Александр Тамоников

Сломанные крылья рейха

© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Эта серия хороша тем, что в ней проведена верная главная мысль: в НКВД Лаврентия Берия умели верить людям, потому что им умел верить сам нарком. История группы майора Шелестова сходна с реальной историей крупного агента абвера, бывшего штабс-капитана царской армии Нелидова, попавшего на Лубянку в сентябре 1939 года. Тем более вероятными выглядят на фоне истории Нелидова приключения Максима Шелестова и его товарищей, описанные в этом романе.

С. Кремлев

Глава 1

Приборы упаковывались в плотную вощеную бумагу, затем их аккуратно укладывали в деревянные ящики, предварительно прокладывая многослойным картоном. Иван Черняев сослался на то, что он во время работы с электротельфером повредил руку. И чешский мастер перевел его временно на транспортировку ящиков с готовой продукцией. Катать тележки, пусть и очень тяжелые, по ровному бетонному полу было несложно. Сложнее было не выдать себя и не использовать на всю катушку руку, которая считалась травмированной. Врач приедет через два дня, так что можно продержаться. А сбежать Иван намеревался завтра вечером.

Упираясь плечом, он сдвинул тележку с места и покатил в дальний конец цеха, где виднелись решетчатые двери, которые вели в шахту лифта. Там продукцию поднимали наверх. Когда лифт работал, можно было ощутить движение воздуха, уловить запах зелени деревьев, луговых трав.

В подземном цехе работали и русские военнопленные, и чешские рабочие, провинившиеся и сосланные сюда в наказание. Пленных привозили в вагонах с забитыми наглухо окнами, ночью сажали в машины и привозили сюда. Никто представления не имел, в какую местность они попали. Находились, правда, знатоки, которые вычисляли по им только известным признакам, что привезли их в Восточную Европу. Но до границ Советского Союза далеко. Красная Армия хоть и наступает, но когда она дойдет до Чехословакии, неизвестно.

Ивану было все равно, какая это страна. Бывший пограничник, засыпанный взрывом в разбитом доте, он отлежался и две недели выходил в одиночку к своим в 1941-м. По захваченной врагом территории, мимо сожженных сел. И вышел. А год назад во время боев на Мгинском направлении Иван снова попал в плен. Контуженный, он первое время не мог даже говорить. Может, поэтому его и не допрашивали, а сразу отправили с другими пленными в тыл, во временный лагерь. Поменяв несколько лагерей, Иван в конце концов угодил на этот завод. И с тех пор только и думал о том, как отсюда сбежать.

– Ян, –  раздался рядом шепот, когда Черняев установил свою тележку и зафиксировал ее «башмаком». –  Ян, иди сюда, пока никто не видит.

Черняев за эти месяцы научился неплохо понимать чешский язык и даже сам довольно сносно говорил по-чешски. В этой части у подъемника и правда сейчас никого не было. Начинался обеденный перерыв, немцы даже на чешских заводах завели свои строгие порядки. Опоздание на перерыв –  такое же нарушение трудового распорядка, как и опоздание к началу рабочего дня.

Иван подошел к чеху, бросил взгляд по сторонам.

– Смотри, Ян, –  на свой манер выговорил имя русского пленного чех. –  Это схема того подземного ливневого водотока, про который я тебе рассказывал. Его строили еще сто лет назад для отведения дождевой воды с улиц к реке.

– А если о нем знают и другие? –  с сомнением покачал головой Иван. –  Немцы могли забетонировать вход, заминировать его.

– Не знают, –  с улыбкой покачал головой чех. –  На этой схеме такой слой пыли, ее не трогали лет двадцать. В эту часть архива никто не лазил. Это корпуса, которых уже нет. Старая линия электропередачи, которая уже не существует. На схеме еще две «ливневки», которые засыпали. Они обвалились на многих участках, проще построить новую, чем раскопать старую. Да и опасно там работать, под новыми корпусами.

– А если этот тоже обвалился? –  с сомнением спросил Иван и почувствовал, как у него предательски засосало под ложечкой. Это был шанс вырваться на свободу, хороший шанс.

– Да, в начале, –  согласно кивнул чех. –  Но дальше свод прочный, он не пострадал. А в начале тоннеля он обвалился потому, что здесь прокладывали каналы для электрических кабелей и проводили грунтовые работы. Я проверял. Правда, я не знаю, как там дальше, но уверен, что проход есть. Риск, но я бы на твоем месте попробовал. Иначе отсюда не вырваться. Вас не выпускают на поверхность, на верхние этажи. Я думаю, Ян, вас никогда не выпустят.

Последние слова были произнесены с такой грустью, что Черняев понял: надо пытаться. Это не просто путь к свободе, это еще и шанс выжить. Действительно, с какой стати гитлеровцам заботиться о русских пленных. Они слишком много знают о том, что изготавливалось здесь, под землей. Чех сказал, что это комплектующие для каких-то мощных ракет большой разрушительной силы. Нет, немцы никого не выпустят!

На то, чтобы подготовиться к побегу, Иван потратил десять дней. Он припас инструмент, который мог пригодиться в подземелье: самостоятельно изготовленный короткий ломик, небольшую лопатку на коротком черенке, закрытый светильник, в который можно вставить свечу. И запас свечей Иван тоже сделал солидный. Но это уже с помощью своего чешского друга. С его же помощью он заготовил набор продуктов питания, которого хватило бы на несколько дней.

План был прост –  уйти как можно дальше от завода. Туда, где его не станут искать. Направление Иван намеревался выбрать сам уже на месте, когда выберется из подземелья. Леса, горы, все, что поможет. Хотя он сомневался, что рядом были леса и горы. Но тогда выход был один –  пробираться к линии фронта ночами, днем прятаться, отсыпаться.

Отключить электричество Ивану посоветовал чех. Он ослабил контакт подводки кабеля в щитке, и в нужный момент достаточно было только дернуть за кусок проволоки, который незаметно торчал снизу. Проволока сдернет конец кабеля и останется в руке. Ее потом следует выбросить, и никто не заподозрит в умышленном отключении света. По крайней мере, сразу не заподозрит. Иван решил сделать это в начале рабочего дня, чтобы у него в запасе был световой день. Вряд ли удастся пройти тоннель быстро, но если удастся, то лучше за светлое время уйти подальше от завода.

Все было готово. Брезентовая сумка с припасами прикрыта небольшим листом фанеры. Ломик под рукой, чтобы проникнуть в люк. Иван волновался так, будто в юности шел на первое свидание с девушкой. Сейчас его ждали другие ощущения, сейчас на кону были не отношения с красивой девочкой, а его жизнь. А может, и жизнь всех военнопленных на заводе. Добраться бы до своих, рассказать, предупредить!

Свет погас в этой части подземного цеха в половине десятого утра. Не прошло и пары минут, как в темноте раздался топот, послышалась немецкая ругань. Эсэсовцы отреагировали быстро, но Иван был уже на месте. Он понимал, что у него очень мало времени, и поэтому старался сделать все правильно и с первого раза. Ломиком он поддел крышку в полу, бросил вниз свое имущество, спустился в люк, и только потом, когда крышка должна была опуститься, он дернул за веревку. Вместе с закрывающимся люком на него высыпалась большая куча угля, сваленная у стены почти два месяца назад. Иван надеялся, что никому не придет в голову сравнивать, что раньше куча была на метр левее, чем сейчас. Там было около двух кубометров угля, а о том, что под его грудой имелся люк старой «ливневки», мало кто помнил.

Когда шум осыпавшегося угля наверху затих, Иван отряхнул голову и плечи от угольной пыли и, старясь не кашлять, торопливо зажег свечу в небольшой переносной лампе. В слабом свете все вокруг выглядело примерно так, как и три недели назад, когда чех рассказал Ивану про подземелье, и русский пленный сумел заглянуть сюда, приподняв тяжелую крышку.

Константин фон Нейрат сидел за столом в своем рабочем кресле, но все равно чувствовал себя подчиненным. Его тяжелое лицо то багровело, то покрывалось бледными пятнами. Опытный дипломат, фон Нейрат умел сдерживать свои эмоции, прятать их перед зарубежными партнерами, но здесь, в Богемии и Моравии, куда он был назначен рейхспротектором, он чувствовал себя двояко. С одной стороны, с него спрашивали за все, что происходило в Протекторате, но с другой стороны, он был связан по рукам и ногам, решения принимались без него. Хуже того, его просто ставили перед свершившимися фактами. Вот и сейчас Карл Франк, обергруппенфюрер СС, генерал войск СС и полиции, человек, который должен был подчиняться фон Нейрату, давал ему задания, поучал и советовал. И это притом, что сам фон Нейрат имел такой же чин в структуре СС, как и Франк.

– В Берлине прекрасно понимают, –  говорил Франк, глядя на рейхспротектора своими холодными глазами, –  что Красная Армия в состоянии при поддержке чешских и польских партизан дойти до границ Богемии и Моравии. И вооруженные силы поддержания внутреннего порядка Протектората не смогут оказать существенной помощи вермахту. Это реалии, с которыми мы должны считаться. Фюрер поставил четкую задачу: заводы здесь должны работать до последнего дня, пока еще можно производить военную продукцию для Германии, пока ее еще можно вывозить. Когда наступит критический момент, все должно быть взорвано, все военнопленные, работавшие на заводах, должны быть уничтожены. Ни одного свидетеля, ни клочка бумаги с чертежами или техническими формулярами. Ни одной железной гайки не должно достаться врагу!

Нейрат и сам понимал, что войска Протектората не надежны. Пока есть кнут и хозяин, который может воспользоваться этим кнутом, они послушны. Но если хозяину будет грозить серьезная опасность, чехи предадут его так же легко, как предали свое правительство в марте 1939 года. Нейрат помнил события 14 марта 1939 года, когда единственная чешская часть под командованием капитана Карела Павлика оказала вооруженное сопротивление германским войскам, входящим на территорию Чехословакии. Да, движение Сопротивления в Чехословакии существовало, но очень уж активным назвать его было нельзя. Да, действовало правительство в изгнании, да, совершено было чудовищное покушение на Рейнхарда Гейдриха. Но эту операцию провернули не местные ячейки Сопротивления, а специальная группа, которую готовило в Лондоне британское «Управление специальных операций».

Еще в июле 1939 года в Протекторате были созданы собственные вооруженные силы, чтобы придать протекторату некоторые черты автономности. В основном вооруженные силы протектората состояли из солдат и офицеров, которые раньше служили в чехословацкой армии. Им сохранили прежнюю форму, эмблемы и систему наград. Только в 1944 году наконец была введена военная форма, соответствующая германским образцам. Вначале все казалось спокойным и незыблемым. Да и движение Сопротивления не имело катастрофических масштабов. Покушение на Гейдриха было скорее исключением из правил, чем проявлением системы в работе подполья. Вооруженные силы протектората насчитывали в первые два года 7000 человек и состояли из 12 батальонов по 480 человек. Кроме пехотных рот, в их составе находились велосипедные роты и конные эскадроны. Вооружение состояло из модернизированных винтовок Манлихера, ручных и станковых пулеметов, выпускавшихся на заводах «Ческа Збройовка». Вооруженные силы Протектората возглавил бывший бригадный генерал чехословацкой армии Ярослав Эмингер. Его основной задачей были охрана дорог, мостов, складов и прочих стратегических объектов, проведение аварийно-спасательных и инженерных работ, а также помощь полиции.

К 1944 году все изменилось. Советский Союз не только оказывал серьезное сопротивление Германии, но и успешно наступал уже больше года, заставляя вермахт пятиться, неся серьезные потери, теряя захваченные территории. Гитлеру не удалось захватить Москву, не удалось пробиться к каспийской нефти. Ресурсы Германии таяли. Коалиция никак не рассчитывала на такую затяжную войну с СССР, на всплеск движения Сопротивления на территории всей Европы. Особенно хорошо это стало заметно, когда советских военнопленных стали использовать на производстве. Несмотря на то что условия жизни и работы на военных заводах были несравнимо лучше, чем в концлагерях, военнопленные находили способы совершать побеги. Их ловили, расстреливали, травили собаками, но они все равно бежали и находили местное подполье, партизан. И тогда с удивительной силой местное движение Сопротивления возрастало.

Достаточно вспомнить Францию, которая покорно сложила оружие лишь потому, что Германия захватила Париж. Немцы даже не стали оккупировать всю страну, уверенные, что французы не станут сопротивляться новому режиму. Поначалу так и было. О маки никто особенно и не слышал до 1943 года. Изначально в отряды уходили молодые люди, старавшиеся избежать призыва в трудовые отряды. А потом, когда на территории Франции появились советские военнопленные, когда они начали бежать с заводов и вливаться в отряды макизаров, тогда во Франции началась настоящая партизанская война. Фон Нейрат, присутствуя на совещаниях в Берлине, слышал отчет о ситуации во Франции, сложившейся к 1944 году. На территории этой страны действовали 55 советских партизанских отрядов численностью от 12 до 250 человек. Они носили названия «Сталинград», «Чапаев», «Жуков», «Имени Сталина», «Свобода», «Котовский», «За Родину», «Ленинград», «Щорс».

Как это ни страшно было сознавать, но Константин фон Нейрат понимал, что с приближением Красной Армии цеха заводов, особенно те, что работали на проект «ФАУ», будут взорваны, образцы и документацию эвакуируют в Германию. Рабочих и инженеров из числа военнопленных уничтожат. Да, сейчас, в 1944 году, в Берлине отдавали себе отчет в том, что Красная Армия может войти на территорию Польши, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии.

Сосновский ехал на заднем сиденье штабного «Мерседеса» и вел непринужденную беседу с молодым лейтенантом Гюнтером Хольцем. Четыре мотоцикла сопровождения им выделили еще на аэродроме, где Сосновский старательно изображал страх перед партизанами. На «майора Макса Кауфмана» смотрели с нескрываемой иронией. Что взять с тыловика, который фронта и в глаза не видел, который шарахается от каждого резкого звука и часто смотрит на небо, по каждому поводу осведомляясь, наш это самолет летит или не наш? Что взять с инженера с майорскими погонами? Это же не бравый офицер с Восточного фронта, прошедший все ужасы войны с большевиками.

Однако лейтенант Хольц, который встречал Сосновского-Кауфмана на военном аэродроме, вел себя вполне прилично и всячески старался понравиться берлинскому гостю. Еще бы не стараться, Красная Армия наступает, партизаны множатся, опасность повсюду, а в столице так спокойно и красиво. Там играет музыка, там девушки на пляже в красивых купальных костюмах, там спортивные состязания между молодыми офицерами. Там перспективы и связи. А здесь, в этой дыре…

Сосновский болтал, а сам внимательно посматривал по сторонам. Кажется, они отъехали от военного аэродрома в Гостивице достаточно далеко. Хотя что значит тут, в Европе, слово «далеко». Таких бескрайних просторов, как на Родине, больше нигде не найти.

Первый этап он прошел нормально. Платов через свою агентуру в Берлине вовремя получил сигнал о том, что в Прагу едет представитель, который должен оценить положение на заводах, особенно тех цехов и производств, которые связаны с проектом «ФАУ». Специалиста с помощью подпольщиков-антифашистов перехватили прямо в Берлине на аэродроме, и в самолет вместо него сел уже Сосновский. Провернуть такую операцию с офицером СД или генералом вряд ли удалось бы. Но майор из инженерного управления –  сошка мелкая, по меркам столицы. Это здесь, в Протекторате, к нему будут относиться со всей почтительностью и подчеркнутым уважением. И примет его не рейхспротектор и даже не его заместитель, а всего лишь руководство заводов, которые Сосновский-Кауфман намерен посетить. Канцелярия рейхспротектора потом, после ознакомления с отчетом своего специалиста и предложений руководства заводов, расположенных на территории Протектората, получит рекомендации из Берлина.

«Кажется, здесь», –  успел подумать Сосновский, как вдруг тишину дубовой рощи прорезали автоматные очереди.

Головной мотоцикл охраны занесло, и он перевернулся. Следом раздался взрыв гранаты. Лейтенант Хольц взвизгнул почти по-женски и стал кулаком стучать в плечо водителя, требуя, чтобы тот прибавил газу. В другой руке молодого офицера появился пистолет, Сосновский упал на сиденье, опасаясь, что перетрусивший немец начнет палить во все стороны.

Водитель штабной машины оказался человеком опытным. Он уверенно вилял, объезжая перевернутый мотоцикл, потом второй, который бросили автоматчики. Солдаты сопровождения ввязались в бой, а легковая машина прорвалась через партизанский заслон и понеслась дальше по разбитому гусеницами асфальту.

«Сейчас должны быть два крутых поворота, и машина исчезнет из виду», –  вспомнил карту местности Сосновский и, лежа на сиденье, потянул из кобуры пистолет.

Машина резко вильнула, подпрыгивая на кочках из вывороченного асфальта. Сосновский ухватился за спинку переднего сиденья и сел прямо. Все, стрельба осталась позади.

Снова резкий поворот, и Сосновского бросило на дверь машины.

«Все, теперь пора», –  решил Михаил и навел пистолет на лейтенанта.

Из-за рева двигателя и стука подвески водитель не сразу понял, что случилось за его спиной в кабине. Выстрелив лейтенанту в бок, Сосновский тут же отстранился так, чтобы его не забрызгало кровью, и поднял пистолет. Пуля ударила водителя в затылок, лобовое стекло моментально забрызгало кровью и серым мозговым веществом. Сосновский перегнулся через спинку сиденья и перехватил руль. Постепенно сбавляя скорость, машина покатилась по дороге и вскоре совсем остановилась.

Сосновский выскочил наружу и осмотрелся. Стрельба слышалась не так далеко. Автоматчики охраны скованы боем и скоро здесь не появятся. Но времени все равно мало.

Громкий свист заставил Сосновского повернуть голову. На дорогу выбежали двое мужчин с немецкими автоматами. Один был одет в короткую кожаную потрепанную куртку, на втором –  видавший виды пиджак. Первый остановился в нескольких шагах от Сосновского и крикнул по-русски, стараясь произносить слова как можно четче:

– Двадцать семь, пятнадцать, зеленый трамвай!

– Белая цапля на болоте, –  ответил Сосновский условной фразой.

Мужчины бросились к машине, вытащили убитого лейтенанта на обочину и положили его лицом вниз, поправив пистолет в его руке так, чтобы была видимость, что немец отстреливался до последнего. Они завели машину и направили ее на толстый дуб у самого края дороги. С треском и грохотом смялся от удара капот, из разбитого радиатора ударила струя горячего пара. Тот, что был в пиджаке, вытащил из кармана гранату и сделал знак всем укрыться. Он бросил ее так, чтобы она взорвалась неподалеку от мертвого немецкого лейтенанта. Короткой очередью в заднее стекло второй завершил дело. Теперь ни у кого не возникнет сомнений, что водитель «Мерседеса» был убит сзади партизанской пулей.

– Все, у нас приказ сразу уходить, –  сказал мужчина в кожаной куртке.

– Подождите, небольшой нюанс остался, –  улыбнулся Сосновский, протянул свой пистолет и показал на рукав выше локтя: –  Вскользь, пожалуйста. Я через неделю должен выздороветь.

– Вы уверены? –  серьезно спросил мужчина, беря пистолет и прислушиваясь к автоматной стрельбе на дороге. –  У меня такого приказа не было.

– Это экспромт. Очень нужный сейчас. Поверьте, мне здесь еще работать.

– Хорошо, –  мужчина в кожаной куртке без предупреждения вскинул руку и нажал на курок.

Сосновский вскрикнул вполголоса и зажал рану рукой, чувствуя, как рукав форменного армейского кителя наполняется кровью. Мужчина протянул Михаилу его пистолет и кивнул товарищу. Оба побежали в сторону деревьев.

Автоматная стрельба на дороге уже прекратилась. Сосновский посмотрел вслед убегавшим партизанам, поморщился и пошел к разбитой машине, чтобы лечь неподалеку от мертвого немецкого лейтенанта.

В который уже раз Михаил удивлялся талантам Платова, который умудрялся организовывать такие вот операции в тылу врага. Кто были эти люди, которые устроили в нужном месте в нужное время нападение на конвой мотоциклистов, связали их боем и дали уйти легковой автомашине? И здесь, опять же в условленном месте, пришли на помощь, чтобы инсценировать нападение на Сосновского? Это поможет его внедрению в Праге.

И эти люди не были из пражского подполья. Видимо, у Платова не было надежной группы в Праге, иначе бы он поручил это задание не группе Шелестова, а тем людям. И местному подполью он не доверял, не стал выводить Шелестова на контакты, которые у него наверняка были. Не хотел рисковать группой. А эти, кто помог сейчас, скорее всего, бойцы отряда НКВД, одного из многих в тылу врага, занимающегося сбором разведданных и диверсиями. Они прибыли в назначенное место издалека, может, даже за сотню-другую километров, чтобы помочь своим товарищам и снова исчезнуть. Платову нужна была стопроцентная гарантия, что «нападение» пройдет успешно и Сосновский сможет внедриться в окружение пражского резидента.

Канал с резидентом у Платова, конечно, был, но использовать его для введения в операцию группы Шелестова руководитель не стал. Каждый человек нужен и важен на своем этапе. И чем больше ты нагружаешь каждого члена группы, тем больше вероятности, что в какой-то момент он или ошибется, или ситуация сложится так, что он не справится. Риск срыва операции нужно сводить к минимуму, не должны пересекаться действия участников основной группы и групп поддержки и прикрытия. Каждый привлеченный к операции человек знает ровно столько, сколько ему необходимо. И не больше!

Рев мотоциклов заставил Сосновского открыть глаза. Он чувствовал, что его слегка мутит. Автоматчики остановились около разбитой машины, напряженно глядя по сторонам. Рыжий ефрейтор обошел машину и, присев на одно колено, стал осматривать лес за дорогой. Убедившись, что опасности нет, он, пригибаясь, подбежал к раненому майору.

– Куда вас, господин майор?

– В руку! –  ответил Сосновский, стараясь не казаться излишне бодрым. –  Ерунда вроде, кость не задета.

– Ганс! –  обернувшись, позвал ефрейтор. –  Принеси аптечку.

Он помог Сосновскому снять китель и, когда подбежал солдат с аптечкой, принялся накладывать жгут, чтобы остановить кровь, затем перевязал рану. Михаил стискивал зубы и думал о том, что нельзя терять сознание. Он вообще-то мог и до прибытия автоматчиков остановить кровь. Для этого существует несколько приемов. Но Сосновскому обязательно нужно было попасть в госпиталь. А для этого он должен был выглядеть ослабевшим.

После перевязки ему накинули на плечи китель и налили немного шнапса из фляжки ефрейтора. В голове сразу зашумело. Сосновский отрешенно смотрел, как солдаты осматривали убитого лейтенанта, как вытащили из машины тело мертвого водителя. Обоих уложили на обочине и накрыли брезентом.

– Сколько их было, господин майор? –  в третий раз спросил ефрейтор, когда раненый офицер сфокусировал на нем свой взгляд.

– Не знаю, наверное, не очень много, –  помотал Сосновский головой. –  Когда машина ударилась в дерево, я выпрыгнул из нее. В нас стреляли оттуда. Потом взрыв гранаты, и меня оглушило. Кажется, я стрелял, Гюнтер тоже стрелял. Больше ничего не помню.

Высота свода ливневой канализации была не больше полутора метров. То, что ею не пользовались очень много лет, помогло Ивану –  здесь было сухо. В противном случае сейчас бы он шел по колено в воде и грязи. Первый обвалившийся участок Ивану встретился метров через тридцать. Это была куча земли и кирпича, из которого был выложен свод. Большая, почти под самый потолок, куча вселяла уныние. Если такое встретилось в самом начале пути, то что же будет дальше? А до выхода к реке надо преодолеть почти пятьсот метров тоннеля. Черняев понимал, что у него просто не хватит сил на такую дорогу.

– Спокойно, солдат, –  сказал он сам себе вслух. –  Не паникуй. Помни, что пути назад нет, там только смерть, а впереди надежда.

Иван уселся на землю и стал смотреть на кучу, думая, что на самом деле ему спешить некуда. Позади смерть, впереди тоже смерть, но –  чуть позже. Сейчас от голода или потом в кровати среди родных. Это уже не важно.

Раскрыв брезентовую сумку, Черняев достал завернутую в старую рабочую куртку лопатку с коротким черенком и принялся копать. Он работал не спеша, понимая, что излишняя активность заставит его дышать чаще и глубже, а кислорода здесь небогато. Он брал в руку кирпич, откладывал его в сторону, сгребал вниз рыхлую землю. Попадался новый кирпич, он снова его откладывал в сторону. Иван работал так, будто ему и правда некуда было спешить.

Сколько прошло времени, он не знал. От духоты все тело покрылось липким потом, щипало глаза. Иван несколько раз садился, прислонялся спиной к стене и отдыхал, закрыв глаза. Но когда куча уменьшилась до пояса и можно было через нее перелезть, Черняев вдруг почувствовал поток свежего воздуха, тогда он сел на землю и стал дышать, не понимая, что улыбается. Теперь есть надежда. Раз есть поток свежего воздуха, значит, есть выход. Пусть заваленный, пусть будет трудно, но он пройдет.

Перебравшись через преграду, Иван нечаянно уронил светильник, и свеча в нем погасла. Пришлось на ощупь поправлять свечу, доставать из кармана спички и зажигать светильник. И снова Иван шел, и тень его металась по стене, как будто хотела скорее вырваться из страшного подземелья. Действительно, Черняев в какой-то момент начал ощущать ужас, на него давил свод тоннеля, ему нечем было дышать. Но беглец уговаривал себя, что ему это только кажется, что это просто боязнь замкнутого пространства, которая появилась невесть откуда. Надо думать о другом, надо отвлекаться от давящих на сознание мыслей. «Легко сказать», –  мысленно усмехнулся Черняев.

Вторая куча земли показалась впереди, и Иван едва не застонал в голос. Неужели проход забит землей полностью? Остановившись, он прислонился плечом к стене и вытер потное лицо. Спокойно, без паники! Иван медленно поднял фонарь и осветил препятствие. Снова куча земли и кирпича. Паника, опять паника. Как часто она стала накатывать. Это все от недостатка воздуха.

Куча оказалась намного ниже предыдущей, поэтому он и ощущал ток свежего воздуха. Воздух был, просто давил и на нервы низкий кирпичный свод и отсутствие света. Подойдя к новому завалу, Иван осторожно поставил светильник, чтобы тот не упал. Спички надо экономить. Неизвестно, что там будет впереди. Черняев принялся осторожно выбирать из земли кирпичи и складывать их у стены. Расчистив верхнюю часть кучи, он решил, что вполне сможет пролезть. Перевалившись через кучу и перетащив через нее сумку с припасами, Иван снова сел, пытаясь отдышаться.

Все тело было потное и липкое от духоты. Но впереди ясно ощущалось движение свежего воздуха, оттуда веяло свежестью реки, пахло тиной и речной растительностью. Иван поднялся на ноги. Он шел, осторожно ступая и глядя на каменный заиленный пол. Наверное, он слишком устал и больше думал о том, что пора остановиться и поесть. Он никак не мог понять, то ли ему кажется, что он уже давно бредет по этому тоннелю, то ли он ослаб и потерял представление о времени. Наверное, поэтому он увидел решетку только тогда, когда коснулся ее рукой, державшей светильник.

– О черт! –  пальцы вцепились в холодное ржавое железо. –  Это еще откуда? И зачем?

Зачем, было понятно. Иван поставил светильник у стены и принялся обследовать решетку. Она была старая, не менее десятка лет, а может, и больше. И ставили ее здесь для того, чтобы никто не мог проникнуть извне на территорию завода. А завод старый, еще с начала века, как рассказывали чехи. А теперь эта решетка выполняет и другую функцию: охраняет, чтобы никто не вышел через этот тоннель ливневой канализации с территории завода. И никакого навесного замка или задвижки. Железные прутья приварены намертво друг к другу, без створок на петлях.

Отчаяние навалилось с такой силой, что ноги подогнулись, и Иван сполз на каменный грязный пол, цепляясь пальцами за решетку. Все, конец! Здесь не пройти. Возвращаться на завод, но там уже его наверняка хватились. Если он появится, его схватят и поставят к стенке. Или просто заварят люк в полу, чтобы не было других побегов. И тогда смерть от голода и жажды. Что здесь сидеть, что возвращаться –  разницы никакой. Только силы тратить без толку.

«Вот и все», –  мысленно произнес Иван, сидя на полу и откинувшись спиной на каменную стену.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть тусклый огонек свечи. Свет –  это надежда, путь к свободе, а его отняли, и надежды нет. И чувствовать себя в ледяных руках неминуемой смерти тоже неприятно. На фронте было иначе: там ты шел в атаку или отбивал вражеские атаки, и думать о смерти было некогда. Ты сражался!

А здесь? Ты ничего не можешь сделать. Встать, с яростью накинуться на решетку, толкать ее, трясти в надежде, что где-то не выдержит проржавевший сварной шов, что коррозия истончила металл и он поддастся усилию человека? Может быть, но встать не было сил. Отчаяние сменилось апатией. И странно: именно апатия вернула способность мыслить просто, холодно, отстраненно.

«Ржавое железо, –  начал рассуждать Черняев. –  Сколько ему лет? Было время, здесь шли потоки воды, а решетка приварена к штырям, вбитым в стены. Насколько они крепкие? У меня есть маленький ломик. И у меня много времени».

Иван подтянул к себе сумку, достал сверток с едой и бутылку воды. Он ел, задумчиво двигая челюстями и не чувствуя вкуса еды. Он смотрел на решетку, на тени, покачивающиеся на стене, и мысли его становились ровнее и спокойнее. Черняев отложил кусок хлеба, заткнул плотнее бутылку с водой и решительно взялся за ломик. Хоть и небольшой, но все же это был стальной инструмент, который мог выдержать приличную нагрузку.

Иван подошел к решетке со светильником в одной руке и ломиком в другой. Он сантиметр за сантиметром осмотрел сваренные соединения, оценивал глубину эрозии, попробовал раскачивать саму решетку, штыри, забитые в кирпичную стену. Стена и сводчатый потолок составляли одно целое –  массив сплошной кладки. И кирпич здесь был крепкий, качественный, еще довоенный, а может быть, и вообще прошлого века.

И все же два слабых места он нашел. Стальной вертикальный прут долгое время находился под действием воды. С этого места Иван и начал свою работу. Он поддел прут ломиком и стал рывками его расшатывать. Первый сварочный шов не выдержал через пять минут. Бросив свой ломик, Черняев вцепился руками в конец прута и повис на нем всем телом. Он раскачивал, дергал его рывками, и вскоре второй шов тоже не выдержал. Через час вертикальный прут был отогнут. Но прутья располагались слишком близко друг к другу, чтобы можно было пролезть человеку. Нужно было убрать хотя бы еще один.

Черняев ощутил прилив сил. И хотя у него дрожали руки и пот заливал глаза, он дергал и дергал прут, расшатывал соединение. Когда наконец и второй стальной стержень поддался и оказался согнутым до самой земли, Иван вдруг почувствовал, что сил у него уже совсем не осталось. Мокрый от пота, задыхающийся без воздуха, он упал на землю в полуобморочном состоянии. Сколько пришлось так пролежать, он не знал. Иван пришел в себя, когда продрог до самых костей. Холодное подземелье, тонкая рабочая одежда и ослабленный организм. Его трясло от холода.

Черняев поднялся, стараясь согреться энергичными движениями, как на занятиях физической культурой. Постепенно ему удалось унять дрожь в руках, он смог откупорить бутылку с водой и напиться. Тело продолжало содрогаться, как в лихорадке, но Иван старался не поддаваться этой расслабляющей дрожи. Он собрал инструмент, провизию, спрятал все в мешок. Осторожно уложив поклажу рядом с решеткой так, чтобы можно было потом дотянуться с противоположной стороны, он так же аккуратно поставил светильник и стал протискиваться между прутьями решетки. От прикосновения холодного металла на него снова накатила страшная дрожь. Его било в ознобе так, что он не мог совладать со своим телом. Рыча и матерясь, он все же пролез на другую сторону и принялся приплясывать, махать руками и ногами, лишь бы немного согреться.

Иван брел по тоннелю, держа светильник двумя руками, чтобы не уронить. Слабость и непрекращающаяся дрожь изводили его, но он шел к своей цели. Главное –  выбраться. Еще немного пройти и выбраться. Иначе смерть. Он упадет, потеряет сознание и умрет здесь, в этом проклятом тоннеле.

А потом Черняев увидел свет –  странный голубоватый. В какой-то миг он даже подумал, что это ему мерещится, что это видение, бред. А потом он подошел к куче земли, поверх которой виднелись ночное небо и половинка луны. Свежий воздух прояснил сознание, Черняев выронил светильник, бросил свою брезентовую сумку и в полубессознательном состоянии стал руками разгребать рыхлую кучу с обломками кирпича. Руки кололи ветки кустарника, острые камни сбивали кожу, но он греб и греб руками.

Потом Иван понял, что уже лежит снаружи. Ветерок овевал его лицо, он дышал полной грудью, и даже озноб стал проходить. Или ему это только казалось… Желание жить было сильнее слабости. Черняев сделал то, чего не планировал еще вчера. Он поднялся и, пригибаясь, пошел к реке. Неширокая и относительно спокойная река с низким берегом. Иван вошел в нее сначала по колено, потом по пояс, потом со всего маху упал в воду. Он почувствовал, что течение понемногу сносит его вправо, и он поплыл в этом направлении. В ботинках и одежде плыть было тяжело, но откуда-то в измученном организме все-таки взялись силы. Потом он несколько раз хлебнул воды и понял, что может утонуть. Хватит, надо выбираться. Теперь собаки не возьмут его след.

Кашляя и отплевываясь, он добрался до берега, с трудом выполз из воды, свалился в прибрежные кусты и там потерял сознание. На это ушли последние силы.

«А может, я умираю», –  только и успел подумать Черняев.

Глава 2

Рука, если ее не трогать, почти не болела. Сосновский с удовольствием носил перевязь, сделанную из бинта, и старательно морщился и поглаживал рукой свою дорогую рану. Перевязки ему делали каждый день. Приходила или смешливая пухлая блондинка Кристель, или серьезная чопорная Бригитта, носившая очки больше для солидности. Кристель в Сосновском души не чаяла, и он несколько раз слышал, как она с восторгом рассказывала о майоре Кауфмане, называя его просто Максом, хотя наедине она себе таких вольностей не позволяла. В госпитале не приветствовались личные отношения медицинского персонала и пациентов.

С Бригиттой было сложнее, но и она уже через два дня с трудом прятала улыбку, когда Сосновский начинал с ней шутить.

– Ах, господин майор, ну как вы можете! –  девушка старалась делать серьезное личико, хотя внутренне буквально таяла от общения с таким симпатичным офицером из Берлина.

Это Сосновский тоже понял почти сразу. Большая часть персонала военного госпиталя состояла из местных фольксдойче –  этнических немцев, проживавших на территории Чехословакии еще до войны. Истинные немцы, или рейхсдойче, прибывшие сюда из Германии, относились к местным немного свысока, хотя никаких притеснений или унижений не было. Большинство фольксдойче мечтали со временем перебраться в Германию, а для этого хорошие отношения с симпатичным майором из Берлина были совсем не лишними.

Сегодня утром на перевязке присутствовала доктор Герда Кранц. Она осмотрела заживающую рану, затем изучила больничную карточку пациента, в которой фиксировалась температура и назначения врача. Перевязку сегодня делала Кристель, но в присутствии врача она была не похожа сама на себя: серьезные глазки, ловкие руки, быстрая сосредоточенная работа. На майора Кауфмана девушка даже не смотрела –  косилась в основном на врача, госпожу Кранц.

Сосновский тоже посмотрел на немку. Строгое лицо, плотно сжатые губы, локоны светлых волос вьются вокруг правильного арийского лица. «Типичная», –  в который уже раз подумал Сосновский, с удовольствием разглядывая врача. Вот походка у нее не женская. Как на ходулях ходит. А ведь, судя по фигуре, спортсменка. Такая, как кошка, должна ходить.

– Почему вы на меня так смотрите, господин майор? –  не поворачивая головы, спросила врач.

Сосновский машинально, как нашкодивший мальчишка, отвел взгляд. Черт, у нее глаза на затылке? А, нет, не на затылке –  до Михаила дошло, что женщина заметила его взгляд в зеркале, висевшем на стене напротив перевязочного стола. Надо было спасать положение. Конечно, можно все свести к шутке, но это будет совсем не по-немецки. Да и вести себя майор вермахта должен иначе, не так, как майор Красной Армии, и уж тем более не так, как майор СМЕРШа на лечении в госпитале.

Сосновский сделал холодное лицо и вежливо склонил голову:

– Вы образец немецкой женщины, достойный подражания, фрау Кранц. А вам, Кристель, стоит многому поучиться у госпожи доктора. Вы ведь мечтаете переехать в рейх, не так ли?

Сосновский сейчас пытался убить двух зайцев –  не упасть в глазах фрау Кранц, а заодно осадить излишне навязчивую Кристель. Девушка надула губки и стала торопливо собирать медицинский инвентарь на столе.

– Ваше ранение не опасно, господин майор, –  перебила Сосновского врач. –  Мы можем вас выписать. Раз в несколько дней вы будете приходить сюда для осмотра и перевязки. Ваши служебные обязанности вы можете выполнять в ограниченном объеме. Нельзя тревожить руку, нельзя давать большие физические нагрузки, и, кроме того, вам предписывается здоровое калорийное питание. Надеюсь, вы найдете такую возможность здесь, в Протекторате, на время вашей командировки.

Сосновский подумал, но вопрос так и не задал. Явно не по адресу, да и оскорбить можно строгую немку такими вопросами. А он хотел узнать, есть ли в городе приличные заведения: ресторан, офицерский клуб. Но не воспримет ли фрау Кранц этот вопрос как оскорбительный, который не следует задавать даме. Застегивая больничную куртку, Сосновский поднялся со стула.

Деловитым шагом в сопровождении двух врачей в кабинет вошел главный врач, полковник медицинской службы Отто Цигглер, именовавшийся в немецкой системе воинских званий –  оберст-арцт.

– Как состояние майора? –  даже не посмотрев на Сосновского, спросил немец и взял карту пациента. –  Ну, я вижу, все в полном порядке –  воспалительный процесс локализован. Я попрошу вас, фрау Кранц, подготовить сегодня же к выписке выздоравливающих. Нам нужно освободить максимальное количество коек.

– Да, конечно, герр Цигглер, –  строго сведя на переносице брови, ответила врач.

Оставшись наедине с пациентом, Кристель не проронила ни слова. Надув обиженно губки, она собирала материалы. Сосновский улыбнулся и вышел из кабинета.

Так, все понятно. Где-то Красная Армия здорово ударила по фашистам, и скоро в Чехословакию прибудут большие партии раненых. А ему самому придется позаботиться о квартире. Конечно, заводоуправление предоставит ему жилье на время командировки, но необходимо найти и второй вариант, где он мог бы ночевать, а то и вообще отсидеться, случись что-то непредвиденное. Но для этого нужны вторые документы. А документы, как предупредил Платов, сможет подготовить местный резидент, с которым еще предстояло встретиться. Один контрольный срок встречи с советским разведчиком Сосновский уже пропустил. Но Михаилу казалось, что легенда с ранением важнее сроков. Она укрепит к нему доверие немцев. Ведь мало попасть на завод именно в те цеха, которые работают на проект «ФАУ», надо еще найти людей, с чьей помощью получится добраться до технической документации. Шелестов с другими членами группы будет работать с одной стороны, а Сосновский –  с другой.

Берия вернулся от Сталина в третьем часу ночи. Платова предупредили, что нарком ждет его сразу по приезде. Петр Анатольевич с материалами последних операций, собранными в толстой папке, прождал в приемной наркома около получаса, когда наконец открылась дверь. Стряхивая капли дождя с полей шляпы, Берия быстрыми шагами пересек приемную, блеснул стеклами пенсне в сторону Платова и скрылся в кабинете. И только через полчаса терпеливого ожидания адъютант кивком дал понять комиссару госбезопасности, что можно войти.

– Разрешите? –  Платов начал было докладывать о прибытии, но нарком остановил его взмахом руки.

Берия поднялся из-за своего стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. Платов насторожился. Он хорошо изучил своего начальника и часто мог безошибочно угадывать его настроения по нескольким признакам. Когда нарком начинал вот так молча ходить по кабинету, тем более после возвращения от Сталина, значит, произошло что-то важное, значит, получено новое задание от Верховного главнокомандующего. И сейчас Лаврентий Павлович перед началом разговора прокручивает в голове детали. Возможно, анализирует источники информации. А они у Берия были!

– Сядь, –  коротко приказал Берия. –  Думать мы с тобой будем. Есть о чем подумать.

Платов подошел к длинному столу для совещания, неслышно подвинул стул, скользнув полированными ножками по мягкому ковру, сел. В кабинете Берия, как и в рабочем кабинете Сталина, полы были застелены мягкими коврами, которые гасили звуки шагов. Сталин не любил, когда в его присутствии топают по-солдатски. Он и сам носил мягкие кавказские сапоги, которые делали шаг по-кошачьи тихим. Сталину старались подражать все, даже Берия. Но Берия предпочитал армейские хромовые сапоги. И сшитую по индивидуальному заказу форму он носил всегда аккуратно. Наверное, так он хотел чувствовать себя своим в среде кадровых военных. Знал Лаврентий Павлович, как трепетно военные относятся к форме и боевым наградам.

– Вот что я тебе скажу, разведчик, –  начал Берия, задумчиво барабаня пальцами по зеленому сукну, покрывающему стол.

Сарказм и скрываемое раздражение не ускользнули от внимания Платова. Видимо, Сталин не очень лестно отзывался о деятельности разведки. А может быть, Берия получил сведения из другого источника, хотя полагал, что должен был получить их именно от Платова. И все же беседа началась в странной манере и совсем не в стиле полного «служебного разноса». Хотя Берия редко срывался и давал волю нервам. А еще он умел ценить кадры и понимал, что от ошибок не гарантирован никто. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

– Есть сведения, что на одном из заводов вблизи Праги производятся комплектующие для немецких летающих снарядов «ФАУ», которыми они бомбят со своей территории Великобританию.

– Насколько точные сведения? –  тут же спросил Платов.

– Точность примерно такая же, как и у самих снарядов «ФАУ», –  криво усмехнулся нарком. –  Большинство не долетает до британских островов и падает в море. Но если мы ошибемся, то «ФАУ» будут долетать до нас.

– Я понял, Лаврентий Павлович, –  кивнул Платов и сложил руки на принесенной папке. –  Я получал подобные сведения и уже занялся их проверкой. По моим сведениям, речь идет о предприятии в населенном пункте Велижбор на берегу Влтавы. Это пригород Праги. Сигналы поступали и раньше, но когда я понял, что это не дезинформация, то принял меры к установлению истины. У меня есть сигнал из чешского подполья, что с завода сбежал бывший советский военнопленный. Он в тяжелом состоянии, и подпольщики его прячут.

– У вас есть резидентура в Праге?

– Есть, Лаврентий Павлович, –  коротко ответил Платов. По негласным правилам, о которых был осведомлен и Берия, уточнять и раскрывать подробности о своей агентурной сети и источниках в разведке не полагалось.

– Ваш план действий?

– Через этого пленного мы можем получить более полные данные о производимой на этом заводе продукции, о расположении производственных цехов и складских помещениях. Думаю, самым рациональным в данной ситуации было бы не наведение на завод нашей дальней авиации, а попытка вербовки кого-то из инженерного состава предприятия и получение технической документации на продукцию, имеющую отношение к программе «ФАУ».

– В крайнем случае, захватить документацию с боем, –  глаза наркома прищурились. –  Нам важна каждая техническая ниточка в этом вопросе. Нельзя отпускать врага в этом вопросе, его нужно настигать и перехватывать инициативу. Нам в спешном порядке нужно форсировать собственные разработки в вопросах ракетостроения. Оружие большой разрушительной силы лишь тогда имеет смысл, когда оно имеет современное средство доставки. Самолет легко сбить, а вот ракету, летящую на большой скорости, поразить средствами ПВО очень сложно. У нас нет времени на ожидания!

– Я направил в Прагу группу Шелестова.

– Шелестова? –  Берия внимательно посмотрел на Платова. –  Ну что ж, одобряю. Эта группа показала неплохие результаты, действуя как раз в условиях ограниченной информированности, когда работать приходилось почти без подготовки. Экспромт и интуиция –  их сильная сторона. Переброска прошла успешно, без эксцессов и случайностей? Малейший намек на то, что мы заинтересовались Велижбором, может привести к провалу.

– Да, я отдаю себе в этом отчет, –  согласился Платов. –  Мне стало известно, что и в Берлине, и в Протекторате ведутся разговоры о том, что в случае приближения Красной Армии документацию следует вывезти, уничтожить цеха и рабочих, участвовавших в проекте «ФАУ». А там не только наши пленные, там и чехи, и рабочие из других стран. Из этих соображений я ввожу группу в операцию в несколько этапов. Сосновский, по легенде, является представителем инженерного управления из Берлина, он прибыл для определения возможности перевода производства в рейх и разработки совместно с руководством завода плана мероприятий по уничтожению производства при приближении нашей армии. Документы у него надежные, практически подлинные. Настоящий представитель исчез по дороге, а в Праге его никто в лицо не знает. Остальная часть группы входит в операцию через подполье. Задача с обеих сторон –  получить достоверную информацию о производстве, месте хранения документации, о ведущих специалистах, имеющих беспрепятственный доступ к технической документации. Шелестов должен будет провести вербовку, а в самом крайнем случае организовать похищение документации. Вплоть до открытого огневого боя.

– Хорошо, в Шелестове я уверен, –  ответил Берия, помолчав. –  Но захват документации с боем –  это до такой степени крайний сценарий, что мне даже думать об этом не хочется. Вы понимаете меня, Петр Анатольевич? Вы понимаете, чем это грозит?

– Да, понимаю, –  спокойно ответил Платов. –  Мы можем не получить интересующую нас информацию и навсегда потерять доступ к проекту «ФАУ».

– Так, Петр Анатольевич, –  усталым голосом подтвердил Берия. –  Работа Шелестова и его группы в Норвегии очень помогла нам, мы получили в союзники немецкого специалиста в области атомной программы. Доступ к немецким разработкам, в которых они продвинулись дальше всех, позволит сэкономить нам годы работы. Годы! Которых у нас нет. Победа близка, она не за горами, но победа над Германией –  это еще не гарантия существования нашей страны. Вы понимаете это не хуже меня. К сожалению, в правительстве не все это понимают. Есть у нас деятели, страдающие болезнью «шапкозакидательства».

Платов знал это. Он был хорошо осведомлен о том, почему западные союзники тянули с открытием второго фронта. Не сомневаясь в том, что Красная Армия одолеет фашистскую Германию, они хотели максимально измотать советское государство в этой войне, обескровить его до такой степени, чтобы Советский Союз стал после войны сговорчивее. Знал Платов и о мнении Черчилля, всемогущего премьер-министра Великобритании, начавшего свою политическую карьеру еще в 1899 году, когда он впервые баллотировался в парламент от Консервативной партии. Первые свои шаги политика на мировой арене он сделал во время англо-бурской войны. Именно Черчилль был одним из главных сторонников и основных инициаторов интервенции в Советскую Россию, заявив о необходимости «задушить большевизм в колыбели». Именно Черчилль заявил о том, что в мире разразилась не Вторая мировая война, а продолжается 30-летняя. Так он оценивал события на европейском театре действий. Рассчитывать, что Великобритания и Черчилль стали вдруг союзниками и верными друзьями СССР, мог лишь наивный дурак.

Платов отдавал себе отчет в том, что открытие второго фронта произошло в тот момент, когда возникла реальная угроза продвижения Красной Армии в Европе. Что произойдет в тех странах, которые СССР освободит от гитлеровской оккупации? К власти придут правительства, лояльные СССР. Чем больше территорий освободит Советский Союз, тем больше станет социалистический лагерь. Поставки по ленд-лизу тоже были весьма своеобразной помощью Советскому Союзу. Это долговые обязательства, по которым СССР будет расплачиваться не один десяток лет.

Помощь в победе над Германией гарантировали США сохранение государственности СССР и выплату по долгам. Нет никаких гарантий, что после войны Запад не начнет душить измотанный Советский Союз экономически. Возможно, что давление будет сопровождаться угрозами и диктовкой своих условий, вплоть до угрозы новой войны со стороны Запада.

Берия прав! Если у Советского Союза к тому времени будет ядерное оружие, если он станет ядерной державой, то разговор вести с нашей страной придется на равных. Тут уже угрозой войны не ограничишься. Воевать с ядерной державой нельзя. Любая доктрина будет оправдывать применение ядерного оружия, когда возникнет угроза существования стране, его имеющей. Берия прав, надо спешить.

Черняев открыл глаза. Над ним был серый, давно не беленный потолок. Лежать было неудобно, или он просто отлежал бока. Эта мысль пришла в голову мгновенно, за ней последовали мысли, что лежит он давно, что он был без сознания. И главным является вопрос:  где же он находится? В лагерном лазарете, в камере под землей. Да, были в цеху такие камеры, где сидели проштрафившиеся или лежали на нарах больные, которых лечил местный лекарь.

Иван закашлялся, горло тут же наполнилось вязкой субстанцией. Он с трудом сглотнул мокроту и прислушался к себе. В груди во время дыхания что-то скрипело и царапало. Болело во время вдоха с левой стороны. «Наверное, воспаление легких», –  подумал Черняев обреченно. Он сразу вспомнил свой путь под землей, холод, потом реку и как он потерял сознание на берегу.

Но тут перед ним появилось женское лицо –  хорошее, доброе, обрамленное аккуратно повязанной косынкой, так что волосы из-под нее почти не выбивались. Женщина улыбнулась и поднесла к губам больного керамическую чашку. Приподняв Черняеву голову, она приятным голосом проговорила по-чешски:

– Пей. Надо пить.

Стараясь опираться локтями о постель, Иван принялся жадно пить горячий травяной отвар. Лоб моментально покрылся испариной, в груди потеплело, и даже показалось, что стало легче дышать. Когда женщина отняла от его губ чашку, он успел увидеть окно, зелень листвы за белой занавеской и кусочек голубого неба. Сознание прояснялось. Он увидел, как пожилой мужчина с бородкой вошел в комнату и поставил на столик у изголовья железный стерилизатор, в котором обычно кипятят шприцы. Сразу стало понятно, что болит не столько спина, которую он отлежал, а ягодицы от уколов. Видать, его часто кололи. И уже не первый день.

– Ну что, отживел? –  спросил старик по-русски с сильным акцентом. –  Крепкий ты парень! Не сдаешься. Ну, теперь полегче будет.

– Где я? –  спросил Иван, удивившись, что голос у него слабый и слова прозвучали так тихо, что женщина в косынке его даже не услышала.

– Ты у друзей, –  ответил старик, усаживаясь на край постели и похлопывая Ивана по руке своей старческой ладонью. –  Выходили тебя. Кризис миновал. Теперь тебе на поправку идти.

– Меня будут искать, –  попытался подняться с кровати Черняев, возбужденно хватая за руку старика. –  Надо спрятаться. Отлежусь –  и на восток, к своим надо пробираться.

– Лежи, лежи, –  усмехнулся старик. –  Ты вон лучше поворачивайся. Сейчас тебе укол сделают. Нацисты тебя тут не найдут. Мы хорошо тебя спрятали.

Иван не только ощутил, но даже услышал, с каким скрипом протыкает игла его кожу. «Странное состояние, –  думал Черняев, снова откинувшись на подушку. –  Я не чувствую себя в безопасности. Это какая-то деревенька, в которую в любой момент могут нагрянуть немцы. Но у меня нет сил бояться. Мне уже все равно: жить или умереть. Лишь бы все это скорее закончилось».

– Ты лежи, отдыхай, –  заговорил старик, который, оказывается, не ушел, а все так же сидел рядом. –  Лежи и слушай. Меня Павел зовут. По-здешнему Павел Блага. Мне тогда как тебе сейчас было. В плен я попал. Это еще в ту Германскую было. Помотало меня по разным лагерям, а потом меня и еще двоих чехи у немцев выкупили. Работниками своими сделали. Кожевенное дело я знал хорошо, чинил сапоги, вот они меня и выкупили. Хозяин один меня в артель взял тут, недалеко от Праги. На дочери его женился. Два друга моих на Родину подались. Не знаю, что с ними стало, а я так тут и осел. Думал вернуться, а оно вон как там, в России, повернулось. Революция, говорят, война Гражданская, лютая да кровавая была. Зачем, думал, мне туда. Навоевался я в Европе, хватит с меня. Так и не собрался. А в тридцать девятом немец снова пришел сюда. Чехи сдались, не стали сражаться за свою родину.

– Что же ты сам-то не подался на Родину, если понимал, что Гитлер и до Советского Союза доберется? –  спросил Черняев. –  Ты ведь солдатом русским был!

– Не выбраться отсюда было, –  покачал головой старик. –  Да ты не о том думаешь сейчас. Я свою жизнь прожил. Худо ли, бедно ли –  прожил. А ты, мил человек, о своей жизни думай. Повезло тебе, что к нам попал. За себя говорить не буду. Я не молодой уже воевать, а вот эти, они против гитлеровцев, антифашистами себя называют. Поняли по одежке твоей, что ты с завода бежал. А когда в беспамятстве лежал, слышали, как ты разговаривал, меня позвали. Так и поняли, что русский ты. Тебе теперь жить надо. Про завод этот самый рассказать надо. Все, что на фашистов работает, все против мирной жизни, против русской земли. Ты теперь для нас ценный человек. Знаешь много про завод этот, на котором немцы что-то секретное производят. Не зря же оттуда никто не выходит. Даже госпиталь у них там свой под землей. Инженеров и тех не выпускают.

Иван задремал под монотонный голос старика. Укол подействовал, горячее питье растеклось по жилам. И он снова провалился.

Когда открыл глаза, увидел, что все еще лежит на кровати. Теперь он был один, и глаза закрывались, и сознание все время тянуло куда-то. И опять он шел мрачным коридором, где на стенах плясали сатанинские тени. Одна за другой перед ним поднимались ржавые решетки и цепи. И он рвал и ломал их, задыхаясь, из последних сил, падая и снова поднимаясь. За ним гнались собаки, их тени были выше его головы, и он бежал, бежал, а ноги были как ватные и никак не удавалось оторваться от преследования. И вот он уже не бежит, а плывет и снова никак не может сделать сильный гребок, вода тянет его на дно, сдавливает. Хотелось дышать, во рту пересохло, сухими губами он хватал воздух, пальцы зарывались во что-то мягкое и бесформенное. Это «что-то» было похоже на грязную жижу, о которую он не мог опереться, от которой никак не мог оттолкнуться.

Буторин сидел у стены вагона и перематывал портянку. Поезд шел медленно, огибая большой лесной массив. В этом товарном вагоне, видимо, недавно перевозили лошадей –  запах оставался неистребимый, несмотря на то что вагон был тщательно выметен.

– Леса тут неплохие, но маленькие, –  прокомментировал Шелестов, стоящий у приоткрытой двери вагона. –  Это вам не брянские леса, это вам не Белоруссия. В случае чего одной роты эсэсовцев хватит, чтобы прочесать.

– Зато здесь населенные пункты встречаются чаще, чем у нас, –  натягивая сапог, заявил Буторин. –  Город на городе, село на селе. Прага с пригородами –  это как большой лесной массив, только не из деревьев, а из домов, различных строений, предприятий и тому подобного. Тоже своего рода заросли. И в них затеряться можно, если как следует изучить эти городские ландшафты.

– Вот тут ты прав, Виктор, –  поддержал Коган, лежавший у стены на расстеленной плащ-палатке. –  Тут главный принцип –  затеряться среди себе подобных. Хочешь потеряться в лесу –  стань деревом или кустом. Медведем прикидываться нельзя –  они редкость и привлекают внимание. Так и в городе среди людей человеку затеряться легче, если принять вид обычного для этой местности человека.

– У нас очень мало времени. –  Шелестов вернулся к своим товарищам и уселся на пол. Побег рабочего с завода не мог остаться незамеченным. Его будут искать. Секретное производство –  и такой риск утечки секретной информации. Немцы понимают, что беглец мог попасть к подпольщикам. Возможно, они полагают, что именно подполье и организовало этот побег.

– Логично, –  согласился Буторин. –  А для подпольщиков главное –  сражаться с оккупантами, освобождать свою землю. И если их заинтересовал этот завод, значит, без советской разведки тут не обошлось. Значит, немцы навалятся на местное подполье всеми силами и будут использовать все методы, вплоть до внедрения в их ряды провокаторов. Классика жанра!

– Вот поэтому нам и нужно спешить, –  кивнул Шелестов. –  Придется потратить на изучение города не более двух суток. А затем действуем вот по какому плану. Слушайте и запоминайте…

Патрулирование самого города и его окрестностей практически не велось. Силы самообороны, хотя и были экипированы в военную форму вермахта, службу несли из рук вон плохо. У каждого солдата или офицера в Праге было много знакомых, друзей и родственников. Вести себя как оккупанты они не могли, да и не умели. Охраняли мосты, электростанции, другие важные объекты, ремонтировали и возводили новые оборонительные сооружения, ориентированные фронтом на восток и юго-восток.

Передвигаться по городу можно было почти без опаски, правда, только в дневное время. Хотя комендантский час в Праге и не вводили, по ночам количество военных патрулей возрастало в несколько раз. Проверяли документы у всех поголовно.

Шелестов за эти двое суток успел понять многое. Можно не понимать речи, не говорить с людьми, но глаза есть, и увиденное говорило о многом. В Советском Союзе к военным относились с уважением, как к героям, которые встали на пути врага. Шелестов хорошо помнил, с какими интонациями обращались, например, в Москве к людям в военной форме, к фронтовикам. В глазах каждого человека светилась любовь, безграничная благодарность и уважение.

Здесь же, в Праге, на военных, на своих же соотечественников, а тем более на немцев прохожие старались не смотреть, отводили глаза в сторону. Большая часть населения, хотя и находилась в относительной безопасности, понимала неизбежность гибели этого мира, основанного на нацистской гегемонии. Невозможно перекрыть все средства информации. Население знало, что Красная Армия успешно заканчивает освобождение своей территории от немецких войск, гонит их на запад и готовит освобождение от нацизма Европы. Очевидно, что фронт докатится и до Чехословакии. Как будут вести себя русские, вынесшие все ужасы нацистских зверств на своей земле? Будут они мстить чехам за то, что те добровольно сдались на милость Гитлера, приняли его власть, помогали, работая на заводах и фабриках, снабжали вермахт оружием, боеприпасами, военной техникой? Чехословакия добровольно приняла немецкий порядок, покорилась и стала помогать Гитлеру в войне против Советского Союза. Формально чешский народ был врагом русского, население Праги это понимало и всерьез беспокоилось.

Но расслабляться было нельзя. Нельзя было надеяться, что каждый чех в Праге, узнав в тебе русского, тем более разведчика, кинется помогать. Нет, фронт еще дойдет сюда не скоро, и многим еще предстоит определиться, с кем он и против кого. А пока здесь не братская Чехословакия, правительство которой, находясь сейчас в Лондоне, начинает активно искать контакты и сотрудничать с советским правительством. Пока здесь германский Протекторат Богемия и Моравия. И это надо учитывать. И операция, которую спланировал Шелестов, должна показать, что группа людей, участвовавших в боевом столкновении в Праге, имеет целью исключительно борьбу с нацистами. Поэтому большая часть убитых должна быть немцами: солдатами, прибывшими из рейха, а также бойцами местных сил самообороны Протектората, но этническими немцами –  фольксдойче.

Шелестов долго обсуждал со своими помощниками, где им провести эту операцию. Основная цель –  привлечь к себе внимание подполья, спровоцировать честных чехов, противников нацизма на помощь неизвестным. А для этого операция должна быть понятной, нельзя, чтобы кто-то сомневался. Не имитировать, а провести полноценное нападение на немцев.

Подполье в городе есть, это установлено совершенно точно, об этом предупреждал еще в Москве Платов. И подполье обязательно ведет наблюдение за такими важными объектами, как городская комендатура, тюрьма, здание городского управления полиции, мэрия, казармы, рестораны, в которые ходят немецкие офицеры. Вопрос в другом: откуда подпольщики могли вести наблюдение? Ответа на этот вопрос группа не нашла, и это было логично. Если бы ответ был очевидным, немцы давно бы переловили всех чешских патриотов. Любая квартира, любая крыша могла быть точкой наблюдения. На расстоянии ста метров, километра –  это не важно. С хорошей оптикой расстояние не помеха. Не исключено, что в системе наблюдения использовались и люди, которые по роду своей профессии могли находиться вблизи ключевых мест, за которыми нужно наблюдать. Это могли быть доставщики продуктов, дворники, почтальоны, продавцы газет, цветов.

Шелестов выбрал оптимальный вариант. После операции отходить так, чтобы находиться в поле зрения возможных наблюдателей, удаленных на 100–200 метров от объекта. Необходимо подготовить пути отступления на случай, если никто не придет группе на помощь. Скорее всего, не придет. Но приходилось рисковать и действовать буквально напролом, потому что существовал фактор времени. Группа должна была выполнить задание в кратчайшие сроки.

Буторин в неприметной, потертой кожаной куртке и сером берете присел возле колеса большой тачки, делая вид, что занят починкой колеса. Два пистолета за ремнем под курткой были его единственным оружием. Но если возникнет необходимость принять серьезный бой, если понадобится большая огневая мощь, то рядом в трансформаторном ящике, закрытом на массивный навесной замок, имелось три автомата, несколько гранат и запасных магазинов. Замок давно был сломан и только имел вид закрытого.

Шелестов и Коган в длинных плащах и фетровых шляпах сидели в черном автомобиле в квартале от ресторана «Ржип». Эту маленькую юркую «Татру» они угнали с другого конца города сегодня ночью. Дом, возле которого стояла машина, был пуст уже несколько дней. Столько же, судя по пыли на кузове, никто не пользовался этой машиной. Под плащом у каждого был спрятан немецкий «шмайсер». Несколько гранат должны были обеспечить отход, в случае если возникнут осложнения.

– Если сегодня этот немецкий полковник не появится, –  сказал Шелестов, посмотрев на наручные часы, –  придется устраивать шум. Нельзя больше ждать.

– Эффект не тот, –  пожал плечами Коган. –  Шум ради шума. Умный сразу поймет.

– У тебя есть идея получше?

– Увы, ни одной, –  хмыкнул Борис.

– Значит, делаем, как решили, а потом будем думать, как действовать в следующий раз.

– А вот и наш объект! –  оживился Коган, повернув голову и глядя в зеркало заднего вида. –  Черный «Хорьх».

– Черт, две машины! –  Пальцы Шелестова взялись за ключ зажигания. –  Отступать некуда, Борис. Стрелять точно! Даже если их там много, нам надо справиться.

– Давай за ними, и в заднюю я гранату брошу! –  предложил Коган.

– Давай, –  согласился Шелестов и завел мотор.

Две машины приближались сзади. Шелестов включил первую передачу и стал ждать, когда легковушки обойдут стоявшую у обочины «Татру». Немецкие машины сбавили скорость, объехали чешскую машину и стали прижиматься к обочине, чтобы остановиться возле ресторана. Шелестов вдавил педаль газа в пол, и легкая «Татра» рванула с места. Поравнявшись с остановившимися у ресторана легковушками, Шелестов притормозил.

Из машин стали выходить немецкие офицеры. Четверо уже стояли на тротуаре, закуривая, когда в окно задней машины через опущенное стекло влетела ручная граната. Коган рисковал, чуть придержав гранату в течение пары секунд в руке, прежде чем бросить. Ему нужно было, чтобы взрыв произошел как можно быстрее.

Шелестов проехал вперед и остановился в нескольких метрах перед немецкими машинами, когда сзади раздался грохот взрыва, и из окон машины мощной струей ударил сизый дым, полетели на проезжую часть стекла.

Все, кто находился во второй машине, погибли. Один из немцев, стоявших возле машины на тротуаре, был ранен осколками и отброшен к стене ресторана. Шелестов и Коган выскочили из своей машины с автоматами в руках. Трое офицеров на тротуаре повалились на землю, так и не успев достать пистолеты. Кто-то еще пытался выбраться из передней машины: открылась водительская дверь, но несколько автоматных очередей, прошивших металл кузова, решили исход дела.

Шелестов и Коган запрыгнули в «Татру» и резко сорвались с места. Сзади раздалось несколько выстрелов. Наверняка стреляли те, что выскочили на шум из ресторана. Но ни одна пуля в машину не попала. Через несколько минут Шелестов свернул на перекрестке и понесся по другой улице в западную часть города.

Майор хорошо выучил маршрут и сейчас уверенно вел машину. Коган, сидя рядом, крутил головой на 360 градусов, пытаясь понять, есть за ними погоня или нет, сообщили по городу об их машине, передали ли их приметы постам? Через квартал навстречу им выбежал военный патруль. Солдаты вскинули было карабины, но Коган, выставив в окно автомат, дал длинную очередь, и патрульные разбежались в разные стороны. Одна пуля все же со скрежетом пробила металл под самым потолком. Шелестов только зло оскалился. Поздно, ребята!

Еще один поворот. Здесь их должен ждать и в случае чего прикрыть Буторин. Большая жестяная вывеска с номером дома –  цифра 3. Несколько прохожих шарахнулись в сторону от мчащегося по улице автомобиля. Визжа резиной, «Татра» свернула направо и, сбавляя скорость, въехала в подворотню. Проезд был очень узкий, едва ли машина пройдет в него. Коган уперся спиной, задрал повыше ноги и сильным ударом выбил лобовое стекло. Заскрежетав металлом, машина остановилась, плотно засев между кирпичными стенами.

Разведчики один за другим быстро выбрались наружу через капот. С улицы были слышны крики и выстрелы. Кажется, патруль был уже близко. Где-то на соседней улице послышался треск мотоциклетных двигателей. Приоткрыв капот, Шелестов положил под него ручную гранату. То же самое сделал и Коган. Придерживая предохранительную чеку, чтобы она не выскочила раньше времени, Шелестов закрыл капот, придавив им чеку. Порядок! Бросив автоматы и плащи со шляпами в ближайший мусорный бак, разведчики побежали узкой улочкой между старинными домами. Через пару минут прозвучали два взрыва. Разведчики переглянулись с довольным видом. Ловушка сработала, теперь пыла у преследователей поубавится.

Улица виляла и постепенно поднималась. Прошло не менее пятнадцати минут, за спиной остались две точки, с которых подпольщики могли вести наблюдение за рестораном и могли оказаться свидетелями эффектного нападения на немецких офицеров. Разведчики добросовестно потоптались между домами в каждой точке, но никто не выбежал им навстречу, призывая спрятаться от преследующих фашистов. А ведь они сильно рисковали. Старательно выдерживая направление, Шелестов и Коган подставлялись. Немцы могли определить, куда бегут «партизаны», и перекрыть им путь. Из города выходить не следовало. Там попасться было гораздо проще.

– Ticho! Pojďte za mnou, –  неожиданно раздался рядом негромкий голос, из приоткрывшейся двери какого-то сарая или гаража высунулась светловолосая голова молодого человека. –  Rychlejší[1].

Шелестов согласно кивнул и сделал Когану знак следовать за ним. Парень не проявлял никаких признаков агрессии и тем более любопытства. Одетый в мятые штаны и грязный свитер, он казался работником автомастерской.

Собственно, гаражом это помещение и оказалось. Здесь стояли полуразобранная легковая машина, два мотоцикла. Вдоль стен валялись железные банки и канистры, а у выхода возвышалась небольшая гора старой автомобильной резины.

Парень решительно свалил ее так, что она перегородила дверной проем, и, махнув рукой, поспешил к другой двери. За ней был пустырь и заброшенные цеха промышленного предприятия. Высокие стены с маленькими окнами под потолком, высокие широкие двери ангарного типа, потрескавшийся асфальт и пробивающаяся сквозь трещины трава. Тут давно никто не показывался.

Шелестов остановился и протянул руку. Ему хотелось узнать имя этого человека, но парень, торопливо пожав руки обоим, подтолкнул Шелестова, указывая на заброшенный завод.

Глава 3

О том, что в городе совершено нападение на немецких офицеров, находящихся в краткосрочном отпуске после ранения, Сосновский узнал, как только вошел в ресторан. На нем буквально повис пьяный майор саперных войск, который, увидев руку на перевязи, сразу стал вещать загробным голосом:

– Еще один! Смертник. Все мы теперь смертники. Слышал, сегодня убили пятерых и ранили четверых офицеров? Они тоже были после госпиталя. Восстанавливались перед отправкой в часть. А теперь четверо снова на больничной койке, а пятеро в гробу. Они начали охоту на тех, кто выжил в бою. Ты вот выжил? И тебя они убьют. Выйдешь отсюда, они и тебя укокошат!

– Гюнтер, что ты несешь? –  подскочил более трезвый гауптман в расстегнутом кителе. –  Простите, господин майор, это все нервы и шнапс. Не обращайте внимания на пьяную болтовню.

Сосновский похлопал гауптмана по плечу и прошел в зал.

Значит, Шелестов начал действовать. В принципе, он прав: быстрее всего к подполью приведет эффективная акция, нежели умные и красивые разговоры о целях и задачах. Человек, убивший нескольких немецких офицеров, не может быть провокатором, подосланным гестапо. Тут стопроцентная гарантия.

Появившийся седовласый метрдотель, видимо чех, провел Сосновского к столику, едва ли не единственному свободному в зале. Отдав ему свою фуражку, Сосновский вальяжно развалился в кресле и стал озираться по сторонам, как будто искал знакомых. На самом деле он пытался понять, какого рода публика здесь собралась, кто преобладает и какова обстановка. Это был третий ресторан за день, в котором он побывал в поисках новых знакомств в этом городе. Ему нужна была компания, приятели, с которыми можно радостно здороваться на улице, подсаживаться за столики в ресторанах и обращаться по-приятельски с маленькими просьбами. Ну и, разумеется, обещать продолжение дружбы уже там, в Берлине, после возвращения.

Разглядывая зал в ожидании, когда ему принесут поесть и выпить знаменитого чешского пива, Сосновский заметил одного из офицеров, которого выписывали из госпиталя вместе с ним в один день. Этот унылый пехотный обер-лейтенант интереса не вызывал. Насколько понял Михаил, он был ранен на фронте и туда же должен был отправиться снова.

А вон тот тыловик с могучим подбородком баварского бюргера интересен.

А что здесь делают вон те две дамы? Одеты по последней берлинской моде, явно из хорошего общества. «А я угадал, –  с удовольствием подумал Сосновский, –  ресторан как раз такой, какой мне нужен. Сюда приходят все сливки оккупационного немецкого общества и чехи, особо к ним приближенные. Можно сказать, что день прожит не зря. Завтра встреча с резидентом Платова. Послезавтра первый визит на завод, который еще нужно подготовить. Но это проще, главное –  встретиться с разведчиком».

Взгляд Сосновского скользнул по залу и уперся в грузную фигуру Отто Цигглера. Главный врач госпиталя в дорогом гражданском костюме стоял у входа, покуривая сигаретку. Рядом с ним разговаривала с метрдотелем Герда Кранц. Нельзя сказать, что Михаил был рад увидеться со своим лечащим врачом. Интереса к себе с их стороны за время лечения он не уловил. Да и сам он на сближение не шел, не понимая еще, как он мог бы использовать эти связи в медицинском мире.

Неожиданно медик встретился взглядом с майором, и Цигглер, чуть наклонив голову, что-то сказал фрау Кранц.

Сосновский с удивлением смотрел, как метрдотель ведет к его столику эту странную пару. Когда они подошли, Михаил галантно поднялся, отодвинул соседний стул, предлагая фрау Кранц сесть.

– Чем обязан, господа? –  блистая своим берлинским выговором, осведомился Михаил. –  Я заказал пива, но, может быть, вы предпочтете вино? Фрау?

– Ах, перестаньте, майор, –  небрежно стряхнув пепел в поднесенную официантом пепельницу, сказал Цигглер. –  Поговорить с новым человеком, тем более из Берлина, это намного лучше, чем выслушивать пошлые заезженные шутки окопников и тыловиков. Поверьте, мы от них устали!

– Могу вас успокоить, герр Цигглер, я вообще не умею шутить, –  с улыбкой развел руками Сосновский и повернулся к фрау Кранц: –  Могу я угостить пивом фрау?

– Фрейлен, –  с достоинством поправила Михаила врач.

«Интересно, –  подумал Сосновский. –  Что это вас, уважаемая фрейлен Кранц, не коснулся призыв вождя нарожать как можно больше детишек Германии для заселения будущих немецких территорий? Все еще во «фрейленах» ходите. Или герр Цигглер вас покрывает? В прямом и переносном смысле слова? Ну что же, парочка интересная. Завязать с ними знакомство стоит для пользы дела, хотя эта фрейлен Герда –  личность весьма неприятная».

Но пиво, беззаботная обстановка и живая музыка сделали свое дело. Примерно через час Отто Цигглер стал болтать и философствовать без умолку, а госпожа Кранц поддакивала своему шефу и вставляла короткие фразы, причем невпопад. Сосновский давно уже махнул рукой на своего бывшего лечащего врача, решив, что эта дамочка –  круглая дура, а диплом врача она заслужила своими симпатиями. Но неожиданно сквозь пивной хмель в голове он вдруг понял, что фрейлен Герда вставляет слишком уж глупые фразы и при этом скрывает свои пристальные взгляды, направленные на берлинского майора. «Любопытно! Она что, варианты просчитывает на связь со мной? Хочет вернуться в Берлин? А дамочка непроста, очень непроста. Так умно болтать всякие глупости надо еще суметь».

– Вы еще убедитесь, майор, что эти земли нуждаются, крайне нуждаются в том, чтобы внести сюда истинную немецкую культуру, –  вещал, окунувшись в новую тему, Отто Цигглер.

– Мы не будем сравнивать культуру пивоварения, –  пьяным голосом поддержал главврача Сосновский. –  Мы будем сравнивать культуру гораздо объемнее. В широких масштабах.

– Именно в широких, –  величественно подняв толстый палец, поддержал собеседника медик. –  Если говорить об окружающем мире, о завоеванном нашей нацией мире, то покорить его до конца можно лишь влиянием немецкой культуры, ее насаждением в массы тех, кому мы разрешим остаться на этих землях. На остальных нам чихать.

Сосновский улыбнулся идиотской пьяной улыбкой, но внутренне насторожился. Тема, а главное, слова были близки к словам пароля, который должен произнести резидент. «Ничего себе! Уж не Цигглер ли резидент нашей разведки в Праге? Однако! И он меня прощупывает? Но как он мог вообще догадаться, что я прибыл сюда в составе разведгруппы и ищу с ним контакт? Всевидящий? Таких не бывает. Элементарная логика? Возможно. Кем должен быть разведчик в стане врага? Или серой неприметной мышкой, или душой компании, заметным специалистом, центром внимания и симпатий? Человек из Берлина вполне годится для такой роли. Но встреча завтра. С кем же она состоится?»

Распрощавшись с медиками, Сосновский на всякий случай отправился в четвертый по счету ресторан. Если, не дай бог, за ним ведется наблюдение, то пусть все будет правдоподобно. Нельзя резко выходить из образа. Гулять так гулять!

По пути ему повезло познакомиться с тремя летчиками-лейтенантами, основательно пьяными. Сосновский сразу решил подружиться с ними. Уж эти-то точно не заметят, что пить он больше не может и только делает вид.

Кутеж для него закончился в два часа ночи. После этого Сосновский кое-как добрался до своей квартиры, которую снял в городе, и улегся в ванну с холодной водой. Основательно замерзнув, он стакан за стаканом пил горячий чай с лимоном, трезвея и попутно анализируя прошедший вечер. Ему еще нужно было поспать, чтобы в одиннадцать часов очутиться возле католического костела.

Утро встретило Сосновского пасмурным небом, источавшим мелкий, вызывающий приступы озноба дождь. Головная боль после вчерашней попойки делала окружающий мир еще более тоскливым. Проделав энергичные гимнастические упражнения, приняв контрастный душ, Михаил почувствовал себя несколько лучше. Обдумывая сегодняшнюю встречу с резидентом, он старательно варил себе кофе на горячем песке по турецкому рецепту. Это помогало отвлечься от физического состояния, давало возможность думать холодно и рационально.

То, что местом встречи выбран костел, очевидно, оправданно. Хороший обзор, трудно следить, потому что слежка будет заметна. Ну и в католическом костеле немцу-лютеранину можно и не молиться. Например, зайти просто полюбоваться убранством храма. Кстати, там рядом есть прекрасный парк и пруд, где можно покормить уток. Прогулка по парку –  это так естественно после попойки. И почему бы не заглянуть туда по пути в храм? Так, от нечего делать поглазеть. Вот и возможность сначала побродить вокруг и оценить обстановку, убедиться, что опасности нет.

Состояние сонливости прошло, как только Сосновский вышел на улицу. Он был собран и внимателен. Голова работала четко и быстро. Взгляд машинально фиксировал все происходящее на улице. Два военных грузовика в начале квартала, но солдат не видно. Хлебный магазин в доме напротив закрыт. Почему? И нет возле него очереди. Значит, не откроется сегодня. Отсюда не видно, но на двери какое-то объявление на листке бумаги. Необычно, но пока прямого подтверждения опасности нет. Так за людьми не следят. Если кто-то и пытался бы таким оригинальным способом скрыть слежку, то просто бы испугал объект наблюдения, заставил бы его насторожиться. Пока других способов, кроме как незаметно вести наблюдение, еще не придумали.

Он шел по улице вальяжной походкой самоуверенного немецкого майора, вышагивающего по столице оккупированной страны, у которой теперь нет названия, нет народа и нет правительства. Формально оно, конечно, есть –  так называемое правительство в изгнании, сидящее в Англии и сочиняющее указания патриотам под неусыпным надзором британской разведки.

Очевидное ранение делало Сосновского героем в глазах тех, кто искренне предан нацистскому режиму, а самодовольная улыбка с легким налетом брезгливости заставляла прохожих сторониться, уступать дорогу немецкому офицеру. Большой необходимости носить руку на перевязи не было –  рана почти зажила. Но привычки разведчика неистребимы. Пусть на всякий случай все думают, что такая необходимость есть, пусть видят, что ранение серьезное и рука еще плохо работает. Кранц вчера с явной иронией смотрела на эту перевязь. Она-то знала, что рана давно зажила.

Привычно проверяясь, Сосновский проследовал мимо католического собора, вернулся и остановился напротив входа, чтобы закурить. Через открытые двери было видно, что внутри находятся человек восемь прихожан, в основном пожилые женщины и мужчины. Михаил направился в парк, прошелся по двум параллельным аллеям, чтобы осмотреться вокруг, постоял у пруда, где две женщины с детьми кормили уток хлебом. На наручные часы смотреть нельзя, чтобы никто не подумал, что немецкий офицер следит за временем. Но его внутренние часы подсказывали, что до встречи с резидентом у Сосновского осталось минут пятнадцать.

Повернув в сторону костела, Михаил пошел быстрее. Если кто-то сейчас следит за ним пешим порядком, то он должен проявить себя, тоже ускорив шаг. Выйдя к небольшой площади перед костелом, Сосновский свернул налево, но потом как будто передумал, обернулся и посмотрел на католический храм. Он пошел к костелу не спеша, изображая задумчивость, делая вид, что внимательно рассматривает фасад, витражи на окнах.

Сосновский вошел через высокие открытые двери в большой зал, из вежливости снял фуражку, сунул ее под раненую руку и прижал локтем. Пригладив волосы, он прошел вдоль лавок и остановился у стены. Тонко и мелодично пел детский хор, это было очень красиво. С десяток человек сидели на лавках с молитвенниками в руках, читали.

Очень трудно было не заслушаться красотой хора.

Сосновский старался держать в поле зрения окружающее пространство, но, несмотря на это, все же пропустил появление в костеле женщины в небольшой шляпке с черной вуалью, закрывающей верхнюю часть лица.

Хор на мгновение замолчал, и тут же рядом раздался неприятный женский голос, который был Сосновскому хорошо знаком:

– Господин майор любит церковные песнопения? –  спросила фрейлен Кранц.

Сосновский обернулся. Под вуалью можно было разглядеть глаза женщины, которые смотрели испытующе, с какой-то неуловимой иронией. «Вот только ее тут не хватало, –  с досадой подумал Михаил. –  Надо как-то от нее отвязаться. Еще лучше уйти, но тогда сорвется сегодняшняя встреча. А следующая, контрольная, назначена на послезавтра. А это целых два потерянных дня. Пристрелить бы эту… прямо здесь», –  пришла в голову дерзкая, но такая приятная мысль.

– Одно время в Берлине я дружил с девушкой, и она была хоровым дирижером, –  начал красиво врать Сосновский. –  Меня всегда удивляло, как несколько голосов могут создавать такую красоту. Удивляет и восхищает даже не само исполнение, а роль дирижера, который слышит все это прежде всего внутри себя.

«Сейчас ей надоест мой треп, и она уйдет, –  со злорадством подумал Сосновский. –  Я даже добавлю всяких глупостей. Именно для ее ушей, потому что мозгами она это не воспримет. О душе я даже и заикаться не буду».

И тут Герда Кранц его поразила. Она заговорила с неожиданно глубокой задумчивостью. Ее голос вдруг стал обычным, человеческим, без той скрипучей неприязни, которая всегда сквозила в ее интонациях.

– Есть в культуре явления, которые принадлежат не одной нации, а всему миру. Хоровое пение относится к таким уникальным сокровищам, как классический балет, оперное искусство, музыка, поэзия…

Удивленный до крайности, Сосновский замер на месте. Он не повернул головы в сторону собеседницы, он никак не выдал своего изумления, наоборот, стал с нетерпением ждать, что последует за этой тирадой.

– Каждый народ обладает культурой, как и каждый человек. Народ без культуры так некрасив и неприятен, как некультурный человек, –  неожиданно произнесла слова пароля немка.

– Религия как элемент культуры сродни тому воспитанию, которое дает ребенку семья, –  машинально ответил условным отзывом Сосновский.

– Мы в этом мире дети? Вы это хотели сказать?

– Мы не выбираем родителей, –  ответил Михаил. –  И не должны повторять их грехов.

– Глава 12, стих 24?

– Наоборот, –  хмуро отозвался Сосновский. –  Стих 12, глава 24.

– Ну, здравствуйте, –  сказала Герда по-русски и чуть улыбнулась. –  Не ожидали? А я почему-то сразу подумала, что это будете вы.

– Почему вы так решили? –  нахмурился Сосновский. –  По-вашему, я себя чем-то выдал?

– Нет, вы действовали так великолепно, что умудрились вызвать во мне чувство неприязни. Отличный образ вы себе выбрали, а ваш немецкий выше всяких похвал. Я подумала, что это можете быть вы, потому что предупреждена, что прибудет особая группа. А раз особая, то надо ждать нестандартных решений и поступков. Ну ладно, в целях конспирации я для вас по-прежнему Герда, а вы для меня Макс. О личном после войны будем говорить и заново знакомиться. Если доживем.

– Постараемся, –  проворчал Сосновский. –  Уйдем отсюда?

– Нет, здесь спокойнее, нас никто не подслушает. Да и встреча здесь вполне естественна для любого человека. Так каково задание?

– По нашим сведениям, в пригородах Праги на одном из заводов производятся комплектующие и отдельные блоки для немецких ракет «ФАУ». Наша цель –  техническая документация изделий, имеющих отношение к проекту «ФАУ».

– Заводов несколько, –  задумчиво проговорила Герда. –  Чехословакия перед войной была промышленно развитой страной. Немцы охотно стали использовать автомобили и танки чехословацкого производства. Вычислить, на каком из заводов производится эта продукция, можно, но потребуется много времени.

– Времени нет совсем, –  покачал головой Михаил. –  Я, кстати, приехал по настоящим документам как представитель инженерного управления из Берлина. Там обеспокоены приближением Красной Армии. Изучается вопрос о переводе производства в рейх и уничтожении здесь следов производства и свидетелей, которые могли бы передать секреты противнику.

– Зацепки? –  спросила Герда.

– Есть одна. Единственная, но я думаю, что она же и самая продуктивная. С этого завода сбежал рабочий, бывший советский военнопленный. Он пострадал при побеге и находится у чешских подпольщиков. Именно от него чешское Сопротивление и узнало о секретных цехах. Мы должны найти этого рабочего, получить от него сведения и попасть на завод. Или завербовать кого-то из работников предприятия, кого-то из специалистов, инженеров либо захватить документацию с боем. Нам нужен выход на подполье, Герда. У вас есть с ними связь?

– Кое-что есть, но этого мало. Я законсервированный резидент. У меня есть своя небольшая сеть, но мне запрещено вступать в контакты с местным Сопротивлением. Кое-что я смогла узнать, навести справки. Теперь эту информацию можно использовать. Какой у вас план?

– Есть у нас кое-какие собственные средства и способы, –  усмехнулся Сосновский. –  Только начальству о них лучше не знать. Группа пытается выйти на подполье по своим каналам. Так что задачи две, и они не взаимоисключающие: вычислить этот завод и найти беглеца.

Когда Буторин услышал автоматные очереди, он сразу же посмотрел на часы. Шелестов и Коган начали операцию. У них не более трех минут на все, потом они будут прорываться в эту часть города. Если все пройдет без осложнений, то ему можно не вмешиваться. Буторин снова прислушался. Здесь, в старых дворах, почти не было людей. Час назад две пожилые чешки подались куда-то с большими сумками. Наверное, на рынок. Потом прошел рабочий с брезентовой инструментальной сумкой и мотками провода. Электрик пошел по вызову. Хорошо, что не было детей. Буторин очень любил детей и всегда беспокоился, чтобы именно они не пострадали во время операций. А ситуации могли сложиться всякие.

Где-то, уже ближе, послышался рокот автомобильного мотора. Нет, не грузовик. Неужели наши приближаются? Еще несколько длинных автоматных очередей! Нет, это не прицельная стрельба, не перестрелка. Так стреляют, чтобы отпугнуть. Ага, ответные выстрелы. Вот уже кто-то вслед стреляет. Звук мотора затих. «Ну все», –  подумал Буторин и оглянулся по сторонам. Сейчас будет понятно, нужна его помощь или ребята грамотно оторвались, как планировали, и теперь уйдут предусмотренным путем. Тогда можно уходить и Буторину. Он присел на корточки возле колеса, снятого с оси садовой тачки.

– Эй ты! –  гаркнул кто-то по-немецки.

Буторин медленно, не поднимаясь, повернул голову и увидел трех немцев. Рыжий ефрейтор с автоматом на груди и двое солдат с карабинами. «Это не патруль. Это охрана с какого-то объекта, которую послали на усиление после нападения на офицеров. Быстро среагировала комендатура! Если они так оперативно подняли всех «в ружье», а тем более задействовали в прочесывании местности, то риск Шелестову и Когану попасться возрастает».

Эти мысли пронеслись в голове Буторина, заставляя принять единственно правильное решение –  отвлечь немцев на себя, не дать им напасть на след товарищей. Шелестов хотел привлечь внимание подпольщиков, получить их помощь. Значит, немцы могут напасть и на след подполья.

– Кто такой? –  рявкнул ефрейтор и кивнул солдатам: –  Обыскать!

Солдаты, закинув карабины на плечи, схватили Буторина за руки и стали хлопать по его одежде руками. Никакого оружия у него при себе не было, кроме финки в рукаве, но немцы еще не успели ощупать поднятые руки. В это время совсем рядом грохнул один, потом второй взрыв. Негромкие, но характерные, знакомые каждому солдату разрывы гранат.

Немцы отвлеклись на эти взрывы. Всего на миг. Но Буторин ждал этого момента. Он резко нанес удар одному из солдат точно в переносицу. Страшная боль заставила немца закричать и согнуться, зажимая лицо руками. Выхваченная из рукава финка описала в воздухе короткую дугу и скользнула по горлу второго солдата. Тот, заливаясь кровью, хлынувшей на воротник, рухнул на землю.

Ефрейтор обернулся на своих подчиненных, когда один уже лежал на земле. Он рванул с плеча автомат, но Буторин, в кувырке преодолев пару метров, отделявших его от противника, ударом ноги подсек ефрейтора. Тот нелепо взмахнул руками и рухнул на спину, гремя автоматом и каской. Буторин перевернулся и взмахнул рукой. Финка вошла в горло немцу, не дав ему закричать. Солдат, которому Буторин разбил нос, отползал, с ужасом глядя на незнакомца, который за считаные секунды расправился сразу с тремя. Он выставил перед собой руки, выкрикивая:

– Нет, нет!

Буторин настиг немца и вонзил ему в сердце финку. Удерживая дергающееся в конвульсиях тело, он наконец осмотрелся и прислушался. Вокруг было тихо –  ни выстрелов, ни шума.

Финку пришлось оставить. Незачем сейчас держать при себе окровавленное холодное оружие. Вытащив из тачки дымовую шашку, Буторин примерился, повел носом, определяя, откуда дует ветер, и, отбежав к забору, поджег ее и бросил на землю. Затем перемахнул через забор, пробежал дворами и спокойно перешел на ровный шаг. Кажется, вся операция прошла успешно. Теперь ее участникам предстояло собраться на конспиративной квартире и обсудить дальнейший план действий. Ну и результаты, конечно, если они есть.

Шелестов и Коган заявились на квартиру глубокой ночью. Оба были уставшие, грязные и голодные. Квартира находилась в двухэтажном доме постройки конца прошлого века. Видимо, дом сразу строился как гостиница, потому что в каждой комнате или блоке из двух комнат был свой санузел и ванная комната. Горячей воды в доме не было, холодная текла тонкой струйкой, но зато было электричество.

Когда вернулись товарищи, Буторин поднялся с кровати и включил электрическую плитку, чтобы разогреть суп. Посмотрев на Шелестова и Когана, он удовлетворился их усталым кивком в ответ на свой молчаливый вопрос. Значит, все прошло благополучно, а вот цель операции, видимо, не достигнута. Пока, по крайней мере, не все понятно.

– Ты как? –  стягивая рубашку и майку, спросил Шелестов. –  Без приключений?

– Не совсем, –  Виктор пожал плечами и принялся нарезать хлеб. –  Немцы быстро подняли всех, кто был у них в этом районе. Пришлось прорываться. Но все обошлось. Вы как?

– Мы? –  устало переспросил Коган, сидевший на табуретке у окна и ждавший, пока Шелестов умоется в ванной. –  Все по плану и по хронометражу. Подъехали, перестреляли, уехали. Заблокировали машиной подворотню –  и вверх по улице намеченным маршрутом.

– И никого? –  Буторин замер со столовым ножом в руке.

– Ну почему же никого, –  Шелестов вышел из ванной, старательно вытирая полотенцем шею и лицо. –  Нашелся паренек. Но на контакт с нами не пошел. Показал дорогу и чуть ли не в спину нас вытолкал. Непонятно, кто такой.

Буторин проводил взглядом Когана, который, махнув безнадежно рукой, ушел умываться. Шелестов согласно покивал головой:

– Да-да. Борис считает, что этот парень может оказаться как членом подполья, поэтому он и помог нам скрыться, так и агентом нацистов. Вполне нормальный ход –  войти в доверие, сделать вид, что помог. А потом –  мы к нему, а нас там и возьмут тепленькими.

– Ну, тут Борис не оригинален, –  усмехнулся Буторин, расставляя на столе тарелки. –  Немцы знают о побеге военнопленного с завода. Они его не нашли и вполне могли решить, что он у подпольщиков. Могли предположить даже, что побег устроен антифашистами. А значит, советская разведка будет искать и беглеца, и выход на подполье. Я бы на месте гестапо вообще помогал нам. Они следят за нами, помогают, мы выходим на подполье, и они берут всех разом. Финиш!

– А если он все же подпольщик? –  спокойно возразил Шелестов.

– А если агент? –  вопросом на вопрос ответил Буторин.

– Что вы спорите, –  вмешался в разговор появившийся из ванной Коган, довольный, с мокрыми волосами. –  Хороший шанс –  пятьдесят на пятьдесят! Бывало у нас и меньше шансов, а мы шли на риск. А тут… Это же просто подарок судьбы –  с первого раза нарваться на подпольщика.

– …или на агента гестапо, –  упрямо вставил Буторин.

– Ну ты и зануда, –  рассмеялся Борис. –  Давай, чего там у тебя есть пожрать! Спорами сыт не будешь, а мы не ели с самого утра. Зато бегали много. И тоже с самого утра.

– Пожрать, –  проворчал Буторин и открыл дверцу буфета. –  У меня есть не только пожрать.

– Да-а? –  в один голос удивились разведчики, увидев, как Виктор достает бутылку «бехеровки».

Рынок в Праге ничем не отличался от других рынков в похожих городах. Те же громогласные тетки, навязывающие покупателям овощи, фрукты, печеные продукты. Те же хитроватые, с прищуром, глаза продавцов-старьевщиков. Дамы в вышедших из моды пальто, продающие последние предметы роскоши. Старая интеллигенция изо всех сил пыталась как-то выжить.

Оперативники покинули квартиру в разное время и разными путями пришли сюда. Здесь, в людской толчее, проще затеряться. Отсюда все трое должны были отправиться на верхнюю улицу в автомастерскую, чтобы попытаться встретиться с тем парнем, который вчера помог им скрыться.

– Ребята, тут шпиков полно, –  тихо проговорил Коган. –  Немцы своих людей сюда прислали. Быстро учатся фашисты. После нашего шухера долго еще в городе будет неспокойно.

– За нами старичок один посматривает, –  вдруг сказал Буторин. –  Он по возрасту совсем не похож на сотрудника службы наружного наблюдения. Может, в лицо кого-то из вас запомнил во время нападения у ресторана? Или меня, пока я с теми тремя разбирался во дворах.

– Ну-ка, покажи его незаметно, –  попросил Шелестов.

Невысокий, с седой бородой, он выглядел лет на семьдесят. Даже горбился немного, опираясь на палку. В какой-то момент он вдруг пошел очень быстро, ловко вышагивая и переставляя свою палку. То ли прикидывался, что без нее никак, то ли и вправду хромал, но умел и с палкой ходить быстро. Шелестов этого не понял. Но когда он спрятался за ларек, а Буторин и Коган прошли мимо, старичок пошел за ними, лавируя в толпе, то ускоряя, то замедляя шаг. Он то и дело вытягивал шею, чтобы не упустить разведчиков из виду.

Шелестов снял шляпу, пригладил волосы и поспешил догнать старичка. Он шел за ним всего в паре шагов, прячась за спинами прохожих. Но вот толчея закончилась, Буторин и Коган свернули вдоль забора к закрытому на замок ларьку. Они обошли его и исчезли из поля зрения. Старичок, показывая удивительную прыть, поспешил следом. Шелестов осмотрелся. Кажется, ни он сам, ни старик внимания к себе не привлекли. Хотя понять это на рынке довольно сложно.

Свернув за угол, Шелестов увидел, как Буторин и Коган угрожающе обступили старика с двух сторон. Тот втянул голову в плечи, но не выглядел особенно испуганным.

Шелестов подошел к ним и тихо спросил:

– Ну и кто ты такой? Следишь за нами?

Неожиданно, к огромному удивлению разведчиков, старичок ответил по-русски, хотя и с заметным акцентом:

– Ну, так я и знал. Вижу, что русские! Видать, не ошибся я в вас, ребятки.

– Вот это фокус! –  присвистнул Буторин. –  Ну-ка, дедок, говори правду, не доводи до греха!

– Ишь, скорый какой, –  усмехнулся дед. –  Старого человека пугать, что решетом воду черпать. Это тебе, молодец, бояться надо. Ты вон уже седой весь, хотя годков тебе намного меньше, чем мне.

Буторин пригладил седой ежик на голове и вопросительно посмотрел на Шелестова. Может, пора заканчивать эти ненужные разговоры. Под удар поставлена операция, раз старик разглядел в них русских. Кто знает, на кого он там работает. Но все же это была, хоть и призрачная, возможность войти с кем-то в контакт. Кто его поймет, этого старичка. А вдруг он знает людей, которые могут рассказать о русских местным патриотам? А те заинтересуются.

Шелестов принял решение.

– Ты откуда русский язык знаешь, дед? –  спросил он решительно.

– Так я же русский. Только осел в этих местах со времен незапамятных. Еще в Германскую. Тут русских хватает. Есть и такие, кто по-русски говорит и понимает. Мы же народы-братья, хоть и пытаются нас рассорить. Чехи, да и словаки к нашему брату относятся ровно, можно сказать, хорошо. Кто-то в нас надежду видит. А вот немцев тут много, эти уж точно по-доброму на нас смотреть не будут. Как своих дождались, так и возомнили, что и они здесь тоже высшая раса. А до войны все равны были, дружно жили.

– Ладно, старик, хватит темнить, –  перебил его Коган. –  Я так понимаю, нам поговорить надо. Есть тут тихое местечко, где можно посекретничать? Ну и в случае чего придушить гестаповского соглядатая. Без свидетелей!

– Есть такое место, –  заметно обрадовался старик. –  Там кого хочешь можно придушить и даже пристрелить, ежели тихо. Тут за рынком есть одна старая траттория. Туда не ходят зажиточные граждане, ни немецких, ни чешских офицеров не бывает. Туда заглядывают люди попроще, те, кто не любит, чтобы им задавали вопросы, кто не любит выделяться из толпы.

– Виктор, у тебя глаз наметанный. Проверь, –  приказал Шелестов.

Слежки Буторин так и не заметил, да и никак не походил старик на провокатора. Тут было что-то другое: его русский язык и то, как легко он определил бывших соотечественников. Нет, старик не враг, но он может по неопытности навести немцев на группу. Это более реальная опасность.

«Траттория» и «таверна» в Чехии частая замена названий ресторанов и кафе. Плотные, наполовину опущенные занавески на окнах пропускали мало света, из-за чего в помещении царил приятный спокойный полумрак. Посетителей было немного. Три пары, две группы по трое мужчин, которые ели как-то поспешно, озабоченно. Ничего подозрительного, настораживающего в глаза не бросилось.

Буторин обошел заведение со всех сторон, насколько позволяла застройка. Кафе занимало первый этаж небольшого двухэтажного жилого дома. Справа дом охватывал огороженный дощатым забором двор с подсобными помещениями, с другой стороны находился небольшой парк с прудом, дальше шли жилые дома. Вполне тихое место.

Он подал знак, и через несколько минут компания уселась за столиком в темном углу.

– Как звать-то тебя, отец? –  спросил Шелестов, дождавшись, пока принявший заказ официант отойдет.

– Павел меня зовут. И дома так звали, и здесь тоже. Только фамилию пришлось взять жинкину –  Павел Блача я теперь. С шестнадцатого года тут живу, как в плен попал в империалистическую. Хозяйство имею какое-никакое. А жинку схоронил. Теперь вот один маюсь. Потому и вас заприметил, как родным ветром от вас потянуло.

– Русских тут много? –  спросил Буторин. –  Есть, с которыми можно пообщаться, о доме повспоминать?

– Нет, таких тут нет, –  покачал старик головой. –  Есть, конечно, семьи с русскими корнями, но они тут живут еще с русско-турецкой войны, что была при царе Горохе. А то и раньше. В некоторых семьях дети уж и русского языка не понимают.

– Ну вот что, Павел. –  Шелестов понизил голос и наклонился ближе к собеседнику: –  Мы ищем одного русского. Он военнопленный, работал здесь под Прагой или в Праге на военном заводе, недавно бежал. Сейчас он у кого-то из местных прячется. Если ты все еще русский, если не забыл, что такое Родина, помоги нам.

– Помочь, значит, –  разглядывая свои руки, тихо сказал старик. –  А вы Гитлера победите? А то ведь вся Европа на него спину гнет. Вон, я слыхал, чешские танки лучше немецких даже. Как там на фронтах-то?

– Ты же русский, Павло! –  резко бросил Буторин, глядя на старика с прищуром. –  Кто и когда побеждал нас? Да вся история нашей страны –  история ее побед на полях сражений. Как можно не победить, когда страна стонет под пятой фашистского захватчика, когда родные жены, дети и старики зовут к возмездию. Когда русский воин не побеждал врага? Не было такого!

– Тихо, тихо, –  осадил товарища Шелестов.

– Да я тихо, –  буркнул Буторин. –  Вопросы он задает: победим, не победим. Нет, оставим страну на разграбление, а народ на уничтожение, руки опустим. Давненько, видать, ты, Павло, не бывал дома. Там такое за эти годы случилось! Там завод за заводом строится, поля колосятся, народ счастливо живет.

– Не был, это точно, –  опустил голову старик. –  Тут, вишь, все по-другому. Тут свою Родину любить, как у нас, не умеют. Ну, пришел враг, ну, напал на твою страну, и что? Приказало начальство сдаваться, и вся армия руки вверх, и правительство руки вверх. А они тут ходят как хозяева, а чехи в армию Протектората вступают, форму вражескую носят, своих же ловят и казнят. Ну, тех, кто против фашистов, значит. Такая вот у них любовь к Родине.

– Не только у них, –  покачал головой Коган, потягивая пиво. –  Так что, Павел Батькович, поможешь нам того человека, что с завода бежал, найти.

– А чего его искать-то? Видел я его, разговаривал с ним. Плох он, правда, воспаление легких у него. Да должен выкарабкаться, отпоили его отварами разными, уколов наделали на всю жизнь вперед.

– Где он, старик, рассказывай! –  обрадовался Шелестов.

– Ты это, командир, не спеши. Не могу я так вот слово нарушить, привести вас без спроса, куда не велено. Там ведь тоже дисциплина военная, они ведь под смертушкой ходят, как и вы. Поверить должны, прежде чем к себе пустить. Я словечко свое замолвлю, конечно, но решение принимать будут другие. Давай мы так поступим. Я к ихним командирам приду и поручусь за вас. Не должны отказать, с пониманием они, что без Красной Армии не совладать с германской махиной. Тяжко им. Воевать-то толком не умеют, партизанить тоже. А немец, он все норовит провокаторов к ним заслать.

– Я понимаю, Павел, –  кивнул Шелестов, в очередной раз настороженно окидывая взглядом зал. Он сделал знак Буторину, и тот, поднявшись, не спеша двинулся в сторону туалета. –  Вот как мы поступим. Вы там скажите своим, кому посчитаете нужным, что русские ищут беглеца и тот завод, с которого он сбежал. Ты, Павел, разговаривай с теми, кто принимает решение. Советчиков хватает везде, но ты должен говорить с тем, кто может организовать с нами встречу. Там мы уж сами все оговорим. Какие у них условия, выслушаем, о своих пожеланиях расскажем. По-доброму все можно решить и обо всем договориться. Главное, что цель у нас одна –  борьба с фашизмом.

– Знаю, кому сказать и кого спросить, –  улыбнулся старик. –  Болтунов, это ты правду сказал, везде полно. А вот дело делать способны не все. Я знаю, с кем поговорить.

Глава 4

Павел Блача должен был встретить русских на улице и проводить на конспиративную квартиру. Никаких паролей, старик должен был сам поручиться за этих людей. А уж верить им или нет, это решит руководство подполья, точнее, тот человек, который будет разговаривать. Конспиративная квартира –  название условное. Так может называться и квартира, и землянка в лесу, и будка путевого обходчика, даже каптерка или склад на территории предприятия. В данном случае русских ждали в частном доме на северной окраине Праги.

Шелестов смотрел на невысокие каменные коттеджи и удивлялся, какой же все-таки это красивый город. Если здесь будут идти бои, то, конечно, от этой красоты мало что останется. Двухсотлетняя мостовая будет выворочена гусеницами танков, разбита воронками, пожар сожрет эти беззащитные дома, памятники архитектуры, которым по несколько сотен лет. Да, есть определенная польза в том, что Чехословакия сдалась без боя. Но польза только для зданий и памятников истории. На самом же деле она легла под сапог захватчиков, для которых чехи –  такая же неполноценная нация, как и русские. Да и вообще все славяне. Чехи сдались и пропустили захватчиков дальше на восток –  на Польшу, на Советский Союз.

Павел встретил русских в условленном месте в начале улицы. В этой части города уличное освещение не работало, и в сумерках только окна домов немного освещали пространство вокруг.

Старик остановился у забора одного из домов и задумался, глядя вдоль пустынной улицы.

– Что случилось? Опасность? –  Шелестов подошел к старику и проследил за его взглядом.

– Нет, здесь вроде не опасно, –  покачал головой Павел. –  Да только тревожно как-то на душе.

– Что тебя тревожит? –  поинтересовался Буторин, который свято верил в предчувствие и интуицию.

– Да больно малолюдно здесь что-то сегодня. В такое время с поздней смены рабочие возвращаются, с рынка люди идут. На велосипедах нет-нет да и проедет кто. А сейчас как отрезало.

– Командир, надо проверить, –  насторожился Буторин и, подойдя к Шелестову вплотную, понизил голос: –  Лучше перестраховаться. После побега рабочего и нашего шухера гестапо и комендатура вдвойне начеку. Сунемся в ловушку, назад уже не выскочим.

– Ты прав, Виктор, –  согласился Шелестов. –  Не будем лезть на рожон. Не скажу, что я не верю старику, он, может, и честный человек, но его могут использовать втемную. Возраст, отсутствие оперативного опыта. Пройди задами до самого дома, посмотри, что там и как.

Буторин кивнул и бесшумно исчез в вечерней темноте. Коган отошел на несколько шагов и остановился, прислушиваясь. Павел беспокойно закрутил головой вслед ушедшему Буторину, потом посмотрел на Когана, на Шелестова.

– Почему мы остановились? –  спросил старик. –  Нас же ждут, мы договорились, в какое время придем.

– Точность, конечно, вежливость королей, –  тихо хмыкнул Шелестов, –  но нам сейчас важнее наша безопасность. Будем ждать здесь. Место удобное, для отхода несколько путей: и через мост на другую сторону реки, и вдоль берега камышами, и в город двумя дорогами.

Старик ничего не ответил, только рассеянно покивал и стал смотреть вдоль улицы, как будто ожидал оттуда сигнала, что опасности нет.

Буторин в это время шел, легко ориентируясь в темноте, замечая любые детали, которые позволили бы группе продвигаться вдоль улочки незаметно, но быстро. Это была так называемая хозяйственная улочка, которую использовали для подвозки дров, угля, мебели и прочих рабочих грузов. Здесь виднелись кучи песка, щебня, были сложены старые бревна, которые еще не успели вывезти. Несколько раз Буторин сворачивал с улицы и пробирался дворами, изучая скрытые подходы.

Нужный дом он нашел быстро по характерной примете. Рядом стоял столб освещения, на котором давно уже не горел фонарь. На самой его верхушке свил гнездо аист. На фоне темного неба гнездо было хорошо видно.

Теперь стоило идти осторожно. Если за домом ведет наблюдение гестапо, то его люди могут находиться рядом, прячась в самых укромных местах. Света в доме не было, как и в двух соседних домах. Темный двор, ни звука, ни собачьего лая. Если подойти ближе, можно разглядеть условный знак –  все нормально, можно заходить. Знак очень простой: если опасности нет, то садовая лопата стоит у стены слева от окна, если есть подозрение в слежке, то лопата стоит справа. Или вообще отсутствует –  но это уже означает провал явки.

«Умники, конспираторы, –  в который уже раз со злостью подумал Буторин. –  Что можно разглядеть в темноте? Чтобы увидеть, где стоит лопата, нужно подойти к самому забору. А это означает, что ты сразу попадаешь в поле зрения наблюдателей. Потому что если гестаповцы захватили явку и ждут «гостей», то их люди будут не только в доме, но и снаружи. И расположатся они так, чтобы не дать уйти тем, кто попытается войти в дом. Значит, надо определять, ведется ли наблюдение за домом.

«Где бы я сам посадил наблюдателей, –  размышлял в темноте Буторин, –  и как бы я сам перекрыл пути отхода? На большой улице проще, там можно машины поставить и фарами в одну минуту осветить всю улицу. По ней далеко не убежишь. А убегать будут в направлении пруда, в сторону парка и пустыря. Значит, там сейчас сидят люди и ждут сигнала. А где здесь могут быть наблюдатели? Со стороны улицы за забором. Забор плотный, может скрыть два-три человека. Со стороны соседнего участка. Там в двух местах разобрано ограждение и торчит густой кустарник. Это еще одно место для засады. В жилых домах они засады устраивать не будут. Слишком велика вероятность засветиться. Главный закон заключается в том, что об операции должно знать как можно меньше посторонних людей. А еще одну засаду я бы устроил вот тут, где бревна сложены углом, так что между ними вполне может спрятаться человек, а то и два. Теперь выполнить свою задачу! Надо понять, есть тут засада или нет. Хотя бы оценить положение условного знака. Черт, и ночь безлунная, как назло. Все тучами затянуло, ни звездочки, ни проблеска света».

Буторин неплохо видел в темноте. Пожалуй, это было одно из его преимуществ в группе. Поэтому Шелестов послал на разведку именно его.

Буторин решил проверить кустарник напротив дома. Это место скроет его самого и позволит разглядеть приметы, которые могли оставить подпольщики. Да и вообще оценить обстановку: стоит Шелестову идти сюда или не стоит. В любом случае на явочную квартиру Максим пойдет один, а Буторин и Коган будут караулить снаружи.

Пригнувшись как можно ниже, Буторин подождал несколько минут, пока привыкнут глаза. Хорошо бы перед выходом облучить глаза красным фонарем. Кое-кто считает, что это усиливает способность видеть в темноте.

Бесшумно передвигаясь, Буторин приблизился к кустарнику и снова замер. Ему показалось, что он уловил неподалеку чужое движение. Ветер? Но тут он отчетливо различил мужской голос. Буторин не различил слов, он даже не понял, на каком языке разговаривали. Но там, в этом кустарнике, кто-то прятался!

«Вот вам и ответ на вопрос», –  подумал Виктор и начал было отходить.

Но тут под чьей-то ногой хрустнул щебень, потом сломалась сухая ветка. Разведчик замер на месте, сам превратился в куст. Только бы его не услышали, только бы не заметили. Всего несколько шагов назад, и он бы оказался под прикрытием забора, а там можно уйти и оказаться вне опасности.

Буторин ждал, что враг появится перед ним на расстоянии метров пяти или десяти. Но внезапно темный контур человека шевельнулся справа от него всего в паре метров! Буторина он не заметил, потому что тот пригнулся очень низко и двигался практически бесшумно. Незнакомец не нападал. Буторин вдруг понял, что противник пятится, пытаясь скрыться, уйти незаметно. Он кого-то опасался.

«Вот это я вляпался, –  со злостью подумал Виктор. –  Этот человек тут не один, а я подошел так близко к дому. Засада! Явная засада! Теперь бы знак подать Шелестову. Если откроется стрельба, ребята все поймут. Мне бы самому сейчас понять, где тут враг. И кто этот тип, что пятится сейчас в моем направлении?»

Медленно вытянув из-за ремня пистолет, Буторин опустился на одно колено. Интуиция подсказывала, что сейчас что-то произойдет. Наверняка этот парень попал в переделку. Но не может же здесь быть слишком много врагов. Если засада устроена на связника, который должен прийти в дом, то человека три-четыре вполне достаточно, чтобы его взять. Двое в доме, один или два снаружи, чтобы засечь, один пришел связник или нет. Но не десять же человек, не взвод!

Мысль, что немцы могли ждать не какого-то неизвестного связника, а именно ту самую группу, которая устроила бойню возле ресторана, пришла в тот же момент, когда в темноте мелькнули несколько темных фигур прямо и слева от Буторина. Кто-то не очень громко приказал по-немецки, кажется, бросать оружие и сдаваться. Парень, а Буторину показалось, что это именно молодой парень, бросился в сторону и прокатился по земле, намереваясь укрыться от пуль, если начнется стрельба. Но немцы не стали стрелять. Сразу двое из них, насколько понял в темноте Буторин, бросились на парня.

Только двое! Буторин это оценил мгновенно. Не хотят шума, хотят взять всех! Перехватив пистолет левой рукой за ствол, чтобы случайно не выстрелить, Буторин достал из рукава финку. Кто-то вскрикнул, из рук парня выбили или с силой вырвали пистолет. Он попытался встать, но его схватили за ноги и повалили, один из немцев навалился сверху, пытаясь побороть жертву.

Буторин решился. От него до сцепившихся в рукопашной схватке людей было всего несколько метров. Немного мешали кусты, но это Буторина не особенно волновало. Сидя на корточках, он сделал длинный, насколько только мог, шаг вправо, а потом прыгнул.

Перекатившись через человека, который держал парня за ноги, Буторин ударил второго каблуками в область плеча. И тут же, перевернувшись, наугад ударил финкой в сторону его грудной клетки. Проникающий удар в легкое или в горло всегда предпочтительнее, когда ты не хочешь, чтобы твой противник успел крикнуть и позвать на помощь. Удар смертельный, но жертва не поднимет шума, захлебнувшись кровью. Видимо, Виктор попал куда надо, потому что немец под его руками дернулся, захрипел, хватаясь за рукав пиджака.

Освободившись от противника, парень попытался выдернуть ноги из железной хватки немца, но тот уже понял, что произошло, и, бросив парня, схватился за кобуру на ремне. Теперь Буторин разглядел, что немец был одет в офицерскую полевую форму вермахта. Не дать ему крикнуть, не дать ему подать сигнал! Виктор перевернулся, как делал это на тренировках в спортзале на борцовском ковре. Он мгновенно обхватил ногами шею немца и опрокинул его на землю, не давая ему ни вздохнуть, ни крикнуть.

Опомнившийся чех сразу сообразил, что ему откуда ни возьмись пришла подмога. И он, не задумываясь, воспользовался ею. Ударом ноги он выбил из руки немца пистолет. Буторин ослабил хватку ногами, схватил немца за волосы, подтянул к себе и ударом финки прикончил противника. Дотянувшись до выроненного немцем пистолета, Буторин бросил его чеху. Но тот повернул голову и смотрел куда-то в сторону.

Кажется, шуму они все-таки наделали. Несколько возгласов по-немецки прозвучали как вопросы. Отвечать, толком не зная немецкого, глупо. Буторин махнул рукой чеху, едва разглядев в темноте его светлую шевелюру и широко посаженные глаза. Но тот не успел двинуться с места.

С трех сторон на них бросились люди. Вспыхнули несколько ручных фонариков. Их лучи осветили деревья, кустарник, бревна у ограды, тела убитых немцев. Буторин, не раздумывая ни секунды, выстрелил дважды в сторону одного фонарика, потом в сторону другого. Кто-то вскрикнул, фонарик погас, свет второго метнулся в сторону.

Виктор перекатился по земле и толкнул в спину чеха.

– Убирайся отсюда, дурак! –  хрипло бросил он парню.

И тут же загрохотали пистолетные выстрелы, яркими вспышками появляясь в темноте. Пули свистели совсем рядом, но стреляли немцы, видимо, туда, откуда только что по ним открыл огонь Буторин, туда, где он был несколько секунд назад. Немцы не видели его.

Чех вскочил на ноги и, низко пригибаясь, добежал до ограды и юркнул под прикрытие густого высокого кустарника. Несколько пуль ударились в землю совсем рядом, Буторин снова перекатился. Немцы его не видели и вели себя осторожно. Но долго ли они будут осторожничать? Они уже несут потери! Значит, скоро перейдут к решительным действиям.

Буторин отполз под защиту деревянного столба, на котором когда-то горел уличный фонарь. Он подумал, что немцы могли убрать освещение специально, выключив рубильник на подстанции. И также легко они могут дать приказ включить уличное освещение обратно. В любой момент! Эта мысль заставила его принять самые решительные меры. Он высунулся из-за столба и разрядил в сторону немцев всю обойму, пуская пули веером вдоль земли. Затем, подобрав с земли подходящий камень, гаркнул на всю улицу по-немецки: «Граната!» – и швырнул его в темноту. Камень с грохотом упал на лист железа и покатился, грозя взорваться. Немцы закричали и бросились в разные стороны. Буторин вскочил на ноги и юркнул в кусты. Схватив чеха за шиворот, он потащил его дворами, туда, где ждали Шелестов и товарищи.

Пули то и дело свистели над головой. Жильцы ближайших домов наглухо заперлись и погасили в окнах свет. Темнота стала еще непрогляднее.

Только когда до перекрестка осталось всего несколько десятков метров, Буторин сбавил шаг. Он улыбнулся, похлопал чеха по плечу и показал рукой вперед. Только сейчас он как следует разглядел парня. Тот тоже откровенно рассматривал своего спасителя, но заговорить не пытался. Виктору даже показалось, что парень глухонемой. Хотя соваться глухонемому в лапы гестапо было глупо.

Вскоре на небе появились звезды. Беглецы наконец-то добрались до своих. Те удивились, не ожидая, что Буторин появится не один. Виктор в двух словах описал свои приключения.

– Ну что, теперь поговорим? –  поинтересовался Шелестов, глядя на молодого рабочего, того самого, который помог им с Коганом бежать через авторемонтный бокс после нападения на немецких офицеров у ресторана. –  Расспроси-ка его, Павел, как он попал туда, где немцы устроили засаду. И зачем он туда пришел этой ночью?

Парень назвался Карелом Марешем. Он служил в чешской армии, в автомобильной роте, но армия сдалась, солдат разоружили и распустили по домам. Карела взял к себе в мастерскую друг его умершего несколько лет назад отца. Хозяин не симпатизировал ни немцам, ни патриотам. Он вообще хотел быть сам по себе. Предприимчивый человек, он нахватал заказов и у местной армии, и у полиции. Всем нужно было чинить свои автомашины. Сам Карел был зол и на правительство, и на командование за то, что они сдали немецким нацистам не только армию, но и всю страну. Подпольщики вышли на него сами, Мареш начал снабжать их сведениями о том, кто, сколько и каких машин пригнал в ремонт. Отсюда делались выводы о подготовке и проведении различных операций и вообще деятельности оккупационного режима.

Потом Карелу стали поручать более серьезные задания. В том числе наблюдение за важными объектами. Кто и когда приезжает, каков режим функционирования объекта и многое другое. А сегодня он должен был помочь встретить тех самых русских, с которыми столкнулся недавно. Руководство подполья сразу сообразило, что никого другого не будет. Это те же русские, что напали на немцев. И Карел должен был в том числе подтвердить, что это именно они, а не провокаторы. А на улицу он вышел, чтобы проверить, что все спокойно и нет опасности. Все же бывший солдат, кое-что в этом понимает. Но оказалось, что немцы его специально пропустили, а потом решили тихо взять. И взяли бы, если бы не Буторин.

– Судя по звукам, которые раздавались с той стороны, немцы бросились в дом арестовывать всех, кто там был, –  предположил Буторин. –  Пальба была приличная. Но мне кажется, что шум, который мы с Карелом устроили, мог бы предупредить его товарищей, что опасность близко. Они могли за это время уйти, а, Карел?

– Думаю, что ушли, –  кивнул молодой чех. –  Я должен был подать сигнал о том, что есть опасность, но стрельба лучше всяких сигналов.

– То, что они ушли, это хорошо, –  проворчал Коган. –  Но вот засада возле явочной квартиры –  это плохо, это насторожит подполье. Ведь если кто-то знал о месте и времени встречи, значит, есть предатель и он владеет ситуацией. Они теперь никому не станут доверять.

– Доверяют мне, –  стукнул себя кулаком в грудь Карел.

– Тебе не будут доверять больше других, –  заверил Коган. –  Ты вышел, и началась стрельба. И ты оказался жив и остался на свободе. Это, дружок, еще придумать надо, чтобы так подпортить свою репутацию.

– Ну, есть еще и я. Могу замолвить словечко и за Карела, и за вас. Что вы ни при чем тут.

– Не знаю, старик, –  покачал головой Шелестов. –  Может, и тебе теперь веры не будет. Я так понимаю, что настоящих разведчиков у вас в подполье нет и военных тоже кот наплакал. Как они себя поведут, будут ли устраивать проверки и каким образом? Или забьются в норы и будут сидеть и выжидать? Ваша ячейка ведь никак не связана с командованием, которое подчиняется чехословацкому правительству в Лондоне?

– А что же делать? –  спросил Карел, в отчаянии покусывая губы.

– Думать, ребята, думать, –  ответил Шелестов. –  Сто раз думать, прежде чем что-то предпринять.

– Ну а к вашему бывшему пленному я вас провожу, –  сказал Павел. –  Их ячейки это никак не касается, мы вообще не знакомы. Шум у них был, а у наших пока тишина. А когда переговорите со своим, может, и с командованием разговор получится. Как считаете? Только вот я не знаю, как лучше: привести вас всех туда без предупреждения или одного только командира вашего…

Инженер Иржи Правец вздрогнул, когда за спиной неожиданно распахнулась дверь. Обернувшись, он увидел худощавую высокую фигуру Людвика Грушки. Грушка тоже был инженером и отвечал на заводе за электрические схемы. Сейчас он вошел, держа охапку чертежей, отчего открывать и закрывать за собой дверь приходилось ногой. Правец придержал дверь, давая коллеге возможность пройти.

– Что это, Людвик? –  кивнул на чертежи Правец.

– Указание поступило, –  понизив голос, пояснил Грушка. –  Чертежи, технические описания и проектную документацию выдавать под роспись с указанием времени. Сейф опечатывать в конце рабочего дня. Завтра будет выделена отдельная комната для работы с технической документацией. В цеха ее выносить будет запрещено.

– Что случилось? –  спросил Правец, стараясь не выдать своего волнения. –  Это из-за сбежавшего русского?

– Не знаю. Уточнений не было. Прибыл специальный человек из Берлина. Будут решать, что делать с заводом. Могут перенести производство в Германию. Говорят, что советские войска могут быстро дойти до наших границ.

«До каких это наших границ? –  с грустью подумал Правец. –  Границ Протектората? Так это не наши границы, это не границы Чехословакии –  страны, которой уже нет. Как легко некоторые смирились, говорят об этом просто и обыденно, как будто и не было трагедии. А ведь это беда целого народа, даже народов, населявших до войны Чехословакию. Нацизм –  это зло, весь мир борется с ним, все страны, и только мы здесь радуемся, как нам хорошо под пятой захватчика. У нас есть работа, кусок хлеба. И никто не хочет думать, что, работая на Гитлера, мы помогаем ему воевать со всем миром, убивать людей, которые этой войны не хотели. Бедная моя Радка! Как она там?»

– Помоги, Иржи, –  позвал Людвик, стоя возле большого сейфа. –  Подержи дверь, а то я все уроню.

– Значит, из-за этого руководство завода и ужесточило режим? А что будет с нами, если производство начнут переводить в Германию?

– Тихо! –  прошипел Грушка. –  Я тебе по секрету сказал. Тут вообще много чего может произойти. Начальство считает, что русскому кто-то помогал. Сам он не мог сбежать. Из-за этих русских теперь мы можем пострадать! Я всегда говорил, что работать на наших заводах могут только чехи. Конечно, им же сэкономить хочется. Русским пленным можно не платить и кормить хуже, чем нас. Но работать они не хотят. Я тебе даже больше скажу, Иржи, вредительство замечено. Русских точно в Германию не повезут. Я слышал это.

От этих слов у инженера Правеца холодок пробежал по спине. Как же так, вот так просто? На войне, когда идет бой, понятно, там вооруженные люди сражаются с вооруженными людьми. Но убивать безоружных, просто прийти и убить сотню, а может, две сотни людей! Получается, что убивали немцы, а мы, чехи, знали об этом и не помешали. А как помешать? Никак не помешаешь, что мы можем сделать? Но все равно получается, что мы будем виновны в их гибели. А что они сделали? Просто сражались за свою страну и попали в плен. В бою. Они не преступники, они военнопленные другой армии. В чем их вина перед людьми, перед Богом? Мы повинны в том, что не встали перед врагом стеной и не сражались, мы будем повинны в том, что немцы вывезут заводы, а пленных рабочих убьют. Нацисты виноваты и мы –  безвольные, бесхребетные граждане этой страны. Бывшей страны. Правительство свою выгоду искало, у них свои замыслы, а мы, простые чехи, простые граждане страны, ничего не сделали. И не сделаем…

Сосновский остановился на улице и, прижавшись спиной к стене, замер. Нет, показалось. Он начал подозревать, что за ним кто-то следит, но несколько проверок подтвердили, что подозрения были напрасны. Черный плащ, черная шляпа делали его на ночных улицах почти незаметным, и эти меры предосторожности были не лишними. Пока опасности нет, но она может возникнуть в любой момент, на любом этапе операции. Вдруг всплывет известие о его встречах с врачом военного госпиталя Гердой Кранц и она окажется под подозрением гестапо? Это будет означать, что своими неосторожными действиями Сосновский «спалил» резидента Платова в этом городе.

Тихий стук каблуков в переулке заставил Михаила повернуть голову. Черная шляпка с вуалью, сумочка в руках, черный жакет. Женщина сделала несколько шагов от угла и остановилась, войдя в дверь соседнего дома. Она стояла так минут пять совсем не шевелясь, потом ее фигура отделилась от стены, дальше ее шагов было почти не слышно. Возле пятого дома от угла женщина опять остановилась. Скрипнула дверь, открылась и снова закрылась в темноте. Выждав минут пятнадцать, Сосновский подошел к этой двери, достал из кармана плаща старый входной билет из кинотеатра и сунул его в щель под дверью. После этого он стукнул костяшками пальцев в дверь: два удара, пауза, один удар, пауза и снова два. Ему открыли, и он юркнул внутрь.

– Привет! –  сказал Сосновский, широко улыбаясь.

Он понимал, что его улыбки Герда не видит, но перестать улыбаться он не мог. Она ему нравилась, даже очень. В Герде Кранц, чьего настоящего русского имени он не знал, было много настоящего артистизма. Она очень естественно выглядела строгим и неприступным врачом из госпиталя. Эдакий «сухарь» от медицины, самовлюбленная, спесивая и вечно всем недовольная немочка на оккупированной территории, презирающая как чехов, так и фольксдойче, считая их неполноценными немцами. И в то же время она была обаятельной, мягкой женщиной. И тогда ее глаза становятся на удивление красивыми, глубокими и немного загадочными.

Герда провела гостя в комнату, прикрыла дверь и только потом включила настольную лампу. Сосновский осмотрелся. Видимо, это была временная конспиративная квартира, которую Герда сняла в городе. Окна занавешены двойными плотными шторами, не пропускающими свет. Комната почти пустая. Диван с высокими подлокотниками, стол с несколькими стульями посреди комнаты. В углу раковина с краном, зеркало на стене, кухонный столик.

– Садитесь, –  предложила Кранц. –  Хотите чего-нибудь выпить?

– Разве что чаю. Если, конечно, это несложно.

Герда зажгла спиртовку и поставила на нее небольшой железный ковшик, чтобы вскипятить воду. Она доставала чашки, заварку, сахар и, не оборачиваясь, рассказывала:

– Пробиться в подполье мне пока не удалось. Вы слишком нашумели, да еще побег этого пленного с завода. Немцы активизировались, активно стали использовать провокаторов. Подпольщики никому не верят. Есть варианты, придется рисковать. Меня обещали свести кое с кем. Может получиться. Но чтобы мне поверили, придется раскрывать цель прибытия вашей группы.

– Подождите пока с раскрытием цели, –  покачал головой Сосновский. –  Ребята тоже кое-что смогли сделать, у них появился шанс связаться с подпольем. Вы себя берегите. Платов мне не простит, если из-за меня случится непоправимое. Что с поисками завода?

– Я была за это время на трех заводах в Праге и в ближайших пригородах. –  Герда вернулась к столу и стала расставлять чашки. –  Признаков производства «ФАУ» я не заметила. Ваш список его признаков я выучила наизусть, так что не беспокойтесь. Возможно, мне удастся облегчить поиск. Я как инфекционист по медицинскому образованию напросилась в одну группу. Они работают по выявлению и предотвращению вспышек инфекционных заболеваний в городе. Говорят, что на каком-то предприятии есть признаки инфекционного заражения.

– На заводе? Почему больные не в больнице? –  удивился Сосновский.

– Вот и я тот же вопрос задала себе, –  усмехнулась женщина. –  Почему они на предприятии, а не в городской инфекционной больнице? Ответ был очень расплывчатым. У меня появилось ощущение, что на этом предприятии есть своя внутренняя больница или медицинская служба с небольшим стационаром. В любом случае подозрительно.

– Что за предприятие?

– Старое предприятие –  «Товарник Карел Новак ТКН» в Велижборе. Это на окраине Праги.

– Хорошо, я запомнил. –  Сосновский взял в руки чашку, сделанную из дорогой керамики, покрутил ее в руках. –  У меня тоже не все гладко. При моем берлинском мандате меня почему-то мурыжат в городе и не везут на предприятия. Пока занимаемся статистикой и определяем степень важности производства по видам продукции. Надеюсь, что параллельно никто не занимается проверкой моей личности.

– Документы у вас надежные? Наши делали?

– Документы у меня, милая Герда, настоящие. Делались в Берлине, –  усмехнулся Сосновский.

– Макс, прекратите это! –  строго осадила его женщина. –  Я не люблю таких фривольностей: «дорогая», «милая»!

– Ну, вот опять передо мной строгая и сухая Герда Кранц, –  улыбнулся Сосновский. –  Ну, я же по-дружески. Вернитесь в облик простой советской девушки. Мне этого очень не хватает.

– «Простой советской девушки», –  повторила Герда. –  Я уже и забыла, как ею быть. Я не была дома с тридцать седьмого года. Работала сначала в Берлине, потом начали отзывать людей из резидентуры в Москву. Прошел слух об арестах. Знаете, Михаил, были и такие, кто ломался. Ведь они жизнью рисковали, работали на страну, отдавая всего себя, семьи годами не видели, а тут такие подозрения, аресты, нелепость. Двое уехали в Южную Америку. Не смогли такое пережить, отказались возвращаться. В какой-то момент мне передали, что я на очереди на отзыв. Это были страшные дни, недели и месяцы. Но отзыв так и не пришел.

– А ведь мы с вами работали в Берлине в одно и то же время, –  вдруг сказал Сосновский.

– И вас тоже миновала угроза отзыва? –  сразу же спросила Герда.

– Нет, –  помолчав, тихо ответил Сосновский. –  Не миновала.

– И… Вы… Здесь? –  Герда с посудным полотенцем в руках медленно опустилась на стул, глядя с ужасом на Сосновского. –  Вам поверили? Оправдали?

– Меньше всего мне хочется сейчас говорить и думать об этом, –  вздохнул Сосновский. –  И вспоминать. Страшно ждать ареста, согласен. А представьте, как страшно быть арестованным, сидеть в камере и знать, что из нее не выходят. Что оттуда только два пути: в лагерь или в коридор нижнего яруса. Не буду вам говорить, что это такое. Но, оказалось, что чудеса еще случаются. И я благодарен за это Петру Анатольевичу.

– Платову?

– Да, Платову. –  Сосновский помолчал, глядя на свет настольной лампы, потом неожиданно улыбнулся мальчишеской открытой улыбкой: –  Не будем о грустном, не будем о прошлом. Лучше о будущем!

– Расскажи, как там дома? –  попросила Герда. –  Тяжело, наверное?

– Ты же знаешь, что наш народ не сломить, –  серьезно ответил Михаил. –  Было тяжело, невыносимо тяжело первые два года. А потом, когда погнали фашистов на запад, все вздохнули облегченно. Стало понятно, что мы можем бить его и будем бить! Что отстоим Родину и врага разобьем в его же логове. И на фронте драться стали иначе, встрепенулись, почувствовали себя сильнее. И в тылу, на заводах, народ поверил, что трудом у станков победа куется. Ты знаешь, опять свет в городах по вечерам на улицах. И в парках по выходным играют духовые оркестры и люди танцуют. И демонстрации со знаменами и цветами проходят, и парочки также целуются в Александровском саду и на задних рядах кинотеатра «Родина».

– На улице Серафимовича? –  улыбнулась Герда.

Карела Мареша остановили, когда он прошел по лесу в сторону от реки около километра. Место тут в Гршебенах –  северной части возвышенности Брди –  скверное: много поломанных деревьев от взрыва бомбардировщика и его смертельного груза, случившегося еще в 1941 году. Часть леса выгорела, на его месте поднялся молодой лесок, да такой частый, что продраться сквозь него без топора невозможно. Множество поваленных подгнивших деревьев, густой кустарник, холмы –  все это делало эти места удобными для партизанских ночевок и временных лагерей. Немцы тоже знали об этом и изо всех сил старались выяснить расположение партизанских отрядов, их троп и маршрутов, проходящих в этой местности.

– Стой! Подними руки! –  из-за старого раскидистого дуба показались двое в гражданской одежде с автоматами на изготовку. –  Оружие есть?

– Марек, ты что? –  рассмеялся Карел и кивнул одному из вооруженных людей. –  Ты не узнаешь меня, что ли?

– Вот именно что узнаю! –  ответил недовольным голосом партизан. –  Ты порядок знаешь, пришел незваным, подними руки, сложи оружие, тогда с тобой будут разговаривать. Если не соврешь, останешься жить.

– Что с тобой, Марек? –  нахмурился Карел, вынимая из-за ремня пистолет и кладя его на траву. Из кармана короткой куртки он вытащил гранату и положил рядом с пистолетом.

– Это что с тобой стало, Мареш! –  неожиданно со злостью ответил партизан. –  Немцы узнают о наших явках, устраивают засады, а с тебя как с гуся вода! Давай иди. Там с тобой поговорят по-товарищески! Там ответишь на все вопросы!

– Молодец, Марек, –  стиснув зубы, процедил Карел. –  Это ты можешь –  обезоружить человека, наставить на него автомат и потом оскорблять его, называть в глаза предателем? Ты трус, Марек! А я еще считал тебя другом.

Через полчаса Карел Мареш стоял перед командованием партизанского отряда. Он не знал имен этих людей, не знал их подпольных кличек. Хотя нет, вон ту худощавую темноволосую женщину с прикрытыми глазами он знал. Ее кличка Ласточка. Нацисты убили двух ее детей два года назад. И два года она в партизанском отряде. Нет более смелой и мужественной женщины в отряде. Только многие говорят, что смелость ее от другого. Она рвется на все самые опасные операции, потому что хочет отомстить фашистам и умереть в бою. Она смерти ищет. Знал Карел и другую особенность Ласточки. Она почти никогда ни на кого не поднимала глаз. Только тогда, когда готова была убить.

– Ну, зачем ты пришел? –  спросил мужчина с бородой, подстриженной на скандинавский манер.

– Я член подполья, и война еще не закончена! –  твердо заявил Карел. –  Почему меня так встречают, почему мне задают странные вопросы?

– Ты сначала должен ответить на наши вопросы. Что произошло на явочной квартире на улице Медников?

– Мы были там втроем, ждали русских, которые искали связи с подпольем. А меня послали проверить, нет ли опасности, чтобы я подал знак группе. Опасность была, и я подал знак.

– Какой? –  тихо, но с затаенной угрозой спросила Ласточка.

– Самый простой и самый понятный. Я стал стрелять. В темноте я встретил русского, который шел на встречу. Вместе мы отбились от немцев и ушли.

– Бросив товарищей на явочной квартире?

– Не надо меня подозревать в том, чего не было! –  повысил голос взбешенный Карел. –  По плану после сигнала тревоги оставшиеся члены группы должны были уйти по заранее подготовленному маршруту. А я по своему. Все было сделано так, как было оговорено. Мы, между прочим, с тем русским убили четверых нацистов.

– Старший группы подтверждает это? –  спросила Ласточка, не поднимая глаз.

– Да, он подтвердил это, –  ответил кто-то из дальнего угла комнаты.

– Хорошо, –  тихо ответила Ласточка. –  Ты говорил с русскими? Чего они хотят? Вступить в контакт с руководством подполья?

– Нет, они сказали, что просят нас о помощи. Они хотят найти того самого пленного русского, который сбежал с завода.

– Зачем?

– Перестань, Ласточка! –  осадил женщину один из руководителей. –  Это же понятно, что русские ищут военный завод, на котором он работал. Мы можем им помочь, не раскрывая себя. Нас никто не заставляет посвящать их в наши планы. Русские действовали очень осторожно и не попались в засаду, приготовленную гестапо. Они убили четверых фашистов и ушли. Они спасли нашего товарища, хотя рисковали собой. Я думаю, нам следует встретиться с их командиром, разумеется, со всеми предосторожностями.

Карел встретился с Шелестовым в этот же вечер. Уставший, по колено в грязи, он спрыгнул из кузова машины, где прятался под ворохом сена, и заулыбался, вытирая лицо грязным беретом. Максим только молча кивнул, догадавшись по выражению лица, что чех вернулся с хорошими новостями. Они прошли в дом, где молодой рабочий тут же припал к ковшу с водой. Максим терпеливо ждал. Карел напился, сбросил свою кожаную куртку и уселся за стол напротив русского и заговорил. Павел Блача стал переводить:

– Есть добро. Подполье не возражает, чтобы вы встретились с русским пленным, который бежал с завода.

– Где, когда?

– Можно даже завтра, но вы вряд ли успеете выполнить все требования руководства подполья.

– Требования? По конспирации? Ну, это естественно. Мы постараемся сделать все, как они хотят, чтобы из-за нас местным патриотам ничего не угрожало.

– Требования более чем серьезные, командир, –  виновато улыбнулся Карел. –  Подполье предлагает вам забрать русского к себе. Они не просто устроят вам встречу с ним, они настаивают, чтобы вы увезли пленного к себе и сами бы ухаживали за ним.

Шелестов от неожиданности даже присвистнул. Вот вам и союзнички. Значит, обузу с плеч долой? А зачем тогда подбирали? Хотя, скорее всего, так и было: подобрали русского те, у кого было сердце и сострадание. А теперь командиры, чтобы не рисковать своими людьми, хотят избавиться от него. Да, своя рубашка ближе к телу.

Все эти мысли пронеслись в голове Шелестова, пока он смотрел на Карела и Павла, который, с его слов, даже сидел у постели больного, выхаживал его.

Карел опустил глаза, ему было стыдно за своих. А Павел смотрел и кивал понимающе, с грустью. Значит, надо соглашаться. Нельзя бросать своего, нельзя человека, вырвавшегося на свободу, оставлять врагу. Никого нельзя. За всех мы в ответе, поэтому мы и воюем –  во имя своего народа, за своих товарищей. Иначе нет никакого смысла. Вот чехословацкая армия не стала воевать… Сосновский поддерживает связь с нашим агентом в госпитале. Значит, рассчитывать на помощь все-таки можно.

– Нам нужно два дня, Карел, –  подумав, заявил Шелестов. –  Через два дня мы заберем его к себе.

– Простите, командир, –  Карел прижал руки к груди. –  Но это было единственным их условием. Иначе они ни на что не соглашались. Они боятся провокаторов и не хотят рисковать всей организацией.

К вечеру второго дня Буторин вместе со стариком Павлом на подводе привезли больного в город. Карел Мареш и еще несколько добровольцев из подполья сопровождали и охраняли подводу в военной форме армии Протектората. Никто из руководства местного Сопротивления разрешения на это не давал. Ласточка поверила Карелу и отправила с ним бойцов из своей группы. Перед отъездом она подошла к больному русскому солдату, бежавшему из плена, и положила свою тонкую, но сильную ладонь на его руку. Она попросила Павла перевести ее слова:

– Я хотела сказать на прощание, что уважаю в вас настоящего бойца, которого ничто не может сломить. Вы такой же, как и я, вы идете до конца, и вы обязательно победите. Вы русские такие. Мы будем бороться и ждать вашей помощи. И встретим вас как братьев. А те, кто будет против, останутся ненавистными врагами для нас. Прощай, русский солдат. Желаю тебе выжить!

Герда уже ждала на конспиративной квартире, куда поместили больного. Она осмотрела его, оставила лекарства, шприцы в стерилизаторе и инъекции для уколов. Объяснив старику Павлу, как ухаживать за больным, она ушла.

– Ну, давайте знакомиться. –  Шелестов подвинул стул поближе к кровати и уселся, закинув ногу на ногу.

– Вы русские? Свои? Мне сказали, что меня перевозят к русским. Вы партизаны?

Во взгляде солдата было столько надежды, даже мольбы. Видимо, переживание за свою судьбу и болезнь окончательно ослабили его. И еще больше изматывала собственная беспомощность. Ведь прошло едва больше недели, как его нашли потерявшим сознание. Пневмония стала понемногу отпускать, с воспалением пока удавалось справляться, но угроза жизни еще оставалась. Теперь можно было надеяться только на лекарства, которые достала в госпитале Герда.

– Нет, мы не партизаны. Я подполковник Шелестов. Прибыл сюда из Москвы специально для того, чтобы найти вас. Кто вы, где воевали, как попали в плен? Расскажите о себе, только коротко. Вы еще очень слабы.

– Рядовой Черняев Иван Афанасьевич, –  попытался доложить солдат, но получилось только прохрипеть слабым голосом.

И все же ему удалось рассказать, где он воевал и как попал в плен. И о том, что долго не знал, что они находятся в Чехословакии. И о том, как чешский инженер помог ему подготовиться и бежать с завода. Черняев узнал о том, что заводы будут эвакуировать в Германию, а рабочих, скорее всего, уничтожат, как важных и ненужных свидетелей.

– Там много русских, товарищ подполковник, –  горячо говорил больной, прижимая руку к груди. –  И не только русских. Там и поляки, и словаки, там много разных. Их же всех убьют.

– Вы молодец, Иван Афанасьевич, правильно рассудили, –  улыбнулся Шелестов. –  Мы должны найти этот завод, захватить документацию и не дать уничтожить военнопленных. Расскажите, где он находится. Русские действовали очень осторожно и не попались в засаду. Убито четверо гестаповцев.

Глава 5

– У вас прекрасные розы, фрейлен! –  сказал Буторин, наклонившись и вдохнув аромат цветов.

Эта девушка продавала здесь цветы с лотка ежедневно. Буторин заметил цветочницу и стал к ней приглядываться еще тогда, когда они готовили операцию по нападению на немецких офицеров возле ресторана «Ржип». Он наблюдал за ней уже несколько дней и пришел к выводу, что девушка торчит здесь со своими цветами, которые, кстати, очень хорошо покупают, совершенно не случайно. У нее даже были свои постоянные покупатели. Например, два молодых человека. Один в хорошем костюме и шляпе, второй в униформе железнодорожника. Были среди постоянных покупателей и некий дядька в возрасте с заметным брюшком и две дамы, внешне похожие на старых дев. Два немецких лейтенанта тоже покупали у девушки цветы, и не по одному разу.

Наблюдая за девушкой с разных точек, Буторин понял, что он не единственный, кто ей интересуется. Похоже, за ней уже следили. Мысль, что девушка является связной подпольщиков, укрепилась в голове Виктора. Наблюдали за ней трое. Причем всегда одни и те же, но наблюдение вели грамотно, не обнаруживая себя, стараясь не примелькаться. Их военную выправку и привычку носить мундир Буторин отметил сразу. Нет, это не подпольщики и не партизаны. Это гестапо. Если они знают, что она член подпольной антифашистской организации, и до сих пор не взяли ее, значит, они ждут какую-то крупную фигуру, которая должна выйти на связь через эту девушку.

Буторин опасался примелькаться на этой улице вблизи цветочницы. Его могли заприметить и установить наблюдение уже за ним. А могли, не откладывая, схватить, бросить в машину и поговорить в подвале гестапо по душам. Имея в виду такой вариант развития событий, Буторин несколько раз менял одежду, походку и даже внешность. Грим, включая накладные бороду и усы, удалось достать через Герду Кранц из запасов местного театра.

Сейчас, наклонясь к цветам и вдыхая их аромат, Буторин бросил взгляд на высокие окна неработающего кафе. Опять этот низкорослый коренастый мужчина с зализанными назад волосами. Сегодня Буторин был солидным коммерсантом, чуть припадающим при ходьбе на правую ногу. Он купил у девушки три розы, вежливо кивнул ей, не снимая шляпы, чтобы не съехал парик…

– Ну, что? –  спросил Буторин, быстро переодеваясь на конспиративной квартире, которую удалось снять неподалеку.

– Того парня, железнодорожника, пасли, –  поигрывая спичкой в зубах, ответил Коган. –  Его заметили, когда он подошел к цветочнице, а потом вели до железнодорожного депо. Убедились, что он там работает, и оставили в покое.

– Думаешь, он не заметил слежку? –  замер с брюками в руках Буторин.

– Или не заметил, или он знает об этом давно. Но в таком случае он не на связи. Тогда сразу вопрос: зачем он ходит к цветочнице? Думаю, что железнодорожник у гестапо на подозрении, но он не имеет отношения к подполью.

– А девчонка точно имеет! –  убежденно сказал Буторин. –  Знает ли она, что находится под наблюдением? Жалко, если не знает и ее возьмут! Надо попробовать через Шелестова передать подполью, что девочка «под колпаком». Если мы ошиблись, это хорошо, а если все так и есть?

– Ты машину давно проверял? –  задумчиво спросил Коган.

– Этот «Мерседес»? –  Буторин внимательно посмотрел на товарища. –  Ну стоит, вчера я его проверял. Укрыт, следов посторонних нет. Все «секретки» целы, на месте. И форма на месте, если ты об этом.

Этот «Мерседес» с мягким откидывающимся верхом они угнали неделю назад и хорошо замаскировали в старых овечьих сараях –  «оградах». Там же, в машине, они сложили всю имеющуюся в их распоряжении немецкую форму. Всего было шесть комплектов, из которых два офицерские. Под видом кражи горючего Буторин и Коган совершили нападение на армейскую гарнизонную прачечную. Им тогда удалось испортить и поджечь большое количество одежды, так что шести комплектов формы руководство может и не хватиться. «Мерседес» же искали всю неделю. Поисковые группы немцев и чехов появлялись во всех заброшенных местах, на старой промзоне. Перекрывали дороги и проверяли документы на все легковые машины. Последние два дня показали, что в районе Праги поиски прекращены. Видимо, их перенесли в районы, отдаленные от столицы. Логично, ведь машины чаще всего крадут именно для того, чтобы можно было быстро и далеко уехать. Карел разыскал у себя в гараже старые номерные знаки от утилизированных легковых машин, которые почему-то так и не забрали.

Все произошло на следующее утро. Разведчики даже не успели рассказать Шелестову, уехавшему на встречу с Сосновским, о своих подозрениях. Они рассчитывали, что подполье прислушается к совету и прикроет девушку.

Буторин дежурил первым. К тому моменту, когда цветочница привезла на тачке свои цветы, Коган уже подошел сменить товарища. Они встретились возле проходного двора, за высокими каменными старинными ступенями, ведущими в соседний дом.

– Как обстановка? –  спросил Борис. –  Контакты были, наблюдение на месте? Не сняли?

– Возможно, что и были контакты, но мимолетные. За утро у нее купили цветы пять человек. Обычный разговор, подолгу никто не задерживался. Мне показалось, Боря, что наблюдателей стало больше. Черт, тарахтелку свою завел!

Буторин повернул голову и посмотрел на немецкого солдата, который регулировал мотор мотоцикла с коляской у стены дома напротив. Он что-то подкручивал отверткой и после этого крутил ручку газа. Мотоцикл в ответ послушно рычал.

Коган вдруг схватил Виктора за руку. По этому нетерпеливому резкому движению Буторин понял, что началось что-то важное. Он тут же повернул голову в сторону цветочницы. Девушка ничего не подозревала. Она выбирала цветы для полной пожилой дамы в шляпке. Они вежливо разговаривали, а с двух сторон к девушке уже подходили незнакомые мужчины в гражданском. Правее, метрах в десяти от цветочницы, появились двое за круглой тумбой объявлений. Из кафе напротив вышел человек в фартуке и с метлой. Подметать именно сейчас? Дворник в дорогих ботинках? Слева на тротуаре, не доходя метров десять до цветочницы, остановились двое в костюмах и шляпах и стали неторопливо закуривать.

– Конец девчонке! –  зло бросил Коган. –  Они ее сейчас арестуют. Черт, нас всего двое, а их шестеро. Если понадобится, наверное, еще столько же набежит. Тетка расплачивается за цветы и сейчас уйдет. И тогда они ее возьмут. Наверное, и машина за углом уже ждет.

– Мотоцикл, Боря, –  показал глазами Буторин. –  Мотор работает. Автомат у солдата. Держи мой пистолет!

Решение созрело мгновенно. Девушку можно спасти, если действовать слаженно и быстро. Коган сразу все понял. Два пистолета ему нужны, чтобы выдержать скоротечный огневой бой на площадке перед прилавком цветочницы. На открытой площадке враги не с одной стороны, а кругом. Нужно продержаться и нанести противнику такой урон, чтобы он не смог усадить девушку в коляску мотоцикла и увезти из города. Наверняка будут стрелять вслед. А еще где-то есть машина, которая бросится в погоню.

И все же шанс был, и неплохой. Немцы никак не ожидают прямо сейчас такой выходки. И фактор неожиданности в данном случае –  ключевой. На стороне русских большой опыт такого рода операций –  скоротечных огневых контактов.

Коган загнал патроны в патронники и сунул руки с зажатыми в них пистолетами в боковые карманы пиджака. Какое-то время его, даже глядя со стороны, будут считать безоружным.

Буторин вытащил из рукава финку и взял ее поудобнее в левую руку, лезвием к себе. Он вышел из подворотни, пересек проезжую часть и подошел к немцу с зажатой между пальцами незажженной сигаретой. Бросив взгляд в люльку, он увидел там цилиндрическую банку с противогазом, которую мотоциклист снял, чтобы она не мешала ему возиться с мотором. И еще брезентовая сумка с гранатами, их было три, с длинными ручками. Автомат висел у солдата на шее спереди.

– Что, не работает? –  спросил Буторин по-немецки, старясь произносить слова правильно, без слишком заметного акцента.

Солдат глянул на добродушное улыбающееся лицо незнакомца, на незажженную сигарету и поморщился. Угрозы от этого человека не исходило. С чего бы? Как-никак почти центр города. Он произнес что-то невнятное, кажется, что-то про зажигание. Буторин поднял руку и поводил в воздухе пальцем, как будто хотел этим сказать: «Нет, дружок, дело не в этом». Он присел возле мотора и поманил солдата к себе. Тот машинально присел на корточки рядом. Закрытые тяжелым мотоциклом, оба сейчас не были видны с улицы.

Буторин умел бить ножом сильно и без размаха –  специально когда-то учился такому приему. Он годился как раз для схваток в условиях, когда нет возможности размахнуться. Удар, и солдат поперхнулся: лезвие вошло на две трети в легкое в районе сердца. Буторин крепко обхватил немца за шею и вогнал нож по самую рукоятку. Не опуская на землю мертвое тело, Виктор, осторожно сняв с убитого автомат, вытащил из подсумка два запасных магазина и сунул их за пояс под брючный ремень. Передернув затвор, он загнал патрон в патронник и прыгнул в седло мотоцикла.

Заметив это, Коган, который медленно шел вдоль дома, чтобы сократить расстояние до цветочницы и не насторожить немцев, начал действовать. Первые четыре выстрела он сделал через карманы пиджака. Немцы не сразу поняли, кто стреляет и откуда: один из гестаповцев рухнул на асфальт как подкошенный, второй схватился за плечо, третий выхватил пистолет, но тут же получил пулю в бедро и захромал, зажимая рану, к стене дома. Бросились врассыпную перепуганные прохожие, в подворотне завизжали женщины.

Коган выхватил из карманов оружие, сделал несколько обманных шагов из стороны в сторону. В ответ прозвучал выстрел, потом еще два. Цветочница, которую он старался не терять из виду, присела за свой деревянный прилавок и обхватила руками голову. Хорошо. По крайней мере, она не собиралась никуда бежать.

Звук мотоциклетного двигателя был уже совсем рядом, когда по улице хлестнули две короткие автоматные очереди. Все, Виктор рядом! Коган сунул пистолеты за ремень и мгновенно оказался возле цветочного лотка. Теперь улицу с автоматом контролирует Буторин, а Борису нужно забрать девушку. Еще короткая очередь, пара выстрелов в ответ, и снова очередь.

Схватив девушку за локоть, Коган поднял ее как пушинку и вытащил из-за прилавка.

– Быстрее! –  крикнул он. –  Они идут тебя арестовывать, они из гестапо! Спасайся, мы поможем!

Девушка, кажется, не поверила его словам, а может, просто не поняла их. Коган буквально швырнул ее в люльку мотоцикла и сам прыгнул туда же, удерживая цветочницу, чтобы она не вздумала выпрыгнуть на ходу. Мотоцикл взревел, развернулся на месте и понесся к перекрестку. Буторин левой рукой, не снимая автомата с шеи, дал длинную очередь вдоль улицы и свернул за угол.

– Гранаты! –  крикнул он. –  Там в люльке мешок! Быстрее!

Спешить было из-за чего –  сзади раздалась сирена. Следом за ними на улицу вылетели гестаповская легковушка и, кажется, пара мотоциклистов. Положение осложнялось –  с таким эскортом далеко не уйти.

Коган сразу понял, что хотел сделать Виктор. Впереди на проезжей части стоял большой армейский грузовик. Двое солдат, открыв бензобак, заливали бензин из больших канистр. Девушка притихла, вжав голову в плечи. Коган, придерживаясь за заднее сиденье мотоцикла, достал со дна люльки мешок с гранатами. Девушка тихо взвизгнула, уставившись на деревянные ручки, которые, как казалось, были ей знакомы. Значит, приходилось пользоваться самой или видеть, как пользуются другие. Открутив колпачок, Коган дернул за шнур и сунул гранату обратно в мешок к двум другим. Швырнув его под ноги солдатам, заливавшим бензин, он крикнул:

– Гони, Витя!

Сначала за спиной раздался взрыв, потом хлопнуло так, что на улице поднялся столб пыли, а где-то со звоном разлетелось стекло. В спину ударило жаром. Буторин прибавил газу, чтобы быстрее достичь следующего перекрестка, где их не достанут пули преследователей.

А потом рвануло по-настоящему. Несмотря на солнечный день, улица вдруг стала ярко-желтой, что-то с грохотом обрушилось, разлетелись в разные стороны обломки взорванной машины. Буторин свернул на перекрестке, а Коган успел-таки бросить взгляд назад. Улица была охвачена пламенем, через который ни пройти ни проехать.

Мотоцикл они бросили в первом же дворе. Коган хорошо помнил расположение улиц в этой части города. Он знакомился с картой и планировал несколько путей отхода, когда они разрабатывали операцию нападения на немецких офицеров у ресторана. Теперь они снова двигались этим же путем, но только пешком. Это было удобнее и безопаснее, потому что немцы будут искать беглецов, которые следуют на транспорте. А они уже минут двадцать как передвигались пешком. Девушка послушно бежала рядом с мужчинами, не задавая вопросов и не делая попыток удрать. Кажется, она поверила, что это не провокаторы. Она тоже успела увидеть, какого шума наделали гранаты и взорванный бензобак пятитонного грузовика.

Через полчаса, когда стало понятно, что девушка уже не может больше бежать, разведчики сбавили темп. Найдя удобное место за старой ивой у излучены реки, они остановились передохнуть. Успокаивая сбитое дыхание и облизывая пересохшие губы, цветочница посмотрела на русских и улыбнулась:

– Декуйи, –  сказала она и прижала руки к сердцу.

– Да на здоровье, –  пожал плечами Буторин. –  Было бы за что.

Еще через полчаса осторожного передвижения по дворам разведчики вышли к автомастерской, через которую их когда-то проводил Карел Мареш. Коган, которого он знал в лицо, отправился искать молодого рабочего. В гараже могло быть много людей, в том числе и немцев, забиравших свои машины из ремонта или, наоборот, пригнавших их сюда для обслуживания. Но в помещении мастерской оказалось всего человек шесть мастеров, включая Карела. Это было везение.

Коган с деловым видом остановился возле мастерской, чтобы закурить, убедился, что Карел его заметил, и прошел дальше. Мареш догнал его через несколько минут, вытирая на ходу руки ветошью.

– Помоц! –  начал объяснять Коган, используя небольшой запас чешских слов, который у него накопился за это время. –  Там, дивка!

«Помощь» и «девушка» –  этих слов оказалось достаточно, чтобы Карел согласно кивнул головой и с готовностью пошел за Коганом.

Насколько поняли по знакомым словам разведчики, цветочница стала объяснять механику, что эти люди спасли ее от гестаповцев, ее ищут и она просит помочь. А эти люди знают, что Карел может ей помочь. Рабочий сразу же спросил, имеет ли девушка отношение к подполью и кому сообщить о ее спасении. Видимо, он назвал какое-то имя или пароль. Девушка заулыбалась и поднялась на ноги. Карел пожал разведчикам руки, а девушка не удержалась и поцеловала Буторина и Когана в щеку.

– Ну, теперь нам самим надо пережидать, пока все утихнет, и выбираться из города, –  предложил Буторин. –  Пошли к машине. Если станет совсем тяжко, рванем на ней, чтобы никого не подставлять.

– Зря автомат в мотоцикле бросили, –  с сожалением сказал Коган, прислушиваясь. Где-то совсем недалеко урчали автомобильные моторы.

– Ну, знаешь, топать с оружием в руках по городу тоже небезопасно. Запросто сообщат в гестапо. «Добрых» людей в этом городе хватает. Не забывай, чехи не стали сражаться с фашистами. Пошли отсюда, а то еще наведем немцев на Карела с цветочницей.

Они поспешили вниз по улице до ближайшего двора. Оттуда неприметными переулками, если удастся, они доберутся до окраины, а там и спрятанная машина близко. Если никаких осложнений не будет, то через полчаса они окажутся в безопасности.

Но осложнения начались буквально через квартал. Разведчики едва успели юркнуть за угол. Улица впереди была перекрыта солдатами. Крики и приказы на немецком слышались отовсюду, где прочесывались дворы и здания.

Буторин кивнул в сторону, где было тихо, они выскочили во двор, потом забежали в дом. Через проходной подъезд они выбежали на соседнюю улицу. Здесь, к счастью, никакого оцепления не было.

– Вон до того угла надо дойти, –  показал рукой Буторин.

Они двинулись быстрым шагом, остро чувствуя, что оба в запыленных ботинках, Буторин без шляпы, которую потерял во время боя, а Коган порвал штанину. Не очень заметно сзади, но если смотреть спереди, то голая коленка, обнажавшаяся при ходьбе, выглядела нелепо. Сейчас зашить брюки не было возможности.

Они не дошли несколько шагов до поворота, как навстречу им вывернули трое немцев –  офицер и два солдата.

Буторин среагировал первым. Продолжая идти вперед, он на ходу выхватил пистолет и двумя выстрелами свалил обоих солдат, офицер отшатнулся к стене и, вытаращив от ужаса глаза, попытался открыть кобуру на ремне. Коган выстрелил вторым, уложив и офицера. За углом послышались крики и топот ног. Все, нашумели. Теперь сюда сбегутся все, кто есть в этом районе. Выстрелы слышали все, теперь фашистам ясно, что те, кого они ищут, находятся здесь, в этом квартале. Ситуация была бы совсем безвыходной, если бы не одно «но».

– За этим домом начинается маленький переулок, –  быстро заговорил Буторин. –  Я, когда вас прикрывал, оставил там оружие в трансформаторной будке.

– А если подъезд глухой?

– Пошли, –  толкнул друга Виктор и побежал к подъезду.

Они успели забежать туда прежде, чем из-за соседнего дома появились немцы. Пока они, прижимаясь к стене и выставив автоматы, озирались, ища, где могли спрятаться партизаны, Буторин и Коган перебежали по первому этажу, потом спустились на три ступени и очутились перед дверью проходного подъезда. Как назло, она оказалась запертой, массивная дверь из крепких досок. Черт, ее не выломать!

Коган показал рукой на лестницу, и они побежали наверх. Площадка между первым и вторым этажами, окно, выходящее во двор. Открыть шпингалеты было делом нескольких секунд. Буторин забрался на карниз и прыгнул. Приземлившись на обе ноги, он перекатился на бок, как при прыжке с парашютом. Коган задержался, прикрывая за собой створку окна, чтобы она не сразу бросилась в глаза преследователям.

Им удалось пробежать дворами еще пару кварталов. Не стоило сомневаться, что, услышав стрельбу и видя двух убегающих мужчин в гражданской одежде, обязательно найдется сердобольный гражданин, который сообщит гитлеровцам о подозрительных людях.

– Там, за следующим двором! –  задыхаясь на бегу, крикнул Буторин. –  Там трансформатор и оружие.

Из-за угла выбежали двое немецких автоматчиков. И опять оперативники среагировали первыми. Пистолетные выстрелы прозвучали почти одновременно: солдаты повалились, громыхая об асфальт оружием и железными касками. Но топот преследователей не дал возможности остановиться и передохнуть. Снова приходилось мчаться сломя голову в соседний двор.

Лестница у стены, на ней стоял старик и красил ограду. Коган ударил по лестнице ногой и посмотрел снизу вверх на старика с таким видом, что тот без лишних слов, побледнев от страха, стал спускаться. Разведчики быстро перебрались через стену, прихватив с собой лестницу и бросив ее на другой стороне. Ничего, старик ее потом достанет, не переломится.

В намеченный двор они выбежали, мокрые от пота. Здесь было пусто и тихо. Буторин облегченно выдохнул и подошел к трансформаторной будке у стены. Замок на месте, кажется, тот же, который он сломал и повесил обратно для видимости. Дужка легко выскользнула из петли. Виктор посмотрел на товарища. Оставалось надеяться, что в будку никто не лазил. Железная дверь открылась почти без скрипа. Не зря Буторин в прошлый раз смазал петли. Вот они: три заряженных автомата и по два подсумка с магазинами на каждый, даже на ремне. И три ручные гранаты «М-39» с синими колпачками на запалах.

Сунув две гранаты в карманы пиджака и бросив третью Когану, Буторин вытащил два автомата и оба ремня с подсумками. Третий придется оставить, нет времени и сил таскаться с лишним автоматом. Закрыв дверь и навесив обратно замок, Буторин кивнул на ближайший переулок. Через него он в прошлый раз беспрепятственно вышел на окраину города.

– Не может быть, чтобы нас никто не заметил из окна, –  поморщился Коган, потирая ушибленное колено. –  Обязательно найдется кто-то. Слышно же, что в городе стрельба.

На этом везение закончилось. Неожиданно выскочившие из-за угла солдаты во главе с офицером не растерялись. Увидев незнакомцев с автоматами, они тут же рассредоточились и открыли огонь из карабинов.

Буторин отпрыгнул за угол дома, Коган, пригнувшись, пробежал несколько метров и укрылся в глубокой нише входной двери. Пули свистели и били в кирпичную кладку. Коган попробовал повернуть дверную ручку и толкнуть дверь, но та оказалась заперта. Он посмотрел на Буторина, тот с сожалением кивнул. Этот вариант отпадал. Оставалось занять оборону и отстреливаться. Но много ли навоюешь с таким небогатым арсеналом? И полчаса не продержишься.

Виктор не хотел сдаваться, он изучил эту часть города, когда они готовились к прошлой операции. И Коган изучил, они с Шелестовым готовились к прорыву на северо-восток, Борис должен был прикрывать их отсюда, если что-то пойдет не по плану.

Ну, думай, думай, разведчик!

Буторин оценил ситуацию, вскинул автомат и, высунувшись из-за угла, дал две короткие очереди. Один немец повалился на землю, остальные, пытавшиеся было пойти на сближение, шарахнулись назад. Офицер что-то крикнул и дал очередь из автомата.

«Здесь долго торчать нельзя, подойдет подкрепление, и нас перебьют. Назад нельзя, там по пятам идут фрицы. Лестница? –  Буторин посмотрел на железную лестницу, которая вела на крышу дома по стене между окнами. –  Нет, дом отдельно стоящий, с крыши никуда не перебраться. А зачем куда-то перебираться?»

Коган бил короткими очередями и изредка посматривал на друга. Буторин знаками показал, что собирается предпринять. Борис кивнул, показав большой палец. Принято!

Буторин закинул автомат на плечо и стал взбираться по лестнице. На уровне второго этажа шел карниз, вполне пригодный для того, чтобы по нему мог пройти один человек. Архитектурное излишество, но в данном случае очень полезное. Сменив магазин в автомате на полный, Буторин, прижимаясь спиной к стене, двинулся по карнизу к углу дома.

Сверху позиция немцев была как на ладони: они прятались за естественными укрытиями –  высокой клумбой, разрушенной кирпичной аркой на краю двора и большой строительной тачкой на спущенных колесах. Немцев было всего семеро, только у офицера и унтера были автоматы, остальные пятеро вооружены карабинами. Офицер стоял за аркой, за клумбой трое и трое за тачкой. Судя по тому, как они себя вели, офицер готовил солдат к атаке. Если они сейчас бросятся, Коган будет у них как на ладони, а у Буторина, будь он сейчас внизу, не будет в зоне обстрела ни одного врага. Зато слева за углом их будет трое или четверо и оттуда может прилететь граната.

Граната, отлично! Виктор вытащил из кармана гранату, выдернул шнурок запала и бросил в сторону строительной тачки. Этих он видел плохо, зато остальные были как на ладони. Взрыв взметнул в воздух комья земли, камни брусчатки, какие-то деревяшки. За сизым облаком было видно, как упал на спину, раскинув руки, офицер, как один солдат ткнулся носом в землю и остался лежать, а двое оставшихся стали отползать, то ли оглушенные, то ли раненые. Все это произошло мгновенно, и все увиденное Буторин зафиксировал практически боковым зренением. Он сразу же вскинул автомат и дал несколько очередей по солдатам за клумбой. Двое были убиты или ранены.

Из-за взрыва и выстрелов сверху немцы растерялись. Тем временем Коган, низко пригибаясь, добежал до клумбы и добил оставшегося солдата, а потом двумя очередями расправился с ранеными, которые попытались сопротивляться. Буторин сплюнул и прыгнул с высоты первого этажа на груду песка.

Едва они успели достать у убитых еще по два магазина, как во двор с криками ворвалась еще одна группа немцев. Пришлось залечь и открыть плотный огонь. Немцы отпрянули, стали искать укрытие. Разведчики достали две последние гранаты и швырнули во врага. Пока за серыми разрывами и градом разбитых камней и рыхлой земли почти ничего не было видно, Буторин и Коган бросились в переулок и побежали между домами к следующему повороту. До спрятанной машины оставалось совсем ничего.

Надежда на то, что удастся выбраться из города, таяла на глазах. Немцы явно стягивали силы в эту часть города, пытаясь перерезать русским пути отхода. Не дадут они выбраться. Скорее всего, там, на пустыре, их ждет засада. Туда несложно перебросить пару десятков человек на машинах. Нужно какое-то другое решение, вся эта беготня со стрельбой –  вещь эффектная, но бестолковая. Весь гарнизон не перебить, как ни старайся.

Понимая, что дальше по улицам перемещаться нельзя, Буторин кивнул на двор старого, наполовину разобранного дома столетней постройки.

Коган дернул напарника за рукав и остановился. Прямо в проеме, когда-то бывшем воротами, стоял старик с белой длинной бородой, в кожаной безрукавке и с закатанными по локоть рукавами рубахи. Выглядел он крепким и решительным. Стрелять не хотелось. Старик вдруг энергично замахал рукой, подзывая беглецов к себе:

– Подж за мной! За мной!

Раздумывать было некогда. Опыт подсказывал, что решение нужно принимать мгновенно. Если это помощь, то она своевременная, если нет, то хуже уже не будет. Особенно терять было уже нечего. Разведчики подбежали к старику и оглянулись. Оказывается, от этих ворот все их предыдущие перемещения были хорошо видны. Значит, старик наблюдал за ними и сделал выводы. Он торопливо подошел к стене и показал на створки деревянного люка, это был спуск в подвал. Тут же стоял мальчишка лет двенадцати, который шустро открыл одну створку и, сбежав по ступеням, замахал мужчинам руками, приглашая последовать за ним. Старик с натугой подкатил тачку со щебнем и кивнул, поторапливая разведчиков. Створки захлопнулись, на них с шумом вывалился щебень. Все, вход замаскирован. Оперативники торопливо пошли за мальчишкой по кирпичному коридору с низким сводчатым потолком. Кажется, этому ходу не один десяток лет. Ай да старик!

Мужчина со шведской бородкой назвался Яном, а женщина с пронзительными глазами представилась подпольной кличкой –  Ласточка. Шелестова это удовлетворило. В конце концов, важны не имена, а желание делать общее дело. Подполье наконец поверило русским. Это было непростое решение, группе просто повезло. Ведь подполье в Чехословакии неоднородное, не все смотрят в сторону Советского Союза с надеждой. Да, там есть антифашистское движение, которое ждет помощи от англичан, надеется на западных союзников, потому что не хочет, чтобы их страна после войны попала в социалистический лагерь, не хочет, чтобы к власти пришли свои коммунисты, которых активно поддерживает компартия Советского Союза.

Ситуация такова, что большого выбора, с кем контактировать, у Шелестова нет. Если этот контакт даст нужный результат, то не важно, с кем он установлен. Временный союзник тоже союзник.

– Расскажите, товарищ, зачем вы прибыли в Прагу? –  с сильным акцентом, но вполне уверенно заговорила по-русски Ласточка. –  Только за тем, чтобы забрать бежавшего из плена солдата?

Она назвала Шелестова «товарищ». Это обращение говорило о том, что эти люди принадлежат к движению социалистического толка. Значит, их с Шелестовым сближает не только ненависть к нацистам, но и общие идеи. Карел Мареш знает этих людей, он рекомендовал с ними встретиться, поручился за них. А он в подполье не первый день, да и во время схватки с немцами показал себя с хорошей стороны. По крайней мере, он не провокатор, это совершенно точно.

– Этот солдат принес очень важные сведения, –  ответил Шелестов, стараясь говорить убедительно и конкретно. –  Мы действительно прибыли, чтобы найти его и получить от него данные. Они важны не только для нашей страны, но и для патриотов вашей страны.

– И вы можете нам сказать, какого характера эти сведения? –  заинтересовалась Ласточка, переглянувшись с Яном. –  Вы поделитесь с нами, раз считаете, что они важны для патриотов-чехов?

– Обязательно! –  заверил Шелестов. –  Поэтому мы не просто искали русского солдата, мы искали контакт с подпольем, чтобы передать вам эту информацию. И вот что нам удалось установить, товарищи. На одном из заводов здесь, под Прагой, немцы производят комплектующие для своих ракет «ФАУ». Вы наверняка знаете, что это очень мощные ракеты, обладающие большой разрушительной силой. Пока точность их невелика, но если немцы будут совершенствовать это оружие, то жертв в этой войне будет намного больше. Причем жертв именно среди мирного населения. Пока фашисты бьют этими ракетами по Великобритании. Но если они продолжат работы над этим проектом, то ракеты полетят и на другие города. По нашим сведениям, на заводе «Товарник Карел Новак ТКН» в Велижборе имеются подземные цеха, где немцы заставляют работать на себя не только гражданское население из числа узников концлагерей, но и военнопленных. Сейчас решается вопрос о переводе этих секретных производств из Праги на территорию Германии. Соответственно, все рабочие, кто что-либо знает о секретном производстве, будут уничтожены. А там работает много чехов, поляков, венгров, югославов.

– Мы не успели расспросить вашего пленного солдата. Он был слишком плох. Мы думали, что он умрет, но он выжил. Так?

– Да, он идет на поправку. Я предлагаю действовать совместно. Мы должны общими усилиями предотвратить гибель рабочих, мы должны похитить техническую документацию, которая относится к проекту «ФАУ». Вы же понимаете, что противостоять страшному оружию можно лишь тогда, когда ты знаешь о нем как можно больше. Красная Армия и советское правительство намерены продолжить освобождение Европы от нацистов, после того как вышвырнет их за свои пределы. Это будет справедливо.

Чехи утвердительно закивали, не задумавшись ни на секунду. Более того, городское подполье и партизаны готовы помогать Красной Армии, когда та начнет освобождение Чехословакии от «коричневой чумы». План был прост и не требовал долгих обсуждений. Советские разведчики и чешские подпольщики будут одновременно искать выход на этот завод, попытаются выявить противников нацизма, завербовать кого-то из работников завода. И если это удастся сделать, тогда будет обсуждаться совместная операция по захвату документации и спасению рабочих, запертых в подземных цехах.

Коган и Буторин вернулись в город только на следующий день. Шелестов встретил их на конспиративной квартире. Когда оперативники вошли, он бросился навстречу и обнял обоих.

– Я уже не знал, что и думать. Черти, вывернулись все-таки! Как вам это удалось?

Коган, увидев на столе сигареты, тут же поспешил закурить. Он блаженно затянулся и уселся в кресло, вытянув уставшие ноги. Буторин открыл кран над раковиной и стал пить, наклонив голову, и хватал сухими потрескавшимися губами холодную воду. Напившись, он сбросил пиджак и ботинки и плюхнулся на диван.

– Удалось вот… Как? Сами не знаем. Немного везения, немного подготовки. Я же оружие там специально оставил в одном месте, когда вас страховал. Пригодилось. Ну и немного знания города. А вообще-то фрицы тут расслабились, разучились планово блокировать населенный пункт, устраивать ловушки. У нас они работали более четко, но и мы им спуску не давали. Серьезный противник для фрицев –  наш партизан, наш подпольщик. А тут все как-то по-детски. Как девчонка, цветочница?

– Все в порядке с ней, –  ответил Шелестов. –  Карел ее доставил куда надо, подполье довольно нашей помощью. У них на эту девочку много было завязано. Если бы ее арестовало гестапо, думаю, потери были бы существенными. Они пошли навстречу и согласны работать вместе с нами по заводу. Пришлось немного открыть карты.

– Максим, а что ты об этом рабочем думаешь? –  спросил Коган. –  Ты уверен, что его нам не подсунули? Что он не провокатор, не агент гестапо? Ведь с такого завода сбежать практически невозможно, а он сбежал.

– Ну, если сбежать невозможно, а один сбежал, это как раз норма, –  отозвался Буторин. –  Вот если бы десятками бежали, я бы засомневался. А тут один-единственный. С точки зрения статистики, все в пределах нормы.

– Хочешь с ним поговорить? –  Шелестов задумчиво посмотрел на Когана. –  Давай. При твоем опыте работы следователем Особого отдела НКВД раскусить его будет проще, ты сразу поймешь, если он не тот, за кого себя выдает.

Шелестов привел Когана к больному на следующий день. Сегодня Черняев выглядел значительно лучше: щеки порозовели, глаза смотрели ясно и спокойно. Два дня назад, как объяснила Герда, миновал кризис, и теперь, если правильно ухаживать за больным, он должен скоро пойти на поправку. Павел Блача по-прежнему продолжал помогать. Он ходил за продуктами, готовил еду, в основном питательные бульоны.

Солдат с беспокойством в глазах приподнялся на постели, но Шелестов жестом предложил ему снова лечь.

– Лежи, Иван, лежи. Мы рады, что ты идешь на поправку. Главное, чтобы ты сам хотел выздоровления, надо вернуться домой. Мы пришли с Борисом, чтобы поговорить с тобой об этом заводе, с которого ты бежал, более подробно. Пойду напишу Павлу список продуктов, которые рекомендовала врач.

Шелестов вышел в другую комнату, а Коган присел на стул возле кровати.

– Скучаешь по дому?

– Да, знаете… –  нахмурился Иван. –  Скучал, пока воевал. А потом, когда в плен попал, старался не думать о доме. Когда начинаешь вспоминать, сразу в голову лезут мысли, что больше всего этого не увидишь, не вернешься никогда. И тогда тяжелее бороться, жить не хочется. Я видел, как в лагере такие вот на проволоку бросались, под пули лезли. А у пулеметчиков на вышках приказ простой: кто приблизится к проволоке, открывать огонь без предупреждения.

– Да, люди все разные, –  согласился Коган. –  Кто-то выживает из последних сил, чудеса творит, а кто-то просто смирился и лег в сырую землю. Кого-то воспоминания согревают, а кого-то, наоборот, расхолаживают. Но теперь все позади, теперь можно вспоминать. Что тебе, Иван, вспоминается, пока ты тут лежишь?

– Жизнь прошлая, довоенная, –  задумчиво глядя в окно, ответил солдат. –  Думаете, праздники, застолья? И это тоже, конечно. И демонстрации, и как после приходили домой и с соседями сидели за длинным столом, да еще песни пели. Но чаще вспоминаю свой цех на заводе, ребят-фрезеровщиков. Социалистическое соревнование, комсомольские собрания, наши субботники в городе, когда весной приводили улицы в порядок. Дружно, весело и все вместе. А знаете, какие у нас девчонки на заводе…

Черняев говорил запоем, он рассказывал, то улыбаясь, то мрачнея, то в его голосе появлялись нотки сожаления. Коган задавал вопросы, пытаясь уловить ту или иную интонацию, развивал каждую интересующую его тему. Опытный в прошлом следователь, он чувствовал ложь, лицемерие, наигранность на подсознательном уровне. Коган знал, как выудить воспоминания, как отличить ложные и выдуманные от настоящих, как распознать то, что на сердце у человека, и отличить от того, что у него только в голове.

Иван даже не понял, что только что выдержал долгий умелый допрос. Когда вошел Шелестов, Коган только кивнул ему и заявил, что пойдет покурить. Максим оставил Черняеву большую чашку отвара и сушеных фруктов и тоже вышел.

– Ну, что скажешь, специалист?

– Думаю, что он не врет. Он и правда сильно ослаблен. И во время болезни его мучили кошмары во сне. Сейчас он отходит, своего рода эйфория из-за того, что болезнь отступает, что появились рядом свои. Чехам он не очень верит, даже антифашистам. Я попытался спровоцировать его на воспоминания. Нет, тот, кто врет и хочет понравиться, старается убедить окружающих, что он свой, советский, такие лгут целенаправленно, в узком коридоре ассоциаций. А этот с уклоном думает, ему покоя хочется, как до войны. В коллективе, на своем заводе.

– Значит, будем ему верить на все сто процентов?

– А в нашем деле разве можно верить наполовину? –  усмехнулся Коган. –  Да, можно верить. Это мое мнение.

– Тогда давай работать, –  удовлетворенно кивнул Шелестов.

Они вернулись в комнату. Черняев настороженно смотрел на своих спасителей. Кажется, обостренное чувство опасности подсказало беглецу, что сейчас была проверка и ему еще не до конца верят. Шелестов подвинул к кровати второй стул и взял несколько листов писчей бумаги.

– Ну, давай, Иван Афанасьевич, работать! –  заявил он. –  Твои сведения о заводе очень важны для нашего командования. Поэтому напрягись и вспоминай, а мы будем тебя спрашивать. Давай рисовать схему завода. Точнее, той его части, в который ты работал. Я так понимаю, что это подземная часть и наверху ты ни разу не был?

Черняев начал рисовать, делая короткие пояснения и надписи на схеме. Он изрисовал четыре листа и, обессилев, откинулся на подушку.

– Кажется, все помещения. Длину сливного тоннеля назвать не рискну. Я был в таком состоянии, что за точность ручаться не могу. Инженер сказал, что там триста пятьдесят метров. Примерно.

– Хорошо, примем пока эту цифру за истину, – согласился Шелестов. –  Давай теперь поговорим об этом инженере и других специалистах. Особенно о тех, кто работает с документацией.

– Я не знаю, кому там можно верить, а кому нет, –  с болью в голосе ответил солдат. –  Обидно, что мы за весь мир с нацистами сражаемся, а эти нам еще и не доверяют. Там вообще как в мутной воде или в болоте: ходят, друг на друга косятся, шепчутся.

– Ну а тот инженер, что тебе помог? Он внушает доверие?

– Иржи Правец? –  усмехнулся Иван. –  Ну да, он вроде как помог мне. Унылый он какой-то, но свое дело делает, не саботирует. О жене часто вспоминает. Скучает, наверное, любит ее очень. Радкой ее называл. И нашим сочувствует, но помогать никому не помогал. Почему для меня сделал исключение, я не знаю. Может, я похож на кого из родни. Не знаю, товарищи, честно, не знаю. Иногда приходила в голову мысль, что он помог мне бежать, чтобы избавиться от меня. Если бы я попался в руки гестапо, он бы пострадал как неблагонадежный, может быть, даже в лагерь загремел бы. Хотя у нас как раз на заводе было много людей именно из концлагерей.

– Избавиться? –  с сомнением повторил Коган. –  Сомнительно. Ведь если бы тебя поймали, сразу бы заподозрили чью-то помощь и вышли бы на этого инженера. Нет, он больше рисковал, помогая тебе бежать, чем если бы ты остался на заводе.

– Да, я знаю, –  слабо махнул рукой Черняев. –  Сам думал об этом, но ощущения такие остались все равно. Как будто проводив меня, он вздохнул облегченно. Правда, есть один момент. Иржи мог знать, что тоннель разрушен и что мне не пройти. И назад не вернуться. Вот и получается, что отправил меня на верную смерть.

– А мог и искренне помогать побегу, –  пожал плечами Коган, –  чтобы узнали о заводе в подполье.

– Мог, –  так же легко согласился солдат.

– А еще есть на заводе сочувствующие из числа чехов, других специалистов, кто пользуется доверием немцев?

– Есть, наверное. Но ведь практически все, кто работал в подземных цехах, не имели права и возможности выходить наверх. Мы там все были как в подземной тюрьме. Поэтому про доверие немцев я бы не говорил. Мы там все рабы. Хотя привилегии кое у кого были. Взять, например, другого инженера, Людвика Грушку. Они вроде с Иржи и друзья, но Людвик прогибается под немцев, как гнилая доска в полу. Выслуживается. Может, поблажки есть за это у него какие-то, а может, его и выпускают иногда на волю. Этого же мы не знаем. Я имею в виду пленных и тех, кто из лагерей сюда попал. Ну, я как человек технический вроде с обоими сошелся, но Людвик никогда не делал попыток мне помочь, а Иржи делал. Вот и побег мне помог организовать.

– Кто там с документацией работает? Только немцы?

– Да, в основном, конечно, немецкие инженеры, но их мало. Мне кажется, они иногда просто приезжают и спускаются к нам. А из чехов точно с документацией связаны Правец и Грушка.

– Теперь вопрос ребром, Иван, –  вставил Коган. –  Если мы будем пытаться завербовать этих инженеров, уговаривать их работать на нас против немцев? Кто из них согласится?

– Не знаю, –  задумался Черняев. –  Я в ваших делах мало чего понимаю. Вы же разведка! А я что, просто рабочий, ну, мастер. Что там у каждого на душе, а тем более за душой, сказать не могу. И подвести вас не хочется.

– И все-таки, с кем бы ты рискнул завести такие разговоры, чтобы привлечь на свою сторону?

– Когда встал вопрос о побеге, у меня выбора не было, а когда вы о таком спрашиваете, я бы, честно говоря, ни с тем, ни с другим не стал бы говорить. Один угрюмый, замкнутый, не знаешь, что у него в голове. Это я про Иржи. А Людвик энергичный такой, общительный, работает не за страх, а за совесть, как мне кажется. Черт его знает, кто из них что из себя представляет на самом деле.

– Хорошо, мы еще поговорим об этом, –   похлопал Ивана по плечу Шелестов.

Глава 6

Сосновский четвертые сутки ездил по заводам Праги и с самым умным видом рассматривал проекты перевода производства, его замены и даже уничтожения. И ни разу у него не возникло подозрения, что именно на этом заводе есть подземные цеха «ФАУ». Теперь уже никак не узнать, были ли хотя бы устные указания из Берлина, касающиеся этих цехов. Предупрежден ли именно этот завод о приезде специалиста из Берлина?

В свою городскую квартиру он возвращался поздним вечером или даже ночью. Никаких контактов он себе позволить не мог, да и квартира была, по сути, офицерским общежитием, где ему выделили комнату. Войти в это здание без специального пропуска не мог никто. Поэтому приходилось думать, как связаться со своей группой или с Гердой.

Самый простой вариант –  использование «почтового ящика». Это тайник, в который один разведчик клал сообщение, а другой мог его оттуда забрать и оставить в ответ свое. Но с группой связь была только условная. В определенный день Сосновский должен был появиться в условленном месте и в точное время. Это означало, что он работает без контроля. Незажженная сигарета во рту, так и не прикуренной брошенная на землю, означала, что срочно нужна встреча.

Контрольное время завтра в 18.00. Но ждать почти сутки Сосновский не мог. И тогда он отправился в ресторан «Прага», не самый модный и престижный, как это ни странно. Видимо, в этом и была злая ирония оккупантов.

Сосновский занял столик ближе к окну, недалеко от скульптуры какого-то римского божества. Герда появилась ровно через тридцать минут, когда Сосновский успел уже съесть горячее и сидел, потягивая коньяк. Герда пришла не одна, вместе с ней в зал ввалился пьяный до невозможности Отто Цигглер. Где мог так набраться главный врач военного госпиталя, оставалось только гадать. И что его сподвигло на такой несолидный поступок, достойный разве что молодого лейтенанта, но никак не полковника медицинской службы вермахта.

Сосновский тут же с готовностью вскочил на ноги и, вытянувшись, щелкнул каблуками начищенных до блеска сапог. Кто-то из посетителей повернул головы на шум, но большинство посетителей-чехов тут же отвернулись, делая вид, что ничего не видят и не слышат. Немцам здесь можно было все.

– Господа, –  громко предложил Сосновский, –  прошу за мой столик. Рад вас видеть, господин доктор. И вас, фрейлен Герда!

– Кто вы такой? –  попытался сфокусироваться на Сосновском Цигглер, но это у него не совсем хорошо получилось. –  Я вас лечил? Впрочем, не важно… Давайте выпьем за победу великой Германии!

Полковник пошатнулся, Сосновский едва успел подскочить, чтобы не дать немцу упасть. Удержать грузное тело было непросто. Очень кстати оказался небольшой диванчик между двумя портьерами тяжелого бархата у окна. Сосновский усадил врача на диван, тот сразу же откинулся на спинку и захрапел. Герда холодно глянула на своего шефа и села за столик Сосновского.

– Нужно срочно поговорить, –  быстро сказала Герда по-немецки, почти не двигая губами, чтобы никто не смог прочитать сказанного по артикуляции.

– Есть информация? –  наливая в бокал вина, спросил Сосновский.

– Думаю, что есть. Завтра я выезжаю на одно из предприятий, где вскрылась повальная дизентерия. В городской госпиталь больных не вывозят. У них там устроен свой внутренний лазарет. Понимаешь?

– Кажется, понимаю, –  приподняв бокал, сказал Сосновский. –  Внутренний лазарет, закрытая зона с особым режимом. Это тот самый завод!

– Не спеши с выводами. Это может быть все что угодно. Завтра в одиннадцать вечера на конспиративной квартире у вашего больного. Все!

Отпив лишь один глоток вина, Герда поднялась и жестом подозвала метрдотеля. Она велела поднять немецкого офицера и проводить его до машины, которая стоит у входа. Метрдотель и два крепких официанта бросились помогать. Цигглер ругался и проклинал всех на свете, не желая просыпаться и вставать. Наконец с большим трудом полковника удалось вывести из зала. Через несколько минут снаружи пророкотал двигатель легкового автомобиля, потом все стихло.

Сосновский снова налил себе коньяку и закурил новую сигарету. Итак, что мы имеем? Герда Кранц, врач с дипломом, работающая в военном госпитале, попадает в бригаду инфекционистов, которых в городе дефицит. Немецкое командование и правительство Протектората заботит инфекционная обстановка. Все нормально, все логично. Именно Герда, один из немногих инфекционистов, едет завтра на завод, где намечается эпидемия дизентерии, которая, между прочим, распространяется очень быстро и может привести к летальному исходу. Вопрос серьезный. Снова все логично. А вот дальше начинается самое интересное: госпиталь не городской, он на самом заводе, закрытое помещение, закрытый лазарет при заводе? Почему? Да потому, что нельзя никого выпускать за территорию завода, а может быть, и из подземных цехов. Ясно. Черт с ними, пусть мрут, но кто-то должен и работать. Можно привезти новых, но их придется сначала учить, а спрос на продукцию растет. Нет времени учить новых рабочих, надо лечить старых. Кажется, повезло, кажется, Герда все же нащупала нужный объект!

Герда появилась на конспиративной квартире в начале двенадцатого. Она сняла шляпку с черной вуалью и устало опустилась на стул. Вся группа была в сборе, только Павел Блача сидел в комнате у уснувшего после укола Черняева. Двери в комнаты были плотно прикрыты.

– Ребята, дайте закурить, –  попросила Герда по-русски и устало улыбнулась.

Сосновский бросился было выполнять желание дамы, но Буторин успел первым, галантно предложив пачку сигарет и зажигалку. Шелестов и Коган подвинули стулья поближе к женщине и уселись в ожидании. Затянувшись несколько раз, Герда посмотрела на свои руки и снова улыбнулась.

– Дрожат, –  тихо проговорила она. –  Никогда не дрожали, а сейчас дрожат. Там у них заболело уже человек пятьдесят. А нас поехала бригада всего пять человек.

– Какой это завод? –  спросил Шелестов. –  Подземные цеха?

– Именно, –  кивнула Герда. –  Как мы и предполагали по схеме движения вашего Черняева. Скорее всего, он бежал с завода «Товарник Карел Новак». Это то самое предприятие. Нас опускали на подъемнике. Глубина примерно метров двадцать, но есть помещения, которые находятся почти под полом верхнего завода. Я запомнила планировку и положение относительно сторон света. На это у меня хорошая память. Есть у вас лист бумаги? Я могу нарисовать.

– А вы посмотрите вот этот рисунок. –  Коган протянул Герде схему, которую рисовал Черняев.

Женщина положила один листок на стол, разгладила его рукой, потом второй, третий.

– Слушайте, а кто это рисовал? Беглец? А ведь все точно. Только вот здесь у него нарисовано еще одно помещение. Я его не заметила. Не ошибся Черняев?

– Он там больше года пробыл, –  напомнил Коган. –  Думаю, что он там все изучил так, что с закрытыми глазами нарисует.

– Наверное, вы правы, –  согласилась женщина. –  Вот здесь у них лазарет. Они его разместили так, чтобы он не мешал, не перекрывал доступ к подъемникам, а они вот с этой стороны. Пока мы шли, я многое заметила. Все двери деревянные, а вот здесь две двери железные, сваренные из листовой стали. И дверные коробки стальные, усиленные. Здесь я видела двоих мужчин, которые одеты не как простые рабочие. Оба в костюмах. Можно предположить, что именно здесь хранятся документы.

– Черняев подтвердил, что рабочее место инженеров здесь, в этом блоке, –  добавил Шелестов.

– Вы знаете, –  сказала Герда и постучала карандашом по схеме, –  мне кажется, что два грузовых подъемника для такого цеха очень мало. Здесь грузовой лифт, грязный. Я его мельком видела. Рядом, в той же шахте, пассажирский, на котором нас спускали. Может, он и не совсем пассажирский, не только для людей, но мне показалось, он меньшей грузоподъемности. И я не думаю, что всех приезжающих спускают здесь. Должен быть еще и чистый лифт для руководства или другие грузовые. Запасные, например, эвакуационные.

– Да, вы правы, –  согласился Шелестов. –  Мы расспросим Черняева, но не факт, что он это знает. Так что ваша задача –  узнать и это. Для предстоящей операции нужно знать такие вещи наверняка. Не факт, что мы сможем кого-то так быстро завербовать. Смотрите, что вам нужно еще сделать за то время, пока вы бываете на заводе…

Когда Герда ушла, Шелестов сел за стол рядом с Сосновским и закурил. Михаил, подперев кулаком подбородок, задумчиво смотрел на карту.

– Как ты думаешь, почему тебя до сих пор не пускают в эти цеха? –  спросил Максим. –  Не доверяют или подозревают?

– Не в этом дело, –  пожал плечами Сосновский. –  Видимо, первым делом будут готовить к эвакуации незначительные производства, те, которые проще перебросить. А может быть, их не жалко и оставить здесь. Это, так сказать, рутина, семечки. А цеха «ФАУ» –  это отдельная песня, там все серьезно, там однозначно нужно многое эвакуировать и многое уничтожать на месте. Я думаю, руководство завода отправило свои планы эвакуации в Берлин. И теперь ждут ответа. А до этого момента руководство Протектората мотает меня по другим военным производствам. Командировка-то у меня на месяц рассчитана, значит, те, кто рассчитывал, имели в виду и эту задержку. Немцы же, у них все рассчитано! Меня другое беспокоит, Максим.

– Что еще?

– Герда.

– Почему? –  насторожился Шелестов. –  Ну-ка, Миша, выкладывай.

– Меня беспокоит, что Герду отправили для лечения рабочих на этот подземный завод. Всего пятерых, такую маленькую группу. Маленькую, чтобы не рассекретить объект. А теперь, когда принимается решение о ликвидации, лишние свидетели совсем ни к чему. Я боюсь, что в какой-то момент по приказу из Берлина ее просто не выпустят оттуда, и всех медиков постигнет такая же участь, как и военнопленных, которые там работают.

– Она же немка! Ты сам говорил, что у нее покровитель этот главврач Отто Цигглер!

– Цигглер всего лишь спивающийся врач. Кто-то не так давно еще благоволил к нему, и он попал на эту должность. Но сейчас, мне кажется, его самого никто прикрывать не будет. А у него самого авторитета теперь не хватит, чтобы прикрыть кого-то из близких ему сотрудников. Нет, это конченый персонаж. А что касается самих немцев… думаешь, они станут щадить своих, когда придет время принимать решение? Я даже знаю, как фашисты будут вести себя, как только мы придем в Европу, а тем более на территорию Германии. Заложниками их агонии станут все –  и немецкие женщины, и дети в том числе. Я это знаю.

– Ну, ты явно сгущаешь краски, Миша, –  не совсем уверенным голосом ответил Шелестов. –  Если бы они не хотели рассекречивать объект, то прислали бы группу медиков, которая сразу бы оттуда не вышла. По крайней мере, пока не закончили бы борьбу с инфекцией. А тут такая свобода передвижения. По-моему, ты просто запаниковал. Соберись, Михаил, соберись. У нас еще много работы здесь, и нам нужны ясные холодные головы.

– Да, холодные головы, –  повторил слова командира Сосновский и посмотрел на часы. –  Мне пора. Если я не приду ночевать, то меня могут заподозрить в измене. Поэтому хоть поздно, но я должен вернуться в свою «ночлежку». Еще и напиться по дороге для большей убедительности.

На следующий день Сосновского ждал сюрприз. Ему надлежало проинспектировать «Объект А». Берлин дал добро на реализацию плана передислокации оборудования и материалов. Сосновский, сидя в канцелярии управления Протектората, читал официальный приказ, прибывший с нарочным. В приказе ни слова не говорилось об эвакуации рабочих и инженерного состава. Была неясная ссылка на приказ с трехъярусным индексом, но этот приказ Сосновскому не показали, сославшись на его полномочия, касающиеся лишь материальных ценностей.

Через три часа машина с Сосновским и тремя сопровождающими лицами из соответствующего департамента Протектората въехала на территорию завода. Михаил с волнением ждал дальнейшего развития событий. Что за «Объект А»? А вдруг он не имеет отношения к подземным цехам? Но это предприятие «Товарник Карел Новак», именно отсюда бежал Черняев.

Когда его подвели к лифту, вполне чистому, отделанному свежими тесаными досками, Сосновский понял, что они сейчас опустятся под землю. И это не тот лифт, на котором вывозят продукцию и поднимают оборудование или людей. Даже медиков из местного госпиталя спускали на другом лифте. Представитель из Берлина –  это крупная шишка, это величина!

А дальше пошла работа. Толстый чех в костюме и мятой рубашке представился директором завода, поручил берлинского майора своему помощнику, назвав его «инженером по оборудованию», и исчез. Они ходили по цехам, Сосновский с готовностью кивал, когда ему показывали схемы, оборудование категории А, подлежащее вывозу в первую очередь, затем оборудование категории В. Было и оборудование, которое подлежало вывозу в самую последнюю очередь или уничтожению на месте, в зависимости от ситуации.

Так долго продолжаться не могло. Сосновский понимал, что он просто теряет время, выполняя добросовестно работу майора Макса Кауфмана. Но как раз делать это ему было не обязательно. Эта легенда не имела продолжения, не имела перспектив. И закончиться она должна была здесь, в Праге, через неделю или две.

И Сосновский начал вести себя как вальяжный барин в поместье. Ему приспичило выпить чашечку кофе, может быть, даже с коньяком. Если хороший коньяк найдется. Ему захотелось посидеть и выкурить сигаретку. Хотя Черняев и описал относительно подробно инженеров Правеца и Грушку, узнать среди персонала именно этих людей было сложно. И тогда Сосновский приступил к экспромту. Он подзывал того или иного специалиста к себе, заводил разговоры, вглядываясь в лица собеседников, расспрашивал о личной жизни. Чувствовалось, что всех, кто работал здесь по несколько месяцев, эта подземная жизнь тяготила. Но удалось выяснить и другой интересный и полезный момент. Инженеры не жили как военнопленные и заключенные из лагерей, постоянно внизу, под землей. Хотя им и было запрещено покидать пределы завода, их в конце рабочего дня поднимали наверх. Они жили в общежитии, видели солнечный свет и могли дышать свежим воздухом, а не затхлым смрадом производства.

Наконец один из специалистов назвался Людвиком Грушкой.

– Все, кто добросовестно трудится на благо великой Германии, господин Грушка, после нашей победы и установления всемирного господства получат свою часть заслуженных благ, –  вещал Сосновский, глядя мимо благоговейно притихшего инженера.

Смотреть в глаза собеседнику, тем более представителю низшей расы, было неприлично, было ниже достоинства германского офицера. Но Сосновский находился в таком положении, что ему нужно было изучать реакцию собеседников, чтобы составить себе впечатление о каждом из них. Впечатление правдивое и непротиворечивое.

– Мы все верим в победу германского оружия, –  заверил инженер, заискивающе заглядывая немецкому майору в глаза. –  Каждый работник понимает, что он вносит свой вклад в грядущую победу.

«Да, этот будет вносить вклад, –  подумал Сосновский. –  Ишь как ловит глазами мой взгляд, преданность свою хочет показать. Нет, это человек не играет. Свято верит в победу Германии? Сомнительно. Просто сейчас здесь ему выгодно показывать свою веру. А потом, когда фашистов отсюда вышибут, он будет делать большие удивленные глаза, в чем-де его обвиняют. Ведь он не знал, что работает на фашистов, а если и знал, то искренне заботился о своей семье, пытался ее спасти и прокормить. Государство не защитило, значит, каждый сам за себя. Надо будет его проверить потом на предмет лояльности. Выдаст кого-нибудь, если ему подбросить такую идею?»

Грушка откровенно рассказал о своей семье, о том, что вдовец, что у него есть взрослая дочь Божена, которая работает в военизированных строительных отрядах женщин-патриоток. «Ну, вот тебе и ответ», –  заключил Сосновский.

Всю вторую половину дня здесь, под землей, он присматривался к людям. Как тени ходили и работали пленные и заключенные. Без дневного света, без нормального питания, они были похожи на призраков. Инженеры –  в основном хмурые молчаливые люди. То ли это деловая озадаченность, то ли их угнетает сама обстановка подземного производства. То ли совесть мучит от ощущения причастности к преступлениям против человечества.

И только на следующий день, перезнакомившись с десятком инженеров, всего за полчаса до того, как ему предстояло покинуть завод, в кабинете главного инженера Сосновский наконец столкнулся с тем человеком, который помогал Черняеву бежать с завода. Главный инженер был чехом и поэтому к помощникам и специалистам относился, как к своим, всячески пытаясь выгородить провинившихся перед немецким начальством. И когда уже здесь, наверху, выяснилось, что к проекту эвакуации не приложен перечень инструментов, порядок их упаковки и вывоза, главный инженер позвонил вниз и велел срочно принести ему эту бумагу, назвав собеседника Иржи.

Сосновский насторожился и решил любыми способами задержаться на заводе. Он завел разговор о коньяках, главный инженер принялся страстно отстаивать чешское виноделие как элемент европейской культуры. Он с торжественным видом извлек из шкафа высокую бутылку и очень осторожно поставил на стол, как будто бутылка могла разбиться сама по себе.

– Что это? –  осведомился Сосновский, лениво приподняв бровь.

– Это сливовица, господин майор, –  величественно поднял палец чех. –  Это наша гордость, в ней вся история нашего виноделия и его пик. Сливовица –  это крепкий алкогольный напиток, крепость которого достигает 72 градусов. Он получается путем перегонки сброженного сливового сока. Не верьте тем, кто называет сливовицу самогоном или «чешской водкой». Это очень приятный напиток, крепость которого сглаживают бархатный вкус спелых слив, сладкие фруктовые нотки и ненавязчивый аромат дерева (если сливовицу выдерживали в дубовых бочках). Благодаря этому она пьется легко и дает эффект приятного опьянения. Не желает ли господин майор попробовать сливовицы?

Это был прекрасный повод задержаться на заводе, и Сосновский охотно согласился познакомиться с достижениями чешского виноделия. Бутылку успели откупорить и пригубить волшебный напиток, когда в кабинет поспешно вошел тот самый неразговорчивый и угрюмый мужчина, с которым внизу Сосновскому так и не удалось поговорить.

– Не уходите! –  потребовал Сосновский и с укором посмотрел на главного инженера: –  Я прошу, я просто требую, чтобы вы не наказывали этого человека за нерасторопность и забывчивость. Ничего страшного не произошло, все документы в сборе. Я предлагаю вашему инженеру присоединиться и выпить с нами за ваш прекрасный коллектив, который так усердно работает на благо Германии.

Не выпить такой тост означало проявить отсутствие лояльности к оккупантам. На такое никто бы не решился. То, что на самом деле никто никого и не собирался наказывать, сейчас уже значения не имело. Главный инженер клятвенно пообещал воздержаться от нареканий и кивнул пришедшему, приглашая к столу. Вопрос пить или не пить тут уже не стоял.

– Один из лучших инженеров на моем заводе, –  похвалился главный инженер и похлопал по плечу угрюмого чеха. –  Позвольте представить, господин майор, Иржи Правец.

Сосновский кивал со значительным видом, приподнимал рюмку со сливовицей и смаковал крепкий, но приятный напиток. Завязался разговор, в котором немецкий майор из Берлина величественно задавал вопросы инженеру, тот пытался отвечать, но ему все время мешал и поправлял своими замечаниями начальник. Разговора не получалось. Сосновский понял, что первый контакт произошел, а для второго надо убрать из помещения главного инженера. Пока что Сосновский выяснил, что Иржи Правец всем доволен, ему нравится работать на великую Германию, что он с оптимизмом смотрит в будущее и вообще счастлив до невозможности. Но в отличие от Людвика Грушки, произносилось это угрюмо и явно в угоду начальству и гостю из Берлина. Тут и гадать не приходилось, как живется инженеру на заводе.

– Прошу вас, –  Сосновский кивнул главному инженеру, –  там внизу, в машине, на заднем сиденье лежит большая черная папка. Принесите ее мне. И не посылайте подчиненных, там важные документы. Не хочу, чтобы к папке прикасались руки человека, не облеченного доверием и властью.

Чех открыл было рот, но тут же с готовностью его захлопнул. Возражать, отказываться и заявлять, что бегать с поручениями ему не по чину, нельзя ни в коем случае. Немецкие хозяева могут это понять иначе, и тогда не будет ни должности, ни работы, а может, и свободы. В лагерях места есть всегда. И освобождаются они, говорят, очень быстро. Когда чех ушел за папкой, которой на самом деле не существовало, Сосновский обратился к Правецу:

– Как поживает ваша семья, инженер? Здорова ли жена, дети?

– Извините, господин майор, –  инженер весь сжался, как будто ожидая, что его сейчас будут бить. –  У меня нет детей, мы с женой бездетны. Так было угодно Господу.

– А супруга ваша как поживает? –  с видом человека, которому нечем заняться, снова спросил Сосновский. И тут же поразился тому, как инженер сжался еще больше. Он побледнел и никак не мог начать говорить. Наконец выдавил из себя:

– Моя жена… арестована.

– Вот как? –  почти искренне удивился Сосновский. –  И давно? В чем ее обвиняют?

Человек работает на секретном объекте, а его жена арестована. Что за нелепость? Такие люди, чьи близкие в чем-то провинились, не могут быть допущены к ответственным работам. Таков порядок чуть ли не во всех странах мира.

Инженер помялся и неуверенно заявил тоном человека, который давно уже ничего не понимает и на все махнул рукой:

– Я не знаю, господин майор. Ей не предъявили обвинения. Пока еще не предъявили.

«А вот это уже интересно, –  подумал Сосновский. –  Неужели так откровенно шантажируют людей. Судя по всему, его жена в заложниках и ему приходится работать не за совесть, а за страх. Значит, он и вправду отличный специалист, раз его держат в таких условиях».

– Полковник Золтон! –  Сосновский вошел в кабинет и так грохнул дверью, закрывая ее за собой, что с соседней стены свалилась картина, а ее рамка от удара об пол разломилась пополам. –  Вы отдаете себе отчет, полковник Золтон, что вы делаете? И без согласования с Берлином! Вы берете на себя ответственность за вещи, которые совсем не в вашей компетенции!

Начальник полиции полковник Золтон побледнел и замер в своем рабочем кресле, не решаясь встать перед майором вермахта, но и оставаться сидеть при офицере из Берлина с неизвестными Золтону полномочиями было еще опаснее. Сосновский говорил грубо и с такими угрожающими интонациями, что Золтону сделалось нехорошо. Полковник был чехом, и этим определялось его подневольное положение перед немецким майором.

– Прошу прощения, господин майор, но я совсем не понимаю, чем вызвано такое недовольство? Здесь в Протекторате мы все делаем для того, чтобы…

– Вы как начальник полиции должны знать, что такое секретный «Объект А». И вы самостоятельно решили, что на этом объекте могут работать неблагонадежные люди? А работать они там будут добросовестно лишь потому, что вы додумались держать в заложниках их семьи? Вы болван, полковник! Ни один убежденный саботажник или террорист никогда не посмотрит на такое обстоятельство, как семья, близкие или родные люди. Для них все они мученики, так же как и он, за идею. Если они заходят взорвать производство, они не посмотрят на такую помеху, как заложники. Вы понимаете меня или вас надо вызвать в Берлин и там прочистить мозги?

– Но это была не моя идея, господин майор…

– Молчать! –  приказал Сосновский, он вытащил из кармана платок и, сняв фуражку, принялся вытирать лоб и шею. Гнев как будто прошел, и он начал успокаиваться. –  Какая нелепость, какой дилетантизм! Показывайте мне дела. Кто у вас сидит из числа инженеров завода!

– Да, я сейчас вам подробно все доложу, –  закивал полковник и, вскочив на ноги, поспешил к сейфу и начал перебирать бумажные папки.

Сосновский смотрел на костлявую спину полковника Золтона и думал, что его выходка –  такая же авантюра. А если полковник в силе, если у него есть высокие покровители, если он получил разрешение из Берлина? Тогда выходка Сосновского может привести к провалу. «Какого черта, майор, кто вам дал право лезть не в свои дела. Ваша задача –  техническая оценка, и только. Кто вам давал право лезть в дела персонала завода, тем более из числа военнопленных? Объясниться будет сложно. Но дело сделано, полковник в смятении и готов оправдываться, испытывая животный страх перед Берлином. Все правильно, риск оправдан. И сейчас я узнаю, где и как содержится жена Иржи Правеца».

Вечером, когда уже совсем стемнело и улицы этой части города осветились лишь светом немногочисленных горящих окон, Сосновский направился на конспиративную квартиру. Он радовался, что в оккупированном городе люди стараются не выходить из дома так поздно, чтобы зря не рисковать. И даже стараются не включать свет. Так спокойнее.

Гражданский костюм и шляпа Сосновского были темного цвета, что давало возможность в случае необходимости слиться с темнотой и исчезнуть на пустой улице.

Подходя к трехэтажному дому, в котором располагалась конспиративная квартира, Сосновский машинально прижался к стене и стал присматриваться. Ничего подозрительного не было, но провериться необходимо. Сейчас эта многолетняя привычка снова спасла Михаила. Он увидел сначала одну, потом другую темную фигуру в нише двери напротив. Человек, который прячется, опасен, у него на уме что-то нехорошее. И он это пытается скрыть.

Сосновский стал присматриваться. Вон в подворотне соседнего дома черная машина с выключенными фарами. Справа за деревом еще один человек. Все это очень похоже на готовящееся нападение. Что может интересовать здесь этих людей? Кто они? Агенты гестапо, вычислившие конспиративную квартиру советских разведчиков или базу подполья? Значит, где-то произошла утечка информации, кто-то привел за собой «хвост». Очень плохо, что здесь бывала Герда. Она могла засветиться, и тогда ее ждет провал. И сам Сосновский тоже провалится и не выполнит задания.

– Миша, тихо, –  сказал совсем рядом знакомый голос.

Рука Сосновского дернулась в сторону кармана, где лежал пистолет. Шелестов вынырнул из темноты абсолютно беззвучно и остановился, прижимая Сосновского плечом. Они постояли молча, потом Шелестов тихо сказал:

– Уходи отсюда, Миша.

– Ребята где? –  забеспокоился Сосновский. –  Черняев?

– Они там, в квартире, –  раздраженно ответил Шелестов. –  Это я опоздал на полчаса. Пришел бы раньше и тоже оказался бы в мышеловке.

– Надо дать им знать, они же не знают! Что ты молчишь, Максим?

– Я не молчу! –  огрызнулся Шелестов. –  Я тебе сказал, чтобы ты уходил отсюда.

– Ты что! А ребята? А больной Черняев?

– Разберемся, не впервой, а ты уходи. Ты понимаешь, что, кроме тебя, никто не сможет выполнить задание. Ты уже нашел завод, ты туда можешь попасть, у тебя легальная возможность действовать. У тебя есть Герда, в конце концов. Она тоже бывает на этом объекте. Выполняйте задание, а мы отобьемся как-нибудь.

– Как-нибудь, –  угрюмо повторил Сосновский. –  Столько лет вместе, столько лет плечом к плечу, а теперь ты говоришь, что я должен бросить вас!

– Да, ты должен уйти и бросить нас, –  рука Шелестова сжала запястье Михаила. –  Ты же разведчик, Миша, а не сопляк какой-нибудь. Ты понимаешь, что вся жизнь разведчика –  это весы. Ты должен взвешивать и сравнивать риск и возможность выполнить приказ, ты умеешь взвешивать и оценивать, что важнее в данный момент. В данный момент это простая арифметика. У тебя больше шансов выполнить задание. Мы сейчас просто твои помощники, мы обеспечиваем твое прикрытие. Так получилось, и эту ситуацию надо использовать до конца. Не дури. Тихо сверни за угол и иди к себе. И лежи в кровати тише воды ниже травы. Будем надеяться, что тебя они за визитами сюда не засекли. И Герду тоже. Уходи! Время теряем, Миша! Уходи!

Сосновский застонал от собственного бессилия и ткнулся головой в плечо Шелестова. Говорить больше не о чем. Все сказано, все и без слов понятно. И будь ты хоть сто раз разведчиком, а вот так уйти, зная, что твои друзья остаются в беде… Уйти, зная, что вы больше не увидитесь никогда. Ты уходишь, а твои друзья, с которыми ты столько прошел, которые спасали тебя от смерти, вытаскивали на себе, делили с тобой последний сухарь, последний глоток воды, остались умирать за тебя. Чтобы ты продолжил общее дело, выполнил задание. Этот поступок по силам не каждому, но многим выпадает случай его совершить, сделать этот нелегкий выбор.

Шелестов проводил Сосновского взглядом, потом прислушался. Все тихо. Вытащил из-за ремня пистолет, потом второй. Запасные обоймы в кармане, одна-единственная «лимонка» на месте. Теперь ждать. Передать ребятам об опасности сейчас было бы неоправданной глупостью. При всем их опыте и хладнокровии они, не зная диспозицию врага, могут угодить в ловушку. Надо, чтобы гестаповцы проявили себя, вскрылись, запаниковали, потеряли инициативу. Тогда Буторин и Коган сориентируются, поймут и выберут единственный правильный путь. Вот только как быть с больным Черняевым? Не оставлять же его врагу! И старик Павел Блача давно уже не боец. Теперь бы только момент не упустить!

Максим его не упустил. Он не столько увидел, сколько почувствовал, что обстановка изменилась. Он, конечно, окружен, но окна квартиры первого этажа, в которой жила группа, выходили только на эту сторону. И немцы это знали. Сзади будет всего пара человек, которые подадут знак своим, если партизаны будут прорываться этим путем. Но там идти некуда, это знали и немцы, и разведчики. Поэтому давно был подготовлен запасной вариант. С торца дома, который сейчас не был виден Шелестову, находился деревянный навес, под которым не один год пылился под брезентом старый легковой автомобиль без мотора. Неделю назад группа сменила его на свой «Мерседес», основательно присыпав пылью и накрыв тем же самым брезентом. Кроме этого, хитроумный Коган придумал несколько маячков, которые сразу бы показали, трогал ли кто-то брезент, интересовался машиной или нет. Маячки проверялись постоянно. Ни утром, ни днем никто из посторонних машины не касался.

Когда началось движение и первые темные фигуры метнулись к двери, ведущей в дом, Шелестов вскинул обе руки с пистолетами. Сейчас главное – задержать проникновение хотя бы на минуту, хотя бы на тридцать секунд. Это даст сигнал группе, они сумеют оценить обстановку и попытаться уйти.

Первые четыре выстрела с двух рук произвели впечатляющий эффект, который порадовал Шелестова. «А я не разучился стрелять», –  подумал он с удовлетворением.

Двое немцев рухнули у дверей, так и не успев их открыть. Третий, зажав простреленную руку, отполз в сторону. Тут же послышались крики на немецком, и первые пули ударились в стену в том месте, где только что стоял Шелестов.

«Все, пошумели! –  зло усмехнулся Максим, оценивая ситуацию. –  Теперь ребята нос высунули, все поняли и сворачиваются. А эти меня пытаются окружить. А вон те пытаются прорваться в дом. А вот хрен вам! Тридцать метров? Докину!»

Освободив правую руку, он взял гранату и выдернул чеку. Левой выстрелил четырежды в тех, кто был ближе к двери, а потом размахнулся и швырнул туда гранату. Взрыв грохнул по барабанным перепонкам, двор на миг осветился.

В этом скоротечном зареве Шелестов, стоявший на одном колене, успел заметить две группы людей. Первая, из трех человек, явно была руководящей. Максим тут же разрядил в эту сторону один из пистолетов и перекатился по мостовой в сторону. Теперь надо отвлечь их от дома, как можно больше человек увести за собой. Ага, дверь загорелась! Сухая, горит как порох!

Пуля ударилась в мостовую и с визгом отскочила, задев рукав пиджака, вторая едва не угодила Шелестову в голову. Он даже почувствовал горячее дыхание смерти на виске. Его спасало то, что немцы пока не сориентировались, не поняли, что происходит и сколько человек их атаковало. Да и потери они уже понесли довольно существенные. Этот факт всегда осаживает от поспешных действий.

В доме кто-то с грохотом разбил стекло. То ли жители спасались от пожара, то ли гестаповцы пытались проникнуть в дом другим путем, не через входную дверь. Перезарядив оба пистолета, Шелестов вдруг увидел камень размером с кулак, похоже, совсем недавно вывернутый из мостовой. Он взвесил его в руке и, громко крикнув по-немецки «Граната!», швырнул в сторону немцев. Потом вскочил на ноги, выстрелил еще несколько раз сразу из обоих пистолетов и бросился бежать в соседний переулок. Выиграть минуту, и тогда они не смогут стрелять в спину. Но тут взревел двигатель легкового автомобиля. Кто? Мысли лихорадочно бились в голове: погоня? Или это ребята завели спрятанный «Мерседес»?

Буторин и Коган одевались, чтобы выйти на улицу. Осмотреться, проверить и встретить Сосновского и Шелестова. Сразу соваться в дом было не принято. Старый чех Павел сидел у кровати Черняева и с удовольствием смотрел, как тот хлебает куриный бульон. Солдат явно поправлялся. Но воспаление легких –  вещь коварная. Очень легко снова подцепить инфекцию или переохладиться. Даже излишняя нагрузка сейчас противопоказана больному. Ему можно только есть и спать, набираться сил.

И тут тишину ночи за окнами нарушили выстрелы. Стреляли совсем рядом. Коган и Буторин переглянулись и схватились за оружие. Первая мысль, что напали на их товарищей, что те угодили в засаду, оказалась неверной. Ответная стрельба показывала, что завязался скоротечный огневой контакт.

– Двое, –  сказал Буторин поспешно, но потом поправился: –  Нет, один! Похоже, второго нет.

– Максим может прикрывать Михаила и так давать нам знак, –  догадался Коган. –  Это по нашу душу приехали, а он отвлекает. Уходим, Витя!

Павел сразу все понял. Старик если и испугался, то вида не подал. Он только напряженно смотрел на русских, не понимая, что они могут сделать. Буторин подошел к Черняеву и бросил ему толстый банный халат:

– Надевай, Иван Афанасьевич! Уходим. Там, внизу, машина. Павел, поможешь мне, а то Иван еще слабый! Боря, замыкаешь!

Когда на улице рванула граната, все от неожиданности даже присели. Коган на миг испугался, что это Шелестов, чтобы не попасть в руки гестапо, подорвал себя. Но нет, хлопки его выстрелов в характерном темпе раздались снова, но уже чуть дальше.

«Уводит, отвлекает!»

Взволнованный Черняев кое-как натягивал халат, на ногах у него были шерстяные, домашней вязки носки. Одежды и обуви для него пока не припасли, пришлось выводить больного в чем попало. Опираясь на Павла, Черняев пошел к выходу. Буторин выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и, махнув рукой, поспешил к дальнему окну. Когда Павел и Черняев остановились у окна, Буторин открыл его и вылез наружу, прямо на крышу навеса. Навес прочный, но один лист шифера не был прибит. Сдвинув его, Буторин помог выбраться Черняеву, потом спустился в машину с откинутым верхом, сбросил с нее брезент и помог раненому усесться на заднее сиденье. Через минуту в машине были все. Коган с гранатами и автоматом в руках сел рядом на переднее сиденье и приготовился к бою. На улице, совсем недалеко, взревел автомобильный мотор. Значит, немцы погонятся за тем, кто их обстрелял возле дома. Нет, не стоит волноваться: и Максим, и Михаил хорошо подготовлены, они опытные бойцы, да и город уже неплохо знают. Уж окрестности этого дома точно изучили. Фрицы их не догонят.

Мотор «Мерседеса» завелся легко. Машина выползла из-под брезента и, оставляя за собой клубы пыли, вылетала во двор. Буторин не зажигал фары, и без того хорошо ориентируясь в темноте. Пешеходов можно не опасаться. Чехи в такое время носа не высовывают из домов. Оставалось решить, куда ехать, где укрыться. Немцы сейчас поднимут на ноги все свои силы, включая полицию Протектората.

– Останови вон там, у аптеки, –  махнул рукой Павел. –  Я приведу помощь, а вы езжайте к реке. Утопите машину и ждите в камышах у старого моста. Не у нового, а у старого.

Разведчики переглянулись, но решили довериться старику. Он уже много раз доказывал свою честность и стремление помочь. Да и соображал Павел довольно неплохо. И связи у него в подполье были, и верили ему там, уважали. Высадив старика, Буторин погнал машину к реке, стараясь не форсировать двигатель. Ехал, не особенно газуя, благо дорога шла под уклон. Когда кончилась окраина и потянулись луга, Буторин притормозил.

– Вон, слева камыши и старый мост. Идите туда, а я утоплю машину.

Когда пассажиры исчезли в темноте, Буторин включил передачу и поехал вниз. Место было удобное, он вытянул ручку подсоса, чтобы увеличить обороты, и снял ногу с педали газа. Двигатель уверенно тянул. В самый последний момент Буторин выпрыгнул из машины. И тут же «Мерседес», подняв тучу брызг, врезался капотом в гладь реки. Тяжелая машина проехала еще немного, упорно вращая колесами и погружаясь в воду. Через минуту на поверхности остались только круги, разбегавшиеся во все стороны до самого берега.

Подхватив автомат, Буторин поспешил к камышам, где его ждали Коган и Черняев. Не прошло и пятнадцати минут, как на реке показалась лодка. Разведчики узнали Карела Мареша, сидевшего на веслах.

Глава 7

Сосновский, конечно, сильно рисковал. Он вообще по своей легенде не должен был интересоваться такими вопросами. Но выполнение задания требовало нестандартных поступков. Да и легенда эта с майором Максом Кауфманом нужна была всего на несколько дней.

Михаил потребовал, чтобы в полиции ему выделили комнату, в которой он мог бы побеседовать с членами семей инженеров, которые работали на секретном заводе. Сосновский провел несколько встреч с женами, матерями и отцами, содержавшимися в отделении полиции. Вел он себя всегда одинаково. Требовал признания, что сын или муж работает исключительно добросовестно и готов ради Германии на все. И что сами родственники, которые временно находятся «под охраной полиции», уверены в победе Германии и ее мировом господстве. Фактически это были монологи Сосновского, которые требовали формальных положительных ответов.

Но когда к нему привели Радку Правец, Михаил заговорил по-другому. Хорошо, что женщина знала немецкий язык. Сейчас Сосновскому приходилось торопиться.

– Радка, поверьте мне, что я ваш друг и товарищ вашего мужа, –  торопливо говорил он. –  Я привез вам привет от него. А в следующий раз привезу письмо. У него все хорошо, он здоров. Скоро все это закончится, и вы будете с ним вместе.

– Что закончится? –  женщина вопросительно уставилась на немецкого офицера. –  Кто вы такой?

– Я ваш друг и товарищ вашего мужа, –  упрямо повторил Сосновский. –  Вам надо просто поверить мне. Я же от вас ничего не требую и не заставляю ничего делать. Я просто хочу помочь вам, поймите. Напишите письмо мужу, и я передам его. Напишите, чтобы согреть его и успокоить. Пусть знает, что у вас все хорошо, что вы здоровы и ждете его. Напишите такими словами, чтобы он понял, что писали именно вы. Ему этого очень не хватает там, на заводе. Напишете?

– И это поможет ему?

– Я бы не стал так рисковать, Радка, если бы не был уверен, что это поможет Иржи, –  кивнул Сосновский и достал из кармана сложенный лист бумаги и карандаш. –  Пишите, у нас очень мало времени.

Так было вчера. Женщина поверила ему и написала письмо. В ее положении это не было слишком рискованно. А вот поверит ли Сосновскому Иржи Правец? В этом приходилось сомневаться. Хотя именно Правец помог русскому пленному бежать. И сделал это не из любви к русским или особой симпатии к Ивану Черняеву, чех попытался сделать хоть что-то, чтобы избежать опасности уничтожения тех, кто работал под землей, когда завод эвакуируют в Германию. Это означало, что инженер все же боялся смерти и выбирал меньшее из зол. Он хотел вернуться, хотел снова встретиться со своей женой. Значит, должен поверить.

Он специально повел инженера по дальним закоулкам цехов, чтобы осмотреть оборудование, перечисленное в списке и подлежащее эвакуации. Когда они остались наедине, Михаил остановил чеха и заговорил неожиданно добродушно:

– Иржи, я принес вам привет от русского пленного Ивана, который бежал с вашей помощью через ливневую канализацию.

Сосновский увидел, как дернулось и побледнело лицо инженера. Оно стало таким беспомощным и жалким, в глазах этого человека появилось столько безнадежности и отчаяния, что Михаил на миг испугался. А вдруг инженер решит, что Иван попался и выдал его и теперь этот майор, который на самом деле служит в гестапо, пытается спровоцировать его, чтобы выведать имена других помощников? Но передавать письмо от Черняева было бессмысленно. Иржи не знал его почерка и не понял бы написанного. И тогда Сосновский заговорил строгим голосом:

– Иржи, поймите, что нам не на кого сейчас положиться. Вы единственный человек, который хочет и может помочь спасти всех этих людей. Я советский разведчик, я попал сюда под именем и с документами Макса Кауфмана. О вас нам рассказал Иван, мы прибыли, чтобы спасти всех вас.

– Я не верю вам.

– Не валяйте дурака, –  Сосновский снял фуражку и вытер тыльной стороной ладони испарину со лба. –  Из фуражки он вытащил сложенный листок бумаги и протянул инженеру. Это вам весточка от жены. С ней все хорошо, она здорова, но содержится с другими заложниками в отделении полиции. Прочтите.

Сосновский очень нервничал. В любой момент их разговору могли помешать. А не закончив его, не доведя дело до конца, Михаил не был уверен, что инженер не наделает глупостей. Он нужен им живой и готовый к активной добровольной деятельности.

Увидев, что Иржи дочитал письмо и стоит, заметно потрясенный, Сосновский снова заговорил:

– Письмо отдайте мне. Не дай бог, кто-нибудь из охраны увидит его, и тогда случится беда. А теперь давайте о деле. Тоннель оказался в хорошем состоянии, хотя без инструмента Иван его бы не прошел. Вы уверены, что его никто из администрации не обнаружил? Вы хорошо его завалили, как договаривались с Иваном?

– Да, завалил, –  машинально подтвердил инженер, он еще не понял, чему верить больше.

– Пошли посмотрим, –  дернул чеха за рукав Сосновский и двинулся в сторону подъемников.

Инженер послушно пошел следом. Теперь он начал понимать, что немец не мог знать, где находится люк. Об этом знал только сам Иржи и тот русский. Иржи уничтожил схемы, на которых была обозначена ливневая канализация. Значит, все правда –  и письмо от жены, и привет от Ивана. Он дошел и остался жив? И эти люди помогут. «Я устал бояться, я устал никому не верить, –  лихорадочно думал инженер, следуя за майором. –  Я хочу определенности, я хочу верить в освобождение, в жизнь, в будущее. Плевать на все! Я буду верить этому человеку. Если я ошибаюсь, то мы все равно умрем. А если ему можно верить, тогда у нас есть шанс выжить. Они спасут нас».

– Это здесь? –  спросил Сосновский, останавливаясь и закуривая для видимости.

– Да, здесь, –  ответил инженер. Он схватил старую лопату и бросился было откапывать люк, но Сосновский схватил его за рукав:

– Тихо! Иржи, вы с ума сошли. Не сейчас. Вы лучше скажите, здесь точно ничего не изменилось со дня побега Ивана? Точно все так, как было?

– Да, никто ничего не трогал. Сюда никто и не заходит.

– Хорошо, Иржи. Вот вам задание. Осторожно освободите люк и замаскируйте его так, чтобы маскировку можно было легко убрать и так же просто вернуть на место. Понимаете?

– Но как это сделать? –  задумался чех.

– Вы же инженер, –  покровительственно похлопал его по плечу Сосновский. –  Проявите смекалку, где ваше инженерное мышление? Но это только первая половина дела, вторая будет серьезнее и опаснее, но все мы рискуем одинаково.

– Что я должен сделать?

– Вы должны подготовиться и по моему сигналу выкрасть из сейфа чертежи, формуляры, техническую документацию по проекту «ФАУ». Вы инженер, вы понимаете, какая документация нужна, чтобы наши инженеры разобрались в этих чертовых ракетах, смогли сделать такие же, а еще сконструировать оружие, которое может противостоять этим немецким ракетам.

– Я понял, –  кивнул инженер. –  Я знаю, какую документацию нужно забрать.

Они снова встретились в протестантской церкви. Сегодня было воскресенье, народу собралось на службу больше обычного. Сосновский снова стоял у стены, держа под мышкой фуражку. Герда появилась минута в минуту в полувоенной форме, плотно облегающей ее фигуру. У нее не было погон и других знаков различия, но выглядела женщина весьма внушительно.

– Ну что? –  настороженно спросил Михаил.

– Все живы, –  тихо ответила Герда и чуть коснулась его локтя. –  Им удалось уйти, никто не пострадал. Чехи помогли. А вот вашего солдата девать было некуда. Если хотите, чтобы он выжил, его нельзя селить в ближайший месяц ни в сарае, ни в шалаше, ни в каменной пещере.

– Значит, надо искать квартиру, –  вздохнул Сосновский, –  но в городе уже опасно. Немцы обнюхивают сантиметр за сантиметром. Мне иногда кажется, что агенты гестапо составляют большую часть населения этой бывшей столицы.

– Ладно, не переживай, я взяла его к себе.

– Кого? Черняева? Куда это «к себе»? В свою квартиру?

– Ну, этого еще не хватало, –  улыбнулась женщина. –  Я его перевезла в госпиталь. Точнее, чехи перевезли, когда доставляли продукты питания. Мне эта мысль пришла в голову, когда у меня умер один немецкий солдат, которого я наблюдала. Черняеву забинтовали голову и лицо, так что какое-то время он сойдет за умершего.

– А потом что? Ты зачем так рискуешь? –  проворчал Сосновский.

– Тут все решится за неделю, максимум за две. Потом он в один прекрасный момент просто уйдет. Исчезнет, и все. А может, я еще кого-нибудь на его место подложу. А потом мы его похороним с почестями на госпитальном кладбище. А пока я вашего Ивана хоть подлечу, все под наблюдением будет.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. –  Сосновский покачал головой: –  Где мне теперь искать своих ребят? Черняев знает?

– Черняев не знает. Я знаю. Завтра вечером возле варьете через пятнадцать минут после начала программы остановится серый «Хорьх». Если не будет опасности, то на правом заднем крыле будет небольшая полоска от губной помады. Тогда ты идешь по следующей улице направо до тех пор, пока «Хорьх» тебя не догонит. Сядешь в машину, тебя отвезут на встречу со своими. Если губной помады не будет, все равно иди этим маршрутом, потом зайди в какой-нибудь ресторанчик, попей пива и иди спать. Следующий контакт через день у кирхи на площади. Что на заводе? Есть успехи? Я завтра снова еду в составе бригады эпидемиологов.

– Инженер согласен нам помогать. Место, откуда совершил побег Черняев, немцы не обнаружили. Этот инженер уничтожил все старые планы и схемы, на которых обозначена эта канализация. Ей больше пятидесяти лет. Может, и старше. Единственное его условие –  это освобождение жены. Она сидит с несколькими заложниками в городской полиции. Задача вполне реальная. Я был в полиции, видел планировку помещений, расположение служб. Там в дневное время бывает не больше десяти-двадцати человек. Если в городе проводятся ремонтные работы или мероприятия, то в отделе остается еще меньше людей. Все на усилении. Можно будет устроить им проверку.

– Вы хотите еще и мост взорвать? –  недовольно проговорила Герда. –  Никак вы не хотите работать тихо и незаметно. Обязательно с шумом и стрельбой.

– Что делать, –  пожал плечами Сосновский. –  Часто приходится шуметь, чтобы отвлечь врага.

– Вашей группе сейчас нельзя оставаться в городе, –  быстро заговорила Герда, увидев, что в церковь вошел Отто Цигглер. –  По моим сведениям, гестапо устраивает облаву за облавой, участились проверки и жилых, и нежилых помещений. Подполье несет потери и тоже уходит из города в леса, в пригороды, в соседние населенные пункты. В Праге сейчас опасно. Все, я исчезаю, пока меня не увидел мой шеф. Удачи…

– И тебе того же, –  прошептал Сосновский, не поворачивая головы.

«Береги себя, Герда, или как тебя там зовут на самом деле. Ты сейчас для нас как помощь Родины, как дыхание родной земли».

Кое-какой инструмент тайком из мастерской вынес Карел, кое-что удалось купить на рынке. К месту, где к реке выходил ливневый тоннель, они вышли на рассвете. Для этого пришлось тихо подойти к берегу ночью на лодке, а потом ждать рассвета. Хотя Сосновский и сообщил, что на заводе не знают, как именно сбежал русский пленный, приходилось опасаться. Могли быть и засады, и мины. Как ни пытался отговорить Павла Буторин, старик решил идти с ними.

Коган похлопал чеха по плечу:

– Спасибо, ты же русский солдат. Война эта ведется против твоего Отечества, против дома, где ты родился. И не важно, где ты живешь сейчас. Важно, что ты помнишь, где могилы твоих предков. Будешь у нас переводчиком. Это тоже важно. Мало ли как все сложится.

А сложиться могло действительно все по-разному. Пройти путь, который прошел Черняев, до самого подземного цеха они могли втроем, да еще со снаряжением, гораздо быстрее. Если бы была уверенность, что тоннель не заминирован немцами.

– Осматриваем вход, а потом маскируем его, –  распорядился Буторин. –  Ты, Павел, ложись вон там, за кустом, и наблюдай. Крути головой во все стороны. Могут появиться фашисты, так что не проворонь!

Сложив снаряжение в стороне от полузасыпанного входа, разведчики стали осматривать землю перед входом в поисках возможных мин. В правой руке щуп, в левой финка. Эти щупы они изготовили сами из толстой упругой проволоки. Щупы осторожно пронзали землю, сантиметр за сантиметром расширяя обследованную зону. Если щуп упирался во что-то, кончиком финки очень осторожно начинали раскапывать это место до препятствия. Каждый раз это оказывался камень или ржавая железка, реже –  обломок подгнившей доски. Мин не было. Разведчики за час обследовали всю территорию перед входом и сам завал. Теперь предстояло углубиться в тоннель.

Приготовленную заранее маскировочную сеть развернули и закрепили так, чтобы она закрывала незаметный лаз, чернеющий на фоне травы. Сеть закрепляли железными штырями, загоняя их глубоко в землю. Спрятав в начале тоннеля снаряжение и оставив снаружи для наблюдения одного Павла, разведчики стали продвигаться вглубь. Даже ту часть пола, который не был погребен под слоем земли и засохшей грязи, приходилось осматривать очень тщательно. Стены, сводчатый потолок и пол были выложены из красного керамического кирпича. Разведчики опасались, что мину могли установить, разобрав кладку на полу и восстановив ее поверх минированного участка. Но таких подозрительных мест было немного. Больше труда требовали захламленные участки, там сквозь протекающий потолок набралось на полу много жидкой грязи, которая потом засохла. Метр за метром, осторожно исследуя пространство, они продвигались вперед, освещая путь фонариками.

Через полтора часа работы Буторин и Коган вернулись обратно, ко входу. Убедившись, что опасности нет, они растянулись, греясь на солнце. Вскипятили на спиртовке кружку воды, заварили крепкий кофе. Павел рассказал, что по реке за это время прошли две лодки на веслах. В каждой было по одному человеку. Наверное, рыбаки. В бинокль он их больше не видел. Куда они уплыли, непонятно.

– Плохо, –  констатировал Коган. –  Рыбак садится в лодку, выплывает на реку и сидит с удочкой. Или сеть забрасывает. А эти что, катаются?

– Думаешь, наблюдатели? Стерегут реку? Если один русский беглец вышел к реке, то и другие могут? Если ты прав, то это очень плохо. Сейчас они таким образом переодетыми агентами патрулируют реку, но скоро могут и пешими патрулями обследовать территорию вдоль реки. Наверняка они так уже делали, но тогда не нашли вход, не попался он им на глаза. Иначе они бы прошли по нему и поняли, что к чему, и устроили бы засаду или заминировали. Или вообще взорвали бы его к чертовой матери.

И снова работа, и снова метр за метром разведчики продвигались по коридору. Но вот впереди показалось что-то темное. В лучах света ручных фонариков красовалась куча земли. Она была несвежая, хотя верхняя ее часть имела следы чьего-то воздействия.

Буторин внимательно осмотрел кучу и сделал вывод:

– Скорее всего, это Черняев переползал через нее. Жалко, что он был тогда в таком состоянии, что не может хоть примерно рассказать обо всех препятствиях и расстоянии. Он помнит только, что они были. Может получиться так, что в одном месте на такой вот куче его следы, а в следующий раз это будут следы минирования.

– Мы знали об этом, когда собирались сюда, –  пожал плечами Коган. –  Ты лучше внимательнее посмотри, нет ли следов свежей осыпи, держится ли там потолок?

– Вроде держится. Здесь от влаги разрушился свод, а вообще кладка надежная, хоть и древняя. Давай перебираться на ту сторону…

Но тут со стороны входа снаружи раздался голос. Разведчики узнали Павла, тот, видимо, так волновался, что второпях закашлялся, ругаясь на себя. А потом хрипло, через кашель, все же крикнул:

– Немцы!

Бросив инструмент, Буторин и Коган кинулись по тоннелю назад, к выходу. Чеха не было видно. Может, он вернулся на свой пост, а может… Эта мысль заставила Когана, бежавшего впереди, взять автомат двумя руками. Там сейчас может происходить что угодно. Сбавив шаг, старясь не топать и дышать без шума, разведчики подошли к куче земли, наполовину завалившей выход. Они залегли и стали смотреть через маскировочную сеть.

Павла не было. Хотелось, конечно, чтобы он сейчас был рядом, а еще лучше вообще за спиной. Кто его знает, как он умеет прятаться и умеет ли. И как справится с собой и с оружием в момент, когда надо тихо лежать и не выдавать себя.

Буторин хотел было уже предложить выбираться по одному наружу, когда они вдруг услышали голоса. Говорили по-немецки, кажется, даже ругались. Еще несколько секунд, и послышался шум осыпающейся земли где-то рядом. Голоса стали громче. Появились трое немцев. Рукава засучены, пилотки засунуты под погон, воротники расстегнуты. Значит, без офицеров и, видимо, давно тут ходят. Эти поиски или, точнее, патрулирование им не нравилось. Буторин не мог разобрать слов, но недовольство такой службой сквозило в разговоре заметно.

И тут крайний солдат остановился и оглянулся. Разведчики перестали дышать, замерев, как мумии. Им через сетку казалось, что немец смотрит им прямо в глаза, что он видит их и вот-вот поднимет шум. Две секунды показались вечностью. Наконец солдат отвернулся, споткнулся о камень, зло выругался и пошел дальше, к реке.

Разведчики лежали, не шевелясь и даже не решаясь дышать. А вдруг это еще не все, вдруг кто-то из немцев стоит совсем рядом и прикуривает? Или вытряхивает камешек из сапога? Они не ошиблись: буквально следом мимо сетки прошли еще двое немцев, щурясь на солнце и прикладывая ладони козырьком к глазам. Что-то они высматривали на дальнем берегу, этот берег их сейчас не интересовал.

Наконец пять фигур в немецкой форме подошли к воде, присели и с видимым удовольствием стали умываться.

Когда немцы отошли вниз по течению на значительное расстояние, ко входу подполз Павел.

– Все, ушли! Можете выбираться!

– Точно больше никого нет? –  спросил Коган.

– Нет, эти вышли из-за холма и пошли прямо сюда. Я вас позвал, а сам за куст. Хорошо, что я их вовремя заметил, а то бы не знаю, что и случилось.

Герда Кранц торопливо взбежала по лестнице госпиталя на второй этаж, где располагались ординаторские. Быстро сняв жакет, она повесила его на вешалку и из шкафчика в стене достала белый халат и шапочку. Застегиваясь на ходу, поспешила в палату, где лежал Иван Черняев. Пациенты ушли на процедуры, и только Черняев, изображая неходячего, оглохшего и онемевшего в результате ранения, лежал на кровати. Голова и шея замотаны бинтами так, что виднелись одни только глаза и рот.

– Ну, как ты, Иван? –  присев на край кровати, спросила Герда по-русски.

– Как велели, –  проворчал солдат. –  Лежу, молчу, послушно хлебаю из ложечки, когда кормит эта ваша Бригитта. А вот уколы она ставит по-фашистски.

– Терпи, солдат, –  беря его руку и щупая пульс, сказала Герда. –  Это не самое страшное. Ты в тепле, сыт и лечишься. Еще неделька-другая, и можно будет тебя отсюда выкрасть, а я подумаю, как это обставить. Привет тебе от ребят. Все живы и здоровы. Держись и ни о чем не беспокойся!

Герда едва успела встать с кровати, как в коридоре послышался звук шагов. В палату стали возвращаться немецкие солдаты. Они поспешно вытягивались и кивали, здороваясь с фрау доктором.

Выйдя в коридор, Герда нос к носу столкнулась с главным врачом. Полковник медицинской службы был недоволен, и причина его недовольства была написана на его лице. Главный врач страдал от похмелья, скорее всего, как обычно, он ночевал у себя в кабинете, и теперь у него была несвежая рубашка. И ему никак не несли аспирин.

– Вы здесь, Герда, –  глядя мимо нее, констатировал Цигглер. –  Это очень хорошо. Я должен вам кое-что сказать. Точнее, приказать. Одним словом, я жду вас в кабинете! Нет, черт, не в кабинете… Давайте отойдем вот сюда, к окну.

Главный врач с его страданиями, вздохами и метанием представлял собой сейчас жалкое зрелище. Но он был ее начальником и его приходится слушать, тем более что Цигглер покровительствовал Герде. Когда-то, четыре года назад, он чуть было не погорел на недостаче медикаментов, входящих в наркотическую «отчетную» группу. Вот тогда-то его и спасла врач Герда Кранц, подключив своих влиятельных покровителей. Все эти четыре года герр Цигглер всячески стремился показать женщине свое расположение и выказать свою благодарность. Шагов к сближению он не делал, потому что, видимо, возраст и алкоголь уже значительно подавили его мужское начало. А вот беспокойство, что может разразиться очередной скандал, а всемогущей, дружелюбной и незаметной фрейлен Герды может не оказаться рядом, волновало полковника. Что-то в последнее время явно стало меняться. То ли Цигглер должен был слететь со своего места, и он это чувствовал, то ли обстановка вокруг становилась опасной…

– Я попрошу вас, Герда, –  заговорил главврач, стараясь не дышать на подчиненную. –  Возьмите в моем кабинете коробки. Точнее, вам их погрузят в машину. Нужно срочно выехать на этот проклятый завод. Что-то у них там случилось, дизентерия, что ли, опять… Вы возьмете запас лекарств, чтобы в случае необходимости локализовать эпидемию. Этого нам только не хватало, чтобы в тылу, в Протекторате, вдруг разбушевалась зараза. Нас же потом и обвинят, может быть, даже в умышленном… Ах, не хочу даже говорить об этом. Прошу вас, Герда, выезжайте. Бросайте все дела и выезжайте прямо сейчас.

– Хорошо, герр Цигглер, –  кивнула Герда. –  Только прошу моим пациентам назначения не менять. Я вернусь и сама уточню кое-какие изменения сегодня вечером.

– Конечно, –  кивнул главврач, отводя глаза. Вид у него был виноватый.

Герда забежала в ординаторскую, переоделась. Халат можно с собой не брать. «Там есть, там их стирают и гладят», –  машинально подумала она. В дверь заглянул солдат со шрамом через всю щеку. Один из раненых, кого по инвалидности оставили санитаром в госпитале. Доложив, что коробки уложены и машина ждет внизу, он козырнул и исчез тихо, прикрыв за собой дверь.

Герда ехала на завод, думая о том, что Черняева все-таки лучше из госпиталя забрать. Он достаточно окреп, чтобы самостоятельно передвигаться, если понадобится, можно его эвакуировать из города на машине или по реке. Больше не стоит рисковать.

«Он беспомощен и без меня пропадет. Ладно, этим я займусь, когда вернусь. Теперь Макс Кауфман. Надо предупредить его, что эпидемия нарастает, немцы могут принять поспешное решение об уничтожении персонала завода, точнее, рабочих подземных цехов. Инженеров, я думаю, они не тронут. Инженеров можно изолировать и подлечить, а потом отправить в Германию на такой же завод. В любом случае что-то назревает, обстановка заметно накаляется. Теперь что касается его группы. Ее нужно поселить в районе завода и как-то легализовать. Лучше всего устроить по поддельным документам на завод. Я, пожалуй, смогла бы сделать им такие документы».

Вот и ворота предприятия. Двое охранников с карабинами подошли к машине, заглянули внутрь. Водитель предъявил свои документы, Герда свои. Охранник кивнул и ушел с документами в будку. Она видела, что он кому-то звонил по внутреннему телефону. Герда снова подумала, что она права. Вот по таким еле заметным признакам чувствуешь, что обстановка меняется. Вернув документы, охранник разрешил проехать. Ворота медленно распахнулись.

У заводоуправления несколько солдат без оружия подбежали к машине и стали вынимать коробки с медикаментами. Кранц прикрикнула, чтобы обращались с грузом осторожно. Коробки понесли к лифтам, Герда осталась возле машины.

– Франц, –  сказала она водителю. –  Я пробуду здесь не дольше двух часов. Можете пока отдохнуть. Сходите в столовую, выпейте кофе. И поставьте машину в тень.

– Слушаюсь, фрау Кранц, –  с готовностью ответил водитель.

Коробки тем временем убрали в холодный шкаф под вентилятор, где температура воздуха была не выше пятнадцати градусов. Герда быстро ознакомилась с лечебными картами пациентов, отметила у некоторых положительную динамику, поставила свою подпись на картах двоих умерших.

Через два часа она направилась к подъемнику, но ее остановил офицер охраны:

– Вам не сюда, фрау доктор.

Он поднял руку и показал на другой лифт, находящийся в дальнем конце цеха. Герда всегда считала его директорским. Поскольку ей было все равно, на каком лифте подниматься, она развернулась и в сопровождении офицера направилась к указанному подъемнику. Они поднялись на поверхность и оказались в большом коридоре. Офицер снова указал вдоль коридора:

– Вам сюда, фрау. Ваша комната в той стороне.

– Мне не нужна комната, –  небрежно отмахнулась Герда, пытаясь пройти мимо офицера в том направлении, где, по ее мнению, должен был находиться выход на территорию завода. –  Меня ждет машина, я должна срочно вернуться в госпиталь!

– Прошу прощения, фрау Кранц, –  холодно улыбнулся офицер. –  Но вам запрещено покидать завод. С господином Цигглером это согласовано. Вам придется задержаться у нас и лечить больных в нижнем закрытом лазарете.

– Что вы сказали? –  Герда смерила офицера взглядом. –  Я должна сидеть под землей?

– Для отдыха вы можете подниматься сюда. Ваша комната номер 315, –  терпеливо повторил офицер. – Отсюда выхода на территорию завода нет. Только комнаты для отдыха и лифт на нижние этажи. Столовая дальше по коридору. Если у вас есть дополнительные пожелания, я прошу написать мне список, я постараюсь их выполнить.

«Так вот почему этот алкоголик отводил глаза! Он уже тогда знал, что с завода мне не вернуться. Сволочь, жирная свинья Цигглер! А там, в палате, брошенный на произвол судьбы лежит солдат Черняев. Пара дней, и его симуляция раскроется, и тогда всплывет подмена с умершим немцем. Это будет конец. Что же делать, как связаться с Максом? Черт с ним, я просижу здесь и неделю, и месяц, я их буду лечить, тут есть и русские, но надо спасать Черняева. И дать знать Шелестову, что я выбыла из игры на неопределенное время».

Сосновский так и не дождался Герду в условленное время. Нужно было что-то предпринимать. Пожалуй, пару ресторанов, где Отто Цигглер обычно ужинает в сопровождении Герды, обойти можно. Вдруг удастся разговорить доктора, если он будет один.

Через пятнадцать минут Михаил был возле ресторана, где увидел машину из госпиталя. На этой машине пару раз Герда с другими врачами ездила на завод, кажется, и сам Цигглер как-то ездил на ней. Водитель –  немолодой коренастый баварец, Франц, кажется.

Неспешной походкой человека, который вышел подышать свежим воздухом, Сосновский направился в сторону ресторана. На ходу он достал пачку, небрежно сунул в угол рта сигарету. Спичек, как назло, у него не оказалось. Куда же они могли деться? Он похлопал себя по карманам галифе и армейского френча. Остановившись напротив машины, Сосновский посмотрел на водителя, потом удивленно поднял брови.

– Знакомая машина! –  весело произнес он и кивнул водителю: –  Вас, кажется, Франц зовут?

– Так точно, господин майор, –  водитель поспешно выскочил из машины и выхватил из кармана зажигалку так быстро, будто только и ждал этого момента. –  Вы позволите, господин майор? Как ваша рука? Рана дает о себе знать?

– Благодарю, Франц! Я уже и забыл об этом ранении и все благодаря фрау Герде, –  благосклонно кивнул Сосновский и выпустил вверх струю дыма. –  Вы привезли поужинать фрау Герду?

– Увы, только господина Цигглера, –  ответил водитель и слегка наклонился к Сосновскому: –  Я уж не знаю, чем провинилась фрау Герда или что-то там на этом проклятом заводе случилось, но только главный врач отправил ее туда с несколькими коробками лекарств. Я ждал, а потом мне было приказано уехать без нее. Сказали, что фрау Герда останется на заводе. Нехорошее это место, господин майор.

– Да? И чем же оно нехорошее? –  глаза Сосновского стали ледяными. –  Завод, который работает на нашу победу, не может быть плохим местом! Там куется наша победа! Зарубите это себе на носу, Франц!

– Так точно, господин майор! –  выкрикнул испугавшийся водитель. –  Хорошего вам вечера, господин майор!

А Сосновский уже входил в ресторан, думая, что поступил правильно, отчитав солдата. Теперь тот испугается признаваться, что рассказал майору про фрау Герду. Брякнув лишнее, такие люди стараются, чтобы никто не узнал о случайном разговоре. Теперь он не проболтается.

Проводив Сосновского до свободного столика, метрдотель позвал официанта и, пожелав господину офицеру приятного вечера, удалился. Повесив фуражку на вешалку, Сосновский сел за стол и задумался. Он машинально сделал заказ, не вникая в детали кухни.

Что могло случиться? Почему Герду отправили на завод и не выпускают оттуда? Неужели причина в том, что немцы решили запереть там свидетелей и уничтожить вместе с рабочими? Или действительно эпидемиологическая ситуация в подземных цехах серьезно осложнилась? Спокойно, без паники. Чтобы уничтожить следы завода, нужно не менее месяца, ну, пусть три недели. Надо демонтировать сложное оборудование для отправки его в Германию, надо поднять наверх и перевезти материалы. Значит, будем считать, что Герде пока ничего не грозит. Мы ее вытащим, но чуть позже. Сейчас важнее Черняев.

А вот это уже серьезно! Иван Афанасьевич был в безопасности, пока в госпитале работала Герда Кранц. Она имела вес среди персонала, могла незаметно нарушать правила, она могла многое. Но сейчас ее там нет, а пациент был под ее присмотром. Если гестапо заинтересуется этой подменой да еще выяснит, что под именем немецкого солдата в госпитале находится русский, бежавший с секретного «Объекта А» в Велижборе, тогда Герда обречена. Это провал. Под подозрение попадет и сам Сосновский. А уж установить, что он не настоящий, можно в два счета. Узнать это будет нетрудно, поскольку легенда не готовилась со всей тщательностью. Просто Сосновский воспользовался настоящими документами похищенного берлинского специалиста.

Отто Цигглера Михаил нашел за любимым столиком у окна. Полковник медицинской службы был сильно навеселе. «А ведь он пьян ровно настолько, насколько мне нужно, –  вдруг подумал Сосновский. –  Он еще в состоянии меня узнать, хотя завтра с трудом вспомнит, что мы встречались. Главное, он совсем не будет помнить, о чем мы с ним разговаривали. Успею или не успею я все подготовить, но с Цигглером надо решать сейчас».

Сделав знак официанту, Сосновский бросил на стол несколько купюр, взял с вешалки фуражку и двинулся к столику Цигглера. Подойдя ближе, Михаил, соблюдая приличия, щелкнул каблуками и склонился к доктору:

– Добрый вечер, герр Цигглер! Вы позволите присесть за ваш столик?

Полковник сфокусировался на госте, в его пьяных глазах мелькнуло недоумение и неловкость. Сосновский решил восстановить душевное равновесие немца и заговорил, радушно улыбаясь:

– Вы не поверите, господин Цигглер, как я рад, что увидел вас. Ведь недалек тот счастливый день, когда я покину этот город и вернусь в Берлин! Да-да, дорогой мой доктор, я скоро возвращаюсь домой, в столицу, к своим друзьям и своим обязанностям. И с какой же я буду теплотой вспоминать всех тех, с кем общался и работал здесь в Праге. Я буду рассказывать друзьям о замечательных людях, которые несут свой крест в Протекторате.

– Вы возвращаетесь в Берлин, –  с заметной завистью и даже болью в голосе произнес Цигглер. До него наконец дошло, о чем говорит майор.

– Да, я буду вспоминать вас и рассказывать о том, какой вы замечательный доктор. Ведь я лечился у вас после ранения, когда на меня напали партизаны. И если бы не ваш медицинский гений, я, может быть, лишился бы руки! За это нужно выпить. Официант!

Цигглер так и не успел вспомнить, чего такого он сделал и от чего лечил этого берлинского майора. Новая порция алкоголя ударила ему в голову. Полковнику захотелось говорить этому майору приятные вещи, потому что он уедет в Берлин, а Цигглер останется здесь. А если майор расскажет в столице, какой талантливый медик и руководитель прозябает в Праге, то Цигглера могут отозвать в Берлин. И тогда, может быть, фрау Герда соизволит ответить на его симпатию. А у нее ведь в столице связи, и немалые. «Ах да, фрау Герда… Что-то такое с ней связано неприятное. Я ее отправил… Куда-то я ее отправил».

А Сосновский говорил и говорил, старательно спаивая собеседника. Несколько раз Цигглер сам начинал говорить о Герде, но сбивался и переходил к другим темам. Торопить и расспрашивать было опасно. Пусть сам проболтается из чувства признательности и благодарности. Несколько раз за вечер Сосновский тянулся через стол, хватал за руку Цигглера и обещал ему помочь. О чем шла речь, Цигглер не знал, а Сосновский ничего не объяснял. Ему было важно, чтобы полковник потом просто вспомнил, что майор обещал ему помочь.

Вечер закончился тем, что Сосновский погрузил в машину уже ничего не соображающего полковника и велел молчаливому Францу ехать в госпиталь. Там Сосновский при всем персонале, работающем в вечернюю смену, затащил начальника госпиталя в его кабинет и уложил спать. После чего удалился, чуть перепутав помещения и пойдя сначала не туда. С искренней благодарностью за господина майора его проводили к выходу. Все, теперь весь госпиталь знает, что Отто Цигглер пил вчера с берлинским майором и тот притащил его в госпиталь практически на себе. Значит, у них теплые дружеские отношения, возможно, общие интересы или планы. И если майор Макс Кауфман вдруг приедет в госпиталь к господину Цигглеру, никто не увидит в этом ничего необычного.

Иржи Правец очень боялся. Сначала он счел себя трусом, не способным на поступок, когда это требуется. Но потом понял, что думает сейчас не о себе, а о своей жене, что с ней станет, если он погибнет. А ведь она в руках немцев, и что будет, если майор обманет, не выполнит своего обещания? Смерть жены по своей вине он не переживет. Эта мысль изводила инженера. Но сделать было ничего нельзя. Чемоданчик для документов, которые он вытащит из сейфа, готов. Он стоит за занавеской у окна. Сейчас, когда на механическом участке что-то случилось и туда побежали несколько инженеров, Иржи решил воспользоваться подходящим моментом и переложить документы из сейфа в чемоданчик. Майор Макс Кауфман приедет через час. Он сказал, чтобы к этому времени документы были готовы. Но как он будет их выносить с территории завода? Увидев майора с чемоданчиком, а потом хватившись документов, охрана сразу же все поймет. Его же через час гестапо задержит.

– Иржи!

Голос за спиной заставил Правеца вздрогнуть, внутри все похолодело.

Инженер Грушка подошел к столу, на котором лежал раскрытый чемоданчик, посмотрел на открытый сейф.

– Ты что? Твоя жена арестована, она фактически заложница. И семьи других инженеров и специалистов. Ты хочешь, чтобы их казнили? Ты с ума сошел, Иржи!

В голове у Правеца все смешалось, перед глазами поплыло. Он снова представил, как убьют его жену и других несчастных. Ужас охватил его ледяными клещами, дышать стало невозможно. Вырваться из этих цепких объятий, скорее убежать. Нет, не убежишь. Нужно жить любой ценой, царапаться, драться, зубами рвать, но не сдаваться.

Как только Грушка повернулся к двери, чтобы позвать на помощь, Иржи мгновенно схватил его за воротник рабочей куртки и рванул назад с такой силой, что инженер полетел на пол, уронив по дороге два стула. Грушка ворочался на полу, пытаясь встать, но никак не мог найти точку опоры. Падение оглушило его, кажется, он даже немного потерял ориентацию. И тут Правец совершил невозможное. Никогда в жизни у него не возникало желания или даже позыва совершить такое. Но сейчас он как безумец схватил кусок водопроводной трубы, которая стояла у сейфа и помогала иногда повернуть заедающую ручку на его дверце, и с силой обрушил его на голову Грушки. Инженер тут же растянулся на полу и замер, уставившись на убийцу удивленным взглядом. Только спустя какое-то время до Иржи дошло, что это взгляд мертвого человека.

Ни страха, ни волнения или душевных терзаний не было. Только решимость выжить, спастись, сделать что-то, чтобы отвести беду от себя, а значит, и от жены. Схватив тело под мышки, Иржи отволок его к стене и накрыл куском тряпки.

«Его, конечно, найдут, но к этому времени меня тут уже не будет, –  подумал инженер и стал лихорадочно складывать заранее отобранные документы в чемоданчик. Он чутко прислушивался к звукам, раздающимся снаружи конторки. –  Все, теперь спрятать чемоданчик и уйти отсюда, чтобы никто не видел меня здесь. Или, наоборот, остаться и ждать майора?»

Не решившись открыть дверь, Иржи подбежал к окну и тут же отпрянул к стене. Так вот что это был за шум. Спустился большой грузовой лифт, и из дверей выбежали немецкие солдаты с автоматами; офицер, стоявший у двери, что-то кричал и махал рукой, подгоняя подчиненных. Несколько человек поспешили к тому месту, где Иржи замаскировал люк ливневого канала, остальные бросились отгонять рабочих в дальние части цехов, угрожая автоматами, ударяя прикладами винтовок в спины, пиная людей ногами.

«Это конец, –  обреченно подумал Иржи и с тоской опустился на колени. Он уперся подбородком в нижнюю часть деревянной рамы и смотрел, как немцы разбирают завал, пытаясь найти канализационный люк. –  Они узнали о канале под землей, который ведет к реке! Это конец. Значит, майора не будет, он не станет рисковать. Это конец, расстрел, смерть. Выложить документы назад в сейф? Успею? А труп Людвика? А перепутанные документы в сейфе, даже если я и успею их сложить? А чемоданчик в конторке? Ребенок догадается, что произошло. А что, если свалить все на Людвика, сказать, что он хотел украсть документы, а я его обезвредил? Но у него дочь! Что будет с Боженой? Концлагерь?»

Буторин опустился на пол и вытер рукавом лоб. Коган стоял в задумчивости, пробуя пальцем напильник. Они только что с большим трудом расширили проход в заржавевшей решетке, перегораживающей тоннель. Два прута не так давно были согнуты, видимо, тем же Черняевым. Непонятно, как он пролез в такую узкую щель между прутьями? Иван был действительно в день побега очень худой, но не до такой же степени! Неужели жажда жить заставила его преодолеть это препятствие? Вдвоем Буторин и Коган пилили и гнули прутья часа три.

– Отдышусь и полезем, –  предложил Буторин, глядя на свои пальцы, которые подрагивали от усталости. –  Теперь свободно. Зараза, последний прут столько сил отнял. Из чего его только сделали, из чугуна, что ли?

– Чугун, Витя, не гнется, чугун… –  Договорить Коган не успел.

Оттуда, где тоннель выходил к берегу реки, неожиданно раздался крик. Кричал Павел. Схватив автоматы, разведчики бросились на голос. Бежать было недалеко. Но тут, к своему ужасу, они услышали автоматные очереди. Стреляли из «шмайсера», такой автомат был у Павла, но очередей было две, и они наложились одна на другую. Стреляли двое. Немцы!

Коган бежал первым, Буторин чуть отстал. Они не увидели сразу дневного света, потому что та часть лаза, через которую была видна узкая полоска неба, была закрыта людьми. Они вдруг рассыпались в разные стороны, кто-то упал, снова прострекотала автоматная очередь. Несколько пуль ударилось в стены возле разведчиков, они остановились, присев, вскинули оружие. Никто не рискнул стрелять, опасаясь задеть Павла. Но тут раздался его четкий и довольно громкий голос, как будто старик, собрав последние силы, спешил сообщить что-то важное:

– Ребятки! Не довелось дома побывать. Проща…

Рванула граната, по барабанным перепонкам ударило так, что Буторин и Коган упали на землю, зажав голову руками. Рот и глаза забило пылью, в нос ударила вонь сгоревшей взрывчатки. Дышать было нечем, что-то продолжало грохотать и сыпаться. То ли рушился свод тоннеля, то ли шумело в голове от близкого разрыва гранаты в замкнутом пространстве. Интуитивно разведчики постарались отойти назад к решетке, подальше от опасности. Кашляя и отплевываясь, они все-таки добрались до места, где лежало их снаряжение и, главное, фляжки с водой.

– Эх, Павел, –  покачал головой Буторин, сделав несколько глотков воды и обретя наконец возможность говорить. –  Как же он их проворонил? Какой старик был, а?

– И себя, и немцев, –  кивнул Коган, задумчиво глядя на пыльную завесу, которая медленно оседала в лучах фонарика. –  И тоннель заодно… Ты представляешь, сколько грунта там обрушилось!

– Минимум метров пять завалено полностью, –  ответил Буторин, завинчивая крышку фляжки. –  Мы не добежали до них, метров десять еще было свободно. Нам столько не прокопать, не пробиться через такую толщу. Тем более что обвал может продолжаться.

– Да и как копать? –  Коган почесал затылок. –  Куда землю кидать? Назад? Заполнять тоннель за спиной? Тут тачки нужны или вагонетки. Влипли мы с тобой, Виктор Алексеевич.

Коган повернул голову и посветил фонариком по другую сторону решетки. Буторин тоже посмотрел туда. Оба молчали, думая об одном и том же. Другого выхода не было, кроме как попытаться дойти до люка в подземном цехе. И что дальше? А дальше по обстоятельствам, ситуация подскажет. Остаться здесь, доесть припасы, допить воду и помереть потом от голода и жажды? Или застрелиться? Это никогда не поздно. А побороться за свою жизнь и сделать все возможное и невозможное, чтобы выполнить поставленную задачу, это еще надо суметь.

Глава 8

Карела Мареша Сосновский увидел на другой стороне улицы, где тот топтался возле парикмахерской, покуривая и посматривая на солнце, как будто опасался, что небо затянет тучами и пойдет дождь. Михаил добился, чтобы ему выделили служебный легковой автомобиль без водителя. И сейчас черная «Шкода» стояла под окнами, готовая в любой момент отвезти его в любое место без особого надзора.

Что-то случилось, понял Михаил, глядя на Карела. Спина еще не высохла после того, как он тащил по лестнице Цигглера на второй этаж в его кабинет. Скоро стемнеет, парикмахерская закроется, и чеху негде будет меня ждать. Да и сейчас ему тут торчать опасно. Быстро почистив пыльные сапоги, Сосновский натянул китель, надел ремень с кобурой и, пригладив волосы, надел фуражку.

Выйдя на улицу, он остановился возле своей машины, неторопливо закуривая. Отлично, Карел его увидел. Теперь, не подавая никаких знаков, можно отправляться. Они такие варианты встречи оговаривали.

Сосновский обошел машину, уселся на водительское сиденье и завел мотор. Карел сделал вид, что не дождался девушки, бросил окурок в урну и зашагал по улице в ту сторону, куда капотом стояла машина. Молодец! Все понял правильно.

Догнав Карела, Сосновский свернул на следующем перекрестке и остановился. Чех подошел к машине через несколько минут, Сосновский тут же тронулся с места.

– Что случилось? –  спросил он парня.

– Тоннель, ливневый тоннель, по которому с завода бежал Иван, взорван.

– Черт, –  Сосновский стиснул зубы. –  Ребята где были в этот момент?

– В тоннеле, –  мрачно ответил Карел. –  Не знаю, как немцы его нашли, вроде замаскировали хорошо. Человек двадцать, наверное, окружили это место. У ваших там часовой был, он открыл по немцам огонь, а они по нему. Он в тоннель отошел, оттуда отстреливался, а потом как жахнуло, из тоннеля только столб пыли и огня вырвался. И грохот такой, что земля под ногами задрожала. Наверное, тоннель обрушился. Немцы, кто остался в живых, пост оставили, остальные уехали.

Сосновский доехал до парка и остановился в тени деревьев. Смеркалось, машину было почти не видно. Михаил откинулся на спинку сиденья и стал смотреть вперед, на озеро, по которому плавали утки.

«Как же глупо получилось. Ведь ясно же, что нас обложили и выслеживают. Немцы догадались, что в Прагу прибыла подготовленная группа. А мы понадеялись на легкую работу. Вот Герду на заводе заперли, ребята в тоннеле погибли. Черняев в госпитале, его как-то надо оттуда вывезти. А задача так и не выполнена, и как ее выполнить, теперь одному богу известно. Эх, ребята, ребята… Сколько же вас там было с Павлом? Неужели все погибли? Максим, Витя, Борис… Столько лет вместе, столько раз выбирались из безвыходных ситуаций. А вот теперь…»

– Возьми себя в руки, –  Карел положил ладонь майору на плечо. –  Это война, а на войне солдаты погибают.

– Я в порядке, не переживай, –  тихо ответил Сосновский. –  Только вот один я остался. Поможешь мне в последний раз?

– Почему в последний? –  улыбнулся Карел. –  Ты сражаешься с нацистами, я сражаюсь с нацистами. Правильно? Говори, что нужно.

…Утром, когда закончился обход и выздоравливающие солдаты разбрелись по процедурам, во двор госпиталя въехал и остановился зеленый фургон. За рулем сидел Карел в форме немецкого ефрейтора и барабанил пальцами по баранке. Рядом с ним –  Сосновский. Михаил точно рассчитал, что к ним никто не подойдет. В вермахте майор –  это величина. К нему просто так не обратишься, сигаретку не стрельнешь.

Сосновский вышел из машины и легко взбежал по ступеням в вестибюль госпиталя. Врачи, медсестры, санитары расступались, вежливо здоровались с берлинским гостем. Те, кто был в форме, отдавали честь.

– Где господин Цигглер? –  громко поинтересовался Сосновский.

Ему ответили, что герр доктор у себя в кабинете. Подозвав двоих санитаров, Сосновский подошел к палате, где лежал Черняев. Приказав принести носилки, Михаил подошел к кровати Ивана, подмигнул ему и велел санитарам осторожно спустить раненого в фургон. Ефрейтор покажет, как это сделать.

Приказание было выполнено точно и быстро. Убедившись, глядя из окна, что санитары справились с заданием, Сосновский направился к кабинету Цигглера и без стука вошел к нему. Персонал поспешил покинуть коридор, чтобы не слышать разговор начальника госпиталя с берлинским майором.

– Герр Цигглер! –  Сосновский не спеша прошел через весь кабинет к столу главного врача. –  Я пришел узнать, как ваше здоровье после вчерашнего посещения ресторана. Вы не очень хорошо выглядите. Честно говоря, я тоже не в самом лучшем расположении духа. Мы с вами вчера откровенно перебрали!

– О, мне сказали, что это вы меня вчера сюда доставили, господин майор, –  смутился Цигглер. –  Я благодарен вам. Право, не стоило так беспокоиться. Мой водитель прекрасно справился бы и один.

– Безусловно, герр Цигглер, безусловно! –  улыбнулся Сосновский и пошел к двери. –  А что касается нашей договоренности и вашей просьбы, то я все выполню, как и обещал. Сразу же по возвращении в Берлин, дорогой Отто!

Цигглер нахмурил лоб, судорожно вспоминая, о чем же таком он вчера просил майора и что тот обещал для него сделать. О ужас! Отто Цигглер не помнил ровным счетом ничего! И это фамильярное «дорогой Отто»!

Дверь еще не закрылась, и на весь коридор пронеслось:

– До вечера, дорогой Отто, вечером, как обычно, увидимся в ресторане!

Сбежав по лестнице во двор, Сосновский уселся на переднее сиденье рядом с водителем, и машина выкатилась на улицу. Сняв фуражку, Михаил вытер вспотевший лоб и, повернувшись в салон фургона, сказал Черняеву по-русски:

– Быстрее, Иван Афанасьевич, снимайте бинты и переодевайтесь. Бросьте этот ваш больничный халат. Там под носилками вы найдете ботинки.

Машина свернула на ближайшем перекрестке и двинулась в сторону выезда из города. Карел объяснил, что выезжать по городскому шоссе не стоит. Машины там могут проверять. Он остановится сразу за парком, они пройдут около двух километров пустырем, там их будут ждать. Когда они с Карелом планировали это похищение, Сосновский рассчитывал, что отвезет Черняева на городскую квартиру, которую он снял вчера вечером у подслеповатого старого чеха на неделю для прибывающего в Прагу командированного инженера.

– Мы так с тобой не планировали, –  насторожился Сосновский.

– Извини, но я не знал, что все изменится. Нас встретят и помогут. На машине опасно. А еще тебя кое-кто хочет видеть. –  Последние слова были сказаны немного весело и даже торжественно.

Когда Карел свернул на узкую неприметную улочку, Сосновский увидел, как из арки двора вышли двое: мужчина и женщина. «Да это же… –  Михаил наклонился вперед и ухватился руками за приборную панель. –  Шелестов!»

– Вот видишь, я знал, что ты обрадуешься, –  улыбнулся довольный чех и остановил машину.

Радостный Сосновский выскочил из кабины. Не хотелось при посторонних показывать свои чувства. Он пожал руку Ласточке, потом Шелестову, не удержался и обнял товарища.

– Что с ребятами? Карел рассказал, что немцы взорвали тоннель, когда Виктор и Борис были там! Что известно?

– Пошли в дом, –  обняв Сосновского за плечи, ответил Шелестов. –  Да, они пытались разведать путь в подземные цеха через тоннель, которым прошел Иван. Немцы атаковали, и что там произошло, неизвестно, после взрыва все обвалилось. Насколько серьезно, мы не знаем. Немцы там выставили пост. Пошли, мы тут с Яном и Ласточкой собрали группу. Надо принимать решение. Ты молодец, лихо Черняева из госпиталя выдернул.

– Значит, ты уже знаешь, что Герду задержали на заводе?

В большой комнате, кроме Ласточки и бородатого Яна, было еще двое. Навстречу вошедшим поднялся молодой чернявый парень в кожанке и с готовностью протянул руку.

– Душан, –  представился он. –  Мы пришли вам помогать!

– Леош, –  пожал Сосновскому руку коренастый седовласый мужчина. –  Будем сражаться вместе.

Хлопнула дверь, в комнату вернулся Карел, объявив, что фургон ребята отогнали и спрячут его, чтобы не мозолил немцам глаза. Все равно ведь поймут, что их обманули. Не сегодня, так завтра или через пару дней.

Все расселись вокруг большого овального стола, покрытого потрепанной, некогда очень красивой скатертью с узорами.

Ян откашлялся и заговорил:

– Ну вот, прибыл и последний наш русский товарищ. Мы с вами собрались здесь, чтобы спланировать наши дальнейшие действия. Двое русских, скорее всего, погибли в тоннеле. На самом заводе в подземных его цехах есть человек, который должен был собрать необходимые секретные чертежи, чтобы передать советскому командованию. Ситуация, очевидно, изменилась. Немцы, узнав о тоннеле, усилят охрану, и просто так вывезти чертежи не удастся. Кроме того, есть основания считать, что немцы больше никого не выпустят из подземелья и в дальнейшем просто всех уничтожат. Прошу говорить по порядку. Обменяемся мнениями.

– Дорогой Ян, –  поднялся из-за стола Шелестов. –  Мы очень благодарны вам за помощь, но вы должны понимать, что иного выхода, как прорыв на завод с боем, у нас нет. Это будет бой, тяжелый, кровавый, с большим потерями. Мы не щадим своих жизней, наша армия три года бьет фашистов, гонит их на запад, в логово, где и прикончит. Никто из нас не думает о смерти, мы просто сражаемся там, где нам велят наши командиры и наши сердца. Если вы примете другое решение, мы поймем и не осудим.

– Решение только одно, командир, –  вставила Ласточка, –  идти в бой вместе с вами. Достаточно мы тут разговаривали, планировали и сочиняли листовки. Пора на деле доказать, что чешские патриоты тоже чего-то стоят. Мы тоже умеем и хотим драться. Если надо, то и умрем с честью.

– Ну вот, больше и обсуждать нечего, –  хмыкнул седовласый Леош и достал из внутреннего кармана трубку. –  Теперь не говорить надо, а планировать. А русские товарищи среди нас самые опытные в этом деле. Им и составлять план, а нам выполнять то, что они поручат.

Душан молча улыбнулся и сделал рукой жест, как будто отдает честь. Карел в разговоре участия не принимал. Он стоял у окна и посматривал вниз, на улицу. Черняев покрутил головой и поднялся с места, расправляя свитер так, будто на нем была армейская гимнастерка.

– Я хочу сказать, если разрешите. Я уже нормально себя чувствую и вполне здоров. Я слышал, что тут говорили, что меня куда-то надо отправить и спрятать. Я хочу сказать, что я солдат, я принимал присягу, клялся своему народу защищать Родину. Да, я попал в плен. Так получилось. Я был без сознания, но все равно это позор для солдата. Я хотел искупить вину перед народом и бежал из плена. Спасибо чешским товарищам, что спасли меня. Теперь я должен вместе с товарищами идти в бой. Я прошу, товарищ подполковник, дать мне оружие и разрешить сражаться рядом с вами. Если посчитаете, что я недостоин этого, я добуду оружие сам или буду голыми руками уничтожать фашистскую нечисть. У меня все. Разрешите сесть?

– Рядовой Иван Черняев, –  официальным тоном заявил Шелестов. –  Правом, данным мне моим руководством на время выполнения этого задания, я зачисляю вас в состав оперативной группы. О ваших действиях будет доложено рапортом после возвращения на Родину. Садитесь, рядовой Черняев. Михаил, что ты хотел предложить?

Сосновский достал из внутреннего кармана кителя сложенную вчетверо карту города и расстелил ее на столе.

– Прежде чем начать активную фазу на заводе, я считаю, что мы должны освободить заложников, которых держат в местном отделении полиции вот здесь, на улице Борова, 16. Если мы оставим семьи инженеров завода в руках нацистов, они получат очень хороший козырь против патриотов. Когда женщин и детей выведут перед строем автоматчиков, не всякий сможет устоять. Многие сломаются и бросят оружие. К тому же человек, который сейчас на заводе собирает документы, подлежащие вывозу, взял с меня слово, что я освобожу из-под ареста его жену. Всего в заложниках находится двенадцать человек: двое мужчин преклонного возраста, четверо детей до двенадцати лет и шесть женщин. Одна из них беременная.

– Душан, –  Ян кивнул черноволосому чеху. –  Вы сможете разместить на пару недель на своей базе двенадцать человек?

– Сможем, конечно, –  улыбнулся чех. –  Но только нужен транспорт. Хотя бы один грузовик.

Четверо немецких солдат спрыгнули из кузова автомашины, собрались в кружок, дружно закурили и о чем-то заговорили, посмеиваясь. Майор в до блеска начищенных сапогах уверенной походкой двинулся к полицейскому участку в сопровождении темноволосого лейтенанта. Чешский полицейский у входа вытянулся, отдавая честь. Майор не удостоил его вниманием, зато лейтенант смерил полицейского взглядом с ног до головы. Дежурный за стеклом удивленно посмотрел на майора и, видимо, узнал его. В прошлый раз полковник Золтон лично выходил встречать этого майора. Он, кажется, приехал из Берлина с проверкой. Важная птица!

– Что угодно господину майору? –  дежурный вскочил со стула, соображая, что уместнее –  вытянуться по стойке «смирно» или наклониться к окошечку, чтобы лучше слышать приказания. –  Доложить господину полковнику о вашем визите?

Еще один полицейский, до этого беспечно прохаживающийся у стены, заложив руки за спину, теперь стоял, выставив вперед широкий подбородок и поедая немецкое начальство глазами.

Сосновский сделал знак лейтенанту, а сам пошел в сторону вытянувшегося полицейского у двери, вынимая по пути платок и протирая глаза. Лейтенант наклонился к окошечку и поманил дежурного. Тот с готовностью нагнулся, едва не касаясь носом стеклянной перегородки. И тут вдруг быстрая и сильная рука ухватила дежурного за воротник тужурки и рванула на себя так, что от удара лбом задрожала перегородка. Еще мгновение, и в горло дежурного вошел отточенный нож. Чех захрипел, попытался вырваться, задергался, заливая кровью стол, потом с закатившимися глазами повалился на пол.

Второй полицейский у двери, наблюдая эту жестокую расправу, не поверил своим глазам. Но раздумывать было некогда: в лоб ему ткнулся пистолет, который немецкий майор вытащил из кармана. Полицейский побледнел и замер, боясь дышать. Немец несколько секунд смотрел перепуганному чеху прямо в глаза, потом коротко ударил его рукояткой в висок. Чех повалился на пол как мешок.

Сосновский высунулся в коридор первого этажа и прислушался. Лейтенант открыл входную дверь и поманил пальцем полицейского, стоявшего снаружи. Тот вошел и, не успев оглядеться, мгновенно получил удар по голове.

На столе у дежурного зазвонил телефон. Сосновский поморщился и махнул Душану, чтобы тот поторопился. Чех в форме немецкого лейтенанта побежал по коридору в самый конец, туда, где располагались камеры для задержанных. Полицейский, дежуривший возле камер, поднялся со стула и выжидающе посмотрел на приближающегося немецкого офицера. Но вместо команды тот выхватил из кармана пистолет и выстрелил в охранника. Полицейский согнулся и упал головой на стол, потом сполз на пол и остался лежать, раскинув руки.

За решеткой первой камеры тихо взвизгнула женщина, но ей тут же зажали рот. Женщины закрывали глаза детям и со страхом смотрели, как немецкий офицер обыскивает убитого полицейского в поисках ключей.

– Не бойтесь! –  сказал по-чешски «немец» и широко улыбнулся. –  Ваши мужья и отцы в безопасности. Им никто не причинит вреда. Мы спасем вас и увезем в безопасное место. А потом вы соединитесь со своими семьями. Немцы вам уже ничего не смогут сделать. Выходите скорее и бегите к выходу. Вас там встретят, не бойтесь немецкой формы, это чешские патриоты, это партизаны.

Женщины и дети из первой камеры с опаской прошли мимо мертвого охранника и затопали по коридору, спеша к выходу. Сосновский уже утащил в дежурку оба трупа, чтобы не пугать заложников, и в готовности стоял у двери. Чехи в форме немецких солдат стали подавать руки, поднимая узников в кузов машины. Женщины плакали, слыша родную речь и не веря своим глазам. Через десять минут в грузовике сидели все двенадцать заложников.

Последней к машине побежала жена Иржи Правеца. Сосновский подал ей руку и улыбнулся:

– Вот видите, я не обманул вас. Все будет хорошо, а это вам от мужа, –  Михаил вытащил из нагрудного кармана листок бумаги. –  Это он написал вам вчера. Я виделся с ним. У него все в порядке, скоро вы будете вместе.

Проводив глазами машину с бывшими заложниками, Шелестов повернулся к чехам, торопливо надевающим на руки белые повязки. Во время боя на территории завода, где есть и гражданские служащие, по этой примете будет удобнее отличать своих.

– Ну, вот и все, товарищи, что мы могли сделать, чтобы подготовиться к бою, –  глядя чехам в глаза, сказал Максим. –  Иван покажет дорогу вниз и объяснит, как ориентироваться в подземных цехах. Хочу сразу предупредить, тот, кто останется в живых, должен передать эти документы советскому командованию. Документы важнее наших жизней. Мы солдаты, мы можем умереть, но женщины, дети –  все, кто останется после нас, должны жить. Такая наша солдатская работа –  воевать и, если надо, умирать, чтобы жили они. Напоминаю еще раз: мы с майором в первой машине нейтрализуем охрану у ворот. Душан со своей группой прикрывает прорыв основной группы на территорию, уничтожает пулеметчиков на вышках. Леош и Ласточка со своими группами любой ценой прорываются к заводоуправлению. Помните, самое главное –  попасть под защиту стен. На площади нас всех перебьют в два счета. Душан, пока мы работаем внизу, держит периметр и ворота, прикрывает нас. Ласточка, когда мы найдем подъемники, защищает их. Иначе мы не сможем подняться с документами. Мы с Леошем спускаемся вниз, захватываем документы и выводим военнопленных и рабочих. Всех военнопленных сажаем на машины, какие только найдем на территории завода. Их должно быть не меньше десятка, не считая наших трех. Пленных везем в лес, на свою базу, мы с документами, если останемся живы, уходим к линии фронта.

– И еще, –  вставил Сосновский. –  Там, внизу, в закрытой зоне, может встретиться женщина-врач в немецкой форме без погон. Это наш человек. Она не должна пострадать.

Еду, инструменты, даже воду они с собой брать не стали. Только тщательно проверили оружие: снарядили полные магазины к автоматам и пистолетам, приготовили ножи –  неизвестно, как все сложится, могут понадобиться в ближнем бою.

– Готов? –  спросил Коган, засовывая автоматный магазин за голенище сапога.

– Готов, –  спокойно ответил Буторин, ощупывая себя руками, проверяя небогатый арсенал за ремнем, в карманах пиджака, за пазухой.

Светя фонариками, в которых уже садились батарейки, они дошли до люка, преодолев еще две большие осыпи. Шли молча, перелезали через препятствия тоже без лишних слов. Сосредоточенно. В голове был только предстоящий бой, в душе –  только одно желание, чтобы все свои боеприпасы до последнего выпустить во врага. Последнюю пулю или гранату можно оставить себе. Но только последнюю.

И вот луч фонарика уперся в кирпичную стену. Разведчики остановились и осмотрелись. Все, тупик, и только вверх вели стены колодца, выложенные таким же красном кирпичом. В стену были вбиты проржавевшие, но крепкие скобы.

Коган решительно поставил ногу на первую скобу и начал карабкаться вверх. Колодец был достаточно узким, чтобы в любой момент можно было, стоя на скобе и упершись спиной в стену, освободить руки и открыть огонь из автомата или бросить гранату. Их было по две у каждого, наличие такой вот «карманной артиллерии» заметно вдохновляло. Шуму можно было наделать много.

Коган, подсветив себе фонариком, осмотрел люк снизу. Непонятно, заварен он или нет. Борис примерился, как лучше перехватить автомат, чтобы тот оставался под рукой на случай внезапного огня, уперся спиной в стену и надавил плечом на люк, пытаясь его приподнять. И тут неожиданно люк стал открываться. Сам! Борис не успел ничего понять. Люк приподнялся и с грохотом упал на бетонный пол.

На Когана удивленно уставился человек в немецкой форме. Возникшая секундная заминка решила судьбу опешившего немца. Реакция Когана была мгновенной –  он дал короткую очередь, немец с пронзительным криком исчез. Но не успел Борис сделать шаг на следующую скобу, чтобы добраться до края колодца, как в люк влетела граната на длинной ручке. Каким-то чудом Борис успел ее поймать и без промедления выбросить наружу. Грохот разрыва раздался почти сразу же. Его сопровождали крики и ругань снаружи. Коган понимал, что следующая граната прилетит уже с выверенной задержкой и взорвется у него в руках. Медлить было нельзя ни секунды. Осколки первой гранаты еще крошили кирпич и бились в металл, когда Коган высунулся по пояс из люка и стал расстреливать немцев длинными очередями.

Теперь врагу было уже не до гранат. Они упустили шанс, когда еще можно было задержать противника в колодце. Теперь все изменилось. Коган перевалился через край люка и покатился в сторону, чтобы дать возможность выбраться Буторину. А заодно найти хоть какое-то укрытие, откуда можно вести огонь. Он откатился на несколько метров, сменил магазин в автомате. Вражеские пули уже били вокруг, высекая искры из бетона, с визгом отскакивая от пола, кроша кирпич.

Буторин высунулся из люка, мгновенно оценил ситуацию и поддержал товарища огнем своего автомата. На какое-то время они заставили немцев отступить и попрятаться.

Коган продолжал стрелять, давая возможность Виктору выбраться из люка. Буторин успел откатиться за кирпичную стену, которая отгораживала небольшую нишу для складирования материалов и оборудования. Он успел отпрянуть, когда в пол туда, где он только что лежал, ударили сразу несколько пуль. «Успел», –  злорадно подумал Виктор и, высунув из-за стены ствол автомата, дал прицельную очередь, пытаясь удержать на расстоянии особенно рьяных. Опустел очередной магазин. Хорошее настроение по поводу того, что они так ловко ворвались в цех, мгновенно улетучилось. Предпоследний полный магазин. Потом все…

И тут случилось невероятное. За гортанным выкриком немецких команд Буторин вдруг различил отчаянный рев толпы. Крик множества глоток, в котором чувствовалось отчаяние и безумный порыв к свободе, желание добраться до врага, в чьих руках ты находился долгие месяцы. Сколько тут было военнопленных? Сосновский говорил, человек сто – сто двадцать. А немецких автоматчиков? Человек тридцать, да и то до того, как началась перестрелка.

Пленные бросились на немцев кто с железным прутом, кто с совковой лопатой, кто вооружился железной заготовкой. Автоматные очереди ударили навстречу толпе, вырвавшейся из небольшого отгороженного пространства, куда их до этого собрали. Первые ряды начали валиться, но это не только не остановило восставших, наоборот, придало им новые силы. Они были похожи на хищного зверя, раненого, загнанного в угол и от того еще больше свирепого. Волна обезумевших людей смела гитлеровцев. По двое, по трое военнопленные бросались на врага, душили и давили его, стараясь сделать его последние минуты невыносимо страшными.

Буторин и Коган вскочили на ноги и бросились в гущу схватки, короткими очередями добивая раненых немцев, тут же раздавая трофейное оружие узникам, так вовремя оказавшимся на поле боя.

Всего несколько минут, и все было кончено. Оставшиеся целыми люди казались едва живыми. Измученные, они хрипели, хватая черными ртами такой желанный воздух свободы. Повсюду стонали раненые, до последнего своего вздоха не выпуская из рук оружие.

– Офицеры, коммунисты есть? –  крикнул Буторин. –  Кто старший?

Отделившись от стены, к нему подошел невысокий человек с седыми волосами и глазами, смотревшими из глубоких черных омутов.

– Техник-лейтенант Васильев, –  представился пленный. –  Командир группы по освобождению лагеря. Кто вы такие?

– Майор госбезопасности Буторин, –  представился Виктор. И посмотрел с недоверием на пленного. «А ведь ему и двадцати пяти еще нет, этому лейтенанту. А вон на груди рваные шрамы и на щеке тоже. Как будто собаками рвали». –  Вы готовились к освобождению?

– Так точно! Полгода готовились. Немцы хватали тех, кого подозревали, пытали, но ни один не выдал нашу группу. А мы вот, –  лейтенант показал оружие, которое держал в руках.

Это была заточка из куска металла, сужающаяся к своему концу, ручка обмотана полосками кожзаменителя. Самодельный кинжал. Руки у лейтенанта были в крови. Такое же оружие Буторин заметил еще у нескольких узников. Сумели изготовить, прятали как самую большую ценность. Сколько их, еще способных сражаться? Около тридцати гитлеровцев убито, но пленных в этой отчаянной схватке погибло еще больше.

Терять время было нельзя.

– Лейтенант, быстро тех, кто еще может сражаться, с автоматами к подъемникам. Нужно подняться наверх и неожиданно ударить сразу с нескольких направлений. И удерживать шахты лифтов, чтобы поднялись остальные. Там будет еще оружие. Здесь оставаться нельзя, здесь смерть! Те, кто ослаб, пусть помогают раненым тут, внизу. Сколько здесь подъемников?

– Три подъемника, товарищ майор, –  ответил лейтенант. –  Здесь, где вы из люка вышли, большой пятитонный грузовой лифт, рядом поменьше, трехтонный. А с противоположной стороны, вон там, рядом с конторкой инженеров, еще один лифт. Его называют «директорским». Пассажирский, чистый, для начальства.

– Боря! –  крикнул Буторин. –  Возьми с собой человек пятнадцать и займись «директорским» лифтом. Лейтенант, всех, кто может сражаться и у кого есть оружие, всех ко мне. Начнем атаку на верхний уровень с этих двух лифтов. Быстрее!

Буторин очень спешил. То, что здесь произошло, не могло не дойти до руководства завода. Тридцать человек, целый взвод автоматчиков погиб в подземных цехах. И если там, наверху, еще не до конца поняли, что тут было, надо спешить. Только вот с кем спешить? Убито и тяжело ранено около полусотни рабочих. Еще человек двадцать ранены легко, некоторые обессилели и просто не могут сражаться. Сколько всего остается для атаки? Около сорока человек. Эх, знал бы Сосновский, что здесь творится! Он бы помог, вмешался вовремя.

Вперед! Бойцы заполнили лифты, держа наготове оружие. Им предстоит захватить прилифтовое пространство наверху и удерживать его до тех пор, пока снизу не поднимется новая группа. И так расширять контролируемую территорию, на которую должны вывести всех рабочих.

И тут случилось то, чего Виктор боялся больше всего, –  лифт остался неподвижным. Он никак не реагировал на команды с пульта. Пульт был обесточен, на нем не горела ни одна лампочка. Все, наверху узнали о начавшемся бунте и заблокировали все подъемники.

Буторин велел всем выйти и занять оборону на случай, если немцы атакуют из лифтов. Коган уже все знал и шел навстречу.

– Сейчас они накопят силы и вышибут нас отсюда. Нам не продержаться и нескольких часов. Они могут направить сюда и отравляющий газ.

– Надо что-то придумать, Борис, –  взволнованно проговорил Буторин. –  Может, чисто технически есть какие-то варианты? Может, можно как-то подняться по лифтовым шахтам? Надо поговорить с инженерами. Тут же должны быть специалисты. И еще, Боря, раз уж случилась такая неприятная заминка, надо найти документы и того инженера, который обещал передать их Сосновскому. Как там его зовут?

…Когда стрельба стихла, Иржи Правец, лежавший до этого на полу и закрывавший голову руками, наконец поднялся и выглянул в окно. Его бил нервный озноб. Радоваться или падать и умирать от страха? Немцы были перебиты. Погибло в этой схватке и очень много рабочих. Вон сколько тел валяется. Что это значит? А то, что немцы наверху соберутся и придут, чтобы перебить остальных. И тогда –  смерть, и никакого выхода из этой ситуации. Если бы пленные проиграли этот бой, он бы мог еще надеяться на снисхождение, на то, что никто не узнает о его попытке помочь русским. А теперь?

Дверь резко распахнулась, и в конторку вошли двое с автоматами в руках. Это не военнопленные, это крепкие, здоровые мужчины. Один смуглый, черноглазый с большим хищным носом, второй с крупной головой и седыми волосами ежиком. Кто это такие, откуда они здесь взялись? Незнакомцы остановились, обвели взглядом комнату, заметили сейф и стоящего у окна испуганного человека.

– Иржи Правец? –  спросил черноглазый и ткнул пальцем в сторону сейфа: –  Документы?

– Да-да, –  сразу сообразил чех, –  документы здесь.

Иржи бросился в угол, извлек чемоданчик, поставил его на стол, не заметив, что сдвинул при этом брезент, укрывавший тело инженера Грушки. Расстегнув чемоданчик, инженер стал показывать документы, тыкать пальцем в грифы секретности, в чертежи и символику «ФАУ». Буторин перебирал бумаги, кивал головой, а Коган тем временем с интересом разглядывал угол комнаты, где из-под брезента торчали ноги в грязных ботинках. Наконец он подошел к телу.

– Что-то наш Иржи Правец очень разволновался, демонстрируя свой чемодан. А может, он расскажет, что тут произошло? Как-то странно все это, ты не находишь, Виктор?

С этими словами Коган стянул брезент, и взору разведчиков предстало тело с пробитой головой и открытыми глазами. Расспрашивать инженера было бессмысленно: он не поймет русского языка. Однако тема тут была явно интересная.

– Я думаю, что наш инженер теперь повязан с нами кровью, –  усмехнулся Коган, –  ему нет смысла предавать нас. Узнай немцы об убийстве, оно ему с рук не сойдет…

Лифты не работали, над головой была тишина. Буторин подозвал лейтенанта Васильева и спросил про немку-доктора, которая приезжала сюда лечить больных дизентерией.

– Да, я видел ее, –  ответил Васильев. –  Врачей сначала приезжало пятеро. А последние два раза она была одна.

– Одна? И справлялась?

– Ну, тут сложно не справиться. Пятеро умерли, прежде чем медики начали лечить нас. А за лежачими больными ухаживали ходячие. Я вот тоже несколько дней ухаживал за ними, когда руку повредил. Кстати, эта врач мне руку и лечила.

– А сейчас она где?

– Не знаю, –  пожал плечами лейтенант. –  Сегодня утром приходила, а потом на лифте поднялась наверх. Это было часа за два до вашего появления.

Неожиданно Коган схватил Виктора за плечо и поднял указательный палец:

– Слышишь? Там, наверху, шум какой-то. На бомбежку не похоже, а вот на то, что подкрепление к немцам прибыло, да еще с техникой, –  очень даже. Я отдал приказ нашим, чтобы приготовились и были внимательными.

– Я пойду к своим, –  сказал Васильев и ушел к большому лифту.

– Ну что? –  Буторин провел рукой по ремню, на котором висели два подсумка с магазинами. –  Это есть наш последний и решительный бой?

Глава 9

Герда сидела за столиком в заводской столовой, она решила пообедать, пока не нагрянул поток служащих завода. Ей хотелось многое обдумать наедине с собой, а потом, когда большая часть сотрудников будет обедать, осмотреться в помещении. Не может такого быть, чтобы выход из этого крыла здания был только один –  центральный. На производстве, да и в любых зданиях массового назначения обязательно имеются запасные выходы. Надо найти эти двери или окна без решеток.

Но в этом крыле все окна в помещениях были с решетками. Исключения составляли окна коридора. Но в начале него стоял часовой, который просматривал весь коридор до конца. Когда люди пойдут в столовую, он не будет видеть дальних окон, но не станет же Герда при всех открывать окно и прыгать наружу. Хотя можно и так. Например, если переодеться в уборщицу и начать мыть эти окна. Тогда выход через окно наружу не вызовет подозрений, будет выглядеть естественно. Но где взять рабочую одежду и инвентарь? Ладно, об этом можно подумать позже.

«А пока надо постараться понять, почему меня здесь заперли? Бесконечная доброта и забота о военнопленных, работающих на заводе? Нет, в такое поверить может только человек с другой планеты, который не знаком со зверствами гитлеровского режима. Неужели меня кто-то подозревает и таким образом решил изолировать? Смысл? Смысл есть только в том случае, если предположить, что меня станут разыскивать и тем самым выдадут себя те, кто со мной заодно. Их интересуют мои связи. Их –  это кого? Гестапо?»

И тут Герда вдруг почувствовала легкую вибрацию под ногами. Показалось… Нет, вот опять. И еле слышный гул. То же самое с другой стороны здания, где располагалась лифтовая шахта так называемого директорского лифта. И тут по двору пробежала группа вооруженных солдат. Следом въехал грузовик, откинулся задний борт, оттуда стали выпрыгивать автоматчики. Кто-то из офицеров остановил инженера и что-то приказал, сообщив, что в нижних цехах идет бой. Военнопленные подняли восстание.

Герда прикусила от волнения губу. Что все это значит? Стихийное восстание или советская разведгруппа все-таки начала свою операцию? «Я же немка, –  напомнила себе Герда, –  я имею право знать, что происходит».

Она вскочила со стула и бросилась к окну. На улице немцы оцепляли производственные цеха.

«Если это стихийное восстание, то сейчас там ужас что творится, –  подумала Герда, глядя в окно. –  Безоружные люди, больше сотни измученных, больных, полуголодных людей. Что они могут, кроме того, чтобы все до одного умереть в этой неравной схватке?»

За воротами, которые были видны из этого корпуса заводоуправления, показались еще несколько машин. Кажется, пара грузовиков и легковая машина впереди. А вот и подкрепление. Сейчас они там всех перебьют, а потом привезут… А может, все нет так! Герда опомнилась. Максим говорил, что завод готовят к эвакуации в Германию, а пленных просто уничтожат. Так, может, это не восстание рабочих, а акция уничтожения?

Кулаки непроизвольно сжались. Герда одернула себя: «Спокойно, ты же разведчица, где твоя холодная голова! Да, тебе хочется взять автомат и стрелять по этим нелюдям, но ты не имеешь сейчас на это права. Твоя работа приближает победу не меньше, чем фронтовая операция. Твоя работа заключается в том, чтобы быть спокойной, рассудительной и продолжать играть свою роль. У тебя впереди важное задание. И на тебя рассчитывает Москва».

Чувство бессилия давило, рвалось изнутри, но Герда заставила себя быть всего лишь наблюдателем. Вот машины остановились у ворот, вот к ним подошли солдаты, начали проверять документы. Из легковой вышел высокий немецкий офицер, следом еще один, кажется, с погонами лейтенанта.

«Черт! Так это же…»

Герда узнала Макса Кауфмана. Неужели? Значит, все это не так просто? Значит, это дело рук советской разведки? Герда очень захотела назвать по имени этого человека, которого знала как Макса Кауфмана, но они с первого дня знакомства, когда представились друг другу паролем, договорились не называть никаких имен. И он ее знал как Герду.

И тут майор выхватил из кармана пистолет и выстрелил в ближайшего автоматчика у ворот, потом, развернувшись, точными выстрелами застрелил выходившего из будки охраны второго солдата и спешившего к ним офицера. Точно, четко, деловито. Как в тире!

А человек в форме лейтенанта выхватил из машины автомат и дал длинную очередь по другим солдатам. Потом подскочил к домику охраны и бросил туда гранату, упав рядом на землю. Из окна домика вырвалось пламя, полетели обломки, струей ударил серый дым. Из грузовиков стали выпрыгивать люди в гражданской одежде с белыми повязками на руках. Они устремились во двор завода, стреляя на ходу. Легковая машина резко сорвалась с места и, проломив забор, влетела на территорию. Она понеслась по кругу, из ее окон открыли огонь из автоматов. Немецкие солдаты падали, разбегались, занимали оборону кто где мог: в крайнем здании, заводоуправлении, за складами справа и слева от двора.

Пуля ударила в окно, за которым стояла Герда, стекло разлетелось на несколько крупных осколков. Женщина испуганно отпрянула и прижалась спиной к стене. Охранника в начале коридора уже не было. «Бежать? Но куда и зачем? Опять нервы! Ты же немка, врач немецкого военного госпиталя. Русские тебе враги. Не забывай, что тебе еще возвращаться в Берлин, тебе обязательно надо вернуться в Берлин. Ты должна не участвовать, а прятаться. Не забывай свою роль!»

Сосновский, когда они на машинах подъехали к воротам завода «Товарник Карел Новак ТКН» в Велижборе, понял сразу, что на предприятии что-то происходит. Первая мысль была, что они опоздали, что приказ об эвакуации и уничтожении рабочих получен, а его никто не уведомил. Но потом здравый смысл подсказал, что это не так. Еще вчера такого приказа не было, еще вчера на заводе не велись никакие приготовления. Цеха работали. Что происходит? Почему немцы так всполошились? К чему это оцепление со стороны заводоуправления и со стороны грузового выезда к железнодорожной станции?

Ничего менять нельзя. Чтобы тут ни произошло, отступать нельзя. Теперь любой ценой только наступать, как можно быстрее добраться до документов и выяснить, что с Гердой Кранц.

Их остановили на проходной, к ним направились ефрейтор и автоматчик проверять документы. Сосновский вышел из машины как будто расправить затекшую спину. Когда ефрейтор подошел вплотную, Михаил сунул руку в карман армейских бриджей, вытащил пистолет и выстрелил в немца. Тот рухнул на землю, не издав ни звука, автоматчик не успел среагировать, настолько для него это было неожиданно. Вторым точным выстрелом Михаил застрелил и его, а потом и офицера, который выскочил из дверей домика охраны.

Душан тоже вышел из машины и дал длинную очередь по выбегавшим на шум немцам, подскочил к окну домика охраны и швырнул туда гранату. Легковая машина с переодетыми офицерами протаранила забор и понеслась по двору, расстреливая всех, кто попадался под руку. А из грузовиков уже выскакивали и бежали на помощь подпольщики.

Немцы, не ожидавшие нападения с тыла, немного растерялись, стали прятаться за лавками, за деревьями, за деревянными столбами освещения. Они пытались укрыться и занять оборону. И тут же несли существенные потери.

Как и планировалось, бойцы Душана взяли под контроль двор и активно начали штурмовать заводоуправление. Ян и Ласточка со своими группами рассыпались по парку и перебежками, методично уничтожая врага, стали продвигаться к складам. Проводив взглядом Шелестова, Сосновский бросился к ближайшему окну. Несколько подпольщиков, бросив внутрь одну за другой две гранаты, запрыгнули следом и теперь там, в дыму, шла отчаянная перестрелка.

«Лифт, где-то здесь «директорский» лифт», –  думал Сосновский, пригибаясь в едком дыму.

Пули свистели в воздухе что-то уж слишком густо. Он перекатился к стене и прижал к плечу приклад автомата. Рядом лежал человек, в сизом пороховом дыму Михаил рассмотрел кожаную куртку и белую повязку на руке. Он подполз ближе и приложил к шее лежащего руку. Пульса не было. Парень смотрел в потолок стеклянными глазами и как будто улыбался. Так и умер на кураже атаки. Эх, ребятки, это ведь война, а не игра в «казаки-разбойники».

Сквозь звуки автоматных очередей и одиночных выстрелов Сосновский вдруг услышал стук за спиной. Оглянувшись, заметил коридор. Три обычные двери. «А ведь ребята не успели их проверить. А если там немцы, если там лифтовая комната с дежурным постом? Значит, мне туда!»

Сосновский поднялся на корточки, потом метнулся к первой двери. Удар ногой, быстрый взгляд внутрь и сразу спрятаться. Выстрелов не последовало. Обычная жилая комната с кроватью, тумбочкой, зеркалом и большим шкафом у входа. Заводская гостиница? Внутри никого, но там есть еще одна дверь и решетка на окне. Решетка выходит в парк внутреннего двора рядом с заводоуправлением. Придется проверить все, чтобы не выстрелили в спину.

Михаил подошел к шкафу, рывком открыл дверь платяного отделения и мгновенно отскочил в сторону. В шкафу никого не было. Теперь дело за ванной комнатой. Наверняка эта дверь ведет туда. Там тоже никого.

За окном продолжался бой, пробежали двое подпольщиков, стреляя на ходу. Следом мелькнула фигура немецкого солдата. Тот на бегу выгнулся и рухнул на землю, автомат отлетел в сторону. Осторожно подойдя к двери, Михаил высунул голову в коридор.

Теперь следующая комната.

Снова рывок двери и… На полу под окном сидела женщина в юбке и белой блузке. Она закрывала голову ладонями и с испугом смотрела на вошедшего.

Герда!

Сосновский оперся плечом о косяк двери и устало улыбнулся.

– Ну, вот я тебя и нашел, –  он подошел ближе, присел рядом с Гердой и, притянув к себе, прижал ее голову к своей груди. –  Я боялся, что кто-то из наших в запале разглядит только твою полувоенную форму.

– Поэтому я и сижу на своем форменном кителе, –  сказала Герда. –  Я вывернула его подкладкой наружу. Что происходит? Рассказывай!

– Я думал, это ты мне расскажешь, что у вас тут творится, –  ответил Сосновский, приподнявшись над подоконником и выглядывая в окно. –  Мы подъехали, чтобы напасть на охрану завода и забрать документацию. А тут что-то уже началось, даже оцепление у корпусов выставлено. Получается, что мы немцев застали за их собственным мероприятием.

– В подземных цехах подняли восстание. Я думаю, это военнопленные. Там идет бой. Больше я ничего не знаю.

– Ах, черт! Они же там безоружные! Надо спешить, поднажать здесь, чтобы пробиться вниз. Ты не видела, подкрепление прибыло на завод?

– Нет, не видела.

– Сиди здесь, запрись, забаррикадируйся! Не высовывай носа! Когда все закончится, я приду за тобой!

Сосновский вскочил на ноги и бросился к двери. Герда его окликнула:

– Подожди!

Сосновский остановился и оглянулся. На него с мольбой смотрели глаза красивой русской женщины. Куда только делась немецкая холодность, это ледяное надменное выражение. Растрепанные волосы, стиснутые в кулачки руки. Он стоял и смотрел на нее, а потом тихо сказал:

– Меня Миша зовут. Михаил.

– А меня Катя, –  ответила Герда. –  Удачи тебе, Миша.

– Я тебя найду!

А на территории завода бой не угасал ни на минуту. Бойцы группы Ласточки напоролись на пулеметное гнездо у самого склада, в котором располагался грузовой лифт. Четверо погибли на месте, срезанные длинной очередью. Семнадцатилетний парнишка, совсем еще мальчик, который с самого начала боя шел рядом с Ласточкой, откатился с дорожки к кустарнику. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел окровавленную ногу Ласточки. Пуля угодила ей в бедро, нижняя часть юбки и чулок мгновенно окрасились красным.

– Я помогу тебе, надо перевязать! –  закричал он, стараясь перекрыть звуки боя.

– Нет! –  Ласточка оттолкнула его, закусив от боли губу. –  Пулемет, его надо заткнуть. Мы погибнем, пока лежим здесь. Иди!

Слабеющей рукой она вытащила из-за ремня, перепоясывающего куртку, гранату. Паренек взял ее двумя руками, пачкая пальцы в крови своего командира. В его глазах не было страха, просто боль и ненависть к врагу. Их осталось совсем мало, а еще предстояло захватить лифт.

Он отполз за кустарник, не думая о том, что и как сейчас сделает. Он видел в глазах командира мольбу и приказ одновременно. Он не хотел подвести несгибаемую Ласточку, которая всегда была для него примером.

Он пополз вперед, подбираясь к позиции немецкого пулеметчика. Он не видел, как женщина, сдерживая стон, задрала подол юбки и рывком оторвала край сорочки. Перебинтовав ногу выше раны, она подобрала небольшую палку, просунула под повязку и перекрутила, останавливая кровотечение. Потом взяла автомат и, бледная, с растрепанными волосами, стала ждать. «Мальчик сумеет, он всегда все делал правильно. Он спортсмен, у него получится, он докинет. Лишь бы попал».

И он попал. Граната взлетела над перевернутой вагонеткой и мешками с песком, ударилась о металлический край вагонетки, но не отлетела в сторону, а скатилась под ноги пулеметчику. Когда тот понял, что произошло, отведенные секунды уже минули, и грохнул взрыв. Оставшиеся три подпольщика вскочили на ноги и бросились к большим, как ангар, воротам склада. Ласточка, стиснув от боли зубы, заковыляла следом. Ну, хотя бы еще несколько минут. Ведь осталось сделать совсем немного. Она прошла мимо сраженных пулеметной очередью тел товарищей, увидела лежавшего лицом вниз паренька, его рука после броска гранаты так и осталась вытянута вперед. Под ним растекалась лужа крови.

Автоматные очереди грохотали, оглушая, под стенами склада. Ласточка споткнулась о тело своего товарища и упала. Она повернулась на спину и разрядила автомат в сторону дверей, куда забегали немцы. Вторая очередь, раздавшаяся откуда-то справа, свалила еще троих автоматчиков. Ласточка ползла боком, отталкиваясь одной ногой и цепляясь за рельс, проложенный тут же.

– Рубильник! –  крикнула она из последних сил одному из своих бойцов и показала окровавленной рукой на стену за стеллажом. –  Включите рубильник!

Парень все понял. Он вскочил на ноги и бросился к рубильнику, но сделал это слишком поспешно. Он успел сдвинуть рукоятку рубильника, когда спину ему прошила автоматная очередь. Боец сполз по стене, оставляя на ней кровавый след.

Ласточка улыбнулась, услышав гудение трансформатора. Непослушными пальцами, которые вдруг стали такими слабыми, она вытащили из автомата пустой магазин и вогнала на его место новый. Отползать было некуда, и она, прижавшись спиной к стене, стала стрелять короткими очередями, понимая, что патроны вот-вот кончатся.

В цеху стояла тишина. Все молча прислушивались к звукам, которые едва доносились сверху. Там идет бой, там кто-то подоспел им на помощь и отвлек на себя фашистов. Сейчас нужно было найти возможность прорваться наверх. И когда кто-то в напряженной тишине крикнул: «Подъемник!», все сразу посмотрели на распахнутую дверь грузового лифта и загоревшуюся на пульте зеленую лампочку.

Буторин первым бросился в просторную кабину подъемника, следом за ним забежал лейтенант Васильев, потом туда набилось еще полтора десятка вооруженных автоматами рабочих. Один из пленных нажал кнопку хода, и подъемник плавно пошел вверх. Гудел мотор, лифт поднимался, а каждый думал о том, что его ждет наверху. Солнце в глаза или огонь немецких автоматчиков, гранаты и огнеметы.

Буторин приказал приготовиться вести огонь сразу, как только распахнутся створки грузового лифта после остановки. Открыть огонь и тут же всем разбежаться в разные стороны. Последний боец должен был нажать кнопку спуска, отправить подъемник вниз за новой группой.

Вот лифт остановился, все, кто был в подъемнике, качнулись и сильнее сжали оружие. Рывком распахнулись двери, и люди, давно не видевшие света, давно истосковавшиеся по свободе, бросились наружу с торжествующим ревом бушующей волны, захлестнувшей берег.

Группа вырвалась из подъемника вовремя. Почти лоб в лоб с ней столкнулись несколько немцев, которые уже ворвались в помещение склада. Автоматчики тут же были скошены очередями. Упали и трое военнопленных, остальные разбежались по складу, стали занимать позиции, возобновилась перестрелка. Немцы уже считали, что перебили всех на этом участке, и вот теперь –  новая волна вооруженных людей и снова стрельба.

Лифт гулко пошел вниз.

Буторин присел возле женщины с окровавленной ногой. Она сидела спиной к стене, в одной руке сжимала автомат, в другой полупустой магазин, который так и не успела присоединить. Из уголка ее рта текла кровь, заливая цветастую блузку под ветровкой. Она повернула голову и что-то попыталась сказать. Ее губы чуть шевельнулись и замерли.

– Спасибо вам, –  тихо сказал Буторин и положил ладонь на руку женщины.

Она поняла, что задание выполнено, и умерла. Значит, случилось чудо! «Неужели наши, –  подумал Буторин, глядя в лицо умершей с оружием в руках женщины. –  Шелестов, Сосновский –  они были там, на свободе, могли поднять подполье, чтобы напасть на завод. Приказ был захватить техническую документацию по «ФАУ» любой ценой. Но бросаться сейчас за чемоданчиком, который собрал инженер Правец, нельзя. Сейчас важнее закрепиться наверху, оттеснить фашистов, обезопасить подъемники. В любой момент новое подкрепление опрокинет обессиленных военнопленных, сомнет их и перебьет всех до последнего».

Из поднявшегося на поверхность подъемника вывалилась новая толпа пленных. Половина была без оружия. Буторин заметил среди них коренастого мужчину, по внешнему виду не похожего на остальных: сравнительно чистая спецовка, торчащие из кармана карандаш и дужка очков. Виктор схватил его за руку и оттащил в сторону.

– Вы инженер?

– Да, инженер, –  человек сразу понял его и закивал головой.

– Вам сюда нельзя, –  показывая пальцем на улицу, заявил Буторин. –  Надо наверх всех! Больных, раненых –  всех сюда и быстрее!

Не зная толком чешского языка, Буторин энергично изобразил глазами и жестами то, что хотел сказать этому человеку. Видимо, этот инженер давно имел дело с русскими и немного понимал язык. Он согласно закивал головой и пошел к подъемнику.

– Да, я сделаю, я все сделаю. Людей наверх. Мне верят, за мной пойдут.

На улице с новой силой разгорался бой. Буторин увидел, как, оттащив в сторону убитого солдата, Васильев показывает, куда ставить захваченный пулемет. Двое кивают и отползают в сторону. Несколько человек отстреливаются, не давая немцам подойти. Двое ползком собирают автоматы и магазины к ним с убитых немцев. Один волоком тащит брезентовую сумку, из которой торчат рукоятки немецких противопехотных гранат.

Там и здесь лежат тела убитых рабочих. Военнопленные понесли страшные потери. Но они вырвались из плена, они снова были в бою, искупали вину и позор плена, зная, что на Родине их уже не осудят за трусость.

Буторин забрал сумку с гранатами и подполз к Васильеву. Тот стоял за бетонной колонной с пистолетом в руке –  все автоматы раздали тем, кто держал оборону.

– Хорошо командуешь, техник-лейтенант, –  одобрил он.

– Пришлось осваивать и эту специальность в сорок втором, когда в окружение попали.

– Смотри, Васильев, –  Буторин показал рукой направо. –  Немцы сейчас будут накапливаться вон в том здании. Если дать им там закрепиться, они смогут подняться на крышу и вы будете у них как на ладони. Слева вас будут отвлекать из парка. Вы окажетесь в тисках.

– Что, отходить? Отдать склады и подъемник? –  нахмурился лейтенант.

– Нет! –  оборвал его Буторин. –  Дай мне пару ребят, которые хорошо умеют стрелять. Пусть прикроют меня, а я прорвусь в здание и взорву крышу. Она обрушится на немцев и не станет для них позицией. А ты изображай, что будешь атаковать парк. Пусть твои ребята переползают, меняют позицию почаще и двигаются вперед. Хоть понемногу. Пусть нервируют немцев. Не давай им покоя, пусть думают, что ты сейчас атакуешь и для этого улучшаешь позиции. Понял?

– Понял, –  кивнул Васильев и потер шрам на щеке. –  Мне кажется, снизу подкрепления больше не будет. Надо самим.

– Держись, будет подкрепление. Скоро немцы побегут, –  улыбнулся Буторин, слушая, как нарастает звук боя позади здания, которое он хотел взорвать.

Два бойца меткими очередями заставили немцев убраться из окон первого этажа, Буторин благополучно перебежал улицу. Судя по узким окнам, справа лестница на чердак. На чердаке газовое оборудование. Вон труба идет по фасаду туда. Там или котельная, или водогрейка.

Перекинув лямку брезентовой сумки с гранатами через плечо, он забрался в окно и, решив, что никого поблизости нет, спрыгнул на пол. Сумка была тяжелая. Шесть гранат –  это не шутка. Бойцы прикрывали его, не прекращая огня. Стреляли по каждой мелькнувшей цели.

Буторин прошел вдоль стены и выглянул в коридор, ведущий к лестнице. Пусто. Он хотел было побежать наверх, но в самый последний момент услышал звук торопливых шагов. Кто-то спускался вниз и очень торопился. А, черт! Делать нечего, только вперед, приказал себе Виктор и побежал наверх, не скрываясь. Двоих немцев он увидел, как только показались их сапоги. Не мешкая, выстрелил им по ногам, пробежал еще пару метров вверх и, увидев, как они корчатся на лестничной площадке, добил их из автомата.

Кто-то из проема под крышей спросил что-то по-немецки, Буторин ответил ему так же по-немецки: «Да, да!» Понял или не понял его немец, не важно. Ворвавшись на чердак, Виктор с ходу расстрелял немецкого пулеметчика, который готовил себе позицию, разбирая кровлю. Здесь же находился и газовый узел. Снизу, со стороны обороняющихся, его было не достать –  узел находился ближе к другому краю чердака.

Высунув голову, Буторин увидел кучу песка под окном. Ну, вот вам и спасительный парашют. Отвинтив крышечку на рукоятке одной из гранат, он вытащил шнур, дернул и бросил брезентовую сумку под газовый узел. И тут же, поставив ногу на подоконник, прыгнул вниз. Взрыв был такой силы, что Буторина снесло взрывной волной с кучи песка еще до того, как он ее коснулся. Лицо и волосы опалило жаром. Виктор упал на землю, на него посыпались обломки древесины, какой-то хлам и мусор. Он потряс головой, сел на земле, смахивая с головы пыль, потом поднял голову и посмотрел вверх. Крыша полыхала, с нее летели горящие доски, кровельный материал. Неподалеку на земле дымился труп немецкого солдата, сброшенный с крыши взрывной волной.

Буторин постучал ладонью по уху, пытаясь восстановить слух. В голове гудело, но он все же различил близкую стрельбу. Из-за соседнего строения выбегали, стреляя на ходу, люди в гражданской одежде с автоматами и белыми повязками на рукавах. Значит, все-таки наши их организовали, значит, подняли на бой с фашистами. Но где же Шелестов, где Сосновский?

Шелестов шел с передовой группой Леоша через заводоуправление к лифту. Группа теряла людей, сказывалось отсутствие боевого опыта. Но храбрость и самоотверженность подпольщиков все же делали свое дело. Они очистили от фашистов первый этаж. И пока одна часть группы удерживала оставшихся в живых немцев на втором и третьем этажах, Шелестов с бойцами прошли через нижний этаж и вышли на другую сторону корпуса.

Сосновский куда-то исчез, сейчас он мог бы подсказать правильное направление. Шелестов вспомнил планировку, которую рисовал Михаил. Правое крыло корпуса –  это технический отдел. Левое крыло –  не техническое, там бухгалтерия, экономисты, учеты складского хозяйства, транспортное подразделение. Прямо –  дирекция. Но дирекция на втором этаже, а лифт только до первого. Не может лифт быть в зоне свободного доступа, потому что подземный цех –  это секретное производство.

– Кабель! –  показал рукой один из подпольщиков.

Шелестов сразу понял, о чем речь. Кабель идет от трансформаторной станции к лифту. Лифт установили недавно, но не стали замуровывать в стену, а проложили в защитной оболочке прямо по стене вместе с другими коммуникациями.

Махнув рукой, Максим побежал вперед, увлекая бойцов.

– Давай, давай! –  крикнул ему Леош и махнул рукой. –  Мы прикроем.

Шелестов с двумя бойцами почти пятнадцать минут пробивался до этого участка. Ребята оказались толковыми, смелыми и умели хорошо стрелять. Так втроем они и прошли коридором, отстреливаясь от немцев, бросая гранаты в комнаты, двери которых выходили в коридор. Они шли по направлению кабеля, когда впереди по ним ударил пулемет. Один из бойцов схватился за ногу, Шелестов подхватил его под руки и утащил за угол.

– Там лифт, –  стал он объяснять второму бойцу. –  Они защищают лифт. Надо обойти с улицы и ударить сзади.

– Нет, не надо сзади, –  засмеялся боец и постучал рукой по стене. –  Фанера. Недавно делали перегородки. Пустая стена!

И тут до Шелестова дошло. Устанавливали подъемник недавно, перепланировали помещения в районе подъемника тоже недавно. Не было времени да и необходимости устраивать капитальные стены. Никто не думал защищать, хотели просто спрятать от лишних глаз эту часть помещения.

Боец показал рукой дверь в соседнюю комнату. Шелестов кивнул. Риск есть, но, если все получится, они окажутся у подъемника, и он будет захвачен! Боец ушел в коридор, а Шелестов чуть высунул голову из-за угла, в пыли и дыму его никто не заметил. Пулемет молчал.

А потом раздались очереди. Подпольщик через фанерную стену расстрелял пулеметный расчет. Шелестов видел, как вскочил и тут же повалился поперек бруствера из мешков с песком первый номер. Второй вывалился на пол и залег, пытаясь понять, кто и откуда в них стреляет. Шелестов выскочил из-за своего укрытия и побежал к пулемету, стреляя на ходу. Немец умело откатился в сторону, вскочил и снова прыгнул, перекатившись по полу. Он оказался у самого начала второго коридора. Взмах руки, и Шелестов наконец попал в немца. Взрыв на миг ослепил, коридор заволокло дымом и пылью, что-то блеснуло и стало искрить. Когда Шелестов подбежал, ему стало все понятно. Немец успел бросить гранату, видимо, выполняя приказ. Если не удается защитить, подъемник нужно взорвать.

Кабина была наполовину разворочена взрывом, фанера горела, обрывок кабеля перестал искрить и уныло раскачивался на уровне головы. Сама кабина стояла боком. Видимо, взрывом порвало один из тросов, теперь ее уже не сдвинуть с места. Подбежавший боец остановился и с видимым сожалением посмотрел на развороченный лифт. Подошел и второй, хромая и зажимая рану рукой. Шелестов велел его перевязать, а сам выпрыгнул в окно и побежал к складам, где находились еще два подъемника.

– Максим! –  вдруг прорезал пыльный прокопченный воздух сильный мужской голос. –  Максим, живой!

Шелестов остановился и повернул голову. К нему, хромая и морщась, спешил Буторин. Пыльный, в прожженной куртке, он, кажется, даже дымился сам. Но самое главное, он был живой. Живой! Они встретились у склада, Шелестов сжал друга в объятиях, стал мять руками, бить по плечам, как будто не веря, что перед ним живой человек, а не привидение.

– Живой, черт, живой! Что случилось, Витя? Ты откуда здесь?

– Да живой я, живой! Да не бей же, и так больно, –  улыбался Буторин. –  И Борька живой. Только не знаю, где он сейчас, я послал его людей выводить снизу, а сам оборону тут организовывал.

– Вас же в тоннеле завалило? Карел рассказывал, что взрыв был сильный, все там рухнуло к чертовой матери.

– Рухнуло, –  опустил голову Буторин и на миг помрачнел. –  Павел, этот наш русский Павел Блача там погиб. Это он себя и немцев гранатой подорвал. Мы дальше по тоннелю были, нас не задело. Но и выхода у нас другого не было, как только попытаться через завод выйти, добраться по тоннелю до люка в цехе и выйти. Немцы додумались этот ход проверить, или выдал кто. Ну, в общем, мы к люку с одной стороны, а они сверху его открывают. Ну, тут уж кто кого, у кого реакция быстрее…

– Быстрее у вас оказалась?

– Точно, –  кивнул Буторин. –  Короче, нам выбраться из люка повезло, а когда наши пленные поняли, что перестрелка с фашистами началась, они ринулись на них всей толпой и смели. Перебили человек тридцать мы там, внизу. Правда, и рабочих много погибло. Да только вот подъемники здесь наверху заблокировали, когда поняли, что внизу бой. Если бы не вы, крышка нам всем бы была. А Михаил где, с ним-то что?

– Нормально с Михаилом. Он тоже здесь. Благодаря ему мы ворота прошли быстро, зацепились за здание заводоуправления и прорвались к подъемникам. А там уж вы помогли, с другой стороны атаковали фрицев. Слышишь? Бой затихает.

– Эй! Кого я вижу!

Разведчики повернулись на голос и увидели Сосновского в грязном порванном мундире, без фуражки, с автоматом в опущенной руке. С ним шел молодцеватый смуглый парень тоже в немецком мундире.

– Витя, живой! А я верил, что вы выпутаетесь, чертяки! –  рассмеялся Сосновский, подходя к друзьям и обнимая Буторина. –  Все, кажется, завод наш! Закончили.

– Живые есть? –  спросил Шелестов.

– Среди наших? –  Сосновский вытер потный лоб, размазывая сажу по и без того грязному лицу. –  У нас потери примерно две трети. Чехи многих недосчитаются сегодня дома. У немцев там человек десять сложили оружие и раненых человек пятнадцать. Мы их заперли в глухом крыле заводоуправления. На остальной территории только трупы. Герду я нашел. Она там с ними, тоже запертая.

– Так надо? –  спросил Шелестов.

– Да, –  коротко подтвердил Сосновский, –  это нам можно уходить, а ей пока еще рано. А это кто? Коган? Бог ты мой, да он Иржи нашел, страдальца моего!

Коган шел, размахивая небольшим чемоданчиком, как будто пассажир на вокзале. Рядом с ним шел сутулившийся чех в рабочей куртке, придерживая забинтованную руку. Коган то и дело останавливался и недовольно оборачивался, поджидая инженера. Наконец он подошел, бросил на землю чемоданчик и самым серьезным тоном осведомился:

– А чего это вы тут ржете, как жеребцы стоялые. Война кончилась? Мы в Берлин вошли, Гитлера поймали? А кто будет документы искать, кто будет задание выполнять. Эх, что бы вы без меня делали! –  он сокрушенно покачал головой. –  Берите уж и помните Бориса Михайловича Когана!

– Это что? –  Шелестов смотрел то на чемоданчик, то на Когана, то на инженера, уныло поглаживающего забинтованную руку.

– Это чемоданчик, –  злорадно улыбнулся Коган, –  а это инженер Иржи Правец. Между прочим, достоин самых высоких наград. Он там предателя одного под землей собственноручно прикончил. Не смотрите, что хлипкий. Он духом силен. Только вот сник что-то в последнее время.

Разведчики присели на корточки и раскрыли чемоданчик. Буторин и Шелестов перебирали картонные папки, листы бумаги с текстом, чертежи, обращая внимания на эмблемы и знаки секретности. Коган стоял над ними уставший, но довольный.

Сосновский тем временем приблизился к инженеру:

– Иржи, я выполнил свое обещание. Радка на свободе. Она сейчас в партизанском отряде. И все, кого немцы держали в заложниках, освобождены и в безопасности. Не переживай!

– Спасибо, –  кивнул инженер. –  Просто это такая реакция организма. Я пережил там внизу такое, чего не хотел бы пожелать никому.

– Там внизу были люди, которые пережили еще больше. А некоторые умерли, так и не пережив, –  строго заметил Сосновский. –  Ты, Иржи, когда кончится война, не забудь тех, кто пришел к вам освободить вас от Гитлера и оккупантов, тех, кто сражался и погиб там, в подземелье, и здесь, на территории завода. Погибли, чтобы чехи жили свободно и счастливо, без всяких там гитлеров, и сами решали свою судьбу. Главное, чтобы вы не забыли!

Душан постучал Сосновского по плечу:

– Командир, надо торопиться. Из города в сторону Велижбора вышла немецкая колонна. Несколько грузовиков с солдатами. Примерно полбатальона. Думаю, всех, кого они собрали в Протекторате.

– Пошли, –  подхватив чемоданчик, приказал Шелестов. –  Собрать всех живых и раненых перед заводоуправлением. Надо понять, сколько машин мы можем использовать на территории завода.

Посыльные побежали во все подразделения, через пятнадцать минут Шелестову стали поступать доклады. У подпольщиков в живых остался двадцать один человек. Больше половины раненых. Из тридцати двух человек выживших военнопленных двадцать шесть больных и раненых. Гражданский персонал завода, не принимавший участия в схватке, сидит в подвале заводоуправления. Они не хотят уходить, они боятся и подпольщиков, и немцев, но немцев больше. Их решили оставить.

– Раненых и больных в отдельные машины! Живых, кто может держать в руках оружие, в другие машины. Возможно, придется прикрывать отход тех, кто нуждается в помощи. Душан, –  Шелестов пожал руку молодому партизану, –  Ласточка убита, Леош убит, Ян тяжело ранен. Веди колонну с ранеными и больными в отряд. Если надо, мы задержим немцев.

– Есть, командир, –  молодцевато отдал честь чех и побежал выполнять приказ.

Сосновский вошел в здание и свернул в коридор, в котором были собраны оставшиеся в живых немцы. Он увидел Герду с засученными по локоть рукавами блузки, оказывающую помощь раненым. Ей помогали два пожилых солдата. Увидев Сосновского, она вскочила на ноги и посмотрела ему в глаза. У стены со стоном стал подниматься гауптман с забинтованным наполовину лицом и с эмблемой саперных войск. Ему бросились помогать два легкораненых солдата.

– Я не знаю, кто вы такой, –  блестя открытым глазом, заявил он, –  но я хочу напомнить вам, что здесь только раненые и беззащитные люди. Излишняя жестокость…

– Замолчите, вы! –  рявкнул на гауптмана Сосновский по-немецки. –  Вы мне будете говорить об излишней жестокости и просить снисхождения! Кто морил голодом и заставлял работать в подземелье советских военнопленных? Кто строил концлагеря, в которых круглые сутки сжигают живых и замученных? Кто сжигал села вместе с жителями?

– Я солдат, жгли и убивали СС, –  попытался возразить гауптман.

– А! –  зло усмехнулся Сосновский. –  Вот вы уже и начали оправдываться, вот вы уже и почувствовали, чем закончится эта война! Отойти в сторону пытаетесь? Вы за все заплатите, когда придет время. Мы не нацисты, мы не хотим быть похожими на вас, мы не воюем с ранеными и больными, как это делаете вы! Черт с вами, оставайтесь, кто выживет. Пусть ко мне подойдет доктор и скажет, что нужно для раненых. Я распоряжусь помочь!

Герда все поняла и направилась к Михаилу, обходя лежащих на полу. Она была босиком, без туфель, чтобы удобнее было заниматься ранеными.

Они отошли к окну.

– Мы уходим, –  тихо сказал Михаил. –  Может, передумаешь, Катя, и уйдешь с нами.

– Нет, Миша, я должна остаться. У меня задание. Я отсюда должна буду вернуться в Берлин. Я буду включена в состав персонала одной медико-биологической лаборатории. Мы должны знать, что за гадость еще придумали немецкие инфекционисты и вирусологи. В столицу приехал кто-то из японцев, а они в Маньчжурии преуспели в этих вопросах.

– Хорошо. Ты береги себя, Катя!

– Ты тоже, Миша. Выживи в этой войне!

– Я бы хотел с тобой встретиться после войны. Часиков в шесть вечера. У кинотеатра.

– В шесть часов вечера после войны? –  спросила Герда без улыбки, чтобы немцы не заподозрили, какой разговор идет между ней и этим человеком с погонами майора.

– Так и договоримся, –  кивнул Сосновский. –  До встречи!

– Подожди, Миша. Может, это вам поможет. Не знаю. Имей в виду, что перед поездкой сюда, до того как меня здесь упрятали, я оставила своему радисту записку для шифровки в центр. Там должны знать о том, что произошло. Теперь, наверное, знают.

– Спасибо, –  кивнул Сосновский и пошел к выходу, не оборачиваясь.

«Такая вот работа, –  думал он. –  Оставлять дорогих тебе людей, уходить, не зная, что их ждет. А порой и зная, что их ждет. И не сказать главного, не сказать самого важного, не обменяться мыслями, взглядами. Снова дороги войны разбросают нас, как ветер песчинки, по необъятным просторам земли».

Отправив машины, группа Шелестова уселась в мощный разведывательный вездеход с откинутым брезентовым верхом и двинулась следом. Они должны были доехать по шоссе до развилки, где колонна с чехами свернет на Збраслав и исчезнет в Судетских горах. А машина советских разведчиков уйдет на восток, на Пардубице.

Перед мостом через речушку Выгань, приток Лабы, когда они уже выскочили на шоссе перед передним грузовиком, Шелестов схватился за автомат и крикнул:

– Тормози!

Сосновский, сидевший за рулем, плавно нажал на тормоз, и машина прокатилась еще несколько метров, пока совсем не остановилась. Перед мостом поперек дороги стоял командирский легковой «Даймлер». На переднем крыле сидел мужчина в армейских бриджах и в офицерских сапогах. Поверх шерстяного свитера на нем была кожаная куртка и черный берет. Он смотрел на приближающуюся колонну и курил. Когда машина остановилась, он бросил окурок, взял из кабины палку с белым полотнищем и пошел навстречу, чуть помахивая флагом парламентера.

– Доигрались, –  проворчал Шелестов. –  С таким табором за спиной мы не можем ввязываться еще в один бой.

– Я пойду навстречу и узнаю, чего он хочет, –  предложил Сосновский.

Шелестов, держа палец на спусковом крючке автомата, согласно кивнул.

Михаил вышел из машины и как был –  в грязном офицерском мундире и без фуражки –  пошел навстречу незнакомцу. Он остро чувствовал, что сейчас находится на мушке у кого-то, кто прячется под мостом и по обе стороны от дороги за деревьями. Хотя нет. Не по обе стороны, а только справа, со стороны леса. Прятаться со стороны открытого луга опасно и бесполезно. Нет возможности маневрировать. Они ведь не знают наших сил. Или знают? Почему они так нагло себя ведут? И почему сразу не открыли огонь? Немцы ведь знают про документы, которые мы забрали с завода. Не хотят, чтобы эти документы пострадали или были уничтожены? Ну, это тоже козырь в переговорах.

Человек остановился и стал ждать, пока Сосновский подойдет к нему поближе. На Михаила смотрели спокойные, чуть насмешливые глаза. Этот человек не брился дней пять, но в целом был опрятен, в отличие от Михаила.

– А сегодня вы выглядите совсем скверно, дорогой друг, –  неожиданно на чистом русском языке заявил незнакомец. – В прошлый раз вы были заправским щеголем от вермахта, столичным майором, а сейчас выглядите как бродяга. Правда, в прошлый раз вы просили прострелить вам руку.

И тут Сосновский вспомнил, где он видел этот спокойный и насмешливый взгляд. Это тот самый человек, который со своим другом помогали Сосновскому, когда во время его приезда с аэродрома в Прагу ему понадобилось попасть в немецкий госпиталь.

– Если бы не ваша небритость, я бы вас сразу узнал! –  рассмеялся Сосновский.

– Для этого и существует небритость, чтобы нас не сразу узнавали, –  возразил мужчина. –  Зовите своего командира, а я своего. Нам передали сообщение для вас от Платова.

Когда Шелестов подошел, у машины уже стоял невысокий худощавый человек в кожанке и офицерской фуражке без кокарды. Он вскинул руку к козырьку и представился:

– Командир отдельного разведывательно-диверсионного отряда НКВД полковник госбезопасности Кузнецов.

– Командир особой оперативной группы Главного управления НКВД подполковник Шелестов.

После представления и обмена рукопожатиями Кузнецов развернул на капоте своей машины полевую карту. Концом финки, вытащенной из ножен на поясе, он ткнул у соответствующего топографического значка:

– Мы сейчас с вами здесь, у этого мостка. К Велижбору подходит немецкая колонна. Они будут на заводе через полчаса. Разберутся в ситуации и бросятся за вами в погоню. Чтобы уйти в горы, раствориться в лесах, вашим помощникам нужно три часа. Потом немцы туда сунуться не рискнут, да и темнеть начнет. Они быстро сообразят, что документы не с партизанами, а у других людей. Думаю, они догадаются, что, кроме чешских патриотов, в захвате завода участвовали и хорошо подготовленные бойцы. Они будут искать вас, зная, сколько и какие машины захвачены на заводе.

– Мы бросим машину ночью, –  пожал плечами Шелестов. –  Не это главное. Мы вчетвером сумеем раствориться в лесах, а вот как быть с ранеными? Им за три часа не дойти.

– Поэтому я получил приказ прикрыть отход чешских партизан, –  ответил полковник. Чем серьезнее будет наше воздействие, тем больше у немцев будет уверенности, что документы находятся в колонне. Вас они искать не станут, не додумаются, что такие силы обороняют «пустышку». Мой отряд перекроет дорогу перед немецкой колонной на шоссе у моста через Влтаву у Есенице. Мои саперы там уже минируют объездные пути и мост. Я заберу ваш вездеход и дам вам неприметный штабной «Хорьх». Там лежит карта. Транспортный «дуглас» заберет вас в районе городка Опава. Вот вам адрес и пароль к человеку, который держит связь с самолетом. Все, а теперь уезжайте. Вас не должны видеть, а мы уведем колонну с чехами.

Они пожали друг другу руки, бойцы Кузнецова уселись в вездеход и повели колонну на юго-запад.

Уже на лесной дороге, когда Сосновский, с трудом лавируя на поворотах, пытался удержать высокую скорость, Коган вдруг заговорил:

– Знаете, я иногда просто диву даюсь, сколько информации держит Платов в голове, какой ум способен придумывать, планировать и реализовывать такого рода операции! Я думаю, его в анналы разведки запишут. И не только разведки, а всей диверсионной работы. Величайший талант!

– Нам бы его не подвести –  выбраться живыми и здоровыми. И с документами.

– Держать в руках такую сеть, какую держит Платов, опасно, –  сказал Шелестов. –  Если кто-то вдруг подумает, что он опасен, имея в руках такую легальную и нелегальную армию, ему долго не жить. По крайней мере, на свободе.

– Пока война, Платов нужен всем, –  неопределенно заявил Коган. –  А значит, и мы с вами. А вот что будет после войны?

– Часиков эдак в шесть, –  хмыкнул Сосновский, вспомнив Герду-Катю.

– Не понял? –  уставился на него Шелестов.

– Не обращай внимания, –  дернул плечом Сосновский. –  Это я так. Фантазирую на досуге… Мечтаю…

Все замолчали. Никто из группы не знал, как сложится их судьба, судьба их начальника и судьба всесильного наркома Берия. Каждый вглядывался в сумеречный вечерний лес и думал о послевоенном мире. Но до этого мира нужно еще дожить. А чтобы он наступил, надо еще воевать и воевать, проходить через многие испытания и опасности. И тогда в какой-нибудь весенний день долгожданный мир наступит. Почему в весенний? Наверное, так им хотелось: чтобы весна, самое радостное и счастливое время года, совпала с таким великим событием, как конец войны.

Примечания

1

«Тише! Идите за мной. Быстрее» (чешс.).

Content

Александр Тамоников
Сломанные крылья рейха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания