только с сахаром. А Артуру Александровичу без…

Уловив пожелания, секретарша выскользнула из кабинета, а Ярослава жестом пригласила их сесть. Проследила, как Сашка достала блокнотик, уточнила:

– Никаких диктофонов?

Артур вскинул руки: упаси бог!

– Нет-нет! Не волнуйтесь, Ярослава Борисовна, это не допрос. Мы пришли выразить соболезнования по поводу безвременной кончины вашего брата. Младшего брата… И чуть побольше узнать о Михаиле, так сказать, из первых уст.

Ее взгляд пытался ввинтиться в его мозг, но Логов и не таких блокировал. Он не сомневался, что его улыбка сейчас выглядит обворожительной, и если в Ярославе есть хоть капля не показной, а глубинной женственности, то ей захочется понравиться ему.

Сашка уставилась в блокнот, ее раздражало, когда Артур начинал «работать лицом», и ему это было известно. Но щекотливый момент они давно обсудили и решили, что в их деле все средства хороши. Главное – вычислить и поймать убийцу, и если для этого нужно по полной использовать то, чем наградил тебя Бог, почему – нет? Сашка и сама прикидывалась невинной школьницей, когда требовалось растрогать свидетеля и вывести на откровенность. Логов только поощрял это.

Голос Ярославы зазвучал ровно, даже как-то заученно:

– Смерть Миши – страшная потеря для всей семьи. Мы все потрясены случившимся. Пока я не готова дать развернутые комментарии…

– А мы и не газетчики, чтобы просить комментарии, – прервал ее Логов. – У нас иная работа.

Словно очнувшись, Венгровская посмотрела на него в упор.

«Пронзительный взгляд! – отметил Артур. – Она реально пытается прочесть мои мысли?»

– Я понимаю, – помолчав, вымолвила Ярослава. – Только не знаю, чем могу вам помочь? Наша семья не намерена подавать в суд на цирк, в котором работал мой брат. Это был его добровольный выбор. Риски Мише были хорошо известны.

– Риски? – Логов приподнял брови. – Вы говорите об этом как о бизнесе…

– Любое дело – бизнес. Это синонимы.

– Не до такой степени. Нефть и цирк? Не думаю.

– Поэтому в последнее время мы почти не общались с братом, – Ярослава опустила глаза. – С младшим братом… У нас было мало общего. Но это вы и так уже знаете.

Она вскинула ресницы, и Артур кивнул, подумав, что ее глаза стоят двух лазерных указок. Что, если Миша просто заметил ее в публике и это сбило его? «Нет, – опроверг Логов собственную мысль. – Артисты не видят зрителей. С арены, со сцены им видится лишь темная колышущаяся масса».

– Так я и думала. Сплетники не дремлют.

– Обычно их называют журналистами.

Ему удалось вызвать у нее улыбку. Логов знал такую породу людей, с милыми ужимками пытающихся подавить волю собеседника, расправив могучие черные крылья за спиной. Только у Артура не вызывали трепета нули на банковском счете, они были всего лишь нулями.

Но Ярослава тоже была неглупа и угадала в нем человека, не готового пасть на колени перед золотым тельцом. Тряхнув мелкими кудрями, она произнесла живее:

– Что вы хотите узнать, Артур Александрович?

– Если вам не составит труда, – любезно подхватил он, – расскажите о брате.

И добавил ей в тон:

– Младшем.

Улыбка еще кривила красивые губы.

– Миша всегда был очень милым. Хорошеньким малышом. И вырос симпатичным парнем. Крепким. Он же с трех лет занимался спортивной гимнастикой, карате…

– Любил подраться?

– Миша? Ну что вы… С кем? Он в школу-то не ходил, был на домашнем обучении.

Вот это было неожиданно!

– Почему? Здоровый же ребенок?

– Не знаю, – отозвалась она сухо. – У отца были свои причины. Может, он опасался, что Мишку похитят…

– А за вас с братом не опасался?

– Мы с Андреем учились в Англии, – Ярослава произнесла это так просто, будто речь шла о соседнем городе.

Артур присвистнул:

– О как! Не скучали по дому? Я бы в детстве дрался до последнего, лишь бы остаться дома…

Она пожала плечами:

– В России? А какой в этом смысл?

– Не понимаете? Правда? Тогда почему же вы сейчас здесь?

– Бизнес, – это слилось со вздохом. – Отец болен, ему нужна помощь.

Артур с пониманием кивнул:

– Но вы не видите своего будущего в нашей стране?

– Я не вижу смысла в ваших вопросах, – отозвалась Ярослава сухо. – Вы хотели что-то узнать о Мише… Хотя в этом тоже нет смысла.

– Он был изгоем в вашей семье?

– Вы меня не слышите, да?

– Паршивой овцой?

– Вовсе нет! Господи, с чего вы это взяли? Он всегда был папиным любимцем. Хотя при этом таким, знаете, возмутителем спокойствия. Младший ребенок, ему все прощалось с детства.

– Может, вашему отцу как раз это и нравилось в Мише?

Ее аккуратные брови поползли вверх:

– Что вы хотите сказать? Что папа сам взрастил бунтаря?

– Его все слушаются, верно? Вашего отца. Это же чертовски надоедает! Вы не согласны?

Артур уловил, как захотелось Ярославе вскочить (воздух колыхнулся!), быстро пройтись по просторному кабинету, чтобы сбросить вскипевшую ярость. Но в Англии научилась обуздывать неуместные порывы…

– Ни в малейшей степени, – Венгровская обдала его холодом. – Наш отец всегда был для нас образцом для подражания. И мы с братом… Со старшим братом… Гордимся, что продолжаем его дело.

Вздохнув, Логов закатил глаза:

– Вы опять путаете нас с журналистами… Ярослава Борисовна, это не интервью для журнала «Эксперт». Или какие там читают бизнесмены?

– Я предпочитаю Forbes.

– Так и думал! – встрепенулся Логов.

– Неужели? – процедила Венгровская.

Эта игра начинала надоедать Артуру. К его радости, в этот момент, осторожно постучав, вошла секретарша, наполнила офис запахом кофе.

«А до этого чем пахло? – попытался вспомнить Логов. – Не духами… Странно. От таких барышень обычно исходят дивные ароматы! Что с этой не так? Астма? Аллергия? И такое бывает».

«Впрочем, какая разница», – отмахнулся он. К делу это не могло иметь отношения… Если бы Гоша с матерью сидели рядом с той «тетей», еще можно было бы попытаться освежить запаховую память ребенка, но их разделял ряд… Если уж Логов сейчас не улавливает аромата через стол, вряд ли мальчик мог поймать его в переполненном цирке.

Когда секретарь закрыла за собой дверь, Ярослава разомкнула губы:

– Что еще вы хотели узнать о Мише?

Артур принял непрозвучавшее извинение:

– Если Борис Всеволодович смотрел сквозь пальцы на выкрутасы вашего младшего брата, почему в последнее время Михаил был отлучен от семьи?

Звякнула чашечка:

– Кто вам сказал?

– А это не так?

– Это… – она поискала слова. – Не совсем так. Цирк – это, конечно, было слишком даже для Миши. И стало последней каплей для отца… Он был уверен, что гимнастика и прочее – не более чем детские увлечения. Знаете, для общего развития. Все мы играли в театре, пели в хоре, но никто же не сделал это профессией!

Саша впервые подала голос. Похоже, снобизм Ярославы и ее достал до печенок…

– Ну почему же? Кто-то сделал. Иначе в мире не было бы ни музыкантов, ни артистов.

Смерив ее ледяным взглядом, Венгровская проронила:

– Не в нашей семье.

Артур попытался перевести разговор, пока Сашка не превратила крошечное кофейное блюдце в летающую тарелку:

– Говорят, ваш отец болен?

– Папа? – Ярослава повела головой, будто пыталась высвободиться. – Он умирает. Это можно считать болезнью? Но все эти болячки не являются для смерти обязательными условиями. Миша погиб здоровым человеком. Ну… относительно здоровым.

Артур наклонился вперед:

– Что вы имеете в виду? Наркотики? Алкоголь?

У нее вырвался нервный смешок:

– Вы серьезно? Наркоман под куполом цирка? Думаете, такое возможно?

– Что тогда?

– Ну… Думаю, это не имеет значения. Зачем сейчас ворошить его грязное белье? Несчастный случай с этим никак не связан.

Откинувшись на мягкую спинку, Логов поглядел на нее исподлобья. Женщинам нравился такой взгляд, почему-то он волновал их…

– А если я скажу, что ваш брат стал жертвой убийства?

– Что?!

Ее лицо точно свело судорогой. Если Ярослава притворялась, то очень искусно. Но кто знает, может, артистизм у Венгровских в крови, поэтому она так пытается откреститься от актерства?

– Это пока лишь гипотеза. Мы проверяем.

– За что могли убить Мишу? – Ярослава потрясла головой. – Нет, я не верю! Это ошибка. В вашем деле бывают же ошибки?

Логов развел руками: кто без греха?

– Миша совершенно безобидный. Был, – она поморщилась. – К этому невозможно привыкнуть…

– Со временем привыкнете, – заметил Артур меланхолично.

И уловил удивленный Сашин взгляд: должно быть, это было жестоко с его стороны… Если, конечно, Ярослава хоть чуть-чуть любила брата.

Ей уже удалось взять себя в руки:

– Вы говорите, гипотеза… То есть это ваше предположение, не более того?

– По большей части. Но возникшее не на пустом месте… И все же нужны убедительные доказательства, – он опять подпустил улыбку. – Поэтому вы не обидитесь, если я спрошу, где вы были вчера в полдень? В это время началось представление…

Ярослава вспыхнула:

– Я? Вы что… Вы хотите сказать, что я…

В голосе Логова прозвучал почти неподдельный ужас:

– Ну что вы?! Как вы могли подумать? Вы же его сестра… Я всего лишь хочу исключить вас из числа подозреваемых. Думаю, вы хотите этого не меньше. Поэтому…

Он вопросительно умолк, вынудив ее произнести:

– Я… Наверное, я была здесь. Не помню.

– На работе? В воскресенье?

– О боже, вы совсем меня запутали… Значит, я была дома. Вчера? Ну конечно. Я была с папой.

– Борис Всеволодович может это подтвердить?

С громким звуком опустив кофейную пару на стеклянный приставной столик, Ярослава порывисто поднялась и посмотрела на Логова сверху:

– А вы собираетесь его допрашивать?

– Он может это подтвердить?

– Нет, – выдавила она. – Папа спал. Он теперь много спит.

– А вы сидели рядом?

– Именно!

– Зачем?

– Неужели не понятно? Затем, что он мой отец.

– Который в детстве отправил вас в другую страну…

Она вскинула голову:

– Где я получила прекрасное образование… Умоляю, оставьте ваши плебейские песни про богатых, которые тоже плачут! Главная обязанность родителей дать ребенку лучшую удочку, чтобы он потом всю жизнь был обеспечен рыбой.

– Вы любите рыбу? – негромко спросила Саша.

– Что?

Повернувшись к ней, Ярослава шумно выдохнула, точно готовилась дать сдачи.

– Вы рыбу любите?

– При чем тут… Это же метафора.

– Я понимаю, – отозвалась Саша терпеливым тоном. – Мой вопрос столь же метафоричен: вам нравится та жизнь, которую вы ведете?

С губ Ярославы слетел смешок:

– Шутите, что ли? Наш бизнес…

– Семейный, – ввернула Саша. – А вы мечтали именно об этом? Всю жизнь заниматься семейным бизнесом? Нефть качать?

Она снова приподняла узкий подбородок:

– Да что вы понимаете! На вас джинсы за пять тысяч…

– Ошибаетесь. За две.

– И вы беретесь учить меня жизни?!

– Ни в коей мере, – вмешался Артур. – Мы всего лишь хотим выяснить, кто убил вашего брата. А вы почему-то отказываетесь нам помочь. И это наводит на определенные мысли…

– Я вовсе не…

Логов легонько стукнул ладонью по столу:

– Сядьте.

– Что?

Ему показалось, будто Ярослава сейчас задохнется, но он продолжил давить:

– Где вы были в это время на самом деле?

Опустившись на стул, она бессильно ссутулилась. Ее плечи опустились, а лицо некрасиво обвисло, и теперь Венгровская выглядела на все сорок. Глядя в стол, она пробормотала:

– Я была… в цирке.

Сашкины глаза увеличились вдвое и засветились восторженной синевой. Артур и сам едва не завопил: «Вот черт! Бинго!»

Но Ярослава уже добавила тем же тусклым голосом:

– Я часто там бываю. Скучаю по брату. Только он не знает… Точнее, не знал, что я прихожу увидеть его… А вчера я даже не осталась на представление: сиделка позвонила, что папе стало хуже.

– И вы поехали к нему? Сиделка может это подтвердить?

Она пожала плечами:

– Ну конечно.

– В смысле «ну конечно, она подтвердит любые мои слова, если я того потребую, я же плачу ей»?

– Нет, – Ярослава тряхнула головой. – В том смысле, что я действительно приехала к отцу.

– Во сколько?

– Не знаю. Я не смотрела на часы. Меня волновало другое.

Она вдруг закрыла глаза и шумно втянула воздух:

– Надо было остаться в цирке…

Голос Артура зазвучал мягче:

– Разве ваше присутствие могло бы что-нибудь изменить?

Ее подбородок мелко задергался:

– Я столько раз спасала его… Вы даже не представляете! Мишка однажды с балкона свалился. Не убился бы, мы тогда на втором этаже жили, но внизу валялся его же велосипед! Я успела подскочить и отбросить его. А то переломался бы…

У него упало сердце: «Это не она». В эту минуту Логов уже знал это наверняка. А Ярослава продолжала вспоминать, глядя перед собой остановившимся взглядом…

* * *

Своей в этой непредсказуемой стране Марта Катилюте так и не стала. После развода с первым мужем, исчезнувшим в погоне за вечной юностью, год за годом выпускавшейся из средних школ, она почему-то решила, будто ей удастся спастись от серой прибалтийской тоски в России. Знала, что там жизнь как на пороховой бочке, но именно этого Марте и хотелось.

Только хваленые березы не добавили света ее жизни, она тосковала по янтарному теплу сосен. В Подмосковье они тоже росли, но казались злыми: неприветливо топорщили иглы, прогоняя чужестранку, глухо ворчали, покачивая верхушками. И стволы их были бурыми, угрюмыми…

Все эти годы Марте хотелось вернуться домой. Но Геннадий, за которого она, к собственному удивлению, вскоре вышла замуж, был как-то ненормально предан России. Даром что на четверть поляк… Его фамилию она предусмотрительно не взяла. Сослалась на ненужные трудности с переоформлением документов, с недвижимостью в Латвии, которая якобы должна достаться ей от бабушки. На самом деле копила силы, чтобы завтра начать собирать чемодан… Нет, не сегодня – завтра. И опять не сегодня.

Так тянулось годами, а Марта все не могла принять душой, что живет в Москве, нелюбимой и чужой, и замужем за сильным, слегка пугающим ее человеком, который был ей совершенно не нужен. Детей у них не было, хотя порой желание родить ребенка становилось просто мучительным, даже снились мельтешащие в воздухе пухлые ножки, которые она ловила губами. Но рожать от Стасовского? Без любви?

А потом в цирк пришел Миша… Заглянул в ее крошечный кабинет и, стоя в дверях, улыбнулся, чуть склонив голову к плечу. Это было так мило, что у нее зашлось сердце. Венгровский обходил всех по очереди, но у бухгалтера задержался, ведь Марта в первый же миг поняла: отпустить его ей не под силу… И сделала все, чтобы Миша задержался. Сначала на чашку кофе… Потом среди равнодушных чисел и унылых таблиц расцвела та самая любовь, о какой она только читала до сих пор.

И Марта сошла с ума. В путаных темных коридорах цирка, пропахших навозом и лошадиным потом, она искала его улыбчивое лицо, молодое тело, припадая к которому и сама становилась гибкой, юной, жадной до ласк, какой и не была никогда. До Мишиного появления у нее ни разу не кружилась голова оттого, что мужчина просто смотрел на нее… А уж когда сжимал ее руку!

Марта даже не отдавала себе отчета, что это она постоянно ищет его, будто жизнь превратилась в погоню за клочком радости. Идти по следу, сбивая лапы, чтобы хозяин просто погладил по голове… И мир поплывет, закружится разноцветной каруселью! Счастливый смех будет вырываться из горла.

Накануне его гибели Марте приснилось, будто она опять в родном городе. Вышла из обычного рейсового автобуса и оказалась в толпе вполне русских бомжей, таких на Площади трех вокзалов полно. Зажав ладонью нос, Марта пробивалась сквозь плотные ряды (откуда их столько?!), мысленно умоляя, чтобы только никто не тронул ее. И все же не удалось избежать кратких соприкосновений плечами, локтями, бедрами… Омерзение так сдавило горло, что потемнело в глазах. Но упасть под ноги этим грязным бродягам, ботинки которых воняли просто убийственно, казалось немыслимым.

«Как они добрались до моего Добеле?! – остро колотилось в мыслях. – Кто вообще пустил их в Латвию?»

– Кто пустил тебя в Москву? – внезапно проорал кто-то из них ей прямо в ухо.

Шарахнувшись, Марта резко обернулась: как смеют задавать ей такой вопрос? Она им не ровня! Разве такая женщина не имела права поселиться в столице России, если там даже подобное отребье привечают? А у нее высшее образование, она из хорошей семьи…

Но со всех сторон злобно зашелестело:

– Грязная сука… Какая же ты сука!

– Я не… Не смейте!

Марта беспомощно замахнулась, ударила вслепую, но неожиданно для себя попала кому-то по носу. По мерзкому сопливому носу… Да еще и разбила, похоже, – кулак стал багровым, только кровь явно была не ее. И боли она не чувствовала… Не в руке точно. Вот в груди сдавило так, что мелькнула мысль о смерти.

Выжила. Проснулась. Но день оглушил так, что отвратительный сон не сразу вспомнился. Настиг, когда упала на постель, в которой больше не было мужа. Геннадий даже на диване не захотел ночевать с ней под одной крышей, уехал к родителям.

«Какая же ты…»

Вслух не произнес ни слова, зубы стиснул так, будто его резали по живому. Наверное, именно так и чувствовал. Но Марта не испытывала ни сострадания к нему, ни стыда. Самой было больно до того, что выла в подушку, как та самая сука, которую с яростной силой пнули в живот, – сердце чуть не оторвалось. А лучше бы совсем… Уже сдохла бы, и черная воронка тоски перестала вытягивать все нутро воем через горло.

Не будет… Больше ничего не будет в жизни. Запаха его дурманящего, от которого слабели ноги и желание растекалось по всему телу… Взглядов, проникающих в самое сердце. Даже забеременеть не удалось от него, что за дура?! Был бы малыш, похожий на Мишу, целовала бы его ножки, вжималась лицом в животик. Страдание проросло бы новой любовью… Не сумела спасти свою жизнь.

– Как он посмел?! – пробормотала Марта в подушку, вспомнив холодный взгляд следователя, которому она явно не понравилась.

Впрочем, ей было плевать. Даже на то, что Логов попытался свалить всю вину на нее… Косвенную вину, конечно, ее ведь даже в цирке не было, когда Миша совершил последний полет.

Но именно к этому сыщик и придрался. Вызвал ее на допрос в Следственный комитет. Марта даже не представляла, где он находится… Теперь не забудет.

В унылой комнате для допросов пахло страхом – здесь побывало много таких, как она.

– Мы ведь уже разговаривали с вами, – напомнила она, стараясь смотреть на следователя спокойно. Нервничают те, кто виноват. Это их паника серой плесенью налипла на стены.

Логов тоже показался ей олицетворением бесстрастности. А беленькая девочка за его спиной, которая выглядела совсем школьницей («Неужели уже юрфак окончила?»), за все время допроса не проронила ни слова. Марте хотелось обрести в ней союзницу: разве женщине, даже такой юной, не проще понять другую женщину? Но в голубых глазах застыл холод. Они тут все такие? Жестокие…

– Я не забыл, – заверил Логов. – Это обычная практика: мы всегда несколько раз беседуем со всеми причастными к преступлению.

– Но я не причастна!

– Неужели? Погибший Михаил Венгровский был вашим любовником. Это уже причастность.

– Но в момент… В тот самый момент… Меня даже в цирке не было. Вы сами видели – я пришла позднее.

– Я видел, как вы выбежали на манеж. И кстати, сделали все, чтобы ваше появление не осталось незамеченным…

– О чем вы говорите?

– Кто-то может подтвердить, где вы находились в полдень?

– Какая разница?! – вспыхнула Марта. – При чем тут вообще я? Что за околесицу вы несете?

Его брови так и подскочили:

– Ух ты! А вы хорошо выучили русский язык! Если б не акцент…

Вот тут он ошибался: у нее не хватало слов, чтобы оправдаться. Но Марта попыталась:

– Я даже не работала с ними! Я же бухгалтер… Как я могла навредить Мише в номере?! Я! Вы хоть понимаете, о чем говорите?

В его серых глазах не теплилось и намека на сострадание. Она вгляделась со страхом: отвращение… До сих пор никто не смотрел на Марту с подобным выражением, ведь она считалась красивой женщиной. За что этот человек так невзлюбил ее?

«Волк! – подумала она почти с ненавистью. – Ему нужна добыча. И плевать, кто ею станет!»

– Не сомневайтесь, – проронил Логов. – Я понимаю.

От его тона у Марты мурашки бежали по спине. На какое-то время она даже забыла о Мишиной гибели, потому что опасность дышала ей в лицо. Этот мужчина видел в ней мерзкую гадину, у него даже губы кривились от брезгливости. Маленькая блондинка за его спиной не могла видеть этого выражения, но ее лицо выражало то же самое, точно они родились близнецами. На каком-то высшем уровне… Потому и чувствуют одинаково. Но неужели эти люди считают любовь преступлением? Пусть и запретную любовь…

– Я даже знаю, о чем вы сейчас думаете, – продолжил следователь тем же тоном. – Пытаетесь оправдать себя? Мол, Венгра погубило вовсе не то, что вы не смогли отказаться от желания жонглировать мужскими сердцами… Они с вашим мужем работали вместе под куполом. Должны были абсолютно доверять друг другу. Нет, это вас не заботило! А каково было Геннадию изо дня в день протягивать руку любовнику своей жены? При этом отлично зная: пара сантиметров промаха избавят его от позора…

– Какого позора? – пролепетала Марта, прижав ладони к щекам. – О чем вы?

– О том, что вся труппа знала о ваших отношениях.

– Вся? Нет. Я не думаю.

– Это я уже понял. Думать – это не ваше. Сострадать тем более…

Марта попыталась вскочить, но подвели ноги, подломились в коленях, и она опять осела на стул:

– Вы читаете мне нотации? Как вы смеете?!

– Упаси бог! – откликнулся Логов с неожиданным смехом, напугавшим ничуть не меньше. – Нотации читают тем, кого пытаются исправить. Я вас посадил бы… Но, боюсь, ни одни суд не признает вас виновной. К сожалению, у нас не дают срок тем, кто убивает не тело, а душу.

Пытаясь защититься от его несправедливых нападок, Марта вцепилась в плечи, закрыла руками грудь крест-накрест. Это не спасет, если следователь решится добить ее физически, но ей нужно было хоть что-то предпринять! Лишь бы не чувствовать себя жертвой.

– Я не понимаю… Чью душу?! Я любила Мишу. Я…

– Я не о нем. Если убийцей все же окажется ваш муж – а я этому не удивлюсь! – в таком случае ваша вина будет ничуть не меньше, чем его. Нет! – заспорил Логов сам с собой. – Вы виновны в любом случае. Вы провоцировали человека, отвечающего за чужую жизнь, просто упустить эту самую жизнь сквозь пальцы. Это ведь так легко… Ни пистолет не нужен, ни нож. Просто сделать вид, будто ошибся. Это ведь возможно? Ни у кого нет сомнений на этот счет.

Ее пальцы еще крепче впились в плечи:

– Даже… Даже Гена… подтвердил?

– Он же не идиот отрицать очевидное. Воздушные гимнасты без страховки. Можно провернуть идеальное убийство! Правда…

От того, что следователь вдруг замолчал и уставился на нее вприщур, Марте стало совсем тошно от предчувствия: сейчас прозвучит самое страшное. Проклиная себя, она опустила взгляд, просто не могла больше смотреть ему в глаза. В чем еще этот мерзавец хочет обвинить ее?

– Правда, – повторил Логов. – Гимнасты умеют падать, их специально учат этому. А Венгр тренировался с раннего детства. Он не должен был свернуть себе шею… Разве что сломать руку-ногу. Что же его сбило? Как вы думаете?

– Я… Понятия не имею.

Кажется, он не услышал.

– Почему Михаил упустил драгоценные секунды и не успел сгруппироваться?

– Я не знаю! Не знаю!

Марта выкрикнула это и сама расслышала в голосе истеричные нотки. Они прозвучали визгливо, резанули слух, и она безотчетно мотнула головой. Продолжая щуриться, следователь смотрел на нее с благостным выражением варана, жертва которого уже готова сдаться. Ей даже почудилось, будто Логов улыбается…

И вдруг мелькнула непрошеная мысль, у самой вызвавшая отвращение: «А ведь интересный мужчина… Если б мы встретились при других обстоятельствах, мог бы он…» Марта остановила себя: не дай бог, этот тип все прочтет по глазам.

– А я знаю, – он понизил голос, который зазвучал обволакивающе. – Кто-то пустил луч обычной лазерной указки Мише в лицо. Прямо в глаз. Ослепил на миг, и он потерялся в пространстве. Всего на мгновение, но этого хватило.

Она подалась к нему, надеясь ухватиться за протянутую утопающему руку:

– Кто?!

Но это была обманка. Логов не то что отдернул руку, он даже не протягивал ее…

– Вы, – произнес он сухо, а Марте показалось, будто на нее опрокинули ведро кипятка.

– Что? Нет! Как вы можете так…

– Женщина. В публике сидела женщина с фонариком, которая именно это и сделала. Есть свидетель. И я полагаю, этой женщиной были вы.

– Я?!

Легко поднявшись, Логов прошелся по маленькой комнате, в которой совсем не осталось кислорода. Марте казалось, в любой момент она может лишиться сознания. Лицо девушки у стены плавало бледным пятном. Откуда-то всплыла строчка: «Луна, как бледное пятно…» Дальше она не помнила. Кто из их – русских – поэтов написал это? Вспомнить не удалось. Да и зачем?

Слова пробивались сквозь плотную пелену, окутавшую со всех сторон, сдавившую уши.

– У вас был мотив.

– У меня? – она с трудом сглотнула. – Какой?

Логов вздохнул, будто внезапно проникся к ней сочувствием:

– Вы ведь старше Михаила… Не будем уточнять, на сколько лет, но прилично. Парень натешился, получил опыт и решил, что этого достаточно.

– Ничего подобного!

– Его можно понять… Только вы уже влюбились в него к тому времени. И довольно сильно. Настолько, что не захотели отпускать. И решили, как сотни – да что я… тысячи! – женщин до вас: «Так не доставайся же ты никому».

Маленькая блондинка негромко кашлянула:

– Это слова мужчины. Карандышев из «Бесприданницы» так сказал перед тем, как убить Ларису Дмитриевну.

Живо обернувшись к ней, Логов на мгновение застыл. Лица его Марта в этот момент не видела, но почему-то ей показалось, будто он улыбнулся, – уши дрогнули.

– Запомню, – пообещал он. – Островского я, пожалуй, и не читал, только на сцене видел. Ну, кроме «Грозы», конечно, она же в школьную программу входила.

– До сих пор входит.

– Серьезно? Что-то не меняется… И слава богу! – К Марте он повернулся уже без улыбки: – Итак… Вы поняли, что не в состоянии оторваться от этого источника молодости и наслаждений. Может, вы и не хотели его смерти, только надеялись подпортить репутацию. В идеале Михаила уволили бы и он перестал бы причинять вам боль одним своим присутствием в цирке. Хотя вы ведь знали, что гимнасты работают без страховки, верно? Не могли не знать. Вы понимали, что падение могло закончиться… так, как и закончилось.

– Меня не было в цирке, – упрямо повторила она.

– Тогда где вы были?

Его голос прозвучал спокойно, и все же Марте почудилось, что у следователя кончается терпение и сейчас он шарахнет кулаком по столу. Прямо перед ней…

Она вжалась в спинку стула:

– Я… Это останется между нами? Мне… Понимаете, никто не должен об этом пронюхать.

Опершись о стол, Логов заглянул ей в глаза с откровенным любопытством:

– Да что ж вы такого натворили, роковая женщина?!

– Ничего… Я была у врача.

– У-у, – протянул он разочарованно, рот изогнулся подковой. – И стоило это скрывать?

– Стоило, – это прозвучало еле слышно.

– Вы же отдаете себе отчет, что мы проверим? И если вы не были на приеме…

– Была, – она с трудом сглотнула. – У… венеролога.

На мгновение воцарилась тишина. Потом Логов выпрямился, и голос его прозвучал уже серьезно:

– Это Михаил вас заразил?

Она вынудила себя кивнуть:

– Больше у меня никого не было. Даже с мужем мы не… В последнее время.

– Потому что Геннадий узнал о вашей связи с Венгром…

– Он ни слова мне не сказал!

– Он сделал, – Логов тряхнул головой. – Впрочем, не будем спешить с выводами… На какое время был назначен прием?

– На одиннадцать сорок пять.

– В начале первого вы освободились. Где находится клиника?

Марта назвала адрес. Даже без точных расчетов было понятно: чтобы добраться оттуда, ей при самом благоприятном раскладе понадобилось не менее получаса. Когда она вошла в цирк, Миша был уже мертв – гимнасты выступали третьим номером.

У нее затрепетало сердце: этот хищник ее не сожрет! Не по зубам оказалась… То, что Марта считала позором, обернулось спасением. А мерзкую болячку она вылечит. Заодно излечит душу, время от времени напоминая себе, чем Михаил одарил ее в обмен на любовь. Гадкий, прекрасный мальчишка!

– Ну что ж, – разочарованно протянул следователь. – У вас крепкое алиби – не подкопаешься…

– Я не готовила его. Вы же понимаете?

Он не ответил, нервными жестами собрал какие-то бланки, лежащие перед ним на столе. Похоже, допрос был окончен. И, судя по всему, она вышла сухой из воды!

Тут Марту осенило, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы по-настоящему вырваться на свободу. Тогда и начнется совершенно новая жизнь, и ей самой ничто не будет угрожать.

Она смело поглядела следователю в глаза:

– Знаете, я ведь сказала вам не всю правду.

– Вот как?

– Я не должна лгать. Но, знаете, чувство вины…

Логов прищурился:

– Вы хотите что-то поведать о вашем муже?

Кивнув, Марта опустила взгляд:

– Он знал. Гена. Он все знал о нас с Мишей. У него был мотив…

– Да что вы говорите?

Комната слегка качнулась, и пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Собственный голос показался Марте плаксивым:

– Вы знали?! Вы даже не удивились…

– Удивился, – возразил Логов. – Только не тому, что Геннадий был в курсе вашего… романа. Меня озадачивает другое: почему вы решили сообщить об этом? Именно сейчас – почему?

И опять этот голос из-за его спины… Марта уже не могла слышать его, а уж тем более видеть эту девчонку – такую самонадеянную и такую… юную!

– Самый подходящий момент обрести свободу, просто посадив мужа, – произнес девчоночий голос. – Предумышленное убийство. Хладнокровное и жестокое. Она надеется, что Геннадий сядет надолго.

От того, как ногти впились в ладони, Марте захотелось завизжать: «Маленькая тварь! Чего ты лезешь во взрослые дела?!» Но следователь не спускал с нее глаз, на дне которых мертвенно поблескивало презрение. Мужчины никогда не смотрели на Марту с таким выражением… И ей вдруг показалось, будто она потеряла не только Мишу, но и всю свою жизнь.

Цепляясь за спасительный канат, ускользающий из ее рук, Марта выкрикнула девчонке в лицо:

– Да что вы знаете? Муж орал мне в лицо, что Мише не жить! Понимаете? Он угрожал убить его.

– Кто-то может это подтвердить? – поинтересовался Логов с таким спокойствием, будто речь шла о какой-то мелочи, а не о реальной угрозе.

Марте опять почудилось, словно мир стронулся и медленно закружился, утягивая ее в темную воронку. Растерянный лепет – неужели это она роняет слова:

– Это слышали все… Он тогда выпил… Гена. Был юбилей Гриши.

– Клоуна?

«Что ты скалишься, маленькая дрянь?!»

– Клоуна. И я там потанцевала с Мишей. Это был просто танец, но нам трудно было скрывать… химию. Понимаете?

Логов кивнул с таким безразличием, точно она пересказывала инструкцию по пользованию кухонным комбайном, а не доказательства ему на блюдечке преподносила!

– И Гена напился тогда…

– Я понял, понял. И вспылил. Мы разберемся, не сомневайтесь. Но знаете, что я вам скажу: настоящий убийца никогда не орет на весь свет о своих планах. Он делает все тихо. Если только он одновременно не самоубийца.

– Вот! – ухватилась Марта с облегчением. – Это все объясняет, правда? Он же не сможет без меня жить. Суицид – вот что у Гены на уме.

Логов впервые посмотрел на нее с интересом. Но то, что он произнес, не порадовало Марту…

– Как вам нравится эта роль! – он покачал головой.

– Какая роль? Ничего я не играю. Я же говорила вам, что работаю бухгалтером.

– Роль роковой женщины, шагающей по трупам. Как бы вам с ума не сойти от счастья, если Стасовский вскроет вены!

– Что вы такое…

– Только я сломаю вам кайф. Черта с два я допущу, чтобы Геннадий покончил с собой из-за такой, как вы!

Логов произнес последние фразы совсем не официально, и как раз это заставило Марту замереть от страха. Она с трудом выдавила:

– Какая я? Что вы знаете обо мне?

– Достаточно, – произнес он жестко.

И это прозвучало как окончание разговора.

* * *

Номер воздушных гимнастов был исключен из программы. Директор цирка уверял: это временно. Ему казалось правильным источать оптимизм и поддерживать свое цирковое семейство. А если объявить конец чего бы то ни было, это повергнет всех в уныние еще большее.

Логов тоже не стал добивать Василия Никаноровича тем, что маленький коллектив воздушных гимнастов, скорее всего, лишится и Геннадия Стасовского. Даже если его вина не будет признана, вряд ли этот парень найдет в себе мужество снова выйти на манеж. Представив себя на его месте, Артур признал: ему точно постоянно мерещился бы призрак Миши Венгра, который снова и снова не дотягивается до его протянутых рук. И разве даже через десяток лет ловитору удастся убедить себя, что он сделал все возможное? Сейчас Геннадий уверен в этом?

Ганев опять уступил кабинет, чтобы Логов смог побеседовать со Стасовским. Собирая со стола бумаги, которые были вовсе не нужны ему, директор пробормотал:

– Не там ищете, Артур Александрович. Не к тому цепляетесь.

– Не цепляется, а ведет расследование, – неожиданно жестко заявила беленькая девушка, на которую Василий Никанорович сперва и внимания не обратил.

Но холод в ее взгляде насторожил: может, она не так юна, как выглядит? Сколько таких артисток ему довелось повидать… Кто знает, может, эта девушка тоже следователь? Какой-нибудь лейтенант… Почему Логов не представил ее?

– Конечно-конечно, – выдохнул директор. – Я только за! Мне лишь не хотелось бы, чтобы пострадал невиновный.

– Поверьте, мне тоже, – добродушно отозвался Логов.

Кажется, он ничуть не рассердился в отличие от своей суровой коллеги. Ганев попытался припомнить, видел ли он эту блондинку в прошлый раз? Но в день смерти Миши директор был выбит из колеи, и все помнилось как в тумане. Если она и была тогда со следователем, Василий Никанорович не обратил на нее внимания.

– Вы абсолютно убеждены в невиновности Геннадия Стасовского? – Логов смотрел на него с любопытством, точно ему и впрямь было интересно его мнение. Замявшись, директор боязливо взглянул на девушку, и следователь рассмеялся: – Запугала вас Александра? Она у нас девушка строгая. Но справедливая! И тоже хочет докопаться до истины. Так что…

– Я убежден, – подтвердил Ганев. – За все время работы у Гены… Геннадия Стасовского… ни разу ни с кем не возникло конфликта.

– Да быть не может! Уж на что я милый парень, и то порой с кем-нибудь повздорю…

– А Гена… Геннадий… никогда. А к Мише он вообще как старший брат относился. Возился с ним часами, обучал.

– Может, поэтому так и разозлился на него, что отнесся к нему так по-доброму, а парнишка обманул его ожидания? Предал наставника…

– Вы опять о Марте? Но мы ведь уже говорили, что Гена не подозревал…

– Это вы так думаете. И пытаетесь убедить следствие, ошибочно полагая, будто тем самым помогаете своему гимнасту… А сам Стасовский не отрицает, что был в курсе дела. Так что давайте его сюда!

Когда Ганев, понурившись, вышел из собственного кабинета, Артур обернулся к Саше:

– Может статься, та дамочка с фонариком – плод воображения мальчишки.

– Гоши, – подсказала она. – Нет! Артур, ну зачем ему придумывать такое?

– А семейство Венгровских? – проговорил он задумчиво. – Насколько оно причастно?

– Ты сейчас пытаешься оправдать Стасовского или опять сделать его главным подозреваемым?

Логов вздохнул:

– Пока я и сам не понял…

Перед тем как покинуть роскошную высотку, им удалось-таки пробиться к Андрею Венгровскому, хотя Ярослава уверяла, что брат слишком занят и вообще не склонен предаваться воспоминаниям. А о сегодняшней Мишиной жизни он не имел ни малейшего представления.

– Они совсем не виделись? – не поверил Артур.

– А вы часто встречаетесь со своими родственниками?

Саша метнула в него встревоженный взгляд: ей-то было известно, что у него никого не осталось, кроме нее. Если можно считать ее родственницей…

Но Артур отозвался, не дрогнув:

– Не часто, согласен. Но они все же братья!

– Люди склонны преувеличивать крепость братских уз…

И тем не менее как раз Андрей Борисович сообщил им то, о чем не упоминал до сих пор никто из опрошенных. Логов сомневался, что это было тайной для цирковых… Скорее, никому не хотелось копаться в Мишиных интимных тайнах.

А старший брат оказался не столь щепетилен. Выглядел он точной копией молодого Бориса Венгровского, такой же высокий, уже лысоватый и бледнокожий. Но если верить Ярославе, любимцем отца в их детстве был как раз непохожий на него Миша…

– Значит, их батя не фанател от себя самого, – сделала вывод Саша. – Или очень любил покойную жену – младшенький в маму пошел. Такой же черноглазый, невысокий…

– Это в сравнении с ними невысокий, – заметил Артур. – Сто семьдесят – вполне себе средний рост.

– Ну да, ну да. Не мне рассуждать об этом!

Но этот разговор возник, когда они уже покинули кабинет Венгровского, который был под стать хозяину – стальной и холодный. Голос Андрея не дрогнул, когда он произнес:

– Я сожалею о смерти брата. Боюсь, что отец уже не сможет осознать, какую утрату понес.

– Он так плох? – заинтересовался Артур.

– Доктора говорят, счет идет на часы. Так что у нашей семьи сейчас очень тяжелое время. И нам не хотелось бы…

Логов перебил:

– А кто является основным наследником… империи?

Приподняв брови, Венгровский помолчал, потом снял узкие очки в металлической оправе, протер их и надел снова. Артуру показалось, что подобный жест он видел уже в десятках фильмов. Это должно выражать внутреннее недовольство?

– Это конфиденциальная информация, владеет которой только нотариус отца.

– Полагаю, он же и ваш нотариус?

– Вы ошибаетесь. Моими делами ведает другой специалист.

Закинув ногу на ногу, Логов задумался:

– Интересно… То есть, как и простые смертные, вы узнаете, кому достанется вся эта красота, только после того, как ваш батюшка покинет этот мир?

Венгровский внезапно поднялся:

– А почему мы вообще обсуждаем это? Какое отношение завещание отца имеет к несчастному случаю, произошедшему с Михаилом?

Артур выпятил губы – не скажите! В его голосе зазвучали вибрирующие нотки рассказчика приключенческих историй:

– А вообразите такую ситуацию: ваш отец при смерти…

– Он и так при смерти, – холодно заметил Андрей Борисович, снова опустившись в кресло у огромного стола. – Большого воображения не требуется.

Пропустив его реплику, Логов азартно продолжил:

– И вы точно знаете, что все движимое и недвижимое ваш батюшка собирается оставить любимому сыну. Мише. Он же вызывал у Бориса Всеволодовича самые нежные чувства?

Венгровский посмотрел на него с обидой. «А ему до сих пор трудно смириться с этим!» – отметил Артур.

– Но это было до их… размолвки. Не думаю, что отец вообще включил брата в завещание. Вы в курсе, из-за чего отец выгнал Мишку из дома?

– Выбрал не тот путь?

– Именно. Я сомневался, рассказала вам Ярослава или нет… Ей до сих пор эта тема кажется… стыдной.

– Что такого уж стыдного в работе в цирке?

– В цирке? А, вы про это, – Андрей усмехнулся, чуть приподняв левый уголок рта. – Думаете, отец проклял Мишку из-за цирка?

Логов с интересом подался вперед:

– Нет? А чем же тогда он насолил отцу?

Венгровский отчего-то поморщился, потом опустил взгляд на гладь стола:

– Видите ли… Миша всегда был бунтарем. Но последняя его выходка! Это было уже через край. Однажды брат объявил, что он – двустволка.

Логова больше удивило само слово, использованное Андреем. Уже много лет никто так не говорил.

– Вы имеете в виду, бисексуал? – догадалась Саша.

– Именно. Прямо во время семейного ужина он внезапно сказал, что ему одинаково нравятся и девочки, и мальчики. Для отца это стало… Как говорится, громом среди ясного дня. Это было абсолютно неприемлемо для человека его… моральных устоев.

– Понимаю, – согласился Логов. – Значит, ваш отец непримирим ко всякого рода… неправильностям?

– Как любой нормальный мужчина.

– А как вам кажется, Михаил не мог… придумать все это?

– Придумать? Зачем? Какой смысл оговаривать себя?

– Подростки любят позлить родителей, – он покосился на Сашу, но та сидела с непроницаемым видом.

Венгровский резко дернул головой:

– Бессмыслица какая-то… Разозлить отца, чтобы тебя выгнали из дома?

– Его выгнали, и он смог пойти своим путем, – предположила Саша. – Я сейчас про цирк, а не про… все остальное.

Показалось? Или Андрей взглянул на нее с раздражением?

«Ему неприятно говорить о брате, – заметил Артур. – Ни о его жизни, ни о его смерти. Все дело в обычной детской ревности, которую он так и не изжил? Любимчиком отца всегда был Миша… Не оттого ли старик и заболел, что изгнал его? В любом случае Борис Всеволодович вне подозрений, если, конечно, он и впрямь прикован к постели… Надо проверить. Но вот этот товарищ просто вынуждает подозревать его!»

– Не сочтите за труд, Андрей Борисович, поведайте нам, где вы были в воскресенье в полдень?

– А это тут при чем?

Он уже не скрывал досады, что было Артуру только на руку. Чем больше человек раздражен, тем слабее его самоконтроль. И есть надежда услышать от него нечто такое, о чем тот и упоминать не собирался.

Ответил Логов стандартно:

– Такова процедура. Нам нужно исключить вас из круга подозреваемых.

– Подозреваемых в чем? Это же несчастный случай!

– Как раз в этом есть сомнения…

Нервным движением подоткнув очки, Венгровский посмотрел на Сашу, потом опять перевел взгляд на Артура:

– Это шутка? Очень неуместная.

– Мы не расположены острить, – отозвался Логов жестко, чтобы сомнений даже не возникло.

– То есть… Вы хотите сказать? Но кому понадобилось убивать Мишку?!

– А вы недооцениваете брата! Мы нашли уже несколько человек, которым не терпелось избавиться от Миши Венгра.

Андрея передернуло:

– Какой мерзкий псевдоним!

– Для вас младший брат был живым позором семьи… Чем не мотив?

И без того длинное лицо Венгровского вытянулось еще сильнее. Но произнес он резко:

– Глупость! Никто не ассоциировал безвестного балаганного кривляку с нашей семьей. Все уже забыли о Мишином существовании. У меня точно не было ни причин, ни желания убивать брата.

Помолчав, он добавил:

– А воскресенье я провел с женой за городом. Нас видели соседи, когда мы гуляли у пруда. Не скажу точно, но было это примерно в полдень. Моя жена ждет ребенка, мы стараемся подольше гулять, когда работа позволяет…

– Поздравляю, – произнес Артур без энтузиазма. – Это не первый ребенок, наверное?

– С Ренатой первый. У меня еще есть дочь от предыдущего брака. Но это ведь к делу не относится?

* * *

Конечно, ему все было известно. Еще до того дня, когда жизнь пустила трещину и разломилась на до и после. Или это потом Геннадию стало казаться, будто он догадался о неверности жены задолго до того, как в тот черный час подошел к двери ее кабинета, а она оказалась заперта. Но Марта не покидала цирка, он точно знал это.

«Может, в туалет вышла?» – Геннадий решил подождать жену в коридоре.

У него была хорошая новость: риэлтор нашел вариант обмена их однокомнатной квартиры на двушку с доплатой, а значит, наконец, можно было подумать о ребенке, о котором они с Мартой мечтали. Или ему только казалось, что мечтали оба? Но, стоя в узком коридорчике, он в этом не сомневался и уже видел, как расцветет ее светлое лицо, как оттает прибалтийский лед во взгляде…

«У нас у всех такие глаза, – уверяла она. – Это ничего не значит».

И все же значило…

Понимание обрушилось на него камнепадом, и каждый гранитный обломок угодил в цель. Дверь в кабинет неожиданно открылась изнутри, и в коридор вышел Миша Венгр. Такой юный и свежий, такой довольный жизнью, что Геннадию захотелось свернуть ему шею. Они встретились взглядами, и в Мишином мелькнула растерянность.

Но замешательство было мгновенным… В следующую секунду Венгр улыбнулся ему – улыбнулся! – тепло и даже сочувственно, без малейшей насмешки, точно благодарил по-братски за доставленное удовольствие, и прошел мимо, даже не испугавшись, что Стасовский впечатает его в стену. Просто ушел, не сказав ни слова, дав понять, что все они взрослые люди, для которых все в порядке вещей, и нечего устраивать разборки на пустом месте.

И его уверенность в своем праве брать все, что хочется, в том числе и чужую жену, парализовала Геннадия. У него отнялись руки, и вместо того, чтобы вмазать Венгру от всей души, как он того и заслуживал, Стасовский молча провожал его взглядом, пока тот не смешался с тьмой той самой трещины, расколовшей мир.

А потом тоже ушел, не найдя в себе сил взглянуть жене в глаза. Словно это он был виновен в чем-то… Предал ее. В чем? Разве он недостаточно любил Марту? Или его любовь так докучала ей, что она бросилась в объятия первого попавшегося мальчишки?

Известий от риэлтора Марта не узнала, потому что двухкомнатная квартира уже была не нужна Геннадию. Хотя он так и не нашел в себе сил уйти от жены до гибели Венгра, когда их позорная тайна вскрылась, как гнойный нарыв.

Выслушав его рассказ, уже знакомый следователь беззлобно упрекнул:

– Ну и какого черта вы все это скрыли во время нашей первой беседы? Думали, не узнаем?

– Надеялся.

– Хорошего же вы мнения о нашей работе…

– Ну извините, – буркнул Стасовский. – Я же сказал, что знал об… их отношениях. Думал, хватит…

– С вас, – хохотнул Логов.

– Ну не так уж… Но в общем…

Он сидел перед следователем в кабинете директора цирка, вызвавшего его в выходной, и никак не мог заставить себя поднять голову. Разглядывал свои руки, упустившие Мишину жизнь. Крепкие на вид, казавшиеся надежными… Венгр тоже так думал. И не он один.

Геннадий уже не сомневался, что уйдет из цирка так же, как ушел от Марты. На кусок хлеба ему всегда удастся заработать, уж на это крепости его рук хватит… Только размышлять о ближайшем будущем пока не хотелось. Следователь на него бочку катит, может, как минимум о нескольких годах уже не стоит и беспокоиться.

Жаль вот номер окончательно развалится: Мишка погиб, а его посадят… Лена заявила, что не заставит себя больше работать без страховки. А Марат практически в невменяемом состоянии, вряд ли вообще сможет работать в ближайшее время. Почему-то винит себя за то, что не мог простить Венгру паршивого карточного долга: вдруг это нервировало Мишку и он не смог собраться перед выступлением?

– Следователь намекал на это, – тараща черные глаза, твердил Курбашев каждый раз, когда они случайно сталкивались в коридоре. – И еще, типа, я мог неправильно вывести Венгра на сальто… Но это ж бред! Гена, ты ж меня знаешь…

Стасовский кивал, но про себя думал: «Черта с два я поклянусь, что хоть кого-то знаю в этом мире! Даже себя…»

Логову кто-то позвонил, и он поспешно вышел из кабинета. Извинился! Это удивило Стасовского, ведь его считали главным подозреваемым. Раньше ему казалось, что с такими, как он, товарищи из органов не церемонятся… Или Логова присутствие этой светленькой девочки заставляло соблюдать приличия?

Геннадий невольно посмотрел на нее и встретил внимательный, полный сочувствия взгляд. Совсем не детский, хотя в первый момент она показалась ему чуть ли не школьницей… Как ее? Александра. Ему нравилось это имя, оно звучало благородно, и в нем слышалась сила.

– Вам хотелось убить его, правда? – неожиданно спросила она.

И Стасовский не стал врать. Пойди поищи мужа, который не мечтал бы вспороть брюхо любовнику жены!

– Не раз, – обронил он.

Саша вздохнула:

– Все против вас. Если б вы были не в курсе их отношений… А так мотив просто офигительный!

Его голова сама склонилась, как на плахе:

– Понимаю.

– Тем более на Гришином юбилее все слышали, как вы угрожали Венгру…

Он поднял голову:

– На каком юбилее?

– Клоуна Гриши. Я забыла его фамилию, – призналась Саша.

– Кто вам сказал, что я угрожал там Венгру?

– Ваша… В смысле Марта сказала.

У него внезапно свело губы:

– М-марта…

– А это не так?

– Не было такого. Кого угодно спросите!

Сашу качнуло:

– Ох… Что ж она творит?! Посадить вас пытается… Но у нас есть одна зацепка, которая может вам помочь. Так что вы не раскисайте пока!

– Какая зацепка? – Геннадий снова впился взглядом в ее лицо.

– Пока не могу вам сказать.

Поджав губы, она умолкла, потому что вернулся Логов и с подозрением осмотрел обоих. Потом снова сел напротив Геннадия – разговор был еще не окончен.

– Вы сейчас живете у матери?

– Да. Я ушел от жены.

– Кто еще живет с вами?

– Сестра. Старшая.

– У нее близорукость? Сколько?

– Откуда вы…

– Я попросил нашего оперативника наведаться по адресу вашей матери. Дверь открыла сестра. Поливец говорит, что у нее линзы, как у крота. Не уверен, что кроты носят очки… Но все же – сколько?

– Минус восемь.

Логов присвистнул:

– Это много.

И взглянул на Сашу. Та кивнула, будто им что-то стало понятно.

– А ваша матушка лечится после перелома шейки бедра?

– Точно. Теперь я помогаю сестре за ней ухаживать, а то она уже из сил выбилась… Мама уже начала вставать. Я заставляю ее делать упражнения.

– Но на улицу ваша мама пока не выходит?

– Нет, что вы! Дом без лифта, куда ей по лестнице… Только до туалета и обратно.

– Хорошо.

– Да, стало легче.

– Я не о том. Ну, неважно. – Логов опять повернулся к своей напарнице: – Это явно не те женщины.

Похолодев, Геннадий с трудом выдавил:

– Какие… женщины? Вы о чем вообще?

Только сейчас до него дошло, что не только он сам, но, похоже, и мать с сестрой были под подозрением. С какой стати? Они-то здесь при чем?!

Заметив, как перекосилось его лицо, Логов улыбнулся:

– Расслабьтесь. Не те – это хорошо для вас. Но мы ищем женщину. Женщину… Кто-нибудь из ваших артисток был особенно зол на Венгровского?

Не замечая того, Геннадий тяжело засопел:

– В том смысле… кого Миша Венгр трахнул, а потом бросил?

– Именно в этом смысле, – подтвердил Логов невозмутимо. – Хотя ненависть возникает не только на такой почве… Но эта самая благодатная, согласен.

Стасовский поскреб ногтем крошечный пупырышек на глади стола. Криво усмехнулся:

– Черт его знает, как ему это удавалось… Но Мишка ухитрялся со всеми оставаться в дружеских отношениях. Как по мне, так никто на него зла не затаил.

– И парни тоже?

– В смысле?

– Мы уже в курсе того, какие у Венгровского были обширные интересы, не надо защищать его честь… Кто из цирковых был его любовником?

Стиснув зубы, Геннадий процедил:

– Без понятия.

Логов побарабанил по столу:

– Это не праздное любопытство. Ладно, я открою вам карты: есть свидетель, заметивший, что один из зрителей направил в лицо Мише луч лазерной указки. Вероятно, ослепил его, и тот мог промахнуться по этой причине. Наш свидетель утверждает, что это была женщина. Но по некоторым причинам он мог не догадаться, что это переодетый мужчина. Поэтому я и спрашиваю вас о том, с кем у Михаила Венгровского были сексуальные связи. А вовсе не потому, что изнемогаю от желания отведать клубнички…

Хмуро кивнув, Стасовский проронил:

– Понял. Только я все равно не могу вам помочь. Не люблю я сплетни… Ясно, что в цирке ничего не скроешь, все на виду. Но я старался… дистанцироваться. Вы кого другого спросите, вон хоть Лену Шилову. Мишка иногда болтал с ней по душам.

– А с ней он не…

– Не знаю я!

– Вы нелюбопытны, я уже понял.

Отвечать на это не требовалось, и Геннадий промолчал. Уже подташнивало от ощущения, что его втягивают в склизкую грязь с болотным запахом. И сопротивляться, как бы абсурдно это ни звучало, значило, напротив, утопить себя, а не спастись… Он покорно следовал за Логовым, которому непременно нужно было покопаться в сомнительном прошлом погибшего. Почему бы просто не похоронить парня? Никто его не убивал… Мишка поплатился жизнью за ошибку.

– Ну хорошо, – следователь заглянул в блокнот, – с Еленой Шиловой мы еще побеседуем. А если отстраниться от любовных похождений Венгровского… По другим поводам у него не было конфликтов с кем-то? Что он Марату Курбашеву долг не вернул, это я уже в курсе. С дрессировщиками у него конфликт был…

– Ну из-за этого-то не убивают! – Стасовский криво усмехнулся. – Номер Мишка сорвал им, это факт. Может, даже получил от Виталия по морде…

– Может? Или получил?

– Я не видел. Да и когда это было! Почти год прошел.

– Малоправдоподобно, – согласился Логов. – Да и кто удержался бы на месте Харитонова?

Стасовскому показалось, будто Сашины губы дрогнули улыбкой. Похоже, ей приходилось видеть Логова не только за кабинетной работой. Хотелось бы взглянуть на этого парня в деле…

– А еще что-нибудь? Вы все же работали вместе, могли что-то слышать…

– Ничего я не слышал, – поникшим голосом проговорил Стасовский. – Как ни крути, только у меня был мотив. А ваша зрительница… Может, ее и не было?

* * *

В полутемных коридорах цирка жутковато. Мерещится, будто из полумрака вот-вот проступит ухмыляющаяся физиономия клоуна. Не Гриши, а того, кинговского, который напугал всех детей мира…

А Гришу мне как раз хотелось повидать: вдруг удастся вытянуть что-то? В понедельник у цирковых всегда выходной, но сегодня многие пришли сюда, не усидели дома. Я уже сталкивалась с подобным: некоторым людям нужно «проговорить» случившееся, чтобы потрясение отпустило. И хотя Василий Никанорович не мог с уверенностью сказать, кто из его сотрудников сейчас находится в цирке, я надеялась найти Гришу. Не отпускало предчувствие, будто он готов поделиться чем-то вызревшим подспудно, необязательно со мной, но будет лучше, если именно я окажусь рядом. Хотя ничто не намекало на это: на глазах у других цирковых клоун не решился даже заговорить о том тайном знании, которое я, может, сама и придумала…

Но сперва мне нужно было разыскать Лену – так мы договорились с Артуром. Стасовский объяснил, как найти их общую гримерку, где она могла находиться, но с моим топографическим кретинизмом стоило бы нарисовать план на бумажке: уже через пару минут я поняла, что заблудилась в этом темном лабиринте, уводящем прямо в прошлое. В детство, которое уже за этим поворотом должно распахнуться залитым солнцем окном с белыми занавесками, слегка вздымающимися от ветра. Там пахнет кофе (мама уже проснулась и пьет его в соседней комнате) и счастьем, каким оно бывает только в первые годы жизни, карамельно-клубничным.

Этим летом я обнаружила, что клубника стала другой, неестественно крупной и суховатой. Когда-то с мамой мы заливали ягоды подслащенным молоком и уже в тарелке делили их пополам, чтобы розоватый сок змеился в белом, меняя его цвет и вкус. Это было моим любимым летним лакомством! И еще арбузы, которые помнятся сахарными, насыщенно-красными, источающими сок… Им хочется хлюпать, не обращая внимания, что он засыхает на щеках, чуть стягивая кожу. Но стоит впиться в очередной кусок, и она снова становится влажной, покрытой налетом мякоти. Куда они делись – те арбузы? Почему сейчас попадаются лишь розоватые вялые их подобия без вкуса и запаха? Или только мама умела выбирать самые спелые, а без нее самое лучшее достается другим?

«Сашка, любимочка моя, проснись…»

Я все еще слышу по утрам ее голос. Понимаю, что он снится мне, но от этого только горше: мне не избавиться от надежды проснуться в мире, где мама жива. Мы больше не говорим о ней с Артуром, но я подозреваю, что ему также мерещится ее присутствие. Иначе почему он ни разу не сходил на свидание за это время? Он ведь стареет, ему нельзя откладывать жизнь.

Меня так поглотили эти мысли, что я не заметила, как оказалась в каком-то коридорном аппендиксе. Здесь была всего одна дверь, от которой, как в той сказке о Синей бороде, исходило предупреждение: «Не открывай!» Надо ли говорить, что я тут же потянула ручку на себя?

Сначала ничего не удалось разглядеть, кроме того, что это какая-то подсобка: из-за косяка торчала щетка, поставленная вверх ногами. Хотя можно ли считать ногами ее щетину? Что еще хранилось тут? Я вообразила, будто увижу сейчас магические коробки и цилиндры иллюзиониста (что там еще входит в его волшебный реквизит?) и разгадаю наконец, откуда берется живой голубь, взлетающий над манежем? Это было слишком заманчиво, чтобы удержаться…

Нашарив на стене выключатель, я осветила подсобку, но все равно не сразу осознала, что вижу. В цирке ведь многое является не тем, чем кажется… Когда до меня все же дошло, в ладонях закололо от страха. Но мне как-то удалось извлечь телефон из заднего кармана джинсов и провести пальцем по имени «Артур».

– Срочно найди меня. Это какая-то подсобка в конце коридора, по которому я пошла. Директор должен знать, где это…

Голос Артура прозвучал встревоженно, он знал, что я не стала бы отрывать его из-за ерунды:

– Что там?

– Увидишь. Вызывай всю группу.

Сама не понимаю, почему я не объяснила все толком? И отчего мне стало так страшно? Не впервые же оказалась на месте преступления…

«Я одна сейчас! – осенило меня. – Вот в чем дело. Мертвые никогда не пугали меня, потому что рядом всегда были Артур с Никитой… Никита! О черт, я до сих пор не позвонила в больницу!»

Но сейчас точно было не время для телефонных переговоров. Кто-то уже бежал по коридору – звуки гулко разносились в темноте. Я не сомневалась, что это наш Логов, и с облегчением перевела дух, когда он выскочил из мрака. Там раздавались еще чьи-то шаги, но я не стала дожидаться того, кто спешил за Артуром.

Схватив его руку, я указала пальцем на тело полноватой билетерши в синем форменном жилете поверх светлой блузки с длинными рукавами. Она сидела на полу, некрасиво раздвинув толстые ноги в телесных колготках и откинув седую голову. Лицо ее представляло жуткое зрелище: мертвые глаза выпучены, рот раскрыт, из носа вытекли сопли… Кожа была багровой – казалось, задень щеку, и брызнет кровь. На шее у нее был длинный бирюзовый шелковый шарф, которым ее и задушили.

– Я видела ее… живой. Она работала тут.

– Анечка! – ахнул подбежавший сзади директор.

Он запыхался и дышал сипло, как астматик. Может, и был им…

– Да что ж это такое?! Что происходит?

Обернувшись к нему, Артур чуть склонил голову набок:

– Ваш цирк, вы мне и скажите.

Но, видно, сам решил, что жестоко мучить несчастного Ганева, и только добавил:

– Теперь вы убедились, что Венгровского убили? И видимо, эта женщина что-то знала об этом… Как, говорите, ее зовут?

– Анна. Эдуардовна. Тараскина.

Каждое слово директор просто выдавливал из себя. Ему, видно, и впрямь не по себе стало от увиденного. И оттого, что по его цирку разгуливает убийца… Эту жертву уже никак нельзя было списать на несчастный случай.

– Она работала в воскресенье?

– Д-да, – губы Ганева плохо слушались, каждое слово давалось ему с трудом. – Кажется. Нет, точно работала. У нас же Вера на больничном.

«Значит, могла видеть убийцу», – Артур явно подумал об этом. Только почему она не заявила об этом сразу же? Ведь оперативники всех опросили…

– Шарф принадлежал ей?

Василий Никанорович мелко затряс головой и развел руками:

– Чего не знаю, того не знаю. Не обращал внимания.

– Ладно, разберемся, – привычно пробормотал Артур. – Сейчас наши ребята подъедут. Вы их уже знаете.

– Мне пойти встретить?

– Если не трудно.

Когда мы остались вдвоем, Артур внимательно посмотрел на меня:

– Как тебя сюда занесло?

– Ты ж меня знаешь… Я просто заблудилась.

– Если б ты не была такой кулемой, труп мог пролежать здесь… по крайней мере до завтрашнего утра. Надо выяснить, кто пользуется этой подсобкой. – Он осмотрел ручку, при которой даже не было замка. – Похоже, ее не закрывают…

– Убийца точно знал, что она открыта.

– Или ему просто повезло.

– Ты же не веришь в случайности!

– Не верю. Но случайностям до этого и дела нет. Они происходят, и все тут… Черт! – вдруг заорал он, напугав меня. – Вот же сука! Я здесь, в двух шагах, а он убивает свидетеля!

Я попыталась перенаправить его энергию:

– Думаешь, эта женщина что-то видела?

– Даже не сомневаюсь. Может, засекла эту лазерную указку…

– Ты сказал: он… А женщина могла… это сделать? – я только указала на тело в подсобке.

Артур пожал плечами:

– Сколько угодно. Цирковые девушки тренированные… Руки сильные. – Он поморщился: – Башка дико болит, кофе только утром выпил.

– Принести тебе? – вызвалась я. – Если буфет закрыт, могу поискать по округе. Я и сама хочу.

Если ему нужно было разрядиться и от души попинать стену, лучше было сделать это без свидетелей.

– Будь добра, – неожиданно Артур погладил меня по голове. – Что б я без тебя делал, Сашка?

Я так смутилась, что брякнула:

– Надеюсь, это ты о моем умении отыскивать трупы, а не о том, что я могу принести кофе…

И получила щелчок в лоб:

– Иди уже!

* * *

Цирковой буфет оказался закрыт, ведь в понедельник представлений не было. Пришлось отправляться на поиски кофейни, где продают навынос. На крыльце служебного входа мы столкнулись с Овчинниковым, за плечом которого маячила бригада криминалистов.

Вместо приветствия наш оперативник высморкался в бумажную салфетку:

– Чертова погода!

– И тебе привет! – отозвалась я.

Он взглянул на меня мрачно, словно это моя вина была в том, что его вытащили из теплого кабинета. По сути, Володя был прав…

– Что тут опять?

– Второй труп.

– Кто бы сомневался… У Логова вечно богатый урожай. Не подскажешь, он не сам их организовывает?

Отвечать на глупости я не собиралась, поэтому он буркнул:

– Куда идти?

Я объяснила как смогла, отчего опер только поморщился. С такими подсказками он не дойдет до места до конца жизни… Чтобы хоть как-то задобрить, я предложила:

– Взять тебе кофе? Я отправляюсь на поиски.

Его лицо мгновенно просветлело и разгладилось, и Володя заморгал так растроганно, точно никто никогда не заботился о нем. А ведь Овчинников был женат…

– Только без сахара!

– Мужской вариант. Артур пьет такой же.

– Спасибо, Саш! – крикнул он мне вслед.

Я вскинула руку в знак того, что это не составит труда.

Далеко идти не пришлось, кофейня обнаружилась в соседнем доме, маленькая и уютная, каких полно в Москве. Здесь было тепло, вкусно пахло и звучала одна из тех незамысловатых и нежных испанских песенок, которые всегда действовали на меня гипнотически. Стоит зазвучать одной из них, и я уже видела себя черноглазой брюнеткой в красном платье, которая, задрав подбородок и вытянув смуглую шею, входит в полутемный бар, где пахнет виски и желаниями. Все разом оборачиваются – мужчины и женщины. Одни глазеют с вожделением, другие с завистью. А улыбчивый бармен, в темных мелких кудрях которого поблескивают искры, уже скользит навстречу, готовый на все… Предусмотрительно протирает стойку, чтобы мне не пришлось остерегаться оставленных кем-то капель. Чуть склоняет голову, давая понять, что он – весь внимание и жаждет выполнить любую мою просьбу. Что я заказываю? Вина, конечно. Того же кровавого цвета, как мое платье… Или решусь попробовать виски, чтобы поразить всех еще больше?

Вокруг меня витает любопытство, рассеянное в воздухе, каждому хочется подобраться ко мне поближе, но я ведь такая девушка! Разве она позволит хотя бы заговорить с ней?

И вот дверь распахивается, и входит Он. Взгляд исподлобья, как у Бандераса в том фильме… Черт, как он назывался? Где он прятал пушку в футляре от гитары… Черные волосы зачесаны назад, но одна непослушная прядь выбилась, пересекла лицо шрамом, который не портит его. Он же настоящий мужчина.

Фу, какая пошлятина!

Меня даже слегка передернуло: до чего глупо… Как такое вообще может просочиться в мою голову, где живут Достоевский и Фаулз, Цветаева и Набоков?! Неужели неосознанное девичье начало способно заглушить все разумное, чем удалось мне напитаться за эти девятнадцать лет? И я по-прежнему жду горячего мачо, который однажды ворвется в мою жизнь? Бред какой… Да и у Бандераса уже было два инфаркта, он пожилой мужчина, мечтающий о покое в кругу семьи. Вот так самые неистовые мачо завершают свой славный путь.

Но я действительно ждала чего-то подобного, что уж скрывать. Если Артур однажды нашел мою маму, почему мне не может повезти так же? Или я буду вынуждена смириться с тем, что Никита – лучшее из всего предназначенного мне судьбой?

Ответ лежал на поверхности: я нисколько не похожа на маму… И того, что происходит в фантазиях, никогда не случалось со мной в реальности. Обычно мое появление на публике оставалось незамеченным, никто и головы не поворачивал.

– Ландыш тоже не бросается в глаза среди роз и пионов, – убеждала меня мама. – Зато, когда разглядишь, именно от него не можешь отвести взгляд.

Только никто и не пытался разглядеть меня…

«Но это же не значит, что такого не произойдет никогда! – всхлипнул кто-то внутри меня, маленький и несчастный. – Неужели все? Моя жизнь определилась раз и навсегда… И ждать больше нечего?»

Реальность проступила с беспощадной очевидностью: «Я не люблю его». Неожиданно стало легче дышать, будто я сняла маску, которую носила слишком долго. Не медицинскую, а театральную, подменяющую лицо. Она была красивой и нравилась мне самой, но ничего общего со мной не имела.

Нашарив в сумке ручку, я торопливо записала на салфетке:

Капли крови на калине –

Осень зла.

Пелена на небе синем

Как зола.

И опять кричат с тоскою

Журавли…

Ну а мы взлететь с тобою

Не смогли.

Дальше мне еще предстояло придумать. Стихи всегда выплескивались из меня такими вот порциями… Салфетку я сложила и сунула в карман вместе с ручкой, чтобы были наготове. Вообще-то в сумке у меня имелся блокнот, но впопыхах я его не нашла.

Мой взгляд остановился на маленьком ноже, лежавшем на стойке, возле которой я ждала свой кофе. И нестерпимо захотелось полоснуть себя по щеке – так, чтобы остался шрам. Тогда Никита ужаснулся бы моему уродству и сам отпрянул, освободив место тому, кто уже идет ко мне из будущего…

Правда, кому я нужна буду с изуродованной рожей? Только не мачо с пламенным взглядом… Да и Никита не сделает такого. Не отпрянет, не побрезгует. Не способен. Этот одуванчик из тех слабых на вид растений, которые оказываются надежнее самого крепкого дуба. Никита ни за что не бросил бы меня в беде. Не оставил бы одну на больничной койке.

«Я тоже не сделаю этого!»

Порыв колючего ветра ударил в стекло так, что все обернулись. Заткнул мне рот, чтоб я больше не давала лживых обещаний. Ведь мне нисколько не хотелось сидеть у постели Никиты и ухаживать за ним, меняя мокрые тряпочки на лбу и давая лекарства.

«Дрянька, – сказал бы Артур, если б прочел мои мысли. – Привыкла, что все нянчатся только с тобой? Быстро достала телефон и позвонила нашему парню!»

«Не всем же дано стать заботливой женой, – мысленно ответила я ему. – Знаешь, мне стыдно за себя… Правда. Но вот такая уж я! Мне интересно распутывать с тобой преступления, а не менять простыни… До того интересно, что я совершенно забыла о Никите. Дрянька, ты прав. Нет, настоящая дрянь. Только, пожалуйста, Господи, пусть он разлюбит меня за это! Я не могу больше обманывать его… Он ведь не тот. Совсем не тот».

Сколько раз я потом вспоминала эту минуту! Снова и снова проговаривала мольбу, посланную Небесам. Неужели все случилось как случилось именно потому, что я…

– Уже захожу в цирк, – ответила я в трубку, увидев на экране лицо Артура.

– Не заходи, – мне показалось, будто его голос звучит как-то сдавленно. – Стой на месте, я сейчас выйду.

– А что случилось? Ты накопал что-то?

– Я скоро, – ответил Артур и отключил телефон.

Примчался он так быстро, что я даже никаких предположений сделать не успела.

– Поехали! Поехали! – прокричал Артур, выскочив на крыльцо.

– Куда?! А как тут без тебя?

– Справятся, не впервой.

– Но у меня кофе для Володи…

Выхватив один стаканчик, он нырнул внутрь, потом выскочил уже с пустыми руками и потащил меня за собой.

– Да что стряслось-то?!

Почему-то Артур даже не взглянул на меня, как будто и не услышал. Наверное, со стороны мы выглядели дико: взрослый мужчина тащит девчонку за руку, а она прижимает к груди два пластиковых стаканчика.

Через минуту мы уже были в машине.

– Пристегнулась? – он дернул мой ремень. – Поедем очень быстро.

Обычно Артур не использовал мигалку, хоть и возил ее с собой, и оттого, что на этот раз взвыла сирена, мне стало не по себе.

– Еще кто-то умер?

Логов бросил на меня быстрый взгляд, полный сомнения:

– Надеюсь, нет.

– А что тогда?

Помолчав, он спросил:

– Ты не звонила в больницу, да?

– Ну да… Это ужасно, я знаю, но…

– Никиту сейчас повезут на операцию. Мы должны успеть.

Я так и подскочила:

– Какая операция?! Зачем?

– У него начался абсцесс легкого. Осложнение.

– Они же пичкали его антибиотиками! – взвыла я. – Как это возможно?!

– Врачи и сами не понимают. Такого не должно было произойти.

Вот тут меня и обожгло: это я. Кто же еще? Я послала Небесам просьбу освободить меня от Никиты, и она была услышана.

– Но я же не хотела, чтобы так!

– Ты о чем? – Артур на мгновение повернулся ко мне, но снова перевел взгляд на дорогу – машина неслась как очумелая.

– О нет… Это я, Артур! Я вдруг поняла, что не люблю его…

Он озадаченно повторил:

– Не любишь?

– Люблю, конечно! Какая глупость! Как это вообще пришло мне в голову?! Это все испанская песенка…

– Сашка, что ты несешь?

– В кофейне звучала. В ней все дело.

– Эй, ты бредишь, что ли?

– Да ты пойми, если он… О господи… Артур, я же не переживу этого! Это все равно что убить его своей чертовой рукой!

Его лицо мелко подергивалось, но произнес Логов абсолютно спокойно:

– Не понимаю, о чем ты вообще говоришь, но не дрейфь: наш парень не даст зарезать себя. Ты же не успела сообщить ему тот бред, который тебе напела та испанка?

– Нет. Я вообще сегодня даже не написала ему! Сволочь такая…

– Ну и хорошо, что не написала. Для одноглазого ничего не изменилось. Он, может, и не понял, сколько времени прошло… Бедолага.

– Я за целый день о нем не вспомнила!

– Вот сама и мучайся этим, – изрек Артур, как бесстрастный судья. – А его не смей терзать. Ему и без того хреново сейчас.

Я постаралась собраться с мыслями:

– Абсцесс – это вообще что? Нагноение какое-то?

Он процитировал по памяти (видно, уже пробил понятие):

– Абсцесс легкого представляет собой некротизирующую инфекцию, которая характеризуется образованием полости, заполненной гноем.

– Некротизирующую? То есть смертельную?!

– Ну пока-то он жив… И врачи не дадут ему умереть, не бойся. У тебя будет шанс сказать, как ты его любишь.

Артур ничего не добавил к этому, но в его взгляде откровенно читалось: «И только попробуй этого не сказать!»

* * *

Их лица наплыли с двух сторон, точно облака, возникшие на разных уровнях, где слои воздуха движутся навстречу друг другу. Но Никита увидел только одно из них:

– Ты…

Сашкина рука оказалась горячей, а голос прозвучал сдавленно, точно это ее душила болезнь, выжигая легкие:

– Я с тобой. Ничего не бойся.

– Я и не боюсь, – удивился он. – Хотя нет… Боялся, что ты не вспомнишь обо мне.

– В смысле не вспомню? – возмутилась она. – Я о тебе и не забываю! Ты что?! Просто тут так все закрутилось с этим делом… Ну, ты сам знаешь, как это бывает.

В голове гудело, сдавливало раскаленными обручами, но Никита благодарно улыбнулся и закрыл глаза. И тут же испуганно поднял веки – вдруг Сашка исчезнет?!

Догадавшись, она наклонилась ниже:

– Я здесь, мой хороший. Слушай, ты не волнуйся, у них все получится, – Сашка кивнула на белый халат санитара. – Это хорошая больница. Да и не такая уж сложная операция тебе предстоит, я прогуглила по дороге. Скоро вернешься домой.

Его бледные губы напряглись, словно ему уже стало больно:

– А ты… Ты точно этого хочешь?

– У него бред? – спросила она в пространство.

Странно было, что Логов молчит, хоть и продолжает идти рядом с каталкой, положив руку ему на плечо. Никита повернул голову, но тот сразу улыбнулся:

– Сашка права, все не так страшно. Мы побудем здесь, пока тебя оперируют.

– Не стоит, – ответил санитар через плечо. – Он потом до утра проспит. Поболтать не удастся.

– А… – начала Сашка, но тот успел ответить:

– А результат и по телефону можно узнать. Чего здесь торчать? Только мешаться.

«Результат, – уловил Никита. – Еще неизвестно какой…»

Они переглянулись и одновременно посмотрели на него. У Никиты хватило сил выдавить улыбку:

– Он прав. У вас дел по горло.

– Но ты – самое важное, – Саша произнесла эти слова почти в самое ухо.

И то, что это услышал только он, показалось очень правильным. Как там у Шекспира? В том сонете, что Сашка читала ему недавно…

Люблю, – но реже говорю об этом,

Люблю нежней, – но не для многих глаз.

Торгует чувством тот, что перед светом

Всю душу выставляет напоказ…

«Какой же номер у этого сонета? – почему-то Никите показалось важным это вспомнить. – Сто двенадцатый? Сто второй? Там точно была двойка. Почему-то она запомнилась… Это не к добру? Мой хирург окажется двоечником?»

Собственные мысли казались вполне логичными. Он даже не удивился: какая связь между Шекспиром и хирургом? Удивительным образом они слились друг с другом точно так же, как облака, несомые разными воздушными течениями. Между ними километры, а с земли они сливаются.

Все лица, реальные, вспомнившиеся и еще не виденные, медленно кружили над ним, убаюкивая еще до погружения в анестезию.

– Дальше вам нельзя, – услышал он голос санитара.

Сашкины губы испуганно прижались к его лбу:

– Держись!

– И ты, – ответил он.

И только потом понял, как самонадеянно это прозвучало. С чего он взял, что Саша будет переживать? Она сделала шаг ему навстречу, но разве обещала не отступать назад? Как вообще можно удержать девушку, похожую на то светлое облако, до которого неизвестно сколько километров?

– Давление в норме, но температура тридцать восемь с половиной, – донеслось до него.

– Не страшно, – отозвался незнакомый голос. – Соперируем, и тоже будет в норме.

В прорези между медицинскими маской и шапочкой улыбнулись глаза:

– Готов, парень?

«Нет», – хотелось простонать Никите.

Но он лишь плотнее сжал губы, чтобы не вырвалось чего лишнего, и чуть кивнул. Впрочем, его согласия никто и не ждал. Все деловито готовились усыпить его и вскрыть – пока не труп, но тело. Сколько раз ему самому довелось присутствовать с Логовым на вскрытиях, но Коршун не резал живых. Страшнее это или проще?

Им овладела шальная мысль: попросить подержать сверху зеркало, чтобы видеть, как скальпель располосует его кожу и откроется то, чего он сам в себе никогда не видел. Но Никита успел вспомнить, что сейчас его усыпят и ничего разглядеть не удастся. А под местной анестезией такие операции не делают, он уже выяснил, когда утром проснулся с мыслью, что может и не выйти из наркоза. Останется в том чумном сне, не похожем на все предыдущие, который наверняка полон кошмаров. Уже мерещились физиономии с картин Мунка и Босха (Сашка показывала ему альбомы), с неестественно перекошенными ртами, уродливые и глубоко несчастные.

Может, так и выглядят демоны, утаскивающие в ад? Почему-то оказаться в раю Никита даже не надеялся. Хотя что уж такого ужасного он совершил за четверть века?

Впрочем… Разве у любого из нас не найдется такого греха, за который стоило бы поджарить?

Вся надежда только на милость Божию…

С этой мыслью он и уснул.

И уже не увидел того, как Саша с Артуром, ступая так мягко и осторожно, словно боялись его разбудить, вышли из отделения, спустились по лестнице, обгоняя больных, опирающихся на перила, молча оделись в гардеробе и выскочили во двор.

Только здесь, поежившись, Сашка натянула капюшон куртки, борясь с ветром, и пробормотала:

– Не люблю я больницы. Здесь мне всегда хочется сдаться, хотя должно быть наоборот. Почему так? Врачи борются за жизнь больных, а у меня ощущение, будто я лишаюсь последней надежды… Ее выкачивают вместе с кровью.

Артур хмыкнул:

– Да когда ты была в больнице в последний раз?

– А помнишь ту психушку? Она до сих пор мне снится… Кстати, Сережка так и не вернулся.

Встретив его непонимающий взгляд, она пояснила:

– Ну Серега Малышенков! Мой одноклассник. Ты что, забыл его?

– А, – откликнулся Артур безразлично. – Почему? Помню.

– Он как сбежал тогда, так и пропал.

– Найдется.

– Тебе плевать на него, – произнесла она с огорчением, но Логов только развел руками: что есть, то есть.

Уже открыв дверцу машины, Саша вдруг отступила и, сморщившись, вытащила из кармана сложенную вдвое салфетку. Разорвав ее на клочки, она швырнула их в урну и только тогда юркнула внутрь.

– Что там? – спросил Артур.

Она села вполоборота к нему:

– Ерунда… Вернемся в цирк?

– Может, ты хочешь домой?

– Нет. Я с тобой, – она опустила глаза. – Одной дома как-то не по себе. Сейчас… Так-то я люблю побыть одна. Собаки не в счет! Но когда знаешь, что именно в этот момент Никитку режут…

– Не зарежут.

Пристегнув ремень, Саша откинула голову, глядя в боковое стекло.

– Ты прав…

– В чем? – уточнил Артур, покосившись на нее. – Я, знаешь, не из тех, кто считает, будто всегда прав.

Она согласилась:

– Не из тех. Я все еще про Сережку… Ты ведь почти не знал его, с чего тебе переживать?

– Тебе тоже не стоит. Он трус. От таких лучше держаться подальше.

– А к каким поближе?

«К таким, как я».

Сашка угадала, что он подумал именно так, Артур даже не сомневался в этом. Но вслух произнес другое:

– К таким, как наш одноглазый. Вот надежный парень.

Оттого, что она не ответила, в воздухе повисло напряжение. Артур ждал. Торопить ее – значило рисковать спугнуть… А Сашке хотелось поговорить о чем-то, он это чувствовал и терпеливо ждал, не включая радио. Любая мелодия могла увести ее мысли, и он не узнал бы того важного, что сейчас мучило Сашу.

Когда они остановились на светофоре, наконец-то прозвучало:

– Думаешь, Никита и есть тот, ради кого я родилась?

– А ты считаешь, мы рождаемся ради кого-то? – удивился Артур.

– Разве нет? Я недавно прочла в одной книге: «…Чего бы ни ждал от нас с тобой Бог, главным, первым, по сути, единственным всегда будет способность любить».

– Звучит невесело…

– Почему?! – она уставилась на него, но тут же догадалась сама и покраснела, устыдившись своей бестактности. – Ой, Артур, прости… Я вовсе не имела в виду, что твоя жизнь бессмысленна. Наоборот. Она уже имеет высший смысл в глазах Бога, ведь вы с мамой так любили друг друга. Я не о том…

Загорелся зеленый, и Логов позволил «Ауди» сорваться с места, поймав свет свободы. Ему нравилось ощущение, когда машина набирает скорость, точно неудержимая кобылица, которая мчится по полю навстречу рассвету. Ему всегда виделся рассвет, хотя впору было подумать о закате.

– Я понял, – заверил он. – Тебя пугает, что больше нечего ждать от жизни… Если ты признаешь, что Никита – тот самый, то это преградит путь сказочному принцу, который ищет тебя по свету.

Она вжалась спиной в дверцу:

– Тебе это кажется смешным?

– Нет. Ни капли.

– Ты считаешь меня идиоткой, мечтающей о сказочном принце?

– А о нем мечтают только идиотки?

– Мечтать о несуществующем – значит заведомо обрекать себя на разочарование.

– Ты умная, – вздохнул Артур. – Сама все понимаешь.

Но это явно были не те слова, которых Сашка ждала. На следующем перекрестке она проговорила угрюмо:

– Даже мама ошиблась в первый раз.

– Не поспоришь.

– И потеряла столько лет…

– И я потерял. Но ведь не факт, что мы встретились бы с ней, если б она не вышла замуж за Каверина… Знаешь, что я тебе скажу? Даже если б Оксана не успела развестись с твоим отцом до нашего знакомства, я увел бы ее у него. Отбил бы, говори как хочешь.

Сашка подалась к нему, в глазах ее вспыхнуло жадное любопытство:

– Почему? Как ты понял, что тебе нужна моя мама и никто другой?

– У меня просто не было сомнений, – признался он и виновато поджал губы. – А у тебя есть…

– Есть, – выдохнула она и отвернулась к окну.

Артуру хотелось прижать ее и погладить по голове, но он делал это в крайних случаях. Хотя, возможно, сейчас именно такой и был, а он не мог выпустить руль.

– Хорошо, что ты ничего не сказала ему до операции.

– Я же не полная скотина!

– Нет. Ты очень худенькая…

– Да ну тебя! Ты все сводишь к приколу.

– А ты хочешь, чтоб я разрыдался? Сашка, наш случай с твоей мамой – уникальный. А большинство людей в день свадьбы готовы сбежать на край света! Им кажется, будто они шагают в капкан… Они уже слышат лязг, их тошнит от страха. Я это не раз видел.

– Где? Ты вроде следователем работаешь, а не тамадой…

– Девочка моя, у меня полно женатых приятелей, и меня приглашали на свадьбы. На радость подружкам невесты… Думаешь, почему жених так часто напивается в стельку?

– Ну допустим… И каков итог? Из тех, кто сомневался даже в день свадьбы, многие счастливы?

– Понятия не имею, – признался Артур, повернув к цирку. – Мы с приятелями не ведем таких разговоров… Но по крайней мере, никто из них не развелся, значит, их все устраивает. Кто знает, может, они действительно счастливы?

Но Сашка продолжала допытываться:

– Это не ответ! Как понять, что это твой человек?

Он предположил:

– Попробовать представить свою жизнь без него. Не только сегодня! Денек отдохнуть друг от друга иногда бывает даже неплохо… А месяц без него. Год. Десяток лет. Если это видение ничуть тебя не пугает, лучше расстаться сейчас. Не прямо сегодня, конечно! Дай бедолаге поправиться. А когда встанет на ноги, я переведу его в другой отдел. И он вернется в свою жизнь.

– Он же продал квартиру ради нашего приюта.

– Придется отдать ему свою, – отозвался Артур, не смешавшись ни на секунду. – Или ты и меня выгонишь рано или поздно?

– Не говори глупостей, – пробурчала Сашка. – Я вообще никого пока не гоню. Может, и не буду… Мне нужно разобраться в себе.

– Не торопись. Пока он лежит в больнице, ты сможешь прочувствовать, скучаешь ли по нему или испытываешь облегчение: нет его рядом, и тебе легче дышится. Ты ведь пожалела его, я понимаю. Не только сейчас, но вообще…

Она уперлась ногами, точно испугалась столкновения:

– Ну нет!

– Пожалела. Но я не говорю, что наш парень тебе противен! Знаешь, Саш, не всем ведь выпадает испытание великой любовью.

– Как у вас?

– Не такое уж легкое…

– Я знаю.

– Иногда я завидую людям, которые просто живут вместе дружно и радостно. Может, и не сходят друг по другу с ума, но подставляют плечо, когда требуется, жалеют, смеются вместе. Чудесная ведь жизнь!

Сашка вяло согласилась:

– Ну так-то да…

– Но тебе нужен дождь, – вздохнул он.

– Какой дождь?

– Это из старого мультика. О курице, вообразившей, будто ее великая любовь – это дождь. А петух, который с ней рядом, конечно, хороший, добрый, но ей нужен дождь! А когда он обрушился на нее, курочка была страшно разочарована, ведь он оказался холодным и мокрым. Он сделал ее мокрой курицей…

Сашка обиделась:

– Спасибо! Я, по-твоему, безмозглая квочка?

– Ты – умница, – в который раз сказал Артур. – Поэтому я и рассказал тебе этот сюжет. По-моему, этот мультик надо смотреть всем девочкам! Но ты же и сама понимаешь, что дождь может не доставить никакой радости…

– Понимаю, – вздохнула она. – Я подумаю.

– Это получается у тебя очень хорошо, – улыбнулся Логов и ловко припарковался между двумя джипами. – А теперь за дело. Овчинников уже проклял нас, не иначе…

* * *

– Я вчера опрашивал Тараскину, – угрюмо сообщил Поливец, отрывисто постукивая пальцами по круглому столику.

Наши оперативники дожидались Артура в фойе. Всю рутинную работу они уже проделали, тело Анны Эдуардовны увезли в морг, и оставалось надеяться, что преступник, задушивший ее, наследил своей ДНК. Завидев нас, Овчинников переслал фотографию бирюзового шарфа, который я видела на шее жертвы. Мне он не обязан был ее отправлять, и то, что Володя сделал это, было жестом доброй воли с его стороны.

– Надо опросить всех, может, кто-то узнает этот шарф… – Артур спрятал телефон и посмотрел на Антона. – Так что Тараскина сказала тебе?

– Да ничего толком не сказала, – признал Поливец, просматривая записи в блокноте. – Я вспомнил: у нее был такой зверский насморк, что мне хотелось натянуть маску. Хотя я их терпеть не могу, ты знаешь. Как эту бабку к работе допустили, совсем больную? Дети же на представление приходят, она могла всех перезаразить…

– Что Коршун говорит?

Овчинников кашлянул:

– Судя по состоянию тканей, она мертва уже часов пять-шесть.

– То есть ее убили рано утром? Ну хоть не в моем присутствии… Это уж совсем нагло было бы! Интересно, что она здесь делала спозаранок? Сегодня же выходной.

– В понедельник? – удивился Поливец.

– Это же цирк. У них все не как у людей: они работают в выходные и отдыхают в будни.

Антон проворчал:

– То-то их толпа набежала, когда тело выносили!

– Кто именно был? – встрепенулся Артур.

Поливец только растерянно развел руками, но Овчинников успокоил:

– Я всех снял. По именам не помню, но директор назовет, я надеюсь.

Взглянув на экран, я заметила на снимке Лену Шилову. Непривычно бледное без грима лицо выражало не любопытство, а страдание. За ее спиной возвышались дрессировщики Харитоновы: Денис о чем-то шептался с Маратом Курбашевым, а сбоку от всей толпы притулился Гриша – я не сразу его узнала без грима и клоунского наряда. Остальных я не запомнила, а ведь кто-то из них мог быть убийцей. Артисту ничего не стоит за пять минут превратиться в женщину… Но это мог оказаться и униформист, и другая билетерша. Тараскина была пожилой, совсем неспортивной, справиться с ней не составило труда.

Уже не удивило, что Артур расслышал мою мысль и ответил вслух:

– Задушить человека не так-то легко, как кажется. Нужна большая физическая сила. Я не вижу на снимке Стасовского… А он приходил, мы с ним даже беседовали.

– Я тоже заметил, что его нет, – откликнулся Володя. – Директор не видел, когда он исчез.

Поливец встрепенулся:

– Смылся?!

– Я послал двух полицейских домой к его матери. Должны позвонить.

– Если пустился в бега, это снимает многие вопросы… Саша, займись пока шарфом, – попросил Артур. – Пробегись по гримеркам, кабинетам, может, еще не все разошлись…

Вид у него был такой, будто он мучительно решал про себя какую-то непосильную задачу, – брови сдвинуты, желваки беспокойно дергаются. Если у него и возникла некая догадка, то с нами он ею не поделился.

Я только кивнула и направилась в служебную часть цирка. У меня было ощущение, будто этот гигантский организм, обычно разноцветный и веселый, затаился и следил за каждым моим шагом. Вряд ли стоило бояться кого-то, ведь в цирке сейчас находилась команда Логова, и все же мне было как-то не по себе, точно я шагала по серой стекловате, под которой мог скрываться пролом. От того, как я напрягалась, чтобы не свалиться в него, у меня немели ноги и то и дело проваливалось сердце.

Хотелось ухватиться за чью-то руку… Артур сейчас находился ближе, но первой возникла мысль о Никите: если б он был рядом, я бы ничего не боялась. Хоть он и не был ходячим бруталом, все же я ни разу не усомнилась, что мой друг сможет меня защитить. Именно этого мы все ищем в мужчинах: возможности довериться душой и телом. Чтобы позволить себе устремить взгляд в небеса и одновременно, взяв его под руку, ступать по извилистой тропинке жизни, на которой могут встретиться и узловатые корни, и ухабы, и металлические штыри, торчащие из земли. Не провалишься, так споткнешься… Без него. Но если он рядом, ты пройдешь свой путь до конца, не оступившись. Или по крайней мере не разбившись в кровь…

Только сейчас мне предстояло справиться самой.

Остановившись перед первой же дверью в полутемном коридоре, я услышала за ней женские голоса и постучала. Не слишком уверенно, но меня услышали. Затихли. Честно говоря, мне пришло в голову – затаились… Участие в следственной работе меняет мышление, делает подозрительной. Не то чтобы я подозревала теперь каждого встречного, но и доверять не была готова никому. Особенно после того, как столько раз ошиблась в людях и порой чувствовала себя просто половой тряпкой, о которую вытерли ноги.

Только в Никите я не обманулась. Разве уже это не говорило… Да какое там! Просто вопило о том, что надо держаться за него зубами, если я не желаю опять вляпаться по уши…

Дверь в гримерку приоткрылась, и я увидела в полутьме женскую фигуру, но щель была слишком узкой, чтобы разглядеть лицо, скрытое наполовину.

– Чего тебе? – это прозвучало не слишком приветливо.

Голос показался мне молодым, может, поэтому она и обратилась ко мне на «ты». И я подхватила этот тон:

– Девочки, я дико извиняюсь. Я – стажерка в Следственном комитете. Меня шеф послал обойти всех, кто сейчас в цирке.

Выразительная гримаса: «Куда денешься?!»

– Он мне башку снимет, если я облажаюсь.

Дверь чуть сдвинулась, и я смогла разглядеть хозяйку гримерки: спортивная, крепко сбитая, ростом не выше меня. Длинные темные волосы собраны в хвост на макушке. Какое у нее амплуа, интересно?

– Твой шеф – тот красавчик?

– Он, – я вздохнула. – Такой душнила на самом деле… Это он только с виду миленький.

Она отступила:

– Ну заходи.

В комнате пахло кокосом (люблю этот аромат). Не то чтобы это сразу расположило меня к хозяйке гримерки, но все во мне улыбнулось. Запахи пленяют нас мгновенно, мы даже не сопротивляемся, ведь им на помощь уже тянутся из прошлого разноцветные гирлянды воспоминаний – моментов, пропитанных именно этим запахом… И если они приятны, то и человек, возродивший легкие отсветы прошлого, становится приятен. У мамы был гель для душа с кокосовым ароматом, им пахло в ванной после нее, и почему-то я каждый раз замирала, открывая дверь, словно предчувствовала, что буду вспоминать эти минуты, а не проживать их в будущем снова и снова. Хотя даже тень Русалки тогда еще не упала на нашу жизнь…

На вертящемся кресле перед зеркалом, вытянув длинные ноги, сидела еще одна девушка – коротко стриженная блондинка со вздернутым носом и родинкой слева над верхней губой. Она походила на какую-то актрису, только мне не удалось вспомнить, на кого.

– Привет, стажерка, – ухмыльнулась она. – Я Любаша. А это Мира.

Голос у нее был низкий и какой-то обволакивающий. Я сразу представила длинную вереницу парней, которых он утянул за собой, как звуки дудочки крыс из той сказки…

С Любашей мне уже не хотелось выглядеть придурковатой, но пришлось играть принятую роль.

– Девочки, – протянула я (терпеть не могу это обращение!), – гляньте на фотку. Вам этот шарфик не знаком?

Я открыла в телефоне снимок и вытянула руку. Их головы, темная и светлая, сдвинулись. Первой отшатнулась Мира:

– А почему ты спрашиваешь?

Левый глаз ее сузился, превратился в черную прорезь, точно она прицеливалась в меня.

– Ты его узнала, да? Чей он?

– Я без понятия, – отозвалась Любаша и расслабленно сползла по креслу.

Ноги у нее были просто невероятные – каждая с меня длиной… Почему природа так щедра только к некоторым?!

– Давай колись, – призвала она подругу. – Не твой же?

– Не мой, – Мира прикусила губу. Над ее переносицей возникла болезненная складка. – Ленкин…

– Да ладно! Она носит такое?! – точеный Любашин носик сморщился. – Отстой…

– Елены Шиловой? – уточнила я.

Любаша встрепенулась:

– Ага, ее ты уже знаешь!

– А ты как думаешь, Лена же напарница Венгра, – не взглянув на нее, напомнила Мира. – Конечно, Следственный комитет первым делом в гимнастов вцепился.

– Мы-то все решили, что Мишка просто промазал… А вы, значит, сразу криминал унюхали? Теперь, когда тетю Аню задушили, конечно, просто завоняло…

Почти лишенные белков темные глаза Миры смотрели на меня так пристально, что я забеспокоилась, не читает ли эта циркачка мысли? Может, ее номер в этом и заключается?

Я решила, что это не вызовет подозрения, если сразу прояснить ситуацию.

– А у вас какой номер?

– Ра! – исправила Любаша. – Номера. Мы не вместе работаем.

Не отрывая взгляда, Мира процедила:

– Взгляни повнимательнее. Ты представляешь нас вместе на манеже?

– Ну-у…

– Она женщина-змея, а я – акробатка.

– Понятно, – ответила я, как говорят всегда, когда сказать нечего.

Любашина родинка дернулась кверху:

– Так что Миша Венгр не был нам конкурентом. Убивать его у меня лично мотива не было. А у тебя? – она обернулась к Мире.

– Ни у кого не было, – отозвалась та. – Мишку все любили.

– Походу не все… Я в эти игры с ним не играла, но Венгр же трахал все, что движется!

Склонив голову, Любаша снизу заглянула мне в глаза, точно проверяла. Только что именно? Неужели решила, будто в Следственном комитете работают ханжи в погонах?

– У нас девчонки крутые, может, кто и задумал с ним расквитаться. Если он по-хамски обошелся…

– Миша ни с кем хамски не обращался! – оборвала ее Мира.

Нацелив в нее указательный палец, Любаша покачала головой:

– Вот вам, пожалуйста.

– У тебя тоже были отношения с погибшим? – это и так уже стало ясно, но я почувствовала себя обязанной спросить. Я же сейчас простая девчонка, которая везде сует свой нос!

Ее взгляд мгновенно потух и сполз с моего лица. Усевшись в свободное кресло, Мира повернулась к зеркалу, но не подняла глаз.

– Давно, – проронила она не сразу.

Я изобразила недоумение:

– Как это давно? Он же только год назад в цирк пришел, после училища!

– Вот тогда… Много воды утекло.

«А болеть не перестало», – отметила я. У Артура была воскресная программа их выступлений, нужно было проверить, успела бы Мира оказаться в зрительном зале и оттуда расправиться с тем, кто так ее ранил?

То ли в этот момент я выпала из роли, а Любаша не спускала с меня глаз… То ли она с самого начала водила меня за нос… Но тут я услышала:

– Кончай дурочкой прикидываться, стажерка. Ты ж не просто так сюда зарулила? Если у тебя что-то есть на Миру, выкладывай. Мы девушки честные, любим играть в открытую. Ну… Почти честные, – она вызывающе хмыкнула.

Я села на свободный стул, хотя никто мне этого не предлагал. Наверняка они вздохнули бы свободно, если б я немедленно убралась из гримерки и вообще из цирка. Но рассчитывать на это им не приходилось, и обе смотрели на меня со смирением, которого я не подозревала ни в одной из них еще минуту назад.

Оглянувшись на дверь, я понизила голос, чтобы создать иллюзию полной откровенности:

– У нас сразу появилась версия, что его убила женщина… Еще до того, как Тараскина была задушена женским шарфиком. Его и мужчина мог взять.

Любаша подалась вперед, ей явно интересно было поучаствовать в расследовании. Хотя бы иллюзорно…

– У Ленки легко мог взять Гена Стасовский, – прошептала она, и глаза ее так и загорелись. – Или Марат.

– Тебе же сказали, женщина под подозрением, – охладила ее Мира.

– У гимнастов в номере одна женщина, сама Шилова. Но между ними метра… три было, – прикинула Любаша. – Как она могла толкнуть Мишку? Или что?

Я покачала головой:

– Никто его не толкал. Предполагаемая убийца находилась среди зрителей. Большего я не могу сказать.

– Ни хрена себе!

– Как?!

Они обе впились в меня взглядами и в этот миг стали даже похожи, хотя между ними не было ничего общего. По крайней мере внешне… Но сейчас их собранные лица, чуть вытянувшиеся вперед, точно они обнюхивали меня, внезапно напомнили мне прекрасные морды моих собак, когда те, сидя со всей сворой на ковре, постеленном специально для них, пытаются понять, о чем я рассуждаю вслух. У отца старомодных ковров не было, Никита притащил этот из квартиры деда, перед тем как выехать из нее.

Никита! Надо же узнать, как он там? Не забыть бы опять…

И я начала слегка форсировать:

– Может, кто-то все же ненавидел Мишу Венгра до того, чтобы желать ему смерти? Вы точно знаете, все ведь на ваших глазах происходит. Вспомните, пожалуйста. Кого он мог обидеть так, что ему не…

– Меня, – внезапно перебила Мира.

Любаша подскочила в кресле:

– Эй! Ты что несешь?!

– Но я не убивала его. Наш номер в программе следующий, можешь проверить. Мы с ребятами уже стояли за форгангом, когда он…

Я вопросительно взглянула на Любашу:

– Форганг – это?

– Занавес у выхода на арену, – отозвалась она машинально, не сводя глаз с подруги.

У Миры мелко подергивалось все лицо:

– Все равно они разнюхают. Мы с Мишей встречались. Ну, это я уже говорила…

Она умолкла и опустила веки, темные и тяжелые, хотя остальные черты ее лица были тонкими, изящными, как и все тело. Пришлось подтолкнуть, чтобы Мира не погрузилась в воспоминания надолго:

– Но было что-то еще…

Ресницы взлетели, она уставилась на меня с таким изумлением, точно я раскрыла древнюю тайну их рода:

– Откуда ты знаешь?!

Я промолчала, только мягко кивнула ей, призывая довериться мне и произнести вслух то, что не давало ей покоя.

– Скажи ей, – проговорила Любаша еле слышно.

– Я сделала от него аборт.

Эту фразу произносила почти каждая женщина, и не всем она давалась с трудом, но Мире было по-настоящему больно, у нее даже голос сорвался на последнем слове.

– Он знал?

Любаша метнула в меня гневный взгляд:

– Конечно, этот ублюдок все знал! Только ему плевать было. Не только на Миру, вообще на всех. Он же мажор хренов! Они всех нас за быдло держат, пользуют как хотят, а потом и срать рядом не сядут… Хороший мальчик! Как же…

– Ты тоже его ненавидела? – спросила я напрямик.

Но ее это не смутило:

– Много чести! Я таких, как он, на дух не переношу, это так. Но ненавидеть? Не заслужил этот говнюк, чтобы я на него свою ненависть тратила!

Как-то слишком горячо Любаша говорила об этом, словно была обижена невниманием Венгра… Я должна была спросить:

– А к тебе он тоже подкатывал?

Я почти уверена была, что она скажет нет. Но Любаша презрительно изогнула верхнюю губу с манкой родинкой:

– А то! Мира знает… Это было уже после того, как…

– Хватит, – оборвала ее Мира. – Не убивали мы Венгра. У меня алиби. А у Любаши мотива нет.

– Месть за подругу, – предположила я, и они переглянулись.

Любаша виновато протянула:

– Прости, что это не пришло мне в голову…

Мне пришлось отвлечь ее на себя:

– А где ты находилась во время выступления гимнастов?

Ее мягкие губы расползлись:

– Э-э, стажерка, не там копаешь! Но я была здесь, если что…

– И тебя никто не видел?

– Видел. И трогал. И облизывал… Тебе интересно – кто?

– А то как же!

Вскинув руку кошачьим жестом, она издала утробный рык:

– Наш самый крутой мужик, конечно… Наш бесстрашный укротитель…

– Денис Харитонов?

Я мгновенно представила их вместе – эталонно красивая пара…

– Ха! – вырвалось у нее.

Мира наконец улыбнулась:

– У Любаши уже третий год тянется роман с Виталием Сергеевичем Харитоновым.

– Он женат? – предположила я.

Любаша высунула острый розовый язычок:

– Был. Дениса же не сам родил… Его бывшая, кстати, нормальная тетка! Скажи?

Мира спокойно кивнула, подтверждая:

– Лизавета у нас распространителем билетов работает.

– В смысле Елизавета? А по отчеству?

Они переглянулись, и Любаша хмыкнула:

– А хрен ее знает! Все просто Лизаветой зовут. Веришь, нет, они с Виталей прям друзья-друзья! Хоть и развелись сто лет назад. А может, как раз поэтому…

– А развелись почему?

– А я спрашивала? Дело прошлое, меня это никак не касается.

– Так Виталий Сергеевич из-за нее…

Любашин смешок прервал меня:

– Думаешь, жениться на мне не хочет, старый черт? Как же!

– Это она замуж не торопится, – опять встряла Мира. – Олигарха ждет.

– А чего ж ты Венгра не прибрала к рукам? – удивилась я. – Мира, прости, но… Он же как раз олигарх.

– Ну, во-первых, не он, а его папаша. А во-вторых, Мишка – блудный сын… И не факт, что ему хоть крошка обломилась бы от папиных миллионов! Он же был изгнан из семьи. Вы же в курсе, надеюсь?

– Мы уже встречались с его сестрой и братом, – заверила я.

– Ну вот. А с таким говном, как он, связываться без малейшей гарантии… Прости, подруга, но это себя не уважать.

Мира задумчиво водила пуховкой по смуглой шее:

– Он мог быть очень хорошим… Нежным.

– Бе-е, – Любаша изобразила приступ тошноты. – Даже слышать не хочу. По мне, так лучше с пропахшим тиграми Харитоновым пошалить, чем с Венгром. Конечно, он милаш и все такое… Но нет! Спасибо.

От разочарования меня тоже начало мутить: у этих девушек было алиби. У старшего Харитонова тоже. И акробатов можно исключить, они готовились к выходу на манеж, их наверняка видели униформисты и шпрехшталмейстер.

Круг сужался… Мне опять предстояло встретиться с Леной Шиловой.

* * *

В том, что с этой беленькой девочкой они еще увидятся, Лена почему-то не сомневалась, а вот работа Саши в команде следователя стала откровением. Неприятным, чего уж скрывать… Зачем надо было выдавать себя за внучку билетерши? Что за танцы с бубном возле трупа?

Правда, на этот раз Саша раскрыла все карты буквально на пороге гримерки, где Лена, оцепенев, сидела в полумраке. Разумнее было бы умчаться домой, запереться в родном тепле, забраться в ванну с теплой водой и забыть обо всем ужасном, случившемся за эти дни, а она почему-то не могла сдвинуться с места. Смотрела в одну точку, в которой зияла лишь пугающая чернота.

То, что билетершу задушили ее шарфом, знали уже все – Ганев постарался… Процентов восемьдесят цирковых не сомневались, что это сильные Ленины руки накинули и затянули петлю на дряблой шее Анны Эдуардовны. Какие у Шиловой могли быть причины расправиться с пожилой женщиной, которая никому не причинила вреда, именно в эту минуту и обсуждалось во всех гримерках…

И только она сидела одна, никого теперь к ней и палкой не загонишь.

Поэтому Лена и вздрогнула всем телом, когда в дверь постучали. На мгновение показалось, с ней пришли расправиться. Устроить самосуд в сумерках… Если в расправе примут участие все, концов не найти. Круговая порука надежнее любого алиби.

Но в щель просунулась уже знакомая светлая голова, точно луч солнца просочился… Небеса протянули руку. Но не для того, чтобы забрать, напротив, сжалились, чуть ли не погладили по голове, и Лена чуть не расплакалась от облегчения: еще не время. Еще поживу!

– Можно?

– Конечно, – она отозвалась слишком поспешно, и Саша, кажется, заметила это.

«Ей можно, – подумала Лена расслабленно. – Пришла. Спасла…»

– Садись. Выбирай любое, – она указала на пустые кресла у гримерных столиков.

Сама Лена забралась с ногами на старый деревянный сундук, стоявший в углу с прошлого века, а до того – кто знает? В него свалили обветшалые костюмы, стоптанную обувь, списанный реквизит, и запашок внутри был так себе… Но Лена иногда тайком все же поднимала тяжелую крышку, унизанную потускневшими, но все еще золотистыми турецкими огурцами, по завиткам которых сейчас она безотчетно водила пальцем. Пылинок, вырывавшихся наружу, не замечала, ей виделись лунные искры, увлекающие в мир старого шапито, полного волшебства и печальных судеб. Складки мятых одежд пропитались слезами клоунов – самых грустных артистов цирка. Хотя быть воздушным гимнастом, ежедневно рискующим свернуть себе шею, ничуть не веселее. Почему же почти никто не уходит из цирка по собственному желанию, как из других профессий? Только тем путем, каким отправился Венгр…

– Ты насчет этого чертова шарфа? – справившись с первым потрясением, спросила она напрямик, когда Саша, едва присев, сообщила, что на самом деле работает в следственной группе. – Я без понятия, кто его спер и когда. Но ты мне не веришь, да?

– С чего ты взяла? – по бесстрастному Сашиному тону трудно было понять, против Лены она настроена или за…

– Я же не идиотка! Мой шарф – значит, моих рук дело. Только у меня не было ни одной причины душить эту несчастную Анну Эдуардовну! Она мне даже нравилась.

– Вы с ней общались?

– Ну, не то чтобы… Здоровались. – Лене внезапно вспомнилось – давний день вспыхнул в памяти благодарной радостью. – Когда она только устроилась к нам, то подошла ко мне после выступления и что-то такое наговорила… Приятное. Типа мы классно работаем, она в восторге и все такое. Она доброй была. Не представляю, кто мог ее ненавидеть…

– А почему ты решила, что убийца ее ненавидел?

Лена непроизвольно тряхнула головой:

– В смысле? Ну если задушил своими руками…

– Знаешь, бывает, что преступник не испытывает никакого негатива к жертве. Как говорится, ничего личного! Тараскина просто могла стать свидетелем того, что выдало бы его. И пришлось убрать ее…

Поежившись, Лена крепче обхватила согнутые колени:

– Ты меня пугаешь. Ну и работка у тебя… Еще хуже моей.

– А ты свою не любишь?

– Не знаю, – выдавила она, помолчав. – Ничем другим я сроду не занималась. С чем сравнивать? Может, если б мне полы в столовке пришлось мыть или за прилавком стоять, я бы самой себе сегодняшней до жути завидовала! Но сейчас…

Захотелось сжаться еще больше, превратиться в крошечное существо, способное укрыться в недрах сундука. Голос Лены сошел на шепот:

– Мне страшно, понимаешь? После того, что с Мишкой… Черт! Я теперь не смогу заставить себя выступать без страховки. Без сетки. В тот день… Помнишь же, мы с тобой болтали? Тогда я еще не поняла того, что произошло, – улыбка вышла жалобной и кривой. – Наверное, я показалась тебе слишком спокойной? Типичная убийца, да? А теперь еще этот шарф проклятый…

Видимо, выразив сочувствие, Саша издала протяжный вздох и, чуть запрокинув голову, обвела глазами потолок, с которого свисали светящиеся нити. Проследив за ее взглядом, Лена вздрогнула, точно ее дернуло током, – их повесил Мишка! Он угас, а крошечные светлячки горят… Захотелось выключить подсветку, но Саша не поняла бы.

– Я, конечно, недавно работаю с Логовым… Это наш следователь, если что.

– Я помню. Такого хрен забудешь…

– Ну да. Наверное. Так вот, я не так давно в его группу влилась – полтора года назад. Но, знаешь, я успела заметить, что реальные убийцы никогда не выглядят подозрительно. Так что твое спокойствие и даже твой шарфик – это все не улики. Его же любой мог стащить… Логов совсем не дурак, чтобы арестовать тебя на этом основании. Хотя если б я хотела запутать следствие, то как раз собственный шарф и использовала бы.

Она смотрела испытующе, будто ждала признания, и это неожиданно рассмешило Лену до того, что пришлось прикусить изнутри губу. Рот мгновенно наполнился металлическим привкусом крови. Из разинутого в беззвучном вопле Мишкиного рта тоже стекала кровь. Жизнь разбилась вдребезги.

Ей расхотелось смеяться.

– Ты всерьез? – спросила она Сашу.

– Вполне, – та не спускала с нее глаз. – Сама посуди: это же идиотизм – самому так подставляться, правильно? Поэтому любой сыщик, не считающий убийцу идиотом, должен решить, что того подставили… На это и расчет.

– Я не убивала ее.

– А его?

Вопрос прозвучал быстрее, чем Лена сообразила, как сглупила. Она выпрямила ноги, спустила их на пол, чтобы выгадать хоть минуту, и за это время успела собраться с мыслями.

– До Венгра я вообще никак не могла дотянуться, чтобы толкнуть его, – произнесла Лена уже спокойно. – Ты же в зале была, сама видела, где я была, а где он.

– Я знаю.

– Но?

– Убийца мог быть не один. Я не говорю, что это ты… Но исключить тебя мы тоже не можем. У вас с Венгром были стычки.

Кровь прилила к голове:

– А у тебя их ни с кем не было?! Или ты всех убила, с кем поругалась? А я нет! В цирке жизнь как в таборе: страсти кипят, но все равно мы – одна семья.

– В таборе часто хватаются за нож…

– Да пошла ты! – Лена соскочила с сундука и, как при разминке, крутнула руками. – Пытаешься повесить все на меня?! Не выйдет!

Не дрогнув, Саша смотрела на нее в упор:

– Во сколько ты сегодня пришла?

– Куда? – переспросила Лена и сама поняла, как глупо это прозвучало. – Где-то около двенадцати…

– Примерно в это время и задушили Тараскину. Может, чуть раньше.

«Она вцепилась в меня мертвой хваткой, – похолодела Лена. – Маленький бульдог… Ее не сбросишь».

У нее задергался подбородок:

– Это не я… Саша, ну правда! Это не я!

Кресло откатилось и ударилось о столик, так резко Саша поднялась. Она смотрела на Лену снизу, но той казалось, будто на нее навалилась ледяная глыба – с виду светлая, но безжалостно-смертоносная.

– Тогда помоги мне найти того, кто сделал это на самом деле, – проговорила Саша тихо – они стояли почти вплотную. – Не факт, что это один человек… Мишу и билетершу могли убить разные люди. Но действовали они заодно.

Лена с трудом сглотнула:

– Что я должна сделать?

– Кого ты видела в цирке, когда пришла утром? И кто видел тебя?

– Не утром… Я говорила: в полдень, – отступив, Лена опять села на сундук – это было ее место силы. – Кого я видела?

С усилием сдвинув брови, она принялась перечислять:

– На манеже работали Харитоновы с тиграми… Акробаты в спортзале тренировались. Василий Никанорович здесь был, я слышала, как он орал на кого-то…

– Директор? На кого, не знаешь?

Лена покачала головой, потом вспомнила:

– А, еще наши оба уже явились. Хотя мы не договаривались…

– Ваши – это кто?

– Остатки былой роскоши, как моя бабуля говорила… Генка с Маратом.

Со старательностью школьницы Саша записала в блокнот:

– Стасовский и Курбашев.

Она уже вернулась в свое кресло и положила ногу на ногу, чтобы удобней было писать. Лене показалось странным, что ручка у нее обычная – гелевая. Почему-то казалось, в Следственном комитете должны выдавать особые… Не то чтобы с исчезающими чернилами, но какие-то фирменные.

– Ты разговаривала со Стасовским?

– Не то чтобы… Перекинулась. Генка сказал, что теперь ему дольше добираться до цирка, он у матери живет. Понятно почему, – Лена вздохнула. – Чертов Венгр! Всем жизнь подпортил…

– А говорят, его все любили.

– Ну как любили, – она в сомнении скривила рот. – Я тебе говорила: подружек у него было до хрена!

– И дружков…

Лена закатила глаза:

– Уже настучали? Ну конечно… У нас не задержится.

– Ну да, – невозмутимо подтвердила Саша.

– Что Тараскину моим шарфом задушили, тоже кто-то из наших сообщил?

– А ты как думаешь?

Их взгляды скрестились, и Лена обнаружила, что Саша смотрит на нее… никак. Не было в ее голубых глазах ни тепла, ни холода, ни сочувствия, ни отвращения. Наверное, настоящий сыщик и должен быть таким, полностью отстраненным, чтобы не утратить объективности. Пусть Сашка не была еще настоящим следователем, но задатки у нее явно имелись…

Когда Лену допрашивал Логов, он смотрел так же, хоть и пытался шутить, чтобы развести ее на разговор. Только взгляд его оставался безразличным. Похоже, Саша была хорошей ученицей.

Она опять вернулась к скользкой теме:

– Брошенные любовники способны на многое… С кем у Миши случались романы?

У Лены вырвался нервный смешок:

– Да с кем только не случались! А Генку Стасовского вы больше не подозреваете?

– Мы пока никого не исключаем.

– Ну да, конечно, – Лена нахмурилась. – Вот как по мне, если кто из наших способен на убийство, так это Марта. Хладнокровная сука – вот она кто.

– У нее железное алиби, – признала Саша с неудовольствием.

Похоже, она и сама была не прочь пометить Марту клеймом убийцы. Лене это понравилось. И захотелось помочь…

– Жаль, – Лена задумалась. – Мишка действительно ко многим подкатывал, а уж что с кем получилось, я не в курсе. Но знаешь, он был не то чтобы… распущенный. Мне кажется, он искал любви. Ты же в теме насчет его детства? Мама умерла, отец деньги делал… Мне кажется, его никто по-настоящему не любил, и это его просто убивало. Еще до этого падения… Даже эта чертова Марта его не любила! Она же просто свою бабскую похоть удовлетворяла. Молоденький, хорошенький… Мишка все понимал. Хотя, может, теперь ей и кажется, что это была типа главная любовь ее жизни и все такое… Ни хрена!

– А с его стороны? Кто для него был настоящей любовью?

Внезапно Лене увиделась пустая арена, темная, чуть пугающая. И маленькая (так ей показалось в тот момент) фигура в центре. Почему Миша сел именно там? Хотел, чтобы его заметил… Кто именно? Кого он ждал? Съежился, обхватив колени, уткнувшись в них лицом… Она не разглядела: плакал или нет? Даже подойти не решилась. Отступила в темноту закулисья. В тот момент ей и послышалось чье-то дыхание, по спине холодок пробежал… Только сзади никого не оказалось, и Лена решила тогда, что это вздохнул в своей опостылевшей клетке кто-то из животных.

– Не знаю, – сказала она Саше. – Но кто-то был… Я видела, что Мишка страдает. Но по кому? Он не говорил этого. Хотя о тех, с кем просто трахался, мог трепаться бесконечно.

– А может, он жаловался на кого-то? Не обязательно на цирковых… Марат говорит, что Венгр был азартным. Может, его за долги наказали? В казино Миша ездил?

– Вот уж этого я тем более не знаю… Если Марат не в курсе – а он сам игрок! – я-то с чего? Нас с Мишкой, кроме работы, ничего не связывало. В гости друг к другу не ходили.

Саша вздохнула:

– Ладно. Но может, слышала что-то? С кем-нибудь у Венгровского был конфликт? Кроме Харитоновых, когда он во время выступления на арену вышел…

– А, запомнила, – Лена усмехнулась.

Отчего-то стало приятно, что Саша внимательно ее слушала еще в их первую встречу.

– У Мишки только с семьей напряженка была. Он же паршивая овца и все такое… Их можно понять! Какому олигарху понравится, что его сын не финансовые махинации разрабатывает, а сальто-мортале крутит?

Внезапно в ее памяти словно сдвинулась кулиса, и отчетливо увиделось начало августа, когда Мишка отмечал свой день рождения, не выпуская телефона из рук. Он ждал звонка. И скорее всего, не одного – от отца, брата, сестры… От последней – больше всего.

«Ярослава была мне вместо матери, – признался он, выпив больше, чем мог себе позволить накануне выступления. – И любил я ее, как любят маму…»

Говорил он это не Лене и вообще скорее никому – в пространство, которое теперь было единственным, что объединяло семью Венгровских. Но она сидела неподалеку и слышала тоску, вырывавшуюся наружу. И стало так жаль его, что именно это чувство каким-то чудом первым ожило в душе, когда Лена сверху увидела обмершее на красном блюде арены мертвое тело. Ноги подломлены, шея вывернута, руки будто вывихнуты в плечах… Таким некрасивым Мишка не был никогда.

Еще тем утром Лена не сомневалась, что позлорадствует (пусть не открыто, так в душе!), если Венгр публично облажается. Слишком уж хорош он был, и самое противное – знал это о себе… Но когда его тело неуклюже, чего она в нем вообще не подозревала, рухнуло вниз, ее так пронзило, точно копье метнули с манежа в сторону трапеции, в которую Лена вцепилась обеими руками. Под коленями будто свищ образовался – еле устояла… Жалко его стало. До того жалко!

Ее бабуля о младенцах говорила:

– Жалко их – мо́чи нет…

В тот момент Лена смотрела сверху на Мишу так, будто он был ее крошечным сыном, – сердце разрывалось от жалости…

– Они хоть похоронят его, как думаешь? – спросила она о Венгровских.

Сашка хмуро кивнула:

– Похоронят. Они из тех, кто соблюдает приличия. Поэтому и не могли Мишу простить, считали, будто он их опозорил. Нарушил эти самые приличия… Но себе они такого не позволят, так что без шикарной могилы он не останется.

– На хрен она ему сдалась?! – вырвалось у Лены. – Он так ждал хоть звонка от них… С днем рождения не поздравили! Это вообще нормально? Знаешь, Саш, если кто и мог хладнокровно с ним расправиться, так это его чертова семейка… Не своими руками, понятное дело! Такие уроды заставляют других грязь расчищать. Но нанять киллера – его брату как два пальца…

– Брату? – перебила Саша. – Почему ты именно его подозреваешь?

– Да не подозреваю я, – ее высокий лоб пошел тонкими складками. – Сама не знаю, почему так сказала…

– А я знаю. Сестра же любила Мишу, так? Раз маму ему заменяла… Даже если Ярослава подчинилась воле отца и перестала с Мишей общаться, вряд ли желала бы смерти. Это уже как-то совсем… против человеческой природы. У отца тоже младший сын был любимчиком.

– Откуда знаешь?

– Работа такая, – увильнула Саша.

Но Лена хмыкнула про себя: «Вы же побеседовали и с сестрой, и с брательником его! Кто-то из них обидки припомнил… Наверняка старшенький».

– Значит, братик?

– Это лишь версия. У него самого алиби. Но ты верно сказала: он мог нанять киллера.

– Денег у него до фигищи!

– А был ли мотив, мы узнаем, только выяснив условия завещания отца, – проговорила Саша задумчиво. – Только старик Венгровский еще жив. При смерти, как говорят, но жив.

Лена прищурилась:

– Это если какая-нибудь сука не ускорила процесс…

– Думаешь, кто-то станет убивать и без того умирающего старика?

– Не… Убивать и не нужно, – легко поднявшись, она прошлась по гримерке, разминая плечи. – Знаешь, что я думаю? Деда мигом хватит удар, если…

Сашка подхватила:

– Если ему сообщат о смерти сына! – она принялась грызть ноготь на большом пальце. – Да, это может сработать… И никак не узнаешь, кто именно принес дурную весть. Вряд ли старик допустит, чтобы у него камеры стояли в спальне.

– У него там теперь, поди, настоящая больничная палата. С кучей аппаратуры! Такие в больничку не ложатся… И в убогих хосписах не доживают.

Замерев посреди комнаты, она обернулась к Сашке. Лицо ее пылало от возбуждения:

– Знаешь что? Хочешь на спор? Не завтра, так послезавтра весь интернет будет трубить о смерти олигарха Венгровского. Спорим?

– Да я и сама не сомневаюсь, – уныло отозвалась Саша.

* * *

Ни вечером, ни ночью Никита на связь не вышел, но медики ответили нам, что операция прошла успешно и прогнозы самые оптимистичные. Вот только от наркоза он в лучшем случае отойдет к утру.

Впервые за долгое время я помолилась перед сном, и вышло это так истово, даже слезы потекли. Мольба-раскаяние: я просила за Никиту и умоляла простить мне едва не совершенное предательство. Не знаю, расслышал ли Бог мой голос в том мощном хоре, который возносился в этот час с Земли, но мне самой полегчало. Покаяние – уже шаг к прощению. Я чувствовала себя так, словно высвободилась из пут – смоченных соленой водой веревок, врезавшихся в кожу. Они высыхали и вгрызались все яростнее, соль жадно разъедала плоть, к ночи мне уже больно было пошевелиться. Но молитва ослабила морские узлы, веревки опали, позволив продохнуть. И я заснула так крепко и безмятежно, словно получила отпущение…

Разбудил меня громкий стук в дверь. Ужас проснулся вместе со мной, я бросилась открывать, беспорядочно выкрикивая:

– Никита? Звонили? Что там?

– С ним все хорошо! – заорал Артур из-за двери, сообразив, в какую панику вогнал меня одним стуком.

Когда я распахнула дверь, он молитвенно сжал ладони у груди:

– Прости-прости! Я не хотел тебя пугать.

Я дышала так, точно пробежала стометровку, а выглядела, наверное, просто чудовищно, потому что у Артура испуганно округлились глаза. А голос прозвучал виновато:

– Не подумал… Я просто хотел пригласить тебя к завтраку. Нам предстоит куча работы: ночью умер Борис Всеволодович Венгровский. Сегодня огласят завещание. А наш парень бодрячком! Я уже звонил в больницу: Никитос пришел в себя. Пока он в реанимации, к нему не пускают, но, если будет стабилен, к вечеру или завтра переведут в отделение. Его даже покормили кашкой.

– Кто? – вырвалось у меня.

– Сексапильная медсестричка в коротком халатике… Ага, вижу, ты совсем проснулась? Умывайся. Жду в столовой.

На ходу он обернулся и бросил:

– И если тебя это еще интересует, собак я уже накормил.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед, но Артур лишь махнул рукой.

Добравшись до овального зеркала (в отцовском доме при каждой спальне имелась своя ванная), я чуть не отшатнулась: на меня смотрело помятое пугало с торчащей во все стороны паклей волос и диким взглядом. Немудрено, что Артур шарахнулся… Я сделала зарубку в памяти: Никите спросонья показываться не стоит. Как мужья годами выдерживают вид еще не умытых и не причесанных жен?

– А Ленка была права, – пробормотала я, включив душ. – Час икс наступил быстро…

Теплые струи ласково смыли и тяжелый сон, и пережитый испуг. Они скопились лужицей у моих маленьких ног – даже тридцать шестой размер обуви мне великоват. Выключив воду, я ступней согнала ее остатки в сливное отверстие, чтобы не застаивалась на дне.

Когда мы только перебрались в этот дом, уединяясь в душевой кабинке, я чувствовала себя как в капсуле времени, которая уносила меня из привычного мира. Прозрачные воспоминания, плоские, как летние облака, которые плывут, вопреки законам природы, снизу вверх, перемещались в пространстве вместе со мной. Стоило закрыть глаза, отдавшись теплу воды, и меня начинало медленно кружить, увлекая в прошлое и мгновенно перенося в будущее. Со мной в одной кабине оказывались и мама, и сестра, все ребята, в которых я влюблялась, но это не вызывало смущения. Мы все были только образами… Душами, если угодно.

И мне все чаще казалось, что переход в загробный мир примерно так и выглядит. Он ничуть не пугал. Надеюсь, мама испытала облегчение, перестав корчиться от острой боли, пригвоздившей ее к бетонному полу подъезда. В подобном лифте, уносящем в небеса, она наверняка смеялась от радости, убедившись, что бояться смерти не стоит. Не сомневаюсь, что мама пыталась поделиться этим открытием со мной, только не нашла лазейки в непроницаемой стене, разделяющей наши миры. Мне тоже не удается ее отыскать, чтобы шепнуть маме:

– У меня все хорошо. Даже лучше, чем я того заслуживаю.

Мама, конечно, не согласилась бы со мной. Для нее я всегда была средоточием Вселенной. Как и для Никиты…

Похоже, Артур проснулся еще на рассвете, раз столько успел. Даже за круассанами съездил в местную пекарню. Это внезапно тронуло меня до слез: как удается этому человеку не запачкаться злобой, которую он разгребает годами?

– Как в Москве, – напомнила я, макая кусок сдобы в клубничное варенье.

Подозреваю, что Артура мутило оттого, как я это проделываю, но он держался стоически. С видом потомственного аристократа намазывая свой круассан маслом, он улыбнулся. Не напоказ, как делал, очаровывая свидетелей, за что мне частенько хотелось его стукнуть! А по-домашнему спокойно. И только для меня. Его лицо озарилось добротой, и в большой столовой стало светлее, будто солнце заглянуло в окно. Красивым людям дана такая удивительная возможность – одним своим видом превращать жизнь в праздник. Те из них, что не стали законченными мерзавцами, сознают, какой полноцветной радугой входят в наш мир, и выполняют свое предназначение ответственно, оберегая дар, полученный свыше.

Логов как раз из таких. Хотя вряд ли те, за кем он охотился, были так уж рады видеть его… Сейчас мы нагрянем к людям, которые точно не испытают восторга от новой встречи со следователем.

– Откуда ты узнал, что завещание огласят уже сегодня?

– Не поверишь! Ярослава сама мне позвонила.

– Мишина сестра? – зачем-то уточнила я, хотя это и так было очевидно.

Артур кивнул и отправил в рот остаток круассана. Прожевав, он бодро сообщил:

– С одной стороны, это должно навести нас на мысль, что она не была заинтересована в смерти брата и, соответственно, не имеет ни малейшего отношения ко всему случившемуся в цирке. Но!

– Обманка, – подсказала я.

– Именно.

Мне не очень верилось в дьявольское коварство Ярославы, и я напомнила:

– Она же была ему вместо матери…

Он злобно фыркнул:

– А то мы не видели матерей, убивавших собственных детей!

С этим невозможно было не согласиться. Тем более Ярослава не особенно мне понравилась… Была в ней очевидная двуличность: любя младшего брата, она поддержала анафему, которой предал его отец. Разве настоящая мать предпочтет собственные корыстные интересы?

Вслух я этого не произнесла, а то Логов тут же выкатил бы мне бесконечный список женских имен… За годы работы он насмотрелся на разных тварей, такого и кунсткамерой не удивишь.

А наши домашние твари, досыта накормленные Логовым, уже разбежались по усадьбе. С нами оставалась только Моника, не спускавшая с Артура влюбленных глаз. Мне нравилось, что эта застенчивая собака никогда не навязывается ему со своей любовью, держится поодаль, но желтый взгляд ее так и сочится нежностью и восхищением, каких Логов не дождется ни от одной женщины. Даже моя мама никогда не смотрела на него так, а ведь она любила его.

Я не сомневалась, что Артур не забудет попрощаться с Моникой, и все же замерла, когда он встал из-за стола, подхватив тарелку и большой бокал с изображением какого-то фрика из их юности. Каждый раз забываю, кто это такой… Но помню, что эту чашку ему подарила моя мама, и Артур перевез ее сюда с теми немногими вещами, что прихватил из своей квартиры.

Его руки были заняты, а Моника уже вытянулась, дрожа всем телом.

«Не дай бог так любить кого-то, – неожиданно открылось мне. – Чтобы весь мир сосредоточился в одном человеке? Это же мука мученическая… Не хочу такого».

Никита смущенно улыбнулся мне на расстоянии километров: «Ты и не любишь меня так. Тебя не поглотит целиком. Вот почему я для тебя самый подходящий вариант. Ведь из нас двоих собака – это я».

А Логов поставил бокал на тарелку и свободной рукой погладил теплый лоб Моники. И я физически ощутила восторг, мелкой волной пробежавший по собачьему телу…

По дороге Артур рассказал, что им удалось выяснить о вчерашнем пребывании Стасовского в цирке. Он пришел раньше нас, часов в десять утра, прямо как офисный работник, так что Лена не обманула меня. Дождался Артура, они переговорили, чему я сама была свидетелем. Беседу особенно успешной не назовешь, ничего нового нам выведать не удалось. А когда я обнаружила труп Тараскиной и выдернула Логова из кабинета директора, отпущенный им Стасовский хотел было отправиться домой, но внизу столкнулся с Мартой.

Марат Курбашев стал свидетелем их яростной ссоры: разбежавшиеся супруги орали друг на друга прямо в фойе так, что было слышно, наверное, даже на улице. Марта упрекала мужа в том, что тот специально не поймал Мишу, и бросала ему в лицо: «Убийца! Ты убийца!» По словам Курбашева, его напарник после этого сразу ушел. Понятно, что Стасовский был во взвинченном состоянии, но если ему и хотелось кого-то задушить, то явно не билетершу. Тем более в момент ее смерти его еще не было в цирке…

О погибшей Анне Эдуардовне Тараскиной оперативники накопали вот что: с юности она работала медицинской сестрой в одной из московских больниц. Многие ее товарки остались на посту и после официального выхода на пенсию, а Тараскина уволилась: за десятилетия работы у нее развилась стойкая аллергия на лекарства.

Но пенсии на жизнь не хватало, и она решила подработать. Поскольку ее дом находится рядом с цирком, а соседкой по площадке оказалась та самая билетерша Нина Васильевна Голубева, которая привела к нам маму наблюдательного Гошки, то долго выбирать не пришлось.

Как раз Нину Васильевну вчера Артур и выцепил в то время, пока я обходила гримерки.

– Подругу она искренне оплакивает, – поделился он. – Это Венгра ей было не особенно жаль. Думаю, из-за всей этой грязной истории с Мартой и Стасовским. В моем представлении, артисты в массе своей не без греха, и тем не менее большинство заняло сторону обманутого мужа.

– Венгра вообще немногие оплакивают…

Артур повернулся ко мне с таким напряженным видом, будто собирался оттопырить ухо, чтобы лучше расслышать:

– Что ты там бурчишь?

– Говорю, многие на Мишу зуб имели! Хотя сначала каждый твердит, что его все любили. А потом начинают припоминать, что слишком резво он по койкам прыгал… Похоже, кто-то обиделся всерьез.

– Думаешь? Это веская причина, – согласился Логов. – Но кого ни возьми, у всех алиби… И потом, если мы примем на веру свидетельство твоего Гоши, то надо учитывать, что выбрать такой способ убийства мог только очень рисковый человек. С твердой рукой и отличным зрением.

Я отметила: он не сказал «девушка» или «женщина». Версия, что в публике с лазерной указкой сидел переодетый мужчина, оставалась действующей. Вчера я заглянула к клоуну Грише и, к собственному разочарованию, выяснила, что ни парик, ни накладной нос у него не пропали. Если убийца и маскировался, то раздобыл он все необходимое в другом месте. Мне показалось, Артур слегка разозлился на меня за такую новость. Может, потому и сгонял с утра за круассанами, чтобы загладить царапнувшую меня досаду…

– Его хладнокровию можно только позавидовать, ведь в любой момент кто-то из зрителей мог заметить, что он вытворяет, – продолжал рассуждать он, глядя на дорогу. – Это, собственно, и произошло. Жаль только, свидетелем оказался ребенок и толком он ничего не запомнил… Опять же, убийца мог не попасть лучом в глаз Венгра. Или тот мог выжить и рассказать, что его ослепили.

– Чем это помогло бы нам? Мы и так уже знаем, как он был убит… И Тараскина тоже. Вопрос – кем?

Артур опомнился:

– Да, Тараскина! Точно. Нина Васильевна Голубева рассказала, что жила Анна Эдуардовна одна. Муж умер года два назад, дочь с семьей живет в Питере. Должна сегодня приехать, но я не особенно рассчитываю на ее помощь. Вряд ли мать стала бы напрягать Наташу своими страхами, даже если б кто-нибудь ей угрожал… Скорее она поделилась бы с соседкой, но Нина Васильевна уверяет, что Тараскина ни на что не жаловалась. Кроме проклятой аллергии, которая так и не отпустила ее. В принципе, не так уж плохо, когда это единственная болячка после шестидесяти…

– Ты не забыл, что она мертва?

– А, – опомнился Логов. – Ну да. Неловко вышло…

Смеяться над этим как-то не тянуло, хотя мы втроем частенько допускали черный юмор.

Втроем! Я поспешно вытянула из кармана телефон и набрала Никите сообщение: «Как там мое солнышко? Скучаю!»

– Вспомнила наконец, – проворчал Артур, только покосившись на меня. Видимо, я изменилась в лице, раз он с ходу догадался, кому адресовано мое послание.

В отличие от него телефон промолчал, но это как раз не обрадовало. Сообщение осталось непрочитанным. Попытавшись убедить себя, что Никита снова уснул (а ничего лучше в его состоянии и не придумаешь!), я попыталась продолжить разговор, не выпуская телефон из рук.

– И никаких конфликтов у нее ни с кем из цирковых не было?

Артур покачал головой:

– Нина Васильевна уверяет, что убитая была таким, знаешь, солнечным человеком. Вроде нашего одноглазого…

– Не сравнивай его с покойницей!

– А что? Примета плохая? Не слышал такой.

– Просто неприятно.

– Ладно. В общем, никого Тараскина не обижала, ни с кем не ссорилась…

«Как наш Никита», – подумала я уже без его намека. И опять ужаснулась самой себе: какой бессердечной сволочью нужно быть, чтобы попытаться погасить солнце?!

Пытаясь уклониться от самобичевания, я опять вернулась к делу:

– А с Венгром у нее какие отношения были?

– Ну, к ней он не лез, я думаю! – гоготнул Артур. – Хотя…

– Да ну тебя! Я не про это… Знаешь, пожилые женщины любят опекать одиноких мальчиков. Без всяких грязных помыслов, конечно!

– Ты уверена?

– Фу! Считай, я этого не слышала… Может, Венгр откровенничал с ней? И рассказал, к примеру, что кто-нибудь ему угрожает… Как думаешь?

Артур помолчал:

– Если она действительно была такой, как про нее говорят, то ни с кем его тайнами не поделилась. Так что нам уже не узнать, плакался ей Миша или нет… Одна надежда, что Анна Эдуардовна вела дневник или что-то вроде этого. Попрошу ее дочь пошарить в квартире, нам вряд ли дадут ордер на обыск, – он взглянул на часы, потом на меня. – Напомнишь мне позвонить ей? Боюсь, вылетит из головы…

Артур часто повторял, что у меня память как у слона: я ничего не забываю. Даже в раннем детстве, как вспоминала мама, я точно помнила, где лежит та или иная вещь, и, хотя еще не умела толком говорить, приносила именно то, что она искала. Правда, многое из потерянного находилось в моем же шкафу, куда я все тащила, точно сорока. Там был мой волшебный сундук, в котором каких только сокровищ не было припрятано! Настоящего сундука, как у Лены Шиловой, у нас дома никогда не было, я позавидовала, разглядев его потускневшие узоры, по которым она машинально водила пальцем. Мне жутко хотелось откинуть крышку и сунуть в него нос…

Что я спрятала бы в такой сундук, если бы он появилась у меня сейчас? Может, Артура, чтобы он никогда не покинул меня?

* * *

Кабинет нотариуса, который пока единолично владел тайной завещания старика Венгровского, находился в том же районе, что и небоскреб их компании, путь был знакомым. Всю дорогу Сашка поглядывала на телефон, явно дожидаясь ответа от Никиты, но сообщение все не приходило, и она сникала на глазах. Его молчание вытягивало из нее силы, и вскоре она побледнела и затихла, прижавшись к окну.

Не высказываясь вслух, Логов думал про себя, что это совсем неплохо: девочке нужно прочувствовать, какова жизнь без их одноглазого, пропустить через себя стылый поток одиночества, пока лишь воображаемого, ведь ничего плохого еще не произошло. Ну, кроме того, что Ивашин чуть не умер…

«Слишком она привыкла, что Никитка постоянно рядом. Верный пес, который еще и есть не просит, сам готовит! – проворчал Артур, не разжимая губ. – А когда лишаешься такого преданного друга, космических размеров дыра образуется – ничем не заполнить…»

– Знаешь, – решился он, уже припарковавшись у кабинета нотариуса, – ты должна отдавать себе отчет: никто не будет любить тебя так, как Никита. Он весь твой – целиком.

– Как собака?

Логов не поверил своим ушам:

– Ты мысли читаешь?

– А ты тоже думал о собаке?

– Неважно. Понимаешь, кроме тебя, для Никитоса ничто в мире не имеет значения, я серьезно! Ему не нужны ни карьера, ни деньги, ни свобода… Только ты. Я вижу, что ты не так поглощена любовью, как он, хотя почему-то считается, будто женщины любят сильнее…

– Я тоже люблю его, – вяло возразила Саша, разглядывая ноготь, который обгрызла накануне.

– Любишь, – согласился Артур. – Но для тебя существует еще много важных вещей: творчество, наши расследования, твои воспоминания. А у него только ты…

– И что ты хочешь сказать?

– Что тебе и не нужна безумная любовь, которая поглотит тебя с головой и мир просто перестанет существовать.

Она жалобно переспросила:

– Не нужна?

– Нет. Хотя порой тебе кажется, что ты ждешь ее. Ищешь. Цепляешься душой за разных парней… Но на самом деле ты будешь чувствовать себя спокойно и счастливо только в таком вот состоянии, – Артур не сразу подобрал определение, – мягкой привязанности. Она не вытягивает из тебя всю душевную энергию, и это хорошо. У тебя остаются силы на остальное. На жизнь.

Она повернула к нему измученное личико:

– Но ты ведь любил маму – очень!

– Да, – сразу согласился он. – Но мне-то сколько лет? Я уже насытился всем… Ну всем, что я уже перечислял. Кроме творчества! Не дал Бог таланта. А если ты сейчас влюбишься так же, то не сможешь ни сочинять, ни думать. Твоя голова, твое сердце, все существо твое будет занято только одним… Тебе этого хочется?

И уже сам понял – хочется. Как глупо с его стороны задавать такой вопрос девятнадцатилетней девочке… Кого в этом возрасте не тянет сойти с ума от безумной любви? Черт бы ее побрал…

Артур вздохнул и открыл дверцу:

– Ладно, пошли работать.

– У нас с Никитой никогда не будет так, как у вас с мамой, – донеслось из машины.

Наклонившись, он заглянул внутрь, Саша не двинулась с места, сжалась в уголке, точно наказанная. У него заныло сердце. Меньше всего Артуру хотелось, чтобы она чувствовала себя обреченной…

– Конечно, не будет, – произнес он мягко. – Вы – другие, у вас и должно быть все иначе. Сколько людей, столько судеб, это же прописная истина. И потом… Я не лучший пример, Сашка. Мою жизнь уж никак нельзя назвать счастливой.

Так ничего и не ответив, она выбралась из «Ауди», как всегда, аккуратно закрыла дверцу и, не взглянув на Логова, направилась к мраморному крыльцу, которое охранял щуплый полуметровый лев с глуповатым выражением морды.

– Погоди! – выкрикнул Артур, едва не задохнувшись от жалости.

Остановившись, она чуть повернула голову – тонкий профиль показался ему росчерком самой печали… Логов шагнул к ней и встал так, чтобы заглянуть Сашке в глаза.

– Забудь все, что я сказал. В моих словах есть здравый смысл… Но кому он приносил счастье? А мама хотела бы видеть тебя счастливой. И я тоже… Так что наплюй на все доводы рассудка, если чувствуешь себя загнанной в ловушку. Жди своего невероятного счастья.

Она криво усмехнулась, отведя взгляд:

– Думаешь, оно придет?

– Кто знает… Но если его не ждать, оно точно не придет. Только Никиту не мучай больше. Ты мечешься, а он страдает. Отпусти его, Сашка. Если не нужен, отпусти.

В ее голосе задрожали слезы:

– Как не нужен? Я не знаю… Как я без него?

Убедившись, что никто не наблюдает за ними из окон, Артур сгреб ее в охапку:

– Иди сюда… Ну, что ты плачешь, дурочка? Неужели так трудно понять, что тебе на самом деле нужно?

– Трудно.

– Наверное, – согласился он. – Видишь, как я плохо помню себя в твоем возрасте…

Шмыгнув, Саша быстро вытерла глаза:

– А мне кажется, ты и сейчас в моем возрасте.

– Да ну? Я – старый и нудный, вот учу тебя жизни, в которой ни черта не разбираюсь. Не слушай меня, что я соображаю в любви? Мне просто повезло однажды… Безумно повезло! Но ненадолго… Так что эксперт из меня хреновый. Извини, что полез с советами!

– Кто еще мне посоветует? У меня только ты.

– А у меня – ты, – быстро прижавшись губами к ее теплой макушке, Артур разжал руки и отступил. – Вот почему я так хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я понимаю. И знаешь что? Ты чувствуешь меня, как никто другой! Я ведь сама сегодня думала, глядя на вас с Моникой…

Он подавился смешком:

– На нас с этой псиной?!

– Не перебивай, – взмолилась Саша. – Понимаешь, она так смотрела на тебя, точно ты – весь ее мир. И я поняла, что не вынесу такой любви… Не хочу влюбляться по уши. Чтобы здесь, – она прижала руку к груди, – осталось место для всего, о чем ты говорил… Я ведь больше всего на свете хочу писать прозу! Ну и стихи иногда…

Ему показалось, будто он слегка приподнялся над землей – так полегчало от этих слов. Не замечая того, что сияет от счастья, как мальчишка, которому подарили живого щенка, Артур выдохнул:

– Сашка! Ты оставляешь его, да?

– Ты говоришь о нем, как о питомце, – упрекнула она.

– Некоторые люди любят питомцев больше, чем членов семьи.

Саша фыркнула:

– Был бы ты моим ровесником, я назвала бы тебя дурачком!

– В наших сказках как раз дурачки – самые умные и везучие, – он окинул взглядом дорогие машины, стоявшие на парковке. – Пусть и сегодня мне повезет! Судя по всему, семейство уже в сборе.

На этот раз им выпало счастье повидать всех Венгровских. Андрей Борисович привез свою нынешнюю жену Ренату, уже заметно беременную, но державшуюся с той легкостью, которую дает спортивная подготовка. Его первая супруга Светлана цепко держала за руку их общую дочь Лику – Сашкину ровесницу.

«А он всеяден!» – Логов с трудом подавил усмешку. Жены Андрея Венгровского были живым воплощением антиподов: высокая брюнетка Рената, крепкая, с цепким взглядом, и хрупкая блондинка Светлана, которую здорово старили опущенные уголки тонкого рта, и потому она выглядела иссохшей. За то время, пока они находились в кабинете нотариуса, обставленном в псевдоампирном стиле, Светлана не улыбнулась ни разу.

Лика походила на мать, но юность еще придавала ее лицу округлой свежести, и девушка казалась прелестной. Но Логов уловил: отец старается не смотреть на нее, даже сел слегка отвернувшись. Он решил, что Венгровский боится огорчить беременную жену.

Отдельно от них в красном кресле с медового цвета подлокотниками устроилась Ярослава, которая походила бы на красавицу княжну, если б не уныние, от которого все черты ее казались оплывшими.

«Но ей не хотелось, чтобы все догадались, что она плакала, – отметил Артур. – Возможно, всю ночь провела без сна… А макияж отличный! Она умеет держать себя в руках. Но… забывается. Похоже, ей слишком больно. Непритворно. Поэтому и не следит за выражением лица… А макияжа в таких случаях недостаточно».

Артуру она только слегка кивнула, ничем не выдав того, что приглашение приехать на оглашение завещания поступило от нее. Андрей Борисович взволнованно встрепенулся, увидев Логова с помощницей, но смолчал, успев сообразить, что его протест может быть истолкован как попытка помешать следствию. Тонкие губы его шевельнулись, видимо произнеся приветствие, и сомкнулись надолго.

Нотариус Загряжский, оказавшийся довольно пожилым человеком, что немало удивило Логова, все реже встречавшего пенсионеров, внимательно обвел собравшихся взглядом, не выражавшим абсолютно никаких эмоций.

– Приветствую, дамы и господа, – тон его был под стать взгляду. – Выражаю свои соболезнования семье усопшего.

Сашка скосила глаза на Артура – они смеялись: «Не особо проникновенно прозвучало!» У него отлегло от сердца: раз уже может иронизировать, значит, пришла в себя. Думать, что он испортил девочке день, а возможно, и жизнь, ему не хотелось.

Дернув рукав темно-синего пиджака, Загряжский произнес торжественным тоном:

– Позвольте мне огласить завещание Бориса Всеволодовича Венгровского, составленное…

– Вчера?! – выкрикнул Андрей, когда прозвучала дата.

Стальной панцирь, к которому все привыкли, осыпался дробью, растерянно разлетевшейся по полу. Артур обратился в слух – Ярослава ахнула, Лика пробормотала что-то вроде «Ни фига себе».

– Успел, – выдохнула Светлана и испуганно поджала губы, взглянув на Логова.

У них еще не было возможности пообщаться, и она не представляла, чего ждать от этого следователя.

Но Артура больше заинтересовало то, что Рената не произнесла ни слова, ни междометия. Сцепив смуглые крепкие руки на колене, обтянутом теплыми, но элегантными брюками, она, редко моргая, смотрела на нотариуса, будто все происходящее не слишком волновало ее.

«А ведь речь о больших деньгах, – подумал Артур. – Старик изменил завещание».

Наклонившись к нему, Сашка шепнула:

– Интересно, кто из них сообщил ему о смерти Михаила?

Артур только кивнул – сейчас не время было обсуждать это. Но было понятно, что старик успел перераспределить наследство, как заметила Светлана. Логов сделал пометку в блокноте: «Выяснить, какова была доля младшего сына в первом завещании». Это многое могло объяснить.

Нотариус продолжил, не меняя тона:

– Собственно, условия предельно просты: управление компанией в равных долях передается в совместное управление детям покойного – Андрею Борисовичу и Ярославе Борисовне Венгровским. Все остальное движимое и недвижимое имущество также распределяется поровну между детьми Бориса Всеволодовича.

– Несправедливо! – вырвалось у Светланы. – У Андрея есть дочь.

– И скоро появится еще один ребенок, – бесстрастно заметил Венгровский.

– А у Ярославы ни мужа, ни детей!

«Рената по-прежнему изображает статую, – отметил Логов. – Переигрывает… Не может происходящее совершенно не волновать ее».

Загряжский поднял кривой указательный палец, призывая всех успокоиться.

– За исключением завода под Калугой и трехкомнатной квартиры на Тверской, которые завещаются внучке покойного Лике Венгровской.

Вверх взметнулся сжатый кулачок:

– Йес!

Артур усмехнулся: «Вот кто не считает нужным скрывать свои эмоции… И кто упрекнет ее в этом?»

Он решил в первую очередь побеседовать с Ликой и ее матерью.

* * *

Даже после смерти, освободив наконец от себя этот мир, мерзкий старик ухитрился унизить ее! Никогда она не нравилась ему, потому их брак с Андреем и развалился, а вовсе не из-за этой девки, которая теперь так старательно тычет всем в лицо свое пузо. Все должны каждую секунду помнить, что внутри нее дозревает официальный наследник империи. А родится мальчик – Светлана поняла это, лишь взглянув на Ренату. Не зря же столько лет в женской консультации проработала, научилась навскидку определять – что называется, глаз наметанный… Правда, когда родила сама, выпала из профессии. Несколько лет просидела с дочкой дома, Андрей настоял. Вроде как не к лицу ему работающая жена, не дай бог кто-то подумает, будто он мало зарабатывает…

А они и впрямь не жировали. Старик-то был типичным диккенсовским Скруджем! Так что, когда Лика доучилась до третьего класса и убедила родителей, что легко справляется с учебой без их помощи (тем более отвозил в школу и забирал ее Андрей, тогда еще души не чаявший в дочке), Светлана настояла на том, чтобы вернуться на работу.

И оказалось, поступила предусмотрительно: после развода, в сорок лет, ее могли уже и не взять. Сама слышала, как коллеге отказали:

– Милочка, да вам уже тридцать шесть! Староваты вы для нас.

И как бы они с дочерью выживали сейчас?

«Если у этой сучки родится сын, – думала Светлана, поглядывая на ту, что заняла ее место рядом с мужем, – Лика перестанет существовать для Андрея. Мальчишка станет любимчиком. В точности как Мишка был светом в окошке для старика Венгровского. Хотя Андрей тоже был пацаном… Почему свекор любил только младшего сына? Просто потому, что последняя радость? Как там говорят французы? Ребенок на десерт. Ублюдку было уже под шестьдесят, когда Мишку зачали, вот организм его жены и не выдержал… Ей ведь тоже за сорок перевалило. Странно, что не сменил на молоденькую! И после ее смерти не женился… Неужели у него что-то имелось в грудной клетке слева?»

Когда противного вида нотариус объявил, что и кому завещал старый Венгровский, Светлана попыталась взбунтоваться, но быстро осеклась, поняв: ее дочь не осталась голой-раздетой… Заводик и квартира – это очень неплохо. Лучше, чем можно было ожидать от деда, никогда даже не звонившего внучке. Подарки к Новому году и ко дню рождения им привозил шофер. Лика знала его лучше, чем самого Бориса Всеволодовича.

– На хрена мне завод под Калугой?! – процедила Лика.

Но мать толкнула ее коленом – разберемся. Пускай будет, а там поглядим. Надо разобраться, что там хоть производят…

«Может, Андрею и загоним, – сообразила Светлана. – Вон как зыркнул! Видно, неплохой заводик».

Против трешки на Тверской ее прекрасная дочь не возражала.

Светлана еще не успела упиться осознанием свалившегося на них богатства, как симпатичный следователь отвлек ее:

– А каковы были условия первого завещания? Оно ведь было составлено задолго до гибели Михаила Венгровского…

Нотариус степенно кивнул:

– Разумеется. По условиям аннулированного завещания Бориса Всеволодовича Венгровского, все было поделено на троих детей.

Андрей улыбнулся и снял очки в металлической оправе, с довольным видом протер их мягкой салфеткой.

– Справедливо…

Но тут нотариус продолжил:

– Но доли были не равны. Шестьдесят процентов предназначалось Михаилу Борисовичу. Цитирую: «Как убогому ребенку, который сам не заработает на жизнь. Старшие не пропадут».

– Шестьдесят! – Лика присвистнула.

Андрей попытался надеть очки, но промахнулся и чуть не выколол глаз дужкой. Нервно мотнув головой, он воскликнул:

– Позвольте! Вы хотите сказать, что нам с сестрой полагалось всего по двадцать процентов?

– Именно, – невозмутимо подтвердил Загряжский.

Едва заметно качнув головой, следователь улыбнулся и скрестил на груди руки, точно понял что-то очень важное для себя. И всем стало не по себе…

«А что он вообще тут делает? – похолодела Светлана, впившись взглядом в непроницаемое лицо. – Мишку же не убили, насколько я знаю! Он просто сорвался… Откуда там? Из-под купола… При чем тут Следственный комитет? Или Андрей наплел мне?»

– Это все, что вам необходимо было знать? – вежливо поинтересовался Загряжский.

Следователь кивнул:

– Полагаю, тут практически все были заинтересованы в скорейшей смерти Михаила. Ведь Борис Всеволодович мог отойти в мир иной в любой момент, и если б младший сын не опередил его, то завещание осталось бы прежним. Никому из вас этого не хотелось, верно?

– На что это вы намекаете, господин Логов? – Андрей опять взялся за очки, но на этот раз снимать не стал.

– Ясно же, – откликнулась Ярослава, до сих пор не проронившая ни слова. – Артур Александрович полагает, что кто-то из нас убил брата, желая завладеть его долей состояния.

Светлана повторила, чтобы не забыть: «Артур Александрович». Широко улыбнувшись, следователь учтиво склонил голову перед Ярославой и подтвердил:

– У нас есть свидетель, который утверждает, что во время выступления Михаила ослепили лучом лазерной указки. И это стало причиной того, что он совершил ошибку, ставшую для него смертельной. По словам свидетеля, указка была в руках женщины.

– А он… этот человек абсолютно уверен? – упавшим голосом произнесла Ярослава.

Светлане показалось, будто Логов (фамилию она тоже повторила про себя, когда Андрей произнес ее) посмотрел на Ярославу с неожиданно жалостливой добротой, словно та была безрукой и не могла совершить убийство таким образом.

– Мы все проверяем, не беспокойтесь, – заверил следователь.

Лицо Андрея прояснилось, и его глаза впервые блеснули с тем мальчишеским озорством, которое Светлана еще помнила, точно с его шеи сняли петлю. В этот момент ему явно было плевать, сколько рядом заинтересованных женщин, одной из которых была его беременная жена, а другой дочь.

– Мне даже думать не хочется, что Мишу убили…

Слова сестры застали Андрея врасплох: он явно почувствовал себя бесчувственной скотиной. Сияние погасло. И Венгровский проговорил тем деловым тоном, какой всегда слышали его подчиненные, а в последнее время и бывшая жена:

– Пока преступник не пойман, это не более чем версия следствия. Мы тоже смотрим детективные сериалы и знаем, сколько ошибок совершают… ваши коллеги.

– Особенно в сериалах, – насмешливо подхватила беленькая девушка, которая пришла с Логовым.

«На его дочь она не похожа, скорее секретарша, – решила Светлана. – Или кто там бывает у следователей? Помощница? Такой мужчина мог бы выбрать девицу поярче! Маленькая, щупленькая, грудь только намеком… Или она и впрямь ему для работы нужна, а не… как обычно? Взгляд у девочки умный, этого не отнять, так и кажется, что мысли читает. Вот уж чего не хотелось бы…»

А следователь внезапно перестал улыбаться, и голос его прозвучал почти угрожающе:

– У нас могли бы оставаться сомнения в причинах смерти Михаила, если бы в цирке не произошло еще одно убийство. На этот раз человека задушили, ошибки быть не может.

На присутствующих эта фраза подействовала, как удар тока. Даже Лика содрогнулась, а Ярослава прижала пальцы к губам и уставилась на Логова остекленевшими глазами.

Рената заговорила первой:

– Кого еще убили?

– А то ты не знаешь! – вырвалось у Светланы.

Все повернулись к ней одновременно, и лица их вытянулись, будто на головы им накинули неразличимое прозрачное полотно, крепко натянули и дернули вниз. Только следователь не дрогнул, зато так и впился в Светлану взглядом.

«Черт меня дернул! – чуть не взвыла она. – Теперь будет из меня жилы тянуть… Ничего. Выдержу. Лишь бы тварь эту заперли в клетке».

– Света, что ты несешь? – резко бросил Андрей, и лицо его угрожающе заострилось. – Думай головой. Это не шутки.

– Да какие уж шутки? – огрызнулась она. – Кто у нас тут самая спортивная? Явно не я… А чтоб человека задушить, надо недюжинную силу иметь!

И она вытянула на всеобщее обозрение тонкие, почти прозрачные руки.

– Рената беременна, если ты не заметила!

– И что? Только мне не рассказывай о том, как у женщины протекает беременность, они ко мне каждый день толпами ходят. И некоторые горы могут свернуть. Такие, как эта твоя… А у нее была причина устранить Мишу! Или как там это называется? Мотив! Ее ребенку теперь больше досталось. Странно, что она еще и Ярославу не придушила…

Быстро взглянув на сестру, которая так и сидела, зажимая пальцами рот и чуть покачивая головой из стороны в сторону, Андрей выразительно развел руками. Они у него были длинными и нервными, с чуткими, как у пианиста, пальцами… Светлана еще помнила их прикосновения. Хотя Андрей не владел ни одним инструментом, даже в детстве не учился, а ведь Борис Всеволодович любил музыку. В Ла Скала летал чуть ли не каждый месяц. Светлане это казалось непростительным расточительством… Но выговаривать старику?! Легче со скалы в штормящее море шагнуть.

Почему Венгровский не отдал старшего сына в музыкальную школу? До того не верил в Андрея с самого его рождения? У него ведь и слух имелся. Светлана помнила, как муж напевал колыбельные Лике, когда его жизнь еще была сосредоточена в них двоих.

Сестру с младшим братом Андрей всегда терпеть не мог. Втайне, конечно. Но она-то знала… Детская ревность сказалась? Или не мог простить того, что Миша стал причиной ранней смерти матери? А Ярослава с головой ушла в заботы о малыше? Они оба сами отреклись от него, и Светлана никогда не пыталась убедить мужа быть с ними ближе. Зачем? Ей хотелось, чтобы он принадлежал только им с Ликой.

Но Логову она всего этого не стала рассказывать, когда следователь пригласил ее для беседы в соседний кабинет. Остальным велено было ждать, и Светлана испытала необъяснимое чувство гордости, что он выбрал ее первой. Хотя по краешку сознания мелькнула мысль: а не считает ли Артур Александрович ее главной подозреваемой? Не так он прост, как хочет казаться…

* * *

Первая жена Андрея Венгровского с порога начала топить вторую:

– Вы уже знаете, что эта его Рената – профессиональный телохранитель? Вижу, что не в курсе!

В ухмылке этой старообразной дамы проглянуло столько торжества, что мне захотелось чем-нибудь ее стукнуть. Было в ней нечто до жути неприятное, вызывавшее у меня брезгливое желание передернуться. Мерещилось: руки у Светланы холодные и липкие, как у лягушки. Но эти жалкие лапки выглядели слишком слабыми, чтобы так зверски затянуть шарф на шее довольно крупной билетерши… Мне никак не удавалось подавить обиду на то, что Светлана, скорее всего, не виновна в двойном убийстве.

А вот смуглой крепкой Ренате, которая мне как раз понравилась, такое, пожалуй, было под силу. И ее заметная беременность в данном случае могла помочь ей – люди не считают опасными женщин, ждущих ребенка, даже расслабляются в их присутствии. У несчастной Тараскиной вид выпирающего живота мог вызвать умиление, и, если Рената действительно намеревалась ее убить, сделать это было проще простого. Особенно с навыками телохранителя…

Артур тоже заинтересовался последним:

– Откуда вам это известно?

– Здрасьте! Она же работала у старика. У Бориса Всеволодовича.

– Когда это было?

Вспоминая, Светлана подняла глаза к потолку:

– Когда… Ну, с Андреем они уже три года вместе. Вот где-то за год до этого старик и взял ее на работу.

– Так они и познакомились с Андреем? Или он знал Ренату раньше?

– Это вы у него спросите, – рассердилась она. – Думаете, я выясняла все эти грязные подробности?!

На лице Артура проступило откровенное удивление: «Почему сразу грязные?» Но он благоразумно смолчал, а я так вообще не открывала рта.

Зато Светлану буквально прорвало:

– Эта девица кого угодно голыми руками задушит! Видели, какие у нее клешни? А бицепсы? Монстр, а не женщина. Не удивлюсь, если она привязывает Андрея к постели.

– А ему нравится такое? – встрепенулся Логов.

Перехватив его смеющийся взгляд, я чуть качнула головой: «Кончай издеваться!»

Но в душе мне и самой хотелось как-нибудь уязвить эту неприятную женщину. Почему? Она ведь ни в чем не была виновата… Напротив, это ее бросил с ребенком муж. Пусть с почти уже взрослым ребенком, но самого факта супружеской измены это не отменяет. Да и подростки порой так чудят во время развода родителей – небу жарко! Это мне только легче стало, когда мы с мамой остались вдвоем, ведь отец и раньше почти не участвовал в моей жизни, только напрягал своими редкими появлениями…

Самое неприятное для меня было в том, что мы с отцом были похожи просто невероятно: с первого взгляда становилось понятно – в нас течет одна кровь. Но для него это не стало поводом любить меня… Почему? Наверное, я никогда не найду ответа, как не смогу забыть выражение недоуменной брезгливости на папином лице, обращенном ко мне. И до сих пор слышится так и не прозвучавший вопрос: «Откуда здесь это? Зачем?»

Никто не может объяснить, как вспыхивает любовь или почему она не возникает. Даже если речь идет о любви отцов и детей, все равно должна возникнуть некая химия, которая превращает робкое чувство к младенцу во всепоглощающее и безусловное. В противном случае новости мелькают стервятниками: «Мать убила десятимесячного сына, ударив головой о раковину», «Отец выбросил дочерей из окна», «Младенец умер от истощения…».

Отец любил мою старшую сестру. Улыбался и светлел лицом, едва заслышав Машкин голос. Может, потому она и уехала с ним после развода, ведь мама дышала в одном ритме со мной. И мне до сих пор кажется, что мои легкие работают вполсилы…

Я заставила себя вернуться в реальность. Если опираться на факты, Светлане вообще ничего не досталось по завещанию Бориса Венгровского, видно, у него первая невестка тоже не вызывала симпатии. Правда, Ренате старик тоже не оставил ни гроша, но она хотя бы могла претендовать на долю мужа, если что. А поделится ли с матерью уже взрослая Лика доходами от своего заводика, еще большой вопрос…

– Не помню я, что ему нравится, – угрюмо пробубнила Светлана, не считав издевку Логова. – В последние годы у нас и секса-то почти не было…

Мне немедленно захотелось выяснить – почему? Разве это не закономерный вопрос?

Но Артур перевел разговор.

– А вы были свидетелем проявления Ренатой Венгровской необоснованной агрессии? – заговорил он уже серьезно. – Может, она избила кого-то ни за что ни про что? Или просто превысила допустимые полномочия?

По глазам было видно, до чего же Светлане хочется соврать… Ее дряблые впалые щеки начали мелко подрагивать оттого, как она силилась удержаться и не облить Ренату грязью. Остановило ее лишь то, что Артур был следователем, обманывать которого себе дороже. Мало ли как откликнется? Наверняка она что-то слышала про лжесвидетельствование и решила не рисковать, хотя искушение было велико.

– Нет, – выдавила Светлана через силу. – Своими глазами не видела…

«Ай молодца! – чуть не вырвалось у меня. – Оставила-таки лазеечку! Тоненький намек: сама, мол, не видела, но наверняка эта фурия превышала полномочия телохранителя. Кто бы сомневался?!»

Главное – зародить недоверие, тогда и улики подтянутся. Но это если следствие ведет не Логов… Другой, может, так и поступил бы на его месте, но Артур не станет жонглировать подозрениями и фактами до тех пор, пока карта не ляжет так, как угодно ему. У меня была возможность убедиться, что он докопается до истины, какой бы неприятной она ни являлась.

– Борис Всеволодович жаловался на нее?

– Нет…

– Или кто-то другой из семьи?

Опустив голову, Светлана произнесла еле слышно:

– Никто.

– Мне просто нужно было убедиться, – невозмутимо пояснил Артур. – Я работаю только с достоверной информацией. Или по крайней мере с той, которую стоит и можно проверить. Подозрения и недоверие суд все равно не примет во внимание.

– Я поняла, – прошептала она и боязливо взглянула на него, точно Логов мог испепелить ее взглядом.

Но не в его интересах было стыдить эту женщину, вся вина которой состояла в том, что она была обделена умом и добротой. Каково ей работается врачом? Разве отсутствие этих качеств не говорит о профнепригодности?

– Вам не за что любить Ренату, – в голосе Артура зазвучало сочувствие, и я знала, что оно неподдельное. – Я вас вполне понимаю… Но как бы подло она ни поступила по отношению к вам и вашей дочери, это не делает ее убийцей. Лучше расскажите мне, чем вы с дочерью занимались в воскресенье и в понедельник утром?

Я слушала ее краем уха, ведь не было ни малейших сомнений, что Светлана не убивала ни воздушного гимнаста, ни билетершу. Будь она виновна, вела бы себя умнее, не пыталась бы так грубо подсунуть нам Ренату как возможную преступницу. На месте убийцы я старалась бы не выделяться, не привлекать к себе внимание.

И если следовать этой логике, Ярослава с Ренатой куда больше подходили на эту жутковатую роль. Но Андрей еще в первую встречу сообщил нам, что провел воскресенье с женой за городом, где их видели соседи, и Поливец уже проверил это. Так что у Ренаты было прочное алиби…

То, что Ярослава в воскресенье примчалась к отцу, уже подтвердила его сиделка. Да и чутье Артура вывело ее из круга подозреваемых. Хотя ставку он делал не на свою интуицию, а на свидетельство пожилой сиделки, не являвшейся членом семьи Венгровских.

Оставалась только Лика. Если, конечно, убийца вообще принадлежал к этому кругу…

– В этом торговом центре полно камер, и вы можете убедиться, что я была там как раз в полдень. А в понедельник я работала в первую смену, это тоже легко проверить.

– Не беспокойтесь, проверим, – буркнул Логов, вырисовывая в блокноте треугольники вдоль верхнего среза.

– Лика в это время находилась в институте. А в воскресенье у нее была встреча с кем-то из друзей, – завершила Светлана. – Я не помню точно с кем, но она назовет вам имя, и вы сможете удостовериться!

«Особенно если это близкий друг, который готов подтвердить что угодно», – я попыталась перехватить взгляд Артура, но тот был полностью поглощен вырисовыванием орнамента.

Решив не мешать ему, я встала, что Артур, конечно, сразу же заметил, и выскользнула из комнаты. Дожидавшиеся в холле своего часа наследники расселись по монументальным коричневым креслам и молчали. По крайней мере в тот момент, когда я вышла к ним и они разом посмотрели на меня. Но мне показалось, что тишина там царила и до моего появления, – похоже, сговариваться они не собирались.

Лики среди них не было, и у меня зародились недобрые подозрения.

Виновато улыбнувшись всем сразу, я постучала в кабинет нотариуса, откуда донесся невнятный возглас, который можно было счесть за приглашение войти. Что я и сделала… Загряжский все так же сидел за столом, копаясь в бумагах, и по выражению его лица было очевидно, что он понятия не имел, кто я такая.

– Я помощница следователя Логова, – мне нравилось произносить эту фразу. – Артур Александрович попросил меня уточнить один момент: относительно Лики Венгровской условия завещания изменились?

Несколько мгновений он оценивал мою благонадежность, неприятно пожевывая толстыми губами, потом проронил:

– Нет. Не изменились. В первом завещании было прописано ровно то же самое.

– Но Лика не знала этого?

– От меня она не получала этих сведений. – Его лицо затвердело.

Кивнув, я вышагнула из кабинета, не поворачиваясь к Загряжскому спиной, точно он был голодным хищником. Этот мирный старик внушал мне страх: он владел тайнами, недоступными даже близким его клиентов. Только что он выдал мне одну из них, но лишь потому, что Борис Венгровский уже был мертв.

Снова попав под перекрестный огонь взглядов семьи, замешанной отнюдь не на любви, я застыла, вообразив: а ведь их отец вполне мог случайно, или, скорее, намерено, чтобы поглумиться напоследок, сказать кому-то из них, что львиная доля наследства достанется младшенькому… Если это обсуждалось в семье, то и Лика вполне могла все узнать.

– А где Лика? – спросила я самым беспечным тоном. – Может, у нее есть…

Что именно – я не договорила, чтобы это не предложил мне кто-нибудь другой. Сигареты могли найтись у Андрея, а прокладки у Ярославы, поэтому лучше было оставить фразу незаконченной. Оттого, что они продолжали смотреть на меня также молча, стало как-то не по себе, точно я оказалась на заседании масонской ложи. Наконец из-под декоративной пальмы отозвалась Рената и указала пальцем в правый от нее конец коридора:

– В дамской комнате.

– Супер, – брякнула я и метнулась в заданном направлении, чтобы успеть перехватить Лику в туалете.

Там мы, по крайней мере, могли поговорить без свидетелей, если кабинки окажутся пусты.

Мне повезло. Когда я ворвалась в уборную, она промокнула руки бумажным полотенцем и швырнула влажный комок в блестящую металлическую урну.

– Привет! – я так просияла, словно случайно встретила подругу детства. – Дурдом, скажи?

Она пожала острыми плечиками, обтянутыми черным джемпером. На ней были широкие джинсы с широким белым ремнем, все явно дорогое, и выглядела Лика очень даже неплохо. Я рядом с ней смотрелась линялым кроликом… И это было хорошо, ведь девушки любят «некрасивых подружек». Никита, конечно, не согласился бы со мной (ох, надо написать ему!), но я нисколько не переживала по этому поводу.

– Твой босс все это затеял, – заметила Лика неодобрительно.

Я поморщилась:

– Он такой душнила… Будет сейчас докапываться до каждого! Придется нам всем торчать тут до вечера…

– А что копать-то? – удивилась она и поглядела на меня через зеркало. – Каждый скажет, где был в момент убийства, и все дела.

– Ну нет. Ему важно все детали выведать. Может, кому заранее известно было, что ему достанется… Или не достанется. Тогда и мотив может нарисоваться!

Ее более пухлые, чем у матери, губы, презрительно скривились:

– Мне было известно, и что?

– Известно?! А мне показалось, что тебя удивило известие о заводе…

– Да я не про завод! На фига он мне вообще? А про квартиру дед пятьсот тысяч раз говорил, что подарит ее мне. Так что я знала, чего ждать… И на это уж никак не могло повлиять, жив Мишка или нет. Мне, кстати, всегда жалко его было… Не только когда разбился, и раньше тоже. Его же дед просто лишил содержания, и все! Это Ярослава ему деньжат тайком подкидывала… Думала, никто не догадывается, но все знали. И сам дед тоже, от него фиг что скроешь… Но раз он делал вид, будто ничего ему не известно, значит, одобрял, да?

– Похоже на то…

– А сам через свою гордыню в жизни не переступил бы. Мишка же типа блудный сын… И не раскаялся даже. Честно, я вообще не думала, что дед хоть копейку Мишке оставит! А он, оказывается, озолотить его собирался…

Она вдруг порывисто обернулась ко мне, и в глазах ее задрожала мольба:

– Как думаешь, все отцы так любят своих детей? Даже если виду не подают?

Конечно, ей хотелось услышать подтверждение, но я опять вспомнила своего отца, не вспоминавшего про меня месяцами. Плевать ему было, жива я или нет, здорова или больна, как учусь, что читаю, с кем дружу…

Каким-то чудом мгновенно считав все это, Лика отвернулась:

– Можешь не отвечать, сама знаю. Дед моего отца на дух не выносил, а он ведь тоже его сын… Ярославу еще кое-как терпел. Но только Мишка был его гребаным светом в окошке! Вот и получил от него!

Лика выскочила из туалета и хлопнула бы дверью, если бы та не была снабжена доводчиком. Затворилась она мягко и бесшумно, а у меня отчего-то заложило уши. Я попыталась сглотнуть, но ничего не вышло…

* * *

– Ни на трупе билетерши, ни на шарфе, которым ее задушили, не найдено чужой ДНК. Кроме следов гимнастки Елены Шиловой, само собой, – сообщил Володя Овчинников, забежавший с утра в лабораторию. – Ее же шарфик…

– Ну спасибо, порадовал, – обиженно отозвался Логов.

– Чем могу! – оперативник развел руками. – Похоже, у нашего убийцы изощренный ум, мы еще с ним намучаемся. Думаешь, среди циркачей много найдется интеллектуалов? Может, он все-таки со стороны?

– Или она, – уточнил Артур. – Ты о родственниках погибшего? О, это настоящий серпентарий… Каждый пытается закопать другого.

– То есть никаких реальных зацепок?

– Пока нет. Но они и вправду неглупы, так что все может быть. Я не списываю никого из Венгровских со счетов.

Накануне они с Сашкой целый день общались с этим семейством, и после этого, даже проспав семь часов, Артур не чувствовал себя отдохнувшим. В его теле, особенно в ногах, тревожно дрожала каждая жилка, и он даже всерьез подумывал, не измерить ли температуру? Или давление… Что там еще может сбоить в организме? Или просто адская семейка вытянула из него накануне всю энергию? Надо бы узнать, как Сашка себя чувствует…

С утра она отправилась к одноглазому в больницу, хмуро бросив после завтрака, что с дурацкими сомнениями покончено.

– Ты, как всегда, прав, – признала она, глядя на коричневый полукруг на дне чашки. – Никита – это то, что мне нужно.

– Только если ты сама так думаешь, – осторожно заметил Артур, пытаясь поймать ее взгляд. – Я не рвусь быть правым. Мне нужно одно – чтобы ты чувствовала себя счастливой.

– «На свете счастья нет, но есть покой и воля», – процитировала Саша и наконец посмотрела ему в глаза. – Пушкин знал, что говорил. Покой… Я поняла: это как раз то, что мне необходимо. И мою свободу Никита точно не станет ограничивать, он не абьюзер. С ним легко, тепло и весело. А про безумную страсть лучше написать, чем пережить ее в реальности.

– Ты правда так думаешь? – не поверил Артур.

Она кивнула так резко, точно клюнула носом. Потом испытующе прищурилась:

– Разве у вас с мамой была страсть? Вы ведь… летели вместе, это совсем другое… Помнишь «Прогулку» Шагала? Вот такими вы мне виделись – вознесшимися к облакам.

– А мне всегда казалось, что Шагал нарисовал каких-то уродов, – он прикинулся оскорбленным, чтобы слегка разрядить обстановку. Слишком уж Сашка сама себе казалась несчастной…

И она беззвучно рассмеялась, чуть запрокинув голову. Только Артур не понял: ему действительно удалось развеселить ее или она сделала это лишь в угоду ему?

Оттого, что сейчас Саши не было рядом, он чувствовал себя одноруким. Даже ее безмолвное присутствие на допросах придавало Артуру уверенности, точно она прикрывала его спину и можно было не опасаться удара сзади.

Этим утром он вошел в цирк без нее, сопровождал его только Володя. Если была возможность выбирать, кого из оперативников взять с собой, Логов всегда звал Овчинникова. В нем чувствовалось особое спокойствие, располагавшее людей, но Артур знал, что на самом деле этот человек подобен пружине, готовой резко распрямиться в момент опасности и нанести удар.

Когда они подошли к служебному входу, Логову показалось, что кто-то наблюдает за ними из окна на втором этаже. Но стоило ему поднять голову, как темная фигура отшатнулась, и он не успел разглядеть, кто это был. Впрочем, все цирковые сейчас интересовались результатами его работы, нет ничего удивительного, что они шпионят за ним…

Овчинников не заметил слежки:

– Поливец связался со смишниками, пытается найти зрителей, присутствовавших на том представлении. Вдруг кто-то еще заметил эту дамочку с лазерной указкой? А к нам не обратился потому, что не придал значения. Бабулька какая-нибудь могла и не понять, что происходит…

– Моя вина, – признал Артур. – В тот момент я счел падение Венгра несчастным случаем. Надо было тормознуть зрителей… Но там такая паника началась. Дети орали благим матом: «Тигриков хочу!» Мамочки утаскивали своих чад чуть ли не под мышками…

– Ну, их можно понять! Не думаю, что в ближайшее время они снова придут в цирк.

Завидев в конце коридора директора цирка, Артур пробормотал:

– Представляешь, какие убытки они сейчас терпят? Вот кто меньше всех был заинтересован в смерти артиста во время представления, так это наш дражайший Василий Никанорович…

– Судя по всему.

Ганев уже заторопился им навстречу, вместо приветствия выкрикивая вопросы:

– Что у вас нового? Появился подозреваемый? Мы скоро сможем открыться?

«Да кто к вам пойдет-то сейчас?» – реплика застыла у Логова на губах. Он сдержанно улыбнулся:

– И вам доброго утра, Василий Никанорович. Работаем! Вы что, детективы не смотрите? Наши киношные коллеги всегда отвечают так.

– Не смотрю, – директор отер пот со лба. – Боже мой, мы просто горим! Вы понимаете? Меня снимут, к чертовой матери!

– Сочувствую, – с душой произнес Логов и, едва не поморщившись, выдавил банальность: – Мы делаем все возможное.

Ганев смотрел на него с мольбой:

– И ничего?

Ухватив его за локоть, Артур увлек директора за собой:

– А все потому, любезнейший Василий Никанорович, что в вашем заведении воцарилась круговая порука.

Директор поглядел на него с ужасом:

– Что вы имеете в виду?

– Ни одна живая душа пока не сказала нам, у кого был зуб на Михаила Венгровского.

На ходу обернувшись к Овчинникову, он сказал:

– Володя, поговори с билетершами, вдруг что-то всплывет…

И повел Ганева дальше, машинально разглядывая старые афиши на стенах. Некоторые совсем пожелтели, хоть и были заключены под стекло. Артур подумал: «Наверное, какие-то я видел еще ребенком, когда мама приводила меня в этот цирк…» Хотелось припасть к каждой, рассмотреть все штрихи, уже полустертые, попытаться вспомнить.

Одновременно он продолжал рассуждать вслух:

– Мы не берем в расчет уважаемую Анну Эдуардовну, поскольку, по моему убеждению, она стала сопутствующей жертвой. Скорее всего, она увидела или услышала нечто не предназначенное для ее ушей и поплатилась за это. Но целью преступника был именно Венгр… И нам необходимо понять, кто затаил на него обиду?

Логов остановился:

– Почему вы отворачиваетесь, господин Ганев? Вам тоже что-то известно, но вы по какой-то причине не хотите сообщить это следствию?

– Да нет же! – вскричал директор в отчаянии. – Ничего я не знаю. Вам ведь уже рассказали о том, как Михаил сорвал выступление дрессировщиков? По глупости. Мальчишеское бахвальство, не более того! Хотел доказать, что он также храбр, как Харитоновы.

– Кому доказать? – быстро спросил Артур.

Ганев громко сглотнул:

– Что?

– Вы сказали: он хотел доказать свою храбрость… Кому? Ради кого Венгровский рисковал жизнью?

Вздернув плечи, Василий Никанорович так и не опустил их – голова втянулась в грудную клетку и точно застряла там:

– Откуда мне знать? Марте? Ее мужу?

– Она была на представлении? Или Стасовский?

– О боже, как я могу это помнить? Возможно…

Мягко подтолкнув директора в спину, Логов пошел дальше, больше не отвлекаясь на афиши:

– Когда произошел этот эпизод?

– Когда? Ну… Это Харитонов должен точно помнить. С полгода назад?

– В это время он уже встречался с Мартой. Не было необходимости рисковать жизнью, чтобы заполучить ее… Где мне найти Харитоновых?

Директор произнес с опаской:

– Там тигры…

– Я привык работать с опасными хищниками, – Артур улыбнулся. – В клетку я не полезу, мне выпендриваться не нужно.

– У нас вольеры, а не клетки. – Ганев взглянул на часы. – Открытая репетиция на манеже у них в одиннадцать. В это время никто туда не заходит. У вас есть минут сорок. Я провожу вас.

Пока они добирались до дальнего крыла, в котором жили тигры, Логов успел узнать, что Харитоновых ни в коем случае не надо называть укротителями, они дрессировщики.

– Укротитель ломает животное, – неодобрительно заметил Василий Никанорович, – а дрессировщик воспитывает. Наши Харитоновы нянчатся с тиграми как с родными детьми! Денис хоть и молодой парень, но очень надежный в этом смысле. А заботливый какой: одного тигренка сам из соски выкармливал – тигрица от него отказалась, потому что идиот-уборщик погладил малыша, пока она выступала.

– После родов?

– Не подумайте, что это жестокость! Кормящим хищницам нельзя залеживаться, нужно двигаться, а то у них молоко пропасть может. Недельку отдохнула – и на арену! А уборщик решил воспользоваться моментом, оставил на тигренке свой запах. Хорошо хоть на одном только, остальных не успел погладить… А пока тигрица выкармливает котят, они должны пахнуть только ею…

– А отец как же?

– Нет, его не допускают к детям. Да, честно говоря, тигры не особо-то и рвутся нянчиться с потомством… Нет у них отцовского инстинкта. А некоторые сожрать могут собственных детей.

– Да что вы?!

– Вот так… Хотя у нас они сытые, вы не подумайте! По шесть килограммов мяса каждый день съедают, причем разного. И говядину им покупаем, и свинину, и баранину…

– Хотел бы я стать вашим тигром!

– Правда, один день в неделю разгрузочный. Тогда только вода и молоко. А так-то еще и овощи, и творожок, и кефирчик…

– Серьезно?

Лицо директора прояснялось с каждой минутой:

– Виталий Сергеевич какую-то траву специально для них выращивает. Да, кошкам же тоже дают! У вас есть кошка?

– Нет, – вздохнул Артур. – Зато у меня целая стая собак.

– О! – Ганев остановился, пораженный. – Как же вы за ними ухаживаете? При вашей-то работе… Целый день взаперти сидят в квартире? Ах, бедняги!

Логов улыбнулся, представив глаза Моники:

– Ну что вы… Мы за городом живем. У нас целая усадьба, так что собакам там вольготно.

Василий Никанорович покачал головой:

– Хоть следователям у нас хорошо платят… Ну правильно! Иначе с преступностью не справишься.

«Не стоит его разочаровывать, – остановил себя Артур. – Пусть думает, что я ворочаю миллионами…»

– Мы пришли, – произнес директор и открыл перед ним дверь. – Справитесь без меня?

И громко крикнул:

– Виталий Сергеевич! К вам следователь.

– Благодарю.

Шагнув внутрь, Логов невольно принюхался, но неприятных запахов, которых он опасался, не было. Похоже, Харитонов держал уборщиков в ежовых рукавицах. Вот только странно, что свет выключен: проход между просторными вольерами едва просматривался.

– Есть кто-нибудь? – произнес Артур достаточно громко.

В воздухе витали звуки мягких звериных шагов, шелест соломы… Но никакого рычания слышно не было, и ему вспомнилось: тигров называют очень молчаливыми хищниками.

Им овладел детский восторг: «А ведь сейчас я увижу их! Настоящих. Пусть в клетке, зато близко… Кажется, им нельзя смотреть в глаза?»

Но как раз этого ему хотелось больше всего – всмотреться в желтую бездну взгляда, на дне которой всегда полыхает ярость, даже если хищник спокоен и сыт. Это все показное… Прирожденный убийца не бывает миролюбив, неуемная жажда крови лишь дремлет в нем, но до конца не угасает никогда.

Логов видел таких, но больше двуногих, за которыми охотился всю жизнь. Некоторые становились убийцами случайно, оглушенные страхом, ревностью или ненавистью, – он почти не сомневался, что, выйдя на свободу, они смогут вернуть свою жизнь.

Но были и те, кто чувствовал себя живым, только вытянув чужую жизнь, и Артур знал – эти будут убивать вновь и вновь, им с собой не справиться. Поэтому их надо держать за решеткой, как этих…

На последнем слове он запнулся и обмер: прямо на него, вкрадчиво переставляя мощные лапы, шел тигр. В его взгляде разгорался огонь.

* * *

В реанимацию меня не пустили. Пожилая санитарка с лицом, похожим на вареную картофелину, посмотрела на меня с таким брезгливым ужасом, будто с меня, как перхоть, осыпались бациллы:

– Какой – повидаться? Не положено. Здесь стерильно.

Меня потянуло взглянуть на ее ногти, но я удержалась. Ей предстояло ухаживать за Никитой, я не смела ей дерзить.

– Скажите хотя бы, как он себя чувствует? Почему он до сих пор в реанимации? Должны же были вчера вечером в отделение перевести.

– Это к доктору, – отмахнулась она. – Только он сейчас на планерке у главврача.

– А это у них надолго? – я обещала Артуру не задерживаться.

Но санитарка успокоила:

– Да минут через пятнадцать появится.

Столько времени у меня в запасе имелось… Для чего? Я не собиралась принимать никаких судьбоносных решений, но ощущение было такое, будто нужно выйти из темного лабиринта. И необязательно к свету…

Присев на низкую скамеечку у холодной батареи, я уставилась в стену, пытаясь представить Никиту, лежащего за ней. Между нами были считаные метры, но они высились угловатыми нагромождениями страхов и комплексов, придуманных мною же самой, и я это понимала, но не могла преодолеть плотность расстояния и сказать ему… Что? Пожелать выздоровления? Очень нужны ему эти пустые слова… Признаться в любви? А вдруг он расслышит фальшь в моем голосе? Ведь как бы ни хотелось мне выпестовать в душе это – желанное! – Никита по-прежнему оставался для меня другом. Самым родным… Но как раз это и создает барьер, ведь за полтора года мы уже сблизились настолько, что Никита стал частью меня, а кто же сходит с ума по самому себе? Я сейчас не о клинических случаях…

Артур считает – да я и сама пытаюсь убедить себя в этом, – что так и лучше, а страсть будет лишь отвлекать меня. От чего? От жизни? Но разве любовь не есть сама жизнь? Хотя живет ведь сейчас Артур без любви, а если верить той печальной песне, то и еще полсвета… Значит, можно? Прожила ведь я как-то эти девятнадцать лет. А вот если лишиться части себя, можно и не выжить.

– Вы ко мне?

Подскочив, я уставилась на доктора – миниатюрную копию Деда Мороза с белой, правда не слишком длинной, бородой. Но, честное слово, он был чуть выше меня, таких мужчин я еще не встречала! И этот человек спасает людей в реанимации? Или он и вправду владеет волшебством, которое вершит круглый год, а не только в новогоднюю ночь?

– Никита Ивашин, – выпалила я. – Как он?

– Стабильно.

Даже безликое слово прозвучало в его устах жизнерадостно, и мне вдруг стало так легко и весело, точно этот забавный человечек пообещал, что Никита будет жить сто лет и мы будем счастливы. Но я не забыла вопрос, который меня мучил:

– А почему его не перевели в отделение?

Он развел руками:

– Мест не было. Чем в коридоре лежать, пусть лучше у нас еще побудет.

Все так просто? А я напридумывала ужасов… Может, и в остальном также – все самое страшное происходит лишь в моем воображении?

В глазах врача появился хитроватый блеск:

– А вы его девушка? Хороший парень. Не ноет, не требует ничего сверх меры. Сильный мужик.

Никита? Он был моим солнышком, но как настоящего мужчину я его не воспринимала… Откуда-то из глубин веков всплыла мудрая пословица: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Мне не хотелось больше плакать. Моя жизнь и так большей частью состояла из скорби… Почему я так боюсь позволить себе радоваться каждому дню? Никита ведь способен подарить мне это. Или я подсела на ощущение боли и готова упиваться ею до конца своих дней? Мама не желала бы мне такого…

Я вбирала каждое слово загадочного полусказочного человека, которому, наверное, приятно было находиться рядом со мной и на время забыть про свой неловкий рост… Поэтому доктор никак не уходил, хотя его наверняка ждали в реанимации, и выуживал из памяти все новые подробности лечения моего друга, который, по его словам, уже шел на поправку. И голос у него был густой, низкий, таким только и произносить: «Здравствуйте, детишки! Девчонки и мальчишки!»

– Спасибо вам! – я произнесла это от души, когда возникла секундная пауза.

У меня и впрямь возникло ощущение пузырящейся радости, точно он вручил мне подарок в блестящей упаковке. Серые глаза его снова заблестели:

– Вам спасибо, что не оставляете такого парня одного!

И внезапно смутился, хотя я была уверена, что для медиков нет «трудных» тем:

– Вы ведь знаете, что у него…

– Нет глаза? Ну конечно.

Его щеки залоснились от удовольствия:

– Другую девушку увечье отпугнуло бы, пожалуй. Но вы не из тех, я вижу.

– Уж это точно не имеет значения!

Не знаю, что доктор уловил в моем тоне, но взгляд его неожиданно стал серьезным:

– Таких сейчас один на миллион. Я навидался всяких… Не потеряйте его. Знаете, моя милая, порой чудо кажется простеньким, но оно способно спасти жизнь. Врач, оказавшийся в одном самолете с человеком, у которого случился приступ… Глоток воды в чаше цветка в пустынном оазисе… Ну, в таком духе!

«Никита – мой глоток воды?» – Я не произнесла этого вслух. Только заметила:

– Глоток воды не растянешь надолго.

– Это если относиться к нему просто как к воде. А если воспринять как возможность, посланную свыше, тогда откроется второе дыхание.

Теплые пальцы тронули мой локоть, но я не вздрогнула, таким естественным показалось это прикосновение. Он произнес с сочувствием, которое было неподдельным:

– Мне кажется, вам приходилось кого-то терять: в ваших глазах печаль… Вспомните, Никита появился в вашей жизни именно в тот момент? Так? Точно ангел, пришедший поддержать и утешить.

У меня не хватило сил даже кивнуть, хотя он оказался проницателен, как Нострадамус. Я и вправду впервые увидела Никиту в тот день, когда убили маму, но никогда не думала о нем как о человеке, направленном Богом заполнить возникшую пустоту.

Это простое открытие потрясло меня. Просто пригвоздило к месту. Даже дыхание сбилось…

– Вы… Откуда вы знаете?!

– Я уже видел такое. Это божественное таинство.

– Вы ведь врач! Разве медики верят в Бога?

Он вздохнул:

– Как не верить? Без Его помощи у нас были бы плачевные результаты…

Почему порой совершенно чужому человеку оказывается легче пробиться к нашему сознанию, чем самым близким людям? Артур ведь, по сути, говорил мне то же самое, но почему-то я не могла до конца проникнуться его убеждением. А Деду Морозу невозможно не верить…

Похоже, я навечно останусь в душе той девочкой, что любила сидеть под елкой, только принесенной с мороза, и обнюхивать ветки, усеянные мелкими каплями. А потом развешивать блестящие игрушки, придирчиво осматривать и менять их местами, напевая простенькие песенки про снежинки и елочки… Тот запах, тот блеск и предвкушение чуда, разве они забудутся? Пройдет полвека (немыслимый срок!), а я все еще буду, замирая, прислушиваться тридцать первого декабря к шагам за окном и многообещающему поскрипыванию снега. Это он?! Несет в своем красном мешке то невозможно прекрасное чудо, которого я ждала весь год? Да какое там – всю жизнь…

Я знаю, что не смогу стать взрослой, потому что мама недолюбила меня. Не успела вывести из дивного сада раннего детства, цветущего ее улыбками, нежными прикосновениями ее рук, ее шепотом: «Сашка, любимочка моя…» Там пахнет горячим какао и мандаринами, детским шампунем, который не щиплет глаза, и карамельками – я угощала ими панду в полосатом носке вместо шапки. А мама вяжет мне свитер с его портретом, потому что Мишка самый любимый. Там у меня есть старшая сестра и отец, и не знакома пронзительная боль, ведь бабушка из Дмитрова еще не убила мою любимую собаку…

Мне хочется остаться в том возрасте до конца моих дней. Наверное, я этакий девчоночий вариант Питера Пена. Разница в том, что он не хотел становиться взрослым, а я, может, и была бы не прочь, но не могу. Поэтому и цепляюсь за Артура, иллюзорного родителя, который таковым никогда и не был на самом деле. Поэтому мне и нужен рядом такой человек, как Никита, мальчик и мужчина одновременно.

– Передайте ему, пожалуйста, что я приходила, – попросила я белобородого доктора, когда тот взялся за ручку двери.

– Непременно, – пообещал он и помедлил. – Что-то еще?

Я знала, каких слов он ждет, и произнесла их, опустив взгляд:

– И что я люблю его.

Врач улыбнулся, порозовевшие щеки разъехались:

– Конечно.

Неожиданно лицо его стало озорным, точно он задумал скатиться с ледяной горки вместе с мальчишками. Без шапки! Быстро оглядевшись, доктор прошептал:

– Вы будете очень счастливы с ним. Очень. Я вам обещаю. Считайте это лучшим подарком Деда Мороза!

И я поверила ему.

Когда я вышла из больницы, меня так и понесло по аллее, засыпанной золотистыми березовыми медальонами. Но, вопреки всем законам физики, бежала я со всех ног не от Никиты, а к нему! Мне вдруг стало так легко, что я смеялась от радости и даже взмахнула руками, словно намеревалась взлететь.

Хорошо, что никто не попался мне навстречу и не счел сумасшедшей или пьяной. Впрочем, примерно такой я себя и чувствовала. Наверное, так, вприпрыжку, несутся по больничному парку лишь те, чей страшный диагноз не подтвердился, и жизнь распахнулась перед ними долгой, согретой солнцем дорогой.

Моя тянулась к самому горизонту.

* * *

Замерев, Артур смотрел на тигра, остановившегося на расстоянии прыжка. Не в глаза глядел, но в его сторону, чтобы хищник понимал: он замечен. Логов помнил, что агрессивной собаке можно попробовать дать команду и тем самым выиграть время. Или швырнуть палку, за которой та может броситься… Но чем отвлечь тигра, который идет прямо на тебя? Почему-то Логова поразило, какой длинный хвост у этого зверя, он точно был больше метра.

«Это амурский тигр? – в памяти мелькнули смутные воспоминания о прочитанном в детстве. – У них ведь самый длинный хвост?»

А следом пронеслись обрывки зловещих историй о дрессировщиках, порванных прекрасными гигантами, и ни одна не оставляла ни малейшей надежды. Его тезку Багдасарова тигр искусал прямо во время представления в цирке на Цветном бульваре. Только звуки выстрелов смогли отогнать зверя… Марице Запашной пантера чуть скальп не сняла… В Сергиевом Посаде несколько лет назад в шапито два льва вырвались из клетки и загрызли дрессировщика…

Как ни странно, страха Артур не чувствовал, только пытался сообразить, что можно предпринять? Оружия у него с собой не было, не на задержание поехал… Если б он курил, то щелкнул бы сейчас зажигалкой, – вдруг даже такой слабенький огонек вызовет у хищника страх и тот отступит? Газового баллончика у Логова не было отродясь…

И вдруг он вспомнил, что вчера специально купил лазерную указку, решив проверить, на какое расстояние добивает ее луч в зале цирка. Может, маленький Гоша придумал эту занимательную историю, а они купились? Сегодня Артур собирался ее опробовать. Но не на тигре, конечно.

Медленно опустив руку в карман пиджака, Логов нащупал предмет, похожий на шариковую ручку, и так же спокойно, не дергаясь, извлек его. При этом он не спускал глаз с тигра, который тяжело сопел, разглядывая незнакомого человека, и ловил запах страха. Но его не было… И это, кажется, озадачивало хищника.

Изготовившись, Артур резко нажал на кнопку указки, и тонкий красный луч впился в угрюмый желтый глаз. Тигр коротко рыкнул и мотнул головой, потом шарахнулся и попятился. Логов не опускал руку, стараясь не упускать живую мишень. Ему не хотелось, чтобы из-за него тигр ослеп, но другого выхода он сейчас не видел.

То, что он все сделал правильно, Артур понял, когда, резко отвернувшись, тигр потрусил обратно. Выждав немного, Логов начал медленно отступать, подавляя желание броситься бегом. Прижавшись спиной к двери, он осторожно открыл ее, выскользнул наружу и ткнулся во что-то живое…

Первый порыв – пустить в ход кулак. Но Артур успел сообразить: перед ним человек. Хотя и не поручился был головой, что Виталий Харитонов менее опасен, чем его тигры. Сын с удивлением выглядывал из-за его крепкого плеча, обтянутого свитером крупной вязки. Похоже, самодельным… Бывшая жена вязала?

– У вас там тигр, – взяв себя в руки, небрежно заметил Артур.

– И не один, – голос старшего Харитонова прозвучал насмешливо.

– Но этот разгуливает по коридору. Это нормально? Или они у вас на вольном выпасе?

– Что?!

Изменившись в лице, Виталий Сергеевич рванул на себя дверь. Артур взглянул на Дениса: нет, не испуган, хоть и встревожен. Так же крут, как отец? Правда, недотягивает в росте и мощи.

– Оставайтесь здесь, – бросил Денис, и они оба скрылись за дверью.

– Да я, собственно, и не собирался…

Только сейчас Логов ощутил слабость в ногах, которая могла погубить его, если б проявилась на пару минут раньше. «Старею, что ли?» – подумал он огорченно и, не найдя стула, сполз по стене и сел на корточки.

Сколько из тех, кого он упрятал за решетку, сидели сейчас в той же позе? У заключенных такая привычка вырабатывается в тюрьме, где сидеть на кровати разрешается лишь после отбоя. На стул можно сесть только во время приема пищи или для того, чтобы написать письмо. После того как прозвучит команда к подъему, зэки могут сидеть на полу или стоять. Но на пол уважающий себя зэк не сядет, предпочитает – на корточках. У некоторых эта привычка сохраняется на всю жизнь…

Денис вышел минут через пять и вежливо улыбнулся:

– Извините. Кто-то из уборщиков нарушил правила. Разберемся. Прошу!

И жестом пригласил в уже знакомый коридор.

Подавив желание отказаться, Логов поднялся и прошел мимо дрессировщика. Ему хотелось думать, что держится он уверенно. Не показывать же пацану, как подрагивает под коленями…

На этот раз помещение оказалось пустым, но Артур все же наспех осмотрел его, не поворачивая головы.

– Я не слышал выстрелов, – позволил он себе черный юмор. – Как вы с ним справились?

Точно запнувшись, молодой дрессировщик резко остановился:

– Вы… Вы шутите?

– Ну конечно.

Денис усмехнулся:

– У вас крепкие… нервы. После встречи с нашими ребятами не каждый смог бы шутить.

– О да! Ваш красавец смотрел так, что у меня вся жизнь пронеслась перед глазами.

– Вообще-то амурские тигры реже других нападают на людей. Никто не знает почему. Но мало ли…

– Все-таки это амурский? – обрадовался Логов. – Я так и подумал.

С недоумением кивнув, Харитонов спросил:

– Как вам удалось заставить Ральфа отступить? Он ведь у нас с характером. Только отца слушается…

Секунду помедлив, Артур заговорщицким тоном произнес:

– У меня есть секретное оружие.

– Что это? – Денис всмотрелся в узкий предмет, который Логов положил на ладонь. – Ручка? Фонарик?

– Лазерная указка. Уж простите, но я направил луч вашему прекрасному Ральфу прямо в глаз.

Дрессировщик неодобрительно качнул головой:

– Это опасно. Для его зрения.

– Понимаю. Но в тот момент я тоже не чувствовал себя в безопасности. – Артур спрятал указку в карман.

Помолчав, Денис проронил:

– Извините. Мы пока не понимаем, как это вышло. Но разберемся, не сомневайтесь…

И вдруг с неожиданной живостью добавил:

– А вы заметили, что у Ральфа круглые зрачки? У всех тигров такие. Не как у домашних кошек. Хотя в темноте они адаптируются точно так же.

– Заметил, конечно. Хоть и старался не глядеть ему в глаза.

– И правильно, – одобрил Денис. – Тигр воспринимает это как угрозу, потому что сам всегда внимательно смотрит на жертву. И думает, вы тоже рассматриваете его как потенциальную жертву.

Пока они шли вдоль вольеров, Харитонов заново проверял задвижки, но остальные были закрыты. А Логов размышлял на ходу: можно ли расценивать этот эпизод как покушение? Знал ли кто-то, что следователь зайдет в тигриный отсек, и открыл клетку специально? Человек, к которому они подобрались близко настолько, что он запаниковал…

Но кто не побоялся выпустить тигра в отсутствие дрессировщиков?

«Кроме уборщиков у них наверняка есть помощники, – взял он на заметку. – Нужно всех допросить. У любого могли быть свои счеты с Мишей Венгром. И я до сих пор не видел мать Дениса! Она ведь тоже работает в цирке? Распространителем билетов, кажется…»

Справа и слева из темных углов на него смотрели недобрые желтые глаза, и Логову даже казалось, будто он улавливает кожей жаркое звериное дыхание. Дрессировщик его не чувствовал или близость огромного зверя совершенно не напрягала их с отцом? В этой профессии могут выжить лишь сильные люди со стальными нервами. Таким ничего не стоит затянуть шарф на шее пожилой билетерши…

Денис между тем продолжал просвещать его насчет тигриной природы:

– А вы знаете, что тигры – дихроматы? Они воспринимают только два цвета: зеленый и синий, – он беззвучно рассмеялся. – Прикиньте, они видят себя и других тигров зелеными и думают, что сливаются с природой. Типа защитная окраска… Правда, остальные млекопитающие тоже дихроматы, так что для них тигры действительно имеют защитный окрас. Только обезьяны видят больше цветов, они же ближе к человеку. А у морских животных, наоборот, монохроматическое зрение.

– Вы много знаете о них… Биофак закончили?

На удивление прямой ровный нос Дениса презрительно дернулся: вот еще! Этот нос вкупе со смуглой кожей и темными волосами делал его похожим на Чингачгука из фильма, который Артур смотрел в детстве раз десять…

Отозвался Харитонов с достоинством индейского вождя:

– Я вырос среди тигров.

– Это ваш прайд? – попытался пошутить Логов и встретил неодобрительный взгляд. Глаза у дрессировщика были зеленые – кошачьи.

– Тигры не живут прайдом. Они одинокие охотники. – Денис улыбнулся одними уголками губ. – Отец много рассказывал мне о них. Вместо сказок на ночь! От него я впервые услышал, что тигры могут мурлыкать, как обычные кошки, когда их переполняет нежность… Таких зверюг! Представляете?

– Не знал, – поддакнул Артур.

Глаза дрессировщика потеплели:

– И я не знал. Да вы любое издание откройте, везде написано, что тигры не умеют мурлыкать. Но отцу я поверил, он-то с ними больше времени провел, чем автор книги… Хотя и разных изданий о тиграх у меня было навалом. Так что была школа. Помните, как Брэдбери говорил, что получил образование в библиотеке? Вот я такой же…

«Кажется, Сашка цитировала мне Брэдбери, – попытался вспомнить Артур. – А неглупый парень этот Денис… И симпатичный! Она встречала его здесь? Не влюбилась, случаем? Может, из-за него все ее терзания? Интересно, почему все дрессировщики тигров такие красавцы? Сказывается стремление доказать, что они больше чем милые мордашки? Куда уж круче, чем с тигром меряться… силой характера…»

То, что он сам несколько минут назад выдержал противостояние с хищником, уже вылетело у Логова из головы. Его мысли почти постоянно были заняты делом, которое он вел, и однажды Артур даже подумал, что, останься Оксана жива, она не была бы счастлива с ним так, как ему хотелось. Он все равно львиную долю времени проводил бы вне дома, и ей не хватало бы его… Развить эту мысль Артур не решился.

Слегка опередив, Денис распахнул перед ним дверь, неожиданно обычную для такого тигриного царства:

– Проходите. Папа ждет.

«Папа? – Артур едва сдержался, чтобы не погладить его по голове. – Ты ж мой хороший… Ребенок еще. Хоть и здоровый на вид… Сколько ему? Наверное, не старше Сашки. Надо все же узнать, не влюбилась ли она в него».

Логову этого не хотелось бы…

* * *

Пристроившись на барном стульчике, неизвестно откуда взявшемся в кабинете отца, где царил культ тигра, но давно прижившемся здесь, Денис внимательно слушал следователя, который выпытывал подробности их давней ссоры с Венгром.

Ему было неспокойно: Логов не выглядел дураком, не мог же он всерьез думать, что кто-то из дрессировщиков стал бы мстить за банальную глупость? Хотя Денис помнил, как отец вышел из себя, когда Миша появился на манеже с таким легкомысленно-независимым видом, точно прогуливался по Арбату… Его походка была небрежной, незнакомо вихляющейся, и только это выдавало внутреннее напряжение, которое Венгр пытался скрыть. Но это мог понять лишь тот, кто хорошо его знал. В глазах зрителей он выглядел непринужденным и обворожительно расслабленным. У кого хватило бы дерзости вести себя так на одной площадке с хищниками?

Денис тогда так опешил, внезапно обнаружив постороннего человека в их номере, что даже не среагировал, как следовало… Нужно было схватить Мишку за шкирку, встряхнуть хорошенько, чтобы мозги вернулись на место, и вытащить с арены, а не ждать, пока это сделает отец. Тигры разволновались, увидев незнакомца, молодой Амур даже зашипел, разинув огромную пасть, а это значило, что он разозлился не на шутку. Мишкину башку так и отхапал бы, если б тот успел приблизиться еще на метр. И кто был бы виноват?

«И всем жилось бы лучше, если б его не стало в тот день», – подумал Денис и сам помрачнел от этой мысли.

После сорванного представления Виталий Сергеевич устроил разнос всем, кто находился за кулисами. Досталось шпрехшталмейстеру, униформистам, даже самому директору, хотя у того были телефонные переговоры насчет гастролей и Василий Никанорович вообще не выходил из кабинета. В такие минуты отец становился сам похож на разъяренного тигра, готового вырвать лицо у всякого, кто посмеет сказать слово поперек.

Но Денис лучше других знал, что вспыльчивость его подобна лаве: выплеснется, и вулкан замрет на годы, будто извержения и не бывало. Сколько раз, пока Денис был мальчишкой, отец перекидывал его через колено и прямо ладонью, обходившись без ремня, шлепал так, что потом было не присесть… За что? Вот это уже забылось…

А через четверть часа, когда попа у Дениски все еще отчаянно болела, отец уже весело вопил на весь их большой загородный дом:

– Сынуля, пошли на лыжах побегаем? Снег сегодня катучий, просто восторг!

И Денис знал, что тот не прикидывается, действительно быстро забывает плохое и легко отходит от приступа бешенства. Хотя мама не смогла к этому привыкнуть и обижалась весь вечер, если Виталий Сергеевич швырял ложку через всю столовую:

– Что за дрянь ты наварила?! Даже наши звери жрать не станут!

Впрочем, их тигры всегда питались отборным мясом, на это Харитонов выбивал средства даже в самые трудные времена. А жене он до сих пор внезапно дарил цветы, хоть она и стала бывшей… Дождалась, когда отметили совершеннолетие Дениса, и переселилась к своей матери. Сперва под предлогом, что бабушке нужен уход. Но, похоронив ее, уже не вернулась…

«Мама живет отдельно уже несколько лет, – прикинул Денис. – Годы слились связкой: репетиция – выступление… Что еще было, кроме этого? Тигры сжирают все время… Им целая жизнь на один зубок».

С момента стычки с Венгром тоже прошло несколько месяцев… Зачем вспоминать об этом? Если б Харитонов-старший хотел убить Мишу, то сделал бы это в тот же день и в тот же час: просто свернул бы дураку шею и скормил свежий труп тиграм. Вынашивать месть полгода совсем не в его характере. И Денису хотелось, чтобы следователь понял это.

– Да помню я этот эпизод, – поморщился Виталий Сергеевич, выслушав Логова. – И что? Если б я промедлил, этот позер уже тогда и отмучился бы… Мои котяры от него и костей не оставили бы. Я ему жизнь спас, чтоб вы знали! Для чего, по-вашему? Чтобы потом убить каким-то мистическим способом? Так, что ли?

– Да, – согласился следователь. – Не очень складно выходит.

Харитонов-старший выразительно развел руками: «Вот видите! А я о чем говорю?»

– А как думаете, почему Михаил именно в момент вашего выступления устроил этот фарс?

– Хорошее слово, – одобрил дрессировщик. – А почему… Ну, как я думаю, потому, что у нас самый опасный номер. И уж если он кому-то хотел продемонстрировать, какой он бесстрашный мужик-мужик, то других вариантов не было.

– А других хищников у вас в цирке нет?

– Есть бурый медведь Федя, – сказал Денис, и Логов обернулся к нему с удивлением, точно совсем забыл о его существовании. – Но его дрессировщик выводит в антре клоуна… Да еще в наморднике! Так что это никак не смотрится рискованно.

– Со львами у нас никто не работает, равно как и с другими кошачьими, – добавил Виталий Сергеевич. – Как ни крути, никого другого Венгр просто не мог выбрать, чтобы повыпендриваться.

Денису показалось, что следователь разочарован, но Логов только кивнул:

– Понятно. А кого-то еще, кроме вас, Венгровский приводил в бешенство? Если он был выпендрежником, то наверняка это проявилось не однажды.

– Своих он тоже бесил, – заметил Денис.

Вскинув тяжелую руку, отец покачал указательным пальцем:

– Не-не, там другие причины.

– Вы имеете в виду роман Венгра с женой Стасовского?

– О! Раскопали уже?

– Работа такая. Тем более Марта сама себя выдала, разве вы не помните?

Харитонов нахмурился:

– Да-да… Она же истерить начала прямо на глазах у всех. И Генка там был… От же сука! Простите мой французский…

Пропустив последние реплики мимо ушей, следователь живо поинтересовался:

– А что, это редкость для вашего цирка – такой вот служебный роман?

Переглянувшись с сыном, Харитонов произнес с сомнением:

– Может, и нет… Мы просто немного особняком существуем, понимаете? К нам так запросто никто не забегает потрепаться.

– И я даже догадываюсь почему…

– Вот именно. Всякое может случиться. Мы не поощряем визиты без дела, потому часто и не в курсе свежих сплетен. Хотя мы не отшельники, не подумайте!

Денис усмехнулся:

– Иногда мы выползаем из берлоги…

Логов тяжело вздохнул:

– Почему мне мерещится некий корпоративный заговор? Вы все скрываете от меня какую-то страшную тайну?

– Упаси бог! – воскликнул Виталий Сергеевич. – Мы перед вами открыты, как врата рая…

– Вот с этим вы погорячились, пожалуй. С этими вратами пока не все ясно… Существуют ли они вообще? Хотя мне хотелось бы так думать.

По-птичьи слегка подпрыгнув на высоком стульчике, Денис чуть подался вперед:

– Почему? У вас кто-то умер?

Было заметно, что следователь сделал усилие, чтобы не назвать имена. Отозвался скупо:

– Слишком многие.

– Сочувствую, – произнес Виталий Сергеевич, но голос его прозвучал равнодушно.

Денису показалось, что Логов тоже уловил это. Если он злопамятен, то промашка может дорого обойтись его отцу… Хотя чем навредит сыщик невиновному человеку?

Не обратив на это внимания, Виталий Сергеевич принялся рассуждать вслух:

– А вы проверили его кровь на алкоголь? Наркотики? Этот парень любил… доставлять себе разного рода удовольствия. И Миша всегда был при деньгах, хотя болтали, будто семья отвернулась от него… Но он не нуждался, это точно, – он обернулся к сыну. – Сколько раз он закатывал банкеты, помнишь? Заказывал еду на всех, выпивку…

– А карточный долг Марату Курбашеву не вернул, – вставил Логов.

Харитоновы переглянулись, но ответил снова старший:

– Не сомневаюсь, что дело не в отсутствии финансов…

– А в чем же?

– Он… Как бы точнее выразиться? Не отличался особой щепетильностью.

– Он был непорядочным человеком?

Крупное лицо Виталия Сергеевича скривилось:

– Можно и так сказать…

– И в чем же это проявлялось?

Ненадолго задумавшись, Харитонов тяжело проронил:

– В неуважении.

– К кому-то конкретно или…

– Как по мне, так Венгровский никого ни во что не ставил. Может, это у него наследственное, не знаю. Но ведь олигархом и не станешь, если не готов идти по трупам, верно?

Логов пожал плечами:

– Откуда мне знать? На зарплату живу…

– Да ладно! – не утерпел Денис. – Вы же, наверное, сто раз общались с такими, как Мишкин папаша! У них же там постоянно кого-то убивают…

– У них – это где?

– Ну… В их кругу.

Слегка закатив глаза, следователь согласился:

– Убивают. Не постоянно, конечно, но бывало. Только ведь и в бараках на окраине Новой Москвы убивают не меньше. А то и больше…

– Да-да, – поспешно ввернул старший Харитонов. – Извините. Никакой классовой вражды, упаси бог! Я не хотел все свести к этому. Непорядочность встречается во всех слоях общества. Даже среди учителей! Согласитесь? Хотя они должны быть просто образцом добродетели, дабы иметь моральное право учить детей.

– Соглашусь, – произнес Логов. – Значит, по-вашему, Венгровскому ничего не стоило унизить другого человека?

– Походя, – уточнил Виталий Сергеевич. – Миша не был злым. Он не стал бы измываться над кем-то сознательно… Но ненароком оскорбить ему ничего не стоило. Сам слышал, сколько раз он посмеивался над девочкой из их группы воздушных гимнастов… Как ее?

– Лена Шилова, – подсказал сын.

– Вот-вот.

Логов тут же вцепился:

– А над чем именно он посмеивался?

– Ну, что она-де сложена как мальчишка. И плечи у нее шире, чем у него. Намекал, мол, она и не девушка вовсе. Такая гадость!

Денис отвел заискрившийся усмешкой взгляд. Ему давно было известно: отцу неприятно даже говорить о подмене половой принадлежности, и толерантность для него пустой звук. О происходящем в определенных кругах Виталий Сергеевич запрещал упоминать в своем присутствии, и Денис отчасти разделял его отношение, хоть и не был так категоричен. Насчет пристрастий Лены Шиловой он не имел ни малейшего представления! И не интересовался. Она была хорошим человеком, а остальное его не касалось…

И следователя тоже.

* * *

Личного дневника Наташа, дочь убитой Тараскиной, в опустевшей квартире матери не обнаружила. Компьютер ее не был даже запаролен, и с разрешения Наташи техники Следственного комитета прошарили его вдоль и поперек, но ничего похожего на исповедальные записи или откровенные письма не нашлось. Даже сообщениями она с Михаилом Венгровским не обменивалась.

– Этих двоих вообще ничего не связывало! – процедил Артур сквозь зубы, яростно пиля бифштекс тупым ножом. – А убили их вместе…

– Ну, не то чтобы вместе, – возразила Саша, которая точно ему назло выбрала сосиски – Логова мутило от одного запаха. – Даже в разные дни. И разными способами.

Она вдруг перестала жевать и уставилась на него:

– Слушай, а вдруг это вообще совпадение?

– В смысле?

Ему наконец удалось оторвать кусок, и он с облегчением отправил его в рот. Есть хотелось просто мучительно.

– Что, если эти убийства вообще не связаны между собой?

– Ну конечно! – хмыкнул Артур. – Сама подумай, за что убивать несчастную билетершу, если только она не стала опасным свидетелем?

Проглотив хвостик сосиски, Саша неодобрительно качнула головой:

– Почему ты все время называешь ее несчастной? Только потому, что она проверяла билеты на входе? Но это же не самое презренное дело! Может, ей нравилось встречать людей на входе в цирк, улыбаться им, приветствовать! Помнишь, кто-то сказал об Анне Эдуардовне, что она была солнечной…

– Это ее соседка сказала, Нина Васильевна. Она сама там билетершей работает.

– Вспомнила. Это она и устроила Тараскину в цирк.

– А ты права, – согласился Артур. – Похоже, Тараскина была на своем месте и вполне могла чувствовать себя счастливым человеком. Тем обиднее… Счастливые должны жить. Это несчастным не жаль прощаться с жизнью.

Не донеся кусочек сосиски до рта, Саша уставилась на него с таким ужасом, что Логов выпалил:

– Нет-нет, я не про себя сейчас. Я поживу еще. У меня есть вы с Никиткой… И целая свора собак! Куда мне умирать…

– Живи, пожалуйста.

Она проговорила это так тихо и серьезно, что у него чуть не навернулись слезы. Неловко кивнув, Артур поспешно перевел разговор:

– Надо еще раз поговорить с Ниной Васильевной. Она производит впечатление человека не только неглупого, но и наблюдательного. Сейчас она слегка успокоилась, отошла от стресса, вдруг что-то вспомнит? Думаю пройтись с ней последовательно по воскресному дню. Какую-то деталь мы могли упустить…

– Пойдем к ней сейчас?

– Почему бы нет?

Нацелившись на последний кусок, Артур спросил уже другим, более теплым тоном:

– Как там наш мальчик?

Сашкино лицо просветлело:

– Утром его перевели в отделение. И мне даже разрешили заглянуть на минутку…

– О как! Одноглазый не умер от счастья?

– Я сама чуть не умерла… Оказывается, я по нему соскучилась просто зверски! Чуть не расплакалась, когда увидела, что он улыбается…

– Я сейчас расплачусь.

– И ничего смешного!

– Да упаси бог! Разве я смеюсь?

– А то я не вижу!

– Как ты прошмыгнула в палату?

В голубых глазах заблестела хитринка:

– У меня там знакомый доктор появился. Очень хороший человек.

– Сколько ему лет?

Ее рассмешила такая подозрительность:

– Да он старше тебя!

– То есть совсем древний… Понял.

– Нет, ну ты у нас еще хоть куда!

– И на том спасибо, – Артур положил вилку. – Ты покончила со своей гадкой сосиской?

Она внезапно заговорила тем гнусавым голосом, который обычно звучит из любой системы оповещения:

– Уважаемый, не критикуйте чужие вкусы! – И добавила уже своим голосом: – Не понять тебе прелести простой пищи.

– Не понять, – согласился он. – Ну, за работу?

– Недели через две его выпишут, – добавила Саша, думая о своем.

Поднявшись, Логов подмигнул:

– Мы с тобой должны раскрыть это дело до его возвращения.

– Почему? – удивилась она.

– Чтобы потом ты могла заниматься только им. И не думать постоянно, какую еще версию нужно проверить. Это, знаешь, не очень-то способствует налаживанию отношений… Чуть не сказал: мужчины и женщины… Вас же так не назовешь!

– Если я кину в тебя вилкой, меня арестуют, как думаешь?

Директор решил, что в субботу можно будет возобновить представления, хотя еще и недели не прошло с трагического воскресенья, и между собой билетерши осудили это решение. Но Нина Васильевна Голубева попыталась убедить их, что цирку нужно выживать, а без зрителей это никак не получится. Да и черный пиар – тоже пиар. Как раз Миша Венгр понял бы это, он был из тех, кто использовал любую ситуацию, так что его память веселье на манеже не оскорбит. Скользкий был парень… Хотя многие любили его. А некоторые даже больше, чем допускал здравый смысл…

Если уж как на духу, Нину Васильевну куда больше потрясла смерть подруги, с которой расправились до того зверски, что от одной мысли передергивало и наворачивались слезы. Хотя и Мишину гибель, некоторым ее товаркам до сих пор казавшуюся несчастным случаем, она втайне считала убийством. Ребенок не мог сочинить существование женщины с лазерной указкой, а его мама успела нашептать билетерше, провожавшей ее к следователю, о чем собирается ему рассказать.

Поэтому Голубева нисколько не удивилась, когда Артур Александрович опять разыскал ее в цирке. Его и сейчас сопровождала та удивительно милая помощница с огромными голубыми глазами – такими серьезными, будто девушка была куда старше, чем казалась.

«В Следственном комитете и должны работать умные люди, – согласилась Нина Васильевна. – Дурак преступника не перехитрит…»

Логов расцвел ей навстречу, и на мгновенье она почувствовала себя той легкой, стремительной Ниночкой, из-за которой однажды чуть не прыгнул с моста студент физмата, вручивший ей билеты не на тот спектакль Ленкома, какой ей мечталось увидеть. С тех пор Нина Васильевна была крайне щепетильна в подборе слов – они действительно могут убить…

– А это снова мы! – радостно объявил похожий на артиста следователь, как будто повод для встречи мог быть приятным.

Но она заставила себя улыбнуться:

– Рада вас видеть, Артур Александрович!

– О! Вы даже имя мое запомнили… Как приятно.

– Раньше я работала экскурсоводом, у меня профессиональная память.

Он вздохнул:

– Ну вот… А я уж решил, что это я такой особенный.

«Знает ведь, что особенный». – Голубева взглянула на его помощницу, не сдержавшую усмешку. Почему-то эта девушка вызывала у нее теплые чувства, словно была ее потерянной младшей дочерью и сейчас они проходили период узнавания друг друга. Так и хотелось прижать к груди ее голову…

– Присядем?

Они прошли в зал, где репетировала дрессировщица собачек. Нина Васильевна села на ряд ниже, чтобы повернуться к арене спиной: пуделей и шпицев она недолюбливала. И вообще предпочитала кошек, из-за чего покойная Анна Эдуардовна не ходила к ней в гости. У нее случался неистовый приступ аллергии, даже если Нина Васильевна заглядывала к ней в одежде, хранившей незримые кошачьи следы и шерсть. Поэтому она тщательно умывалась и переодевалась, прежде чем забежать к соседке. Когда на манеже выступали Харитоновы со своими гигантскими кошками, Тараскина заранее выходила из зала. Хорошо, что их номер всегда закрывал второе отделение.

Как раз мысль об этом и не давала покоя Нине Васильевне все последние дни… И она сама уже собиралась обратиться к следователю, хотя ее подозрения могли совершенно не иметь значения. Но все же она выпалила сразу, пока не забыла, ведь ее хваленая память в последнее время стала сбоить.

– Вы знаете, я думаю, что та женщина с лазерной указкой… Ну, вы понимаете, о ком я! Она может быть страстной кошатницей.

Логов отнесся к ее словам всерьез, его лицо сразу стало сосредоточенным:

– И что заставило вас так думать?

Она с облегчением перевела дух: не рассмеялся!

– Дело в том, что Анна Эдуардовна всегда садилась на последний ряд во время представления. Там обычно половина мест пустует… А тут она выскочила в фойе со слезящимися глазами, и нос мгновенно распух – все признаки аллергии. Я не утверждаю, что именно на кошек! У нее, бедолаги, многое могло спровоцировать приступ… Но она сама тогда сказала о кошатнице, которая села где-то рядом.

– И это было именно то место в зрительном зале?

– Мальчик указал туда. Его мама подтвердила, что они сидели чуть ниже, а Гоша вертелся и оборачивался назад. Видимо, убийца не рассчитывала на это. Обычно ведь во время представления все взгляды прикованы к артистам.

– Кошатница, – повторил Логов задумчиво. – Не знаете, у Марты Стасовской есть кошки? Мы, конечно, проверили ее алиби, но чего не бывает?

И добавил, поглядев на девушку:

– Вдруг она в сговоре с врачом?

У Нины Васильевны перехватило дух:

– На столе у Марты, в ее бухгалтерии, стоит фотография серого персидского кота… У него такая пышная шерсть!

– Кот-аллерген, – заметила помощница следователя.

Спросить, как ее зовут, было как-то неудобно, но, к облегчению Нины Васильевны, он сам обратился к ней по имени:

– Саша, загляни потом в бухгалтерию… Ну, ты сообразишь, что делать, – и перевел взгляд своих необыкновенных глаз на Голубеву. – Это хорошая зацепка, спасибо вам.

Она почувствовала, как к щекам прилил жар. Кажется, ей не доводилось так краснеть с юности, и эта горячая волна подхватила ее и мгновенно перенесла в один из дней, случившихся почти полвека назад, когда мальчик, в которого Нина втайне была влюблена, нарисовал под ее окном розу. Просто мелом на асфальте… Наверное, у него не нашлось денег, чтобы купить настоящую, тогда не было заведено давать детям на карманные расходы, а цветок попроще он счел недостойным этой девочки. Неужели она была когда-то прекрасна? Самой не верится…

С трудом вернувшись в нынешнее тело, давно пожухшее, Нина Васильевна проговорила сдержанно, наспех размяв губы, онемевшие от вспомнившегося восторга:

– Я вас от души поблагодарю, когда вы поймаете убийцу Анечки…

Потом, спохватившись, добавила:

– И Миши, конечно.

От Логова это промедление не укрылось. Мило («Нет, не подходящее слово!» – рассердилась она на себя) склонив голову набок, он спросил почти ласково:

– А вы не так уж огорчены его смертью…

– Но ослепила его не я, если вы на это намекаете!

– А у вас не было причин его ненавидеть?

Ей захотелось отвернуться к манежу: лучше на дрессированных собачек смотреть, чем выдерживать этот взгляд, понимающий больше, чем она хочет сказать. Сухие пальцы впились в подлокотник кресла: «Правду и только правду? Но я ведь не на суде… Сам дознается, потом будет считать, будто я мешала ходу расследования. Ну и что? За это не сажают».

И все же она заставила себя произнести:

– Не могу сказать, что я любила Мишу… Он очень непорядочно вел себя по отношению… к некоторым людям.

– К девушкам?

Нина Васильевна кивнула. Показалось, будто Логов смотрит на нее с сочувствием. Неужели понимает, как не хочется ей выдавать тайну, доверенную в минуту отчаяния? Но что, если она покрывает сейчас преступника? Точнее, преступницу…

Выдавила через силу:

– Одна наша девочка была вынуждена сделать аборт. Михаил бросил ее беременную.

– Ее имя? – следователь выбрал нарочито деловой тон, чтобы не создавалось ощущения, будто они сплетничают на завалинке.

– Школьник.

– В смысле? Школьница?!

– Нет-нет, – испугалась Нина Васильевна. – Это фамилия – Школьник. Мира.

Не выказав удивления, Сашка кивнула:

– Мира. Я говорила… вам.

«Между собой они на «ты»? – опешила Голубева. – Но они ведь не… Господи, она же совсем ребенок! Или у них в Следственном комитете просто не соблюдается субординация?»

Так думать было легче…

– Да-да, – вспомнил Логов. – Акробатка. Мира Школьник, значит? О ней нам уже известно, и о ее аборте тоже.

– Споро вы работаете!

Он улыбнулся так, что у Голубевой перехватило дыхание: «Боже, как хорош! Как этой девочке удается с ним работать и не влюбиться? Или уже? Нет! Нет. Она смотрит на него не… не таким взглядом…»

– Стараемся. У Миры прочное алиби. Она никак не могла оказаться в зрительном зале в тот момент, уже готовилась к выходу. А ее мать живет в Екатеринбурге и не приезжала в воскресенье в Москву, это наши оперативники уже установили. Конечно, за Миру могла отомстить и другая женщина… Но ее ближайшая подруга, – он взглянул на помощницу, и та подсказала:

– Любаша.

– Женщина-змея.

– Именно! У нее тоже алиби: она была не одна во время выступления гимнастов. Другие подруги у Миры есть?

Нина Васильевна покачала вытянутой головой:

– Я не знаю. Чаще они проводят время с Любашей, так что…

– Нина Васильевна, а другие девушки… И не только девушки! Могли возжелать мести Мише Венгру?

– Не только девушки? Но ведь мальчик видел женщину?

– Это мог быть переодетый юноша. Вас же не поразит, если я назову Михаила бисексуалом?

– Не поразит, – ответила она с вызовом, который и самой тут же показался смешным, хотя Логов не усмехнулся. – Но тайны такого рода мне неизвестны. Никто из наших артистов мне лично на Венгра не жаловался.

– А Мира Школьник жаловалась?

– Нет. Я… Я просто однажды застала ее в туалете, – Нина Васильевна замялась. – Неудобно говорить об этом…

Саша спокойно спросила:

– У Миры началось кровотечение?

– Да, – выдохнула она с облегчением. – Я помогла ей найти… средства. И услышала, как она бормочет: «Чертов Венгр!» Что-то в этом духе… Ну и потом она призналась, что сделала аборт. Я посоветовала ей взять больничный, чтобы организм восстановился, ведь это настоящее испытание… Но Мира очень беспокоилась, что подводит своих ребят. Вот не помню, решилась она отдохнуть или нет?

Не дослушав ее, Саша беспокойно заерзала, и Логов повернулся к ней:

– Что?

Но она впилась взглядом в лицо билетерши:

– А до Венгра у Миры были с кем-то отношения? Этот парень мог чувствовать себя оскорбленным… Несчастным. Может, он даже хотел отомстить!

– Неплохая мысль, – одобрил Артур Александрович. – Что скажете, Нина Васильевна?

– С кем? – повторила она в замешательстве. – Право, я даже не знаю…

– Я выясню, – опять вмешалась Саша. – Почему мне сразу в голову не пришло?

Голубевой вспомнилось, как говаривал сторож, служивший в их музее: «Хорошая мысля приходит опосля». Но повторять этого вслух она не стала, ей не хотелось программировать этих людей на неудачу.

* * *

Дверь бухгалтерии оказалась закрыта, но я не отступила и постучала несколько раз. Довольно громко, Марта наверняка услышала сразу. Почему она не спешила открыть дверь, догадаться было несложно: лицо ее опухло от слез, и мне даже показалось, будто она постарела за последние дни.

– Слушаю, – бросила Марта, глядя на меня как на врага.

И, в общем-то, она была права: мне ведь тоже не хотелось считаться ее другом, хоть я и помогала вычислить убийцу человека, которого эта женщина любила. А он ее нет… Теперь я в этом не сомневалась. Нам сразу говорили, что Венгр бросался на все, что движется, но в душе я долго пыталась защитить погибшего, ведь Миша виделся мне малышом, потерявшим маму. Отцу не до него, а старший брат ненавидит. В сравнении с Венгром меня можно было считать просто баловнем судьбы, ведь я купалась в маминой любви целых восемнадцать лет. Все детство.

А его было совсем не радостным, сумрачным… Может, потому он и выбрал цирк – этот сверкающий мир смеха, блесток, разноцветных шариков, громких аплодисментов? Миша так дрался за свое право переселиться в эту иллюзорную реальность, даже с родным отцом! И здесь нашел погибель… Вот уж воистину: бойтесь своих желаний.

– Позвольте войти?

Я произнесла это официальным тоном и не улыбнулась Марте, что как раз и заставило ее очнуться, ведь в ту минуту за моими плечами темным маревом колыхался весь Следственный комитет. Бороться с ним у нее не осталось сил, это было заметно.

Отступив, она вяло взмахнула рукой, и я вошла в сумрачный кабинет. Жалюзи были закрыты, словно у Марты началась светобоязнь, но я все же сразу разглядела фотографию пушистого мордастого кота у нее на столе. Смотрел он мрачно, такого не тянет погладить. Если Марте нравятся такие зверюги со взглядом убийцы, может, она и сама в душе…

– Что вы хотели? – ее голос прозвучал сурово.

Усевшись за стол, она выпрямила спину и взяла синюю ручку, будто сама собиралась записывать мои показания, и я почувствовала себя посетителем в конторе, созданной специально, чтобы унижать людей. Но было слишком очевидно: Марте неловко, что я застала ее заплаканной, и она пытается оградить себя железными кольями, лишь бы не позволить мне подобраться ближе.

Уставившись на фотографию кота, я изобразила телячий восторг:

– Ой, это у вас перс? Как же они мне нравятся! Хочу такого же. Только боюсь, ему будет одиноко… С моей-то работой. Я дома почти не бываю. Ваш как переносит одиночество?

Марта уже пришла в себя, и ее лицо теперь выглядело высеченным из белого камня:

– Спокойно. Он умер в прошлом году.

«Значит, кошачий дух от нее давно не исходит». – Мне стало даже жаль, что эта женщина не убийца. Будь моя воля, я изолировала бы ее от мира, ведь в ней чувствовалась озлобленность, способная сделать несчастными еще многих людей. И ее саму в первую очередь.

– Ох… И он тоже? Сколько всего на вас свалилось…

Она безразлично пожала острыми плечами:

– Все умирают рано или поздно.

– Но лучше бы поздно, – я подумала о маме. – А другого котика вы не взяли?

Марта слегка ссутулилась, подбородок уныло обвис:

– Некоторых никем не заменишь.

Оттого, что она произносила слова с прибалтийским акцентом, фразы казались странными, даже загадочными, будто в каждой имелся тайный смысл, хотя, по сути, Марта была права. Мне ли не знать этого?

– И Мишу тоже?

Ее спина тотчас резко выпрямилась, а лицо опять заострилось. Кажется, ей захотелось ударить меня…

– Вы что-то хотели уточнить? Не о котиках же вы пришли поговорить?

– Нет, – согласилась я и перешла на деловой тон: – Мне поручили передать, что ваше алиби на момент убийства Михаила Венгровского подтвердилось. Венеролог Игорь Борисович Климчук дал показания.

Имя врача я записала заранее, моя память не вмещала столько новой информации. С ним беседовал Поливец, гоготнувший, что знакомство с хорошим венерологом ему не помешает… Фу!

Для Марты я специально упомянула специализацию врача. На слове «венеролог» она слегка содрогнулась, но возразить ей было нечего. Тем более ни к чему было знать о том, что у нас остаются подозрения об их сговоре и Поливец прямо сейчас копается в биографии Климчука.

– Хорошо, – произнесла она сдержанно.

Все это время Марта избегала смотреть мне в глаза, точно страдала аутизмом, и от этого меня не оставляло ощущение, что она продолжает то ли врать мне, то ли скрывать нечто важное. Но может, ей просто не хотелось видеть меня, такую юную и не потерявшую – слава богу! – своего возлюбленного.

В отместку я сообщила:

– У вашего мужа имеется алиби на момент убийства Анны Эдуардовны Тараскиной. А вы где находились в понедельник в районе девяти утра?

Ее глаза удивленно распахнулись, и она впервые уставилась прямо на меня:

– Я?! Не думаете ли вы, что у меня хватило бы сил задушить человека? – И она воздела сухие, как веточки, руки.

Но я не сдавалась:

– Некоторые люди оказываются куда сильнее, чем кажется.

– Но… с какой стати?

– Вот это нас как раз и интересует.

– Я была…

Она судорожно втянула воздух:

– Я проспала в понедельник. Хотя у меня это не выходной, в отличие от артистов.

– Бухгалтерия работает в понедельник?

На ее лице появилось раздраженное выражение, и Марта кивнула так, словно отмахивалась от липкой мухи. Мое жужжание впивалось в ее мозг… Ей хотелось меня прихлопнуть?

– Я пришла на работу только в десять. Меня еще не было в цирке… в тот самый момент.

– Хорошо, – отозвалась я, хотя ничего особо хорошего в этом не было. – И чем вы занимались?

Неожиданно Марта огрызнулась:

– Работала!

Потом, опомнившись, уточнила уже знакомым мне сдержанным тоном:

– Мне нужно было подготовить квартальный отчет. Это очень… трудоемкий процесс.

«У нее убили любимого, а она уже в состоянии сосредоточиться на отчете?» – Я еще не успела додумать это, а она уже пояснила:

– Работа спасает. Вы, конечно, еще не знаете этого…

Я знала. Но исповедоваться этой женщине? Лучше язык себе вырвать.

– Этим утром вы видели Анну Эдуардовну?

Ее точеное лицо исказила неопределенная гримаса:

– Может быть. Какие-то билетерши шушукались в уголке, когда я пришла. Возможно, и она была там.

Из всего этого меня удивило только слово «шушукались». Не ожидала, что Катилюте знает его.

– А Стасовского вы видели в этот день?

Ответ был мне известен, но я хотела услышать ее версию. Марту этот вопрос не смутил:

– В то утро мы повздорили с Геннадием…

Я прикинулась, что не в курсе:

– Где это было? И во сколько?

– Не знаю. Я не смотрела на часы.

– А где? – напомнила я.

– Здесь. То есть не прямо в этом кабинете. Столкнулись в фойе. Я решила выйти за кофе, у нас вся жизнь замерла…

– А что стало причиной ссоры?

Она коротко фыркнула – это не было похоже на усмешку. Такой звук мог бы издать сердитый зверек.

– Меня поразило, что Гена посмел явиться в цирк как ни в чем не бывало! После того как…

– Вы до сих пор уверены, что это Стасовский – виновник Мишиной гибели?

Ее тонкие ноздри раздулись воинственно:

– А кто же еще? Хотя, вероятнее всего, он сделал это неумышленно… Подсознание сработало.

Мне показалось, что я уже слышала эти слова… Не от нее ли? Марта пыталась внушить нам эту мысль, чтобы ее мужа упрятали за решетку?

– Мы разберемся, – пообещала я и встала.

Марта не двинулась с места. Ее взгляд был устремлен в окно, небо за которым казалось беспросветным…

* * *

Вот когда Артур пожалел, что обычно бросал свой плащ где попало… Для зрителей цирк еще не открылся, так что посторонних внутри не было, но кто-то зашел в неохраняемый гардероб, услугами которого никто, кроме Логова, не воспользовался, и подложил телефон в карман светлого плаща. Ощутив незнакомую тяжесть слева, Артур уже в дверях сунул руку, продолжая рассказывать Саше о неожиданном запое Стасовского, которого даже допросить сейчас невозможно, и внезапно замер.

– Ты что? – Сашкины глаза на миг стали безумными. – Сердце?!

– Что? – переспросил он машинально. – Нет… Какое сердце?

И вытащил незнакомый телефон, который даже не был выключен. Несколько секунд они оба молча смотрели на него, пока в другом кармане у Логова не зазвенел его собственный. Техник Комитета сообщал, что они только что засекли телефон Михаила Венгровского, который все эти дни был отключен. Он находится в цирке.

– Спасибо, – машинально отозвался Артур. – Я уже нашел его.

– Кто-то подложил его тебе в карман, – пробормотала Сашка. – Ну ты и сам уже это понял…

Медленно кивнув несколько раз, Логов предположил:

– Надежда только на то, что отпечаток мог остаться на симке. Скорее всего, ее вытаскивали, раз мы не могли засечь телефон. Но эта штуковина крошечная, отпечаток в любом случае будет смазанным и ничем особо нам не поможет. А с корпуса наш парень наверняка все стер… Да и я уже залапал!

– Ты же не знал, – вступилась она за него.

Ухватив Сашу за локоть, Артур потащил ее к машине, приговаривая на ходу:

– Хочет показать нам что-то… Ладно, давай посмотрим. Посмотрим-посмотрим…

– Ты злишься, – вздохнула Саша на бегу.

– Ты даже не представляешь до какой степени! Поймаю – душу вытрясу из этого подонка… Он еще смеет издеваться над нами!

– Или она.

– Или она, – согласился Логов и распахнул перед Сашей дверцу. – Это хуже… Не стану же я бить морду женщине!

– Ты и мужчине бить не станешь.

Он уже уселся рядом и мрачно буркнул:

– Не могу себе позволить. А так хочется иногда…

– Фотография? Сообщение? – попыталась угадать Саша. – Что именно тут искать?

Но Логов уже просматривал архив. Молча, чтобы не пропустить важное. Знал, что Сашку потряхивает от нетерпения, но вдвоем листать было неудобно, ей пришлось ждать. Взглянул мельком: она даже закрыла глаза, чтобы не искушал…

Это оказалось видео.

Скорее всего, тот, кто подложил ему телефон, удалил остальные записи, оставив только два сюжета, чтобы Логов увидел их наверняка. И в каждом фигурировал один и тот же человек…

Снимая, Венгр явно орудовал тайком, высунув из укрытия только камеру, потому что человек, который так интересовал его, не обращал на оператора ни малейшего внимания. Но камера не просто констатировала происходящее: Миша любовался, то приближая так, что на экране мерцала одна улыбка, то ловил взгляды, то скользил взглядом камеры сверху вниз…

– Денис? – выдохнула Саша, отшатнувшись. – Венгр был влюблен в Дениса Харитонова?!

У Логова вырвалось:

– Черт бы его побрал с его закидонами!

Сашины ресницы растерянно забились.

– Так Денис тоже…

– Не факт, – отозвался Логов, внимательно всматриваясь в то, как дрессировщик играет с тигренком, точно это обычный кот, и ласкается с ним, смеясь от удовольствия. – Пока мы видим односторонний интерес. Конечно, ориентацией Дениса придется поинтересоваться… Ох, не люблю я эту тему!

– Давай я разведаю у Лены Шиловой, может, она в курсе? – вызвалась она. – Мы с ней вроде как нашли общий язык… И меня по крайней мере не стошнит, когда я буду расспрашивать об этом.

– Спасибо, друг, – торопливо согласился Артур. – Я старомоден в вопросе отношения полов, что поделаешь? Давай посмотрим, что там во втором видео.

И тут они обмерли, уставившись на экран. На этот раз Миша снимал в открытую, и Денис явно знал, что он наблюдает, как они играют с тигренком. В руке дрессировщика была… лазерная указка. Смеясь, он гонял неуклюжего детеныша за юркой красной точкой по тренировочному залу. Забавно загребая передними лапами, тигренок настигал ее, набрасывался и удивленно таращил серые глаза, когда хитрая добыча ускользала. Казалось, они могут играть так бесконечно… И все же Денис выключил указку, поймал уставшего малыша, подхватил на руки и, крепко прижав, поцеловал в нос. На этом запись обрывалась.

Несколько минут они оба молчали, осваиваясь с открывшимся только что, потом Логов произнес:

– Картина вырисовывается, а? Придется задержаться здесь еще…

Он уже хотел открыть дверцу, когда Саша вспомнила:

– Подожди! Тигренок… Кажется, Лена и говорила, что у Харитоновых погиб тигренок. Но я тогда пропустила мимо ушей.

– Умер или погиб? Это разные вещи…

– Не помню точно. Но она сказала, что Денис убивался по нему, как по родному сыну. Наверное, это как раз тот малыш на видео.

– А это уже интересно, – Артур плотоядно облизнулся, как хищник, почуявший добычу. – Пойдем-ка назад, надо срочно все выяснить.

Уже взбегая на крыльцо, он распорядился:

– Ты разнюхай у Лены об ориентации Дениса, а я расспрошу директора, как Харитоновы потеряли тигренка. Только лишнего не болтай!

– Есть, сэр! – рявкнула Сашка.

Шарахнувшись от нее, Артур чуть не сплюнул в сердцах:

– Фу ты! Чего орешь-то?

– А чего ты отдаешь тупые указания? Когда это я болтала лишнего?

Остановившись перед дверью служебного входа, Логов посмотрел на нее серьезно:

– Извини. Это я сглупил.

– Ладно, – сразу отмякла она. – Проехали.

Он вдруг озорно подмигнул:

– Чует мое сердце, мы закроем это дело до выписки Ивашина.

– Ты даже не назвал его одноглазым?!

– Иногда я бываю ласковым…

Округлив глаза, Саша вскинула руки:

– Даже слышать об этом не желаю!

В фойе Логов бросил враждебный взгляд в сторону гардероба:

– Больше я туда ни ногой…

И направился к кабинету директора прямо в плаще. Потом вдруг стремительно обернулся:

– Стой!

Саша подбежала к нему легко, почти беззвучно:

– Что?

– Пойдем со мной, – он сделал просящие глаза. – Мне спокойней, когда ты рядом. А сейчас должно открыться нечто важное, я почти не сомневаюсь! И ты должна при этом присутствовать. Потом с Шиловой пообщаешься…

Весеннее волнение, сопровождавшее любое предчувствие, не отпускало, и Артуру хотелось подпрыгнуть на ходу, по-мальчишески энергично взмахнув кулаком: «Есть!» Он чувствовал, что наконец вышел на верную тропу, и радость вскипала в душе теплыми источниками.

Хотя обманывать себя не хотелось – с большим удовольствием Логов арестовал бы Марту Катилюте, на которую злился всерьез: не за то даже, что она изменяла мужу, а вот с кем… Эти мужчины ежедневно рисковали жизнью и могли рассчитывать только друг на друга, а Марта стравила их, как щенков, едва отрастивших клыки. Даже если не она сядет за решетку, главной виновницей двух смертей все равно останется эта хрупкая безжалостная женщина…

* * *

– Вы еще здесь? – удивился Ганев, когда Артур заглянул в его кабинет. – Мне казалось, вы уехали.

– Пришлось вернуться. А вам оперативно докладывают о моих передвижениях?

В движении широких бровей Василия Никаноровича читалось: «А как по-другому? Мой цирк – мои правила». И Логов не стал возражать. Его волновало другое, и он взял с места в карьер:

– Недавно у Харитоновых погиб тигренок. Что с ним случилось?

Сашка беззвучно опустилась на стул у стены и обратилась в слух.

– Кто? Ах да… Было дело. А какое это… Простите! – поспешно исправился директор, заметив нетерпеливый жест следователя. – Раз вы интересуетесь, значит, это имеет значение. Действительно, малыш погиб… Такая трагедия, что вы!

– Как это произошло? – поторопил Артур, теряя терпение.

Василий Никанорович поднялся из-за стола:

– Выпал из окна. В июне было жарко, помните? Окна пооткрывали… Видимо, котенок забрался на подоконник и выпал.

– Котенок?

– Правильнее детенышей любых представителей семейства кошачьих называть котятами.

– Вот не знал! – удивился Логов и оглянулся на Сашу. Та лишь кивнула, коротко улыбнувшись. – Ладно. Пусть будет котенок. Тогда проясните заодно: тигры у вас размещаются на первом этаже. Как этот… котенок… ухитрился разбиться? Небольшая же высота! Разве они не умеют прыгать?

Театрально сцепив руки перед грудью, Василий Никанорович сморщился, как от боли:

– В том-то и дело! Каким-то образом он забрался на третий этаж… Это уже само по себе нарушение, вы же понимаете, но у меня рука не поднялась наказывать Харитоновых… Малыш угодил прямо на штырь: кто-то из рабочих бросил внизу реквизит. Ох, как мы все переживали тогда! Но Денис просто был безутешен. Я его таким ни до, ни после не видел… Виталий Сергеевич уговорил меня не применять меры. Парень сам себя наказал.

Скорбно помолчав, директор не удержался:

– А почему вы вспомнили эту историю? Она имеет какое-то отношение…

– Что находилось в той комнате, откуда выпал котенок?

Ганев наморщил лоб, силясь вспомнить:

– Кажется, он забрел к гимнастам.

– И Михаил Венгровский в тот момент находился там?

– Понятия не имею. А вы думаете…

– Не хотел поднимать эту тему, – слегка скривившись, проговорил Артур, – но вы знали, что Миша любил не только девушек?

Вернувшись к столу, Ганев собрал рассыпанные листы бумаги, сложил их стопкой и постучал:

– Ну… Да. Знал. Все это знали.

– А Денис?

– О нет! – директор припечатал пачку к столу. – Они не одного поля ягоды… В этом я уверен.

Бросив лукавый взгляд на Сашу, Логов произнес с облегчением, которое даже не подумал скрывать:

– Хорошо. А девушка у Дениса была?

Василий Никанорович вздохнул:

– Была. Только что-то у них не заладилось… Сейчас они не вместе.

– Раз вы в курсе, значит, она из ваших, цирковых?

– Вынужден признать. Думаю, я не выдам большой тайны… Это наша акробатка Мира Школьник. Все знали об их отношениях.

«Черт! – едва не вырвалось у Логова. – Та самая Мира Школьник, которая сделала аборт от Миши Венгра?! Вот черт!»

За его спиной раздался невнятный звук, но на этот раз он не обернулся. Ясно, что Сашка тоже сложила два и два. Из этого следовало…

– Василий Никанорович, Денис Харитонов сейчас здесь?

Директор взглянул на часы:

– Скорее всего. Они с отцом практически днюют и ночуют здесь. Поэтому и брак у Виталия Сергеевича развалился… Впрочем, Харитоновы уникальны в этом плане!

Артур изобразил заинтересованность, хотя уже знал историю этой семьи:

– В каком смысле?

– Им удалось сохранить хорошие отношения даже после развода. Елизавета Павловна ведь тоже у нас работает.

– Да что вы?!

– Распространителем билетов, да… А их Дениска всегда чуть ли не жил в цирке! После школы сразу сюда. Для многих наших мир ограничивается этими стенами. И цирк тоже круглый, как и вся Земля…

«Красиво, – отметил Артур, следя, как директор снова устраивается за столом, намекая на то, что им пора закругляться. – Пришел Миша Венгр и превратил уютный, счастливый мир в руины… Только за то, что не получил желаемого? Вожделенного… Видеозапись вся просто сочится желанием. Не удивлюсь, что в смерти тигренка… фу ты! котенка… виноват он».

– А о том, что у Виталия Сергеевича есть любовница, его бывшая жена знает?

– Ну конечно, – Ганев вздохнул. – Знаете, это ведь, как говорится, дело житейское… Потребности организма никто не отменял. Елизавета Павловна даже иногда заходит к Любаше. Я сам видел, как они чаи гоняли… Да, а что вы думали? И такое случается. Она ведь сама ушла от Харитонова, так на что обижаться?

«Из-за чего ушла? Надо выяснить». – Артур взглянул на Сашу, надеясь, что она догадается, о чем ему нужно напомнить.

Она кивнула и сделала пометку в блокноте.

– Хоть Миша и бунтовал, но у него отцовские гены, – сказал Логов, когда они вышли из кабинета директора. – Этот парень привык получать все, что хочет.

– А Дениса не получил, – произнесла она тихо.

– Вот именно.

– Думаешь, это он… малыша?

– Спросим у старшего Харитонова. К Денису мы должны прийти, уже зная обо всем наверняка.

Удержав ее за руку возле окна, Артур оглянулся и понизил голос:

– То, что у Тараскиной случился приступ аллергии, указывает на дрессировщика. Я не чувствую, но наверняка кошками от него просто несет! Любой аллергик это уловит.

– Но от Виталия Сергеевича несет не меньше…

Артур поморщился:

– Слишком уж мощная дама получилась бы! Обратила бы на себя внимание. У него и рост под два метра… А Денис помельче, нарядится в женское, и внимания никто не обратит.

Привычно куснув ноготь, Саша пробормотала:

– Но почему такой странный способ убийства? Женский какой-то… Денис мог легко свернуть Венгру башку!

Над крышами соседних домов изломанным косяком вытянулась стая птиц, направлявшихся на юг. Кто покидал Россию? Дрозды? Коростели? Жаворонки? Как в стихах назвала Сашка осень? Полужизнь? А настоящая там, где много солнца…

У Артура заныло сердце: «Сашка больше никогда не поедет со мной к морю… Где я, там убийства».

– Денис мог, – согласился он, провожая птиц взглядом. – Наверняка этому найдется объяснение.

Но Саше хотелось самой отыскать разгадку. В такие минуты голос ее подрагивал от волнения:

– А что, если для Дениса влюбленность Венгра не была тайной?

– Умоляю, не называй это влюбленностью!

– Будь терпимей, – фыркнула она. – Если слово «толерантность» тебя раздражает…

Ему захотелось вмазать ладонью по раме окна:

– Саша, какого хрена?! Ты специально меня бесишь? Грех остается грехом, какими терпимыми мы ни пытались бы стать…

– Ладно-ладно, безгрешный ты наш, – она усмехнулась. – Скажем по-другому: Денис понимал, что Миша мечтает затащить его в постель. То есть… По сути-то что? Сделать женщиной.

Взгляд Артура просиял:

– А! Вот это ближе к делу. Тогда этот маскарад объясним: именно женщина и убила Венгра. В этом есть злая ирония.

– Но все равно остается загадкой сам способ… Лазерная указка слишком ненадежна.

– Вот с этим я, пожалуй, соглашусь. Будем надеяться, что младший Харитонов объяснит нам, почему избрал такое орудие убийства.

– Если убийца он…

– А ты сомневаешься? У него целых два мотива. Это больше, чем бывает у среднестатистического преступника.

– Во-первых, Мира, – произнесла Саша вопросительно.

Кивнув, он взглянул на ту крышу, над которой заметил птиц. Их уже не было…

– Венгр не просто отбил ее у Дениса, но и бросил беременную. У-у, гад какой! Я сама его убила бы.

– Не бросайся словами.

– А второй мотив?

– Тигренок. Ну или котенок! Я знаю множество людей… – возьми хоть нас с тобой! – для которых гибель питомца не меньшее горе, чем смерть близкого человека. Если Венгр как-то был в этом замешан, что, надеюсь, мы выясним, Денис никогда не простил бы его. Может, убивать не стал бы, если б Миша не тронул Миру… Но ненавидел бы его всю жизнь. Хотя, вероятно, никак этого не выказывал бы.

– А Венгру-то хотелось, чтоб Денис его любил…

Артура опять скривило, но от комментариев он удержался.

– Слушай, – у нее вдруг испуганно приоткрылся рот.

– Что?

– А ведь может быть, что тот тигр, с которым ты столкнулся нос к носу, не случайно оказался вне клетки…

– Думаешь, Денис напустил его на меня? Но как он мог узнать, что я зайду к ним?

Ее светлые бровки сдвинулись:

– Пока не понимаю.

– Хотя это не трудно было предположить – с остальными мы уже побеседовали, а с ними нет. Но знал ли Денис вообще, что в это время я находился в цирке?

Внезапно вспомнилось, как от окна второго этажа отшатнулась темная фигура, когда они с Овчинниковым в тот день подходили к служебному входу.

– Надо проверить кое-что, – пробормотал Артур. – Чье это было окно?

* * *

– Алло! Ты еще не спишь?

– Да я только и делаю, что сплю! Поговори со мной…

– Так я для этого и звоню, радость моя. Мой прекрасный голос вернет тебя к жизни!

– Сашка… Как же я рад тебя слышать! Что там у вас происходит?

– О, ты не поверишь!

Она часто задышала в трубку, а Никита, напротив, затаил дыхание, которое уже стало восстанавливаться. Та гигантская и противная грудная жаба, которую он таскал в себе последнюю неделю, кажется, сдалась. Начала съеживаться, слабеть, больше не жгла изнутри и не заставляла сердце сбиваться с ритма. И он поверил, что вскоре от нее останется жалкая шкурка, которую можно будет бросить в огонь, чтобы забыть об этой болезни навечно. Пневмония – не рак, она не преследует всю жизнь.

Порой Никита уже чувствовал себя совсем здоровым, только от слабости в конечностях, особенно в ногах, поселилась мелкая дрожь. Но она хотя бы не вынуждала задыхаться и не сталкивала в черное, жаркое забытье. Он верил, что идет на поправку. А главным признаком этого казалось то, как начал волновать его ход расследования. И до чего хотелось снова вернуться к делу! Скучать по Саше он и не переставал…

– Представляешь, – рассказывала она взахлеб, – когда мы с Артуром все обмозговали, то пришли к дрессировщикам, чтобы поговорить с Денисом, а его нет!

– Скрылся?

– Удрал! А еще до этого мы проверили, из какого окна кто-то следил за Артуром в тот день, когда его чуть не сожрал тигр…

– Что? Какой тигр? Логова?!

– Ой, – спохватилась Саша. – Я же не рассказывала тебе. Артур велел не волновать… Но ты же сейчас в норме?

Он отозвался с показной бодростью:

– Да у меня температура выше тридцати семи не поднимается. Считай, здоров!

– Слава богу, – она протяжно вздохнула. – Так плохо, когда ты болеешь… Не надо больше, ладно?

– Договорились. Так что там с тигром?

– Кто-то выпустил этого зверя из клетки, и он чуть не напал на Артура, когда тот пришел поговорить с Харитоновыми. А их обоих вообще не было на месте. Но наш Логов же крут, как не знаю кто! Его так просто не сожрешь. Так что он выжил.

– А тигр?

Она тихонько рассмеялась:

– Думаешь, Артур мог сожрать тигра?

– Если вопрос будет стоять, кто кого…

– Нет. Тигр тоже выжил. А сегодня мы выяснили, что за Артуром наблюдали из окна, где находится гримерка Миры Школьник. У них, оказывается, были отношения, представляешь?

– С кем? С Венгром или с Харитоновым?

– С обоими… И Денис еще захаживает к ней, несмотря на то что Миша Венгр увел ее у него.

– Ну дела…

– Мира подтвердила, что Денис заходил в то утро и вполне мог видеть из ее окна, как Логов с опером направляются к цирку. Я думаю, Денис подслушал их с директором разговор и знал, что Артур собирается зайти к ним. Вот и выпустил тигра, а отца увел подальше. Мы еще не выяснили, какой предлог Денис нашел, но точно это он сделал!

– Только задержать его не удалось…

Саша помолчала:

– Ну да. Артур уже объявил Харитонова в розыск, так что недолго он будет бегать.

До Никиты донеслось, как она зевнула, постаравшись сделать это беззвучно. Он взглянул на часы – почти полночь.

– Сашка, тебе спать пора.

– Извини! Я пыталась сдержаться.

– У вас был сумасшедший день. Это я тут валяюсь как бревно.

– Скоро ты будешь с нами…

С каждой фразой все больше чувствовалось, что она уплывает в дрему: слова растягивались, паузы становились все длиннее. Побоявшись, что Сашка уснет прежде, чем услышит, как он любит ее, Никита поспешил пожелать ей спокойной ночи и распрощаться. Показалось, ответные слова прилетели слишком быстро, точно Саша спешила распрощаться с ним, и ему стало горько…

Но только на миг. Потом рассудок взял верх над глупыми эмоциями, и Никита напомнил себе, что Саша с Артуром пашут как проклятые, чтобы поймать двойного убийцу, пока их напарник прохлаждается в больнице.

«Как выпишусь, устрою им пир горой», – пообещал он себе, глядя в опостылевший потолок.

Потом повернулся набок, нашел в телефоне Сашкину фотографию и улыбнулся ей: «Чем тебя побаловать, солнышко? Сосисками в тесте? Пельменной запеканкой? Ты любишь простую еду… Простую жизнь – на природе с собаками. Простого парня… Ты ведь любишь меня?»

Не дождавшись ответа, Никита открыл рассказ, который она прислала перед тем как позвонить. Когда только успевает писать? По дороге домой, что ли? И что навеяло эту историю? Ему никогда не удавалось понять, как реальность преломляется в Сашкином воображении, выдавая историю, казалось бы, не имеющую ничего общего с происходящим в их жизни?

Этот рассказ она назвала односложно: «Больно».

«Три шага туда, три шага обратно… Можно закрыть глаза и монотонно двигаться в сжатом стенами пространстве, баюкая и баюкая не желающую засыпать дочь. Или сесть на железную кровать и покачаться вместе с ней на упругой сетке. Вот твои сегодняшние радости-развлечения!

От жалости к себе у Тани перехватывает горло и хочется заскулить тихонько, но дочка, кажется, начинает дремать, и не дай бог спугнуть ее в этот момент. И Таня ходит и ходит по комнате, раскачиваясь всем телом и бормоча что-то несуразное: обрывки бабушкиных колыбельных вперемежку со стихами из картонных детских книжек. Три шага туда, три шага обратно…

А Игоря все нет… И без него в маленькой квартирке, которую он снимает для нее, страшно и особенно темно. Углы мягко и зловеще сползаются к середине комнаты и душат бесплотной тяжестью. Жутко и одиноко оставаться по вечерам одной, купать и усыплять ребенка, спотыкаясь от усталости, и, надрывая душу, думать, что затянувшийся роман, видимо, окончен… Вот и хорошо. Меньше беспокойства и угрызений совести.

Бо-ольно…

Она ложится на диван и утыкается лицом в думку. Смешное название! Какие уж тут думы, когда тоска вампиром высасывает последние силы и мало надежды забыться сном, который неизменным наркозом снимет любую боль.

Сквозь дрему Таня слышит звонок, только он не отзывается в ней обычной (взахлеб!) радостью. Она долго ищет ногами тапочки, медленно плетется к двери.

– Кто? – спрашивает неприветливо, прислушиваясь к движениям за дверью.

– Откройте, Таня, – требовательно отзывается женский голос, и Таня послушно щелкает замком.

В тот же миг узнавание пронзает болезненным страхом и разливается липкой, невидимой дрожью по телу. Но с той стороны уже толкают дверь, и остается лишь отступить и положиться на судьбу, которая никогда не была к ней особенно милостива.

– Так. Вы дома… – Женщина задыхается и теребит замок изящной сумочки.

Одета она, пожалуй, чересчур продуманно и аккуратно для такого визита. Ее вид напоминает Тане о помятости домашнего платья и умытом на ночь лице. И тут же она понимает, что жена Игоря именно такое впечатление и рассчитывала произвести: смутить, поставить на место. Золушка не ровня Принцу.

Только Таня никогда и не заблуждалась на свой счет. Заблуждался Игорь.

– Что же? Позвольте? Не задержу…

Таня делает слабый жест: то ли приглашает пройти, то ли отмахивается. Потом плетется вслед за гостьей, вспоминая, как когда-то к младшему брату пришел домой участковый милиционер. И мальчишка так же уныло тащился за ним в комнату, которую в семье звали «залом», и метались, пытаясь уцепиться за понимающий взгляд, его глаза. Тане чудится, будто к ней явилась не просто жена Игоря, ни разу не названная им по имени, а сама кара Господня, дабы лишить последней грешной земной радости.

– Садитесь, – указывает женщина и нервно распечатывает пачку сигарет.

– Нет, нельзя, – поспешно останавливает ее Таня, и полные красивые руки замирают в вопросе. – Там ребенок… Дочка.

– Ах, дочка? – восклицает дама и швыряет сигареты на стол. – О своей дочке вы заботитесь? Подумать только! А то, что у меня… у нас с Игорем двое таких же малышей, вас не волнует? Ну как же! Это чужие дети. Их слезы – вода!

– Послушайте, – с трудом выдавливает Таня, но женщина перебивает и с презрением цедит:

– Молчи уж. Ты сделала свое дело. Разрушила семью, осиротила детей. Как им смотреть в глаза товарищам, как мне проходить по этому ужасному двору, где все знают обо всем?!

– Вас это тревожит?

Таня внезапно успокаивается: смешно же, о каких мелочах думает эта женщина! Гнет дворового любопытства, что может быть ничтожнее? Да видела ли эта нарядная, душистая мать семейства зловещий оскал настоящей беды, которую никаким пирогом не задобрить?

– А вы из тех девиц, кто плюет на людское мнение? – язвительно замечает жена Игоря. – Такие хорошо не кончают, попомните мое слово! Попорхаете, сорвете цветы удовольствий…

– Удовольствий? – внезапный спазм перехватывает горло. – Это я порхаю? Да я…

Она вдруг срывается с места, оглохшая от несправедливой обиды, и бросается в комнату дочери. Дочка спит, вольготно разметав руки, но Тане даже не приходит в голову пожалеть ее сон. Только бы она не ушла, эта красивая ведьма, только бы успела увидеть.

Девочка испуганно плачет спросонок, не понимая, куда и для чего ее тащат, сажают на пол и кричат:

– Ну покажи тете, как ты ходишь, покажи!

– Что вы делаете? – Ножки стула визгливо скребанули пол. – Господи, что это?

– Это детский церебральный паралич, – четко, почти по слогам выговаривает Таня и поднимает подползшую дочь. – Ей уже три года… А потом будет тридцать три, и я все так же буду носить ее на руках. Порхать. Срывать цветы удовольствий.

– Как же это? Отчего? – растерянно бормочет гостья и чудится, что она готова расплакаться.

Пожав плечами, Таня отвечает почти равнодушно:

– Родовая травма. С каждой могло случиться. Многие оставляют таких детей в роддоме.

– А отец? – женщина краснеет от неловкости за прямолинейный вопрос, но Таня понимает, что ей очень важно узнать. – Это же не Игоря… Нет?

– Нет. Он бросил нас, – легко признается Таня и относит девочку в постель.

Пока никто не видит, она быстро, виновато целует горячее мокрое личико и шепчет в ушко:

– Спи, солнышко… Я люблю тебя. Больше всех на свете люблю! Прости меня, пожалуйста.

Вернувшись, она застает жену Игоря в прежней позе за столом. Но пальцы ее, теребящие пачку, уже не кажутся самодовольно-заносчивыми.

– И что же нам делать, Таня? – спрашивает она негромко и глядит устало. – Ведь невозможно так жить дальше? Это унизительно… Больно…

– Больно, – отзывается Таня и садится напротив.

Наползающая ночь не сулит им сегодня покоя и ухода от суеты. Ни в этот свой приход, ни в один из многих последующих».

* * *

В то, что произошло этим утром, мне и самой потом трудно было поверить. Все вдруг перевернулось с ног на голову, все наши версии рассыпались прахом… Картина преступления, которую мы только-только составили, развалилась мелкими пазлами.

Ладно хоть не пришлось составлять новую, потому что убийца сам заявил о своей вине. И это оказался не Денис…

Артуру опять пришлось будить меня: осенью я готова впасть в спячку, как медведица. Недавно он просветил меня, что ученые называют это гибернацией. Хотя, будь моя воля, я выбрала бы анабиоз, при котором настолько снижается жизнедеятельность, что ее можно обнаружить только специальной аппаратурой.

Одному японцу (уже не помню, как его зовут) это удалось блестяще: он потерялся в горах и провел там чуть ли не месяц без воды и еды. Спасло его то, что он как раз и впал в анабиоз. Его организм погрузился в спячку настолько глубокую, что даже пульс пропал, а температура тела опустилась до двадцати с небольшим градусов. Этого удивительного человека спасли, а когда привели в чувство, то выяснилось, что его мозг нисколько не пострадал. По крайней мере, в овощ он не превратился!

А я порой чувствую себя полным овощем, сползая с кровати. Но кофе оживляет мой мозг безотказно, так что я еще не потеряна для общества. На этот раз Артур опять принес мне его прямо в постель, дождался, когда я сделаю пару глотков, и тогда выпалил то, что просто жгло его изнутри:

– Вечером старший Харитонов позвонил в Комитет и попросил, чтобы прямо с утра я приехал к нему домой. Чувствую, нас ждет приятный сюрприз!

Я не стала напоминать, что примерно так он говорил и накануне, однако сюрприз, который нам подкинул Денис, приятным трудно было назвать. Неужели Виталий Сергеевич решил сообщить нам, где прячется его сын? Или Денис тупо сидит дома? Но уже вспомнилось, что вчера Артур первым делом отправил наряд домой к Харитоновым, и там младшего из дрессировщиков не оказалось. Виталий Сергеевич дал им ключи, чтобы не ломали дверь.

Не могу сказать, что известие, которое с таким ликованием сообщил Артур, откликнулось во мне радостью… Нет, разумеется, для нас это было идеальным исходом дела! Но то, что отец сдает своего ребенка… Пусть даже взрослого. Пусть даже убийцу… С точки зрения гражданского долга Виталий Харитонов был прав абсолютно. Но что-то мешало мне восхищаться его честностью. Мама спасала бы меня до последнего вздоха, даже если б я была исчадием ада… Как она плакала, когда мы вместе пересматривали «Овода» (об Артуре!), и трясущимися губами твердила, что ради меня пошла бы на все. И я не сомневалась в этом, хоть и не собиралась подвергать ее веру испытанию…

За окном просветлело и, похоже, похолодало. По нежной голубизне неба плыли золотистые лошади и морские коньки. Почему-то все наводило меня на мысль о скачках… Неужели всерьез хотелось, чтобы Денис сбежал от нас? От отца, от Миры, ото всех, предавших его… Как юный Овод.

Пришлось напомнить себе, что сравнение некорректно: Артур Бертон в девятнадцать лет был невинен, как дитя, а Денис убил не только ублюдочного Мишу Венгра, которого мне не было жаль ни капли, но и Анну Эдуардовну, повинную лишь в том, что ее организм бурно реагировал на кошачий запах. Он сделал это, спасая свою шкуру, за что его жалеть?

Вот удивительно, Овода в советском фильме сыграл однофамилец Дениса – Андрей Харитонов! Невероятный артист… С его лицом, с этими кричащими от боли глазами ему Христа играть бы… Или Иешуа в булгаковской истории. Не довелось.

Преследуют ли актеров перед смертью несыгранные роли? Писателей – ненаписанные книги? Сыщиков – нераскрытые дела? Женщин – нерожденные дети? О чем жалела мама, умирая на площадке нашего подъезда? Или в момент перехода сожаления и мысли покинули ее тело вместе с кровью, вытекающей из раны? Когда-нибудь каждый из нас наверняка узнает, что происходит. Только ни с кем не сможет этим знанием поделиться, вот что обидно…

На этот раз мы перекусили наспех, наслаждаться было некогда. По дороге Артур вызвал оперативников на возможное задержание, а те наверняка прихватят пару крепких полицейских. Да и тигры вряд ли бродили по квартире Харитоновых, поэтому никакого беспокойства я не испытывала. Но настроение все равно никак не улучшалось, хотя в солнечную погоду оно обычно восстанавливается само собой. Артур тоже притих и включил радио. Ему всегда удавалось каким-то образом угадывать, что у меня на душе…

За окном машины пронеслись светлоликие особняки нашего поселка и чеховские домики с мезонинами, которые беспощадное время один за другим стирало с лица земли. Потом мы влились в железный поток на Ярославке, но у нас было преимущество перед медленно ползущими в пробке: Артур выхлопотал себе право ездить по автобусной полосе, и мы гордо неслись к Москве, обгоняя всех.

Садовое кольцо приняло нас, оживленно змеясь, и мы просто долетели до Баррикадной, где в одной из знаменитых сталинских высоток жили Харитоновы. Я поинтересовалась, на каком этаже их квартира, и Артур неожиданно пропел:

– На двенадцатом этаже не погасло твое окно…

– Что за песня? – удивилась я.

У него возмущенно округлились глаза:

– Ты не знаешь? Хотя откуда тебе… Вообще-то ее исполнял Владимир Трошин, это я потом нашел запись концерта. А запомнил эту песню, потому что моя мама любила ее и пела. Аккомпанировала себе на фортепиано.

– Твоя мама была пианисткой? – он никогда об этом не говорил.

– Ну что ты! Но музыкальную школу окончила. Любила подбирать песенки. Мне в детстве нравилось слушать, как мама поет…

Я почти не сомневалась, что Артур откажется, и все же попросила:

– А спой мне? Вот эту – про двенадцатый этаж.

И он даже не отпустил банальную шутку про то, что сегодня не в голосе, а просто выключил радио и запел тихонечко, не сводя глаз со шпиля высотки, к которой мы приближались:

Зимний город заснул уже,

В синем сумраке лишь одно

На двенадцатом этаже

Не погасло твое окно.

Я вхожу в автомат ночной,

Этот свет как тревожный взгляд,

Набираю номер я твой,

И сигналы к тебе летят…

А кругом ни машин, ни шагов,

Только ветер и снег…

В самом центре Москвы

Не заснул человек.

Голос в трубке слегка дрожит,

Я волненье твое ловлю.

«Что с тобой случилось, скажи».

Отвечаешь ты мне: «Люблю».

Я молчу, я готов обнять

Даже дом у Москвы-реки,

Повтори мне это опять,

Только в трубке гудки, гудки…

Внезапно он замолчал, и я поняла, что Артур вспоминает уже не свою маму, а мою.

Мешать ему я не стала, тем более мы почти подъехали к дому Харитоновых. Как им удалось пробраться в это убежище избранных? Может, их предки являлись крупными советскими чиновниками? Или они потомственные артисты цирка? Почему я до сих пор не поинтересовалась историей их рода?

– Дед старшего Харитонова был крупным военачальником, – неожиданно ответил Артур на мой непрозвучавший вопрос. – Чуть ли не с Жуковым воевал. Вместе, конечно, а не против. Знал бы он, кто очернит его имя…

Голос его звучал абсолютно ровно, как будто все это время мы и обсуждали дело.

– Это пока еще не доказано, – возразила я. – Против Дениса у нас лишь то, что он пустился в бега. А улик-то и нет толком!

– Верно, – согласился Артур нехотя. – Даже если мы нарядим его в женское платье и покажем Гоше, не думаю, что для суда этого будет достаточно. А его мотив адвокат закопает одним махом. По большому счету это ж ерунда какая-то…

– Ерунда?!

– И то, что на видеозаписи Денис использовал лазерную указку, тоже не доказательство. Миллионы людей именно так и играют со своими кошками! Так что он дурака свалял, скрывшись от нас…

– Тогда как мы вообще можем его арестовать? На каком основании?

В глазах Логова больше не искрился азарт, они выглядели усталыми, хотя день только разгорался, и я мысленно отругала себя за то, что начала нудеть. Он произнес почти равнодушно:

– Остается надеяться только на помощь старшего Харитонова.

Я не выдержала:

– Тебе не кажется странным, что он решил сдать собственного сына?

– Кажется, – согласился Артур, не глядя на меня. – Но я и не такое видал… Тем более мы еще не знаем, что его побудило. Может, Денис угрожал ему, когда отец догадался, что произошло на самом деле. И тут уж кто кого… Старшему тоже еще пожить хочется.

Эта последняя фраза всплыла в моей памяти, когда мы вошли в огромную квартиру Харитоновых. Дверь оказалась не заперта, и это сразу насторожило Артура. К моему изумлению, на этот раз он прихватил с собой пистолет и осторожно толкнул дверь стволом. Оперативники еще не подъехали, и стоило бы подождать их во дворе, но мы уже поднялись на двенадцатый этаж, а торчать на лестничной площадке, когда разгадка находится в нескольких метрах от него, было не в характере нашего следователя.

Внутри стояла тишина, которая сразу показалась мне мертвенной… Или это я притянула потом? Но страшновато стало уже в тот момент, когда мы перешагнули порог. Артур свободной рукой задвинул меня себе за спину, и я не стала сопротивляться. Если б я не была так любопытна, то наверняка предпочла бы подождать в подъезде.

Вряд ли с порога стометровой квартиры можно расслышать дыхание человека, но я могла бы поклясться, что ни в одной из комнат никого нет. Невозможно сидеть настолько беззвучно…

Но я ошиблась.

Мы с Артуром скользили от одной двери к другой, бесшумно открывая их и заглядывая внутрь. Они были пусты. Я наспех успевала оценить, как стильно, хоть и несколько старомодно, обставлено жилище дрессировщиков. Эту нарядную и добротную мебель наверняка произвели в начале прошлого века, а то и раньше. Осталась от предков военачальника?

Взгляд невольно цеплялся в каждой комнате за маленькие фигурки тигров. Денис любит хищников… Значит ли это, что отчасти он и сам хищник и запах крови сводит его с ума? Миша стал соперником, и Денис устранил его. Билетерша не была желанной добычей, она просто помешала охоте… А кто еще может стать его добычей? Мира?

«Надо было позвонить ей! – спохватилась я. – Предупредить… Вдруг он опасен и для нее? Она ведь предала его… По крайней мере, с его точки зрения».

Но выйти сейчас было невозможно, это помешало бы Артуру. И от страха я не могла вспомнить, записала ли телефон Миры. Должна была… Но сделала ли?

Квартира была пуста. Так я решила. Перед последней дверью, за которой оказалась спальня, такая же просторная, с высокими потолками, как и все в этом доме. Тяжелые золотистые портьеры, напоминавшие театральный занавес, были задернуты, но даже в полумраке мы сразу различили тела, лежащие на постели. Именно тела, не люди – так мне подумалось сразу. Даже не потому, что эти двое не шевелились, они ведь вполне могли спать, но в воздухе был разлит неживой холод, от которого мурашки пробежали по рукам. Не свежесть, какую чувствуешь в проветренном помещении, а мертвая стынь…

Артур опустил пистолет и бросил через плечо:

– Постой здесь.

Признаться, меня и не тянуло приближаться к широкой кровати, застеленной покрывалом. Издали мне казалось, что там лежат мужчина и женщина, но я не была уверена.

– Мертвы, – произнес Артур, проверив пульс у обоих.

У меня сбилось дыхание:

– Денис их убил?!

Натягивая латексные перчатки, он внимательно осматривал тела, покачивал головой и, кажется, приговаривал что-то, но я не разбирала слов. Вспомнив обо мне, Логов произнес в полный голос:

– Видимых следов насильственной смерти нет. Ни огнестрельных, ни ножевых… Крови тоже нет.

– Может, он задушил их? – выкрикнула я, все еще не решаясь приблизиться.

– Был бы характерный цвет кожного покрова…

– А кто там?

Он с удивлением поднял голову:

– Да подойди, не бойся. Как раз покойники абсолютно безопасны.

Не могу сказать, что это подбодрило меня, но я заставила себя шагнуть в комнату. Подтолкнула мысль об оперативниках, которые вот-вот ворвутся в квартиру и заржут, увидев, как я сражаюсь с панической атакой. Хоть они оба и смирились с моим участием в расследованиях, я подозревала, что и Поливца, и даже Овчинникова до сих пор слегка ломает оттого, насколько мне доверяет Логов. Не понимали они наших отношений…

Ноги отчаянно сопротивлялись, но я все же добрела до вместительного ложа, которое можно было бы назвать супружеским, если б не мертвецы, занявшие его. Жутко хотелось зажмуриться, но я заставила себя посмотреть рыжеволосой женщине прямо в лицо.

Первым откликом стала растерянность: я никогда не видела раньше это широкое лицо с выступающими скулами и мягким ртом. Но рядом с ней, крепко держа за руку, лежал Виталий Сергеевич Харитонов, который практически не выходил из цирка. Где же он успел познакомиться с этой женщиной? И… зачем?! Ведь длинноногая Любаша выглядела моложе лет на двадцать, а то и больше, и готова была уединяться с ним в гримерке. Или старший Харитонов узнал о ее попытках найти мифического олигарха и успел с ней расстаться?

Странно, что я успела подумать обо всех этих незначительных вещах прежде, чем ужаснулась: Виталий Сергеевич мертв! Осознание и принятие смерти редко происходит мгновенно. Мозгу проще обрабатывать сигналы живого мира, к которому он и сам принадлежит, и даже мельчайшие из них заслоняют громадное, но абсолютно мертвое, как глаз порой выхватывает яркие цветы на фоне скалы, а не ее абрис.

– Почему его?! Как он мог убить отца? Своего отца… Он же так любил его…

– Погоди, – Артур осторожно взял конверт, лежавший сразу на подушках между головами мертвых людей.

Достал вручную исписанный листок, пробежал глазами написанное и задумался, опустив руку с письмом. Я не выдержала:

– Что там? Можно посмотреть?

– У тебя нет перчаток, – отозвался он автоматически. Потом спохватился: – Извини. Сейчас.

Пока он читал, произошло необъяснимое: его голос преобразовался в моем восприятии в голос старшего Харитонова, который я и слышала-то пару раз, но сейчас удивительным образом зазвучал именно он…

* * *

«Тому, кто найдет нас.

Уверен, это будете вы, Артур Александрович, ведь я пригласил вас приехать, и мне передали, что вы согласились. А такие люди, как вы, держат слово. И выполняют свою работу слишком добросовестно, чтобы у меня оставалась хоть малейшая надежда на то, что вы не раскроете это дело.

Но перспектива гнить в тюрьме за убийство меня нисколько не привлекает, равно как и Лизу, которую вы найдете рядом со мной. Поэтому мы с моей бывшей женой приняли решение вместе уйти из жизни, ведь мы уже потеряли ее, расставшись.

Это была первая страшная ошибка, которую мы совершили. Не уверен, считать ли второй убийство Михаила Венгровского, в наших кругах более известного как Миша Венгр… Он причинил нашему с Елизаветой сыну столько боли, что я готов был вырвать ему сердце своей же рукой. Думаю, вы уже выяснили, как именно он обошелся с Мирой. И то, как Денис любил ее, вам наверняка уже рассказали.

Но знаете ли вы, что Венгр убил нашего малыша?»

Дочитать Артур не успел – в квартиру Харитоновых черными ангелами ворвались оперативники, за которыми топали полицейские – тяжело, угрожающе.

Саша выскочила им навстречу, замахала руками:

– Тише вы! Здесь никого не убили… Они сами.

– Что сами? – не понял Антон.

Он первым возник на пороге, оттеснив Сашку, с обескураженным видом уставился на Логова, стоявшего возле трупов с письмом в руке. Из-за его плеча высунулся Овчинников, брови которого в такие минуты забавно вставали «домиком».

– В чем тут дело? – спросил он и протиснулся в комнату, сообразив, что Поливец завис надолго.

– Двойное самоубийство, – бесстрастно пояснил Артур и потряс листом бумаги. – Вот предсмертное письмо. Все в лучших традициях. Вызывайте криминалистов, хотя я уверен, что это не инсценировка.

– Это же дрессировщик!

– А ты кого рассчитывал увидеть в его квартире?

– Постой, – костлявое лицо Овчинникова мучительно искривилось. – Но ты же подозревал младшего Харитонова. А это старший, насколько я помню.

– Я ошибся, – просто сказал Логов. – Случается. Вместо Дениса с Венгром расправилась его мать, – он указал на тело женщины. – Насколько я понимаю, Елизавета Харитонова. Если только она не сменила фамилию после развода.

До него донесся еле слышный Сашкин голос:

– Они почти одного роста… Помнишь, Гоша говорил, что женщина с лазерной указкой была высокой?

– Так они в разводе? – вмешался Поливец, за спиной которого топтались полицейские. – А лежат рядышком, как Ромео и Джульетта… Малость постаревшие, правда.

Логов свернул письмо:

– Развод не лишает любви к ребенку. Как мне кажется… Соберите мне информацию о матери Дениса. Из этого письма следует, что это она направила лазерный луч Венгру в глаз. Но я допускаю, что родители попытались спасти сына, взяв его вину на себя.

– Тигрица, – тихо произнесла Саша. И, поймав вопросительный взгляд Артура, пояснила: – У нее рыжие волосы, и в лице есть что-то такое… Похожее. Любая тигрица порвет за своего малыша.

Антон присвистнул:

– Ни хрена себе, малыш! Да он с меня ростом.

Никто не возразил ему, даже не взглянули в его сторону, и Поливец сам смутился:

– Ну да, я понимаю. Для матери сын всегда остается маленьким… Она защищала его, да? Но от чего? Венгр угрожал ему?

На лице Логова заиграли желваки:

– Венгр пытался затащить Дениса в постель.

– Да ладно?! – ахнули оперативники в голос.

– Его прямо зациклило на Харитонове, хотя у него полно было любовников обоих полов, а Денис-то как раз не поддавался. И Венгр начал мстить ему.

Саша пробормотала:

– Типичный случай любви-ненависти…

– Которая всегда плачевно заканчивается.

– Чертов мажор, – буркнул Поливец. – Привык получать все что захочет.

Не одобрявший вынесения оценок, Володя спросил:

– А Тараскину, значит, устранил старший Харитонов?

– Напрашивается такой вывод, – согласился Артур. – Но вы не расслабляйтесь, расследование еще не закончено. Слова отца нельзя принимать на веру. Вдруг у него была четвертая стадия рака и он решил уйти прежде, чем начнутся мученья, а заодно сына от тюрьмы отмазать?

Овчинников кивнул:

– Проверю его медицинскую карту.

– Ну и насчет матери надо все разведать. Елизавета с тиграми не работала, почему же наша аллергичная Тараскина так отреагировала на нее? И где, черт возьми, сам Денис Харитонов?!

– Я здесь, – раздался голос из коридора, и полицейские расступились, а Поливец крутнулся на месте, воскликнув:

– Ты посмотри! Явился.

Не обращая на него внимания, Денис прошел в комнату и, покачиваясь, приблизился к постели, на которой лежали родители. Лицо его мелко подергивалось, и он часто облизывался, как нервный кот. Колени его подломились рядом с трупом матери, и он уткнулся головой в ее бескровную руку, ледяную даже на вид.

– Ничего не трогать! – отрывисто произнес Овчинников и вопросительно взглянул на Логова: почему он молчит?

Но тот смотрел на Миру Школьник, возникшую на пороге. На ней было короткое красное пальто и объемный светлый шарф, на который опали темные пряди ее волос. Даже когда она стояла, в ней чувствовалось нечто стремительное, неудержимое, как в комете, случайно подлетевшей слишком близко к Земле.

Логов отрывисто спросил:

– Кто сообщил вам?

Она посмотрела на него в упор, как человек, которому нечего скрывать. Ее карие глаза сейчас казались просто огромными и необъяснимо счастливыми, будто она пребывала в другом измерении, где шла своя жизнь. Мира ответила вопросом на вопрос:

– Что сообщил?

Но потом добавила:

– Мы пришли сказать Виталию Сергеевичу, что решили пожениться.

Логов кивнул головой на кровать:

– Хотите сказать, вы не знали?

Не пытаясь изобразить возмущение, Мира медленно покачала головой:

– Мы несли ему радость…

Найдя глазами Сашу, она произнесла совсем тихо:

– Что с ними случилось?

– Суицид, – прошептала та в ответ.

Денис застонал, услышав, а Мира прижала ладонь к щеке.

– Но почему вместе? – пробормотал Поливец. – Они же сто лет в разводе…

Харитонов поднял голову. В глазах не было слез, но они кричали от боли, на сухую раздиравшей его изнутри. Такой взгляд Артур видел не раз…

– Папа с мамой оставались друзьями, – проговорил Денис, как ребенок, и Мира бросилась к нему, но не попыталась поднять, а встала рядом на колени и обхватила его обеими руками.

Всхлипнув, он уткнулся в ее пламенеющее плечо, а Мира ласково погладила его по голове.

– Их развод не разрушил нашей семьи, – пробормотал он. – Мы даже праздники отмечали вместе…

– И такое бывает? – не поверил Овчинников.

Денис посмотрел на него с вызовом:

– У нас было.

– Ваша мама… Как ее звали?

– Елизавета Павловна.

Каждый звук Денис выговорил бережно, словно посылал хрустальные капли. Артур кивнул, заверяя, что поймал их, и произнес так же уважительно:

– Елизавета Павловна тоже раньше работала с тиграми?

– Нет, никогда, – отозвался Денис удивленно. – В прошлом она была врачом.

– Каким именно? – быстро спросил Логов.

– Она хирург. Точнее, хирург-офтальмолог.

Артур задумчиво посмотрел на Сашу:

– Вот как… У нее твердая рука.

Не обращая внимания на его слова, Денис проговорил, глядя в оцепеневшее лицо матери:

– Хотя папа не раз предлагал ей работать с нами, мама ведь была артистичной. Она до сих пор в любительском театре играла…

Сашкины пальцы сжали локоть Артура. Склонив к ней голову, он услышал шепот:

– Вот откуда парик и накладной нос…

– Только маме не хотелось делать актерство своей профессией. А тигров она побаивалась… Даже не заходила к нам.

У Артура подскочили брови:

– Вот как? Откуда же запах кошек?

– Что? – До Дениса не сразу дошел смысл вопроса. – Кошек? У нее полно было кошек. Не таких больших, как у нас с папой, конечно… Обычных.

Саша высунулась из-за плеча Логова:

– Полно – это сколько?

Харитонов задумался, и по его лицу скользнуло подобие улыбки:

– Сейчас пятеро. Одна умерла летом. Еще бабушкина… Куда их теперь?

Не заметив, как Логов переглянулся с оперативниками, Мира успокаивающе произнесла:

– Мы их заберем. С ними все будет хорошо.

– Денис, у вашего отца не было проблем со здоровьем? – поинтересовался Артур, уже понимая бессмысленность этого вопроса. Но ему хотелось прояснить все детали.

– Да вроде нет. Он весной проходил диспансеризацию, все было в порядке. А почему вы… – Он резко мотнул головой, и глаза его испуганно расширились. – Вы подозреваете, что это они сделали, да? С Венгром и…

– Подозревали мы вас, – признался Логов. – Но ваши родители утверждают, что оба убийства совершены ими. Вам нечего сказать по этому поводу?

С трудом продохнув, Денис признался:

– Я увидел у мамы лазерную указку. Уже после того, как… Очень мощную. Она могла добить до купола.

– Но вы не задали ей вопроса?

– Нет. Я… не решился.

Он явно медлил, и Логов кивнул, призывая его продолжить:

– Что-то еще?

Обернувшись к родителям, Денис болезненно растянул губы, потом резко отер лицо ладонью, точно сорвал с губ последние нити, которыми сам зашил себе рот. Проговорил он, обращаясь к отцу. Это выглядело странно, но было вполне объяснимо.

– Я встретил Анну Эдуардовну в фойе. Она спрашивала тебя, – он бросил взгляд на Артура. – Но тогда вы уже оккупировали наш цирк, и я не знал, где находится отец. Она тогда произнесла загадочно, в тот момент я вообще не понял, о чем речь…

– Что сказала Тараскина?

– «Самый обидный род мести – признать обидчика недостойным нашей мести». Мне просто в память врезалось. Не знаю почему…

– Это какая-то цитата? – Логов повернулся к Саше и вопросительно приподнял брови.

Она произнесла не очень уверенно:

– Это Сенека. Кажется.

– Вы передали отцу эти слова?

– Да. Она… Анна Эдуардовна сама попросила.

– И Виталий Сергеевич понял, что билетерша догадалась, кто отомстил Мише Венгру и за что…

В том, как Денис покачал головой, сквозила безутешность, которую он не пытался скрыть. И голос его прозвучал сипло:

– Зачем она вмешалась? Никто не хотел ее смерти. Думаю, папа просто не мог допустить, чтобы Анна Эдуардовна выдала маму… Он часто делал что-то импульсивно, а потом спохватывался и каялся. Они ведь и развелись из-за его дурного характера… Но вы же видите, да? Они все равно любили друг друга.

Чтобы хоть слегка привести его в чувство, Логов деловито спросил:

– Но почему ваша мама использовала именно указку? Она имела какое-то особое значение?

С удивлением взглянув на него, Денис несколько раз кивнул, раздумывая. Потом поднялся и помог встать Мире, хотя акробатка явно не нуждалась в помощи. Его руки машинально поправили ее шарф, пригладили волосы с той же заботливой нежностью, с какой Мира только что обнимала его. Артур подумал: эти двое друг другу одновременно и родитель, и ребенок. То, что необходимо сейчас обоим…

«Она оказалась менее стойкой к чарам Венгра-искусителя, чем Денис, – подумал он с сожалением. – Хорошо, что он нашел в себе силы простить ее… Он-то знает, каким настойчивым был сынок олигарха».

– Имела, – наконец отозвался молодой дрессировщик. – Но знали об этом только мы…

Его взгляд скользнул по встревоженно-напряженному лицу Миры и потеплел:

– Семья.

* * *

Ему не страшно было войти в отсек, где жили тигры, хотя сюда редко кто решался заглянуть. Понятно, что Харитоновы запирают хищников в вольеры, но мало ли что? Сейчас он и собирался устроить это «мало ли»…

Спустившись на первый этаж, дождался, когда Денис с отцом уйдут в столовую для персонала – дома их кормить больше было некому! – и открыл дверь в пещеру, которая дышала жадно и тяжело.

Венгр еле удерживался, чтобы не вспороть себе ладонь и не распространить запах крови: тогда полосатые зверюги сойдут с ума. Как они будут себя вести? Бросаться на прутья? Неистово рычать, запрокидывая тяжелые головы? Или станут шипеть от злости, как обычные кошки, легко теряющие разум?

Он скользил вдоль вольеров, встречаясь взглядом с каждым заключенным. Его окатывали волны их ярости и страха, и Мише казалось: сейчас он воспарит от экстаза, пузырившегося во всем теле. В эти минуты он был сильнее тигров хотя бы потому, что был свободен.

И они боялись его. Эти лютые звери, самые мощные из семейства кошачьих, побеждающие даже львов… Почему лежебоку-льва, который кормится за счет своего гарема, человек возвел на трон звериного мира, а не мощного, неутомимого тигра, стремительного и прекрасного, как огонь? Пышная грива стала решающим фактором? Как глупо. Как… по-людски!

– Вот ты где, – Миша ласково улыбнулся, обнаружив в одной из клеток того самого выкормыша Дениса, за которого тот, кажется, готов был отдать жизнь.

Но брать тигренка на руки он не собирался: звереныш не знает его, чего доброго, руку отхапает или в горло вопьется. Хоть и маленький, а нрав-то тигриный… Это Денис может себе позволить целовать усатую морду, тереться щекой о нарядную шкуру. Миша с трудом сглотнул, до того живо представилось, как этот парень прижимается лицом не к тигриному, а к его животу… Почему, черт возьми, он даже мысли не допускает, что близость с Мишей может подарить ему радость?! Упертый дурак. Но такой красивый…

– Пошли со мной, – позвал Венгр и включил лазерную указку – точно такую использовал и сам Денис, играя с малышом.

Смешно вскидывая тяжелые лапы, тигренок погнался по темному коридору за красной точкой. Нужно было спешить, в любой момент может вернуться кто-нибудь из помощников Харитоновых, и тогда ему мало не покажется.

– Давай, пацан, двигай! Вперед, вперед!

И полосатый симпатяга не подвел, несся вверх по лестнице прыжками, пытаясь поймать свою крошечную добычу. За каким дьяволом она сдалась ему? Всем кошкам мира.

Никто не встретился на их пути – потрясающее везение! Задыхаясь от радости, Миша прыгал через ступеньки: «Скорей, скорей». Тигренок шустро заскочил в комнату, где Миша уже приготовил диван, на который надеялся уложить его хозяина. Старый добрый шантаж во все века помогал влюбленным!

– Вот мы и дома, – пропел Венгр и открыл окно. – Сейчас твой милый папочка прибежит за тобой! Дай-ка я наберу ему сообщение… Милый, милый папочка…

Забавы ради Миша даже засек время: меньше пяти минут хватит Денису, чтобы домчаться до его гримерки или больше? Он не сомневался, что тот бросит обед тотчас же… Как бы куском не подавился! Гонимый страхом за малыша, выскочит из столовой, промчится по коридору, вознесется по лестнице к вершине наслаждения, о которой даже не догадывается… Такой длинноногий, такой прекрасный!

Услышав быстрые шаги, Венгр подхватил тигренка на руки. Сейчас он уже не боялся его клыков: звереныш попривык к нему, они поиграли, разве это не делает их друзьями?

– Не бойся, – ласково прошептал Миша в длинное ухо, встревоженно подергивающееся. – Я не причиню тебе вреда.

Он действительно был уверен в этом. Даже когда тигренок завис на его вытянутых руках над пропастью за окном, Миша не сомневался, что удержит его. Уж что-то, а мышцы у него были стальными… С нервами оказалось хуже.

Ворвавшись в комнату, Денис застыл на пороге и нервно облизнулся:

– Поставь его на пол.

Голос прозвучал на удивление твердо, Мише-то казалось, что он будет дрожать от назревающих слез. Но Денис приказывал ему, как… Как тигру.

– Эй-эй! – рассмеялся он. – Ты сейчас не дрессировщик, а я не твой питомец. Хотя я не прочь тебя укусить, ты знаешь…

– Знаю.

– И тебе все равно?

– Венгр, хватит дурить!

– Этот твой тигренок – дурачок. Он с таким упоением гонялся за красной точкой! Мы так мило играли с ним, пока тебя не было.

На мгновение скосив глаза, Харитонов нашел взглядом лазерную указку, брошенную на столе. Его ноздри раздулись, как перед боем, и у Миши перехватило дух: в злости этот парень был еще прекрасней!

– Так ты его заманил? Верни малыша в комнату, и мы все обсудим.

Венгр подмигнул:

– Боишься за него? Значит, выполнишь мои условия, а я твои.

– Только когда ты…

Миша выкрикнул:

– Не ломайся!

– Мишка, перестань.

– Хочешь, чтобы он упал? Раздевайся!

Это и было его ошибкой – крик.

Не надо было повышать голос, это испугало малыша. Тигренок дернулся всем телом, и Миша с ужасом ощутил, что вес его тяжести сместился влево. Слишком резко это произошло, а он в тот момент не мог оторвать взгляда от раскрасневшегося от гнева лица Дениса и не среагировал. Секунда, и тигренок соскользнул с его вытянутых рук…

Венгр схватил воздух, перегнулся через подоконник, пытаясь дотянуться, но сильная рука дрессировщика уже отшвырнула его. Не удержавшись на ногах, Миша опрокинулся на спину и сильно ударился затылком. Ему даже показалось, будто сознание отключилось ненадолго: по крайней мере, истошного крика Дениса он не слышал (разве мог он удержаться от вопля?) и не видел, как тот выбежал из комнаты.

Как минимум минуту Венгр отсутствовал в изменившемся мире, где ему уже не суждено было стать счастливым. А очнувшись, понял, что теперь каждое мгновение ему придется трястись за свою шкуру… Он ведь успел заметить, как тело маленького тигренка бессильно обвисло на металлическом штыре. Какой болван бросил там старый аппарат, ощетинившийся железными зубьями?

Не вставая с пола, Миша смотрел в пространство и думал, что самое разумное – бежать из цирка прямо сейчас, ведь Харитонов не простит его до конца своих дней. Отец спрячет его так, что не найдет никто. Но вернуться к нему – значило потерпеть двойное поражение, уступить победу двоим мужчинам, которых он любил в своей жизни, ведь старший Венгровский только того и ждал…

И Миша решил остаться. Напомнив себе, что лучшая защита – нападение, он задумал защищаться, парализовав Дениса окончательно. Тот замкнулся в горе, понять которое мог только другой дрессировщик. Прекрасно! Тем самым он оставил Миру Школьник без присмотра. Ладненькую, хорошенькую Миру, которая хоть никогда и не волновала Мишу, но и отвращения не вызывала. Ей стало одиноко и грустно, почему же не утешить девушку?

Пользуясь тем, что Харитоновы никому не рассказали, как именно погиб тигренок (можно было не сомневаться, что в этом скрывался некий коварный умысел!), Венгр подобрался к глупенькой Мире – ближе некуда! И даже возликовал, когда она сообщила о беременности, – он проник в самую сердцевину.

Его обожаемый враг был повержен окончательно.

Туше.

* * *

Артур сфотографировал прощальное письмо Виталия Сергеевича, адресованное ему, и я смогла дочитать его до конца. Хотя мы и сами уже поняли все, в чем он признался, прежде чем принять яд. Эти двое не смогли жить вместе, но сумели умереть, крепко держась за руки. Отомстили за своего сына, которого оба любили больше жизни.

Если бы не вмешалась билетерша и мы не вышли бы на их след, может, Харитоновы остались бы вместе? Пережив такое, люди все начинают видеть иначе, и прежние поводы для ссор наверняка показались бы им обоим пустячными. А дрессировщик не мог не оценить, какие тигриные мощь и страсть, оказывается, жили в душе оставленной им женщины. За своего детеныша она готова была порвать глотку. Досадно, что мы не успели даже пообщаться с ней…

– Не могу сказать, что это восхищает меня, – призналась я Никите, сидя у его постели. – Но какая-то извращенная красота в их поступке есть. Если бы только они не трогали старушку…

– Кто помнил бы Раскольникова, если бы он не ударил процентщицу топором? – возразил мой солнечный мальчик.

Что делают с людьми работа в Следственном комитете и воспаление легких?!

– А я смотрю, ты уже совсем ожил? Снова несешь чушь!

Было так хорошо и спокойно сидеть рядом с ним, болтая безобидные глупости и проводя кончиками пальцев по сильной руке, лежащей поверх больничного одеяла, слишком тонкого для него, ведь Никита, как и я, любил, чтоб его придавливало как следует. Так легче провалиться в сон.

Как засыпал Артур, никто из нас не знал.

– Знаешь, я тоже простил бы тебе… что угодно, – сказал вдруг Никита и прижал мои пальцы к губам. – Все на свете простил бы. Лишь бы ты осталась со мной.

– Я не причиню тебе такой боли.

Мы оба подумали о Денисе и Мире, которые делали первые шаги в незнакомой Вселенной, обещающей стать их жизнью. Наверное, у них возникло ощущение, будто они ступают по прозрачному льду, способному надломиться в любую секунду. Я понимала их страх. Ему все еще удавалось иногда подкрадываться и застигать меня врасплох, и тогда, как заклинание, мои губы произносили те слова, которые только что услышал Никита: «Я не причиню тебе боли».

Все случившееся в цирке помогло мне: кому захочется угодить в котел, где кипит безумие страсти, подобной тому, что пережил Венгр? Родственникам разрешили забрать его тело, и они похоронили его вместе со стариком Венгровским. Смерть примирила отца и сына, теперь уже навсегда. Наверняка Андрей поставит обоим помпезный памятник, ничуть не похожий на то, каким был Миша – страдающим и терзающим гибким змеем… Вряд ли Денис Харитонов когда-нибудь придет на его могилу. Хотя по христианским канонам стоило бы.

В конверте, оставленном Виталием Сергеевичем, оказалось еще одно письмо, обращенное к сыну, но я даже просить не стала Артура показать мне его. Хотя в Комитете наверняка «ознакомились с документом», прежде чем отдать тому единственному, кто и должен был его прочесть.

Никто больше не подозревал Дениса, но я не думаю, что ему стало от этого легче. Теперь ему предстояло жить заложником родительской любви. В цирке никто не забудет, как отец с матерью отдали за него свои жизни, забрав чужие. Расстаться со свободой им оказалось труднее, чем с миром вообще. Наверное, эти понятия казались им равновеликими, только смерть вдобавок лишала боли и унижений, а тюрьма усугубляла их.

Я понимала, почему они сделали такой выбор.

– Слушай, выходи за меня замуж, – неожиданно произнес Никита, и губы его побелели.

Это застало меня врасплох, и само собой вырвалось:

– Что?!

– Не отвечай сейчас. Просто подумай, ладно?

– Ладно. Но… с чего ты вдруг? Мы никогда даже не обсуждали этого.

– Нет, – согласился он и скорчил смешную гримасу. – Сам не знаю, что на меня нашло! Но все эти дни я только и думаю об этом. Может, все дело в болезни? Когда побываешь на краю, начинаешь торопиться жить.

«Он говорит всерьез». У меня так заколотилось сердце, будто я резко погрузилась на дно стеклянного сосуда, заполненного водой, и превратилась в одну из аквариумных рыбок, живущих в комнате Артура. Я видела глаза Никиты, полные ожидания, но не могла произнести ни слова.

– Значит, нет? – вздохнул он, расценив мое молчание как отказ, хотя общепринято считать его знаком согласия.

Я сделала усилие:

– Разве я сказала «нет»?

– Ты вообще ничего не сказала.

– Ты сам предложил подумать… Слушай, ты вообще представляешь меня женой и матерью семейства?! Вдруг я не справлюсь? Я даже готовить толком не умею…

Никита беззаботно отмахнулся:

– Нашла проблему! Я-то умею.

– Я… Я подумывала, может, мне все же поступить в институт?

– Конечно, – поддержал он. – На юрфак? Я помогу тебе подготовиться.

У меня отлегло от сердца:

– То есть ты не ждешь, что я встану у плиты и нарожаю тебе семерых детей?

В его смехе тоже послышалось облегчение, хотя это еще здорово смахивало на кашель:

– А ты этого боишься? Сашка… Это же я! Неужели ты думаешь, что я не знаю тебя и не понимаю? Да ничего, по сути, не изменится! Разве что я на законных основаниях переберусь в твою постель…

– Как раз против этого я ничего не имею!

Он так расцвел, что я чуть не ударила себя по лбу: как можно тянуть с ответом, если запросто можешь подарить человеку такое счастье?! Нет, не только ему. И себе тоже. Я вдруг действительно почувствовала себя чертовски счастливой!

И у меня вырвалось:

– Я согласна.

Его так и подбросило на постели, он обхватил меня и прижал к груди так крепко, что я ощутила биение его сердца. И мне хотелось, чтобы Никита расслышал мое…

– Спасибо, – прошептал он, коснувшись губами мочки моего уха. – Теперь я точно поправлюсь за пару дней.

– И мы устроим свадьбу?

– Настоящую! С белым платьем и букетом невесты. Ты будешь самой красивой невестой!

– Не такой уж красивой. – Мне не хотелось, чтобы мой будущий муж обманывался на мой счет.

Но Никита упрямо замотал головой:

– Самой! Самой-самой.

И мне понравилось то, что он готов биться за меня даже со мной.

А потом мы беззвучно (потому что вернулись после просмотра сериала его соседи по палате) хохотали над тем, как будут выглядеть в смокингах Поливец с Овчинниковым, – нельзя же не пригласить их! Артур-то в любом наряде смотрится кинозвездой…

– Мне сказать ему?

Никита задумался:

– Или вместе объявим, когда меня выпишут?

– Давай вместе, – согласилась я.

Для меня было внове ощутить, как это приятно – все делать вместе. Если бы дежурная медсестра не выгнала меня, я могла бы даже переночевать на одной кровати с Никитой, но ей такая идея не пришлась по душе.

На прощание я открыто поцеловала его в губы и порадовалась удивленному молчанию, зависшему за спиной. Авторитет Никиты в глазах этих парней сразу вырос до небес, хоть я и не поражала воображение, сама знаю.

Зато теперь он мог с улыбкой произнести то, о чем они оба еще и мечтать не начали:

– Моя жена придет утром. Ребята, может, вам что-нибудь захватить с воли?

Я вышла, улыбаясь, и окунулась в осенний вечер, уже пронизанный светом фонарей. Мне показалось, будто уже пахнуло зимой, и, хотя я с детства больше любила лето, сейчас подумалось не о стылых колдобинах на тротуарах, а о новогодней ели, которую мы собирались нарядить рядом с домом, благо кто-то посадил ее лет двадцать назад нам на радость.

Я шла к станции, поглядывая на первые звезды и напевая про себя: «А вокруг ни машин, ни шагов, только ветер и снег…», хотя до зимы было еще далеко. Но я точно знала, что не усну сегодня, как та неведомая девушка с двенадцатого этажа… Мне не хотелось слушать эту песню в оригинале. В моей памяти она навсегда будет связана с голосом Артура, как для него – с голосом мамы.

Наши ангелы всегда имеют человеческие голоса…

2022 г.

Примечания

1

Грече – гимнастическое упражнение, которое выполняется в парной работе гимнастов на рамке с перехватом руками в верхней точке взлета.

2

Ловитор – участник гимнастического номера, который в висе на подколенках на короткой трапеции или рамке (ловиторке) принимает (ловит) партнера, перелетающего к нему с трапеции или с турника.

3

Бамбук – снаряд для воздушной гимнастики, представляющий собой металлический шест длиной 3–4 метра, подвешиваемый вертикально, на котором упражнения выполняются двумя гимнастами. Название снаряда от известного растения, толстый ствол которого когда-то использовался в Японии и Китае для изготовления першей, трапеций.

Content

Юлия Лавряшина
Гибель вольтижера

Примечания