Яся Белая

Небесное чудовище

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Яся Белая, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Перед тем как менять мир, трижды оглянись на свой дом.

Китайская народная мудрость

Пролог

В тот год было много дурных знамений.

В главном пруду Небесного Царства погибли все лотосы. Священные птицы умирали прямо на лету и падали на головы небожителей. Луна все чаще окрашивалась в пурпур. А ветры норовили не только сорвать одежды, но и само мясо отделить от костей.

Таким был год.

Не стоило ожидать чего-то хорошего. Но Минчжу, чье имя значило «чистый жемчуг», все же верила в лучшее. Она поглаживала свой довольно заметный живот, тихо и нежно улыбалась и заверяла свое дитя, что все будет хорошо. Ей хотелось, чтобы так и получилось, ведь сама Минчжу была всего лишь служанкой. Хоть девушке и довелось попасть во дворец Третьего Брата Небесного Императора, счастья ей это не принесло.

Третий Брат Небесного Императора обратил на нее свой взор и одарил благосклонностью. Поначалу ее баловали, чистая и наивная Минчжу, не знавшая жизни, поверила, что любима, и решила: так будет всегда.

Возможно, так бы и случилось, если бы она родила нормального ребенка. Но в ночь, когда над Небесным Царством разразилась невиданная буря, когда молнии били до самой земли, а гром сотрясал роскошные чертоги имперского города, когда дождь лил сплошной стеной, а ветер хлестал наотмашь, сильнее любого палача, Минчжу разрешилась от бремени и родила чудовище.

Повитуха, едва взглянув на ребенка, закричала и отбросила его в сторону.

– Бес… Бес явился в этот мир! – в ужасе шептала она, отползая от кровати роженицы.

Минчжу, преодолевая боль и слабость, подалась к младенцу, посмотрела на него и тоже завопила, вцепившись в волосы. Теперь она поняла, к чему были все те знамения: именно она привела в мир чудовище. И ее точно сочтут духом поветрия[1] и жестоко накажут. Минчжу не стала дожидаться кары – она схватила нож, которым недавно разрезали пуповину, и вонзила себе прямо в сердце. Смерть ее была быстрой, но в широко распахнутых глазах навеки запечатлелся маленький бес…

На крики женщин и истошный плач ребенка сбежались слуги, и явился сам Третий Брат Небесного Императора.

Поняв, в чем дело, он цыкнул на прислужников, пообещав страшные кары тому, кто проболтается. Его люди распластались по полу, уверяя, что не скажут никому и слова, но Третий Брат Небесного Императора не поверил им: первыми разбалтывают тайны именно те, кто обещал их хранить как зеницу ока. Поэтому он выхватил свой меч и убил всех. Полог из тончайшего белого шелка, висевший над постелью роженицы, покраснел и потяжелел от кровавых брызг.

Лишь верный телохранитель Се Лин, многократно доказавший свою преданность, остался подле господина.

– Унеси это подальше, – Третий Брат Небесного Императора кивнул на заходящегося в плаче ребенка, – и убей. Труп сожги. Сам же пусти слух, что в мой дворец проник Хуапигуй[2] под видом одной из прислужниц. Он пожрал тут всех. Я убил чудовище, но потерял свою дорогую Минчжу и новорожденного ребенка.

Се Лин склонился, проговорив:

– Выполню все, как вы велите, господин.

– А теперь рань меня! – потребовал Третий Брат Небесного Императора.

– Я не смею. – Телохранитель опустил голову еще ниже, не решаясь взглянуть на господина.

– Это приказ! – разозлился тот. – Как кто-то поверит, что я сражался с демоном, если я цел и невредим?!

И Се Лин ранил своего господина, уверив, что позже явится за наказанием. А затем завернул малыша в черный плащ, будто сшитый из чистой тьмы, не пропускающий ни света, ни звука, и ушел в ночь.

Он спустился в Диюй, Царство Мертвых, к самому подножию Горы Совершенствования, и уже развернул плащ, чтобы выполнить обещанное, но взгляду его предстала трогательная картина: младенец, накричавшись, мирно спал и посасывал большой палец, а на его губах играла блаженная улыбка.

Много лет назад у Се Лина были жена и дочь. Его малышка тоже перед сном клала в рот палец.

От увиденного сердце сурового телохранителя дрогнуло.

– Тебе и так не выжить, – пробормотал он, укладывая малыша на камень. – Холод, голод и дикие звери истерзают тебя раньше. А я не замараюсь детоубийством. Ибо пусть ты и чудовище, но еще несмышленое дитя…

Сказав это, он поспешил прочь.

Так верный Се Лин предал своего господина.

То было еще одно дурное знамение…

Эпизод 1

Шаги в тишине нарушают мой покой

Дядюшка Жу опять напился.

Понимаю это, едва подхожу к нашей хижине. А переступив порог, убеждаюсь окончательно. Сбрасываю в угол вязанку хвороста и разминаю спину. Да уж, сегодня явно перестаралась. Но мне надоело, что хвороста нет под рукой, когда он нужен, поэтому и набрала побольше.

Дядюшка Жу храпит, наполняя наше утлое жилище зловонными испарениями. Вокруг такая грязь, что хочется зажмуриться. Теперь мне снова убирать. Просила же!

Откидываю ногой несколько глиняных кувшинчиков. Из одного прямо мне на ногу вытекает зловонная жидкость. Морщусь. И где только берет такую гадость? Впрочем, откуда этому ленивому старику раздобыть денег на хорошее вино?

Размявшись, начинаю ломать хворост. Сейчас разведу огонь в очаге и сварю немного риса. По дороге я собрала душистых трав, а значит, будет и чай. С рисом и чаем жизнь уже веселее!

Подкреплюсь – и за уборку. Не выношу грязь, в отличие от некоторых. У-у-у… Замахиваюсь на спящего дядюшку Жу. Нет, бить, конечно же, не буду – я добрая. Это он, как чуть не в духе, сразу колотушки устраивает. Хорошо, что я научилась быстро бегать и надежно прятаться. А то бы синяки, наверное, не успевали сходить. Хотя царапины и кровоподтеки у меня быстро исчезают. Все благодаря Ей. Она не любит, чтобы моя шкурка – которая и Ее тоже – была драной.

Огонь уже потрескивает в очаге, становится уютнее и теплее. Немного играю с пламенем. С детства огонь льнет ко мне, как котенок: ластится, трется, едва ли не мурчит. И я улыбаюсь ему, как другу. Других друзей у меня все равно нет. Кто же станет дружить с чудовищем? Нет, по мне и не скажешь, что я чудовище – на вид хиловата, мала, от мальчишки-подростка не отличить. К тому же дядюшка Жу коротко обрезает мне волосы своим огромным ножом. И ношу я мужскую одежду – перешитые дядины обноски. Своего чего-то у меня давно нет. Да что там, у меня и имени-то толком нет. Дядюшка зовет меня Никчемная, люди в деревне – Ю. Как дождь. Потому что у меня глаза – будто лужи по весне с невнятной мутной жижей – наполнены такой же серо-коричневой мутью. У других глаза сравнивают со звездами или очами феникса, а мои – с лужами!

Ладно глаза! Волосы у меня тоже необычные: на каждые три черных волоска приходится один огненно-рыжий. И так – по всей голове, из-за чего кажется, будто через угольки прорываются тлеющие искры. Особенно беда на солнце – рыжие волоски так и полыхают. Вот тебе и голова, охваченная пламенем.

Была и еще одна особенность у меня: веснушки. Кожа девушки – ее гордость, а как можно гордиться тем, что тебя словно обрызгали глиной? Даже деревенские мальчишки из-за этого потешаются надо мной. Ни один из них не взял бы меня замуж, если бы я, конечно, собиралась…

Но пугают людей не мои волосы, глаза или веснушки, а то, что во мне. Нечто огромное, древнее, черное, как сама тьма. То, что лучше не будить и не дразнить. То, чему нет объяснения. То, что страшит даже меня саму.

Я много раз уговаривала дядюшку Жу порасспрашивать странствующих даосов, нередко забредавших в нашу хижину на ночлег, о том, что со мной и кто я. Все-таки они мудрые люди, ученые, столько книг прочли! Но дядюшка всегда только отмахивался, болтая с ними о чем угодно, кроме того, о чем я просила.

Сам же он еще более никчемный, чем я, – только и умеет пить. Но он – вся моя семья. Кто мои родители, где они, что с ними? Никому неведомо. Когда я спросила, как появилась на свет, дядюшка Жу ответил: «Тебя принес аист». И если другим детям – а я слышала в деревне, когда ходила менять хворост на рис, – так говорят, чтобы отмахнуться от лишних вопросов, то со мной все буквально. Меня действительно принес огромный аист и сбросил прямо на крышу прежней дядюшкиной хижины.

Дядюшка Жу утверждает, что то была не простая птица, а обернувшийся ею небожитель, и я ему верю. Приятно считать, что ты связана с Небесами – тогда не так пугает то, что ворочается внутри.

Мычу себе под нос мелодию, которую услышала на днях в бамбуковой роще, – тонкую, пронзительную, чарующую. Не знаю, что за музыкальный инструмент издавал те дивные звуки, но они наполняли душу светом и грустью. Хотелось улыбаться сквозь слезы.

У меня не выходит так, как у того, кто играл в роще, таланта совсем нет – в голове слышу, а воспроизвести не могу.

Но пусть хоть так.

Вычистив золой чугунок, ставлю на огонь и наливаю воду из толстой бамбуковой трубочки, что служит мне сосудом. Всегда ношу ее с собой, когда иду за хворостом. В лесу источники удивительно чистые, еда и чай на такой воде – изумительные. Оставшуюся жидкость выливаю в старенький закопченный котелок. Размещаю на очаге и другую емкость. Ну вот, скоро и нехитрый ужин поспеет. А пока сажусь на плетеную циновку в позу лотоса и начинаю сортировать хворост. Самые тонкие ветки в одну стопку, потолще – в другую. Хозяйки в деревне Бамбукового Ветра охотно меняют на хворост еду и соль, не гнушаются и у чудовища брать. Ну да, не свою же спину гнуть, шастая по лесу, а потом тащить домой огромные вязанки. Тут тебе уже готовенькое, аккуратно сложенное и связанное. Отчего бы не взять?

Я пою, дядюшка Жу храпит, потрескивает хворост в очаге, закипает вода. Покой и умиротворение. Невольно хмыкаю: надолго ли? Сколько таких вечеров я пережила за последнюю тысячу лет? Сколько хижин спалила? Сколько раз нам приходилось брести в зной и стужу невесть куда, лишь бы подальше от людей? Рядом с людьми мне долго нельзя – чудовище просыпается быстрее. А так, в отдалении, Ее удается сдерживать.

Странно: вот дядюшка Жу мое внутреннее чудовище никогда не провоцировал собой. Должно быть, он настолько грязен и пропитан алкоголем, что даже жуткая тварь брезгует им.

Открываю баночку с солью: ее, как и ожидалось, на дне. Соль в последнее время выменять становится все сложнее. Ее и у жителей деревни немного. Говорят, кто-то из высших чиновников присваивает соль себе, чтобы потом продать втридорога. Во всяком случае, так судачат на рынке, где я обычно стою со своими охапками хвороста и пучками душистых трав.

Травы делю между рисом и чаем. Одни – отличная приправа, другие дают вкус и цвет. У меня осталось даже немножко дикого меда. Сегодня прямо пир!

Перекусив и согревшись горячим чаем, позволяю себе ненадолго откинуться и посмотреть на зарождающиеся звезды через крытую тростниковыми листьями, но местами дырявую крышу. Такие красивые и бесконечно далекие. Помню, когда госпожа Чжао, жена старейшины деревни, пришла недавно на рынок, ее тоже сравнивали со звездами и луной.

Усмехаюсь про себя.

Я бы не хотела быть такой красивой: от нее вон семья избавилась, продали старику. То-то госпожа Чжао теперь такая злая на всех. Конечно, проще винить других, чем своего отца, любителя выпить и покутить с куртизанками. Докутился, что остался без единого цяня в кармане. Вот и пришлось торговать дочерью, благо на такой товар сразу покупатель нашелся. Еще бы: юна, чиста, хороша собой, играет на гуцине и сочиняет стихи. Вернее, раньше играла и сочиняла, когда, как рассказывают, входила в число самых богатых и изысканных невест. А теперь здесь, в деревне Бамбукового Ветра, все эти изящные навыки ей ни к чему. Ее муж груб и неотесан, его окружение – соответствующее.

Все это рассказывают на рынке. Пока продаешь хворост, можешь узнать всю историю деревни и ее жителей. Причем порой кажется, что не только о нынешнем их воплощении, но и о прошлых жизнях все знают. Рассказывают, конечно, будто по секрету, только так громко, что тайна становится известна всем вокруг. О госпоже Чжао любили посудачить особо. Неудивительно – она чуть ли не диковинка в деревне Бамбукового Ветра.

У госпожи Чжао было то, что вызывало мою острую зависть, – грудь! И как она умела ее подчеркивать, ходила, гордо выпрямив спинку. Немудрено, что все мужчины пускали ей вслед слюнки. Эх… По меркам смертных я уже взрослая – мне могло бы быть почти двадцать, но тело до сих пор как у подростка.

В очередной раз заглядываю в вырез одежд, словно сегодня случилось чудо и они вдруг выросли. Ага, как же! Все те же жалкие бугорочки с крохотными розовыми сосками. Что я только ни делала, каких только подслушанных рецептов ни использовала, но за тысячу лет, что я копчу небо, они совсем не подросли. В широких грубых дядькиных одеждах, с короткими, неровно обрезанными волосами я выгляжу худосочным мальчишкой. Хотя в таком уродстве тоже есть свои плюсы: как минимум никто не пристает и не продает замуж. А значит, живем!

Так, пора браться за уборку. Спать в таком свинарнике могут только некоторые. Бросаю косой взгляд на тушу дядюшки Жу и принимаюсь за дела. Если быстро справлюсь, можно будет почитать роман. Купила один тайком от своего воспитателя. Ох и задал бы он мне трепку, если бы узнал! Деньги у нас должны уходить только на ту гадость, которую он зовет вином. Но я решила: раз горбачусь на него с утра до вечера, то и у меня должны быть хотя бы маленькие радости. Тем более роман оказался… весьма пикантного содержания.

Я девственница, но не ханжа. Не вспыхиваю пожаром от одного только намека на отношения между мужчиной и женщиной. К тому же, живя среди бедноты, я уже давно перестала видеть эти самые отношения в романтическом ореоле. Скорее в грубом, грязном, неприятном. Несколько раз во время странствий мы с дядюшкой Жу натыкались на парочки, когда ночевали по конюшням и заброшенным хижинам для прислуги. В общем, как все происходит, знаю не понаслышке. Но когда читаю такие вот книги, все равно охватывает томление, хочется прикрывать глаза и представлять Его. Непременно самого красивого. Иного у меня просто не может быть, уверена. Во сто крат лучше, чем все герои книг, вместе взятые. Настоящего бога. А иначе зачем вообще мечтать?

Быстро приведя в порядок нашу крохотную хижину, укладываюсь животом на циновку, достаю из тайника книгу и погружаюсь в чтение.

Сюжет банален и прост, я уже много раз читала подобное: она – нежная и трепетная, он – холодный и неприступный, а потом, влюбившись, непременно размякает и стелется возлюбленной под ноги ковриком. Даже тошнит. Но те самые сцены автор пишет горячо! Меня вон как жарит, аж снимаю верхнюю одежду и плещу в лицо остатками воды. Ух… Решаю выйти проветриться – полезно перед сном. Забираюсь на перевернутую бочку, задираю голову и смотрю на звезды. Вспоминаю моменты из книги, где герой обнимал героиню, когда они вместе любовались небосводом у костра, а потом он сбросил свой плащ и укрыл ее. Завидно. Почти так же, как груди госпожи Чжао.

Задумываюсь, уношусь в мечты и не сразу слышу шаги. Вернее, сначала принимаю их за те шорохи, которыми обычно полнится ночь, но потом различаю: точно, шаги.

Там двое. Они шепчутся.

– Ты точно уверен?

– Мне сказал Вэй Тянь, а он врать не станет.

– И за нее правда дают сто лянов серебром?

– Кончено, ты же сам видел то письмо у Вэй Тяня.

– Думаешь, мы справимся с ней?

– Вот это, – один показывает другому плохо различимый в сгущающихся сумерках предмет, – ловушка, способная удержать даже бога!

Усмехаюсь грустно.

Глупцы. Я ведь не бог.

Зачем вы пришли? Было ведь так хорошо. Я уже почти привыкла считать это место домом. Почти поверила. Но…

Я очень не люблю, когда смертные нарушают мой покой. Поэтому спрыгиваю с бочки, закидываю голову вверх, будто в очередной раз беря в свидетели Небо, и выпускаю Ее…

Эпизод 2

Огонек и Пепел: мой, твой (наш?) дом…

Бегу, не разбирая дороги, мчусь на пределе, продираюсь через заросли. Мне нужно быстрее. Еще! Еще! Лишь бы подальше… от Нее? Но разве от Нее убежишь? Она вон села на плечи, к земле гнет, на дно тянет. Будто камень могильный. И шепот этот противный, липучий, от которого потом не избавиться:

– Убей-убей-убей…

Ей нужны смерти, чтобы жить. Такова Ее пища.

Но я не хочу убивать, не желаю кормить Ее. Почему я должна? Почему, Небо? Почему?!

Поняв, что дядюшка Жу мне не помощник, я сама искала разные обряды и ритуалы, которые позволили бы отделить Ее от меня и уничтожить.

Она лишь смеялась внутри:

– Умру я – умрешь ты.

Как будто смерть – это страшно. Наоборот, я много раз пыталась покончить с собой, с этим отвратительным существованием, но каждый раз Она возвращала меня. Она хотела жить. Питаться. Убивать.

А я вынуждена таскать в себе мерзкую тварь, паразита, отравляющего меня. Ведь это Она – чудовище! Но из-за Нее чураются меня. Где справедливость? У меня просто горящая голова и глаза-лужи, в этом нет греха!

Я устала жить. Устала тащить Ее, жиреющую, наглую, ненасытную, из века в век. Устала жечь хижины. Устала убегать. И возвращаться на пепелище тоже устала. А приходится. Каждый раз, чтобы отыскать и забрать дядюшку Жу.

Дядюшка Жу…

Надеюсь, с ним все в порядке? Надеюсь, он, как обычно, успел принять свой истинный облик и спрятаться в панцирь. Дядюшка Жу ведь Священная Небесная Черепаха, он способен выдержать даже божественный огонь, не то что мой… Ее… Наш… В общем… Мне снова придется вернуться за ним. Но пока…

Как же я устала.

Опускаюсь под ближайшим деревом, сажусь на подстилку из мха и прошлогодней листвы, обнимаю колени, утыкаясь в них лицом, и плачу. Горько, одиноко, навзрыд.

Одна за другой срываются капли, стучат по склоненной макушке. Потихоньку, будто пробуя. Но вскоре начинается настоящий ливень, стеновой – словно водопад низвергается с небес, мгновенно вымачивает до нитки.

Задираю лицо, подставляясь под струи.

Да, вот так, вымой из меня тьму, погаси адское пламя. Пожалуйста, дождь…

Может, еще и поэтому я – Ю? Если расстраиваюсь и плачу – погода тут же портится и рыдает вместе со мной. Странно: девочка, полная темного огня, повелевает водой? Впрочем, у меня много странностей. Столько, что я порой боюсь сама себя. В дикой пляске моих личин очень просто потерять себя. Особенно когда сама не знаешь и не понимаешь, кто ты есть.

Иногда мне кажется, что я живу уже очень давно, много тысячелетий, хотя вроде бы всего тысячу лет. И будто дядюшку Жу я знала задолго до того, как аист сбросил меня на крышу его хижины. Некоторые мои сны очень реалистичны, будто и не сны вовсе. Словно память всполохами прорывается через барьер внутри меня. Словно что-то не дает проявиться истинной мне. Такой, какой я себя ощущаю порой, – древней, величественной, могучей.

Из-за этой неразберихи внутри чувствую себя травинкой в бурной реке – меня несет и несет, и нет камня, чтобы зацепиться, удержаться, остановиться. А впереди – водопад, и я рухну вниз, разлечусь вместе с мириадами брызг, погибну. Или…

Кто я: травинка в водопаде или водопад? А может, пламя? То, что убивает и согревает одновременно.

Вопросы не дают мне покоя. Не ответив на них, не обрести себя, а значит, не прекратить бежать, не осесть, не пустить корни. Они сеют смуту и хаос внутри, изматывают, пугают…

Иногда мне кажется, что за прожитую тысячу лет – то время, когда я более-менее осознаю себя, – видела уже все и ничему не удивлюсь. Но думаю так ровно до той поры, пока над моей головой не появляется зонт. Явно не обычный, потому что он не просто прикрывает от дождя – под ним становится сухо и даже тепло.

А потом я замечаю длинные серебряные пряди и узкую мужскую ладонь, протянутую ко мне.

– Вставай, глупышка. Вымокла же до нитки. Так и заболеть недолго.

Голос низкий, бархатистый, чарующий. Словно из моего сна, того, что кажется таким реальным. Того, что приносит образы. Может быть, я сплю и сейчас? Или грежу наяву? Ну что ж, тогда я погружусь в мечты до конца, до самого дна. И пусть меня утянет в водоворот. Так будет даже лучше.

Я хватаюсь за протянутую ладонь, позволяя вздернуть себя вверх, будто вытащить из того темного болота, которое все сильнее и сильнее смыкалось над головой. Незнакомец с серебристыми волосами не дает мне разбиться. Может, он и есть мой камень, моя опора, моя земля? Может, именно он поможет мне отрастить корни и расцвести?

И вот мы рядом, висим в воздухе, смотрим глаза в глаза.

Зонт брошен на землю. Ну и пусть, ведь дождя больше нет. Только мы. Легкий ветерок играет с длинными серебристыми волосами и элегантными серо-лиловыми одеждами. Доносит ту чарующую мелодию. Я купаюсь в ней, очищаюсь и по-прежнему грежу наяву.

В реальности не бывает таких красивых. И таких высоких. Если бы мы стояли на земле – моя голова была бы на уровне его груди.

– Как ты понял, что я – девушка? – спрашиваю с волнением. Хочется, чтобы он видел во мне не только особу женского пола, но и красавицу. Наверное, я многого хочу.

Он лишь улыбается. И эта улыбка может свести с ума. У него во взгляде пляшут смешинки. Глаза серые, словно их запорошило, но живые, утопают в длинных ресницах.

– Я многое знаю, – снисходит до ответа.

– Ты бог?

Зачем спрашиваешь, дура? Очевидно же. Кто еще мог явиться и вот так остановить мой дождь?

Он лишь качает головой.

– Скорее странник.

Вернее, лжец. Странники не носят шелковых одежд с затейливой вышивкой и предпочитают убирать волосы. Но мне все равно.

– Скажешь мне свое имя? – Смотрит внимательно, чуть наклонив голову.

Любуюсь его скулами, очертанием губ. Безупречный. Даже лучше, чем я фантазировала. Хотя я никогда прежде не видела такой совершенной красоты.

Пожимаю плечами.

– У меня нет имени. Дядюшка зовет меня Никчемной, люди – Ю.

– Ю?

– Да, Ю, как дождь.

Он протягивает руку, касается моих коротких прядок. Пальцы у него длинные, тонкие, перебирают волосы, словно струны музыкального инструмента.

И меня осеняет.

– Так это ты играл тогда, – машу рукой за спину, будто обозначая прошлое, – в бамбуковой роще?

– Кто знает, – усмехается он, и за эту усмешку можно отдать жизнь. – А можно я тоже дам тебе имя?

Киваю, спрашивая:

– И какое же?

– В твоих волосах запуталось пламя… – Он на миг задумывается. – Я буду звать тебя Огонек.

Расплываюсь в улыбке, довольная, как сытый котенок, подставляясь под ласку его чутких пальцев. И так же, по-кошачьи, жмурюсь. От незнакомца веет родным. Будто я знала его давным-давно и много лет подряд, но потом почему-то забыла. Но – не знаю, откуда, – приходит понимание: что бы я ни сказала или ни сделала сейчас, он заранее мне все простил.

Чтобы проверить, открываю глаза и произношу:

– Я тоже хочу дать тебе имя.

– Любопытно. – Он вскидывает посеребренную бровь. Прямую и идеальную, как меч.

Позволяю себе коснуться его волос. Как и ожидалось – чистый шелк, чуть более жестковатый, чем должно.

– А твои волосы уже перегорели, на бровях и ресницах тоже осел пепел. – Беззастенчиво скольжу пальцами по скульптурным чертам. Он позволяет. – Кто сжег тебя?

– А если отвечу, что ты?

И тон такой, не поймешь: шутит или всерьез?

Усмехаюсь:

– Я вижу тебя в первый раз. Как могла сжечь?

Или могла и мы вправду знакомы?

Он не отвечает, лишь берет мою ладонь и прижимает к щеке, опуская свои невероятные ресницы. Так мы застываем на пару мгновений.

Наконец он открывает глаза и говорит:

– Я все еще жду свое имя.

– Пепел, – отвечаю, не задумываясь.

– Хорошо, – улыбается он. – Ты – мой огонь, я – твой пепел.

– Мой? Твой? Разве мы уже…

– Т-с-с. Идем.

– Куда?

– А куда бы ты хотела?

– Домой.

– А где твой дом?

– Наверное, там же, где и твой… – Заглядываю в глаза, с радостью ощущая его руку на своей талии и слушая шум ветра в ушах. Я не умею летать, я же не бог, поэтому сейчас наслаждаюсь – и полетом, и красивым мужчиной рядом.

Мир с такой высоты вовсе неплох. Ночь сегодня удивительно светлая. Или это сияет тот, кто обнимает меня сейчас?

Я не знаю, сколько мы летим, завороженная самой возможностью оторваться от земли и воспарить, но через время все-таки приземляемся на лесной поляне. Светлячки кружат над ней, наполняя воздух волшебным сиянием. Ветви деревьев образуют полог над ложем из цветов и листьев.

Мы стоим рядом. Теперь мне приходится задирать голову.

– Это твой дом?

Пепел улыбается.

– Мой дом везде, где захочу. Я же странствую, так что весь мир может быть моим домом. И твоим тоже. Нравится?

Оглядываюсь, наслаждаясь видом, и киваю.

Он наклоняется, поддевает пальцами мой подборок и целует. Так, будто имеет полное право. Впрочем, имеет – сама отдала его. И тело отдам. Он должен быть первым, последним, единственным. Навсегда. Если не ему – разве можно кому-то другому позволить вот так же касаться?

– Тебе не кажется, что эта одежда, – Пепел указывает на мои лохмотья, – грубая и лишняя?

– Да, но… – Договорить не успеваю, взмах руки – и я нагая. В чем мать родила! Были бы волосы длиннее, завернулась бы в них. А так – лишь до плеч, поэтому приходится прикрываться руками.

Ну вот, а говорила, что не ханжа, «не вспыхиваю пожаром». А что же сейчас?

Он отводит мои руки в стороны, перехватывает запястья – не больно, но так властно, по-хозяйски, подчиняя.

– Не прячься от меня. Ты прекрасна.

И прежде чем успеваю сказать что-то внятное, подхватывает на руки и несет на ложе. Укладывает прямо на шелк лепестков и смотрит так, что невольно верю – прекрасна.

Это подтверждают и его руки, скользящие по моему телу. Он словно ваяет меня, создает из первозданной глины.

– Я тоже хочу… – Тянусь к нему, просовываю ладонь в вырез одежд, тащу их прочь – лишние, ненужные, мешающие. Он подчиняется и обнажается сам.

Немею.

Надо же, какой! Широкие плечи, литые мышцы, твердый живот… Вот только шрамы портят гладкую совершенную кожу.

– Кто мог ранить бога?

– Нашлись умельцы, – отвечает он, снова притягивает к себе и целует. Головокружительно, без нежности, властвуя надо мной.

И я отдаюсь в его власть.

– Смотри на меня, – то ли просит, то ли приказывает он, – хочу видеть твои глаза.

А дальше здесь, под деревьями, на ложе из трав, творится древнее таинство, которое соединяет мужчину и женщину в единое целое. Ветер запоминает мои стоны и вскрики, заучивает нежные клятвы, а звезды подмигивают с пониманием. То, что происходит между нами, космически и сакрально. И настолько невыносимо огромно, что я взрываюсь, распадаюсь на частицы, разлетаюсь по вселенной. Чтобы слиться с нею, вместить в себя и самой стать космосом…

– Спи, – ласково приказывает Пепел, когда, вернувшись в его объятия, я сворачиваюсь клубочком под боком.

Мой мужчина обнимает меня, прижимает к себе, целует в макушку. Сон приходит мгновенно.

Пробуждение, как всегда, внезапное и кажется несвоевременным. Когда ты судорожно тянешь руки вперед, хватаешь сон, пытаешься удержать грезу… Но разве так бывает?

Если бы не легкая боль и не следы от его губ на моем теле, и впрямь бы подумала, что все приснилось, ведь проснулась я в своей хижине, на привычном топчане. И жилище в порядке – ни следа от пожара. И дядюшка Жу по-прежнему радует слух храпом.

Спешно одеваюсь, выхожу наружу.

Так и есть: ничто не напоминает о вчерашнем побоище, ни клочка сажи вокруг. Будто и не было ничего.

Твой подарок за девственность, да, Пепел?

Что ж, я его приму.

А вот другой, когда возвращаюсь обратно в дом, вызывает возмущение: изящное шелковое платье, заколки из серебра и нефрита… Ну уж нет, милый, так дешево я не продаюсь! Даже глаза начинает щипать от обиды.

Ну зачем, зачем ты все испортил?!

Со злостью сгребаю дорогие подарки с твердым намерением пойти на рынок и выручить за все это добро кругленькую сумму. И уже почти завязываю покрывало в последний узел, как буквально застываю, выхватив взглядом один предмет: женскую шпильку. Тонкая вязь бамбуковых веточек из состаренного серебра, легкие вкрапления пейзажной яшмы… Такие вещи обычно делают под заказ для конкретного человека. В частности, эту шпильку я видела на госпоже Чжао.

Нет-нет-нет!

Пепел, ты же не мог подкинуть мне эти вещи? Слишком нелепо и мелочно для такого, как ты.

Слышу голоса – ими полнится двор.

Вскоре распахивается дверь, и в проеме появляется местная красавица собственной персоной, а с ней – с десяток вооруженных дубьем мужчин. Кто бы сомневался! Старейшины среди них, кстати, нет.

– Вот, полюбуйтесь! – Тычет в меня пальцем госпожа Чжао. Она тяжело дышит, ее большая грудь ходит ходуном, и сейчас я совсем не завидую ей. – Эта мерзавка хотела сбежать с моими вещами!

Не мог же? Или все-таки мог? Но зачем?

Криво усмехаюсь и выступаю навстречу непрошеным гостям.

Эпизод 3

Госпожа Чжао выпячивает грудь и источает…

Наша крохотная хижина, кажется, вот-вот лопнет от такого количества людей. Прям вижу, как по хлипким бамбуковым стенам бегут кривые трещины.

Дядюшка Жу все еще спит, лежа на спине, запрокинув голову и развалившись. Громкий храп сотрясает крышу. Мне становится стыдно перед чужими за его неопрятность.

Это все волнение. Когда я волнуюсь, голова звенит и наполняется всякими глупостями.

Решаю пока что быть вежливой, сначала нужно все прояснить. Разобраться, что происходит и что на самом деле они знают о вчерашнем.

Кланяюсь и произношу как можно учтивее:

– Что заставило столь почтенных людей отправиться к Никчемной Ю?

– Ты смеешь спрашивать? – злобно хмыкает госпожа Чжао и тычет тоненьким пальчиком в сверток, который все еще лежит на моем топчане. – Это ты как объяснишь?

Знать бы как. Хотя догадка есть, и к Пеплу она отношения не имеет. Если бы он хотел отомстить мне за то, что я его сожгла, как он считает, сделал бы это куда более изощренно и тонко. А вот такие недалекие людишки, как моя сегодняшняя гостья, на подобное способны вполне. Понять бы еще, чем я ей не угодила?

Но сейчас нужно что-то ответить, и я говорю:

– Ю не понимает, о чем речь. Утром Ю нашла эти вещи в своей хижине. И когда увидела вашу заколку, собиралась отнести ее вам. Вот, возьмите. – С поклоном протягиваю на открытых ладонях ту самую шпильку с вязью из бамбуковых листьев. – Ю не берет чужого.

– Наглость! – восклицает госпожа Чжао, и ее идеальное, будто у фарфоровой куклы, лицо вспыхивает, становясь красным и некрасивым.

Луна и звезды, значит, ну-ну. Меня наполняет ехидство. Кто-то даже умудрялся называть ее небожительницей, мол, родителям своим она вовсе не дочь, а родилась в Небесном Дворце, но ее похитили злодеи и забросили в Мир Смертных. Хорошо бросили, метко так, ага.

– Ю говорит правду, – продолжаю я, не распрямляя спины. Мазнула только взглядом по госпоже Чжао и снова таращусь в земляной пол, словно на нем начертаны великие истины. – Ю не знает, как эти вещи появились здесь. Этой ночью Ю не ходила в деревню.

Госпожа Чжао фыркает и, изящно махнув по воздуху рукавом из розового шелка, складывает на животе свои тонкие ладошки.

Да что же я лукавлю? Не иначе как от зависти. Когда не идет красными пятнами – хороша же. Чудо как хороша! Особенно в этом розовом одеянии из легких и тонких тканей. Будто сама Богиня Рассвета заглянула в гости. И нефритовые подвески на ее цзи[3] позвякивают тоненько и приятно.

– Кто может подтвердить твои слова? – чеканит госпожа Чжао, гордо вскинув голову и глядя на меня, как на грязь.

Мужчины за ее спиной поигрывают дубинами, а кое-кто даже холодным оружием. Но они мне не ровня. Страха перед смертными у меня нет – есть страх за них.

Внутри, утробно урча, ворочается Она, хихикает, подсказывает мне:

«Могли бы подтвердить те два идиота, что приходили к нам вчера. Но – ой, – она будто прикрывает пасть когтистой лапой и выпучивает глаза, – кажется, от них остался только пепел. Я давеча хорошо повеселилась!».

От них и того не осталось. Мой Пепел об этом позаботился.

Но я должна удержать Ее, поэтому не остается ничего другого, как притворяться никчемной глупышкой и давить на жалость.

– Слова Ю, – лепечу, по-прежнему глядя в пол, – мог бы подтвердить дядюшка Жу. Но, как видите, – указываю в сторону его лежанки, – он сейчас спит.

Госпожа Чжао брезгливо морщится, будто увидела дохлую крысу.

– Да если бы и не спал – кто поверит старому пьянице?

Мужчины за ее спиной подхватывают: «Верно-верно», «Истинно так!», «Пьянчуге веры нет!».

С достоинством императрицы госпожа Чжао подходит ко мне и грубо хватает за волосы, тянет вверх – я ведь все еще гну спину в поклоне – заставляя взглянуть ей в лицо. Красивое, злое, неживое лицо.

Я терплю. Пока еще терплю. А вот Она уже на пределе.

– Мало ли что может померещиться спьяну. А ты, дрянь… – Госпожа Чжао сжимает сочные губы в узкую полоску и пребольно треплет меня за волосы. – Помню, твой взгляд на рынке так и шастал по мне. Ты уже тогда присматривала мои вещички, да?

– Что вы, что вы, – бормочу, даже не пытаясь освободиться из ее захвата, не то сочтет мои действия оскорблением, и станет только хуже, – всему причиной ваша красота. Ю просто завидует вам. У вас есть грудь, а у Ю нет.

Хижину сотрясает мужской гогот. Луженые глотки громки и неблагозвучны. Они будят дядюшку Жу.

Он вскидывается, таращится на всех непонимающе и удивленно. Грязная засаленная шевелюра всклочена. Глаза, и без того узкие, сейчас и вовсе превратились в щели. Босые ступни шарят по полу – разыскивает свою соломенную обувку. Только вот они совсем износились, и я выкинула эту дрань в последнюю уборку. Поняв, что обувь не найти, как есть, босой, дядюшка Жу встает с лежанки и, смачно рыгнув, оглядывает все почтенное собрание.

– Эй! – вскрикивает, сообразив, что произошло что-то неладное. – Если эта Никчемная что-то натворила, скажите мне. Только я могу ей наподдать!

И на том спасибо. Ехидничаю мысленно, потому что хватка на моих волосах наконец ослабевает. Благодарю, дядюшка.

– Тогда вам надо как следует ее наказать, господин Жу. – Госпожа Чжао переходит на приторно-воркующий тон – она всегда так разговаривает с мужчинами, даже с такими жалкими, как мой дядюшка. – Этой ночью негодница пробралась в мое поместье и ограбила меня. Вон доказательства. – Снова указывает холеным пальцем на узел с вещами.

Этой ночью я занималась любовью с таким красивым мужчиной, какой тебе, грудастая, и не снился. А еще раньше расправилась с двумя олухами, которые возомнили себя охотниками на чудовищ.

– Ай-й-я! – тянет дядюшка Жу и качает головой. – Никчемная! Как ты могла? Разве я этому тебя учил?

А ты хоть чему-то хоть когда-то меня учил? Я даже читать и писать сама выучилась!

– Ю виновата, – бормочу вслух, – но Ю правда никогда не была в поместье старейшины. Даже не знает, где оно находится. К тому же Ю не нужны чужие вещи. Ю будет благодарна, если госпожа Чжао заберет их.

– Ну вот видите, – дядюшка разводит в стороны свои короткие пухлые руки, – все и разрешилось! А о наказании я позабочусь, не волнуйтесь.

– Ничего не разрешилось! – громогласно заявляет высокий мужчина в форме стражника, бесцеремонно входя в хижину. И та будто становится еще меньше. Он, конечно, не так высок и широк в плечах, как Пепел, но тоже весьма внушителен. Особенно в сравнении с моей тщедушностью. Его лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не жуткий шрам, который тянет угол рта вверх. Это напоминает злобный оскал.

– Господин Вэй! – ахает госпожа Чжао.

Они переглядываются так, что у меня не остается сомнений: между этими двумя есть связь. Та самая, что всегда возникает между самым сильным мужчиной и самой красивой женщиной – недаром же наша Богиня Рассвета так мило краснеет и отводит взгляд, прикрывая рот рукавом.

– Господин Вэй! Господин Вэй! – раздается со всех сторон. Собравшиеся, кроме нас с дядюшкой Жу, кланяются мужчине с разной степенью почтительности.

А я вспоминаю вчерашний диалог тех двоих. Так, значит, вот о ком они говорили. И что у него за письмо такое? Неужели из гильдии охотников? Как нас выследили? Мы же нарочно вот уже семьсот лет пребываем только в Мире Смертных. Для чудовища это лучший способ спрятаться, можно годами жить, и тебя не почуют. Смертные не способны распознавать нашу темную ци. Даже если спровоцировать Ее, все будет выглядеть как пожар. А это неудивительно при открытом очаге в бамбуковой хижине. Да и кому какое дело до двух нищих отшельников, живущих у самого леса?

Нет, тут определенно есть кто-то еще. Кто-то из бессмертных. Кто-то очень сильный, почти бог. И это плохо, потому что наводит на мысли о том, кого я почти семьсот лет пытаюсь забыть. И если моя догадка верна, то все еще хуже, чем я думаю.

По спине невольно продирает холодком, и даже Она ежится внутри.

– Господин Вэй, – хмыкает дядюшка Жу, – а у вас-то какие претензии к этой Никчемной?

– Она обвиняется в убийстве! – заявляет тот, буквально испепеляя меня взглядом.

Мысленно усмехаюсь: если бы я решила тебя испепелить, ты бы уже превратился в серую кучку на полу.

Смертные…

Не знаю, то ли это Она шипит внутри, то ли я сама в мыслях, но сейчас мы единодушны: смертные зарвались. А я даже не могу преподать им урок. Только и остается, что в бессилии сжимать кулаки и усмирять свой гнев.

– В убийстве? – Дядюшка Жу заходится смехом, даже глаза трет от слез. – Вы слышали? В убийстве! – продолжает он, хватает меня за плечи и выставляет перед собой. – Это она-то – убийца? Да вы посмотрите на нее! Ее ж веткой перешибешь! Кого она могла убить?

– Двоих человек, – отвечает Вэй Тянь. – У меня есть свидетели, которые видели, как вчера вечером Сяо Ка и Ли Муй направлялись в сторону вашей хижины.

– А потом? Что было потом? Кто видел? – Дядюшка Жу отпускает меня и обходит толпу, заглядывая в лицо каждому из собравшихся. – И трупы? Где трупы?

– Вот и я хочу знать, где трупы? – рычит Вэй Тянь. – Обыскать здесь все!

Люди, пришедшие с госпожой Чжао, дружно отвечают: «Есть!» и кидаются исполнять.

Сам же Вэй Тянь бесцеремонно усаживается на единственную скамейку в нашей хижине, складывает руки на груди и закидывает ногу на ногу.

– Что ты такое? – пристально смотрит на меня, будто хочет выпростать, как рыбешку, и порыться во внутренностях.

– Ю просто жалкая и никчемная. Ю не вредит. Ю просто собирает хворост, – лепечу, делая вид, что напугана. Но на самом деле мне любопытно. Я хочу увидеть то письмо, хочу узнать, кто его написал, хочу понять, кто за этим стоит. Подтвердить или опровергнуть свою догадку.

Вэй Тянь вскакивает, переворачивает ногой наш маленький столик, так что стоявшие на нем глиняные миски слетают на пол и раскалываются.

Невежливо. Из чего нам теперь есть?

– Не смей мне врать! – орет он. – Те парни, что ушли вчера за тобой, были глупцами, но честными и хорошими людьми. Они просто хотели оградить свои семьи от чудовища!

– Чу-чудовища? – Невинно хлопаю ресницами.

– О чем вы? – подключается к разговору госпожа Чжао. Она напряжена, как струна гуциня. А глаза? Недаром она прячет их сейчас за длинными ресницами.

– Недавно, – начинает Вэй Тянь, – мне пришло важное сообщение, что в нашей деревне промышляет бес. Вы наверняка слышали, благородная госпожа, обо всех странных смертях, которые происходили последнее время?

Она кивает, не произнося и слова. Чего боится? Что голос дрогнет? Прекрасной госпоже есть что скрывать?

Дядюшка Жу усмехается:

– Помилуйте, я с ней рядом каждый день. Она, конечно, не подарок, но чудовище? Это преувеличение!

– Преувеличение? – хмыкает господин Вэй. – Вы посмотрите на ее волосы! Она же носит в себе огонь! Разве это не признак бесовщины?

– Все-таки цвета волос маловато, чтобы назвать кого-то чудовищем или бесом, не находите? – упрямится дядюшка Жу. – Нужны доказательства повесомее.

– Молчать! – снова повышает голос господин Вэй. Должно быть, его и самого нервирует, что никаких доказательств нет. – Столько людей было убито! Их будто иссушили! Тела – как сухие корни.

Хмыкаю про себя. После меня если и остаются тела, то как головешки. Если остаются вообще. Не туда копаете, господин Вэй. Возможно…

Порыв ветра врывается в распахнутую дверь, и мне в нос ударяет запахом благовоний госпожи Чжао. Очень сильным. Будто за этим запахом пытались замаскировать другой. Тот, который тело источает на самом деле, – мерзкий и тошнотворный запах беса.

Я ведь права, госпожа Чжао?

Вскидываю на нее взгляд, усмехаюсь криво и замечаю, как она вздрагивает.

Даже так? А это становится интересным.

Эпизод 4

Откуда ты пришел в этот мир?

Бес в Мире Смертных? Это почти как коза на грядке с капустой. Как небесные могли такое вообще допустить? Чем они там заняты в своих золоченых чертогах? Как обычно, сплетнями, интригами и игрой в вэйци?[4]

Сделать бы так, чтобы вода ушла да камни выступили, а на них следы маленьких ножек госпожи Чжао обнаружились. Но все, что у меня есть, – это запах, который простой смертный даже не распознает. Госпоже Чжао не стоило тратить дорогие благовония, глуша его. Значит, причиной ее злоупотребления духами были вовсе не жители деревни? Кто же тогда? Дядюшка Жу? Да нет, судя по всему, он так до сих пор ничего и не унюхал. Неужели я? Но зачем?

Вопросов пока что больше, чем ответов. А соперник у меня хитер и изворотлив. И чтобы поймать такого, лучшая стратегия – заставить потерять бдительность. Или же, как в нашем с ней случае, удалить с поля битвы второго игрока. Удобно ведь вешать все на Никчемную Ю. Кто защитит бедную девчонку? Кто поверит?

Отлично. Заметьте, госпожа Чжао, правила предложили вы. Я лишь сыграю по ним. И сейчас лучшее, что могу сделать, – исчезнуть из поля зрения. Например, в тюрьму. Под бдительную охрану людей Вэй Тяня.

Мои размышления прерывает выкрик:

– Доклад!

Один из мужчин, пришедших с госпожой Чжао, вбегает в хижину и склоняется перед Вэй Тянем. Тот милостиво машет рукой:

– Поднимись и говори.

Докладчик, однако, так и остается в полусогнутом состоянии.

– По вашему приказу, господин Вэй, мы обыскали двор и окрестности. Нет и следа тел. Вообще нет признаков, что здесь кто-то дрался. Все чисто.

Вэй Тянь барабанит по столу тонкими смуглыми пальцами, бормоча:

– Как такое может быть?

Дядюшка Жу подливает масла в огонь:

– Вот видите, я же говорил. Никчемная моя ни при чем. Благородные господа, могу ли я просить вас покинуть мое жилище?

Порой дядюшка Жу, должно быть, памятуя свое небесное прошлое, заносится над смертными и тем самым все портит. Вот как сейчас.

Вэй Тянь действительно поднимается, и хотя весь его вид демонстрирует крайнее разочарование, предъявить ему и впрямь нечего.

– С вашего позволения, госпожа Чжао, будем считать сегодняшний случай недоразумением, – говорит он. – Я рад, что вы обрели свои вещи, а нам нужно продолжать поиски Сяо и Ли… – на несколько секунд он осекается, но все же заканчивает: – И поскольку нам по пути, осмелюсь предложить сопроводить вас.

Госпожа Чжао дает сигнал одному из своих спутников забрать узел с ее сокровищами и, гордо выпрямившись, шествует к выходу. Мимо меня. Обдавая запахом беса – его не спутаешь ни с чем и не заглушишь благовониями. Конечно, смертные будут обонять лишь нежный цветочный аромат, который, будто покрывало из тончайшего шелка, окутывает стройную фигуру госпожи Чжао. Особенно если они влюбленные глупцы, как Вэй Тянь, или восторженные поклонники, как ее спутники с дубьем наперевес. Но я-то не они. Меня не провести. Точнее, нас. Она внутри тоже потирает когтистые лапки: давненько мы не жгли бесов, да?

Я увлеклась и едва не упускаю момент – если они сейчас уйдут, придется ждать, когда в следующий раз госпожа Чжао вздумает подставить меня. Теперь, унюхав истинный запах, я уверена, что это именно она все устроила, а не Пепел.

Не хочу ждать.

Поэтому хватаю край ее воздушной накидки, которая при ходьбе развевается, будто трепещущие крылья, и кричу что есть сил:

– Бес! Бес! Это она бес!

На краткий миг госпожа Чжао сбивается с шага, выдавая себя. Едва не падает, но верный Вэй Тянь вовремя оказывается рядом: подхватывает, утешает.

Дядюшка Жу теряет дар речи и замирает с открытым ртом.

– Да как ты смеешь, грязная мерзавка?! – Вэй Тянь готов убить меня взглядом. Прямо вижу в его глазах все пытки и кары, которые он намерен применить ко мне за осквернение его идола. Идол же показательно пребывает в полуобмороке в объятиях своего любовника – беззастенчиво и прилюдно.

Конечно, кто их сейчас обвинит? Кто подумает грязное? Только подлый и невежественный человек.

– Но это правда! Любой бес смердит хуже, чем сточная канава, – не унимаюсь я. – Понюхайте сами. Только хорошо нюхайте!

Он хмыкает, наклоняется и вдыхает ее аромат, прикрыв глаза. Так интимно и даже… мило, что иного на сей раз уже и не подумаешь. Потому-то и начинают ползти шепотки. Они отрезвляют бравого Вэй Тяня.

Быстро сообразив, как выглядит картина со стороны, он сначала краснеет, потом бледнеет, наконец передает госпожу Чжао парочке стражников и взрывается:

– Если кто-то посмеет сказать хоть слово о том, что видел сегодня, – замолчит навеки. Я сделал… – Вэй Тянь осекается и смущается, судорожно подбирая слова, – я понюхал ее, чтобы опровергнуть слова этой нахалки.

– Да-да, – заверяют со всех сторон, – все так.

– Госпожа Чжао всегда окружена ароматом цветов, любой подтвердит. Ее благовония нежны и изысканны. Она сама создает их.

– Так и есть, – вновь раздается со всех сторон.

Мне даже слегка жаль этого по уши влипшего малого. Такие, как госпожа Чжао, идут по спинам таких, как Вэй Тянь, двигаясь к своей цели. А после – даже не оглядываются.

– Так о каком бесе может быть речь? – зло заканчивает главный страж деревни свои восхваления.

– Верно. – Госпожа Чжао приходит в себя и теперь невинно хлопает ресницами. – Клевета! Наглая клевета! Ее, – указывает на меня, – надо наказать. Это отродье совсем не знает приличий!

– Взять ее! – командует господин Вэй.

И люди, пришедшие сюда за мной, с удовольствием подчиняются. Им тоже не хотелось уходить без добычи, не завершив начатое.

Пока меня бесцеремонно скручивают, связывая грубыми веревками, дядюшка Жу пытается вмешаться, но я осаживаю его взглядом. К счастью, он все-таки мудрая Черепаха и правильно считывает некоторые действия, поэтому, воя и причитая, только ползает рядом да умоляет наказать его вместо меня.

Идти связанной не очень удобно. Веревка на шее немилосердно трет, кожа у меня слишком нежная. Как вчера ночью шептал Пепел – созданная для поцелуев и ласк. Ну что ж, когда он явится в следующий раз, будет повод зацеловать еще нежнее… Мысли о Пепле погружают меня в блаженную негу, и я даже не замечаю, как мы оказываемся в деревне Бамбукового Ветра.

Госпожа Чжао и господин Вэй уехали вперед в ее повозке. Полагаю, им было что обсудить дорогой. Вэй Тянь неплохой малый – честный, верный, отважный. Жаль, спутался с бесом. А это кривая дорожка, очень кривая!

Меня заводят в какое-то темное и холодное помещение, грубо толкают вперед. Кувыркаюсь, приземляюсь на колени, но не удерживаюсь и падаю дальше, ударяясь грудью и прикладываясь лицом.

– А-а-а-ай… – вырывается невольно.

Ну вот! От мыслей о любви и сама неженкой стала. Когда меня семьсот лет гоняли по Трем Мирам, получала увечья и посерьезнее. Не будь у меня Ее, вся бы в шрамах ходила. Но Ей нравится беречь свой сосуд.

Вот и сейчас ворчит там внутри, но лечит. Миг – и ни ссадин, ни ушибов. Цела и невредима. Остается только порадоваться, что охранникам у двери до меня и дела нет. А то бы, конечно, заподозрили неладное.

Я отлично вижу в темноте, поэтому внимательно оглядываю место своего заключения. Крохотная комнатка – две меня в длину и полторы в ширину. Ну и на том спасибо, хоть лечь можно во весь рост и даже раскинуться. На полу – истлевшая циновка. И все, больше никаких удобств. Решетки на двери такие крупные, что я без труда пролезла бы между ними. Наверное, никто не рассчитывал тюрьмы на таких тощих пленников. Что ж, хорошо.

Усаживаюсь в позу для медитации. Нужно успокоиться и восстановить внутреннюю энергию. Больше спектаклей на радость смертным устраивать я не намерена.

Очищаю свой разум, позволяю энергии хлынуть в тело, чувствую, как она течет по меридианам, наполняя силой. Так думается легче, и стратегии создаются лучше. Впрочем, моя проста и придумана давно.

Высвобождаю дух, оставаясь для незрячих смертных все в той же позе и с закрытыми глазами. Усмехаюсь, подмигиваю Ей, поручая приглядывать за телом, и вылетаю прочь. Пора разузнать, что вы тут прячете или кого.

Путь лежит через длинный темный коридор, полный таких же клетушек, как и та, в которую забросили меня. Наверное, будь я в своем теле, задохнулась бы от зловония – испражняться пленникам приходится в своих же крохотных камерах. Из-за того, что живут в грязи, многие покрыты коростами и гниют заживо. Жалкое зрелище.

Я вовсе не сочувствую смертным. В большинстве случаев они попадают сюда за дело, хотя каждый наверняка уверен в своей невинности. Но преступление – это не только насилие, убийство или грабеж. Глупость, пожалуй, худший из людских проступков. Глупость ведет к тому, что мы становимся недальновидными, доверяем не тем, помогаем не тем. Глупость должна караться суровее всего. И карается.

Семьсот лет назад я тоже была глупа. Доверилась, вручила другому свое сердце. Он казался мне судьбой, моим звездным возлюбленным. Наша история ослепляла: Праздник фонарей, фейерверки и много еще другой красивой девчоночьей романтики. Мне казалось, он бросает мир к моим ногам. А он расставлял сети. Плел свою паутину, в которой я увязала все больше и больше. Красивый, сильный, достигший стадии Бессмертия Духа[5]. Почти бог. Хотя почему «почти»? Для меня он и был богом.

Надев красные одежды и встав рядом с ним на брачной церемонии, я чувствовала себя самой счастливой в Трех Мирах. Мы поклонились Небу и Земле. Он на руках отнес меня в дом, который с того мгновения я считала нашим. Мы пригубили вино из брачных чаш и перебрались на ложе, застеленное алым шелком. Он поцеловал меня сладко-сладко и сорвал одежду…

Страсть туманила мне голову. Счастье лишало рассудка. И я не сразу заметила в его руке кинжал, нацеленный на мою обнаженную грудь. Не поняла, в какой момент его идеально красивое лицо исказили ненависть и презрение.

«Попалась, отродье!» – зло сказал тот, кто лишь миг назад шептал дурманящие слова любви. Вино, что мы выпили, – символ высшей любви и доверия между супругами – оказалось отравлено особенным ядом. Опасным для чудовищ, но вполне безобидным для бессмертного на такой высокой стадии совершенствования. Я даже не смогла отклониться, когда клинок вонзился в мою грудь.

Но слова – злые, жестокие, полные отвращения – ранили в разы сильнее.

«Думаешь, я любил тебя? Мне было противно каждое прикосновение к тебе. Твои поцелуи до сих пор горчат у меня на губах. Ты худшее, что случилось со мной!»

Он пронзил меня насквозь, нанизал на кинжал, как бабочку на иглу. Тогда на свободу вырвалась Она. И вспыхнуло пламя…

Вот такая брачная ночь – кровавая и огненная. Когда я очнулась потом в какой-то лачуге посреди леса, рядом вновь был только дядюшка Жу. Тогда-то он впервые обрезал мне волосы своим ножом для рубки бамбука. Пряди, падавшие к ногам, будто горели изнутри, а в глазах, наоборот, поселилась серая муть. То было последствие яда – так мой муж пометил меня…

Ненавидела ли я его? Нет. Я сама виновата во всем, что случилось. Была глупа и понесла наказание. Но он словно повредил что-то важное внутри меня, надколол. Тогда-то и стали приходить сны, так похожие на реальность или на воспоминания. В них я видела себя великой богиней, восседавшей на троне во дворце Небесного Императора. Величие и могущество, исходившие от той меня, не могли вместиться в хилое смертное тело, в котором я заключена сейчас, – они разрывали его, как бабочка проламывает кокон, чтобы расправить крылья и взлететь. Просыпаясь, я чувствовала себя обманутой и разбитой. Не собой. Словно от меня скрыли, отрезали что-то важное. Я тащилась к дядюшке Жу и пересказывала ему свой сон – он ведь мудрая Небесная Черепаха, как утверждал сам, пусть объяснит. Но старик лишь смеялся надо мной: «Ты просто начиталась своих глупых книжек! Как такая Никчемная может быть богиней?» Его насмешки лишь усугубляли мою тоску. Мне даже казалось иногда, что я сошла с ума и действительно все выдумала, а не увидела во сне…

Трясу головой – телесная привычка, даже в духовном путешествии не могу от нее избавиться, – и вылетаю наверх. Становится светлее. Тут, разумеется, и находится кабинет Вэй Тяня. Сейчас из него доносятся голоса – мужской и женский. Они спорят.

Прежде чем пройти сквозь дверь к ним, натягиваю Полог Невидимости. Не то что боюсь быть замеченной, но подстраховаться на всякий случай не помешает.

Моему духовному взору, как и ожидалось, предстают Вэй Тянь и госпожа Чжао.

Он – потерянный и растрепанный, с горящей щекой, она – пылающая гневом, невозможно красивая в этот момент.

– А-Лань, – бормочет Вэй Тянь, протягивая к ней руку, – за что?

– Не смей! – рычит она. – Не смей впредь не то что касаться, даже смотреть на меня!

– Что я сделал не так, А-Лань? Как мне вымолить твое прощение?

– Просто забудь меня, – чеканит она.

– Забыть? – Его голос тускл и полон боли. – Но как же наша любовь? Наши клятвы?

– Клятвы? – насмешливо произносит госпожа Чжао. – Любовь? Ты правда думал, что я влюблюсь в такого урода, как ты? Да меня тошнило всякий раз после твоих поцелуев!

Вэй Тянь отшатывается, опирается на стол и хватается за грудь, как человек, которому трудно дышать.

– А тот раз? – говорит еле слышно. – Твоя брачная ночь? Ты ведь сама умоляла быть с тобой…

– Ты глупец! Лечь с тобой, молодым и сильным, или со стариком, мерзким и пьяным? Выбор был очевиден. Им нужна была та простыня. Они стояли под дверью, чтобы все слышать. Разве женщина в первую брачную ночь, отдаваясь своему мужу, не должна клясться и говорить о любви?

– А-Лань, – жалобно произносит он, – ты не виновата. Юная, напуганная, преданная собственным отцом… Они сломали тебя. А-Лань, не прогоняй! Я буду псом у твоих божественных ножек, буду защищать тебя и заботиться о тебе!

– Вэй Тянь, уясни же наконец! – злится госпожа Чжао. – Ты больше не нужен мне! К тому же ты не можешь держать себя в руках. Теперь все будут шептаться о твоей выходке. Надо же – нюхать меня при всех!

– Любимая, не волнуйся, я никому не позволю марать твое имя. Ты никогда больше не потеряешь лицо по моей вине. Накажи меня за сегодняшнее, но не прогоняй…

На краткий миг мне становится жаль этого простого и честного вояку, который, возможно, встретил бы милую девушку, способную принять его некрасивые шрамы, и прожил бы обычную счастливую жизнь в кругу семьи и детей. Но на его пути встретилась Бесовка, у которой нет сердца. А он, бедняга, попал под власть, стал одержимым. И его уже не спасти. Одержимость бесом не лечится. От нее нет противоядия. Эту чашу можно только испить до дна…

Но мы сами делаем выбор. Каждый раз. Каждый день. Выбор за выбором, даже когда говорим, что выбора нет. И отвечать нам. Только нам.

Вэй Тянь, Вэй Тянь…

Госпожа Чжао презрительно фыркает в ответ на его излияния и, гордо развернувшись, идет к двери. Снова мимо меня. Снова обдавая запахом беса.

– А-Лань, – жалобно несется ей в спину, – не бросай меня, А-Лань! Я не могу без тебя жить…

Шатаясь, как пьяный, Вэй Тянь бредет за ней следом. И когда оба покидают кабинет, наступает мое время. Не знаю, сколько его у меня. К голосам в коридоре уже не прислушиваюсь. Мне нужно найти письмо. То, о котором говорили Сяо и Ли, явившись за мной. Я должна узнать, чья подпись стоит на нем.

Двигать предметы с помощью духовной силы в бестелесной форме – то еще испытание. Но зато для меня не существует запоров и потайных дверей, все прекрасно открывается и находится.

Где же оно? Куда ты его положил, глупый Вэй Тянь?

Не обращаю внимания на беспорядок, остающийся после меня. Вряд ли господин Вэй, когда вернется, будет нормально соображать. Одержимость уже пожирает его.

Перетряхиваю все: ящики стола, шкатулки, заглядываю за картины, едва ли не разбираю стулья, сдвигаю посуду. Обстановка у Вэй Тяня без изысков. Предметов немного, все простые, добротные и нужные в быту. Из роскоши, пожалуй, только портрет Чжао Лань, который я нахожу в одном из ящиков, да несколько книг. Конечно же, по военному делу. Вэй Тянь не из эстетов.

– Что вы тут устроили? – Этот голос заставляет меня напрячься и спешно юркнуть в угол, набросив Полог Невидимости.

Человек, который входит в кабинет, едва ли не за шиворот таща за собой Вэй Тяня, так высок, что задевает головой притолоку. А от его шагов, кажется, проминаются половицы.

– Дознаватель Фэн, я все объясню… – лепечет Вэй Тянь, словно провинившийся ученик.

– Да уж потрудитесь! – грохочет тот, отпуская его одежду, от чего Вэй Тянь неприлично плюхается на пол. – Я лично написал вам письмо. Дал четкие указания, как можно было не… – Он вдруг осекается и смотрит прямиком в угол, где притаилась я.

Мне хочется провалиться, раствориться, исчезнуть…

Я узнаю его. Это лицо – чеканное, строгое, идеальное – невозможно забыть. Передо мной тот, кого я боялась увидеть. Тот, кто семьсот лет назад возглавил беспощадную охоту на меня.

Мой заклятый враг и мой проклятый муж.

Откуда только ты явился в этот мир, дорогой?

И я даже в этой духовной оболочке чувствую, как шрам на груди – там, где у людей сердце, – начинает болезненно ныть…

Эпизод 5

Ты задолжала мне брачную ночь

Обратно в тело меня буквально втягивает, словно в воронку. И я, вновь обретя плоть, судорожно ловлю ртом воздух. Кажется, будто меня выбросило на берег после того, как чуть не утонула, и теперь я не могу надышаться. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. И шрам, почти невидимый теперь, болит уже ощутимо.

– Не бойся, – говорит Она, успокаивая меня, – за эти семьсот лет мы стали сильнее. Фэн Лэйшэн нам больше не угроза.

Мотаю головой: нельзя недооценивать врага. Он всегда был лучшим из лучших. В одном шаге от бога. Но не сияющий воин-защитник, а мрачный охотник на чудовищ, с головы до ног затянутый в черное. Красивый настолько, что дыхание перехватывает, стоит взглянуть на него. Вот прям как сейчас. За прошедшие столетия я забыла, как парализующе на меня действует его неземная красота. Строгая, холодная, отстраненная. Красота небожителя, снизошедшего до простых смертных.

Впрочем, и среди бессмертных, там, в столице клана Скрытых Клинков, Лэйшэн выделялся. Его личность всегда окружали легенды и домыслы, потому что никто не знал тайны его рождения. Глава клана Фэн нашел дикаренка в лесу, привел домой и воспитал из него идеальное оружие для битвы с чудовищами, лучшего охотника Трех Миров – не знающего жалости, не ведающего пощады. Его меч Разрезающий Дух без разбора рассекал и новорожденных детенышей, и немощных, уже почти мертвых древних чудовищ. Он не воевал только с жалкими и слабыми. Но любой монстр, вставший на его пути, неизменно прощался с жизнью. Ни один не мог спрятаться от внимательных, черных, как сама тьма, глаз Фэн Лэйшэна.

Только для меня сделал исключение: не просто убил – уничтожил, стер прежнюю меня, превратил в прах. Растоптал мои первые нежные и трепетные чувства, всадил клинок в сердце, отравил редким ядом… От веселой и беспечной Жу Сюли, племянницы странствующего травника дядюшки Жу Тао, не осталось и следа. В ее иссиня-черных волосах, ниспадавших прежде до колен, теперь навечно запуталось пламя, а глаза, в которых отражался целый небосвод, погасли и заполнились мутной жижей.

Тогда, очнувшись в нищенской лачуге на границе Межмирья, я заново училась всему: ходить, есть, пить, говорить, справлять нужду. Немудрено, что дядюшка Жу стал звать меня Никчемной и пристрастился к выпивке – даже его знаний не хватило, чтобы вернуть прежнюю меня, вылечить окончательно.

Фэн Лэйшэн знал, куда бить. Он поразил мою суть. Выбил опору у меня из-под ног, и теперь шаткий мостик без перил все сильнее качался перед моим внутренним взором. Не знаю, когда дощечка обломится под ногой и я рухну в пропасть небытия. Перестану существовать вообще. Но пока я еще иду, и меня качает – туда-сюда, туда-сюда, а гнилая доска вот-вот треснет, если сделаю следующий шаг…

Поэтому Фэн Лэйшэн – единственный человек в Трех Мирах, кого я по-настоящему боюсь. Кому я – знаю точно – не смогу противостоять, что бы там ни говорила Она. Для эффективной борьбы нужно правильно оценивать свои ресурсы, а я понятия не имею, кто такая и на что способна. Но точно знаю одно: если он нашел меня здесь, значит, дни мои сочтены. Да что дни – минуты.

Кто недавно так мудро рассуждал про глупость? А сама полезла в пасть к хищнику. Ведь сразу же подумала о Фэн Лэйшэне, вспомнила о нем в первую очередь! Догадалась, кто именно мог найти меня в Мире Смертных. И в тот момент надо было не играть в сыщика, а бежать. Бежать, пока было время. Впрочем, времени уже не было с той поры, как Вэй Тянь получил письмо. Главная глупость в том, что я засиделась на одном месте, расслабилась, поверила, что могу просто жить. Уходить надо было давным-давно…

Дура! Ой, дура!

Скрипучая решетка открывается будто нехотя, пропуская высокую темную фигуру. Фэн Лэйшэн по-прежнему одет в черное. При его стройности и стати – смотрится великолепно.

Быстро скольжу взглядом: он вообще не изменился. Все такой же опасный, загадочный, закрытый, и мое сердце – глупое, раненное им сердце – по-прежнему пропускает удары в его присутствии. И этот запах – мята, сандал, нотка зеленого чая – все так же дурманит.

Фэн Лэйшэн, уйди, скройся, исчезни! Ты – мой кошмар, мое наваждение, мой горячечный бред. Не хочу тебя видеть, слышать, обонять, потому что… это обескураживает. Сбивает с толку. Я не знаю, как противостоять тебе!

Несколько мгновений он рассматривает меня. Сейчас я, должно быть, с высоты его роста выгляжу совсем маленькой и жалкой.

– Ну здравствуй, женушка. – Почему его голос, даже когда полон яда и ехидства, так будоражит? – Семьсот лет не виделись. Скучала?

Я лишь хмыкаю, продолжая сидеть в той же позе, и смотрю в пол.

– А я вот – очень. – Он делает еще несколько шагов, а потом садится рядом, на истлевшую грязную циновку, словно он не бессмертный на высшей стадии совершенствования, а обычный мальчишка. – Не поверишь, искал тебя в Трех Мирах. В каждый уголок заглядывал. А ты все ускользала от меня. Нехорошо это, Ли-эр…

– Ли-эр? – Вскидываю брови. – Дай-ка припомню. – Показательно морщу лоб. – Это не та ли глупышка Сюли? Так ты ее вроде убил.

– Разве? – Теперь вскидывает брови он.

– Ну да, ты меня с кем-то путаешь. Люди зовут меня Ю, дядюшка Жу – Никчемной, Пепел назвал Огоньком.

– Пепел? – В голосе – низком, бархатном, чарующем – проскальзывает тревога.

– Да. Он играл красивую мелодию и спас меня от дождя. – А что было дальше, муженек, не твое дело. Но рога мы тебе наставили славно. Как, не тяжелы?

– Пусть другие зовут тебя как угодно, для меня ты всегда будешь Ли-эр.

– Как пожелаете, мой господин, – язвлю я, прикладывая ладонь к груди и слегка склоняя голову.

Фэн Лэйшэн перехватывает мою руку и смотрит на ладонь, как на диковинку.

– Когда ты стала такой? – А в голосе такая искренняя боль. Я бы даже поверила, если бы память раз за разом не подсовывала ту картину, увиденную Ее глазами: постель в алом шелке, моя белая грудь, черное лезвие зачарованного клинка, пронзающее насквозь.

– В ту ночь, когда ты убил Жу Сюли – глупую девочку, по уши влюбленную в тебя.

– Я убивал чудовище, что жило в ней, – говорит он, словно обижен тем, что я не понимаю очевидного.

– И ты, такой умный, о котором говорили, что он прочел тысячи даосских книг, не знал, что, убив одну, уничтожишь и другую?

Она там, внутри, рвет цепи, мне едва удается сдерживать Ее. Хочет сама проучить и объяснить. Но нет. Мы не будем мстить. Было и прошло. Считает себя правым – значит, так и есть. У меня своя правда. Чудовищная, монструозная – но своя. А месть… Она хуже глупости и разрушительнее одержимости.

– Это уже не важно, – произносит Фэн Лэйшэн и сжимает мои пальцы с неожиданной нежностью. – Я тебя нашел и уже не отпущу.

– Да ну! – фыркаю и высвобождаю руку, вытирая ее об одежду, потому что ощущение, будто коснулась чего-то липкого и противного. Так лучше, а то чуть не поплыла. – Чтобы не отпускать, надо сначала взять. А я не дамся.

Он усмехается:

– Тебе правда нравится сидеть тут, в грязи и зловониях? Или собирать хворост, а потом выменивать его на миску риса?

– А я разве жаловалась?

Он усмехается снова, но грустно, и кладет руки на колени, расслабленно свесив кисти. Прямо домашний котик, а не затаившийся в густой траве тигр.

– У меня там, – указывает пальцем вверх, – роскошное поместье. Ты будешь почитаемой и уважаемой госпожой. И те, кто недавно указывал на тебя пальцем и унижал, станут кланяться и искать твоего покровительства.

Я вскидываю ладонь, прикрывая глаза:

– Фэн Лэйшэн, супруг мой ненаглядный, давай-ка поменьше патоки. Не старайся.

– Я ведь серьезно, Ли-эр. И дядюшку твоего заберем. Пусть снова лечит людей, становится почтенным и возвращает себе доброе имя.

Дядюшка Жу точно будет рад – он и в первый раз хорошо отнесся к Фэну, да и после умудрялся находить слова в его защиту, чем очень злил меня. Но, соглашусь, было бы здорово, если бы он смог вновь открыть аптеку где-нибудь на главной улице, а я была бы при нем помощницей. Представила картину, и таким теплом повеяло. Будто у меня и впрямь могут быть дом и семья. И я могу стать нормальной.

За дядюшку Жу теперь точно можно не переживать: если Фэн Лэйшэн пообещал помочь – точно не бросит. Вздыхаю с облегчением – все-таки все прошедшие столетия дядюшка заботился обо мне, и я хочу, чтобы он был здоров и счастлив. А мне настало время подумать о себе и задать вопросы, которые волнуют куда больше. О госпоже Чжао, например. И о том, какое ко всему этому имеет отношение сам Фэн Лэйшэн.

Спрашиваю напрямик:

– Лэйшэн, ты знаешь, что жена старейшины этой деревни – бес?

Он хмыкает:

– Конечно, знаю. А иначе зачем бы ее отцу отдавать единственную дочь, свое драгоценное сокровище, за старика, да еще и в такую глушь? Он побоялся, что любой другой – а поклонников было хоть отбавляй, и все красавцы как на подбор, при титулах, – быстро бы заподозрил неладное. Тогда бы и ему самому несладко пришлось. А этот старейшина слишком глуп и ослеплен красотой жены, чтобы что-то подозревать.

– То-то я и смотрю, как она беззастенчиво спуталась с Вэй Тянем прямо на глазах у мужа… – Усмехаюсь мысленно, вспоминая, что тоже кое с кем спуталась. Правда, не на глазах, и вообще – успешно позабыв о муженьке. – Одно слово: Бесовка. Что будешь с ней делать?

– Ты же знаешь мой принцип: я всегда стараюсь брать с поличным. Подожду, пока она проявит себя.

– Слушай, Лэйшэн, а твой принцип, – не смотрю на него, ковыряя ногтем гнилую солому, – он не для всех, да?

Фэн Лэйшэн грустно вздыхает:

– Тебе не понять.

– Да уж куда более понятно объяснить, чем ты в ту ночь: как я тебе противна, как мои поцелуи горчат.

Отворачиваюсь и плачу. Жалость к себе разъедает изнутри. Не могу больше! Этот фарс утомляет. Не понимаю: чего ему от меня нужно?

Нашел и не отпущу. Поместье, где ты будешь госпожой.

Дорогой, ты опоздал лет этак на семьсот. Мне теперь от тебя ничего не надо. Убей или уйди. Сгинь. Исчезни!

Но вместо этого он тянется ко мне, приподнимает пальцами подбородок и целует заплаканные глаза.

Отталкиваю его, шарахаясь как можно дальше, злюсь:

– Фэн Лэйшэн, тебя опоили?!

– С чего ты взяла? – Он искренне удивлен, хлопает длинными ресницами.

– Тогда к чему все эти нежности? Чего ты добиваешься? – Паника снова подступает ко мне и грозит накрыть с головой. Я не понимаю его, не могу просчитать, поэтому боюсь. До дрожи. До потери себя.

– А разве муж после долгой разлуки с женой не может быть нежным? – почему-то с печалью говорит он.

– Муж с женой может. Но только вот мы с тобой не муж и жена. Жу Сюли ты убил семьсот лет назад. Я – Никчемная Ю и не имею с тобой ничего общего.

Фэн Лэйшэн не отвечает, только хмыкает грустно.

А я продолжаю:

– Неужели за семьсот лет не нашел себе жену, к которой было бы не противно прикасаться такому праведнику, как ты?

– А я верный. Как тебе такое?

– Чушь! – фыркаю я. – Вокруг тебя всегда роилось столько девиц, и каждая видела себя твоей женой. Любая бы с удовольствием вошла в твой дом и следовала бы за тобой, только помани.

– Да, – говорит он с раздражением, – но женился-то я на тебе!

– Женился, – кричу сквозь слезы, – чтобы убить! Не лги мне больше, Лэйшэн. У меня нет сил верить в твою ложь.

– Хорошо, – вдруг смиренно соглашается он. – Пусть я негодный лжец и коварный предатель, убийца, негодяй и все остальное, но ты все равно моя должница!

– Должница? – Я округляю глаза, пытаясь припомнить, где и когда успела стать обязанной ему.

– Да. Разве забыла? – Внезапно он кидается вперед, прижимает меня к стене, впечатывая мои запястья по обеим сторонам от головы, наклоняется и произносит обжигающим, чарующим шепотом: – Семьсот лет назад ты задолжала мне брачную ночь.

Эпизод 6

Я сыграю по твоим правилам, муженек, только не пожалей

Дергаюсь, рвусь, выгибаюсь. Его прикосновения ощущаются как святотатство, будто он оскверняет меня, марает, пачкает. Очень неприятно. А ведь когда-то я жаждала, чтобы Фэн Лэйшэн касался меня. И еще некоторое время назад боялась, что не устою перед ним и в этот раз.

– Пусти, Лэйшэн, пусти… – Стараюсь не смотреть ему в глаза, а когда он целует мою шею, дергаюсь от отвращения. – Ты потерял право на брачную ночь. Что, принудишь меня? – Выплевываю эти слова в лицо, уже глядя прямо на него.

Глаза Лэйшэна сейчас шалые, горящие, словно он действительно едва сдерживает жгучую страсть. Выглядит как пьяный. Однако мои слова отрезвляют его.

– Принуждать… – медленно выговаривает он, словно постепенно осознает смысл, а затем отпускает меня и отшатывается. – Нет, никогда. Ли-эр, запомни: я не стану ни сейчас, ни впредь принуждать тебя к чему-либо. Верь мне.

Верить тебе? Может, и получилось бы. Но вот шрам на сердце что-то разнылся, да горечь отравы вновь появилась во рту. Знаешь, ощущая все это, сложно верить, милый…

Лэйшэн смотрит внимательно, кажется, видит все мои мысли, слышит мой внутренний монолог и во взгляде его проскальзывает горечь.

– Ты так ничего и не поняла, Ли-эр?

– А что я должна была понять, Фэн Лэйшэн? – переспрашиваю, потирая запястья, которые еще недавно были в плену его изящных пальцев. Ощущения как после огненных пут.

– Я же спасал тебя, глупая! – говорит он и смотрит так, что одним взглядом душу вынуть может.

Не старайся. Моя душа под Ее щитом. Даже тебе не пробить.

– Спасал? Напоив ядом, всадив нож в сердце и растоптав мои чувства?

– Да, Ли-эр. – И снова в голосе неземная печаль. Это уже начинает раздражать! – Только так я мог тебя спасти…

Мотаю головой.

– И вправду ничего не понимаю.

Фэн Лэйшэн усмехается и переводит взгляд в стену напротив, будто на ней начертаны великие истины.

– В тот год Небесное Царство начало настоящую охоту на чудовищ. Особенно лютовали в отношении чудовищ твоего возраста. Приказ исходил из Императорского Дворца, от Третьего Брата Небесного Императора. Мне поручили возглавить охоту как раз в тот день, когда вы с дядюшкой Жу вошли в столицу клана Скрытых Клинков. Нашу встречу ты и сама помнишь.

Еще бы! Меня окружили какие-то люди в отвратительных красно-белых масках. Казалось, вокруг прыгал хоровод демонов, размахивая клинками. А я ведь не боец, в те времена так и подавно. Совсем еще слабенькая была – дядюшка Жу, чтобы держать в узде Ее, раз в три года погружал меня в сон, а после пробуждения Она долго приходила в себя. Поэтому все, что я могла тогда, – лишь поставить щит. Но понимала, что долго мне не продержаться. А потом огромный черный меч рассек пространство, и нападавшие разлетелись в стороны, кувыркаясь и постанывая. Незнакомец в темных одеждах обнял меня за талию и взмыл над крышами домов.

«Кто ты?» – спросил он.

Я вскинула голову и утонула в черной бездне его взгляда. За свои тогда еще триста лет не встречала таких красивых мужчин.

«Я Жу Сюли, племянница странствующего травника. Шла на рынок, чтобы продать немного трав…»

– Помню, – отзываюсь, отогнав воспоминание. Слишком теплое, слишком прекрасное. Одно из бесценных сокровищ, которое я прячу даже от самой себя.

– Я тоже… – произносит Лэйшэн, протягивает руку, чтобы коснуться моей ладони, но останавливается на полпути. – Твой запах, ощущение твоей тонкой талии под ладонью, твое голубое платье из грубой ткани. А главное – глаза. Огромные, испуганные, чистые… – Он усмехается. – У меня не было шансов, Ли-эр. Я влюбился сразу, бесповоротно. А потом… Потом узнал, кто ты. И что мой долг – убить тебя, очистить землю от чудовища. Но разве маленькая Сюли – чудовище? Разве может чудовище так искренне смеяться и радоваться пустякам? Я не мог позволить им убить тебя. Но и пойти против приказа Третьего Брата Небесного Императора и старейшины клана – тоже. Вот и задумал то, что случилось… – Он осекается, судорожно сглатывая.

А я держу щит, как тогда, в нашу первую встречу, ведь каждое его слово оставляет трещины на моей защите. И будь я прежней Жу Сюли, уже бы рыдала в его объятиях.

– Но зачем так жестоко? – бормочу. – Мне всему пришлось учиться заново…

– Лишь так я мог спутать им следы. Изменилась не только твоя внешность, но даже след твоей духовной силы.

– Только вот нас с дядюшкой Жу все равно находили. Все последние семьсот лет нашей жизни – сплошное бегство. Это изматывает. И не ты ли, мой благоверный, эту самую травлю возглавлял? – Мой голос так и сочится сладким ядом, я будто бы льщу и хвалю, а на самом деле – не терпится разодрать его в клочья.

Лэйшэн в очередной раз грустно вздыхает:

– Если бы не я, тебя и твоего дядюшки уже бы давно в живых не было. Поверь, Ли-эр. Я как мог отводил их от вас. Чтобы у вас было время убежать, скрыться. Чтобы им приходилось искать вновь.

Делаю глубокий вдох.

Так. Это нужно осмыслить. Получается, семьсот лет Фэн Лэйшэн играл на два фронта? Жизнью, можно сказать, рисковал. Его бы точно по голове не погладили, если бы узнали, что он покрывает чудовище. И если так – допустим, что так, – выходит, он благодетель. Настоящий герой.

Ой-ой! Этак далеко можно зайти. Почему я должна верить его словам? А если это очередная сладкая ловушка? Он же сюда точно не ради брачной ночи явился. Говорить красиво и складно он умеет, тут сомнений нет.

– Фэн Лэйшэн, ты ведь не дурак и понимаешь: слова хороши, но это лишь слова. А поступки были другие. И я, увы, помню их. Ты постарался, чтобы я запомнила, поэтому…

– Ли-эр! – перебивает Лэйшэн, как-то слишком поспешно и горячечно для него, обычно такого спокойного, и все-таки хватает меня за руку. – Я хочу совершить для тебя другие поступки. Подарить тебе хорошие воспоминания. Прошу, разреши!

Ой, не смотри на меня так! Что за взгляд побитого щеночка? Фэн Лэйшэн, ты отличный актер. Столько театров захотело бы заполучить тебя!

Отнимаю руку, опять вытираю об одежду и говорю строго:

– Не старайся. Мое сердце уже отдано другому мужчине. Мы обменялись с ним тайными именами, и я… – вскидываю глаза, смотрю прямо и открыто, чтобы понял: не вру, – провела с ним ночь.

На несколько мгновений в камере повисает тишина, которую, словно взмах клинка, разрезающий шелк, прерывает его возглас:

– Что?! – Лэйшэн сжимает кулаки, а лицо его будто заостряется и становится невероятно злым. – Что ты сделала?

– Отдалась ему, – говорю с вызовом. – Занималась с ним любовью. Достаточно? – Чувствую, что закипаю. – Или тебе в подробностях?

Он подается ко мне, нависает черной глыбой, полыхая гневом. И вновь становится страшно. Я отлично знаю, как в Мире Смертных наказывают жен-изменниц, так что если Лэйшэн меня сейчас поколотит – это будет меньшей из положенных кар.

Инстинктивно закрываюсь руками.

А Лэйшэн вдруг шарахается, будто его облили кипятком. Я вижу, как его трясет…

– Как ты там его назвала? Пепел, кажется… – бормочет он. – Ну конечно… Я должен был догадаться. Дорогой братец! Всегда он! – выплевывает со злостью. – Всегда раньше меня!

Вскакивает и стрелой несется к выходу. Только сейчас замечаю, что он закрывал нас Щитом Глухоты, чтобы смертные у двери не расслышали слишком много. Зато теперь я четко слышу его распоряжения:

– Это очень важная пленница. Срочно перевести наверх. И проследите, чтобы там были хорошие условия, – я завтра лично все проверю.

– Да, господин.

– Сделаем, господин.

Подобострастные фразы несутся ему вслед.

А я, оглушенная, сижу и пытаюсь унять вдруг сбрендившее сердце. Перед глазами снова мелькает видение – богиня с длинными до земли волосами смеется, стоя между двух ослепительно красивых мужчин: один одет во все белое, другой затянут в черное. День и Ночь, которые подчиняются только ей. Однако понять, что это было, мне не дают – начинается суета.

Меня чуть ли не под руки ведут наверх тем путем, которым я двигалась в духовном теле. На сей раз помещают не в камеру, а комнату. Правда, с массивной кованой дверью и решетками на окнах, но тут куда лучше, чем в нашей с дядюшкой Жу хижине: есть столик, топчан с матрасом и льняным одеялом, даже бочка с теплой водой и ночное ведро за ширмой. Не отказываюсь от такой щедрости. Тем более я давно не мылась в теплой воде – приходилось довольствоваться лесными ручьями. А когда выхожу, то обнаруживаю чистую одежду, притом женскую. Довольно простую и грубую, но вполне добротную и в чем-то даже элегантную. Но главное – это платье. Голубое. И судя по тому, что садится оно идеально, подготовили его заранее.

Переодеваюсь и ложусь на топчан. От всего услышанного меня слегка потряхивает. Особенно когда вспоминаю каждое слово вновь и вновь. Я запуталась, потеряла ориентацию.

Фэн Лэйшэн, что за игру ты ведешь? Чего добиваешься на этот раз?

Влюбился с первого взгляда… У меня не было шансов… Я верный…

Нет-нет-нет!

Просто путы, сладкие путы. Он дурманит мой разум. Сам же сказал: мое убийство – поручение из Дворца Небесного Императора. Вряд ли какой-то безродный мальчишка из клана Скрытых Клинков пойдет на нарушение такого приказа. А в людское благородство я уже давным-давно не верю.

Пока размышляю, входит слуга с подносом.

– Госпожа, – голос так и сочится медом, – я принес вам ужин. Дознаватель Фэн велел проследить, чтобы вы съели все до кусочка.

От вида блюд, которые расставляют передо мной на небольшом столике, живот требовательно и неблагородно урчит.

– Простите. – Краснею и опускаю глаза.

– Все в порядке, госпожа, – приторно улыбается слуга. – Кушайте, а я подожду за дверью, пока вы закончите.

Я благодарна ему за вежливость, потому что едва он выходит за дверь – набрасываюсь на еду. Юной девушке неприлично так себя вести. Но я – чудовище, мне можно.

Мясо в кисло-сладком соусе, тушеные овощи, рис – так вкусно! Сто лет – в буквальном смысле – такого не ела! Последнее столетие нам приходилось совсем туго. Если дома был рис, уже стоило радоваться. Оттого-то сейчас палочки в моих руках и движутся так быстро.

Покончив с едой, вылизываю тарелки. Потом тянусь к кувшинчику и наливаю себе вина. Персиковое…

Делаю глоток и ставлю глиняную чашу на стол. Она так и останется недопитой, потому что это нечестно – персиковое вино мы пили в ту ночь на крыше. Тогда-то он и предложил мне стать его женой…

Фэн Лэйшэн, умеешь же ты все испортить!

Со злостью сметаю со стола посуду, расколачиваю кувшин с вином.

Я больше не поддамся! Больше не поверю тебе! Больше не позволю разбить мне сердце!

Залезаю на топчан, пока вбежавший слуга суетливо подбирает осколки, обнимаю колени и утыкаюсь в них лицом.

Пепел, где ты? Забери меня отсюда! Разве не видишь, как мечется твой Огонек?

Но чудеса в моей судьбе не предусмотрены. И конечно, никто не приходит. Я снова одна в центре чьей-то дурной игры. И правила мне снова никто не рассказал.

Хорошо, муженек, я сыграю по твоим. Только потом не пожалей…

С этими мыслями откидываюсь на ложе, натягиваю одеяло и проваливаюсь в сон.

Эпизод 7

Кто сказал, что я люблю кошачьих?

Просыпаюсь от странных ощущений. Первое – жар. Кажется, будто я прижимаюсь к раскаленному очагу. Но откуда взяться очагу в моей постели в тюремной камере?

Второе пугает еще больше – тяжесть. На меня навалилось нечто громадное, даже дышится с трудом.

Ну и третье, совсем уж странное – вибрация, напоминающая урчание большого довольного кота.

Поэтому, прежде чем открыть глаза, мысленно считаю до трех. Не знаю почему, но меня охватывает неконтролируемый страх. Наверное, такое случается с каждым, кто сталкивается с чем-то непонятным.

Вдох-выдох.

И я все-таки распахиваю глаза. Оказывается, зря, потому что хочется зажмуриться вновь – на подушке, совсем рядом, лежит мужская голова. Через мою талию перекинута смуглая мускулистая рука, покрытая черными татуировками, напоминающими полосы тигра. Крепкая татуированная нога покоится на моих лодыжках. А по унылой арестантской постели драгоценным шелковым покрывалом стелются длинные огненно-рыжие волосы.

Что вообще происходит? Откуда взялся этот наглец? Пытаюсь вывернуться из его захвата и почти сразу жалею об этом: мужчина одет лишь в коротенькую тунику, закрепленную на одном плече, напоминающую шкуру тигра. И при любом движении мерзавца его возмутительная одежда задирается еще выше, обнажая… Нет-нет-нет, я приличная девушка! Не ханжа и уже не девственница, но все же приличная! Я не могу таращиться на полуголого мужчину в своей постели!

Хотя – нужно отдать должное – посмотреть там есть на что. Тело незнакомца просто великолепно, думаю, любой небожитель много бы отдал за такую фигуру. Смуглая, с легким золотистым оттенком кожа красиво сочетается с пламенем волос. Брови и ресницы – последние, кстати, невероятно длинные и загнутые на концах – тоже с золотистым отливом. Черты лица немного резковаты, в них есть что-то хищное, отчего кажется, что за этими полными, чувственными и красиво очерченными губами прячутся преострейшие клыки.

Есть в негоднике что-то настолько чарующее, что я невольно тяну руку, чтобы коснуться его лица.

Он молниеносно перехватывает мое запястье и так же моментально распахивает глаза. Я будто вязну в густом меду, даже чувствую легкое головокружение. Какой потрясающий цвет глаз – теплый, как нагретая солнцем морская смола, и одновременно пугающе холодный, как блеск металла.

Поймав меня в плен своих золотисто-рыжих глаз и капкан цепких пальцев, украшенных черными длинными ногтями, наглец довольно щурится и с ухмылочкой произносит:

– Нравлюсь?

Голос низкий, чуть хрипловатый и будто мурлыкающий.

Его вопрос меня отрезвляет.

Я ору, отбиваюсь от незнакомца руками и ногами и в результате падаю с топчана. Сижу на полу, раскинув ноги и хлопая глазами, неприлично тычу в него пальцем и, заикаясь, произношу:

– К-кто ты и откуда здесь взялся?

Мерзавец и бровью не ведет. Наоборот, устраивается поудобнее, опираясь на локоть, и продолжает самодовольно ухмыляться.

– Слишком много вопросов, хозяйка, – говорит он и слегка надувает свои и без того полные губы. – И мне немного обидно, что ты не узнаешь меня.

– А должна? – Постепенно прихожу в себя. Возвращаются и дерзость, и желание врезать кое-кому по наглючей красивой роже.

– Вот сейчас совсем обидно стало! – по-кошачьи фыркает он и говорит не без пафоса: – Перед тобой сам Хушэнь![6]

Хушэнь… Хушэнь… Хушэнь…

Имя стучит в мозгу, будто собирается пробить себе путь наружу. И действительно кажется знакомым. Где же я его слышала? Ах да!

В деревню Бамбукового Ветра как-то забрел рассказчик. Он расположился в единственном трактире и собрал едва ли не всех жителей своими историями о всевозможных демонах и чудовищах. Мне тогда еще стало интересно: а я есть в легендах? Но меня ждало разочарование – смертные слыхом не слыхивали обо мне. А вот о Хушэне – да. Он, помнится, Тигриный Бог. Вроде бы так говорил тот сказитель?

– Ах, Хушэнь! – Поднимаюсь и потираю ушибленные места. – То самое мифическое чудовище?

Мужчина обиженно фыркает:

– И почему, как эта мартышка облезлая Сунь Укун[7], так чуть ли не божество, а как я – так чудовище?

Подхожу к кровати. Усиленно отворачиваясь, набрасываю на лежащего в моей постели Тигриного Бога покрывало, а затем осторожно присаживаюсь на край, спиной к нему.

– Ну давай рассуждать логически, – говорю, хотя у самой полыхают щеки, а мозги превращаются в кусок тофу – хочется одновременно истерически хихикать и звать на помощь. Но я продолжаю: – Ты зовешь меня хозяйкой. Я – чудовище. Разве ты можешь при этом быть богом? Кстати, почему хозяйка? Не помню, чтобы я подбирала тигренка.

Он тянется вперед и не больно стучит мне кулаком по лбу.

– Если все чудовища такие глупые, как ты, то я не хочу быть им, – говорит ехидно.

– А можно без издевательств? – Теперь уже обижаюсь я. Зачем он дразнит?

Хушэнь берет мою правую руку и подносит к моим же глазам.

– Вот тебе и ответ.

Сначала я ничего не понимаю: рука и рука, много раз ее видела. Но вскоре соображаю, о чем он: несколько лет назад, в горах, собирая хворост, я нашла крупный тигриный глаз[8]. Поскольку у меня давным-давно не было никаких украшений, я не могла пропустить такую находку. Оплела его шнурочком из пеньки и носила на руке, как амулет. Камешек и впрямь оказался непростым – ночами светил мне и указывал дорогу домой. А однажды, когда на рынке меня окружили мальчишки, чтобы отобрать те скромные деньги, которые удалось заработать, и вовсе полыхнул ярко-ярко, так что обидчиков откинуло в стороны.

– То есть, – робко, чтобы не ошибиться, озвучиваю свою догадку, – все это время ты был в камне?

– Верно-верно, – тянет Хушэнь, переворачивается на спину и смотрит на меня снизу вверх тепло и немного лукаво, – все время я был рядом. Спасал и оберегал. И вот благодарность – мне даже не рады! Имени моего не знают… Хмпф… – Отворачивается в сторону, но косится на меня, явно чего-то ожидая.

Знать бы, чего может ждать от меня огромный мифический тигр, принявший человеческий облик. Делаю первое, что приходит в голову: протягиваю руку и глажу его по огненной макушке. К моему удивлению, Хушэнь прикрывает глаза, расплывается в улыбке и едва ли не мурлычет.

Однако в нашу беседу с диким мяуканьем вторгается еще один участник. Целится он явно в красивое лицо Хушэня, но ничего не успевает сделать – Тигриный Бог мощным ударом сшибает его в полете, и бедняга, продолжая все так же истошно вопить, ударяется о стену.

Что-то взрывается, комнату заполняет сероватый дым, который быстро рассеивается, и моему взору предстает очень тощий юноша, лысый и крайне лопоухий. У него огромные, почти круглые светло-зеленые глаза без белков и с вертикальными зрачками. Но самое главное – он совершенно голый!

– Да вы издеваетесь?! – ору я, сдергиваю покрывало с Хушэня и с закрытыми глазами швыряю новому знакомцу. – Одеваться не учили?

– Шерсть! – шипит тот. – Фу!

– Это не шерсть, а одежда, братец Маогуй[9], – с видом знатока поясняет Тигриный Бог, который сам при этом едва одет.

Но проблему с наготой своих незваных гостей я моментально отметаю – не это важно сейчас. Маогуй? Дух Кота? Этот-то откуда?!

Пока юноша разбирается, что делать с покрывалом, я срываю полог с кровати и бросаю Хушэню.

– Оденься и сам, умник.

Тот фыркает:

– Да ну, я ведь и так одет. – Кивает на свою тунику, которая задралась выше некуда.

Я, наверное, уже краснее спелого яблока и самой зари.

– Я имею в виду нормальную одежду. Раз уж вы оба заявились в мир людей, будьте добры следовать правилам.

– Правила! – рычит Маогуй. – Какие еще правила? Когда это чудовища подчинялись тому, что принято у смертных? – произносит он с презрением и задирает нос, но тем не менее прячет узкие – едва ли не уже моих – плечи под покрывалом.

– Ну раз уж он, – киваю на Хушэня, возящегося с заклятием перевоплощения, – зовет меня хозяйкой, а ты – его младший брат, то вам обоим надлежит слушаться меня. И если я говорю, что в мире людей мы одеваемся, – значит, одеваемся! Без возражений! Понятно?

Маогуй неохотно кивает и отворачивается.

– Если так дальше пойдет, руками есть придется, – бормочет он.

– А сейчас ты как ешь? – осторожно интересуюсь я.

– Как все коты, – поясняет он мне, как наставник нерадивому ученику, – мордой из миски…

У-у-у… И за что мне такие питомцы? Работать и работать!

– Придется переучиваться, – заявляю строго.

Маогуй вспыхивает:

– Братец Хушэнь, как ты вообще выбрал ее своей хозяйкой?!

Тигриный Бог пожимает широкими плечами.

– Ты же сам знаешь, как все было, братец Маогуй, зачем спрашиваешь?

Оба многозначительно переглядываются и глубоко и грустно вздыхают.

– А вот я не знаю, – признаюсь я честно, складываю руки в замке перед собой и даже слегка кланяюсь. – Не напомните?

В ответ доносится только расстроенное фырканье.

Возможно, они бы и ответили на мой вопрос, если бы за дверью не раздались шаги.

– Быстро! – шикаю на своих непрошеных питомцев. – Прячьтесь!

Золотисто-рыжий дымок юркает в мой самодельный браслет, а на покрывале у стены… сидит обычный кот. Точнее, не совсем обычный – полностью лысый, ушастый и мерзкий.

Кто вообще сказал, что я люблю кошачьих? Откуда они на мою голову?

Додумать не успеваю – открывается дверь, и в комнату входит вереница служанок в одинаковых персиково-розовых одеяниях.

Маогуй смотрит на них зло и… плотоядно.

Этого еще не хватало!

Эпизод 8

Если ты хочешь любить меня – полюби моего кота. Ну или двух…

Встаю с постели, подхожу к Маогую и беру его на руки. Фу, неприятно. Как кот вообще может быть без шерсти?

– Простите за беспорядок, – улыбаюсь криво. – Мой котик, – вытягиваю руки с хвостатым чудовищем вперед, девушки шарахаются и испуганно перешептываются, – так скучал по мне, что прибежал сюда, пролез через решетку, – киваю на окошко под потолком, – и оборвал полог, когда прыгнул на него. А потом стащил покрывало с постели. Это он так меня будит. Просто он голодный.

Кажется, я зря говорю о голоде. Чудовище в моих руках посылает слишком громкие мысленные сигналы: «Смертные… Вкусные… Хочу…»

– Только попробуй, – шепчу я и на мгновение подослабляю Ее путы. Маогуй оказывается умным чудовищем и затихает в моих руках.

– Что вы сказали, госпожа? – интересуется старшая из служанок.

– Говорю, мой котик выглядит немного странно, он пострадал при пожаре, с тех пор у него не растет шерсть.

«Идиотка! У меня порода такая. Между прочим, редкая и ценная!»

«Молчать!»

«Да п-ф-ф…»

– Бедняжка! – начинают причитать девушки. – И такой преданный!

Да уж! Жила себе почти тысячу лет без таких вот преданных, а тут принесло на мою голову.

Продолжаю улыбаться и чешу Маогуя за ухом. К моему удивлению, он расслабляется, прикрывает глаза и начинает громко мурчать.

– Он хоть и страшный, но такой милый, – наперебой тараторят девушки, все-таки осмеливаясь приблизиться ко мне.

– Госпожа, – произносит с полупоклоном одна из них, – эта служанка отныне будет следовать за вами и заботиться о вас. Вы можете во всем положиться на Янь Мин.

Она очень юная и хорошенькая: с нежной, будто нефрит, кожей, длинной, до пояса, косой, глазастая и с яркими губами.

Девушки – а их всего шесть – по очереди называют себя. В их руках подносы, на которых разложены одежды, гребни, ленты и косметика.

– Дознаватель Фэн ждет вас на завтрак, госпожа. Мы поможем вам приготовиться.

Мне приходится пересадить Маогуя на кровать и пригрозить ему:

«Только тронь кого-нибудь!»

«Да понял я, понял!» – злится он и показательно отворачивается.

«Хушэнь, проследи!» – командую.

«Слушаюсь, хозяйка», – отвечает тигр, и золотисто-рыжий дымок обвивается вокруг Маогуя, как веревка.

«А полегче можно?»

«Тихо!»

Девушки помогают мне искупаться, потом усаживают перед огромным зеркалом, которое принесли сюда специально, и помогают переодеться. Тончайшие одежды слой за слоем составляют элегантную гармонию бледно-розового, персикового и кораллового. Широкие рукава ханьфу расшиты цветущими ветками персика. Широкая лента с такими же изящными и будто живыми цветами украшает и мою голову. В наряде продумано все – даже изящные башмачки с серебряным узором оказываются к месту и по ноге.

Давненько я не носила что-то столь красивое и не пахла так хорошо. Единственное, с чем не желаю расставаться ни при каких обстоятельствах, – мой браслет. Как служанки ни уговаривают снять его, остаюсь непреклонной.

Ну что ж, к встрече с благоверным готова! Можно выходить.

Беру на руки Маогуя, удобно устраиваю его и направляюсь к дверям в сопровождении служанок. У входа меня приветствует Вэй Тянь, но весь его вид показывает, как ему противно кланяться какой-то оборванке.

– Грязная шлюха, – несется мне вслед. – Думает, отдалась столичному чиновнику, и уже принцесса…

Даже так? А я его вчера пожалела. Кажется, одержимость уже пожирает его мозги. Что ж, сделаем скидку на это.

Фыркаю и спокойно прохожу мимо – к повозке, которую окружает вооруженная охрана.

Чжао Лань мне этого точно не простит – такой свиты даже у нее нет, а она – жена старосты.

Ныряю в повозку и удобно устраиваюсь среди подушек. Вскоре за мной юркает и Янь Мин.

– Не слушайте его, госпожа, – увещевает меня девушка. – Эта служанка слышала, что дознаватель Фэн очень недоволен работой выскочки Вэй Тяня. Все говорят, что Вэй Тянь занял свою должность не за заслуги, а потому что ему покровительствует старейшина. Дознаватель Фэн быстро поставит их на место…

Она тарахтит без умолку, а я, приподняв занавеску на окошке, рассматриваю улицы.

С деревней Бамбукового Ветра что-то не так: она словно стала больше, чище и изысканнее. Теперь это не крохотное поселение в три улочки, а небольшой город.

Что происходит? Когда успели появиться эти роскошные дома с каменными оградами? Кто вымостил улицы? Где раньше прятались такие огромные деревья и изысканные цветочные клумбы?

– Янь Мин, скажи, ты давно живешь в деревне Бамбукового Ветра?

– Да, – охотно отзывается девушка, – Янь Мин родилась и выросла здесь.

– И? – Даже не знаю, как правильно спросить, чтобы не выглядеть глупой. – Тут всегда было так? – Машу рукой в сторону окна.

Служанка не понимает, о чем я, но на всякий случай улыбается, кивает и твердит:

– Конечно-конечно, всегда.

«Ты так ничего и не поняла, хозяйка?»

«А ты бы еще меньше ей рассказывал, братец Хушэнь!»

«Т-с-с! Помни, что мы обещали Владыке!»

«Владыка? Обещание? Вы о чем вообще?»

«Ни о чем, хозяйка. Скоро все поймешь сама».

«Да-да, Печать же слабеет…»

«Т-с-с! Идиот! Тебе хвост лишний? Или уши жмут?»

О чем эти двое? Какой еще Владыка? О какой Печати идет речь? Что-то у меня начинает болеть голова.

Повозка останавливается, Янь Мин помогает мне выйти, и я теряю дар речи. Там, где раньше был рынок, теперь целый ряд ухоженных лавок, чайных домиков и таверн. Прогуливаются степенные, дорого одетые люди. Журчат фонтанчики, цветущие лианы обвивают вывески и забираются на крыши, добавляя пейзажу живописности и уюта.

Мы направляемся к ресторанчику с певучим названием «Лотос у подножия скалы». Меня с поклонами и почестями провожают наверх, в отдельную комнату.

Опускаюсь на низенький стул перед столиком, на котором уже исходит паром ароматный чай. Устраиваю Маогуя рядом, даю знак служанке оставить меня и наливаю себе напиток. До той минуты, пока появится половой и принесет блюда, еще есть время, поэтому я могу рассмотреть утонченную обстановку, оценить запах здешних благовоний и послушать доносящуюся мелодию гуциня… Это сон? Я все еще сплю?

Мою сладкую полудрему растаптывают тяжелые шаги. Дверь распахивается, являя пылающего гневом Фэн Лэйшэна. Он делает шаг, взмахом руки возвращает дверь в прежнее положение и материализует клинок. Черный, огромный, в тонкой вязи магических серебристых узоров. Он не просто убивает чудовище – рассеивает его в прах, обращает в ничто. Убивает дух и душу, без возможности возродиться когда-либо.

И я понимаю, на кого сейчас нацелено это смертоносное жало, поэтому вскакиваю, расставляю руки и закрываю собой Маогуя.

– Отойди, Ли-эр! – Голос низкий, рокочущий, полный злобы. Спиной чувствую, как Маогуй становится дыбом.

– Нет, Лэйшэн, я не позволю тебе его убить! – Преграждаю ему путь, смотрю решительно и смело, показывая, что не боюсь.

– Ты хоть знаешь, что это за тварь? Сколько невинных душ он загубил?!

– Фэн Лэйшэн, вспомни свой принцип, ты же ловишь с поличным, – уговариваю я, поднимая руку и выставляя перед собой, мол, тише, успокойся. – Доверь его мне. Я позабочусь о том, чтобы он никому не причинил зла. А если попробует – сама его убью.

– Нет, Ли-эр! – Фэн Лэйшэн и не думает идти на уступки. – Маогуй не тот, о ком тебе следует беспокоиться. Отойди, позволь мне убить эту тварь!

Маогуй жмется к моим ногам, словно обычный напуганный кот, весь дрожит и жалобно пищит.

– Он – мой дух-прислужник! – заявляю ему в лицо. – А ты наверняка знаешь, что между хозяином и прислужником устанавливается кровная связь. Убьешь его – пострадаю я. Впрочем, тебе не привыкать убивать меня, так ведь, Лэйшэн?

Его передергивает, клинок исчезает. Ладони плотно сжимаются в кулаки.

– Когда ты успела сделать чудовище своим духом-прислужником?

– А ты бы еще через семьсот лет заявился, у меня бы не только прислужник, но и выводок детей был бы!

Вижу, как мой благоверный бесится, но берет себя в руки. Выдержка у Лэйшэна всегда была железной.

– Хорошо, – соглашается он, едва ли не скрипя зубами, – но если эта дрянь хоть раз кинется на человека, тогда оба не вините меня за жестокость.

Я киваю и возвращаюсь на место.

Фэн Лэйшэн садится напротив. Сегодня, при дневном свете, он еще красивее, чем вчера. Казалось бы, он совсем не изменился – все так же ярок и хорош собой. Но глаза… Они будто не с его лица. Слишком старые. Похоже, эти глаза видели рождение миров…

Муж словно считывает мои мысли и криво усмехается.

– Прекрасно выглядишь, – говорит, бросив на меня мимолетный взгляд. – И пахнешь.

От комплиментов – приятных, даже немного трепетных – краснею.

Разговор прерывают слуги, приносящие еду. Постепенно стол между нами заполняется изысканными яствами.

– Угощайся, – Лэйшэн проводит рукой над съестным великолепием, – здесь все, что ты любишь. Если я правильно вспомнил.

Это даже мило: он помнит мои любимые блюда и заказал их для меня. Но благодарности от меня не дождется.

– И вино обязательно попробуй. Я привез его из столицы, такое подают к столу императора Мира Смертных.

Еда, вино, приятная беседа, красивая одежда. Согласие оставить Маогуя. Что все это значит, Фэн Лэйшэн? Как же прекрасны твои сети! Я ведь как та собачонка, что слоняется по улицам: кто приласкал и накормил, к тому и готова в ноги лечь. Не мани меня, не соблазняй… Снова же обречешь на боль.

Улыбаясь грустно, все-таки беру в руки палочки и заношу над тарелкой с тушеными овощами, чтобы положить немного себе, но тут…

Маогуй едва не переворачивает стол, принимая человеческий облик.

– Еда! – С воплем хватает зубами куриную ножку, пачкая соусом стол и другие блюда, утаскивает в угол комнаты и начинает с урчанием пожирать.

Фэн Лэйшэн замирает с палочками в руках. Всегда элегантный, правильный и дотошный, сейчас он шокирован и выведен из себя.

Палочки падают на стол с возмущенным стуком.

– Нет, я точно убью его!

– Лэйшэн, спокойно! – усмиряю я. Мне немного жаль испорченного момента, я тоже намеревалась полакомиться любимыми блюдами, запивая их хорошим вином. – Он дикое животное. Я обещаю его всему обучить.

– Да мне плевать, что он ест как зверь! Мне плевать, что у него нет никаких манер. Мне даже плевать, что он чудовище, раз ты поручилась за него. – Лэйшэн поднимается, сжимая кулаки. – Но мне не плевать, что он является голым в присутствии моей жены!

Яркий румянец проступает на смуглой коже. Сейчас грозный Фэн Лэйшэн похож на смущенного мальчишку. Он срывает с себя черный, с серебряным подбоем, плащ и швыряет в сторону жрущего Маогуя.

Тот не успевает среагировать и уклониться – ткань накрывает его, пеленая полностью. С громким мяуканьем и круша все на своем пути, Маогуй начинает метаться по комнате, а когда все-таки устает и замирает, на нем обнаруживается темное просторное монашеское одеяние.

Юноша забивается в угол, зло смотрит на нас и пытается содрать с себя одежду. Но не тут-то было: благодаря заклятию Фэн Лэйшэна она словно намертво приросла.

– Фу, шерсть! Шерсть! Теперь у меня шерсть! Какая гадость! – истошно орет он.

– Великолепно! Здорово! Отлично! – раздается из-за спины.

Когда мы дружно оборачиваемся, у меня пропадает дар речи, а Фэн Лэйшэн снова призывает свой легендарный клинок. Беззастенчиво усевшись за столом, Хушэнь уплетает наш завтрак палочками моего благоверного…

Только за одно это Фэн Лэйшэн может убить, ведь он – брезгливый чистюля.

– Еще и Хушэнь! – Идеальные брови сходятся к переносице, глаза мечут молнии. – Скажешь, он тоже твой дух-прислужник?

Мне остается только растерянно хлопать глазами и глупо улыбаться.

– Я понимаю, как это звучит, и в такое трудно поверить, но да. И все это время он не раз защищал меня. Поэтому, Лэйшэн, – я делаю то, чего не ожидала от себя, – подхожу к нему, кладу руку на грудь и заглядываю снизу вверх в лицо, надеюсь, преданными и честными глазами, – мы не станем его убивать.

– Ладно, один прислужник, хорошо, я смирился, – пышет гневом Лэйшэн. – Но два! И второй тоже… – Кажется, кое-кого сейчас хватит удар, и он грохнется.

– А что я? – нагло заявляет Хушэнь. – Я веду себя культурно.

– Ты почти голый! – Фэн Лэйшэн убирает меч и закрывает ладонью лицо. – У вас, чудовищ, вообще есть какие-то понятия о приличиях?

– Есть, но несколько своеобразные, – уплетая за обе щеки, отвечает Хушэнь.

Фэн Лэйшэн впивается в меня глазами.

– И как ты мне все это объяснишь?

Я развожу руками и произношу:

– Ну… Если хочешь получить назад жену, придется принять и ее кота. Ну или двух.

Эпизод 9

Для богов наша жизнь – просто партия в вэйци…

– Двух котов, значит. – Фэн Лэйшэн приходит в себя, словно после быстрого бега – хватается за грудь и выставляет вперед руку. – Хорошо… Очень хорошо… Я почти спокоен. У меня только один вопрос: а спать они тоже будут с тобой?

– Ну разумеется, – отзывается Хушэнь, продолжая лопать нашу еду. – Где же еще?

Маогуй обижен, поэтому поддерживает его лишь молчаливым и мстительным взглядом.

– Немыслимо! – шипит Фэн Лэйшэн. – То есть со мной ты спать отказываешься, а с ними… с этими чудовищами… – Он задыхается от возмущения, тонкий палец, указывающий на жующего Хушэня, дрожит.

– Между вами есть одна малюсенькая разница. – Показываю на пальцах. – Никто из них не пытался убить меня или оскорбить. Я доверяю им, а тебе – нет. И еще кое-что: я сама чудовище, жуткая тварь, а ты – охотник на таких, как я, – злюсь я.

Не знаю, каким образом Фэн Лэйшэну удается взять себя в руки, но отвечает он мне уже спокойно, даже с легкой грустью:

– Вот, значит, как. – Следует тяжелый и какой-то даже обреченный вздох, а потом горькая усмешка кривит красивые губы. – Им доверяешь, а мне – нет?

Пожимаю плечами, хмыкаю и пытаюсь отойти от него, но Фэн Лэйшэн удерживает мою руку, прижимая к своей груди.

– Что я должен сделать, чтобы стало наоборот? – спрашивает, заглядывая в мое лицо. И на краткий миг в его глазах мелькает такая боль, что даже у меня заходится сердце. Но он тут же прячет эмоции, опуская длинные ресницы.

Уж не знаю, кто тянет меня за язык, но я отвечаю, отворачиваясь в сторону:

– Не знаю. Может быть, самому умереть за меня?

Сердце под моими пальцами обреченно ухает, и Фэн Лэйшэн произносит:

– Хорошо.

Вскинув на него взгляд, я ловлю отчаянную решимость.

Нет-нет-нет, смерти я ему точно не желаю! Зачем же он так?

Лэйшэн отпускает мою ладонь, нежно пожав ее перед этим, легко кланяется и говорит:

– Желаю приятно провести время. Я уже наелся, и у меня дела. Продолжайте без меня. Повозка будет ждать внизу, потом тебя… вас… всех… отвезут в мое поместье.

Разворачивается и уходит.

– Он безнадежен, – говорит Хушэнь и смотрит вслед Фэн Лэйшэну с непонятным мне сочувствием.

– Мерзкий! – не соглашается с ним Маогуй. – Как мне теперь ходить в туалет? – Он тянет себя за штанину. Сейчас на нем темная рубашка с косым воротником и короткие черные шаровары. Завершают наряд холщовые туфли. В сочетании с лысиной, большими острыми ушами и громадными, в пол-лица, светло-зелеными глазами выглядит он даже мило. Этакий юный послушник какого-нибудь далекого монастыря. Только вертикальные зрачки все портят.

– Если наелись – идемте, – говорю я и киваю на дверь. Хушэня даже беру за руку и тяну за собой.

– Эй, постой, хозяйка! – кричит Тигриный Бог и старается влить в себя побольше вина из нефритового кувшинчика. – Я еще не все попробовал!

– Ничего, – злорадно произношу, так как все еще злюсь за сорванный завтрак, – будут обед и ужин. Наешься!

– Точно будут? – интересуется Хушэнь.

– Обязательно, – обещаю я, хотя сама не уверена даже в следующей минуте, – но пока что надо тебя приодеть.

Рыжая бровь ехидно изгибается:

– А чем моя одежда плоха?

Тигриный Бог поднимается во весь свой немалый рост – он, конечно, ниже Лэйшэна и Пепла, но тоже весьма внушительный – и разводит руки в стороны, из-за чего его и без того куцая одежда ползет вверх.

Я краснею, отворачиваюсь и закрываю глаза рукой.

– Извращенец! – кричу. – Сам же понимаешь чем!

– Конечно, хозяйка. – Он касается моего плеча, наклоняется и трется щекой, будто ластится. – Только если моя одежда так неприлична, ты правда хочешь, чтобы я в таком виде спустился вниз?

Меня обдает жаркой волной стыда.

– Нет-нет-нет! – Зажмуриваюсь. – Быстро в браслет! Выпущу, когда зайдем в лавку.

– Мурф, – раздается около уха, горячий язык проходится по щеке, и золотистый дымок исчезает в амулете.

Теперь можно выдохнуть более-менее спокойно и все как следует обдумать. В первую очередь – одеть Хушэня, не хочу, чтобы он и впредь появлялся передо мной в том, в чем обычно появляется.

– Маогуй, а тебе лучше… – Не договариваю, потому что он и сам, задрав нос, превращается.

Я вовремя прикрываю рот рукой, иначе бы рассмеялась громко и неприлично. Шерсти у Маогуя не прибавилось, зря он боялся, зато теперь на нем красуется маленький костюмчик монаха. Кот оглядывает себя и… теряет сознание. Мне только на руку – подхватываю его и выхожу к служанкам.

Янь Мин прямо-таки попрыгивает на месте от любопытства. Ныряя за мной, она тут же тараторит:

– Госпожа, госпожа, дознаватель Фэн ушел так рано… Из комнаты, где вы кушали, доносился такой грохот! Дознаватель очень нетерпелив. – Девушка густо краснеет от своих предположений, но, не получив от меня нужного ответа, продолжает: – Это неудивительно, он ведь так долго искал вас!

– Искал меня? Так он сказал… – Становится интересно, что Фэн Лэйшэн наплел обо мне слугам.

– Дознаватель Фэн сказал, что много лет назад потерял свою любимую жену. Что вы были серьезно ранены и даже отравлены, из-за чего потеряли память и не могли сами вернуться к нему. Это так трогательно! В наше время настоящая любовь так редка.

Дядюшка Жу учил меня: если хочешь убедительно лгать, то положи четыре доли правды и одну долю лжи. Фэн Лэйшэн даже не солгал – он просто не рассказал всей правды. Оттого-то со стороны его поступок и впрямь выглядит как верх благородства и заботливости. И еще сильнее запутывает меня. Впрочем, не время болтать со служанкой о муже. Есть дела первостепенной важности.

– Мин-эр, – осторожно касаюсь ее руки, – ты говоришь, что выросла здесь. А вот я – не местная. Подскажи, есть ли в деревне Бамбукового Ветра лавка, в которой продают мужскую одежду?

– Конечно-конечно. – Она кивает головой. – Лучшее мужское платье продают у господина Мо. Янь Мин отведет вас.

Она выбирается наружу и рассказывает вознице, куда ехать. А я задумываюсь: когда в деревеньке появилась лавка, торгующая подобной одеждой? Что вообще творится вокруг? Очень хочется вернуться домой и позадавать вопросы дядюшке Жу, потому что Фэн Лэйшэн вряд ли ответит хоть на один.

Через пару минут мы останавливаемся возле роскошной лавки, название которой гласит: «Лучшие наряды для мужчин от мастерской Мо».

– Идем, – командую я, поглаживая пришедшего в себя и крайне обиженного Маогуя по холке.

Янь Мин семенит за мной.

– Вы хотите купить подарок для дознавателя Фэна? Дознаватель такой красивый! Ему подойдет любая одежда!

Наверное, бедняжка полагает, что хвалить мужа перед женой – зарабатывать себе привилегии. Возможно, это работает в семьях, где между мужем и женой хорошие отношения. Но меня столь назойливое упоминание достоинств Фэн Лэйшэна только раздражает. Оттого и отвечаю резче, чем планировала:

– Нет, я собираюсь купить одежду одному своему другу.

Янь Мин осекается на полуслове и скисает.

Едва мы переступаем порог лавки, начинается суета. Прибегает даже сам господин Мо – солидный мужчина в годах с жидкой бородкой. Он одет в шелк и атлас, будто не провинциальный торговец, а столичный чиновник высшего ранга.

– Госпожа Жу, – он подобострастно сгибается в поклоне, – этот торговец благодарен, что вы почтили его скромную лавку своим присутствием. Он будет рад помочь вам.

Я растеряна. Во-первых, обращение. Ну да, Фэн Лэйшэн вынужден был представить меня своей женой. Но все же! Во-вторых, внимание и раболепие непривычны мне. А в-третьих, я никогда не слышала о господине Мо в деревне Бамбукового Ветра.

Косо улыбаюсь и говорю:

– Мне нужна одежда для моего друга.

«Вылезай, Хушэнь».

«Ты уверена, хозяйка?»

«А у нас есть выбор?»

«Мырпф…»

В золотом дыму и искорках Хушэнь предстает во всем своем великолепии. Янь Мин ахает и закрывает заалевшее личико ладошками. Но, как замечаю, оставляет щелочку между пальцами и подглядывает. А мой прислужник, красуясь, машет рыжей шевелюрой – волосы у него почти до колен – и упирает руки в бока.

Господин Мо и его служащие теряют дар речи и хлопают глазами. Смертные всегда тушуются, соприкасаясь с магией.

– Мой друг – иноземный маг. – Должна же я как-то объяснить его странную внешность. Это чудовища не задумываются о цвете глаз и волос, а вот смертные – очень. – Он не так давно в нашей стране. Покажите ему наше гостеприимство и подберите несколько комплектов одежды.

– Да-да, – начинает суетиться господин Мо, – сюда, господин… Здесь лучшие образцы. – Кланяется и бегает вокруг. – Как этому торговцу величать досточтимого господина?

– Зовите меня Хушэнь. Так привычнее вашему слуху, – подыгрывает Тигриный Бог моей легенде об иноземце и подмигивает раскрасневшейся Янь Мин.

Кажется, бедняжка сражена и влюблена.

Хушэня уводят за ширмы, а следом туда забегают несколько слуг с комплектами одежды. Когда он наконец является нашему взору, то восхищенный вздох вырывается не только у Янь Мин, но и у парочки молоденьких посыльных, что топчутся у двери.

Сотрудники господина Мо хорошо постарались: алый шелк с рисунком, тонкая бордовая кожа, рубины в серебре. В таком наряде становится понятно – Хушэнь действительно бог. Просто ослепительно красив. Он поигрывает веером, улыбается и говорит с нарочитой вежливостью и скрытой издевкой:

– Ну что, теперь вы довольны, госпожа Жу?

– Н-неплохо, – бормочу я.

Не то чтобы он меня волнует, но игнорировать его внешность и притягательность я тоже не могу.

Господин Мо предлагает Хушэню подобрать украшения, и тот не сдерживает себя. А я со злорадным удовольствием записываю все на Фэн Лэйшэна. Представляю, какими станут его глаза, когда принесут счета из магазинов.

Решаю еще потратиться и пройтись по окрестным лавкам. Маогуй по-прежнему лежит на моих руках и, чувствую, полностью поддерживает идею о тратах.

Мы идем вдоль улочки, заглядывая то в одно, то в другое заведение. Наша процессия, безусловно, привлекает к себе внимание, особенно Хушэнь в своих алых одеждах. Так и за жениха принять могут! Да и девушка с одетым котом на руках тоже нечастое зрелище. Янь Мин и Хушэнь идут чуть позади, и я слышу, как служанка без умолку рассказывает обо всем подряд, а Тигриный Бог лениво флиртует с ней.

Мне жалко девочку – она же для такого хищника на один зуб. Он сожрет ее сердце и закончит душой. Но Янь Мин сама преподнесет ему их на открытых ладонях, хотя опыт получит незабываемый: когда еще с ней пофлиртует бог? Пусть он и чудовище.

Задумавшись, я не сразу замечаю, как мне под ноги кидается некто.

– Сестренка, сестренка, спаси меня! – доносится снизу.

Опускаю взгляд и вижу ребенка лет семи или чуть больше, обнимающего мои колени. Малыш бел, будто ему на голову высыпали целый мешок муки – она покрывает даже его брови и ресницы. А глазенки – любопытные – алее всполохов зари.

– Сестренка, – канючит малыш, – они меня обзывают!

Он указывает пальчиком в сторону разновозрастной толпы детишек. Малышня притихла и смотрит на нас с любопытством.

За моей спиной раздается полурык-полувздох и плотоядное замечание:

– А я-то думаю, чего зайчатиной запахло? А это малыш Юэ Ту[10] сам идет в мои лапы!

Я оборачиваюсь и вижу, как изменилось красивое лицо Хушэня. Теперь передо мной настоящий хищник! Чувствую, как Янь Мин, которая еще мгновение назад щебетала, что пташка в погожий день, бледнеет и закрывает рот ладошками, боясь закричать.

А маленький Лунный Зайчонок изо всех сил жмется ко мне и дрожит. Внезапно Маогуй спрыгивает с моих рук, обращаясь в полете. И, касаясь земли, замирает в боевой стойке.

Эти кульбиты окончательно добивают бедняжку Янь Мин, и она, тихо охнув, оседает в крепкие объятия Хушэня.

– Только тронь! – грозно рычит Маогуй.

– Жить надоело? – хмыкает Хушэнь.

– Это кому еще! – не унимается Кот.

Хушэнь лишь фыркает, подхватывает на руки Янь Мин и несет ее к повозке.

– Сестренка, сестренка, – лепечет Зайчонок, продолжая обнимать мои ноги, – ты же не позволишь тигру съесть меня?

– Конечно же, не позволю. – Улыбаюсь и ерошу нежные волосики на голове Юэ Ту. – Идем, тебя больше никто обидит.

На всякий случай показываю зарвавшейся малышне Ее, и они убегают с криками:

– Чудовище! Там чудовище!

Да, что-то в последнее время многовато чудовищ на мою голову. Их словно тянет ко мне неведомой силой.

Пока идем к повозке, размышляю, как уговорить Фэн Лэйшэна еще и на Лунного Зайца.

Ну да, прими жену, двух ее котов и одного зайку.

Малыш погоды не сделает. Не думаю, что он ест столько же, сколько Хушэнь и Маогуй. Да и пользы от него явно будет больше, ведь по легенде, сама богиня Нюйва[11] сделала Юэ Ту главным небесным врачевателем. Никто лучше него не может исцелять даже редкие болезни.

Мы уже почти подходим к повозке, когда Юэ Ту дергает меня за рукав и говорит, указывая на небо:

– Сестренка, глянь, какое необычное облачко.

И вправду: облако огромное, темное, но при этом будто освещенное изнутри невероятно ярким светом. Словно само солнце спряталось в нем.

Маогуй тоже поднимает голову и тут же морщится, выплевывая:

– Небесные!

Я лишь усмехаюсь этому замечанию. Боги любят подсматривать за людьми. Жизнь смертных для них – лишь партия в вэйци или театральная постановка. Им вечно скучно в их золоченых небесных чертогах. Будь у меня сила и армия, я бы первым делом призвала к ответу этих циничных зазнаек.

С такими мыслями забираюсь в повозку, усаживаю рядом с собой Юэ Ту, позволяю Маогую в кошачьем обличье свернуться у меня на коленях и командую вознице:

– Трогай!

На том облаке и впрямь находилось двое небожителей.

Один, помоложе, в светлых одеждах, сказал:

– Сами видите, Владыка, чудовища стекаются к Ней. А все потому, что Печать слабеет.

Тот, что постарше, лишь грустно вздохнул. Он стоял, заведя руки за спину и стиснув пальцы в замок.

– Он уже там?

– Да, Владыка, – ответил молодой.

– Думаю, он пока что сможет сдержать Ее.

– Ваша светлость, – залепетал молодой, – значит, вы не станете вмешиваться?

– Пока нет.

– Но, Владыка… – забормотал юноша, – а если все будет, как в прошлый раз?

– Ты сомневаешься во мне? – хмыкнув, произнес старший.

– Я… я бы не посмел. – Юноша сложил руки в замок и вытянул перед собой, поклонившись.

– Вот и не надо сеять панику раньше времени, – строго приказал тот, кого молодой небожитель называл Владыкой. А потом резко отвернулся, и ветер взметнул его пепельные пряди.

Эпизод 10

Разве женщина может быть святой?

Как ни странно, мой благоверный не возражает против того, чтобы Юэ Ту жил с нами. Более того, увидев его, почтительно кланяется со словами:

– Фэн Лэйшэн из клана Скрытых Клинков приветствует Божественного Врачевателя. Прошу вас, позаботьтесь о моей семье.

Лунный Заяц же опускается на колени и выражает свое почтение:

– Юэ Ту счастлив видеть ваш…

Но договорить ему Фэн Лэйшэн не позволяет.

– Поднимитесь, мастер Юэ Ту. Не нужно формальностей.

– Но… как же, – лепечет Зайчонок, – вы же…

Он оглядывается на меня, ища поддержки, но я и сама не понимаю, что происходит, поэтому только пожимаю плечами.

А мой муж улыбается.

– Фэн Лэйшэн всего лишь сирота, приемный сын главы клана Скрытых Клинков, он не заслуживает таких почестей. – Лэйшэн прикладывает скрещенные руки к груди и кланяется вновь, учтиво опуская глаза.

Лунный Заяц кланяется в ответ.

– Юэ Ту всего лишь заяц, что живет на Луне благодаря доброте матушки Нюйва. Юэ Ту смиренно просит господина Фэна позаботиться о нем.

На том эти два заговорщика и расходятся.

Осмотрев покои, которые мне отвели в поместье мужа, я выстраиваю перед собой троих прислужников и приступаю к расспросам.

– Юэ Ту, начнем с тебя. – Я прямо-таки грозный дознаватель, хотя мне совсем не хочется третировать милого мальчишку. – Кто такой Фэн Лэйшэн на самом деле? Почему ты так почтительно приветствовал его?

Лунный Заяц мнется.

– Сестренка, – тянет он, комкая края своего бело-красного ханьфу, – Юэ Ту просто глупый. Он принял господина Фэна за…

Хушэнь швыряет в него заклинанием прежде, чем я успеваю среагировать. Теперь Заяц лишь открывает рот, но оттуда не вырывается ни слова.

– Ты слишком нетерпелива, хозяйка, – выговаривает мне Тигриный Бог таким тоном, будто это я – его дух-прислужник. – Я ведь говорил тебе: совсем скоро ты все узнаешь сама. Зачем же создаешь проблемы другим? Это не наша тайна, и если мы ее разгласим, нас сурово накажут.

Маогуй активно кивает и зачем-то прикрывает собой Юэ Ту, будто я могу тому угрожать.

– Ты, могучий и дерзкий Тигриный Бог, боишься наказания? – усмехаюсь я.

Хушэнь ласково щелкает меня по лбу.

– Дуреха, я боюсь не наказания, а того, кто будет наказывать. Поверь, бояться того, кто сильнее и обладает большей властью, разумно. Это продлевает жизнь. А я не хочу, чтобы моя оборвалась в самом расцвете. – И поводит головой, встряхивая длинными волосами, собранными в высокую прическу.

Я усаживаюсь на кровать.

– Ну и ладно, – фыркаю. – Я – ваша хозяйка и тоже накажу вас за неуважение. – Задумываюсь, выбирая наказание построже. – С этого дня вы все спите на подстилке у двери. И питаетесь только тем, что останется с моего стола. Вот.

К моему удивлению, все трое дружно опускаются на колени и заявляют:

– Мы принимаем наказание.

Затем поднимаются и, хихикая, пятятся к двери. Напоследок обмениваются взглядами, и Хушэнь провозглашает:

– Братцы, идемте напьемся! Пить она нам не запретила!

– Эй, ребенка оставьте! – кричу я, когда понимаю, что они берут с собой и Юэ Ту.

– Кто тут ребенок? – возмущается Лунный Заяц, и я вижу, как за его спиной вырастает огромная темная тень. Воздух в комнате густеет. – Да ты еще не родилась, глупышка, когда я уже готовил эликсиры в Лунном Дворце! – И, оборачиваясь к Хушэню и Маогую, звонко восклицает: – Напьемся!

– Бывай и не скучай. – Тигриный Бог машет мне рукой, и все трое, обнявшись и приплясывая, делают еще пару шагов к двери и… растворяются. Исчезают. Испаряются. Немыслимо!

Я вскакиваю и кидаюсь к тому месту, где еще недавно кривлялась эта троица. Но мне остается лишь хватать воздух – так быстро они скрываются.

– Ну зверюги! Ну попляшете вы у меня! – Я не просто зла, я в бешенстве, и Она внутри тоже рвется проучить хвостатых мерзавцев. – Да как они посмели? Я их хозяйка! Я была так добра к ним: накормила, одела, защитила. А они!.. Неблагодарные животные!

Раздается вежливый стук в дверь, я даю разрешение войти, и в комнату вплывает Янь Мин с подносом, на котором исходит паром небольшая фарфоровая кастрюлька.

– Госпожа, – как всегда сладким голоском буквально пропевает она, – дознаватель Фэн сказал, что за завтраком вы почти ничего не ели. Он велел отнести вам этот тонизирующий суп. Попробуйте, пока горячий.

Она ставит еду на низенький столик у окна.

Я присаживаюсь к нему, открываю кастрюльку и вдыхаю аромат.

– Как пахнет!

Служанка буквально сияет.

– Янь Мин сама приготовила этот суп для госпожи. По тому рецепту, который ей лично дал дознаватель Фэн.

Ах, сам Фэн Лэйшэн! Быстро же благоверный забыл наш разговор о доверии. Усмехаюсь, помешивая суп фарфоровой ложечкой. Хотя что он может мне сделать? Отравить обычной пищей не получится – Она не даст яду нанести мне вред. Тогда в наше брачное вино Лэйшэн добавил особый порошок – его следы потом обнаружил дядюшка Жу, – то средство было способно поразить чудовище. Пусть я пока и не полностью доверяю муженьку, уверена, что разбираться со мной чужими руками он бы точно не стал. Не в его стиле.

Хоть я и отпустила ту ситуацию, но Лэйшэна не простила. И мне неприятно трепетное восхищение им моей старшей служанки. Нужно, чтобы Янь Мин сразу поняла, кто есть кто.

Приглашаю ее присесть рядом и произношу нарочито доверительным тоном:

– Помнишь, ты мне говорила, что дознаватель Фэн сказал тебе, что я была ранена и отравлена, из-за чего даже потеряла память?

– Да, – кивает девушка.

– А он тебе не сказал, кто именно меня ранил и отравил?

– Нет, – мотает головой и бледнеет.

– А вот я скажу! – Снова звучит резче, чем хотелось бы, ибо я зла. – Это сделал он! Лично! Своими руками!

– Нет! – округляет глаза Янь Мин. – Невозможно… Невозможно… Я не верю…

Отодвигаю угол одежд, обнажая тело, и прижимаю ладошку служанки к своей груди.

– Чувствуешь шрам?

Она испуганно кивает.

– Да-да… Шрам…

– Его оставил кинжал дознавателя Фэна. Он убил меня в нашу брачную ночь.

Янь Мин вскакивает, будто я ее обожгла, делает несколько шагов назад, путается в длинных одеждах и падает, упираясь руками в пол. Смотрит на меня снизу круглыми неверящими глазами.

– Почему? – бормочет она. – Почему он решил убить вас? В чем ваша вина?

Я горько смеюсь, а отсмеявшись, произношу:

– В том, что я родилась и живу на этом свете. – Встаю, подхожу к ней, протягиваю руку и помогаю встать. – Теперь ты понимаешь, что я не стану есть или пить что-либо, что просит сделать для меня дознаватель Фэн? Особенно если рецепт напишет он сам.

Девушка торопливо складывает приборы обратно на поднос, легко приседает, выказывая почтение, и говорит:

– Янь Мин поняла.

И спешно уходит прочь.

А я забираюсь на кровать, обхватываю колени и плачу от одиночества. Все бросили меня. Я одна в целом свете и против целого света. Мне так больно!

Лишь Она, протягивая когтистую лапу, ласково гладит меня прямо по исстрадавшейся душе…

Не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Мне снится Небо. Нет, не чистая лазурь с белоснежными облаками, а грозные фиолетовые тучи, которые пронзают мириады молний. Я вижу себя со стороны: темные волосы спутаны, все тело в ранах, а прежде величественное одеяние залито кровью и изодрано. Рядом – двое мужчин. Один стоит на колене, тяжело опираясь на меч и кашляя кровью. Другой – прямо передо мной, и в руках его клинок, пылающий, как тысяча солнц. Я не знаю ни одного из них, но черты, осанка, фигура кажутся смутно знакомыми.

– Ненавижу тебя, – зло шепчу в лицо тому, кто стоит передо мной. – Всех вас ненавижу! Ненавижу Небесное Царство! Его дурацкие законы! Его лицемерного Императора!

– Еще слово, и я убью тебя! – грозит мне мужчина.

Смеюсь ему в лицо и кричу сквозь слезы:

– Так убей же, убей!

Он заносит надо мной свой сияющий меч, и тогда тот, второй, что еще недавно плевал кровью, вскакивает и, прикрывая меня, принимает удар на себя.

Но поздно: злость, ярость, отчаяние раскаленной лавой несутся по моим венам, они взламывают меня, и я взрываюсь, загораюсь, вспыхиваю, сметая все на своем пути.

Сражающихся мужчин тоже задевает моим огнем. И я вижу, как на волосы того, кто сжимает в руке сверкающий меч, падает пепел.

Жарко… Невыносимо… Горю!

Вскакиваю, судорожно хватая ртом воздух. Какая жара! Да что со мной?

А потом слышу музыкальный храп и сопение. С трех сторон! Со спины меня обнимает Хушэнь, под боком пристроился Юэ Ту, а в ногах, почесываясь и фыркая, лежит Маогуй. Они спят так блаженно и счастливо, что даже жалко будить.

Ах, мерзавцы! Похоже, на мое наказание вам плевать?! Недостаточно я была убедительна, верно?! Ну хорошо! Сейчас я вам устрою!

Осторожно выбираюсь из-под тяжелой руки Хушэня, перетаскиваю поближе Маогуя и укладываю его так, чтобы их лица при пробуждении оказались как раз друг напротив друга. А поперек них укладываю Зайчонка. Идеальная картина!

Теперь осталось только связать всех вместе запутывающим заклинанием. Прелестно! То-то будет весело, когда проснутся!

Сама же перебираюсь на кушетку в гостиной, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю уже без сновидений.

В следующий раз просыпаюсь от криков:

– Слезь с меня немедленно!

– Куда лапы положил?!

– Ай, вы меня задушите!

Сладко потягиваюсь, возвращаясь в спальню.

– Ну как, – ехидно интересуюсь, – выспались?

Застаю их в весьма двусмысленной позе: Маогуй сидит верхом на Хушэне, а тот держит его за бедра. Посередине, как главное украшение, лежит, задрав попу вверх, Юэ Ту.

– А я вот хорошо поспала, насладилась сном. Теперь пора приниматься за утренние процедуры, – говорю и тянусь к колокольчику для вызова слуг.

– А-а-а!

– Нет!

– Хозяйка, развяжи нас!

– А вы будете меня слушаться и относиться с почтением? – говорю, складывая пальцы в нужное для заклинания положение.

– Будем!

– Обязательно!

– Клянемся!

Отпускаю их – я и сама не заинтересована в том, чтобы служанки застали в моей постели троих мужчин. Сплетен мне только не хватало.

– Вон отсюда! – командую. – Я собираюсь умыться и переодеться.

К счастью, зверушки больше не спорят со мной и исчезают моментально, ровно за мгновение до того, как в комнату входит Янь Мин во главе процессии служанок. Они помогают мне привести себя в порядок.

– Вы не желаете прогуляться по саду, госпожа? – интересуется Янь Мин, когда мой утренний туалет наконец завершается.

– Госпожа желает, – сообщаю я. – И завтрак накройте в беседке.

Мне и впрямь хочется развеяться и подумать на свежем воздухе. Пока мы идем в сад, решаю выяснить, что меня ждет:

– А где дознаватель Фэн? Он присоединится к трапезе?

– Дознаватель Фэн вместе со старейшинами, чиновниками и торговцами уехал встречать Святую Деву.

– Святую Деву? – переспрашиваю я.

– Да, – подтверждает служанка. – Она – Вестница самой богини Гуаньинь[12]. Говорят, Святая так же красива и добродетельна, как и ее небесная покровительница. В каждое место, куда прибывает Святая Дева, потом снисходит счастье и благодать.

– Глупости, – хмыкает одна из юных служаночек. Кажется, ее зовут Сяо Ба. – Я слышала, что Святая везде ходит в широкополой шляпе с вуалью, а глаза ее скрыты повязкой. Разве человек, которому нечего скрывать, будет прятаться? Уверена, она – уродина!

– А я вот думаю, что она и на треть не так добродетельна, как о ней говорят, – вклинивается в наш разговор Хушэнь, появляясь из воздуха.

Не знаю почему, наверное из чистого духа противоречия, я возражаю ему:

– Ты наверняка судишь всех по себе?

Тигриный Бог хмыкает, презрительно кривит губы и говорит с неприкрытым цинизмом:

– Нет, просто она – женщина. А разве женщина может быть святой?

Эпизод 11

Предупрежден – вооружен

Я не святая и никогда не стремилась такой стать, да и вообще не человек, но подобное пренебрежение со стороны мужчины – очень привлекательного, волнующего, пусть он и чудовище, – задевает. И, как замечаю, не только меня.

Янь Мин тоже поджимает свои красивые полные губы, в ее глазах вспыхивает огонь гнева.

– При всем уважении, господин Хушэнь, не могу с вами согласиться, – чеканит ледяным тоном служанка.

О, кажется, у малышки прорезаются зубки, и кое-кто может быть покусан! Спор определенно принимает интересный оборот.

Шагаю ближе к девушке, кладу ладонь ей на плечо, демонстрируя прислужнику все свое отношение к подобным высказываниям. Мы переглядываемся с Янь Мин – малышка чувствует мою поддержку и гордо задирает прелестный носик.

Хушэнь следит за нами с коварной, дико идущей ему ухмылочкой, выгнув дугой рыжую бровь.

– Потрудись обосновать, – произносит он мурлыкающим тоном и складывает руки на груди.

– И не подумаю! – заявляет почуявшая поддержку служанка. И я почти горжусь ею: смертной идти против бога – это все равно что веткой пытаться перешибить оглоблю. Но она идет. – Я с детства слежу за Святой Девой. Она совершила много подвигов. Тысячи смертных славят ее и благодарят – кого-то она исцелила, кому-то помогла наладить личную жизнь. Ее добрые дела неисчислимы.

– Пф-ф! – фыркает Хушэнь. – Уверен, половина из них – легенды, придуманные сплетницами. Ничто не бывает так лживо, как людская молва. Уж поверь мне, малышка, – он подмигивает, – о моих подвигах тоже судачат юные особы, только обычно краснеют при этом.

– Да вы… Вы!.. – взрывается Янь Мин. – Как вы можете!

Другие служанки хихикают, прикрыв рты руками и не забывая строить глазки красивому господину.

– Как бы ты ни возмущалась, до-ро-гу-ша, – ехидно тянет Хушэнь, – но все обстоит именно так, как я говорю. Это вы, женщины, мешаете совершенствованию бессмертных. Да что там – даже богов сводите с ума. Все беды от женщин. Поэтому ни за что не поверю, что какая-то девица – святая. Наверняка она первая грешница, оттого и прячет под вуалью изуродованное пороками лицо.

Янь Мин сопит и сжимает кулаки. А я никак не могу понять: чья прелестная ножка наступила на хвост этому тигру – не зря же он так взъелся на несчастную девицу? Он же бог, а для богов нет разницы, мужчина ты или женщина. И те и другие могут быть наделены невероятной силой. Матушка Нюйва не даст соврать. Тогда почему?

Хушэнь переводит на меня взгляд и ехидно усмехается: что, госпожа, не понимаешь? А я действительно не понимаю. Что вообще происходит?

– Хочешь, поспорим, а, Янь Мин? – предлагает он, облизывая губы в предвкушении. Будто уже сожрал бедняжку и не подавился.

– Согласна, – отзывается та прежде, чем я успеваю ее остановить. Видимо, готова биться за своего кумира до последнего. Не позволит опорочить тот светлый образ, что сложился в ее голове.

Мне остается лишь отойти и наблюдать со стороны. Ситуация действительно становится интересной.

– Я готов доказать, что твоя Святая Дева не такая уж и святая и через три дня падет в мои объятия. А потом мы вместе с ней отправимся выпивать в «Дом весенних лепестков». Как тебе такое?

Янь Мин сначала краснеет до кончиков ушей, потом бледнеет, сжимая и разжимая кулаки, и явно принимает вызов.

– Это… неслыханное бесстыдство! Но я готова. Хочу увидеть, как спесь спадет с вас, когда Святая Дева вас отвергнет. Тогда не вините ее за жестокость, а меня – за то, что буду смеяться.

– Решено! – подхватывает Хушэнь. – Тогда делаем ставки. Если проиграю, я готов выполнить любое твое желание, малышка. – И голос такой томный, с придыханием. Я замечаю, как от одного только его тона юные служаночки вспыхивают – настоящее зарево разливается на нежных щечках – и начинают хихикать и возбужденно перешептываться.

Но моя Янь Мин даже бровью не ведет. Сейчас она напоминает воина, который уже обнажил клинок и ждет нападения: он сосредоточен на противнике и не отвлекается на пустяки.

– Хорошо, – наконец произносит она.

– А что ставишь ты, малютка Янь Мин? – Хушэнь приближается к ней и нависает алой глыбой. Отражается в ее больших, широко распахнутых глазах, подкрашивает их красным. И нежная Янь Мин вдруг становится кровожадной, будто, окунув чудовище в свои зрачки, и сама заразилась чудовищностью.

– Если Святая Дева и впрямь падет, мне, Янь Мин, уже нечего будет терять, потому что моя вера в лучшее в людях разобьется в прах. Поэтому моя ставка – невинность.

Шепотки за спиной становятся тревожными.

Мне хочется закричать: «Ты с ума сошла?!» Но потом решаю для себя: невинность смертной против исполнения желания от бога – не совсем равноценно.

Только вот Хушэнь соглашается.

– Принято. – Он поворачивается и смотрит мне за спину. – Брат Юэ Ту, будь свидетелем и прими наши ставки. Обещаю тебя не сожрать. – Последнее звучит не для слуха смертных. – Брат Маогуй, будь свидетелем и прими наши ставки. Обещаю больше не драться с тобой.

И одновременно сверкают две вспышки – белоснежная и зеленоватая, скрепляя этот договор.

Заяц и Кот материализуются и становятся рядом с Хушэнем, поддерживая его. А сам Тигриный Бог приподнимает подбородок Янь Мин, заставляя посмотреть себе в лицо, и говорит:

– Надеюсь, малышка, следующая наша встреча будет более… сладкой.

– Хм… – уворачивается от его рук служанка, – надеюсь, при следующей нашей встрече вы будете менее самоуверенным.

Хушэнь только коварно ухмыляется, трясет огненной шевелюрой и удаляется в сопровождении братьев-чудовищ, уверенный в своей победе. А Янь Мин оседает на плиты садовой дорожки, будто груда безвольных тряпок, и начинает трястись в рыданиях.

– Мин-эр! – бросаюсь к ней, обнимаю за плечи и прижимаю к себе. Она же почти ребенок, особенно в сравнении с нашим тысячелетним существованием, но стояла до последнего за свои идеалы. Это не может не восхищать. А вот ехидные шепотки остальных служанок злят. Я немного выпускаю Ее – смертным не разглядеть, а вот почувствовать – запросто. То-то притихают и начинают клониться к полу.

– Вон! – Чуть повышаю голос. Девушек будто ветром сдувает. Вот и хорошо. Мне есть о чем поговорить с Янь Мин – она должна знать, во что ввязалась.

Усаживаю всхлипывающую служанку на скамейку в ближайшей беседке, заглядываю в лицо.

– Мин-эр, ты ведь умная и давно поняла, что Хушэнь не простой смертный!

Янь Мин зло вытирает слезы и смотрит на меня решительно и строго.

– Да будь он хоть Небесным Императором или Владыкой Преисподней – никому не позволю оскорблять Святую Деву! – чеканит она. – А то вон что о себе возомнил!

– Мин-эр, послушай меня внимательно. – Сжимаю ее ладошки. – Ты же видишь, какое впечатление производит Хушэнь на женщин, даже я попадаю под его очарование. А ведь у меня есть…

Мысль мечется в поисках верного ответа, хотя он очевиден: у меня есть Пепел, мой первый и единственный мужчина на века. Только сказать это Янь Мин я не могу, поэтому выпаливаю:

– …дознаватель Фэн. А ты сама знаешь, как он хорош! Так почему ты уверена, что эта твоя Дева устоит?

– Потому что не он первый! Внимания Святой Девы добивались многие мужчины: и бравые генералы, и наследные принцы, и знаменитые ученые. При этом все как на подбор красавцы, чью внешность сравнивали с небожителями. Она всех отвергла!

– Ты опять путаешь, дорогая. – Ласково щелкаю по лбу эту упрямицу. – Речь идет о простых смертных. Хушэнь же – бог с даром обольщения. Его тысячелетний путь вымощен осколками девичьих сердец.

– И пусть! – стоит на своем Янь Мин. – Все равно ему не покорить Святую Деву!

В чем я сильно сомневаюсь, но ладно.

– И все-таки, – добавляю в свой тон коварства, – как насчет того, чтобы помочь ей? Самую малость?

– О чем вы? – Сообразительная малышка уже чует занятное приключение.

– Слыхала такое высказывание: предупрежден – вооружен? Давай сообщим ей, что один наглый тигр вышел на охоту. И тогда пускай он покрутится.

– Тигр, – хихикает Янь Мин, – верно вы его определили.

– Так он и есть Тигриный Бог. – Я развожу руками. – Древнее и опасное чудовище.

Думаю, если моя личная служанка будет знать правду, ей станет легче.

– Про Маогуя ты и сама поняла, а Юэ Ту – Лунный Заяц, самый известный врачеватель Трех Миров.

Глаза Янь Мин – и без того не маленькие – становятся и вовсе огромными и усиленно ползут на лоб.

А я продолжаю пугать ее:

– Я тоже не человек.

– А дознаватель Фэн?

– Он из древнего клана бессмертных. В какой-то мере они тоже уже не люди, так как живут тысячи лет.

Янь Мин вскакивает и мечется по беседке туда-сюда, бормоча себе под нос:

– Да как же так? Что мне теперь делать? А они меня не съедят?!

– Стоять! – Останавливаю ее мельтешение властным взмахом руки. – Сядь и дослушай.

Служанка кивает, присаживается опасливо и отодвигается от меня подальше.

– Никто не причинит тебе вреда, пока я рядом. Об этом не стоит беспокоиться.

О себе – молчу. Но я знаю, пока Фэн Лэйшэн здесь, он не позволит мне тронуть никого из смертных, поэтому могу почти гарантировать для них свою безопасность.

– Хорошо, я постараюсь, – кивает девушка.

– И молчи о том, что только узнала. Чем меньше людей знает, тем больше останется в живых. Поняла?

– Да-да, эта служанка поняла. Янь Мин сделает все как велит госпожа, – усиленно кланяется девушка и произносит быстро-быстро, словно хочет поскорее окончить наш разговор.

Подхожу к ней, вновь беру за руки:

– И давай договоримся: когда мы наедине, никаких «госпожа», хорошо? – Вижу непонимание в ее глазах. – Зови меня сестрицей Ю, этого будет достаточно.

– Сестрица Ю… – робко произносит Янь Мин, будто пробуя на вкус новое обращение.

– Верно, малышка Мин-эр. – Подмигиваю ей. – Сестры навек?

– Навек, – отзывается та, и мы скрепляем клятву объятиями. – А теперь, – шепчу ей на ухо, – иди и найди нам одежду как у сопровождающих Святой Девы.

– Что задумала моя сестрица Ю? – лукаво произносит Янь Мин.

– Скоро узнаешь.

Понятливая девушка быстро исчезает, а я остаюсь крайне довольной собой. Служанки разбежались подальше, и сейчас я одна, значит, могу изучить поместье, заглянуть в каждый его уголок и постараться узнать, какова настоящая цель Фэн Лэйшэна. В то, что он наплел, не верю ни капли.

И, даже не пряча довольной улыбки, отправляюсь исследовать окрестности. Хочу хоть раз оказаться на шаг впереди моего благоверного. Предупредить его действия. Предупрежден – вооружен. Так я сказала Янь Мин. И теперь говорю себе.

Эпизод 12

Чем прекраснее цветы, тем гуще тень от их лепестков

Кабинет Фэн Лэйшэна встречает меня идеальной чистотой.

Еще с момента нашего первого знакомства я приметила в нем эту особенность: стремление к порядку. Во всем. Все и всегда чисто, аккуратно, на своих местах. И любой хаос извне инороден и должен быть истреблен.

Тем страннее видеть в его кабинете портрет. Мой. Едва ли не в полный рост. Перед ним горят благовония и лежат цветы лотоса. А еще табличка с надписью: «Возлюбленная жена Жу Сюли». Значит, все-таки похоронил ту меня. Лжец.

Я помню этот портрет. Помню, как Фэн Лэйшэн изнурял меня, заставляя позировать. Он рисовал меня по ночам, когда на небе вовсю светила луна. Ты затмеваешь ее. Я краснела от удовольствия и будто отрывалась от земли. Сначала рисовал меня, потом вонзил нож в сердце, а теперь хранит мой портрет.

Разве это не хаос, Фэн Лэйшэн? Как можно совместить столь нелогичные вещи?

Впрочем, если ему нравится любить призрак и гоняться за иллюзией – пусть, мешать не стану. К тому же Жу Сюли действительно умерла тогда. А Никчемная Ю – совсем другой человек, не имеющий с Фэн Лэйшэном ничего общего.

Обхожу комнату, заглядывая в каждый угол, просматриваю бумаги на столе, скольжу глазами по корешкам многочисленных книг. Ничего! Ничто не указывает на его миссию здесь, не дает представления о намерениях. Я злюсь. Предупрежден – вооружен, а если не знаешь, чего ждать, то безоружен и немощен. А я не люблю бессилие. И неизвестность тоже.

Фэн Лэйшэн, что же ты задумал? Уж точно не поиграть в хорошего мужа, в это я не поверю никогда.

В свою комнату возвращаюсь расстроенная, но настроение все-таки ползет вверх, когда застаю там Янь Мин. В руках у моей названой сестренки два солидных узла.

– Показывай, что раздобыла? – Потираю руки, предвкушая знатное приключение.

Она сгружает свою добычу на постель и развязывает узлы.

Два наряда в бирюзово-серых тонах. Один – мужской, другой – женский. Ну да, логично: я со своими короткими волосами и жалкой грудью как раз сойду за мальчишку-послушника. А Янь Мин хоть и миниатюрная, но более женственная.

Нам на руку, что скрывает лицо не только Святая Дева, но и ее сопровождающие. Небольшие полумаски прячут нижнюю часть лица, оставляя открытыми только глаза и лоб. Но я решаю все-таки скрыть под широкополой бамбуковой шляпой и голову – уж слишком приметны мои волосы.

В таком виде мы выдвигаемся в сторону резиденции, где разместилась Святая Дева. Я в очередной раз глазею по сторонам и удивляюсь тому, как преобразилась деревня Бамбукового Ветра. Не иначе кто-то божественный руку приложил. Только вот кто? Неужели Пепел? Зачем ему?

Ладно, эти вопросы потом. Сейчас важнее другое.

Мы с Янь Мин без труда проникаем во внутренний двор павильона Утренней Росы. Здесь, по заверениям моей служанки, и разместилась Святая Дева. Павильон обширный, а у нас нет времени бегать и искать, где именно сейчас находится Святая, поэтому немного выпускаю Ее и прошу: «Помоги найти».

Ага, вот несколько служек с подносами. Они явно идут куда-то вглубь двора. Несут чай и закуски. Стало быть, у Девы гость. И она щедро угощает его.

Мы с Янь Мин выскакиваем прямиком перед незадачливыми слугами, чуть ли не сбивая их с ног. Крайняя девушка охает, врезаясь в меня и плеща на одежду чаем.

– Смотри, куда идешь! – возмущается Янь Мин, очень грозно и, надо признать, натурально. Недаром она старшая служанка. Умеет поставить на место других. – Не видишь, что ли? Перед тобой господин Личный Помощник. Извинись немедленно!

Ошарашенная служанка начинает истово кланяться. Остальные же просто столбенеют.

– Давайте сюда! – Янь Мин отбирает у них подносы. Один передает мне, а другой берет сама. – Свободны! Без вас справимся! Заодно расскажем госпоже, какие вы криворукие.

Девушки причитают и падают ниц, умоляя пощадить. А мы разворачиваемся и спешим прочь, пока наш спектакль не раскрыли. Завернув за угол дома, попадаем в длинную галерею, идущую вдоль красивого пруда с лотосами и упирающуюся в беседку. В которой я замечаю двоих: женщину в шляпе с белой плотной вуалью и мужчину.

Надо же, как интересно! Вот, значит, где он проводит время? Так-так, праведник мой, тоже решил наставить мне рога? А рассказывал про свою верность! Хотя если Хушэнь утверждает, что женщина не может быть святой, мне пора начать доказывать, что мужчина не может быть верным. Так ведь, Фэн Лэйшэн? И нет, я не ревную. Просто за справедливость.

Подходим еще ближе, настолько, что можно расслышать обрывки фраз:

– …скажу вам, – произносит Фэн Лэйшэн, подаваясь к Святой Деве. Близко-близко. Кладет ей руки на плечи, притягивает к себе и, наклонившись, что-то шепчет на ухо. Так интимно и волнующе. Хрупкая и белоснежная она в объятиях сильного и темного его. Выгибается, как стебелек цветка.

Кажется, не только мой муженек рогат – мне свою голову впору проверять! Даже хочется вскинуть руки и ощупать себя, только вот поднос мешает.

Не такая уж и праведница эта Святая Дева! А я еще хотела ей помочь. Недаром же говорят: чем прекраснее цветок, тем гуще тень от его лепестков. Сейчас я вижу наглядное подтверждение этому. Хватит! Нужно проучить голубков!

Показательно ахаю и роняю поднос.

Фэн Лэйшэн и Святая Дева, вздрогнув, отстраняются друг от друга. Буквально отскакивают. Девица неловко опирается на стол и переворачивает его – посуда летит на пол и бьется с отчаянным, пронзительным звоном. Хоть уши затыкай.

Виновники хаоса оборачиваются к нам.

Я криво усмехаюсь, радуясь, что под маской не видно. Но кривит мои губы не ехидство, а страх, особенно когда черные глаза Фэн Лэйшэна впиваются в меня. Взгляд охотника – как блеск клинка: острый и смертоносный. Он вскрывает душу одним махом, до самых ее потаенных уголков. Я столбенею. Последний раз я видела у него такие глаза в ту роковую ночь, которая должна была стать нашей брачной. Не забуду вовек! Б-р-р… Умеет же! Виноват он, а вину ощущаю я, притом всем своим существом.

Сзади раздаются топот и крики, и я даже благодарна прислужницам Святой Девы, все-таки настигшим нас.

– Госпожа, госпожа! – наперебой гомонят девицы, как стая глупых воробьев, дерущихся за зернышко. – Они! – Наверняка тычут сейчас в нас пальцами, забыв о приличиях. – Они обманули нас! Он, – палец одной из них упирается прямиком между моих лопаток. Ох и не люблю я это! – он сказал, что ваш Личный Помощник! Но у вас ведь нет помощника, госпожа?

Слышу, как сзади бухаются на колени и чей-то лоб встречается с досками беседки. Неужто Святая Дева так запугала несчастных? Я вон чудовище, и то такого страха не внушаю. Вернее, если прогневаюсь – не успею внушить. По крайней мере, такого. Внушу другой – глубинный, древний, абсолютный.

Чувствую, как внутри довольно ухмыляется Она.

Святая Дева поворачивает голову в нашу сторону и говорит:

– Что здесь происходит? – Голос приятен, нежен, под стать святоше. – И что вы здесь делаете?

– Да вот, – вытягиваю вперед руки с подносом, – чайку вам принесли.

– Госпожа, госпожа, – пластаются по полу служанки, – это ложь! Они забрали подносы у нас.

Кожей ощущаю, как Янь Мин трясется от страха. Кажется, она остолбенела. Значит, говорить придется мне. Но я не успеваю – Фэн Лэйшэн шагает ко мне, забирает поднос, ставит его на стол, а потом произносит, обращаясь к Святой:

– Ваше Высочество, а вот как раз тот гость, о котором я рассказывал вам. – Его голос, как всегда, звучит ровно, с нотками металла. – Велите слугам удалиться, нам нужно продолжить разговор.

– Всем уйти, – командует Дева, однако не очень уверенно.

И поэтому ее не спешат слушаться – служанки, хоть и стоят на коленях, сломленными и побежденными себя явно не чувствуют, даже смеют возражать:

– Но госпожа! Как же так? Их надо наказать! Они обманом проникли сюда…

– Ваша госпожа велела вам уйти, – вклинивается в разговор Фэн Лэйшэн, – почему вы все еще здесь? Или мне следует преподать вам урок?

Вот умеет мой благоверный, не повышая голоса, буквально вдавливать других в землю. Запугивать до икоты.

На этот раз девицы убираются так быстро, что меня буквально обдает ветром. Вот это скорость! Впечатляет!

Лэйшэн переключается на меня:

– А ты, Ли-эр, снимай маску и иди сюда.

Конечно, узнал меня. Иллюзий я никогда не питала – недаром он всегда был лучшим из лучших.

Но я должна защитить свою младшую сестренку, поэтому снимаю маску и шляпу, смотрю смело и прямо, загоняя страх перед ним поглубже.

– Только не наказывай Янь Мин, – почти требую. – Это была моя затея.

– Нет-нет, – отмирает малышка, – сестрица Ю, ты не должна…

Фэн Лэйшэн взмахивает рукой, заставляя нас обеих проглотить слова, которые уже плясали на языке.

– Никто не собирается вас наказывать. Так, Ваше Высочество?

Святая Дева кивает.

– Более того, – добавляет она дружелюбно, – приглашаю присоединиться к нашей трапезе.

– Присоединиться? – мы обе удивлены, но каждая своему. Разве я не наблюдала только что нечто интимное между этими двумя?

– Ли-эр, – считывает мои мысли Фэн Лэйшэн, – не глупи. Я лишь сказал Ее Высочеству то, что не предназначалось для чужих ушей. Не более. Не придумывай того, чего нет и быть не может.

И, будто подтверждая свои слова, нагло притягивает меня к себе, едва ли не силой усаживая рядом.

А Янь Мин складывает что-то в голове и выдает:

– Ее Высочество? То есть принцесса? Неужели та самая?

– Я слышу в вашем голосе разочарование, дитя мое, – грустно произносит Святая Дева. – Но да, я та самая принцесса…

И, горько хмыкнув, избавляется от своей маскировки.

Мы обе замираем: я – прямо в объятиях Фэн Лэйшэна, даже забывая возмущаться его наглости. А Янь Мин так просто каменеет, приоткрыв рот и прижав руки к груди.

Принцесса вовсе не уродина, иные небожительницы могли бы позавидовать ее красоте: по хрупким плечам юной девушки льются искрящиеся серебром светлые кудри, а глаза у нее цвета спелых вишен. Но при этом она – человек.

Зато теперь понятно, почему прячется ото всех: за одну только внешность ее могут признать демоницей и убить.

Кажется, что-то подобное и произошло с той самой принцессой, если я правильно помню байки, которые травил сказитель, забредавший в деревню Бамбукового Ветра. Но я хочу услышать историю из ее уст.

Эпизод 13

Та самая принцесса

Династия Фа уже третье столетие правила царством Шэнь, что лежало на севере континента. Государство процветало, и правящая семья пользовалась огромной любовью народа. На них смотрели все, а потому правитель и его семья должны были в каждом своем поступке являть пример для народа. Так и было до тех пор, пока последний правитель Хуэйцин не сделал своей наложницей прекрасную Синьи.

Ее имя значило «радость». И действительно, каждый, кто видел девушку, улыбался. О красоте юной Синьи ходили легенды. Вот только она была не из знатного рода – всего лишь певица с дивным голосом, чудесно игравшая на эрху[13]. Ее пение и игра завораживали, а красота пленяла и лишала рассудка…

Именно так решили придворные, когда Синьи вошла в царский дворец. И, не успев переступить порог, получила титул Драгоценной Супруги. Правитель словно позабыл, что у него есть еще целый гарем, где множество женщин жаждали его благосклонности. Он даже повелел евнухам не приносить ему таблички с именами других жен и наложниц. Зачем? Он желал лишь одну: Синьи. И прелестница отвечала ему нежной и преданной любовью.

Но невозможно уберечься женщине в гареме, если остальные сестры настроены против нее. Так вышло и с Синьи. Поползли слухи, что она демоница, опутавшая своими чарами повелителя, а значит, не видать династии Фа прежнего благоденствия и процветания. Что только не делали обозленные наложницы, чтобы извести Синьи! Но влюбленный правитель всегда вставал на сторону своей Драгоценной Супруги, и доставалось обычно обидчицам. А это лишь распаляло их ненависть.

И все-таки правитель, у которого множество важных дел, не мог быть рядом со своей супругой сутки напролет – слишком многое требовало его внимания. Да и умница Синьи не удерживала его возле себя, понимая важность долга перед страной и народом. Даже забеременев, она с легкостью отпускала повелителя. Знала, что, как только выдастся свободная минутка, Хуэйцин снова будет рядом с ней.

Однажды правителю пришлось надолго покинуть столицу. Придворный лекарь, подкупленный Благородной Супругой, уговорил Хуэйцина оставить возлюбленную во дворце: мол, в таком состоянии ей вредна дорожная тряска. Правитель согласился, хоть и с тяжелым сердцем.

Но едва он, сопровождаемый пышной процессией, отбыл из дворца, как в павильон Небесных колокольчиков, ближайший к покоям Его Величества и дарованный Синьи, явилась Благородная Супруга со свитой. Ее сопровождала сама Вдовствующая Госпожа, мать нынешнего правителя. Намерения, приведшие Благородную Супругу, были самые благие: проведать сестру, которая очень тяжело носила своего малыша. Она даже шаманку с собой захватила – чтобы очистить покои Синьи от злых духов.

«Наверняка они изнуряют бедную сестрицу», – ворковала Благородная Супруга, прикрывая ярко накрашенный рот богато расшитым рукавом.

Шаманка брызнула в лицо Синьи каким-то отваром, который помешивала в чаше, расхаживая кругами по комнатам, и мир прекрасной музыкантши закачался и поплыл. Очнулась она уже на кровати, связанная по рукам и ногам заклятиями, а злобная страшная старуха с неестественно синими горящими глазами бормотала над ней проклятия.

Синьи не могла сдвинуться с места, да и крика ее никто бы не услышал – шаманка предусмотрительно запечатала ее уста. А после, когда все ушли, могла лишь плакать.

С того дня Драгоценная Супруга гасла, как свеча. Больше не звучали мелодии эрху, не вторил им прекрасный голос. И глаза, которые сравнивали с очами феникса, больше не источали света и жизнелюбия. Тоска и отчаяние пеплом оседали в них.

Путешествие правителя затянулось, и когда Синьи пришло время разрешиться от бремени, возлюбленного не было рядом. Зато тут как тут оказались Благородная Супруга и Вдовствующая Госпожа. Роды Синьи выдались очень тяжелыми, и, дав жизнь маленькой принцессе, она умерла.

Вдовствующая Госпожа и Благородная Супруга, едва взглянув на новорожденную малышку, поняли: их план удался. Головку принцессы покрывал белокурый пушок, а глазенки были цвета спелых вишен и лучились любопытством.

Девочку назвали Юнсюэ, где первая часть звучала как «лепесток лилии», а вторая – как «снег». Принцессой Снежных Лилий нарекут гораздо позже, а пока женщины, затаившись, ждали воли правителя.

Хуэйцин, конечно же, по возвращении впал в ярость, что ему не сообщили о смерти Драгоценной Супруги. Но куда сильнее он разгневался, увидев дочь: волосенки у нее к тому времени уже прилично отросли и поблескивали лунным жемчугом даже при свете дня.

«Я баловал Синьи, холил и лелеял, – злился Хуэйцин. – А она родила мне такую уродливую дочь. Уберите это с глаз моих! Чтобы я никогда ее не видел. Отправьте в самый дальний монастырь благодетельницы Гуаньинь, пусть там замаливает свои грехи».

Шли годы, Юнсюэ росла в окружении добрых и любящих монахинь, которым было все равно, какого цвета волосы у юной подопечной и каким оттенком отливают глаза. К тому же маленькая принцесса была очень милой и талантливой: за что бы она ни бралась, все получалось у нее самым лучшим образом. И вот к пятнадцати годам Юнсюэ расцвела, унаследовав красоту матери и блистая образованностью и талантами.

Тем временем царство Шэнь, будто и впрямь пало на него проклятие, все слабело и нищало. И когда войска соседнего государства Лин подошли вплотную к границам некогда великого и процветающего Шэнь, тому нечем было ответить.

Тогда Вдовствующая Госпожа предложила: «Пусть одна из принцесс отправится в Лин и выйдет замуж за кого-нибудь из их принцев. Тем упрочит мир между двумя государствами».

Хуэйцин, у которого буквально душу вынули после смерти любимой Синьи и ее, как он считал, предательства, легко согласился. Всех принцесс он недолюбливал – может быть, потому что не мог открыто любить ту единственную, что была дороже остальных.

В Лин приняли предложение: с той стороны тоже не особенно хотели изнуряющей войны. Жениться предстояло наследному принцу, у которого уже имелось множество наложниц, но до сих пор не было официальной жены. Той, кого он назовет своей царицей, когда сам унаследует трон. И благородная принцесса из правящей династии соседнего государства подходила на такую роль лучше всех. Кто знает, ведь потом будущий правитель Лин сможет претендовать на трон Шэнь, особенно если появится наследник.

Но вот беда: наследный принц государства Лин прослыл далеко за пределами своей страны жестоким грубияном и распутником. Он предавался самым немыслимым грехам, и те оставили отпечаток на его внешности – принц рано обрюзг, стал тучен и страдал одышкой. Кто захочет замуж за такого, даже если в перспективе предстоит стать правительницей? К тому же до этого еще надо дожить.

Потому-то в павильонах, окружавших покои правителя Шэнь, поднялся вой и плач. Никто не хотел отдавать свою дочь принцу-распутнику. Вдовствующую Госпожу осаждали заплаканные супруги и наложницы Хуэйцина, умоляя защитить их дочерей. И та смогла. Она вовремя вспомнила о принцессе Юнсюэ. Которую никому не было жалко.

«Да, пусть поедет она», – сказал правитель и удалился с собрания, где обсуждался важный вопрос.

И принцесса Фа Юнсюэ впервые за пятнадцать лет покинула монастырь…

Монахини сказали ей, что там, внизу, лучше прятать волосы и скрывать глаза – не все смогут оценить их красоту. Но принцесса не поверила, потому что во дворце ее сразу же окружили любовью и заботой. Бабушка часто звала к себе обсудить буддийские сутры, отец обнял и попросил – именно попросил, а не приказал – помочь ему избежать войны. И даже взял с собой к гробнице матери. Сердечко Юнсюэ радостно трепетало: теперь у нее была семья, ради которой она готова на все!

Весть о браке она восприняла с благодарностью – отец же позаботился о ней, выбрал хорошего мужа. Так думала Фа Юнсюэ, сжимая в руках брачный договор, пока ее повозка в сопровождении пышной свиты двигалась в сторону шатров наследного принца Лин.

Лин Фухуа тем временем, ожидая молодую супругу, предавался утехам с тремя девицами. Он не собирался отказываться от своих привычек из-за того, что его вынудили жениться на какой-то чужестранке.

Когда Фа Юнсюэ вошла в шатер мужа, ее взору явилась картина, которую не пристало видеть юной невинной девушке. Она почувствовала себя оскорбленной и поспешила удалиться, но ее поймали и грубо притащили обратно, швырнув к ногам супруга. Тот грязными сальными пальцами вцепился девушке в волосы, сдирая корону феникса, положенную в свадебном убранстве, и задрал ее голову.

«Да ты, женушка, похоже, родилась старухой, – загоготал принц, глядя на нее. – А ну-ка, живо раздевайся! Хочу проверить, не покрыта ли ты морщинами под одеждой».

Разумеется, Юнсюэ не собиралась этого делать, о чем и заявила прямо. И еще больше взбесила супруга. Он ударил ее по щеке и заявил, что простит, если она прямо сейчас, на глазах у его куртизанок, которые лежали на подушках, не стесняясь своей наготы, сделает…

Это было слишком! Юнсюэ заявила, что скорее умрет, чем станет выполнять подобное!

Тогда разгневанный Лин Фухуа вызвал своего лучшего генерала, Се Чжимина, носившего титул Защитника Страны, и велел казнить строптивую принцессу. Ему такая жена была не нужна.

Но генерал Се Чжимин, как и его далекий предок Се Лин, низвергнутый с Небес, тоже предал своего господина: его пленила красота юной принцессы, и он помог Юнсюэ сбежать.

Шэнь побег принцессы обошелся дорого: на следующий день после неудачного знакомства супругов разъяренный и обиженный принц Лин Фухуа с разрешения своего отца напал на царство. Словно огненная колесница прошла по цветущему некогда краю, оставляя после себя пепел и разруху. Вел полчища сам блистательный Се Чжимин, будто Бог Войны – красивый, безжалостный и неотвратимый…

Хуэйцин, видя гибель своей страны, не в силах предотвратить это, покончил с собой. Его жен, наложниц, дочерей распродали в бордели. А монастырь, где выросла Юнсюэ, сожгли дотла, казнив всех монахинь. Умирая, они много раз пожалели, что приютили когда-то маленькую демоницу. Недаром же говорят в народе: родившийся седым – поцелован смертью и несет ее с собой.

Поэтому Принцессу Снежных Лилий и стали называть той самой: проклятой, несущей горе и разрушение.

С тех пор вот уже пять лет Юнсюэ странствует по миру, неся людям слово и благодать богини Гуаньинь, будто опровергая свое прозвище, и прячет свое лицо, доверяя лишь немногим.

Эпизод 14

Я придумал, как накажу тебя

Когда последние слова истории тают на устах принцессы, будто легкие снежинки, повисает тишина. И только тихие всхлипы Янь Мин тревожат ее.

– Ну полно вам, дитя мое, – произносит Юнсюэ, накрывая тонкой, почти прозрачной ладонью ее руку. – Я не стою ваших слез, все-таки я разбила созданный вами образ, как стеклянную статуэтку. Так ведь?

Янь Мин кивает, не стесняясь.

– Мне лишь остается рассчитывать на то, что однажды вы простите меня.

– Уже, уже простила! – страстно заявляет служанка, хватая Юнсюэ за руку. – Теперь вы даже лучше, чем Янь Мин представляла! Вы живая!

– И совсем не святая, – устало и грустно улыбается принцесса.

– Постойте! – вскидывает руку Янь Мин. – Значит, Хушэнь прав, а я проиграла?

– Хушэнь?

– Тигриный Бог?

Фэн Лэйшэн и Юнсюэ удивляются одновременно.

– Он самый, – вздыхает служанка и кидает на меня выразительный взгляд, говорящий: «Расскажи ты, я не могу».

И мне приходится пересказать суть недавнего спора. Во время моего повествования Мин-эр заливается краской и прячет лицо в ладонях – теперь ей невероятно стыдно, что ввязалась в подобное.

– Зря ты не позволила мне его убить! – рычит возле моего уха Фэн Лэйшэн. Во время рассказа я чувствовала, как его ладони сжимались на моей талии, будто я во всем виновата. Отчасти так и есть, ибо сама же попросила сохранить жизнь вредному Тигриному Богу.

– Убивать не стоит, – миролюбиво говорит принцесса, – а вот проучить – очень даже. Тем более наше с вами дело, господин Фэн, может пока подождать.

Лэйшэн кивает.

– Вот и славно, – улыбается Фа Юнсюэ. – Давайте придумаем план.

Придумывать коварные планы за чаем с османтусовыми пирожными – чудесное занятие, очень расслабляет и успокаивает. Однако все – и хорошее, и плохое – рано или поздно заканчивается. Вот и нам пришла пора расходиться и возвращаться. Я не прощаюсь, потому что знаю: нас с принцессой судьба сведет еще не раз. И вынуждено удаляюсь, влекомая Фэн Лэйшэном.

За воротами павильона нас ожидает повозка. Мы притормаживаем возле нее, и Лэйшэн оборачивается к моей названой сестренке.

– Барышня Янь Мин, – вежливо произносит он, – не могли бы вы оставить нас? Нам с госпожой нужно серьезно поговорить наедине.

Та послушно кивает.

– Конечно-конечно, я как раз хотела прогуляться и зайти в лавку за пудрой, а то ваша почти закончилась.

Не могу допустить, чтобы она ушла, потому что не хочу оставаться один на один с Фэн Лэйшэном в повозке. Я слишком хорошо чувствую, как бурлит в нем ци, окрашенная темными всполохами гнева и недовольства. Ощущаю физически. А еще мне страшно, бессознательно страшно, потому что мы с ним по разные стороны: я – чудовище, он – охотник. И этого не изменить. Как не убрать из памяти клинок, пронзивший мое сердце в минуту высшего доверия. Поэтому я хватаю за руку Янь Мин и удерживаю ее.

– Ты не знаешь, дорогой муж, – ехидничаю я, – но мы с Янь Мин стали сестрами. И у нас отныне нет секретов друг от друга.

Служанка кивает, поддерживая мои слова.

– Сестрами, – в тон мне тянет Лэйшэн, – ну надо же! А ты рассказала своей новоиспеченной сестре, кто ты на самом деле?

Чувствую, как эта самая сестра начинает дергаться и нервно теребить одежду. Да, я ей рассказала о себе, но сильно в общих чертах – чтобы не оттолкнуть.

– Так вот, барышня Янь Мин, – продолжает этот бесцеремонный наглец, – позвольте вам рассказать. Ваша досточтимая сестра – чудовище, – последнее он буквально выдыхает, нависнув над сжавшейся в комок девушкой, – любимая закуска которого – маленькие глупые смертные. Она любит их с хорошо прожаренной корочкой.

Голос звучит мрачно, потусторонне, пробирает холодком ужаса по позвоночнику даже меня. Что уж говорить о бедняжке Янь Мин, которая стоит рядом ни жива ни мертва. Я не стала пугать ее, рассказывая всю правду, – в тот момент ей хватило и сведений о моих спутниках, да и в своем супруге – чтоб ему пусто было! – уверена: он смертных рядом со мной в обиду не даст.

Но выходит, зря промолчала: Янь Мин вырывается и, рыдая, кидается прочь по улице.

Я смотрю на Фэн Лэйшэна, сжимая кулаки, и выпаливаю:

– Зачем ты так с ней? Нравится запугивать, да?

Он хмыкает, но весьма невесело, с горечью отвечая:

– Нет, но я предпочитаю говорить правду. Иногда это спасает жизнь.

– Да, а мне правду ты предпочел не говорить, решив забрать жизнь, – фыркаю, прохожу мимо него и залезаю в повозку, не позволяя помочь. Когда Лэйшэн также оказывается внутри, отворачиваюсь и складываю руки на груди.

– Ты ведешь себя как ребенок, Ли-эр.

– Ну и пусть, – парирую зло. – И не называй меня так! Ты сам похоронил Ли-эр. Я видела памятную табличку в твоем кабинете.

– Ты ходила в мой кабинет? – Он хватает меня за руку, но я так возмущенно зыркаю, что он тут же отпускает. Однако нависать не перестает. Такой огромный, подавляющий, властный.

– Да, – вскидываю голову и встречаю грозный взгляд, – должна же я знать твою истинную цель. Зачем ты вдруг объявился в моей жизни семьсот лет спустя?

Фэн Лэйшэн отстраняется и тоже складывает руки на груди, закрываясь. Опускает глаза, пряча взор за длинными ресницами. Видимо, успокаивается, гармонизирует течение ци в меридианах.

– Я уже говорил тебе: началась новая волна охоты на чудовищ. Третий Брат Небесного Императора, – сказав это, он почтительно склоняется, будто впрямь увидел венценосную особу, – сейчас особенно лютует. Вычищает всех, которым больше тысячи лет.

– Почему именно их? – интересуюсь я.

Но вместо ответа он вдруг спрашивает:

– Знаешь, почему предка генерала Се Чжимина низвергли с небес?

– Откуда же мне знать? Принцесса обмолвилась, что тот ослушался своего господина. Но что именно сделал, не сказала. – Вопрос Лэйшэна меня удивляет.

– Почти то же самое, что с ней самой сделал генерал Се: пожалел и отпустил. Только в случае с Се Лином речь шла о новорожденном ребенке.

– Не понимаю: как это связано с охотой на чудовищ? – признаюсь честно.

– Очень просто, – отвечает он. – Садись поближе, расскажу тебе еще одну историю. Женщины же их так любят! Особенно те, где императоры или их ближайшие родственники влюбляются в простых девушек.

Даже лукавить не буду – всегда охотно покупала подобные книги. И хоть любовь в них часто бывала трагичной, заставляя меня орошать страницы слезами, устоять перед очарованием повествования я не могла. И верила, что однажды такое случится и со мной. Но у меня все будет по-другому. Так и вышло: я, Никчемная Ю, повстречала бога и отдала ему свое сердце.

– Конечно, люблю. Рассказывай уже, – говорю я и даже подвигаюсь ближе. И пусть Фэн Лэйшэну я пока что не очень доверяю, сейчас мне важно не упустить ни одного слова.

– Ну что ж, тогда слушай…

В тот год было много дурных знамений.

В главном пруду Небесного Царства погибли все лотосы. Священные птицы умирали прямо на лету и падали на головы небожителей. Луна все чаще окрашивалась в пурпур. А ветры норовили не только сорвать одежды, но и само мясо отделить от костей.

Таким был год.

Не стоило ожидать чего-то хорошего. Но Минчжу, чье имя значило «чистый жемчуг», все же верила в лучшее. Она поглаживала свой довольно заметный живот, тихо и нежно улыбалась и заверяла свое дитя, что все будет хорошо. Ей хотелось, чтобы так и получилось, ведь сама Минчжу была всего лишь служанкой. Хоть девушке и довелось попасть во дворец Третьего Брата Небесного Императора, счастья ей это не принесло.

Третий Брат Небесного Императора обратил на нее свой взор и одарил благосклонностью. Поначалу ее баловали, чистая и наивная Минчжу, не знавшая жизни, поверила, что любима, и решила: так будет всегда.

Возможно, так бы и случилось, если бы она родила нормального ребенка. Но в ночь, когда над Небесным Царством разразилась невиданная буря, когда молнии били до самой земли, а гром сотрясал роскошные чертоги имперского города, когда дождь лил сплошной стеной, а ветер хлестал наотмашь, сильнее любого палача, Минчжу разрешилась от бремени и родила чудовище.

Повитуха, едва взглянув на ребенка, закричала и отбросила его в сторону.

– Бес… Бес явился в этот мир! – в ужасе шептала она, отползая от кровати роженицы.

Минчжу, преодолевая боль и слабость, подалась к младенцу, посмотрела на него и тоже завопила, вцепившись в волосы. Теперь она поняла, к чему были все те знамения: именно она привела в мир чудовище. И ее точно сочтут духом поветрия и жестоко накажут. Минчжу не стала дожидаться кары – она схватила нож, которым недавно разрезали пуповину, и вонзила себе прямо в сердце. Смерть ее была быстрой, но в широко распахнутых глазах навеки запечатлелся маленький бес…

На крики женщин и истошный плач ребенка сбежались слуги, и явился сам Третий Брат Небесного Императора.

Поняв, в чем дело, он цыкнул на прислужников, пообещав страшные кары тому, кто проболтается. Его люди распластались по полу, уверяя, что не скажут никому и слова, но Третий Брат Небесного Императора не поверил им: первыми разбалтывают тайны именно те, кто обещал их хранить как зеницу ока. Поэтому он выхватил свой меч и убил всех. Полог из тончайшего белого шелка, висевший над постелью роженицы, покраснел и потяжелел от кровавых брызг.

Лишь верный телохранитель Се Лин, многократно доказавший свою преданность, остался подле господина.

– Унеси это подальше, – Третий Брат Небесного Императора кивнул на заходящегося в плаче ребенка, – и убей. Труп сожги. Сам же пусти слух, что в мой дворец проник Хуапигуйпод видом одной из прислужниц. Он пожрал тут всех. Я убил чудовище, но потерял свою дорогую Минчжу и новорожденного ребенка.

Се Лин склонился, проговорив:

– Выполню все, как вы велите, господин.

– А теперь рань меня! – потребовал Третий Брат Небесного Императора.

– Я не смею. – Телохранитель опустил голову еще ниже, не решаясь взглянуть на господина.

– Это приказ! – разозлился тот. – Как кто-то поверит, что я сражался с демоном, если я цел и невредим?!

И Се Лин ранил своего господина, уверив, что позже явится за наказанием. А затем завернул малыша в черный плащ, будто сшитый из чистой тьмы, не пропускающий ни света, ни звука, и ушел в ночь.

Он спустился в Диюй, Царство Мертвых, к самому подножию Горы Совершенствования, и уже развернул плащ, чтобы выполнить обещанное, но взгляду его предстала трогательная картина: младенец, накричавшись, мирно спал и посасывал большой палец, а на его губах играла блаженная улыбка.

Много лет назад у Се Лина были жена и дочь. Его малышка тоже перед сном клала в рот палец.

От увиденного сердце сурового телохранителя дрогнуло.

– Тебе и так не выжить, – пробормотал он, укладывая малыша на камень. – Холод, голод и дикие звери истерзают тебя раньше. А я не замараюсь детоубийством. Ибо пусть ты и чудовище, но еще несмышленое дитя…

Сказав это, он поспешил прочь.

Так верный Се Лин предал своего господина.

То было еще одно дурное знамение…

Я притихаю, завороженная. Даже представить не могла, что Фэн Лэйшэн такой прекрасный сказитель! Те, кого я прежде слушала по трактирам, ему не чета. Он лучший во всем.

– Так значит, Се Лина все-таки наказали за предательство? – решаюсь спросить наконец.

– Да, и очень сурово. Отняли все его пятьдесят тысяч лет совершенствования, выжгли ядро, повредили меридианы и прокляли его семя.

– Прокляли? – повторяю испуганно.

– Да. Все мужчины семьи Се едва ли доживают до тридцати лет, а женщины умирают в муках, рожая первенца. Удивительно, как за тысячу лет этот род еще не прервался совсем…

– А сколько лет генералу Се, который спас принцессу?

– Через три месяца как раз исполнится тридцать.

– Значит… – прикрываю ладошкой рот.

Фэн Лэйшэн ухмыляется:

– Генерал Се тебя волнует больше, чем наказание за то, что ты проникла в мой кабинет и испортила беседу с принцессой Фа Юнсюэ?

– А ты накажешь? – трепещу ресницами, сжимая края ханьфу.

– Конечно, – по губам Лэйшэна расползается улыбка, как у сытого хищника, – я ведь уже придумал тебе наказание.

Эпизод 15

Луна, вино и множество вопросов…

Я лежу на крыше и смотрю в ночное небо. В голове – рой вопросов, которые породила история Минчжу и Третьего Брата Небесного Императора. Откуда вообще Лэйшэн ее знает, еще и с такими подробностями? Раз известны мелкие детали – значит, тайна Третьего Брата все-таки просочилась наружу. И что же, выходит, его самого не наказали?

Фыркаю, отвечая сама себе: ну разумеется, не наказали. Он ведь Брат Небесного Императора – разве таких наказывают? Если и да, то вряд ли сурово.

Луна сегодня огромная. Кажется, я даже вижу ее лицо и мягкую улыбку. Ее свет в кои-то веки гасит пламя в моих волосах – сейчас они отливают серебром, рассыпаясь по многочисленным подушкам, среди которых я устроилась. Подо мною теплое стеганое покрывало, а рядом на низеньком столике – вино и легкие закуски.

Это мое наказание: любоваться луной с Фэн Лэйшэном. Он так придумал. Сам сидит чуть поодаль, одну ногу вытянув, другую – согнув в колене и устроив на нем левую руку. В правой – кувшин с вином, из которого он время от времени отпивает. На меня не смотрит. У него вообще глаза прикрыты, словно он в глубокой медитации. А я, чуть повернув голову, могу любоваться его четким профилем и длинными ресницами.

Лэйшэн не только очень красивый, сильный и смелый, он еще и хороший. Это я поняла сегодня, когда с волнением ждала, как он меня накажет, а он лишь тихо рассмеялся, сказав:

– В наказание пойдешь со мной сегодня любоваться луной.

И больше не произнес ни слова. До самого поместья мы ехали молча.

Дома я отправилась отдыхать – благо моих прислужников поблизости не было, можно было спокойно подремать.

Меня разбудила Янь Мин. Она выглядела расстроенной и несчастной.

– Сестрица Ю, – проговорила она, когда я наконец открыла глаза, – тебе нужно скорее привести себя в порядок. Дознаватель Фэн уже ждет.

Я кивнула. Служанка еще побаивалась меня, даже не пытаясь скрыть.

Погрузившись в деревянную кадку, полную лепестков алых роз, я все-таки схватила Янь Мин за руку и спросила прямо:

– Ты боишься меня или злишься?

– И то и другое. Но боюсь меньше. – Ее голос дрожал, и она старалась как можно меньше касаться меня.

Ее слова порадовали – не хотелось, чтобы человек, ставший мне близким, вздрагивал каждый раз в моем присутствии.

Я тщательно вымылась и, вернувшись в комнату, нарядилась в серо-розовый шелковый жуцюнь[14]. К нему добавились подвески из розового нефрита – недавний подарок моего благоверного, а лоб мне Янь Мин украсила изящными изгибами хуадяня[15]. Сказала, он сводит мужчин с ума.

Взглянув на себя в огромное бронзовое зеркало, обомлела: я походила на небожительницу. Такими их рисуют в книгах – легкими, в воздушных одеяниях, с цветами в волосах…

Меня проводили на крышу, где все уже было готово к сегодняшнему любованию луной. Фэн Лэйшэн целомудренно поцеловал меня в лоб, коснувшись горячими губами того самого цветка, над которым столько трудилась моя сестренка, и помог мне устроиться среди подушек.

– Что это за наказание? – проворчала я. – Больше похоже на награду.

Он лишь хмыкнул, разлил вино в нефритовые кубки и протянул один мне.

– Пью за тебя. Ты сегодня соперничаешь с луной. – Осушил свой кубок одним глотком. – Не знаю, кем из вас мне больше хочется любоваться…

Теперь усмехнулась я и откинулась на подушки, уставившись в небо.

А Лэйшэн забрал со стола кувшинчик и уселся поодаль.

Вот так мы и оказались здесь. А теперь сидим и молчим, хотя вопросы роятся в моей голове, как вспугнутые дикие пчелы.

– Спрашивай, – наконец произносит он. – Настала пора ответов.

Очень на это надеюсь.

– Откуда ты знаешь подробности той истории?

– Когда-то Се Лин был учеником клана Скрытых Клинков, а отец нынешнего главы, Фэн Бохай, его наставником. Низвержение Се Лина поставило под удар клан, ведь выходило, что Фэн Бохай плохо воспитал своего ученика. Се Лин сам явился к нему с повинной и все подробно рассказал. Правильнее даже сказать «успел рассказать» – потому что, закончив рассказ, сразу умер. А Фэн Бохай в тот же день покончил с собой. С тех пор эта история и передавалась у нас из уст в уста, как страшная сказка. Наверняка обросла подробностями. А сам клан до сих пор не отправился от позора, который навлек на нас господин Се. От былого величия и блеска не осталось и следа. Мы действительно стали темными, скрытными. Отщепенцами.

– Значит, ты помогаешь генералу Се Чжимину, потому что вы связаны?

– Нет, не ему. Ей. Принцессе. – Голос теплеет, в нем звучит уважительная нежность. – Однажды она спасла мне жизнь, и теперь я хочу отплатить ей. Принцессе дорог Се Чжимин. Стало быть, он важен и для меня.

Его объяснения и мотивы звучат очень логично, но я чувствую за этим что-то еще. Что-то гнетущее самого Лэйшэна.

– То есть, – продолжаю вслух, – раз я – тысячелетнее чудовище, то могу быть племянницей самого Императора Небес? – произношу это и даже слегка шалею от такой перспективы. Неужели правда?

– Нет, – рушит мои надежды Фэн Лэйшэн. – Ты – нет…

Однако пояснить не успевает. Прямо из воздуха мне в руки вываливается израненный Маогуй, а поодаль приземляется испуганный и растрепанный Юэ Ту.

– Спасай, сестренка! – верещит он, делает пару шагов и падает к моим ногам. На спине у него огромная рваная рана от темного проклятия. Одежда в этом месте обожжена и свисает клочьями. Интересно, кто же столь силен, что смог ранить самого Лунного Зайца?

– Бес, – шепчет он в полубреду, – там бес…

Фэн Лэйшэн поднимается, выпрямляясь во весь свой немалый рост.

– Пора, – бросает он и черной тенью взмывает вверх. Луна напоследок плещет серебром на его иссиня-черные длинные волосы.

Я только и успеваю крикнуть:

– Эй! – да безуспешно хватать воздух в том месте, где только что стоял мой муж.

– Возвращайся и ложись спать… – доносится до меня прежде, чем он окончательно скрывается из виду.

Ну конечно! Я ведь гожусь только для любования луной. Ловить бесов не для меня. И плевать кое-кому, что у меня с этим бесом личные счеты.

– Братец Хушэнь… – бормочет Юэ Ту, приоткрывая алый глаз, – он там… не продержится долго.

А вот и моя причина вмешаться: как хорошая хозяйка, я должна защитить своего духа-прислужника. Выяснять, как он туда попал, и наказывать буду потом. Но самой мне не справиться.

Приподнимаю хрупкое, почти невесомое тело Маогуя и говорю:

– Юэ Ту, ты можешь перенести нас? Понимаю, что тебе досталось, но…

Длинные белоснежные ресницы трепещут – мальчишка открывает глаза, взгляд становится осмысленным.

– Жить буду, – фыркает он. – Так просто меня не убить какому-то бесу.

И то правда, Лунный Заяц – древнее, изначальное чудовище, вряд ли какая-то Бесовка могла серьезно ему повредить.

– Но ты должна мне помочь, сестрица, – говорит еще неровно, голос так и ломается, гаснет. – У меня вот…

Он поднимает руку, и я вижу, что до локтя у него вместо человеческой – милая пушистая заячья лапка. А в глазах – невозможная тоска.

– Что мне сделать? – Отгоняю непрошеное желание погладить, свожу брови к переносице и перехожу на серьезный тон.

– Видишь у меня на поясе справа мешочек цянькунь?

Замечаю изящную парчовую сумочку, расшитую бисером из белого нефрита.

– Найди там Эликсир Изначальной формы.

Снимаю с Зайчонка цянькунь, ныряю туда рукой и… проваливаюсь. Чего там только нет! Сотни, нет, тысячи всевозможных предметов. Некоторые даже острые.

Ай!

Юэ Ту весьма не по-заячьи взрыкивает:

– Девчонка! Такое простейшее задание выполнить не можешь! – возмущается он. – И у кого из нас лапки?

Немыслимо! Я понимаю, что он на несколько тысячелетий старше меня, но разве это повод унижать?!

– Все приходится делать самому! – Он просовывает лапу в цянькунь, прикрывает глаза и начинает бормотать Формулу Призыва. А сразу нельзя было?! – Вот он! Держи, пока опять не утянуло в недра!

Скольжу ладонью по его лапе, наблюдая, как Заяц заливается краской до самых ушей, добираюсь до мягких подушечек – в них и впрямь упирается склянка. Хватаю ее и тяну на себя.

Эликсир поблескивает и переливается в свете луны, будто приветствует свою владычицу или напоминает ей: я был создан в Лунном Дворце.

Юэ Ту поворачивается ко мне спиной и командует:

– Лей!

Открываю пузырек и капаю на рану у него на спине. Все затягивается на глазах, даже одежда будто сшивается. Ни следа недавней травмы! Лапки тоже пропадают, вместо них – проворные детские ручки, которые мигом выхватывают у меня цянькунь.

Ворча и причитая, Юэ Ту кидается к Маогую. Тот, забытый нами на время перепалки, кажется, едва дышит, застыв посередине превращения. Из-под одеяния монаха торчит сгнивший до кости хвост, лицо – наполовину человеческое, наполовину мертвой кошки.

Юэ Ту машет над ним рукавом своего бело-красного ханьфу, и Маогуй возвращается в кошачью форму. Вернее, в форму полудохлой лысой кошки. Дальше в ход идет тот самый эликсир. И вот уже мой второй прислужник не выглядит таким жалким, как прежде.

– Ему надо отдохнуть, он израсходовал очень много духовной силы. Кто же знал, что Бесовка окажется такой сильной!

– Зачем вы вообще к ней полезли? – любопытствую, подхватывая на руки Маогуя. Тот доверчиво тычется носом в мою ладонь, как настоящий кот. И я, кажется, даже начинаю привыкать к его наготе. Что за глупая шутка природы – кот без пушистой шерстки? Но за ушком чесать можно и такого. И мурчит он совершенно по-кошачьи. А большего и не надо.

– Это все братец Хушэнь, – говорит Юэ Ту, водружая на место цянькунь. – Он решил спровоцировать Бесовку, чтобы спасти Святую Деву. Стать героем в ее глазах. Впрочем, там и провоцировать особенно не пришлось – эта стерва Чжао Лань сама шла за Ее Высочеством.

– Ты тоже знаешь, что Святая Дева – та самая принцесса?

Вместо ответа удостаиваюсь лишь ехидного взгляда и столь же ехидного фырканья.

– Идем, – наконец соизволяет произнести Юэ Ту, – сама все увидишь и поймешь.

Он легко вызывает облако.

Крепче прижимаю к себе Маогуя, становлюсь на край крыши и прыгаю на мягкую – во всяком случае, она кажется такой – поверхность.

Раз! И… проваливаюсь.

А потом будто выныриваю в самом центре боя.

И огромная яркая луна, будто императрица, наблюдает за всем со снисходительной улыбкой.

Эпизод 16

А вот и ответы. Но не те, что хотелось бы слышать

Не сразу понимаю, что творится вокруг. То там, то тут взлетает, хищно поблескивая, огромный черный меч, оставляя после себя клубы темного тумана, в который превращаются поверженные бесы.

Фэн Лэйшэн движется так быстро, а удары его столь точны и молниеносны, что остается лишь следить за ним, открыв рот от восхищения. Он великолепен – как самый настоящий Бог Войны!

Но пора трезветь и думать о насущном: например, откуда взялось столько бесов? Была же одна госпожа Чжао! Хотя… если присмотреться к исковерканным демонической ци рожам, то знакомые черты все-таки проступают. Это же те самые парни, что недавно приходили в нашу с дядюшкой Жу хижину, вооруженные дубьем! Значит, где-то рядом должны быть и главные зачинщики – Вэй Тянь и госпожа Чжао.

Ищу их глазами… Точно! Вот же!

Во всяком случае, вижу Вэй Тяня – вернее, то, что от него осталось. Чудище, шатаясь и разинув пасть, идет на Хушэня. Мой прислужник уже изрядно потрепан, но сражается, как и полагается тигру. Он тоже наполовину обратился: морда и когти тигриные, но тело человеческое. За его широкой спиной, дрожа и торопливо читая сутры, прячется Святая Дева.

Спаситель гуев! Самой хочется рычать по-тигриному, хотя мы с Ней и пострашнее умеем.

Отвлекшись на Хушэня, пропускаю момент, когда с неба на Фэн Лэйшэна обрушивается огромная черная туша. Он не замечает, отбивая атаку сразу пятерых бесов.

Я скидываю с рук Маогуя – не до него сейчас! – и слегка выпускаю Ее. Она ворчит и рвется в бой, но я прошу только огня и легко сбиваю тварь огненным шаром. Вижу, как распахиваются глаза Лэйшэна, когда к его ногам, вереща и рассыпаясь на искры, падает сраженный бес. А что ты хотел, мой драгоценный? Я больше не нежная и хрупкая Жу Сюли, которую нужно было прикрывать собой! Ее ты убил! За семьсот лет мне пришлось научиться стоять за себя, поскольку никто другой за меня постоять не мог!

– Убирайся отсюда! – полыхает благородной яростью Фэн Лэйшэн. – Я сказал тебе ложиться спать!

– Ты мне не указ! – фыркаю я, запуская еще одну вспышку пламени в очередного бесенка.

– Мне стоило наказать тебя по-настоящему! – бросает он зло и становится рядом, пытаясь меня защитить.

– Нет, – мотаю головой, – не я. Там Хушэнь и принцесса. Иди к ним!

– Да-да, – поддерживает меня Юэ Ту, – мы справимся!

И заслоняет нас полукуполом магического щита.

Фэн Лэйшэн окатывает меня взглядом: еще я твоих прислужников не спасал! Но все-таки уходит.

– Где Чжао? – почти кричу в ухо Лунному Зайцу, который изо всех сил держит щит.

– Не видишь, что ли, идиотка? – злится тот.

Кто вообще выдумал, что зайцы милые?

Я и впрямь не вижу. Поначалу. Но стоит задрать голову вверх, проследив за взглядом Юэ Ту, как замечаю Бесовку. Она будто висит над полем боя, а к ней тянутся туманные ленты темной ци: Чжао выкачивает энергию прямиком из жителей деревни Бамбукового Ветра. Конечно, останься они людьми, то сейчас бы разбегались в ужасе от предмета своего обожания – в этой твари с серой дряблой кожей, желтыми горящими глазами и спутанными космами вместо волос и следа не осталось от прежней цветущей красавицы Чжао Лань. Разве что неуместное здесь ханьфу цвета зари, расшитое облаками.

– Как это возможно? – ору, швыряясь огненными шарами из-под щита. Стоит нам поразить одного беса, на его место встает десяток, с таким же лицом и фигурой.

– Заклятье Зеркальных Марионеток, – отвечает Юэ Ту. Ему тоже приходится кричать, поскольку воздух наполнен воем, стонами, рычанием. Все это сливается в дикую, режущую по ушам какофонию.

– Откуда у простой Бесовки такая сила? – Мне хватает ума понять, что заклятие не из простых.

– Простой?! – презрительно фыркает Лунный Заяц. – Посмотри на нее внимательно!

Приглядываюсь: вокруг фигуры в розовом клубится не только темная ци, по ней, будто пытаясь пробить тьму и вырваться наружу, проходят всполохи чистейшей небесной энергии.

– Да что вообще происходит? – восклицаю я, пока мы с Юэ Ту пятимся, поскольку Бесовка посылает на нас целую орду одинаковых марионеток. Я бы могла выжечь их одной вспышкой, но кто же разрешит мне полыхнуть? Тогда ведь и от деревни ничего не останется. Поэтому приходится довольствоваться малым: огненными шарами. Ее это злит, меня – тоже, но выбора у нас нет.

– А происходит то, что небесные в очередной раз показали свою глупость и невежество, – ворчит Юэ Ту, срывая с пояса какой-то флакончик и посылая его в бесов. Те взывают, корчась и закрывая глаза. – Они, как всегда, не видят того, что творится у них прямо под носом. Гоняются за тенями и призраками, в то время как настоящий враг жиреет и набирает силу.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ты ведь уже знаешь историю Минчжу и Третьего Брата Небесного Императора?

– Да, Лэйшэн рассказал мне… – И кидаюсь огнем. Получай! Получай! Получай!

– Так вот: их дитя перед тобой, – ухмыляется, обернувшись ко мне, Юэ Ту. И эта хищная ухмылка на нежном детском личике пугает до икоты. – Полагаю, ее стоит называть Ваше Бесовское Высочество. И бить земные поклоны. Племянница Небесного Императора, как-никак!

Внутри меня что-то лопается и сдувается. Наверное, надежда. Ну вот, а счастье было так близко! Я уже размечталась.

– Думаешь, оба Владыки явились в Мир Смертных ради тебя? – продолжает Лунный Заяц.

– Владыки? Оба?..

Но мои вопросы обрывает окрик сбоку:

– Осторожно! В сторону!

В нас летит черный меч Фэн Лэйшэна.

Совсем спятил?!

Но, оказывается, не в нас, а в того, кто прыгал сверху, выставив когти и разинув пасть. И он падает к моим ногам, захлебывается кровью, судорожно хватая воздух. Бормочет:

– Хозяйка… Прости… Не вини меня… У меня не было… Ты пойм…

– Братец Маогуй! Не-е-е-ет! – Лунный Заяц бросает щит и кидается к своему товарищу. Падает перед ним на колени и начинает вливать энергию, которая тут же выплескивается обратно вместе со сгустками крови. Ими кашляет Маогуй – надсадно и жутко. Обреченно. В алых глазах Лунного Зайца, сосредоточенных и очень взрослых, отчаяние лекаря, неспособного спасти того, кто ему дорог.

В пылу битвы мы совсем позабыли о коте, а он, оказывается, успел не только принять свой устрашающий чудовищный облик, но и перейти на сторону врага. Или он всегда был на ней?

Но это не важно.

Уже не важно…

Внутри меня что-то трескается и разлетается на осколки, больно раня. Я понимаю: печать, которой скрепляется договор между духом-прислужником и хозяином. Тот самый, что подписывается кровью.

Хватаюсь за грудь и падаю на колени, опираясь на одну руку, тоже сплевываю кровь.

Ну молодец, Лэйшэн, удружил!

У него, конечно же, найдется тысяча отговорок: тебя же спасал!

Ага, вот и он собственной персоной, кидается ко мне:

– Сюли! Сюли!

Он неисправим. Сколько раз просила не называть этим именем! Бесполезно.

Опускается рядом, тянет ко мне руки, но я отмахиваюсь:

– Не… до… тебя…

Заваливаюсь на спину, сжимаю кулаки и корчусь, катаясь по земле, пропитанной кровью магических созданий разной степени темноты. Внутри меня пожар: с одной стороны – ломается и рушится печать, с другой – Она мешает мне умереть, как и всегда.

Юэ Ту оборачивается к Фэн Лэйшэну и буквально прожигает его гневным взглядом.

– Зачем? – зло выпаливает он. – Почему братец Маогуй?

– Ответ прост, и вы его знаете, господин Юэ: ради спокойствия Трех Миров! – чеканит Фэн Лэйшэн.

– Спокойствие Трех Миров! – буквально выплевывает Лунный Заяц, поднимаясь на ноги. И вдруг начинает расти, расширяться, раздаваться во все стороны. – Знаете, какую фразу я ненавижу больше всего?! Спокойствие Трех Миров! И знаете, почему, а, Владыка? Потому что она всегда предшествует войне и смертям! Потому что спокойствие не для всех! Кто-то же должен умирать за это самое гуево спокойствие?! Ненавижу вас, небесные лицемеры! Ненавижу! Ненавижу!

Голос его звенит и, кажется, достигает самого Небесного Царства, сотрясает златокрышные дворцы, колышет чистейшие облака, будто рваные занавеси. Так же кричала девушка из моего сна – та, которая все сожгла. И я замечаю отблески того огня в черных глазах Фэн Лэйшэна. А еще – ужас перед древним изначальным чудовищем.

Даже Бесовка Чжао замирает, переставая создавать новых марионеток.

Тишина просто нереальная. Густая, ощутимая. Ее разрывает только кашель – мой и Маогуя.

Кое-как подползаю к Коту, хватаюсь за меч Фэн Лэйшэна и пытаюсь вытащить.

Лэйшэн – охотник на чудовищ. А значит, от Маогуя не должно было остаться ничего. Даже изначальный дух разлетелся бы в прах. Но он еще жив, хоть и на последнем издыхании.

Ловлю его ладонь – она едва ли больше моей, осторожно сжимаю.

– Ты-то… Ты-то чего полез?.. – Ругаться и грозить не могу. Только хриплю, но, надеюсь, грозно.

– У них… сестренка… Цзинь Чан[16]… – Слова даются ему с трудом. – Мы с братцем… Юэ Ту… давно… ищем ее…

Да уж, та еще троица: кот, заяц и жаба. Даже спрашивать не буду, что их связывает. Важнее другое.

– «У них» – это у кого?

Ответить прислужник уже не может – захлебывается кровью.

Это зрелище приводит в себя Юэ Ту: он опять уменьшается в размерах и кидается к Маогую.

– Нет-нет, братишка, я не дам тебе умереть… Нет-нет…

Нас троих снова накрывает щит.

Фэн Лэйшэн тоже приходит в себя.

– Мы ее не победим, пока будем убивать марионеток. Нужна формация! – говорит он.

– Для формаций нужны заклинатели, – огрызается Юэ Ту из-за щита. – А где их взять?

– Может быть, я подойду? – вклинивается голос с неба, и прямо перед нами опускается человек с огромным копьем наперевес.

В том месте, где он приземляется, проминается почва. Черная, густая, как и его длинный плащ, аура стелется вокруг, подавляя и вжимая землю. Бесы начинают выть и извиваться от соприкосновения с ней. Незнакомец очень высок и широк в плечах. На нем доспехи из вороненой стали. И, возможно, он бы считался писаным красавцем, не будь столь пугающим.

Ему даже представляться не надо, все и так понимают: генерал Се Чжимин собственной персоной. Только у потомка низвергнутых может быть такая – спорящая по черноте с бесовской – ци.

От ее воздействия хрупкая принцесса жалобно вскрикивает и лишается чувств.

Эпизод 17

Хочешь зваться Святой – соответствуй…

– Ваше Высочество! – Се Чжимин подхватывает тонкую фигурку. Белый шелк ее одежд разливается по черноте его доспехов, светлые волосы сплетаются с лентами демонической ци.

– Ей здесь не место. – Фэн Лэйшэн оказывается рядом. – Она едва ли сможет нам сейчас помочь.

– Верно, – соглашается генерал Се. – Господин Юэ Ту, – его голос сочиться вежливостью, хотя во всем облике почтения ни на цунь[17], – может ли этот недостойный попросить вас позаботиться о Ее Высочестве?

Юэ Ту, который продолжает вливать жизненные силы в Маогуя, оборачивается и прожигает мужчину злым взглядом алых глаз.

– Это не ради спокойствия Трех Миров, – продолжает генерал Се. – Мне, как и вам, нет до него дела. Просто спасите ее!

– Генерал прав, вам здесь делать нечего. Забирайте раненых и Сюли и возвращайтесь в поместье. Его щит им не пробить, – вклинивается в разговор Фэн Лэйшэн и раздает распоряжения.

Генерал Се осторожно опускает Святую Деву рядом с Маогуем, а я, встав на колени, тычу дрожащим пальцем в Фэн Лэйшэна и бешусь:

– Какое ты имеешь право отсылать меня?!

– Ты пострадала, – чеканит он, давая понять, что спорить со мной не намерен. – Твой прислужник пострадал. Вы – обуза, а не помощники.

– Ты!.. Ты!.. – задыхаюсь я.

– Он прав, сестренка, – влезает в беседу Юэ Ту, а затем снова разрастается, ведет над нами бело-красным рукавом ханьфу, и мир второй раз меняет очертания.

Мы оказываемся в комнате, судя по всему, в поместье Фэн Лэйшэна. Вокруг – притихшие и онемевшие служанки. Они, наверное, не привыкли к тому, что люди, а уж тем более нелюди, появляются прямо из воздуха.

– Чего застыли? – гаркает на них Заяц, и девушки от этого окрика трепещут, как листы на ветру. – Не видите – они ранены! Быстро устроили всех!

Мой взор то гаснет, то вновь становится ясным, и я могу видеть, как прислуга мечется в суете. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не появилась Янь Мин. За последнее время девушка повзрослела и посерьезнела. Она и раньше числилась здесь главной, но теперь другие служанки слушаются ее едва ли не с благоговейным трепетом.

– Скорее несите сюда чуан из соседней комнаты, – распоряжается она. – А вы, – поворачивается к оставшимся, – разворачивайте циновки.

Меня укладывают на кровать как хозяйку, на циновке рядом устраивают Маогуя, потому что он должен быть неподалеку, мы же связаны. Чуан достается принцессе. Янь Мин обхаживает ее с особым почтением, пожалуй даже с большим, чем меня. Но я не ревную, мне вообще сейчас не до ревности – меня буквально раздирает на части, на множество крошечных Ю.

– Сестрица, поддашь огоньку? – обращается ко мне Юэ Ту, который прямо на мой туалетный столик взгромоздил изящный пузатый котел-жаровню.

Приподнимаюсь, отплевывая кровь, и бью огненной вспышкой прямо в круглое пузо этого приспособления. Пламя занимается с довольным ревом. А дальше все теряется и тонет в гуле команд, которые раздает Юэ Ту. Он занят привычным делом: создает пилюли, варит эликсиры. Девушки снуют туда-сюда, принося нужные ингредиенты, и те немедленно исчезают в прожорливом зеве котла.

Когда я смотрю на Лунного Зайца, понимаю, почему он лучший во всех мирах. Действительно непревзойденный! Сейчас его белые волосы повязаны красной косынкой, чтобы не лезли в глаза и не дай бог не испортили ценные лекарства. Сам маленький лекарь собран и строг, от него веет первозданной мощью. Необъяснимой и необоримой. Что плохо вяжется с внешней хрупкостью и худобой детского тельца. Но насмехаться над ним или ставить под сомнения его способности не решается никто, а если бы и решился, злобный взгляд алых глаз быстро бы остудил пыл глупца.

К счастью, таких нет, поэтому спустя одну палочку[18] Юэ Ту наливает в фарфоровую чашку коричневатую жижу.

– Давайте отвар принцессе. Три ложки, больше не надо. Это общеукрепляющее. Она подверглась воздействию темной ци низвергнутого, но ее собственный внутренний свет справляется. Нужно только слегка поддержать организм.

Янь Мин кивает и бережно принимает из его рук снадобье. Она просит остальных служанок помочь усадить Святую Деву и легонько встряхивает ее за плечо:

– Ваше Высочество! Ваше Высочество!

Однако, как я могу наблюдать, когда зрение более-менее фокусируется и реальность не скачет перед глазами, как спятивший гуй, их белокурая подопечная никак не реагирует.

– Постой! – подбегает к ним Юэ Ту. – Давай попробуем вот так. – Он достает из цянькуня граненый пузырек, подносит к носу принцессы и водит над ним рукой, будто гонит что-то прямо ей в нос.

Срабатывает – Святая Дева громко и совершенно неприлично чихает, а затем открывает глаза. Смотрит на Юэ Ту, даже боясь моргнуть. Ну еще бы: будь у нее сын, он, наверное, выглядел бы так же. Только вот Лунный Заяц старше ее на пару сотен тысячелетий.

– Выпейте это, Ваше Высочество. – Янь Мин дует на жидкость в широкой керамической ложке. – Вот так… И еще. – Принцесса морщится, но подчиняется. – И последнюю. Хорошо.

Моим глазам предстала не гордая Святая Дева и не принцесса, в чьих жилах течет благородная кровь, а просто Фа Юнсюэ – немного испуганная молодая девушка, которой пришлось очень рано повзрослеть.

– Благодарю вас, – произносит она наконец с легким поклоном. Ее нежный голос еще звучит хрипло, но все равно прекрасен, как звуки сюня[19]. Как та чарующая мелодия, что покорила меня – кажется, жизнь назад – в бамбуковой роще.

– Сестрица! – Юэ Ту кидается в ноги Святой, в его огромных глазах дрожат слезы, а голосок пискляв и жалобен. Сейчас он не более чем несчастный ребенок. – Дорогая сестрица! – Обхватывает ее колени, быстро-быстро хлопая белесыми ресницами. – Помоги!

– Дитя, дитя, – взволнованно частит она, – вставай скорее! Не стоит преклоняться передо мной.

– Нет, – продолжает канючить Юэ Ту с мастерством опытного актера, – этот юнец не встанет и не сдвинется ни на цунь, пока сестрица не согласится…

– Хорошо-хорошо, – торопливо кивает принцесса, – я сделаю все, что в моих силах.

– Эти двое, – Заяц кивает на нас с Маогуем, – скоро умрут, если мы с тобой не поможем им, дорогая сестрица.

Святая Дева поднимается со своего ложа. Ее белоснежные одежды запятнаны сажей и кровью, волосы спутались, а в рубиновых глазах застыла тревога. Чуть пошатываясь, поддерживаемая Янь Мин и Юэ Ту, она подходит ко мне.

– Это вы? – спрашивает она, хотя сама знает ответ – мы виделись всего несколько часов назад. Но сейчас кажется, что минула целая вечность.

Я лишь слабо дергаю головой – измотана болью, говорить нет сил. Ее прекрасное лицо мажется и сливается перед моими глазами в одну белую маску.

– Братец, – оборачивается Святая к Юэ Ту, – как я могу помочь этой несчастной? Я готова на все.

– И я, и ты – мы сами по себе бесполезны, – говорит Зайчонок, и всякая мольба уходит из его взгляда, уступая место цинизму и холодному расчету, – но вот твоя покровительница Гуаньинь может помочь.

– Гуаньинь? – округляет глаза принцесса. – Но ведь она – истинное божество!

– Я в курсе, – фыркает Юэ Ту, – потому и говорю о ней. Только истинное божество может сломать Печать вон на ней, – он тычет в меня пальцем. А меня передергивает: сломать печать духа-прислужника! Да он с ума своего заячьего сошел, что ли? Маогуй еле дышит, я сама не лучше.

Но Юэ Ту будто считывает мои метания.

– На ней Печать Дня и Ночи. Она удерживает под контролем ее истинную сущность. Не распечатав сущность, ее не спасти. И братца Маогуя, – тут голос вновь начинает дрожать, – тоже…

– Хорошо, я поняла. Но при чем тут все-таки Гуаньинь?

– Только истинное божество с Высшего Неба способно снять эту Печать. Ее ставили двое Владык, нужен кто-то превосходящий их по силе.

– Да, хорошо, – соглашается принцесса. – Что я могу сделать? Я хоть и числюсь адепткой Гуаньинь, ни разу, сколько ни взывала, даже голоса ее не слышала.

– Просто доверься мне, – говорит Юэ Ту, прикрывая глаза, и сводит руки вместе, согнув все пальцы, кроме мизинцев. Они торчат вверх, соприкасаясь друг с другом. В таком положении Заяц совершает несколько пасов.

На полу загорается… Кажется, это называется Построение Восьми Триграмм. Я видела его когда-то в исполнении охотников, которые гонялись за мной по Трем Мирам. Чтобы создать его, потребовался целый отряд. А тут один мальчишка! Впрочем, что и ожидалось от древнейшего существа.

– Теперь просто ляг вон туда, – он указывает в центр сияющей на полу фигуры, – остальное я сделаю сам.

Принцесса кивает и подчиняется, а Юэ Ту извлекает из своей безразмерной сумки огромный зазубренный нож…

Кажется, Заяц все-таки спятил! Но я сейчас воистину бесполезна – ни остановить не могу, ни препятствовать. Только лежу, тяну руку, хватая воздух, и, кажется, что-то протестующе хриплю.

Юэ Ту между тем склоняется над хрупким телом, лежащим в центре светящихся перекрещенных линий, и заносит нож. Выглядит он по-настоящему жутко. Точно чудовище – иначе не назовешь.

Святая Дева и бровью не ведет – спокойна, сосредоточенна, чуть слышно читает священные сутры. Она же просто человек…

Как-то раз дядюшка Жу сказал, что порой ничтожнейшие из людей бывают куда сильнее древних чудовищ. Мысли мечутся в моей голове, и мне кажется, я вижу круглое, как сито, лицо дядюшки Жу. Будто он склоняется надо мной, качает головой и привычно тянет: «Ай-я-я…». По-моему, я не видела его целую тысячу лет… И в этот миг меня изнутри затапливает теплом, внезапно щиплет глаза. С чего бы? Неужели этот старик для меня…

Мысль обрывается, я вновь сосредоточиваюсь на том, что важно здесь и сейчас: Лунный Заяц ножом пронзает грудь принцессы, а затем вытягивает зазубренное лезвие, раздирая плоть. Кровь расплескивается вокруг рубиновыми каплями. Служанки пугаются и причитают, а принцесса, издав дикий вопль, начинает биться в агонии.

Первой отмирает Янь Мин: она кидается к зайцу и кричит:

– Что вы делаете? Вы же убьете ее!

Но малышку просто сметает волной первобытной силы. Она отлетает к стене, ударяется о нее и теряет сознание. Остальные девушки предпочитают разбежаться прочь.

Принцессу подкидывает и выкручивает, а Юэ Ту продолжает шептать слова призыва.

А потом приходит свет. Такой яркий и ослепительный, что мне приходится закрыться рукавом одежд. Предусмотрительно скидываю покрывало на Маогуя, уже впадающего в беспамятство.

Тело принцессы поднимается с пола, принимает вертикальное положение и возносится к потолку. Ее руки раскинуты, глаза обращены вверх, а волосы и одежды развеваются, хотя в комнате нет ветра.

– Зачем ты потревожил меня, Великий Целитель? – звенящим, рождающим эхо голосом спрашивает та, что вселилась в тело принцессы.

Юэ Ту падает на колени и воздевает руки в мольбе.

– О Гуаньинь, слава о твоем милосердии и любви ко всему живому гремит в Трех Мирах! Все несчастные и страждущие взывают к тебе как к последнему оплоту справедливости! Все они уповают на твою помощь. Этот ничтожный заяц не осмелился бы потревожить Истинную Богиню, если бы не был столь слаб. Спаси ее! – он кивает на меня.

Богиня улыбается.

– Ты ведь лукавишь, Юэ Ту, – говорит она. – Вовсе не об этой бедняжке твоя боль. Твой друг – ее дух-прислужник, и если сгинет она, не станет и его. Так ведь?

– Богиня мудра! – льстиво восклицает Лунный Заяц. – Ничто не укроется от ее всевидящего ока!

– Скажи мне, – продолжает Гуаньинь, – ты знаешь, почему на эту девочку наложили Печать Дня и Ночи?

– Да, о Великая.

– И ты готов к последствиям?

– У меня нет выбора…

– Ну что ж, – усмехается Гуаньинь, – может, ты и прав, желая распечатать ее. Я тоже хорошо помню те события, и их нельзя называть правильными. С тех пор как мы, Истинные Боги, удалились на покой, вверив власть над Тремя Мирами первому из Небесных Императоров, спокойствие и справедливость растворились в Реке Забвения[20]. У нее должна быть возможность все изменить. Решить самой.

С этими словами богиня подлетает ко мне, наклоняется, и ее жемчужно-лунные волосы – волосы принцессы, перепачканные кровью, – танцуют надо мной, как кисть в руке опытного каллиграфа. Гуаньинь заглядывает мне в лицо, и я натыкаюсь на ее острый пронзительный взгляд.

– Этот мир не будет прежним, если я сниму Печать. Впрочем, ни один из Трех Миров не устоит. Но наказание падет и на тебя, девочка. Готова ли ты потом принять его?

– Потом разберемся, – одними губами произношу я. На голос уже нет сил.

– Ты смелая, – с легким восхищением отзывается богиня. – Ну что ж, тогда я освобождаю тебя.

Ее тонкая окровавленная рука ложится на мою грудь. Мне кажется, что из меня тянут жилы, – я раскрываю рот в беззвучном крике, бьюсь и корчусь. А потом вижу ее: Печать Дня и Ночи переливается радугой и загадочным мерцанием звезд. Она так красива и так опасна! Но я…

Я сейчас сильнее всех.

Протягиваю руку, сжимаю Печать, растираю ее в светящуюся пыль. И улыбаюсь довольно, чувствуя, как в меня вливается былая мощь и возвращается память, ломая лед неведения, что сковывал меня тысячу лет.

Краем глаза замечаю, как падает Фа Юнсюэ – снова просто смертная. Хоть и доказала, что настоящая Святая, приняв смерть за другого, не задумываясь. Лунный Заяц успевает заключить ее в энергетический пузырь и утаскивает куда-то – должно быть, в Лунный Дворец, вместе с Маогуем, очнувшимся и шарившим вокруг ошалелым взглядом.

Впрочем, мне до них нет дела.

Ни до кого нет.

Тысячелетие за тысячелетием я восстанавливаю ту себя, что звалась Дайюй Цзиньхуа и числилась Богиней Чудовищ. Тогда мои глаза и волосы были темнее ночи. И я ненавидела белый.

Эпизод 18

Богиня открывает глаза

– Просыпается! Просыпается! – кричал юноша, мчась со всех ног к Дворцу Утренней Свежести. – Богиня просыпается!

В Небесном Царстве начался переполох: все куда-то сновали, суетились, кричали. Лишь двое мужчин спокойно продолжали играть в вэйци на одной из террас дворца. Одежды одного из игравших были светлее и чище снега в погожий день, другой же, казалось, нарядился в саму тьму, мерцавшую драгоценными искрами, словно звездами на ночном небосводе. Оба были довольно молоды и красивы той утонченной и непостижимой красотой, которая завораживала смертных.

Несмотря на беготню, на этой террасе царили покой и безмятежность, будто ничто в мире не волновало этих двоих. Ничто, кроме начатой партии.

– Брат, – спросил наконец тот, чьи одежды были белы и отливали серебром, – разве ты не пойдешь ее встречать?

Обладатель черного одеяния лишь потер подбородок и склонился над доской, зажав в тонких пальцах камень – просчитывал, что ему принесет следующий ход.

– А ты сам? – все-таки хмыкнул он. – Не пойдешь поклониться ей?

Они переглянулись и синхронно печально вздохнули. Каждый отлично понимал: идти придется, ведь они – стражи богини. А если точнее – верные слуги, которых капризная небожительница нещадно гоняла…

Дайюй Цзиньхуа, Богиня Чудовищ и Предвечная Дочь Хаоса, не ведала пощады. Других чувств она тоже не ведала, в отличие от них, ее преданных стражей. Тех, что все время соперничали за право встречать ее при очередном пробуждении.

А их повелительница? Она жила как хотела, с завидной регулярностью нарушая все возможные правила. Что ей глупые устои Небесного Царства? Она явилась в этот мир, когда, собственно, и мира еще не было. Тогда из Топки Первохаоса первыми вышли чудовища. А потом, из огромного мирового яйца, вылупилась и сама Дайюй Цзиньхуа, пришедшая из ниоткуда, не рожденная никем. Чудовища сами признали ее богиней и возвели на престол, ведь она была единственной, кто не имел звериной сущности – только искру первичного пламени, частичку Изначального Хаоса, способного плавить планеты.

Мир чудовищ был простым и беспечным: в нем царило право сильного, но при этом не было воин и распрей. Каждый знал свое место и смирялся со своей судьбой.

А Дайюй Цзиньхуа? Она оказалась, пожалуй, беспечнее всех – лишь персиковое вино и развлечения интересовали ее. Порой чудовища приходили к ней, чтобы разрешить конфликт, и она всегда судила мудро, являя собой образчик милосердия. До тех пор, пока ее не провоцировали. Тогда от провокаторов оставались лишь обугленные головешки, а Дайюй Цзиньхуа неслась дальше – пить и веселиться.

Ее одежды поражали яркостью, легкостью и богатым убранством. Они не прятали, а, наоборот, подчеркивали и хрупкость фигуры, и белизну кожи, и черноту длинных, ниспадающих до самых пят волос.

Богиня Чудовищ не ведала стыда. Если она хотела предаться утехам с каким-нибудь симпатичным чудовищем, то предавалась, наутро расставаясь с ним безо всяких сожалений. Привязанностей она тоже не знала. И не считала разбитых сердец.

Так она шла сквозь тысячелетия.

А потом появились боги. И все изменилось…

– Дайюй Цзиньхуа вот-вот проснется, – продолжал вещать юноша. – Тысячелетний сон завершен. Богиня открывает глаза!

Двое игроков переглянулись – сегодня у них снова ничья. Ни один из братьев никак не мог выиграть у другого. Хоть Владыка Ночи и родился на одну минуту раньше Владыки Дня, младший никогда и ни в чем не уступал ему – ни в силе, ни в красоте. И расположение богини ни один из них не желал уступать другому, а значит…

– Надо идти, – вместе проговорили братья.

Идеальную чистоту Высшего Неба прочертили две светящиеся линии: белая и черная. Определенно, ни один из братьев не собирался уступать другому право получить ее первый – после пробуждения – взгляд.

Смотрю на это будто бы сверху, словно подглядываю за чьей-то историей. Чьей-то – не моей. Странно, но я не чувствую себя ею – могущественной Дайюй Цзиньхуа, Богиней Чудовищ и Дочерью Хаоса. Ее бытие – всего лишь мой сон. Очень реалистичный, но сон. И главное место в нем занимает вовсе не она, а те двое лжецов! Владыки, значит, Дня и Ночи. Создатели той самой Двойной Печати, которая превратила древнее божество в хрупкую и беспомощную Жу Сюли.

Не прощу… Никогда не прощу! Ни тебя, Фэн Лэйшэн, Владыка Ночи, ни тебя, Бай Гаошан, дорогой Пепел, Владыка Дня. Вы оба познаете мою ненависть. Изопьете ее до конца!

Раскидываю руки и выпускаю Ее.

Она тоже клокочет гневом, пылает яростью, готовая стирать в пыль целые миры. Это наша с ней общая ненависть – неуемная, неутоленная, совершенная. Отпускаю Ее, даю волю.

Давай… Сожги тут все, уничтожь… Пришло время твоего пира.

И мое огненное «я» ревет и ликует, собираясь пожрать, утолить наконец свой монструозный голод…

Но полыхнуть как следует не успеваю – серебристая тень подлетает ко мне, и сильные руки прячут в надежный кокон объятий. Мужчина крепко прижимает меня к себе, будто желает впечатать в себя, уберечь, скрыть от всех.

– Прости… – даже не произносит, а выдыхает он. – Я не смог тебя защитить…

Я вижу, как пламя перебирается на его белоснежные одежды, лижет кончики пепельных волос. Но он продолжает обнимать меня, словно ничего не происходит.

– Кто сжег тебя?

– А если отвечу, что ты?

Теперь-то я точно знаю кто. Но он выжил. Он всегда выживает и возвращается, как наступает день после беспросветной ночи. И свет его столь ярок, что выбивает у меня слезы. Они бегут по щекам, и я не вытираю их.

– Уходи, Пепел. – Рвусь из его объятий. – Мне не нужны твои запоздалые извинения. Все, что было у тебя с Дайюй Цзиньхуа, меня не касается! Вы с Фэн Лэйшэном убили ее. Запечатали. Кинули в Котел Перерождений. Я больше не она!

– Да, ты не она, Огонек, – шепчет он, продолжая крепко, но нежно прижимать к себе. – Мне нужна именно ты. И прощения я прошу у тебя, а не у Дайюй Цзиньхуа. У нее бесполезно, она не умела прощать.

– Разве ты не понимаешь? – Всхлипываю, рвусь, но силы слишком неравны. – Ты же сгоришь сейчас, дурак!

Пепел усмехается, щелкает пальцами и гасит мое пламя. Вот так легко. Конечно, я ведь не Дайюй Цзиньхуа! Богини больше нет, а с чудовищем он справится. Как и Фэн Лэйшэн. Наверное, поэтому они и лишили меня сил – чтобы справляться.

Или…

Как там сказал темный предатель? Настало время ответов. Вот и я бы хотела получить свои.

– Пепел, – заглядываю в серо-серебряные глаза, в которых оседает гарь, – почему бы тебе просто не оставить меня?

– Ты знаешь почему, – невесело усмехается он. – Мы с братом были созданы, чтобы охранять тебя.

– Охранять? – Мне хочется расхохотаться прямо в его красивое и такое грустное лицо. – Контролировать! Называй вещи своими именами!

Я так зла на него, особенно за эту неуместную печаль. Будто ему и впрямь жаль. Будто он раскаивается. Не хочу верить ему. Ни одному из них! Больше не хочу!

Спасители не запечатывают спасаемых, не вонзают в их грудь магические кинжалы! К гуям такое спасение!

Не! Хо! Чу!

Но Пепел продолжает смотреть с тоской, а потом и вовсе подносит мою ладонь к губам, осторожно целует.

– Охранять или контролировать – нет разницы. Спокойствие Трех Миров всегда зависело от твоего спокойствия. А сейчас, когда печать снята и сила вновь пробуждается в тебе – особенно. Сотни лет прошли, пока Небесное Царство полностью оправилось от устроенного тобой пожара. Но порой кажется, гарь и копоть впитались в сами облака, и те почернели навсегда…

Взмахиваю свободной ладонью – одна все еще в плену его тонких пальцев.

– Избавь… – Меня всегда тошнило от пафоса. – Я поверила тебе. В ту ночь. Что единственная для тебя, что нужна.

– Все так: единственная и нужна, – соглашается он. – Я не лгал тебе. Никогда. Ни прежде, ни теперь.

– Ну конечно! Ты, как и он, не врешь, вы просто недоговариваете. – Кривлю губы в горькой усмешке.

– Не суди брата: ему досталось сильнее. Он ведь сам бросился за тобой в Котел Перерождений. Я не смог, а он – да. Представь: из всесильного небесного Владыки стать приемышем в клане бессмертных! Где каждый, кому не лень, шпыняет и корит лишь за то, что он не похож на них. А еще – из зависти.

Предполагается, я должна проникнуться и пожалеть? Не выйдет. Я слишком устала. Да и меня саму никто никогда не жалел. Легко приносили в жертву пресловутому спокойствию Трех Миров: ставили на меня Двойные Печати, всаживали отравленный клинок прямиком во влюбленное сердце… Они не щадили меня. Никогда. Платили мне той же монетой, что одаривала их Дайюй Цзиньхуа. Только вот ей было проще: она не ведала любви.

А я – глупая, Никчемная Ю, знаю… Знаю, как заходится сердце, когда желанный мужчина касается тебя. Знаю, как холодит страх, когда сильный враг загоняет тебя в угол. Знаю, как разрывается душа, когда тебя предают. Слишком много боли.

Я так устала! Хочу свернуться клубочком и заснуть. На пару сотен лет. И чтобы, когда проснусь, не было ничего прежнего – ни охоты на меня, ни ревущего пламени внутри. Я бы многое отдала, чтобы прожить простую человеческую жизнь: родить детей, состариться рядом с любимым… А не мотаться по Трем Мирам.

Я устала.

Бороться тоже.

Поэтому просто склоняю голову на широкое каменное плечо и прикрываю глаза.

Пепел целует меня в висок, поднимая тонкие волоски горячим дыханием, а потом легко, как ребенка, берет на руки. Мои одежды испачканы кровью и сажей. В волосах потрескивает пламя. Глаза-лужи сейчас, наверное, совсем тусклы. Куда он собирается нести меня в таком виде?

– Нам пора возвращаться, – говорит он, как обычно, тихо. От бархатных звуков его голоса становится тепло. – И попробовать начать все сначала.

– Думаешь, получится? – усмехаюсь.

– Я буду очень стараться, – отзывается он.

– Так куда мы?

– На Небо.

– Зачем?

– Ты ведь Небесное Чудовище. Тебе там самое место.

И мы взмываем ввысь.

А где-то под нами, внизу, рушится иллюзия деревни Бамбукового Ветра. Дядюшка Жу выходит из хижины и смотрит с тоской на недостижимые Небеса. И оседает пепел на месте недавнего побоища…

Печать снята. Богиня открыла глаза. Этот мир больше не будет прежним. Ни один из Трех.

В Небесное Царство мы прибываем прямиком на суд. Я помню этот зал и эти надменные лица небожителей.

Когда-то, уже три жизни назад, здесь вот так же судили меня…

Эпизод 19

Когда даос Когда даос поднимается на одну ногу, демон поднимается на десять!

Небеса-Небеса…

Тысячелетия идут, а вы неизменны. Безупречна ваша белизна. Чиста лазурь. Ярко сияет солнце в своем совершенстве. А вокруг все так же идеальны в своем совершенстве лица небожителей – будто звезды в бесконечности ночи. Прекрасные, сияющие, недосягаемые.

Правда, в последний раз, когда я их лицезрела, они были изрядно измараны гарью и куда менее надменны. Они гомонили, как глупые, перепуганные сороки, тыкали в меня пальцами, будто невежественные деревенские мальчишки, и требовали немедленной казни, максимально жестокой и беспощадной. Знатно я их тогда подпалила. Вон, отголоски того пожарища до сих пор в глазах полыхают, когда они видят меня.

– Владыка Бай Гаошан, – хмурится человек в раззолоченных одеждах, именуемый здесь Небесным Императором, – зачем ты принес ее сюда? Разве забыл, что она натворила в последний раз?

Пепел осторожно опускает меня на бело-голубые плиты Зала Пяти Стихий… и просто хмыкает.

Он куда более древний бог, чем все те, кто сидит здесь. Почти мой ровесник. Как и второй, его темный брат. Мы – Троица Предвечных. Имеем право не кланяться тем, кто восседает сейчас на этом судилище.

– Потому что Богине Чудовищ есть что сказать. Без нее суд не будет справедливым и честным, – спокойно говорит Пепел.

Слышатся шепотки: «Могла бы хоть приодеться и расчесаться!»

Пепел одной рукой сжимает мою ладонь, а другой – незаметно делает пасс. И вот на мне уже струятся яркие и легкие голубо-зелено-розовые одежды, а волосы, в которых запуталось пламя, украшают живые цветы. Во взгляде серо-серебряных глаз я ловлю удовлетворение результатом и восторг.

Он подводит меня к пустующему трону по правую руку от императорской четы. Лопатками ощущаю, как императрица сверлит взглядом мою спину. Она и в прежнее мое воплощение не очень-то жаловала меня. Еще бы, я столько раз подпаливала ее безупречную прическу! Вернее, не я, а Дайюй Цзиньхуа, которую просто бесила эта безэмоциональная маска на лице у Небесной Императрицы. Хотелось расколоть ее, вывести на эмоции. Получалось! Даже сейчас я ощущаю отблески той злой радости Богини Чудовищ, и мои губы кривит усмешка.

Мой трон состоит из трех кресел: одно, самое большое и высокое, в центре – для меня. Два других, ниже и проще, слева и справа – для моих Хранителей, Предвечных Владык Дня и Ночи. Улыбаясь, я занимаю свое место. На белый трон по правую руку садится тот, кого здесь называют Бай Гаошан, а я зову Пеплом.

– Рады приветствовать вас, Богиня.

– С возвращением, Владычица.

Юлят, заискивают. Все, кроме тех двоих, в золотых одеждах. Но их я тоже зажгу сегодня, заставлю снять маски и потерять лицо.

Пепел снова пожимает мою руку: мол, успокойся, не трать на них свою божественность. Улыбаюсь ему снисходительно, играю в Дайюй Цзиньхуа, жду, когда явится мой второй, темный страж, сядет с левой стороны и…

– Ты не слушал меня, – шипит Императрица на Императора. – Сколько раз я просила выбросить ее трон! Нет же… Это же Цзиньхуа! Как можно!

Мне слегка жаль ее: столько тысячелетий жить в нелюбви, наблюдать, как венценосный муженек волочится за каждой юбкой. Конечно же, к Богине Чудовищ он тоже питал слабость. Да и кто не питал? В те времена ее волосы касались бело-голубых плит этого зала, текли следом, будто черный шелковый шлейф. И не было волос красивее во всем Небесном Царстве…

Император любил набирать их в пригоршни и целовать – большего богиня ему не позволяла. Это лишь сильнее распаляло его и… злило Императрицу: она ведь нужна была лишь для статуса и лояльности. А еще – чтобы родить наследного принца. Все. О любви и речи не шло.

Впрочем, Император ошибся, подарив свои чувства бездушной – Дайюй Цзиньхуа лишь смеялась над ним. Всегда смеялась. Но ее трон он так и не решился убрать из Зала Пяти Стихий. Тот до сих пор высился над всеми, демонстрируя старшинство и главенство Хаоса.

– Она – Первобогиня, – вяло отбивается император, – как бы я посмел?

Императрица лишь недовольно фыркает – больше ей ничего не остается. Она жалка и нелепа: муж откровенно изменял ей, а собственный сын отвернулся от нее, когда она подняла руку на избранницу его сердца, поэтому теперь уже бывший Наследный Принц предпочитал казармы теневых стражей роскошным палатам Небесного Дворца.

Воспоминания о прошлом приходят обрывками. Я все еще не могу выстроить единую картину в голове, все еще не ощущаю себя той, кого они зовут Первобогиней и Предвечной. Я – это просто я, с Ней внутри. Это Небо чуждо мне. Даже больше, чем было чуждо Дайюй Цзиньхуа.

Наконец облака – они видны через распахнутую дверь – прочерчивают всполохи черного. Кажется, наступает внезапная ночь. На самом деле это возвращается ее Владыка – Фэн Лэйшэн.

Судя по всему, сегодня не только я очнулась ото сна и сбросила печать – он тоже другой. Теперь я могу видеть его во всем сиянии могущества и власти: темная остроконечная корона, похожая на пасть какого-то чудовища, венчает чистое чело; длинный плащ – пурпурно-черный и будто дымчатый, словно ночной небосвод, – мерцает мириадами звезд. А черные одежды – как вызов, как пощечина мертвенной белизне нарядов небожителей. Сейчас Владыка Ночи прекрасен так, что глаз не оторвать.

В одной руке он все еще сжимает огромный темный клинок, другой же держит за волосы дергающуюся Чжао Лань – вернее, то, что раньше ею было. За его спиной красным всполохом появляется Хушэнь, а рядом мягко приземляется, трансформируясь в полете, Юэ Ту. Древние чудовища тоже явились на суд. Значит, он будет не только справедливым, но и веселым. И начнется сразу, как только Владыка Ночи займет место по левую руку от меня.

Но он почему-то не спешит.

Скрывает меч и прижимает к груди узкую ладонь с длинными пальцами. Лэйшэн не должен кланяться и быть вежливым с этими людьми – он старше их на тысячелетия! Вон даже Юэ Ту не приветствует небожителей, хотя перед ним пластался, пусть в тот момент могучий Владыка и был всего лишь бессмертным на высшей стадии совершенствования.

Должно быть, тысяча лет среди смертных наложили на Фэн Лэйшэна отпечаток. Раньше он мог встать против правил целого мира, чтобы защитить Дайюй Цзиньхуа. Ту, что лишь смеялась над ним. Ту, что просто позволяла себя любить, не давая взамен ничего. За ней он даже прыгнул в Котел Перерождений…

Глупый!

Я почти разочарована этим правильным Лэйшэном – такие, как он, и вонзают кинжал в сердце любимой во имя высших идеалов.

Сейчас он и вовсе смотрит будто сквозь. Да и обращается к другим:

– Примите мое почтение, Ваше Величество Небесный Император, и вы, Ваше Величество Императрица. – Вежливый поклон. – И я осмелюсь выразить неуважение к братьям и сестрам небожителям, ибо попрошу их покинуть собрание.

По рядам проходит ропот, и я могу понять возмущающихся: нечасто в Небесном Царстве случаются представления. С момента последнего прошло больше тысячи лет.

Залезаю на трон с ногами, устраиваюсь поудобнее и подпираю щеку кулаком. Пепел, взглянув на меня и проследив за моими манипуляциями, лишь подмигивает и усмехается. Потом подзывает одну из служек и что-то шепчет ей на ухо, косясь на меня. Та испуганно округляет глаза, но поспешно кивает, куда-то удаляется и вскоре возвращается, чтобы поставить передо мной мисочку с вишнями. Изысканное лакомство! Даже в Небесном Царстве позволено не всем.

Усмехаюсь. Когда это правильный Бай Гаошан поменялся местами с бунтарем Фэн Лэйшэном? Но мне нравится такой обмен. И я впиваюсь в сочный бок вишни, марая губы красным. Это хорошо – Небесному Царству всегда не хватало красок. И искренности.

А мой темный страж, обращаясь к почтенному собранию, продолжает:

– Вам следует поторопиться, потому что нам необходимо начать как можно скорее.

Сотни взоров обращаются на Небесного Императора. Тот лишь пожимает плечами и поводит рукой: мол, все вон. Спорить никто не осмеливается, хотя на лицах так и застывает недовольство.

Вскоре в зале остаемся только мы и члены императорской семьи. Третий Брат Императора заметно волнуется и поглядывает на дверь – он бы хотел уйти первым.

Императрица снова трогает Императора и указывает глазами в мою сторону, дескать, а она?

Тот отвечает ей, однако говорит вслух:

– Разве ты не слышала, что говорил Владыка Дня? Богине Чудовищ есть что сказать по данному делу.

– Да, это так, – поддерживает легенду Фэн Лэйшэн. – Без нее картина будет неполной.

То-то же! Мысленно осаживаю Императрицу. Знай свое место!

Меня веселит ее бессильная злость.

– Начинайте уже, – машет рукой Императрица, – а то все Небо провоняло бесами и чудовищами.

Юэ Ту и Хушэнь переглядываются и фыркают. Замечаю, как искажаются красивые черты Тигриного Бога – вот-вот хищно оскалится и зарычит. Я понимаю его. Значит, чудовища воняют? Кажется, кому-то корона жмет!

Юэ Ту тоже считывает реакцию Хушэня и остужает его, пока тот не взорвался и не начал разносить все вокруг:

– Спокойно, брат.

И тот, как ни странно, подчиняется.

– Да начнется суд! – командует Император.

И Фэн Лэйшэн швыряет к его ногам едва живую Бесовку. Но оборачивается к Третьему Брату Небесного Императора, князю Восточного моря Ин Цзици.

– Ваше Высочество! – В голосе Владыки Ночи сплетаются вежливость и презрение – он умеет, я знаю! – Может, поведаете нам трепетную историю о служанке Минчжу, едва не ставшей вашей наложницей?

– Это все сплетни! – Князь Ин Цзици нервно обмахивается веером.

Я плюю в него косточкой и попадаю прямо в глаз – Третий Брат Небесного Императора сидит как раз напротив. Тот хватается за лицо и начинает вопить, как девчонка. Как же! Кто-то осмелился подпортить его смазливую мордашку! Он же второй после брата бабник всея Небесного Царства! Только к Дайюй Цзиньхуа не приближался. И то не потому, что не хотел ее, а потому, что боялся. А служаночек множество перещупал. Удивительно, что понесла от него только Минчжу. Однако судя по тому, кто у них родился, возникают серьезные вопросы к родословной…

– Ты… ты… – Вскакивает он и трясущимся тонким пальцем указывает на меня. – Да как ты смеешь? И вообще – как ты себя ведешь?!

– А деверь-то прав, – вставляет свое слово Императрица, прожигая меня гневным взором. – Эта, с позволения сказать, богиня ведет себя как распутная девка Мира Смертных.

Ехидничаю про себя, уплетая вишни: ну-ну, давай, закапывай себя дальше, дуреха. А ведь мы могли бы быть подругами. В прежние времена, когда твой муженек не давал мне проходу, не я ли отправляла его к тебе, пристыдив? И какова благодарность?

– Ваше Величество, – теперь в вежливом тоне темного стража гневно звенит сталь, – я бы попросил не оскорблять госпожу в присутствии ее стражей. Это чревато.

– Вы угрожаете мне, Владыка Ночи? – визгливо заявляет Императрица.

– Нет, что вы, – не без ехидства отвечает Фэн Лэйшэн, вскидывая голову и прожигая Небесную Владычицу взглядом, – просто предупреждаю. Во избежание пожароопасной ситуации.

О да, Императрица тогда знатно полыхала! Оттого-то ее и передергивает теперь. Она фыркает, надувает щеки, пучит глаза, но возразить ничего не может. Кто она такая, чтобы ставить на место одного из Предвечных Владык?

Мое второе – огненное – «я» самодовольно и хищно ухмыляется. Радуется поражению и унижению той, что в прежние времена сама наслаждалась, унижая других.

Лэйшэн вновь обращается к князю Ин Цзици:

– Ваше Высочество, так вы поведаете нам свою трогательную историю любви?

Я наклоняюсь к Пеплу, шепчу ему на ухо:

– Все равно все уже знают. Причем в Трех Мирах.

Владыка Дня лишь улыбается, ловит мою перепачканную вишнями ладонь и подносит к губам. Прямо здесь, в отягощенном ложной моралью и дурацкими правилами обществе коронованных ханжей…

Третий Брат Небесного Императора пойман в ловушку: тысячу лет он гонялся по Трем Мирам за Бесовкой, которую произвела на свет его любовница, и думал, что я – то самое дитя, а оказалось…

Чжао Лань приоткрывает глаза, тянет окровавленную ладонь, чтобы ухватить его за полу белоснежных воздушных одежд.

– Отец… – бормочут бескровные потрескавшиеся губы Бесовки.

– Отец? – повторяет он, брезгливо морщась. – Да как ты смеешь!

Отпихивает ее, пинает ногой в лицо, а затем и вовсе вскакивает, делает пару шагов и картинно падает на колени.

Фэн Лэйшэн за его спиной так же картинно закрывает лицо ладонью и качает головой: дескать, за что мне это все?

– Брат! – взвывает смазливый до приторности князек. – Защити! Очевидно же, я стал жертвой чьих-то интриг, клеветы и грязных сплетен! Я понятия не имею, по какому праву эта тварь, – указывает на несчастную Бесовку, – зовет меня отцом! И что за служанка Минчжу, порочную связь с которой мне приписывают! Прошу, брат, прояви мудрость и очисти мое имя. Подобные разговоры кидают тень на всю нашу семью!

Щурюсь, глажу Пепла по плечу, приближаюсь и говорю:

– А девиц тискать по углам – это не бросает?

– Это другое, – со вздохом замечает Пепел. Его, кажется, выводит из себя разворачивающееся перед нами действо.

Но Император не готов вступаться за нерадивого брата – он суровеет лицом, стискивает подлокотники своего золоченого трона и произносит важно:

– Я не думаю, что Владыка Ночи стал бы клеветать на тебя или на кого-либо другого. Да и в сплетнях он замечен не был. – Вздыхает, будто наставник, утомленный вопросами нерадивых учеников. – К тому же как я могу решить, кто прав, кто виноват, если не знаю всей истории? Поведай ее нам, и я решу, виновен ли ты или нет.

Коленопреклоненный красавчик горько хмыкает и произносит с нажимом, глядя прямо в глаза венценосного брата:

– Ты точно хочешь услышать всю историю? Чтобы я рассказал каждое событие от начала до конца, не упустив ни малейшей подробности?

Император не отвечает, лишь судорожно сглатывает и бледнеет.

Даже так?

Недаром говорят: когда даос встает на одну ногу, демон поднимается на десять. Очень интересно, сколько еще темных гадких секретов таит в себе белокаменный Зал Пяти Стихий?

Отправляю в рот вишенку и готовлюсь слушать.

Эпизод 20

Вода отступает – проявляются следы на камнях

Тишина такая – хоть ножом режь: густая, насыщенная, тяжелая. Все звуки в ней гулкие – дыхание, биение сердец.

И то, как я кусаю вишню. Получается неприлично громко.

Третий Брат Небесного Императора нервно сглатывает. Под глазом у него наливается обширный синяк, портит нефритовую безупречность нежной кожи.

– Что скажешь, брат? – торопит он. – Мне продолжать?

Император оглядывается, будто ища поддержки. Но все застыли немыми изваяниями. Только Бесовка на полу тихонько поскуливает да я ем ягоды. И вспоминаю дядюшку Жу.

Напившись, он любил пофилософствовать. Часто говорил: когда вода отступит, станут видны следы на камнях, как ты их ни прячь. Рано или поздно.

И вот время пришло: пора следам проступить.

– В конце концов, это не твоя вина. И не моя, – произносит Император и смотрит на своих братьев. Они, все пятеро, сейчас затаились и притихли, ожидая откровений. – Только той женщины. Она околдовала отца.

Он вздыхает и сам начинает историю:

– Все знают: предыдущий Император больше всех любил свою Императрицу. Вернее, кроме нее, он никого и не любил. Когда женился, поклялся, что не приведет во дворец больше ни одной женщины, не возьмет ни одной наложницы. И клятву свою сдержал. Как ни пластались по полу придворные, умоляя отказаться от этого обещания, Император был непреклонен.

Их брак оказался благословлен – Императрица подарила своему супругу пятерых сыновей и двух прекрасных дочерей. Но когда родила последнюю – принцессу Сюньгэ, – красота которой, по словам всех, затмевала солнце, вскрылась правда и о ней самой: оказалось, в жилах Императрицы течет бесовская кровь. Отцу стоило больших трудов скрыть это. Каждый из нас прошел обряд очищения, стоивший нам тысячелетий совершенствования. Что же Императрица? Ей нельзя было больше оставаться во дворце, но и казнить ее публично отец не мог – позор пал бы на весь императорский род навечно. Да и любил он Императрицу больше жизни. Поэтому и сказал: они с женой удаляются на покой, оставляя Небесное Царство старшему сыну, то есть мне.

Император вновь печально вздохнул и продолжил:

– На деле же Император с Императрицей замуровались в Пещере Тысячи Казней. Отец считал, что должен делить со своей женой не только счастье, но и ее проклятие. Наша драгоценная сестра Сюньгэ ушла за ними и основала монастырь у подножия той горы, в недрах которой скрыта Пещера. Она все надеется, что однажды мать и отец пройдут свое искупление и вернутся. Молится о них каждый день Великому Будде.

Император замолкает, а тишина становится еще гуще. Кажется, кто-то всхлипывает. Обвожу всех взглядом и замечаю – Хушэнь! Неужели циничного Тигриного Бога проняло?

– Какая трогательная история любви, Ваше Величество, – бормочет он. – Но при чем тут Бесовка, которую мы изловили сегодня?

– А при том, господин Хушэнь, – говорит Император, – что каждый из нас несет в себе частицу беса от матери. Несмотря на обряд очищения, полностью избавиться от бесовской ци в наших меридианах не удалось. Но Небесный Огонь, переданный нам отцом, так силен, что способен противостоять ей. Небожители более низкого уровня и ранга не обладают такой духовной силой, их огонь слаб. И когда наши энергии смешиваются с их, например в процессе зачатия ребенка, то сила беса перетекает в того, кто более слаб. И воплощается, – он кивает на пластающуюся по полу Чжао Лань, – в человекоподобное существо…

– Да, – вклинивается в разговор Фэн Лэйшэн, – но поскольку слабое тело быстро разрушается под воздействием темной энергии, эта тварь вынуждена находить себе новые и новые сосуды. Прыгать из одного младенца в другого. Оттого и трудно было отследить ее на протяжении стольких лет.

– Верно, – кивает Император и оборачивается к своему родственнику. – Поэтому ты, брат, виноват лишь в том, что забыл о проклятии нашей семьи и вступил в связь с той служанкой.

– Но… я… – бормочет князь Ин Цзици. – А как же твое право первой ночи? Это же ты велел дать Минчжу отвар из ярко горящих ягод!

Ярко горящие ягоды? Да вы проказник, Ваше Величество! А без них Минчжу, значит, не хотела быть вашей? Нехорошо как-то выходит, венценосный вы наш.

Император бледнеет и нервно кусает губы. Ну да, его Третий Брат никогда не отличался умом и рассудительностью, а тут такое давление – вот и выдал семейные тайны. Как забавно!

Я хмыкаю, отправляя в рот очередную вишню.

– Право первой ночи? – включается в беседу Императрица, выхватив, как всегда, именно то, что беспокоит ее больше всего. – И часто ты им пользовался?

Император совсем не по-императорски елозит на месте под ошарашенными взглядами родных, осуждающими – моих стражей, насмешливыми – чудовищ.

– Случалось, – честно признается он, понимая, что юлить и прятаться больше не получится.

– Как часто?! – Императрица сжимает подлокотники своего трона так, что, кажется, они вот-вот треснут. Должно быть, представляет на их месте шею своего благоверного. Меня это забавляет, хотя еще недавно я и сама хотела убить своего мужа.

Бросаю взгляд на Фэн Лэйшэна. Прекрасен, холоден и невозмутим. Интересно, он тоже подумал о нас? Кривлю губы в улыбке – похоже, мне начинает нравиться личина Дайюй Цзиньхуа. Это куда лучше, чем быть слабой и нежной Жу Сюли, и уж тем более лучше, чем Никчемной Ю.

А еще теперь мне не нужно выбирать между ними: День не может существовать без Ночи, на то они и братья. И сейчас я не могу сказать, кто из них мне дороже. Один вроде бы убил, но до этого прыгнул за мной в Котел Перерождений. Второй тоже поднимал на меня меч и вершил надо мной суд. Здесь, в этом зале. Они оба виноваты передо мной.

От размышлений о братьях меня отвлекает бормотание Императора:

– Понимаешь, милая… Это такая древняя родовая традиция… Я не мог…

Милая? Он назвал Императрицу милой? Прямо чувствую, как накренилась ось Девяти Небесных Сфер. Ей такого не удержать!

Кажется, даже в угольных глазах Фэн Лэйшэна мелькает усмешка. Все знают, как Император относится к Императрице: у нее на глазах увивался за девицами всех сословий, не брезгуя даже служанками. И право первой ночи тому доказательство. Уверена, он придумал его сам.

– Отвечай прямо: эта Бесовка – она твоя или нет? – Ее Величество закипает. Вот-вот взорвется. Я невольно юркаю за широкую спину Пепла, цепляюсь за его каменные плечи и чуть высовываю любопытный нос.

– Ой, кажется, я испачкала тебя вишней…

– Пусть все думают, что ты расцарапала мне плечи.

Наш диалог – на грани слышимости.

– Я не знаю, – уныло разводит руками Император. – Это же была только одна ночь. Потом… Потом она была с моим братом, и не раз.

Немногочисленные зрители, которые обычно стараются не подавать голос, шепчутся. Император – грозный и беспощадный правитель – вжимает голову в плечи.

Я усмехаюсь: как судить меня – истерзанную, сломленную, запечатанную – так ты был герой. Даже забыл в тот момент, как когда-то целовал мои волосы и звал Луной Своего Сердца. Лживый лицемер! Вертится теперь, как угорь на раскаленной сковороде. Смотреть на него смешно и… неловко. За него. Мне.

Положение спасает Юэ Ту. Он выступает вперед и произносит строго:

– Есть способ узнать.

И смотрит прямо, без трепета и преклонения. Это обескураживает каждый раз: Юэ Ту выглядит как прелестный мальчик не старше десяти лет. Каждому, кто видит в первый раз эти огромные алые глаза и почти прозрачное тело, хочется обнимать и защищать его. До тех пор, пока Зайка не покажет свои зубки и не объяснит наглядно: сюсюкать с древним чудовищем – себе дороже.

– И вы расскажете о нем, о Великий Целитель? – снисходит до просьбы сам Император.

По губам Юэ Ту скользит довольная ухмылка: он любит почтение и лесть.

– Могу, но это непросто. Нам ведь нужно будет заставить говорить кровь. Вы готовы, Ваше Величество?

Император, поразмыслив, кивает.

– А вы, князь? – обращается Лунный Заяц к Третьему Брату.

Тот не так уверен, но ему ничего не остается, как кивнуть.

– Тогда отриньте чины и гордость и подойдите сюда.

Император явно раздавлен.

Что, не нравится роль подсудимого? Не нравится доказывать свою невиновность? Почувствуй это на своей шкуре. Я же предупреждала, но ты мне не верил. Вкушай теперь. И да, я злопамятная.

Однако он встает и идет к Юэ Ту. Раззолоченные одежды тащатся за ним, как хвост дохлой рыбы – еще поблескивает чешуей, но уже ни на что не годится. Подходит и князь. Он тоже выглядит побито и вовсе не производит впечатление павлина всего Небесного Царства.

– Братец Хушэнь, – оборачивается Юэ Ту к Тигриному Богу, – добудь-ка мне крови нашей Бесовочки.

Хушэнь кивает, берет из рук Зайца чашу и направляется к ней. Чего это он такой послушный стал? Не иначе как во время недавней попойки у них что-то случилось?

Однако как только Хушэнь приближается к той, что еще недавно была Чжао Лань и блистала красотой, она скалится и складывает когтистые ладони в жесте заклинателя.

Фэн Лэйшэн оказывается быстрее – оглушает ее, но недоделанное заклинание все-таки бьет ему в грудь. Он дергается, шипит сквозь зубы и прижимает ладонь к ране. Тонкие длинные пальцы окрашиваются кровью, и я невольно дергаюсь. Ненавижу, когда мои стражи вот так глупо геройствуют! Только я могу карать их и миловать.

Эй, Фэн Лэйшэн, я еще не наказала тебя!

Он словно считывает мои мысли, скалится в довольной улыбке и командует Тигриному Богу:

– Быстрее, мне долго ее не удержать.

Тот проходит сквозь защитный купол, поставленный Владыкой Ночи, и хватает за руку Бесовку.

– Обычно я куда более вежлив с девушками, но ты… Не вини за жесткость. – С этими словами он выпускает острый, как отточенный клинок, коготь и полосует ее запястье. Бесовка оглушает зал пронзительным воем, будто ей кишки выпускают.

Хушэнь собирает черную кровь в чашу и передает Юэ Ту. Туда же капает поблескивающая золотом кровь небожителей. Затем Лунный Заяц вливает в чашу какой-то настой и… происходит взрыв.

Все участники действа, кроме самого Юэ Ту, разлетаются в стороны. Лунный Заяц же, довольный, хоть и всклоченный, произносит:

– Взгляните.

Император и его брат, забыв о величии и собственной важности, наперегонки кидаются к чаше.

Окружающие не могут видеть, что там. А они, кажется, не понимают.

– Что это значит? – первым говорит Император.

– Да, господин Юэ, извольте объяснить! – поддерживает его уже изрядно потрепанный павлин: к синяку под глазом добавились испорченная, торчащая в разные стороны прическа и измазанная сажей одежда.

– Это хорошая новость, – заявляет Юэ Ту тем тоном, каким обычно лекари сообщают: «Вы не умрете сегодня». – Для вас обоих. Частичка вашей бесовской крови, разбавленная божественным огнем, не может смешаться с ее кровью. Происходит взрыв. Бум! – Показывает жестами. – Ну вы сами видели.

Божественные братья переглядываются с явным облегчением.

– Это значит, она не… наша дочь? – произносит наконец сокровенное Третий Брат.

– Верно, – радостно кивает Юэ Ту, но прежде чем оба несостоявшихся отца успевают вознести хвалы Будде, добавляет: – Но есть и плохая новость.

В зале повисает тишина.

– И? Ну не томите же, уважаемый господин Юэ! – торопит нетерпеливый князь.

– Это значит, что она Изначальная. Она не родилась, а вселилась в того малыша. Тысячу лет назад.

Раздается дикий хохот. Бесовка взмывает вверх, легко разламывая купол, который с таким трудом возвел над ней Фэн Лэйшэн. С высоты она нацеливается на Императора и его Брата.

И моему темному стражу не остается ничего, кроме как кинуться вперед, закрывая собой божественных особ.

Эпизод 21

Кто ближе к огню, тот первым и сгорает

Я зла.

Нет, я очень-очень зла!

Кручусь по комнате, как обезумевший карп. Мои одежды – подарок Пепла – искрятся и переливаются, словно чешуя. Длинный хвост – голубо-розово-зеленый – волочится следом по драгоценным плитам. Под ногами – опрокинутое звездное небо.

Дворец Владыки Ночи вообще довольно мрачная обитель. Здесь преобладают черный и лиловый, немного дерева и серебра. Но элегантно, стоит признать. Только холодно и безжизненно, как безлунной ночью. Не жилище, а нора! Место, куда заползаешь и тихонько подыхаешь в одиночестве.

Но я не позволю! Фэн Лэйшэн задолжал мне на три жизни вперед. Пусть сначала расплатится, а потом… Нет, потом ему тоже нельзя умирать. Только я могу его убить!

Пепел не стал меня удерживать и ревновать, когда я рванула сюда.

Этот темный идиот! Ну и куда он полез против Изначальной? Ладно бы еще был в полной силе, а так…

– В тот день, когда судили тебя, – торопливо рассказывал Пепел, пока едва живого Фэн Лэйшэна тащили во Дворец Закатной Луны, – наши с ним силы тоже были запечатаны. Ведь мы – твои стражи, и нас также наказали как соучастников твоего преступления. Мы были виноваты в том, что не остановили, не удержали тебя. Ограничили нас ровно настолько, чтобы хватило сотворить Печать Дня и Ночи. И даже теперь, когда твоя Печать пала, мы еще не получили прежнее могущество в полной мере.

– Тогда он еще больший идиот, чем я думала!

Пепел бросает на меня осуждающий взгляд. В такие минуты они с братом удивительно похожи. Впрочем, они похожи и внешне, хоть и не кровные родственники. Правда, теперь уже меньше, потому Бай Гаошана я раскрасила в серый. Но когда они встают друг за друга горой, сходство прямо-таки выпирает…

– Не суди брата. У него, как всегда, не было выбора.

Выбор! Знал бы кто, как я ненавижу это слово. А еще долг! Они неведомы мне, потому что хаос не делает выбор и никому ничего не должен. Но вот мои стражи… Они обременены и долгом, и выбором, а еще – чувством ответственности. Мне действительно не за что судить Фэн Лэйшэна, он ведь собой Небесного Императора закрыл, да еще и ловушку на Бесовку успел набросить. Правда, затянул ее уже Пепел и сам же вызвался отконвоировать преступницу в Башню Страстей – главную тюрьму Небесного Царства, откуда нет выхода. Но перед тем как уйти, вступился за брата. Как будто на меня повлияет его заступничество! Я здесь главная, и мне решать, кто провинился, а кто нет!

На самом деле за злостью я прячу волнение: мне страшно за Фэн Лэйшэна. Он, конечно, Предвечный Владыка, появившийся на свет из замысла Создателя на минуту раньше своего брата, и силы к нему возвращаются, но все же… У всех есть предел. Я понимаю, что по-другому он и впрямь поступить не мог – нельзя было допустить гибель Небесного Императора в Зале Пяти Стихий, только мне от этого не легче.

Распахивается дверь, и в комнату, где я мечусь туда-сюда в одиночестве, просовывается белобрысая голова Юэ Ту.

– Сестрица, Владыка зовет тебя.

Киваю и спешу туда, куда пригласили, – в спальню Фэн Лэйшэна. Я была здесь лишь раз: он принес меня сюда в ночь после пожара в Небесном Царстве, накануне суда надо мной. Тогда он сам был не лучше: предатель и бунтарь, ради Богини Чудовищ поднявший меч на своего брата и выступивший против Небесного Царства и его устоев. Идеальный, правильный Фэн Лэйшэн, всегда безукоризненно исполнявший все предписания и стоявший на страже закона. По уши влюбленный в меня, он по-другому относился к долгу и выбору – считал, что может предать всех, но не меня. И я благодарна ему за такой поступок. И теперь понимаю: тогда, в тюрьме, перед появлением Хушэня, мне не сон приснился, а всплыла из глубин памяти одна из болезненных сцен моего прошлого. А сейчас, вступая в обитель сна Фэн Лэйшэна, я будто досматриваю тот отрывок до конца.

В ту ночь в своей спальне, где до этого – я знаю точно – не бывала ни одна женщина, он прижимал меня к себе и клялся в вечной любви. Мы оба были перепачканы кровью и сажей, гладили друг друга по лицам, смотрели глаза в глаза и не плакали. Просто не умели. Ни он, ни тем более я. Истерика была внутри – билась, бушевала, раздирала нас. Мы оба понимали, что проиграли, и пути назад уже нет.

В это мгновение мы не чувствовали себя древними богами, скорее юными влюбленными, которых загнали в угол. Тогда я первой поцеловала Лэйшэна – он бы не посмел сам. Для него я всегда была богиней, перед которой должно преклоняться, за которой – целовать следы. А коснуться ее губ, ее тела – это почти святотатство. Но он позволил себе забыться и отдаться чувствам.

У той меня, великой Дайюй Цзиньхуа, этот трепетный мальчик не был первым, ведь та я пришла в мир на тысячелетия раньше него. Но он определенно был самым нежным, самым страстным, самым безумно влюбленным! Его девственная спальня наверняка до сих пор хранит отголоски моих стонов. Как и моя память.

Только вот тело… Это тело знает лишь одного мужчину. Но помнит и другого – того, кто пронзил сердце отравленным кинжалом. Оно помнит сладкую боль познания и горькую – разочарования. И не желает повторить последнее.

Впрочем, Фэн Лэйшэну сейчас явно не до повторений – лежит на кровати бледный, с посиневшими губами, весь в окровавленных бинтах. Он терпеть не может, когда другие видят его слабость. Но я – не другие и прекрасно знаю, каков Владыка Ночи на самом деле, во всем своем блеске и величии, ибо знавала его в лучшие времена. Мое уважение к нему неизменно. Просто сейчас приправлено злостью.

Кидаюсь к его постели, опускаюсь на вышитую золотом подушку, что брошена рядом на пушистый ковер, – Лэйшэну все эти вещи не нужны, наверняка велел положить для меня. Ага, корчась от боли, харкая кровью – но сначала для меня. У-у-у! Убила бы!

Сжимаю его ладонь – совсем ледяная. Длинные ресницы трепещут, глаза распахиваются. Несколько мгновений он смотрит на меня неосознанно, а потом дергается, пытаясь изобразить поклон.

– Так! – вскипаю я. – Еще раз сделаешь попытку выразить почтение, я тебя поколочу! Не посмотрю на твои раны! Клянусь!

Лэйшэн слабо улыбается, тянет к себе наши сцепленные руки и прижимается к тыльной стороне моей ладони щекой.

– Сюли… – нежно шепчет он, и я вырываю свою руку, трясу ее – хоть он и болен, хватка о-го-го. Как пальцы не переломал?!

– Сколько раз просила не называть меня этим именем?

Лэйшэн закрывает глаза и горько усмехается.

– Только Сюли любила меня, – говорит тихо. – Цзиньхуа не принадлежала никому, Ю выбрала брата.

– А Сюли, – безжалостно чеканю я, – ту, которая любила только тебя, ты убил.

– И никогда не прощу себе это, – произносит он, и его ненависть к себе обжигает меня.

Мне трудно представить, каково это – жить непрощенным, таскать на плечах непомерный груз вины.

– Если бы ты только знала, как я был счастлив, когда вместе с ней произносил клятвы Небу и Земле. Несколько мгновений абсолютного ослепительного счастья. Несколько мгновений, за которые перед глазами пронеслась целая жизнь – наша с ней. Та, где у нас уютный дом, полный музыки и смеха. Где резвятся наши дети – два мальчика и прелестная девочка. Где мы стареем вместе и умираем в одной постели, держась за руки и улыбаясь друг другу. Уходим без сожалений. Чтобы пройти вместе еще через множество воплощений. Жизнь, за которую я отдал бы тысячелетия своего никчемного бессмертия. Но, видимо, я слишком многого захотел, да, Цзиньхуа? Или мне звать тебя Ю? Кто ты теперь? Кто ты для меня? Кто я для тебя?

– Ты тот же, кто и прежде, – усмехаюсь я и смахиваю слезы. Кажется, за тысячу лет среди смертных я научилась плакать. – Глупый, невыносимый, невероятно занудный Фэн Лэйшэн – тот, кого мне хочется убить. Но при этом он слишком дорог мне, чтобы я могла его потерять.

– Но ты не любишь меня, ведь так?..

Мотаю головой.

– Люблю, идиот, очень люблю. Просто не так, как бы тебе хотелось. Не так, как Пепла. То, что я чувствую к тебе, сложнее и глубже. Но… я не желаю тебя. Когда была Жу Сюли – желала, теперь – нет. Прости.

– Не извиняйся, – Лэйшэн улыбается так светло и чисто, что у меня начинает щемить сердце, – я, кажется, тебе уже говорил: ты и брат – единственные, кто бесценен для меня. Я не могу потерять ни одного из вас. И сейчас понял: если вы будете счастливы – значит, и я буду.

Я фыркаю:

– С чего ты решил, что я буду с ним? Он всего лишь мой страж. Разве такой достоин великой Дайюй Цзиньхуа, Богини Чудовищ?

Фэн Лэйшэн усмехается:

– Ты хотя бы себе не лги, хорошо? Я видел вас сегодня. Вы светитесь рядом. И брат любит тебя, всегда любил…

– Да, именно поэтому наложил на меня Печать и отправил на перерождение, – не без ехидства произношу я.

– У него не было выбора.

Вскидываю брови.

– Это что, ваше семейное выражение?

– Нет, это наш семейный приоритет. Поэтому прошу – не разбей ему сердце.

– Я – ему?! – Хочется истерически расхохотаться. То есть он со своим досточтимым братцем превратили великую богиню в ничтожество, а сердце, видите ли, разбивать буду я! Где справедливость?

Лэйшэн, кажется, удивлен моим возгласом:

– Конечно! Он же тебе просто не способен – великий Бай Гаошан совершенно беспомощен в любви.

– А ты-то?

– Речь не обо мне, – отрезает Владыка Ночи и вдруг подается вперед. Он буквально впечатывает свою ладонь в мой затылок, тянет к себе и впивается в мои губы диким, обжигающим поцелуем.

Я машу руками, извиваюсь, отталкивая его изо всех сил.

– С ума сошел! – кричу, когда Лэйшэн наконец отпускает меня.

– Нет, просто проверил.

– Что ты проверил, ненормальный?!

– Себя и тебя.

– И какой в этом смысл?

– Очень важный, Цзиньхуа. Теперь я знаю, что тоже больше не хочу тебя. Теперь мне будет легче тебя отпустить. Возможно, я просто слишком близко подошел к твоему огню, вот и обжегся. А потом принял этот ожог за страсть. Кажется, сегодня Бесовка оказала мне неоценимую услугу: исцелила меня от застарелой многотысячелетней иллюзии. И знаешь, мне стало легче.

Я совершенно не злюсь на него за такие слова – у меня самой будто гора с плеч упала. Моим личным кошмаром было противостояние братьев из-за меня. Да, я в любые отношения несу хаос – такова моя суть. Но совсем не хочется ссорить их. День и Ночь должны быть вместе. Из века в век.

Подаюсь ближе и осторожно обнимаю, чтобы не навредить ему еще больше. Стараюсь не смотреть на шрамы, которые пересекают безупречную смуглую кожу, игнорирую ожоги и прижимаюсь к горячей груди.

– Фэн Лэйшэн, выслушай мое пророчество!

– Ого-о-о! – почти восхищенно тянет он. – Пророчество от самой Дайюй Цзиньхуа! Это пугает!

Несильно ударяю его кулаком в плечо – даже не морщится, хотя я задела рану.

– Будешь слушать?

– Весь внимание, о богиня!

– Совсем скоро ты встретишь любовь всей своей жизни. Я вижу ее.

Лэйшэн включается в игру:

– И какая она?

– Настолько красивая, что ты ослепнешь! Юная, прекрасная, сияющая, как солнце!

– Я заинтригован. – Он гладит меня по волосам, словно маленького ребенка. Сейчас я радуюсь, что Пепел одним мановением руки вернул мои прежние длинные локоны и они вновь волочатся следом по изразцовым плитам Небесного Царства. Только они больше не черные – теперь в них, потрескивая, прячется рыжее пламя. Говорят, волосы человека показывают его суть. Вот и моя, огненная, рвется наружу, предупреждает: не тронь, обожжет, особенно если стоять близко!

– Она будет великой богиней. Настолько значимой, что боги и императоры будут кланяться ей.

– И зачем же настолько прекрасной великой богине кто-то столь ничтожный, как я?

– Эй! – Я злюсь и вскакиваю с места. – Не смей недооценивать моего стража! И не напрашивайся на комплименты! А то! – Грожу ему кулаком и оборачиваюсь к двери: – Братец Юэ Ту, где там твои микстуры? Скорее лечи его! Но помни: он нужен мне живым!

– Уже бегу! – Лунный Заяц тут же возникает на пороге с увесистым медицинским сундучком в руках. Еле тащит.

И на красивом лице Фэн Лэйшэна я замечаю испуг. Кажется, настоящий.

А вот не надо было играть с огнем! Теперь пусть пеняет на себя.

Мое же хорошее настроение уже ничто не испортит.

Эпизод 22

Заводишь друга – смотри в его сердце

Как только я покидаю Дворец Закатной Луны, мне едва ли не под ноги бросается юный небожитель. Черные одежды с серебряной вышивкой говорят, что передо мной один из теневых стражей Небесного Царства.

– О великая Дайюй Цзиньхуа, позвольте этому недостойному рабу потревожить речами ваш слух!

– Поднимись, – бросаю с едва сдерживаемым раздражением. За тысячу лет я отвыкла от пафоса и преклонения, и как-то не хочется привыкать снова. – Говори.

– Этот раб ответствует великой богине: наш командир просил вас найти возможность увидеться с ним, – произносит юноша и замирает в полупоклоне, дожидаясь моего ответа.

Я медлю.

Последнюю тысячу лет командир теневых стражей не менялся – это по-прежнему бывший Наследный Принц Небесного Царства Линь Вэйюань. Что же могло потребоваться Его Высочеству от меня? Мы никогда не были дружны. На суде он и вовсе выступил против меня, так как всегда был главным поборником морали и правил в Небесном Царстве. Правда, и бывшего Наследного Принца кара постигла быстро и была довольно суровой, потому что я – та, кого никто не имеет права обижать. Даже если он тысячу раз прав, как Линь Вэйюань в тот день.

Должно быть, у юнца еще осталась капля совести, в отличие от его венценосных родителей. Все-таки я была одной из тех, кто защищал его Драгоценную Розочку Зензен Киан, которой он дал имя Чжэнь Цянцян. Но Императрица оказалась непреклонной: ей в лице невестки нужна была соратница по интригам и пакостям, а не принцесса-заложница павшего народа птиц-зарянок – без власти и влияния, почти рабыня. И пусть Чжэнь Цянцян беззаветно любила ее единственного сына, в глазах матери-Императрицы это не делало ее достойной Наследного Принца. А потом в войне чудовищ против богов нежная Розочка и вовсе показала шипы, встав под мои знамена.

Принц сам должен был вынести приговор возлюбленной, ведь он ратовал за то, что перед законами Небесного Царства все равны. И Линь Вэйюань зачитал его: Чжэнь Цянцян грозила ссылка в Мир Смертных на тысячу лет. Не столь уж суровое наказание. А через тысячу лет, когда бы все забылось и улеглось, она бы просто вернулась в объятия возлюбленного.

Но Императрица настояла на ужесточении наказания: стереть память, лишить золотого ядра и сбросить в Котел Перерождений, чтобы вовек ей не стать богиней и не ступить в Небесное Царство.

Принц лично привел этот приговор в исполнение. Как и Пепел – мой. Только вот после – Линь Вэйюань снял с себя корону и отрекся от титула Наследного Принца, сменив роскошные одежды на скромную униформу командира теневых стражей, а дворец – на казармы. Не то что мой Владыка Дня. И этот маленький бунт заслуживал уважения.

Поэтому я отвечаю:

– Хорошо, я встречусь с ним. Доложи.

Посыльный убегает, а я подхожу к перилам Террасы Возрождения, которая расположена неподалеку от дворца Фэн Лэйшэна, и смотрю на бесконечную даль облаков. На ней нет-нет да возникают темные точки – это возрожденные небожители возвращаются назад. Интересно, Линь Вэйюань приходит сюда?

– Каждый день, – раздается голос у меня за спиной.

– Я что, сказала это вслух? – Оборачиваюсь к нему.

А он быстрый. Впрочем, после моих стражей он всегда был самым лучшим во всем – в искусствах, в бою, в следовании идеалам.

– Нет, – произносит тихо, – но это было написано на твоем лице.

Узнаю зануду Линь Вэйюаня – как всегда, собран и рационален, – и не узнаю одновременно. В форме командира теневиков, как называют их местные, я еще не имела чести его лицезреть. Нужно признать, черный ему идет, как и Фэн Лэйшэну.

Высшие божества меняются медленно, стареют лишь глаза на вечно юном лице. Но Линь Вэйюань определенно повзрослел. Теперь передо мной не пылкий мальчишка, мир которого раскрашен только в черный и белый, а взрослый мужчина, научившийся видеть оттенки.

Как и прежде, он головокружительно красив: идеальное лицо без малейшего изъяна, высокий рост, широкий разворот плеч и стройный стан, которому позавидуют иные небожительницы. Линь Вэйюань всегда был предметом вожделения всех юных и не очень обитательниц Небесного Царства – от знатных дам до служанок. А его глаза – большие, сияющие, утопающие в невероятно длинных и густых ресницах – многим снились во снах. Это я знаю точно – все мои прислужницы сохли по бывшему Наследному Принцу.

Впрочем, глаза сияли раньше. Теперь же в них словно потушили огонь, засыпали негашеной известью вины и боли. Из-за глаз и нескольких седых прядей в иссиня-черной шевелюре он и кажется взрослее.

– Чем обязана, Ваше Высочество? – Склоняюсь в шутливом полупоклоне. Я Императору-то не кланяюсь, а тут – какой-то мальчишка. Это мое почтение к форме и к тому, что он делает уже много веков.

– Не стоит церемоний, Дайюй, – говорит он, – я уже не Наследный Принц. А ты… а кто у нас теперь ты?

Пожимаю плечами: сама хотела бы знать.

Линь Вэйюань становится рядом, склоняется, опираясь на перила, и устремляет взгляд вдаль.

– Каждый день прихожу сюда, – роняет тихо.

Его голос низкий, мягкий, с бархатистыми нотами. Он никогда его не повышает. Но умеет говорить так, что собеседник чувствует себя полным ничтожеством.

– Это глупо, – усмехаюсь я. – Ты же сам выжег ей золотое ядро. Она больше не может возродиться как божество. Ее участь – вечное перерождение в Мире Смертных. Короткие, полные страданий человеческие жизни. Одна за другой. Как бусины в твоих четках. – Киваю на его неизменный атрибут.

Четки у него изумрудные – такими были глаза Чжэнь Цянцян. Интересно, какого цвета они теперь?

– Ты видела ее? Встречала? – спрашивает с затаенной надеждой.

Фыркаю.

– Делать мне больше нечего. Тебе ли не знать, Линь, какую охоту устроили на меня небесные? Ты же командир теневых стражей, сам же распоряжения и отдавал, верно?

– Верно, – вздыхает он.

Я не злюсь – Вэйюань делал что должен. Как Фэн Лэйшэн, как Пепел… У них всегда были долг и обязанности. И приоритет: гуево спокойствие Трех Миров.

– Зачем ты позвал меня? – Я начинаю раздражаться. – Поностальгировать?

– Знаешь, – говорит бывший Наследный Принц, не глядя на меня, – ты всегда меня удивляла. Только ты могла быть одновременно и Богиней Хаоса, и Богиней Чудовищ, притом последние сами избрали тебя. Сами преклонились перед тобой. Чудовища, которые вышли из Бездны Хаоса, которые не признавали и не признают старшинство кого-либо надо собой, вдруг решили, что им нужна богиня. Не подскажешь почему?

– Кто знает, – хмыкаю я. – Может, тебе следовало спросить их самих? Хушэнь здесь, Юэ Ту. Не хочешь поговорить с ними?

– Хушэнь… Хушэнь… – Он барабанит тонкими пальцами по парапету, будто перебирает струны гуциня. – Ты доверяешь ему?

– Он – мой дух-прислужник, – отвечаю просто. – Хозяин не может не доверять своему прислужнику.

– А ты никогда не спрашивала себя, Дайюй, – вкрадчиво интересуется командир теневиков, – с чего вдруг свободолюбивый Тигриный Бог внезапно решил стать чьим-то прислужником?

– Честно сказать, я не все помню из прошлой жизни, – признаюсь я. – С моей памятью хорошо поработали, она теперь как лоскутное одеяло. Я напрочь забыла, как и когда обрела прислужников. Не только Хушэня, но и Маогуя.

Линь Вэйюань оборачивается и едва ли не прожигает во мне дыру своим взглядом.

– А еще – ты никогда не спрашивала себя, почему вы проиграли в той войне? Ведь на самом деле у Небесного Воинства не было ни шанса против армии чудовищ. Древних и могучих, явившихся в этот мир на тысячелетия раньше нас. На вашу сторону встали и Владыка Фэн, и моя Сяо Цян…

Ее имя Линь Вэйюань произносит с нескрываемой горечью, и я вспоминаю, как прекрасна и величественна тогда была маленькая Розочка, как зеленое пламя праведного гнева полыхало в огромных глазах, как отблески пожара окрашивали в медь темно-русые волосы… Сама Богиня Мести! Но ее месть разлетелась в щепы, столкнувшись с новым предательством: сначала небесные предали ее народ, а потом по ее душу явился любимый.

– У меня была лишь одна версия: нас предал кто-то из своих.

По глазам Линь Вэйюаня понимаю: угадала.

– А мысли по поводу того, кто именно это был, есть?

– Нет. Их было слишком много, предать мог любой – чудовища коварны по своей сути и на самом деле не служат никому. Всегда сами за себя.

– Верно. Но я все-таки придерживаюсь мнения, что предателей, как и героев, следует знать в лицо. – Он лезет во внутренний нагрудный карман и протягивает мне видавший виды свиток. – Вот, может быть, это что-то прояснит тебе.

Беру свиток и бегаю по столбцам глазами. Ага, именно так я и думала… Интереснее другое: подпись. Вернее, отпечаток когтистой лапы, а поверх – рычащая тигриная морда.

Вот как? Чего же тогда в прислужники подался?

Но еще занятнее тот, кому адресовано письмо. И вот с ним у меня будет отдельный – чувствую, пожароопасный – разговор.

Но как только я покидаю Террасу Возрождения, оставив бывшего Наследного Принца вглядываться в небесную даль, и сворачиваю в сторону владений Бай Гаошана, как меня едва ли не сметает алый вихрь.

– Хозяйка! Хозяйка!

Как там говорят: помяни демона – он и выскочит?

Мой вот белозубо улыбается, а его шевелюра кажется неприлично яркой здесь, в благопристойном и унылом Небесном Царстве.

– Хушэнь? – У меня получается почти натурально изобразить удивление. – Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен залечивать раны в своем дворце?

Пусть он и мелкий божок и вообще – будем честны – чудовище, но кровей все же благородных, небесных, а значит, собственное имение ему полагается. Почти уверена, что там все выкрашено в красный и покрыто толстым слоем золота.

Продолжаю ехидно-насмешливым голоском – должно быть, вернулся ко мне вместе с личностью Дайюй Цзиньхуа:

– Тебе следует принимать противные микстуры братца Юэ Ту и сочувствие своих наложниц. Сколько их там у тебя? Дай-ка припомнить… Пятьдесят? Сто?

Хушэнь кидается ко мне, обнимает и показательно рыдает:

– Хозяйка! Поэтому я и прибежал к тебе! – Чуть отстраняется, преданно заглядывая в глаза – ни дать ни взять котяра, выпрашивающий что повкуснее. – Предательницы! Они покинули меня! Ушли все до одной! Лишь старый слуга дождался меня. Хозяйка! Это несправедливо!

Мне хочется хихикать, закрывая рот расшитым рукавом. Поделом тебе, хвостатый! Каково испытать предательство на своей полосатой шкуре?

– Идем. – Хватаю своего прислужника за руку и взлетаю.

Как же я скучала по этому умению! Как мне не хватало возможности в нужный момент просто взять и улететь!

После пожара Небесное Царство изрядно перестроили, да и разрослось оно прилично, но некоторые места остаются неизменными. Как, например, Хижина, Парящая в пустоте. Здесь по-прежнему царит любимая мной вечная осень: качают кронами клены, роняя свои листья-звезды наземь и устилая пространство красным. Сама же изящная бамбуковая хижина будто дремлет, ожидая хозяина. Кажется, плетеная дверь сейчас распахнется, и дядюшка Жу, в обнимку с неизменной бутылкой-тыквой, станет громко изрекать философские истины. В былые времена я любила заглянуть сюда, потому что вино у дядюшки Жу было всегда отменное. Не та жижа, что он пьет сейчас.

Ловлю себя на том, что соскучилась. Интересно, почему он еще не здесь? Помнится, Фэн Лэйшэн обещал, что дядюшка Жу вернется к прежнему занятию. Нужно будет порасспрашивать, когда мой темный страж исцелится. Но сейчас у меня другой интерес.

Веду Хушэня на небольшой балкончик, буквально висящий над бездной, указываю на ротанговое кресло.

– Садись, так нам будет лучше говорить.

– Что это за место? – щерится Тигриный Бог. – Здесь воняет черепашатиной!

– Так-так! – Показываю ему кулак. – Ты забыл, что я – Богиня Чудовищ? Вы для меня все равны.

– То есть я равен черепахе? – Хушэня передергивает.

– По крайней мере, – акцентирую я, – черепаха ни разу не предавала меня.

Пусть и колотила в подпитии, но это другое, как выражается Пепел.

– Так и я, хозяйка, всегда был на твоей стороне! – Хушэнь разводит руки в стороны, будто показывая, что не имеет дурных намерений. И глаза при этом честные-честные, как у кота, только что свалившего любимую вазу хозяйки.

– Да? – Делаю вид, будто поверила. – Тогда как ты объяснишь вот то?

Кладу перед ним то самое письмо.

Он хватает его, бегает глазами по столбцам иероглифов.

– Откуда оно у тебя? – спрашивает виновато.

– Добрые люди нашли и доставили.

– Это не то, о чем ты подумала! – Хушэнь вскидывает узкую ладонь, загибает большой палец и мизинец и говорит то, чего я никак не ожидала: – Клянусь полосками на своей шкуре, я никогда не предавал свою хозяйку! Если я лгу, пусть у меня отвалится хвост!

Даже пугаюсь: он сейчас серьезно?

Но на красивом лице Тигриного Бога ни капли привычной насмешливости. Брови сведены к переносице, а в золотых глазах полыхает решимость.

– Ты многого не знаешь, хозяйка. – Он цапает меня за руку и прижимает ладонь к своему сердцу, которое сейчас бьется взволнованно. – О той войне. О том, что происходило помимо. У тебя нет всей картины. И я, и Владыка Бай – мы не предавали тебя. Разве может дух-прислужник пойти против хозяина? А я уже тогда был твоим прислужником!

– Почему, кстати? – Смотрю пристально, надеюсь, прямо в его тигриную душу.

– Только так, хозяйка, мы могли спасти тебя и защитить! – патетично восклицает он.

– От чего?

– От перипетий сюжета.

Это кажется полной несуразицей, но сердце моего друга сейчас распахнуто настежь, и я не вижу в нем лжи…

Эпизод 23

Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах

Рассказанное Хушэнем не укладывается в голове.

Мы все – лишь иероглифы на бамбуковых дощечках Создателя? Как так-то?

Это прозвучало настолько дико, что вначале я подумала: наверное, мой прислужник слишком расстроен предательством своих наложниц. Но когда его слова подтвердил и Пепел, который, кстати, удостоверил подлинность письма, стало по-настоящему грустно.

Что вообще происходит?!

Пепел ловит меня мечущуюся – я наворачиваю уже который круг по террасе его дворца, – останавливает, берет за плечи и заглядывает в лицо.

– Я понимаю, в это трудно поверить, но Предначертание существует. И тогда, ввязавшись в войну, я очень хотел его переписать, ведь согласно этому самому Предначертанию тебя ждала смерть. Но кто мы перед замыслом Создателя? Это я понял потом, когда был вынужден зачитать и исполнить твой приговор.

Его слова горчат, в глазах – гарь войны, марающая безупречную белизну души.

– Делай со мной что хочешь, но я не верю! Не бывает сюжета, который нельзя переписать!

Бай Гаошан отпускает меня, подходит к парапету и опирается на него, устремляя взгляд вдаль. Наверняка размышляет о чем-то важном и не очень приятном для меня.

– Есть способ, – произносит наконец, по-прежнему не глядя в мою сторону.

– И? – тороплю его. Мне не нравится, когда начинают подбирать слова, вместо того чтобы сказать о самом важном напрямую.

– Для этого нужно стать соавтором Создателя.

– Это же замечательно! – Мне хочется кружиться и смеяться. Решение такое простое! Вот оно!

– Не очень, – вздыхает Пепел. – Старик – единоличник. Кроме того, нас, своих созданий, он не считает достойными.

– Вас, может быть, и нет, – продолжаю радоваться, – но меня-то он не создавал! Я родилась из Предвечного Хаоса, как и он сам. Я почти что его сестра.

Пепел вскидывает на меня свои бездонные глаза, в которых теперь навечно кружатся искорки того пожара.

– Ты права, – говорит он. – Это может сработать.

– Осталось найти старика!

– Его и искать не надо. Он любит находиться среди нас под личиной Вэньчана.

– Вэньчана? Этого бесполезного Божка Литературы?

– Бесполезного? – хмыкает Владыка Дня. – Сотни бедолаг из Мира Смертных, которые сдают императорский экзамен и взывают к нему, не согласятся с тобой.

– Неважно. – Взмахиваю, будто крылом, расшитым рукавом своего ханьфу. – Я должна встретиться с ним и ткнуть его носом в написанное. Пусть посмотрит, что натворил. И судьбу нашей троицы, и той самой принцессы с генералом, и бывшего Наследного Принца с его Розочкой… Он за всех должен ответить! Мы не герои его нелепых историй, мы – живые!

– Ага, – усмехается Пепел, – вот и попробуешь ему это объяснить.

– Вот и попробую. Идем!

Хватаю его за рукав и тащу за собой. Кажется, кое-кого надо поучить правильно сочинять истории. А в этом я мастак – столько перечитала и переслушала! Смертные куда более изощренными сочинителями будут. И я это докажу.

Дворец Вэньчана, в отличие от остальных строений Небесного Царства, не блещет роскошью, но лотосовый пруд здесь по-настоящему прекрасен. И изящный мостик рядом. И Деревья Феникса, круглый год покрытые ароматными алыми цветами. Меж ветвей одного из них покачивается плетеный гамак, а в нем возлежит… Творец Всего Сущего.

Спускаясь к смертным, боги нередко принимают иной облик. Одни – чтобы более величественно выглядеть на статуях в своих же храмах, другие… Наверное, просто повеселиться. Но именно желание Вэньчана изменить внешность мне понятнее всего. Смертные изображают его важным пожилым господином в чиновничьих одеждах. Такой одним своим видом внушает почет и благоговейный трепет. Но кто бы стал уважать молодого щеголя с внешностью типичного повесы, представшего сейчас нашему взору?

Вэньчан лежит в гамаке, правую ногу согнув в колене, а левую – свесив. Одна рука покоится на лбу, вторая – безвольно опущена на грудь. Ветер играет полами бледно-зеленого ханьфу, слишком тонкого и неприлично открытого для почтенного небожителя. Прическа спутана и небрежна. Кажется, волосы он собрал не изящной заколкой, а кистью для каллиграфии. Вокруг, будто снежные комья, валяются смятые бумаги.

Неподалеку за низеньким резным столиком из цельного зеленого нефрита сидят двое господ и тихо переругиваются, просматривая бамбуковые дощечки. Один из них сам напоминает драгоценный свиток – из тех, на которых любят писать свои указы императоры смертных, – дорогие многослойные одежды пестрят киноварью и позолотой. В таком наряде впору на троне восседать! Сам он невысокий, пухлый, розовощекий, очень важный. Его собеседник же – полная противоположность: длинный, тощий, смуглый едва ли не до черноты. Щеки ввалились, глаза горят, волосы дыбом и собраны в нелепый пучок, напоминающий сильно измочаленную кисть. Да и одежды на нем неприлично мало – будто только-только выбрался из постели и еще не успел ничего на себя накинуть.

Это вечные помощники Вэньчана: Чжуи, чье имя значит «красные одежды», и Куйсин, «первая звезда».

Наше появление заставляет обоих оторваться от бумажной работы и мгновенно возникнуть перед нами, закрывая путь к своему господину.

– Почтенные, – важно складывает маленькие пухлые ручки на выпирающем животе Чжуи, – вы зря явились. Господин никого не принимает.

И произносит это с таким достоинством, будто мы немедленно должны пасть ниц и начать истово кланяться.

Пепел, которого я все еще держу за руку, лишь хмыкает. Конечно, за тысячелетия он привык, что перед ним падают и трепещут – он же, как-никак, Владыка Дня, один из Предвечных. А тут – какая-то мелкота пузатая! Логично, что красивые губы моего стража трогает столь идущая ему ехидная улыбочка…

Куйсин, возвышающийся над своим пухлым соратником, яростно кивает, подтверждая сказанное.

Бай Гаошан складывает руки на груди и говорит отнюдь не почтительно, а даже с легким раздражением:

– Позвольте узнать причину, по которой мы не можем встретиться с вашим господином?

– У него… этот… ну этот… – Чжуи щелкает пальцами, трясет головой, видимо усиленно припоминая слово. – Ну надо же, знал-знал – и вылетело из головы!

Как заметил Пепел, именно к Чжуи взывают на императорском экзамене. А он, подглядывая через плечо, подсказывает верные ответы. Но сейчас сам напоминает студента, который учил всю ночь, но от волнения забыл самое главное.

– Кризис, – подсказывает ему Куйсин, наклонившись едва ли не под прямым углом и приставив ладонь к губам.

– Ах да! – обрадованно восклицает Чжуи. – Кризис. – И добавляет, чтобы придать веса словам: – Творческий.

– Ах, творческий! – показательно тяну я, переглядываясь с Владыкой Дня. – Тогда хорошо, что перед тем как прийти сюда, я заглянула в Хижину, Парящую в пустоте. Дядюшка Жу, – мой голос сочится чистым медом, – готовил отменное вино. Только прятать его не умел. Я знаю все его тайники. Вот, разорила один. – Проведя рукой, материализую изящный пузатый кувшинчик.

Пепел прыскает, прикрывая рот белоснежным рукавом. В глазах – смешинки. Он сейчас так юн и красив, что мне невыносимо хочется встать на цыпочки и поцеловать его. Но нельзя. Вернее, можно, но не здесь и не сейчас.

– Вино? – раздается из гамака. – Кто сказал «вино»?

И в мгновение ока пред нами предстает сам Великий Творец и Создатель в растрепанных одеяниях и изрядно помятый. Он обнимает за плечи своих помощников, будто те – его друзья по попойке, и светло и сонно улыбается нам.

Вэньчан из клана птиц-зарянок? Как интересно! Теперь понятно его предпочтение в одежде – зеленый подходит к цвету глаз, ведь у птичек они изумрудные.

– Ну что, пьем? – продолжает веселиться главный литератор всего Небесного Царства, а затем кидается к столу, сметает наземь все свитки, туда же летят чернильный камень и кисти. – Ударим алкоголем по неписцу! – патетично заявляет он, и злиться уже никак не получается.

Мы рассаживаемся вокруг стола, разливаем вино по чашам, отпиваем понемногу, и лишь тогда Пепел решается спросить:

– Брат Вэньчан, что такое «неписец»? – С трудом выговаривает странное словечко, оно даже на слух какое-то низкое и неблагозвучное.

Чжуи и Куйсин переглядываются и прямо-таки застывают с чашами вина, недонесенными до рта.

– Это игра слов, но не на нашем языке. Если все же постараться объяснить и перевести, то будет что-то вроде «состояние автора, при котором он не может написать ни одной строчки и вообще обижен на весь свет и страдает». Да, что-то в этом роде. – Вэньчан, наверное, полагает, что объяснил достаточно понятно. Его глаза светятся каким-то счастливым безумием, а на щеках – взволнованный румянец. Чувствуется, что он в своей стихии, возбужден и счастлив. А до остальных и дела нет!

Мы с Пеплом переглядываемся и знаками, чтобы не обидеть хозяина, показываем друг другу, что ничего не поняли.

Чжуи хватает с земли одни из свитков, прикладывает к спине Куйсина и спешно записывает определение. Видимо, у него там уже целый словарь таких терминов.

– Драгоценный старший брат, – продолжает играть в притворную вежливость Владыка Дня, – где вы подобного нахватались?

– Да так. – Вэньчан поводит узкой, почти девичьей ладонью. – Случилось у меня тут одно нечаянное знакомство с некой особой.

Его помощники дружно заходятся кашлем и неприлично обрызгивают стол и нас вином.

– Что не так? – Вэньчан вскидывает брови. – Она была моей музой, она вдохновляла меня, а теперь… Эх… – Он подпирает голову кулаком и устремляет вдаль полный печали взор. – У моей Ро-Ро всегда было полно идей, одна другой веселее.

Замечаю, как его помощники испуганно переглядываются. Похоже, им так не казалось.

А Вэньчан между тем продолжает:

– Вот взять хотя бы тебя, сестрица Цзиньхуа…

– Меня? – Теперь становится страшно мне. Оглядываю себя – как бы любительница повеселиться что-нибудь на мой счет не придумала.

– Ну… Не совсем тебя. Твоего духа-прислужника, Маогуя. Разве он никогда не казался тебе странным?

– Еще как казался, – признаюсь честно. – Кот без шерсти! Кто вообще такое придумал?

– Ро-Ро и придумала. Оказывается, в их мире такие коты есть и стоят очень дорого. Вот мы и провели эксперимент над Маогуем. Он тогда еще котенком был, мало что понимал, поэтому быстро свыкся с новым обликом. А когда я ему рассказал, что сфинксы – элитные коты, очень редкие и дорогие, и вовсе загордился.

Ну да. Вспоминаю нашу первую встречу: именно так Кот мне и сказал.

Вэньчан распаляется сильнее.

– Понравилось ему голиком шастать! – хихикая, говорит он. – Ну не чудесно ли? – И так активно жестикулирует, что даже чашу с вином едва не опрокидывает.

– Тише-тише, старший! – страхует его Пепел. – Не надо так резко!

– Что это за особа? Где она теперь? – подаю я голос. Мне простительно любопытство, я ведь женщина, хоть и чудовище.

Чжуи машет на меня пухлыми ручонками и торопливо заявляет:

– Сгинула! Слава Будде!

Его восклицания тонут в трагическом вздохе Вэньчана.

– Она забрала сердце нашего господина! – со слезами в голосе жалуется Куйсин.

– Кто же она? Бесовка? – прищуривается Пепел, сжимая мою руку, чтобы не влезла раньше времени со своими расспросами.

– Хуже! – дружно констатируют божественные помощники.

– Разве может быть кто-то хуже Бесовки? – удивляюсь я.

– Девушка из Другой Истории… – разом выпаливают Куйсин и Чжуи.

– Другой Истории? – а это уже мы с Пеплом.

– Ага, ведь наша вселенная состоит из множества историй… Каждая история – мир, – чуть оживляется Вэньчан. – Мириады миров, которые кружат в космической тьме, как пчелы над тарелкой меда…

Сейчас, взглянув на него, я вижу перед собой древнее и мудрое существо. Настолько древнее, что оно уже видело все – и теперь страшно скучает.

– Старший брат, – почтительно произносит Гаошан, – вы же всеми этими мирами и повелеваете. И даже целой вселенной. Да что там – вы же их и создали!

– Все не так просто, – печально отзывается Вэньчан. – У меня, как вы уже знаете, тоже случается творческий кризис. Некий застой. В такой момент и происходит Искажение.

– Искажение? – на разные голоса переспрашиваем все мы и ежимся – потому что звучит пугающе.

– Да, этакая дыра. И в эту дыру проваливается часть созданной мной вселенной. Но поскольку там все иное, возникает Другая История – альтернативная вселенная, уже неподконтрольная мне. Там даже бог свой. И законы свои. Но иногда наши вселенные притягиваются, и тогда обитатели Другой Истории могут попасть в наш мир. А это искажает Глобальный Сюжет. И уже никто ничего не может изменить. Ни я, ни тем более вы.

И переводит на нас внимательный, будто вскрывающий взгляд. Сразу становится ясно: понял и прочитал мои намерения. Недаром же мудрецы говорят: хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах.

Только вот наш бог не смеется. Он серьезен как никогда.

Эпизод 24

Творить, но не вытворять

Нет-нет-нет!

Я так не играю!

Я пришла сюда, чтобы попытаться спасти тех, кто мне дорог – даже не подозревала до сих пор, сколько их. Где там братец Маогуй? Понятия не имею, в каком он состоянии теперь, но сердце тянет, да и любопытство гложет – что же их связывало с Юэ Ту? И принцесса Фа Юнсюэ? Я оставила ее не очень живой. И проклятый генерал Се Чжимин, и моя маленькая названая сестренка Янь Мин, и бывший Наследный Принц с его любимой Розочкой? Что будет со всеми ними, если позволить этому Глобальному Сюжету течь как течет? Если ничего не изменить?

Поэтому, опустив чашу на стол, упрямо заявляю:

– Так нельзя! – И, оглядев своих собеседников, добавляю: – Мы ведь боги, Предвечные! От нас зависят судьбы Трех Миров! – Тянусь через стол, хватаю Вэньчана за грудки, встряхиваю. – Соберись! Ты должен знать, что делать!

– Тише-тише, – останавливает меня Пепел, обнимая за талию. – По-моему, ты хлебнула лишнего, Цзиньхуа.

Я оглядываюсь и фыркаю: этот тоже не понимает? Притом главного, корневого: я больше не Дайюй Цзиньхуа, он сам дал мне другое имя. И это изменило меня. Да что там – все изменило! В ту ночь он сам создал меня, заново – своей.

Мне хочется наорать на него, крикнуть: я – твой Огонек! Вот только любой огонь гаснет, если его усиленно засыпать пеплом…

Вырываюсь из объятий, смотрю строго.

– Не останавливай меня, – говорю, а самой слова горчат.

Как ни странно, Вэньчан вступается за меня:

– Сестрица Дайюй права. Мне давно следует собраться и начать действовать. Но вот беда: я увяз в прокрастинации, – выдает он еще одно малопонятное словечко, должно быть, снова из Другой Истории. – И не вижу выхода… Это правда, та девушка унесла с собой мое сердце. – Вздыхает. – И желание жить…

– Не верю! – усмехаюсь я. – Ты – Великий Бог и Создатель Всего Сущего! Как какая-то глупая смертная девчонка из Другой Истории смогла навредить тебе?

Вэньчан окидывает меня презрительным взглядом и выдает:

– Тебе не понять – ты никогда не любила. И никогда не создавала, только рушила и шла по судьбам!

Бьет прямиком в мое самолюбие, и оно – обиженное и уязвленное – ершится в ответ. Я хочу осадить Вэньчана, набираю воздуха в рот, но лишь задыхаюсь. К сожалению, он прав. Я не любила. Чудовища не умеют любить.

Но, словно опровергая мои мысли, перед глазами встает картина: Юэ Ту на коленях перед распростертым телом Маогуя отчаянно вливает в него духовную силу, не думая о себе, не щадя себя… Разве это не любовь? Безусловная, бескомпромиссная, безоглядная. Когда готов умереть за другого, потому что мир без него внезапно схлопывается и перестает иметь смысл.

И разве в ту ночь, придумывая имя Пеплу, я не была в него влюблена? Но… Могла бы я умереть за него? Прикладываю руку к своему сердцу и вдруг понимаю: нет. Значит ли это, что я – большее чудовище, чем древний Юэ Ту?

Когда понимаю все это, у меня опускаются руки. Я и сама готова впасть в кризис или эту – как там ее? – прокрастинацию. Лечь рядом с Вэньчаном в гамак, покачиваться и смотреть в небеса…

Я наконец осознаю, что лишь обманываю себя: я не изменилась. Я все та же эгоистичная и парящая над миром Дайюй Цзиньхуа, Богиня Чудовищ, рожденная из Предвечного Хаоса, которой нет дела ни до кого, кроме себя самой. Глупо было думать, что я изменюсь, пока Она во мне скалит зубы и жаждет человеческой плоти. Глупо думать, что стану другой, пока малодушно сваливаю все на Нее и пытаюсь убежать от себя…

А еще лгу самой себе: не чудовища не умеют любить, а именно я. Но вопрос в том, хочу ли учиться? Без любви нет созидания и настоящих изменений – значит, и Глобальный Сюжет мне не переписать.

Осознание этого буквально придавливает меня. Бессильно опускаюсь обратно за стол, подпираю голову рукой и смотрю в пустоту.

Ладонь Пепла ложится на мое плечо, сжимает его.

– Цзиньхуа права, – говорит он, – мы – боги. Мы не можем просто так сидеть сложа руки и ждать, куда вывернет Сюжет. Три Мира на наших плечах.

Ответственный мой, хороший. Я улыбаюсь, слушая его слова. Пепел говорит искренне, он и вправду так думает и живет.

Но к концу речи голос его слабеет и падает вниз, будто перезревший плод с Дерева Феникса:

– Неужели ничего нельзя изменить? Не верю, что нет способа!

– На самом деле, – произносит Вэньчан, словно возвращаясь в эту реальность, – способ есть, и довольно простой: нужно лишь взять в руки Кисть Творения, ту самую, которой были написаны первые иероглифы будущего мира, и начать создавать новый сюжет.

– Так за чем дело стало? – Моему возмущению нет предела. – Бери и пиши!

– Я бы рад, – говорит Вэньчан, горестно вздыхая, – но вот беда: два тысячелетия назад у меня украли эту Кисть…

Что ж ты за творец такой, хочется заорать мне, если позволил кому-то взять такой важный артефакт?

Но он и сам не рад – роняет голову в ладони и едва не плачет.

– Есть предположения, кто это мог сделать? – спрашивает Владыка Дня.

Чжуи и Куйсин испуганно смотрят на него, а затем тощий Куйсин нависает над пухлым Чжуи, что-то шепча ему на ухо.

Вэньчан оглядывает нас и спрашивает:

– Знаете ли вы, откуда берутся бесы?

– Бесы? – произношу я и будто выплевываю это слово. Боюсь, что оно измарает язык.

– Да-да, именно они, – продолжает безжалостный Создатель.

Мы переглядываемся с Пеплом и дружно пожимаем плечами: откуда ж нам знать? Никто и никогда не интересовался природой бесов, их появлением, происхождением. Знали лишь, что они – абсолютное зло, поэтому их надо убивать, уничтожать, стирать с лица мироздания.

– Бесов создаем мы, боги, – говорит Вэньчан. – Они рождаются из наших ошибок.

– Это значит… – ахаю испуганно.

Вэньчан подтверждает:

– Да, так и есть. Бесы вечны, потому что от ошибок не застрахован никто, даже мы, небожители.

– То есть Изначальная Бесовка родилась…

– Из моей изначальной ошибки, – со вздохом подтверждает Создатель Всего Сущего.

Слова падают, будто поминальную табличку над могилой поставили. Окончательно, бесповоротно, страшно.

– И убить ее, следовательно, можешь только ты? – произношу я, склоняя голову и поглядывая на Творца.

– Нет, – едва не стонет он, – я могу лишь постараться исправить свою ошибку.

– Стоп! – вскидывает ладонь Пепел. – Победить Бесовку – это хорошо. Но какое отношение это имеет к Кисти Творения?

– Самое прямое. – Вэньчан поднимается из-за стола, заводит руки за спину и начинает ходить туда-сюда. – Эту ошибку я совершил, взяв в руки Кисть!

– Каким образом?! – недоуменный возглас вырывается одновременно у всех. Мы так и застываем с открытыми ртами, как птенцы, ожидающие, что мама-птица сейчас положит туда толстую гусеницу. Только мы ждем, когда нас накормят знаниями.

– Иногда, – пространно поводит рукой Создатель, – автор задумывается о свободе творчества. О том, что на самом деле он может совершить все, пока в его руках Кисть, а перед ним – белый лист. И не важно, бумага это или Полотно Мироздания – автор желает попробовать: а что будет, если я создам злого персонажа? Абсолютно злого, без единого проблеска света в душе. И пишет его, увлекается, вкладывает душу. И персонаж оживает. В этом и есть суть творения: оживить, дать душу. Только иногда творение перешагивает холст и вырывается в реальный мир, круша и уничтожая все на своем пути. И противопоставить ему нечего, ведь ты сам создал это зло абсолютным. Теперь сиди и смотри, как оно разносит созданный тобой же с таким тщанием мир… – Он останавливается, задирает голову вверх и часто-часто моргает длинными, будто опахала, ресницами. – Это я написал Изначальную Бесовку. Я не смог ее удержать, а она… Она потом утащила мою Кисть.

Повисает тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Которую нарушает только беспокойное биение сердец.

Кисть Творения в руках Изначальной Бесовки?! Все еще хуже, чем мы предполагали. И конец нашего мира может наступить куда быстрее – ей достаточно просто поставить точку.

Вэньчан качает головой, будто прочитав мои мысли.

– Пока Бесовка не добралась до Полотна Мироздания, шанс есть.

– А Полотно Мироздания сейчас где? – волнуюсь я. – Может, бесы уже идут туда?

– Не переживай, сестрица, – улыбается Создатель. – Я надежно спрятал его.

– Это где же? – спрашиваю, а сама уже чувствую, как внутри беснуется Она. Чует неладное, как и полагается зверю. Рвет цепь.

– В Искажении, – не без гордости заявляет Вэньчан. – Там бесам его точно не найти!

Снова становится тихо – так, что слышно, как скользят по ветру падающие лепестки цветов, а стук наших сердец и вовсе кажется оглушительным, будто плеск воды в лотосовом пруду, где резвятся красные карпы.

Я отмираю первой и произношу:

– Прости, что? – Все взгляды устремляются на меня. – А если точнее – куда ты спрятал Полотно Мироздания?

– В Другую Историю, – с кривенькой улыбкой повторяет Вэньчан и на всякий случай пятится.

– Это в ту самую, откуда явилась девица, научившая тебя странным словечкам?

– Ага, – бормочет он.

– Ты в своем уме?! – дружно орем мы.

Я так и вовсе вскакиваю.

Вэньчан беспомощно выставляет руки вперед, нервно улыбается и бормочет:

– Нам всем нужно успокоиться и продолжить выпивать! Как там говорят люди из Другой Истории? Истина в вине! Давайте же найдем ее, друзья! – Он указывает на стол, где простаивают наши чаши. – А заодно я вам все объясню.

И хотя у меня внутри прямо-таки полыхает, а Она и вовсе жаждет поджарить чью-то тощую литературную тушку, я, вздохнув несколько раз, очищаю разум и успокаиваюсь, позволяя Пеплу утащить меня за стол.

Вэньчан разливает вино по чашам и поднимает свою.

– Ну, за разумные решения! – провозглашает он и осушает до дна. Мы же отпиваем лишь по глотку.

Потом Творец кладет тонкую руку на пухлое плечо Чжуи и говорит:

– Уважаемый, принеси-ка мне Книгу Жизни. – Чиновник в красном округляет глаза. – Да-да, ту самую, что пылится на верхней полке справа в моем кабинете.

Куйсин влезает в разговор:

– Господин, позвольте этому ничтожному пойти с братом Чжуи. Вы же знаете, он не очень хорошо умеет искать. Возможно, этот ничтожный поможет ему?

Вэньчан соглашается и делает жест рукой: мол, скройтесь поскорее. Оба помощника ретируются, пятясь задом в полупоклоне.

Мы остаемся втроем.

– Эти двое слишком пронырливы, – провожает взглядом своих подопечных Создатель. – Не хотел распространяться при них. Дело в том, что Другая История действительно лучший вариант, да и девушка, которой я доверил Полотно, не подведет. Я уверен в ней. К тому же в том мире нет магии. А еще там многие не верят ни в богов, ни в бесов.

Мы с Пеплом переглядываемся почти испуганно.

– Как так?

– А вот так! У них там две самые популярные религии – атеизм и пофигизм. Последнее учение я так и не понял до конца.

Пепел как Владыка Дня и более ответственный, чем мы с Вэньчаном, задумчиво трет подбородок.

– Если в том мире нет магии и в богов они не верят, что же тогда случится там с Полотном Мироздания?

Хороший вопрос. Мне бы в голову не пришло такое спросить.

– Думаю, люди из Другой Истории примут его за просто красивую каллиграфию. Я попросил Ро-Ро украсить им свой дом.

– Ро-Ро?

– Да, так ее зовут. Вернее, Росина, но она позволяла мне называть ее просто Ро-Ро.

– Не думаю, что было хорошей идеей, – произносит Бай Гаошан, – доверять серьезный артефакт столь легкомысленной особе.

– Ро-Ро вовсе не легкомысленная! – обиженно отзывается Вэньчан. – У нее только волосы розовые и юбки короткие, а так она поумнее многих будет. К тому же у нас много общего – она тоже автор.

– Тоже автор? – Почему-то эта информация пугает.

– И о чем же она пишет?

– О любви и приключениях, как и я, – гордо признается он.

– Разве История Трех Миров – это любовь и приключения? – удивляюсь я так, что брови лезут на лоб.

– А разве нет? – важно произносит Вэньчан. – Все Девять Небес держатся на любви. Взять кого угодно! Хотя бы… хотя бы Минчжу…

– Ту самую, которая стала возлюбленной Третьего Брата Небесного Императора и выпустила на свет Бесовку? – Я чуть ли не давлюсь вином. Пепел заботливо похлопывает меня по спине.

– Да, она самая, – довольно и несколько мечтательно говорит Творец. – Кстати, она была первой, кто попал в наш мир из Другой Истории.

Мы с Пеплом снова немеем.

Да уж, наш бог умеет не только творить, но и вытворять…

Эпизод 25

Усмири своего кота – с остальным я разберусь сам

Подперев щеку кулаком и устремив взгляд вдаль, Творец Всего Сущего начинает говорить печальным и немного напевным тоном, каким повествуют сказители в чайных Мира Смертных:

– Там, в мире, лишенном магии, испокон веков были люди, которые придумывали эту самую магию и даже богов.

– Придумывали богов? – Есть от чего испугаться.

– Ага, – как ни в чем не бывало продолжает Вэньчан. – Думаете, это мы играем судьбами смертных? Возможно, здесь, в нашей реальности, это так. Но там, в Другой Истории, они придумывают нас. Более того, даже устанавливают законы Небес. Там, в Другой Истории, простой смертный может стать богом, и ему даже не придется для этого совершенствоваться сотни лет. Достаточно взять в руки кисть и обмакнуть ее в тушь, и все – рождается мир.

Люди, создающие богов… Кажется, отныне у меня одним кошмаром стало больше. А вот Пеплу, по-моему, все равно – сидит, слушает, головой качает, вино потягивает. Будто понимает, о чем речь.

– Я запуталась совсем, – признаюсь честно. – Другая История появляется же из Искажения Глобального Сюжета. Как люди оттуда могут влиять на нашу вселенную?

– Они и не влияют на нашу. Напрямую. Они создают альтернативную вселенную по образу и подобию нашей.

– То есть там могу быть я, и ты, и Пепел, и каждый из нас? – говорю, а саму пробирает оторопь: как так-то?

– Не точно такие же. У них будут другие судьбы, другие характеры, другие пейринги…

– Прости, другие – что? – Вскидываю брови, снова услышав непонятное слово.

– Истинные пары, если точнее, – поясняет он.

– Это значит, – машу рукой, будто гоню на себя воздух, и пытаюсь выдать связный текст, – что я – допустим, только допустим – могу оказаться истинной для Хушэня?

– Да хоть для Юэ Ту! – восклицает Вэньчан, и я испуганно прижимаюсь к Пеплу, будто прося его прекратить этот беспредел. Но и он бессилен, потому что Бог Литературы продолжает: – Авторская фантазия безгранична.

– Хорошо. – На самом деле ничего хорошего нет – у меня только что рухнул мир, подкосилась ось, держащая Девять Небес. – При чем здесь Минчжу?

– Там, в своем мире, она как раз и была одним из авторов. Девчонкой, которая любила сочинять рассказы. Как я уже говорил: иногда наши миры пересекаются, и обитатели из Другой Истории могут попасть в нашу. Так случилось и с Минчжу тысячу лет назад. Конечно же, Третий Брат Небесного Императора не мог не обратить на нее внимания, ведь в рассказывании историй Минчжу не было равных. Даже я заслушивался. Вот и свою историю она решила сочинить, про них с князем Ином. Будто он действительно влюбился в нее. – Вэньчан невесело хмыкает. – Хотя я сомневаюсь, что он за свою многотысячелетнюю жизнь любил кого-то, кроме собственного отражения в зеркале. Да и в постели его побывало столько женщин, причем гораздо красивее Минчжу. Но эта девочка определенно забавляла князя, поэтому он держал ее подле себя и позволял верить в иллюзию.

– Теперь я, кажется, начинаю понимать, – цепляюсь за догадку, которая проскальзывает в мозгу, – почему Бесовка выбрала ее ребенка, чтобы вселиться. Бесы чуют отчаяние, одиночество, покинутость…

– Не исключено, – соглашается Вэньчан. – Но еще она сделала это, потому что хотела спрятаться от меня, запутать следы. Она же к тому времени уже тысячу лет скрывалась с моей Кистью Творения. Но по-настоящему спрятаться можно было только в Мире Смертных. Тебе ли не знать, сестрица? И время эта гадина подобрала подходящее: по Небесному Царству только-только прокатилось твое восстание. Все еще зализывали раны после пожара, приходили в себя, и никому особенно и дела не было до того, что творилось в гареме князя Ин Цзици. Там постоянно творилось не пойми что – наложницы сменяли одна другую, изводили, интриговали, травили. Одной меньше, одной больше – не велика беда. А разборки с Се Лином и вовсе внутрисемейное дело, в это и подавно никто лезть не стал бы. Вот и получилось, что все сыграло Бесовке на руку, она учла каждую мелочь и воплотилась в малыша.

– Кстати, что стало с Минчжу, когда она погибла здесь? – Специально переключаю внимание, чтобы выкроить время и переварить уже полученные сведения.

– Если человек из Другой Истории умирает здесь, он просто возвращается в свой мир и теряет память об этой реальности. Почти как небожитель, когда спускается на испытание в Мир Смертных. Минчжу прожила счастливую жизнь: она родила троих красивых детей – двух сыновей и дочь, которые подарили ей множество внуков. Те обожали бабушку, ведь она рассказывала такие удивительные истории!

Пепел печально усмехается:

– Да, она жила там в любви и покое, пошатнув в нашем мире сами его основы…

– Ничего не поделаешь – смещения неизбежны, когда наш мир пересекается с Другой Историей.

– То есть твоя Ро-Ро тоже насмещала всякого? – Чувствую, как во мне поднимается волна гнева. О чем он только думает, этот божок?!

– Разумеется! – горестно признается Вэньчан. – Она сделала меня несчастным и сентиментальным. Оттого-то у меня и кризис. А кризис вот-вот породит новое Искажение или приведет к очередной ошибке, а значит – к новому бесу.

– Просто бесконечная сансара какая-то! – возмущаюсь я. – И как это разорвать?

– Если бы я знал, – разводит руками Вэньчан. – У меня сюжетный тупик. Я понятия не имею, как дальше должна развиваться эта история. Выдохся, исписался…

Мне хочется стукнуть его по голове доской для вэйци.

Бог не может позволить себе творческий кризис! Не имеет права! Хочется кричать и топать ногами, но я осаживаю себя. Я никогда ничего не созидала – тут Вэньчан прав, – а стало быть, понятия не имею, что значит выдохнуться. Да, я была уставшей и истратившей силы во время последней войны, но огонь продолжал бушевать во мне, Она жила и дышала и в любой момент могла полыхнуть вновь. То был не кризис, лишь затишье, передышка. Так что да – мне не понять.

Пепел поднимается и кланяется, затем берет меня за руку, тянет вверх и говорит:

– Уважаемый старший, – опять включает вежливость, – позволь нам помочь. Мне в голову после твоего рассказа о Минчжу пришла одна идея.

Вэньчан, который вновь перебрался на свой гамак, лишь равнодушно машет рукой.

– Я доверяю тебе, братец Бай. Делай что должно и будь что будет, – изрекает высокомудренно, глядя в безупречную синь здешнего неба. Должно быть, с его позиции голубизну красиво расчерчивают алым лепестки цветов, опадающие с Дерева Феникса.

Владыка Дня откланивается:

– Мы пойдем, старший.

– Пусть будет удачным ваш путь, – бросает нам вслед Создатель Всего Сущего.

Когда мы отходим на приличное расстояние от дворца, я торможу и заставляю Пепла обернуться ко мне.

– Может, все-таки скажешь, что ты задумал? В конце концов, ты мой страж, и я вправе знать.

Ветер бесцеремонно треплет мои волосы, портя величественную прическу, и мне приходится высоко задирать голову, чтобы видеть глаза Гаошана, хотя очень хочется выглядеть грозной и главной.

Пепел светло улыбается и будто позволяет.

– Разумеется, моя госпожа, – говорит мягко, подносит мою руку к губам и целует, не отводя взгляда от моего лица. – Не посмею заставить тебя переживать понапрасну, моя драгоценная Цзиньхуа…

Мне хочется топнуть ногой и крикнуть: я – твой Огонек! Не хочу быть с тобой Богиней Чудовищ. Она сожгла тебя, я же хочу согреть, хочу светить тебе! Но когда он так улыбается, все мои возмущения и возражения оседают в душе, словно гаснущие искры.

– За те тысячелетия, что я выполняю обязанности Владыки Дня, я четко заучил, что в любом конфликте нужно выслушать две стороны. Мне кажется, старший не видит всей картины целиком.

– Как такое возможно? – удивляюсь я. – Он ведь создал мир, написал историю. Разве он не может перечитать предыдущие главы и поправить?

– Ты, наверное, невнимательно слушала, Цзиньхуа. – Пепел ласково щелкает меня по носу. – В Глобальном Сюжете случаются отклонения, которые не может контролировать автор.

Ага, Вэньчан так и сыпал странными словечками, от которых у меня голова шла кругом: «фанфики», «вбоквелы», «сиквелы», «приквелы», «спин-оффы»… Все это как раз и порождает те самые отклонения, а потом и вовсе приводит к Искажению и Другой Истории. В моей голове от этого до сих пор бардак – не могу рассовать все по полочкам.

Пепел всегда был куда более умным и рациональным. Он понял гораздо больше меня.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – И что ты предлагаешь?

– Предлагаю пойти и пообщаться с Бесовкой. Хочу выслушать ее версию. Думается мне, она не просто так стащила Кисть. У каждого есть мотив, и я хочу добраться до ее.

– Похвальное начинание, – не могу не согласиться, – я иду с тобой. Тоже хочу разобраться и понять.

Пепел кивает, обнимает меня за талию и взлетает по направлению к Башне Страстей, где заключена Изначальная Бесовка. Вот только попасть туда не удается – дорогу преграждает Фэн Лэйшэн, бледный, как истинное дитя ночи, даже несмотря на смуглую кожу. Пурпурно-черный плащ реет, будто грозовая туча, руки сложены на груди. И плевать ему, что недавно был серьезно ранен и еще не восстановился – уже рвется в бой.

– Нет, брат, – заявляет Владыка Ночи решительно, – это я притащил ее в Небесное Царство, мне и вести допрос. В конце концов, из нас двоих именно я дознаватель. И не таких раскалывал.

– Лэйшэн, – я встаю между стражами и упираю руки в бока, – разве ты не должен сейчас отдыхать и лечиться? Ты нужен мне живым!

Он ухмыляется криво и ехидно.

– Не волнуйся, госпожа, твой страж живуч, ничего со мной не станется. А у тебя есть дела поважнее.

– Это какие еще дела? – недовольно ворчу я. – Что может быть важнее, чем вывести на чистую воду Изначальную Бесовку?

– Ну хотя бы спокойствие Трех Миров и порядок в Небесном Царстве.

– А им разве что-то угрожает?

Переглядываюсь с Пеплом, но тот лишь отводит смеющийся взгляд.

А Фэн Лэйшэн произносит вполне серьезно:

– Отвечаю богине: твой дух-прислужник.

– Хушэнь?

– Второго здесь сейчас, к счастью, нет, – скептически напоминает темный страж.

– И чем же Хушэнь может угрожать порядку в Небесном Царстве?

– Глобальным переполохом! Он обнаружил часть своего гарема в гареме Третьего Брата Небесного Императора и пошел возвращать… – Фэн Лэйшэн тяжело вздыхает, будто показывая: вот с кем приходится иметь дело!

Ну конечно, он же зануда и праведник, тысячелетиями тешивший себя влюбленностью в меня. Откуда ему знать, что такое гаремные страсти?

– Так что иди, – произносит строго, будто он – мой господин, а не наоборот, – усмири своего кота, а с остальным я разберусь сам.

Эпизод 26

Переполох в Небесном Царстве, или Немного о тиграх и птичках

Ориентируемся на звук, который доносится из беседки в саду Третьего Брата Небесного Императора. Звук весьма громкий и характерный: ругань.

– …ой, да кому надо быть твоей Главной Женой?! Велика честь! – вопит женщина.

– Вот как ты заговорила, дорогая? Я же тебя холил и лелеял! – возмущается Хушэнь, и в голосе его звенит такой праведный гнев, что одним им можно карать грешника.

Мы подлетаем ближе. Картина, открывшаяся взору, воистину эпична.

Хушэнь, весь в красном, словно всполох огня, стоит, сложив руки на груди и нависая над молодой женщиной. Она красива так, что хочется зажмуриться – иначе можно ослепнуть. Но сейчас ее лицо искажено возмущением, а белоснежная кожа покрыта красными пятнами гнева. Она упирает руки в бока и сдаваться не собирается.

Поодаль на низенькой кушетке устроился полулежа сам князь Ин Цзици. Он лениво обмахивается веером из павлиньих перьев, блестит драгоценностями наряда и с явным интересом наблюдает за разворачивающимся спектаклем.

А представление набирает обороты.

– Я, Нянь Эньжу, дочь Верховного Генерала Небесного Воинства, отдала тебе свою молодость и невинность, а ты!.. – Женщина тычет в моего прислужника тоненьким пальчиком. – Ты променял меня на драного кота!

Ее возмущенная речь тонет в женском плаче. За спиной красавицы – группка девушек, одна другой краше. Их ханьфу, будто цветы на лугу, нежны и разноцветны. Обнимая друг друга, девушки громко причитают, хотя в глазах их вовсе не слезы, а скорее насмешки.

Эх, Хушэнь, что ты был за муж, если твои бывшие сейчас насмехаются над тобой?

– Не помешаем? – интересуется Пепел у Третьего Брата Небесного Императора, когда мы равняемся с ним.

– Нет, что вы, – отзывается князь Ин, – присоединяйтесь.

Синяк, оставленный вишневой косточкой, уже сошел с его безупречного лица, и теперь главный павлин Небесного Царства снова прекрасен, как драгоценный нефрит.

Он машет тонкими пальцами, унизанными перстнями, и слуги безмолвно подают нам низкие, инкрустированные черепахой стулья, выставляют напитки и закуски. Я отправляю в рот виноградину, склоняю голову на плечо Пепла и тоже с удовольствием погружаюсь в действо.

– При чем здесь братец Маогуй? – продолжает возмущаться Хушэнь. – Ну выпили мы с ним пару раз, ну пообнимались! Так это ж было по-братски!

– По-братски? – Красные пятна спускаются теперь уже и на шею Нянь Эньжу. – Вы все время орали, обнявшись: «Ты меня уважаешь?» и говорили, что мы… – На этом она осекается, словно решается на прыжок в пропасть. – Дальше цитирую, потому что мой язык не способен сам произносить подобные гадости! Так вот, вы говорили, что все мы – стервы, которым от мужчин только одно нужно!

Красавицу ощутимо трясет к концу тирады. Подруги за ее спиной тоже трясутся, но, кажется, от смеха, прикрывая рты длинными рукавами.

– Молчи, женщина! – цыкает Тигриный Бог, но Нянь Эньжу и не думает его слушать.

– Не буду больше молчать! Пусть все Небесное Царство знает, как ты относишься к своему гарему! Как ты вообще относишься к женщинам! Если я, твоя Главная Жена, была оставлена ради какого-то полудохлого ободранного кота, то что говорить о моих бедных сестричках? – Она подходит к группке девушек и обнимает их всех сразу, будто сгребает в сноп рисовые стебли.

Девушки косятся на нее, хихикают и перемигиваются.

– Когда это я тебя оставлял? – возмущается Хушэнь, в золотых глазах полыхает воинственное пламя.

Она внутри меня прямо не нарадуется, какой у нас огненный дух-прислужник.

– А не напомнить ли тебе, драгоценный супруг, – Нянь Эньжу опять оборачивается к Тигру, видимо, поднабравшись сил у сестричек, – как ты, задрав свой полосатый хвост, умчался в дальние дали тысячу лет назад в обнимочку с любимым Маогуем?! Что вы там кричали на прощание? Коты гуляют сами по себе? Ну что, милый мой, нагулялся?

– Это не твое дело, женщина! – взвивается Хушэнь. – Ты должна была сидеть дома и ждать!

Нянь Эньжу снова упирает руки в бока и грозно надвигается на Хушэня. И он пятится, хотя малышка едва достает макушкой до его плеча. Красотка щерится, и на миг на прекрасном лице проступают черные полосы, а во рту мелькают довольно-таки внушительные клыки. Все понятно: она – тигрица. Конечно, кто же еще мог быть Главной Женой у самого Тигриного Бога? А Верховный Генерал Небесного Воинства тоже из тигриного племени. Многое же я позабыла за последнюю тысячу лет.

Так вот почему маленькая Нянь Эньжу этому рыжему прохвосту спуску не дает! Когда это женщины из тигриного племени сдавались? Тем более – дочери генералов!

– Тише-тише, Жуэр, – испуганно поднимает руки Хушэнь, упираясь задом в парапет террасы. – Не злись, любимая. Тебе не идет. А то еще пойдешь пятнами, да так и останешься пятнистой на всю жизнь. Леопардом станешь!

Нянь Эньжу сдувает выбившуюся из прически прядку и говорит, будто нарочно, нежно-ласково, почти мурлыча:

– Это кого ты сейчас леопардом назвал?

– Ой-е-е-е! – поздно спохватывается мой прислужник.

Глаза Нянь Эньжу начинают сверкать так, что звезды на небе должны устыдиться. Голос ее становится более нежным, вкрадчивым, а движения – легкими, плавными, опасными. Шажок за шажком она подходит к своему супругу и, встав вплотную, тыкает пальчиком ему в грудь.

– Ляпнул, да, тигренок мой, как всегда, не подумавши? – Тот активно кивает головой: дескать, прости-прости, гуй попутал. – А теперь… БЕГИ! – неожиданно взрыкивает разъяренная тигрица так, что мы все подпрыгиваем на месте. – Беги, котяра недоделанный! Беги, пока даю тебе фору!

Она резко выбрасывает руку в сторону, и в нее ложится цзяньсинцзи[21] вдвое больше хозяйки. Однако хрупкая и нежная на вид Нянь Эньжу ловко перехватывает оружие, становясь в боевую позицию, и заканчивает свою речь:

– Беги, дорогой! Потому что я сейчас не просто зла, я очень-очень-очень зла!

И замахивается на Хушэня.

Хорошо, прислужник у меня понятливый: он срывается с места и со скоростью ветра уносится прочь, вопя:

– Помогите!

– Я тебе помогу! Я тебе сейчас так помогу! – орет Нянь Эньжу, несясь за ним и размахивая огромной алебардой, будто это палочка для еды.

– Темпераментная женщина! – комментирует увиденное Пепел.

Думаю, он счастлив, что всю свою долгую жизнь верен только мне. Хотя… Нянь Эньжу хочет своего возлюбленного зарубить, а я своего сожгла. В чем-то мы с ней похожи. Только я более старая, поэтому ленивая и уже давным-давно не устраиваю сцен.

– А какая любовь! – почти восторженно произносит князь Ин.

Может, дело в этом? В любви? Может, я просто не люблю Пепла? И не любила никогда…

Чтобы заглушить тревожные мысли, сильнее налегаю на виноград.

– И вы совсем не ревнуете, Ваше Высочество? – интересуюсь, закидывая в рот ягоду.

– Я? – Третий Брат Небесного Императора вскидывает брови. – Вот к этому? – Он поводит головой в сторону, откуда доносятся крики, ругань и летят клочки шерсти. – Я ведь ее сюда не звал, в мужья ей не набивался, а теперь остался крайним-виноватым.

Он закатывает глаза, изображая всю скорбь мира.

– Как так-то? Она что, сама пришла? – смотрю на князя, недоумевая и восхищаясь одновременно. Вот это тигрица! Вот это генеральская дочка!

– И не просто пришла, еще и их притащила. – Он кивает на группку девушек, которые по-прежнему шепчутся и переглядываются, явно обсуждая нас. – К ногам ластилась нежной кошечкой! Примите нас, господин, – произносит кривляясь, переходя на тоненький, будто девичий, голосок. – Мы – брошенная стая! Мы погибнем одни! А вам будем служить верой и правдой! Вы не пожалеете, господин! – Изображает девицу, которая красуется и хлопает глазками. – Плечико оголяла, трогала всяко! Фу!

Третий Брат Небесного Императора притворно морщится. Затем разливает ароматное персиковое вино по чашкам, предлагает нам и продолжает:

– Ни стыда ни совести! Хуже лисицы! И что вы думаете? Я же добрый – пожалел, впустил, лучшие покои несчастным брошенным женщинам выделил. И если вы полагаете, что дождался благодарности или служения, о котором говорилось, то вы сильно ошибаетесь! Мало того что эти кошки закошмарили мне весь гарем, они еще и меня ни во что не ставили! Будто не они, а я им служить должен. Вон, взгляните на них – ни грамма почтения! Так что если уйдут к своему Хушэню – держать не стану. Они у меня уже вот где! – Князь Ин проводит ладонью по шее. – Давайте выпьем! А то я с этими тигрицами на трезвую не могу. – Наклоняется к нам, обнимает за плечи и шепчет: – Я их боюсь!

Да уж, поистрепалось величие у Его Высочества. Потускнел нарядный хвост! А всего-то и надо было стае крупных полосатых кошек проникнуть в его павлинник. Бедная, бедная птичка, судьба тебя к этому явно не готовила, да?

Кстати о птичках. Кажется, мне надо вернуться и задать Вэньчану один интересный вопрос. Он все время вертелся у меня на устах, но я не хотела поднимать эту тему при Пепле.

Я встаю, вежливо прощаюсь и прошу своего стража не следовать за мной, хоть он и порывается. К счастью, мои мальчики всегда были понимающими, они видели больше, чем я произносила. Обжегшись много раз, все-таки научились читать мое темное, охваченное Предвечным Пламенем Хаоса сердце.

Мягко улыбаюсь своему Пеплу, легко трогаю серебристую макушку и уношусь прочь. Туда, где качается в гамаке, засыпанном алыми цветами, будто кровавыми брызгами, Создатель Всего Сущего.

– Так и знал, что ты вернешься, – говорит он, приоткрывая один глаз. – Слышал, как вопрос прыгал у тебя на языке. Задавай, коль пришла.

– Ты ведь можешь принимать любой облик? – говорю, подходя совсем близко и опускаясь у его ног.

Вэньчан приподнимается и смотрит на меня. Мне даже становится немного неловко от совершенной зелени его глаз.

– Да, – отвечает он, – разумеется. Ведь, в конце концов, я сам же эти облики и придумал. Сам сочинил их вот в этой голове. – Стучит тонким пальцем по своему виску.

– Тогда почему птицы-зарянки?

В своей жизни я относительно близко знала лишь одну: Чжэнь Цянцян, любимую наложницу Наследного Принца. В ее огромных зеленых глазах плескалась такая горечь, что мне невольно хотелось обнять и поддержать. Только гордая красавица Цянцян не терпела жалости к себе. Даже когда Линь Вэйюань лично выжигал ей золотое ядро, она не корчилась от боли, смотрела прямо и смеялась ему в лицо.

– Вы всегда были жалкими трусами, небесные. Всегда прятались за спинами других. Это из-за вас сгинул мой народ! Погибла древняя и прекрасная раса! Небеса покарают вас! – кричала она, падая в Котел Перерождений, лишенная права воплотиться здесь вновь, обреченная на вечное существование в Мире Смертных.

И кара настигла. Линь Вэньюань швырнул корону Наследного Принца к трону своих венценосных родителей, надел черную форму командира теневых стражей и навсегда покинул дворец. А других наследников у императорской четы больше не было.

Я никогда не лезла в душу к Чжэнь Цянцян. Мы не были с ней такими уж близкими подругами, да и жизнь Небесного Царства в те времена не очень-то интересовала меня. Поэтому понятия не имею, что конкретно произошло с народом птиц-зарянок – одним из древнейших племен первочудовищ. Но чувствую, что эта история как-то связана с первым Искажением и появлением Изначальной Бесовки.

Но Вэньчан-то знает! Поэтому я жду, что он расскажет. Однако Творец лишь горько вздыхает, роняет голову в ладони и бормочет:

– Это все, что я могу для них сделать…

И я понимаю – подробностей мне не узнать и в этот раз.

Эпизод 27

Так вот ты какой, тигриный рай!

Что ж, раз ответа не дождусь – буду действовать, как всегда, самостоятельно. Только потом не вините меня за последствия, господа и госпожи небесные. Мы, чудовища, не так ловки и церемонны. Если заденем ненароком коготком или зубом – не обессудьте. Нынче, только разодрав и раскусив, можно добраться до правды.

Встаю, откланиваюсь, оставляя Вэньчана наедине с его творческим кризисом, и направляюсь к Башне Страстей. Устала узнавать информацию от третьих лиц. Мне и самой есть что спросить у Бесовки. Прав был Пепел: нужно выслушать обе стороны.

Только дорогу пересекает, будто черная вспышка, Фэн Лэйшэн. Нет, не так! Фэн Лэйшэн, злющий, как все демоны Диюя.

– Разве я не сказал тебе угомонить своего кота? – Владыка Ночи зависает предо мной, сложив руки на груди.

Сначала мне хочется фыркнуть и заявить: а разве я позволяла тебе командовать мной? Но потом решаю: пусть побудет сегодня грозным и главным. В конце концов, ему идет.

– И как, ты предполагаешь, я должна это сделать? – Вскидываю брови.

– Мне рассказать тебе, великой Дайюй Цзиньхуа, как действует связь хозяина и прислужника?

– Не трудись. Я бы никогда не стала его принуждать. Это вы, небесные, легко накладываете печати, выжигаете золотые ядра, вонзаете отравленные кинжалы в сердце. Мы, чудовища, ценим свободу выбора – свою и других.

Но вся моя пафосная речь – обличительные разоблачения Великой Дайюй Цзиньхуа – тонет в громком и весьма непочтительном вопле. Мимо нас, непристойно ругаясь, проносится тигриная чета.

Правильный зануда Фэн Лэйшэн брезгливо морщится.

– Это ты называешь свободой выбора? Они же сейчас все Небесное Царство разнесут!

Пф-ф… Здешним зазнайкам из белокаменных палат лишняя встряска только на пользу! А то совсем уже замшели под сводами правил и ограничений. Презираю этих лицемеров: все носятся со своей любовью, а сами едва ли не ноги об нее вытирают. Не видела, чтобы хоть один бился за свою любовь. Тигры вон сражаются как умеют, но зато искренне.

Хушэнь подбегает к Фэн Лэйшэну, ныряет ему за спину, кладет руки на плечи и канючит:

– Дознаватель Фэн! – Но моментально осекается и переходит на более подобострастный тон: – Великий Владыка Ночи, спасите! Эта бешеная тигрица меня прикончит!

Нянь Эньжу останавливается поодаль, тяжело дыша и опираясь на алебарду. Раскрасневшаяся, явно уставшая, но сдаваться не собирается.

– А ну выходи, паршивый тигр! Выходи по-хорошему! Иди и посмотри мне в глаза, бесстыжий! – яростно требует она.

Фэн Лэйшэн сбрасывает ладони Тигриного Бога и вытаскивает его самого из-за спины.

– Иди и разберись со своей женой! – басит строго. – Не заставляй нашу госпожу Цзиньхуа краснеть за то, что у нее такой жалкий прислужник.

Я понимаю, что пора вмешаться. В конце концов, я же Богиня Чудовищ, моя обязанность – помогать им разрешать конфликты. Поэтому миролюбиво поднимаю руки, показывая, что у меня нет дурных намерений, и начинаю нарочито дружеским тоном:

– Сестрица Эньжу, и впрямь, давайте вместе обсудим то, что случилось?

– Хорошо, – кивает тигрица и прячет оружие. – Иди сюда, тигрище. Вот так, ближе… Еще ближе.

Когда изрядно побитый и подрастерявший нахальство Хушэнь все-таки подходит к Нянь Эньжу на расстояние вытянутой руки, она хватает его за грудки, тянет на себя, заставляя наклониться, а затем впивается в его губы воистину хищным поцелуем.

Чудовища никогда не обременяли себя выдуманными нормами приличий, а вот небесные весьма заморачивались над подобным. Поэтому Фэн Лэйшэн краснеет, будто невинная девица, и… странно зыркает на меня.

Нет-нет-нет, ты это брось! Сам же недавно сказал, что между нами все кончено. И что не любовь у тебя ко мне была, а лишь соперничество с братом. Сам же осознал!

Но я забываю одно: кроме любви, есть еще инстинкты. И они одинаковы для всех – и для богов, и для демонов, и для чудовищ. Инстинкт не удержать в узде. Вон, ведомые им тигры уже вовсю целуются. Их окутывает золотистое сияние, у обоих выстреливают полосатые хвосты, извиваясь, устремляются друг к другу, будто обладают сознанием, встречаются над их головами, соприкасаясь кончиками, и изгибаются, образуя сердце.

И это так красиво! Очень красивый мужчина целует очень красивую женщину, и сама вселенная благословляет их.

Наконец Нянь Эньжу прерывает поцелуй, прячется в объятиях мужа и бормочет:

– Дурак ты, Хушэнь, ой, дурак! Думаешь, я по своей воле к этому павлину недоощипанному пришла? Думаешь, хотела быть с ним? Или кто-то из сестер хотел? Да мы ни одному мужчине не позволяли коснуться нас тысячу лет! Ты разве забыл основной закон тигриного племени?

Хушэнь гладит ее по узкой спинке, перебирает угольные волосы, запутавшиеся от бега и недавней страсти, и едва ли не мурчит:

– Забыл, любимая. Я и впрямь дурак.

– Что ж… – Уже без всякой злости Нянь Эньжу слегка отстраняется, заглядывая ему в лицо, а потом переводит взгляд на нас с Фэн Лэйшэном и говорит: – И вы послушайте, Владыка и богиня. Будьте нашими свидетелями и судьями. Закон наш, тигриный, таков: если по каким-то причинам тигр уходит, забота о стае ложится на Главную Жену – Старшую Тигрицу. Она должна обеспечить мир и покой и своим сестрам, и потомству…

– Потомству? – ошарашенно перебивает Хушэнь.

– Ты еще скажи, – переходит на елейно-ехидный тон Нянь Эньжу, – что не имеешь представления, откуда берутся тигрята.

– Тиг-г-рята? – быстро-быстро хлопает своими длиннющими рыжими ресницами Тигриный Бог, запинаясь.

– Да, олух! – снова вскипает тигрица. – Маленькие такие, полосатые, с хвостиками и ушками.

– У меня… – кажется, он до конца не может этого осознать, – есть… тигрята?

– Да, шестеро очаровательных малышей, идиот! – Нянь Эньжу все-таки вырывается из его объятий, снова упирает руки в бока и сверкает глазами. – Думаешь, мы, твои жены, просто так явились в этот птичник? Думаешь, нам нравилось жить среди спесивых куриц? – закипает красавица. – Нет же, нет! Но мне и сестрам нужно было выжить, выносить потомство и произвести его на свет, не вызывая лишних пересудов и подозрений. А сделать это было возможно лишь в гареме второго такого же бабника и повесы, как ты. Вторым и был князь Ин! У него постоянно новые наложницы, и никто не удивился, когда появилось еще с полсотни. Он был идеальным прикрытием. А ты, тигрище блудливый, всех по себе судишь? Решил, что мы изменили тебе? Предали? – Сейчас ее огромные, отливающие золотом глаза полны боли.

– Постой, Жу-эр! – Хушэнь трясет головой, вскидывает руку, упирая другую в бок. – Просто скажи мне: в тот год…

– Да! – выпаливает Нянь Эньжу, и на кончиках ее длинных ресниц алмазными росинками дрожат злые слезы. – В тот год, когда вы с Маогуем предавались беспробудному пьянству, разгулу и поносили женщин, я, сестра Ван и сестра Дэ были беременны от тебя, котяра ты похотливый! Но ты ушел гулять сам по себе! А тигрята в нас требовали заботы и внимания. Ты же знаешь, полосатая морда, что мы, тигрицы, прячем потомство, чтобы никакой хищник не смог ему навредить. А создать Забарьерный Мир можно, если энергии Ян и Инь находятся в гармонии. Это еще одна из причин, почему нам нужен был мужчина!

Тигриный Бог подскакивает к ней, хватает за плечи и встряхивает, но осторожно:

– Хватит, Жу-эр, не оправдывайся! Ты лучшая жена, о которой только можно мечтать! Я недостоин тебя. И милашки Ван, и хохотушки Дэ. Ни одной из вас недостоин. Но… я хочу видеть их! Немедленно!

– Сестер? – непонимающе и немного обиженно переспрашивает Нянь Эньжу.

– Да нет же! – восклицает Хушэнь. – Тигрят! Я хочу видеть своих тигрят!

– Опомнился, кошак гулящий! Детей увидеть захотел. Вовремя! У них скоро первое обращение! Ну что ж, идем! – А потом поворачивается к нам и говорит: – И вы идемте с нами, Владыка, богиня. Мы, тигры, никого не пускаем в Забарьерный Мир, особенно пока тигрята еще ни разу не принимали человеческий облик. Но вы – важные для нас гости. И не обидите малышей.

Нянь Эньжу говорит это так, что внутри у меня начинает все вибрировать от нежности. В глазах ее, подобных звездам, отражаются тепло и мудрость.

Я беру Фэн Лэйшэна за руку и отвечаю:

– Хорошо.

Им всем необязательно знать, что великая Дайюй Цзиньхуа терпеть не может проходить через барьеры и порталы. Мой страж знает об этом – и достаточно.

И мы шагаем следом за тигриной четой прямо в засветившую воздушную завесу.

После перехода меня, как всегда, слегка подташнивает, и приходится сильнее опереться на руку Фэн Лэйшэна. Но тошнота и головокружение быстро проходят, потому что Забарьерный Мир обладает по-настоящему целебной силой.

Здесь царит вечное лето. Луг, словно ковром, устелен тучной зеленой травой. Над цветами кружатся бабочки, а за ними носятся шесть уже довольно крупных и очень милых тигрят. Догоняя друг друга, они валят противника наземь в игривой схватке, катятся кубарем, тихо ворча и кусаясь.

Нянь Эньжу устремляется к ним, по пути частично перевоплощаясь: выпускает хвост, клыки, нежные ладони превращаются в когтистые лапы. Тигрица не боится быть некрасивой, потому что для малышей, что резвятся на лугу, она в любом облике будет самой прекрасной в Трех Мирах.

И тигрята доказывают это, когда дружно устремляются к ней. Поравнявшись с малышами, Нянь Эньжу ложится на спину, позволяя детям ползать по ней, ласково кусать, тереться об нее боками и головами. Все семейство довольно урчит, переговариваясь на своем – тигрином – наречии. Как и полагается Главной Жене, Нянь Эньжу воспитывает и своих детей, и детей от других жен, в равной мере раздавая им и ласку, и шлепки по полосатым попам.

Наблюдая за ними, Хушэнь размазывает по лицу слезы.

Тоже мне, горе-папаша!

– Я пропустил!.. Я столько пропустил! Как они открывали глазки! Как учились бегать! – Он дает себе пощечины. – Плохой, плохой Хушэнь! Ты достоин смерти!

Фэн Лэйшэн закатывает глаза. Ноющий мужчина для него – существо самого низшего сорта, поэтому, не церемонясь, он поднимает ногу и дает Его Светлости Тигриному Богу увесистый пинок под зад.

– Иди! Наверстывай! – напутствует зло, а потом берет меня за руку и говорит: – Дальше – их жизнь. Нам больше здесь делать нечего.

Я соглашаюсь, но все же оглядываюсь напоследок. Тигрята признали отца и теперь активно валяют его по траве. А Хушэнь тому и рад.

Когда мы проходим через завесу, и я, отдышавшись, снова возвращаюсь в нормальное состояние, то замечаю, как странно смотрит на меня мой темный страж.

– А ты никогда не думала об этом? – спрашивает наконец.

– О чем? – удивляюсь я. – Чтобы завести тигренка?

Лэйшэн хмыкает и поправляет:

– Ребенка. От моего брата, например. У вас с ним были бы красивые дети.

И вправду не думала. Но теперь от этой мысли словно потеплело внутри. Даже Она пребывает в благостном настроении и, кажется, тоже согласна…

Как же я сейчас благодарна своему прислужнику и его маленькой темпераментной жене за то, что они пустили меня в свою святая святых, что показали, как выглядит их – тигриный – рай!

Эпизод 28

Я просто хотел как лучше, а получилось…

Мысли о детях, о тихом семейном счастье проникают в меня, как отрава. Там, глубоко в душе, той самой, охваченной вечным, неугасающим пламенем, в самом дальнем ее закутке, теплится Мечта. Кому сказать – рассмеются в лицо: могущественная Дайюй Цзиньхуа, многотысячелетняя богиня, мечтает быть простой смертной! Но это так.

Я на миг в подробностях представляю домик посреди уютного сада. На террасе мы с Пеплом: он играет на сюне, я читаю романы. А по саду бегают дети – мальчик и девочка, они запускают воздушного змея. Картина настолько яркая и настолько заманчивая, что мне приходится проморгаться, чтобы вынырнуть из нее. Сюда, в холодную реальность Небесного Царства, где я – древнее чудовище, несущее разрушение и смерть. Разве я способна подарить жизнь? Это же смешно!

– Не шути так, Лэйшэн, – говорю с грустью. – Это… немного больно.

– А я и не шучу. – Владыка Ночи подается ко мне, нежно отводит за ухо выбившуюся из прически черно-рыжую прядку. – Я с радостью приму племянника. Научу всему, что знаю сам. Стану хорошим дядей, обещаю.

Я хмыкаю.

– Прекрати. Ты говоришь так, будто моя беременность – уже свершившийся факт.

– А почему нет? – Выгибает идеальную бровь. – Ты ведь сама говорила мне, что там, в Мире Смертных, была… – на мгновение он осекается, но все-таки заканчивает фразу: – Близка с моим братом. Ты же сказала это тогда не для того, чтобы просто позлить меня?

– Не для того, – отзываюсь глухо. – Это правда.

Нет-нет, резко осаживаю себя, как такое возможно?

И оглашаю свои опасения:

– Даже если и так – я несу в себе Хаос и Предвечное Всепожирающее Пламя. Как внутри такого существа, как я, может зародиться новая жизнь?

Фэн Лэйшэн нежно улыбается, поддевает согнутым пальцем мой подбородок и заставляет посмотреть себе в лицо.

– Ты такая древняя, такая мудрая временами, а на деле – глупышка глупышкой, – усмехается он. – Я – Владыка Ночи и множество раз наблюдал, как из хаоса и пламени в кромешной тьме и холоде космоса рождаются новые миры.

– Да, но я ведь не космос.

– Каждая женщина – космос.

– Брось, Лэйшэн, – машу рукой. – Одна ночь – и ребенок? До войны и моего низвержения я отдавалась многим мужчинам. И тебе в том числе. Так почему же ребенок должен появиться именно сейчас?

– Потому что обстоятельства другие, Цзиньхуа. С Гаошаном ты занималась любовью не как великая Богиня Чудовищ, а как девушка Ю. Твой огонь покорился ему, подчинился, признал в нем Владыку. Ты мечтала о нем, ждала и отдалась ему по-настоящему – не только телом, но и душой, сердцем… Тогда ты любила его.

Лэйшэн говорит все это с жаром. И я понимаю, чего ему стоит произнести подобные слова, признать это, окончательно и бесповоротно отдать меня другому. И мне хочется уцепиться за них, хочется верить, но… Я так часто разочаровывалась. Так часто мои надежды разбивались о реальность.

Поэтому решительно качаю головой и говорю:

– Заманчиво, Лэйшэн, но нет.

– Зря ты так категорична, Цзиньхуа. Потому что, – он снова дарит мне мягкую улыбку, – ты светишься изнутри. Как та тигрица, когда она бежала к своим тигрятам. Тот же свет. Подумай об этом.

Произносит, поворачивается и улетает прочь, оставив меня, растерянную, среди небесных сфер…

Свечусь? Я свечусь? Вытягиваю вперед руку, осматриваю. Задираю юбку, приподнимаю ногу. Ну да, кожа у меня здесь, на небесах, стала белее и нежнее нефрита, гладкая и безупречная. Как в старые добрые времена. Она действительно так тонка, что кажется полупрозрачной. Но… свечение? В упор не вижу его. Однако Фэн Лэйшэн не похож на выдумщика или фантазера, зато он тот еще романтик. Да и всегда отличался тем, что подмечал детали, незаметные другим…

Та-а-а-ак!

Бесовка подождет. Проблемы мироздания, птицы-зарянки и все остальное – тоже. Появились дела поважнее!

Я разворачиваюсь и направляюсь к резиденции Пепла. Честно сказать, мне страшно ему признаваться. Страшно даже просто высказывать предположения. Потому что это будет конец. Да-да, славной вольной и беспечной жизни Дайюй Цзиньхуа придет конец! Гаошан точно потащит меня жениться! И никаких возражений слушать не станет. Но разве солидно мне, древней великой богине, выходить замуж за мальчишку, да еще и за собственного стража? Нет-нет-нет, надо мной же будут смеяться!

Но первой смеется Она: «Когда тебя стало волновать мнение других и разница в возрасте?»

Тут верно. Возразить мне нечем.

Однако…

В размышлениях влетаю прямиком во дворец Пепла и сразу же попадаю в его объятия.

Он сжимает руки в кольцо на моей талии, смотрит взволнованно, будто душу вспарывает своими серыми, словно со стальным отблеском, глазами.

– Так и знала, что найду тебя здесь.

Владыка Дня усмехается:

– Я не стал злоупотреблять гостеприимством князя Ина и поспешил домой сразу же, как ты ушла. Знал, что первым делом придешь ко мне.

Склоняю голову ему на грудь и ловлю себя на том, что, оказывается, быть маленькой и слабой рядом с большим и сильным – не так уж и плохо. Да и в объятиях его так уютно и безопасно. Может, и хорошо быть его женой? Может, у нас выйдет?

Пепел задумчив и печален. Он играет моими волосами, пропускает пряди через тонкие пальцы.

– Как там Хушэнь? Жив?

Улыбаюсь до ушей.

– Жив, куда он денется! Но он – тот еще гад! У него же там тигрята родились, его женщины в нем нуждались, а он!

– Не вини его, – грустно произносит Пепел.

– Ну вот еще! Он заслужил! И потом, я вправе не только винить его, но и наказывать. В конце концов, он – мой дух-прислужник.

Бай Гаошан вздыхает.

– Он не хотел им быть, – говорит тихо и отводит взгляд, не позволяя заглянуть в глаза.

– Что это значит? – требую я ответа, высвобождаясь из его объятий.

– То, что я принудил его…

– Ты? – Вскидываю на своего стража глаза, не веря. – Но зачем?

– Помнишь, я говорил тебе, что искал способы переписать Предначертанное, изменить твою судьбу? Мы с Лэйшэном знали обо всем с самого начала. Знали, что однажды ты падешь, будешь низвергнута. Брат смирился и принял для себя решение быть рядом с тобой всегда, а я упрямо хотел все изменить. До последнего.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спрашиваю я.

– Помнишь то письмо? От Хушэня ко мне. Мне нужно было, чтобы кто-то изнутри, кто-то из чудовищ подтолкнул тебя к поражению в той войне. Мне нужно было, чтобы тебя предали. Я считал, что именно так смогу тебя защитить…

Хмыкаю и отхожу от него подальше. Мне нужно осознать услышанное, уложить в голове. Странное у моих стражей представление о спасении меня: один вонзает в сердце отравленный кинжал, другой – взращивает предателей в моем же стане.

Отворачиваюсь от Пепла и смотрю вперед невидящим взором.

– Каким образом это могло защитить меня?

– Потом, на суде, я бы выступил в твою защиту. Сказал бы, что это коварные чудовища соблазнили тебя. Подтолкнули к бунту.

– Ты глупец, Бай Гаошан, – горько усмехаюсь я. – Тебе бы никто не поверил. Они слишком хорошо знали меня. А вот ты, видимо, совсем не знал, если решился так унизить меня. Я бы первой рассмеялась тебе в лицо.

Он не возражает, не говорит ничего, только пальцы у него, наверное, сейчас дрожат. Мои стражи умеют сдерживать эмоции, но иногда те настолько сильны, что заставляют трепетать их могучие тела.

– Огонек! – вздохом срывается с его уст, и я все-таки оборачиваюсь. В глазах – сейчас серых и туманных – боль и мольба. – Я и вправду глупец! Никогда не думал о тебе на самом деле, лишь искал способы удержать тебя рядом с собой… еще и Хушэня втянул.

– Как именно? – Этот вопрос действительно волнует меня.

И тут Гаошан делает то, чего я никак не ожидаю: падает на колени и виновато роняет голову.

– Этот страж подвел свою богиню. Накажите его.

Я уже сожгла тебя! – хочется орать мне. Такое самоуничижение бесит неимоверно. Как и дурацкая просьба о наказании.

– Прекрати представление, Бай Гаошан! Ты же древнее божество, Владыка! Ты не можешь протирать здесь полы. Встань немедленно!

Но он лишь мотает головой, отказываясь подчиняться, и смотрит на меня снизу вверх, а я испытываю неловкость. Привыкла задирать голову, чтобы видеть лица своих стражей.

– То, что я сделал, недопустимо, – произносит он. – Помнишь, Нянь Эньжу винила Хушэня в том, что он проводил больше времени с Маогуем, чем со своими женами?

– Как же не помнить! – Разговор тигриной четы в саду князя Ина встает перед глазами яркой картинкой.

– Это был отвлекающий маневр. Никто не стал бы подозревать в серьезном заговоре кутилу и повесу.

– Но зачем это Хушэню? Он ведь тогда еще не был моим прислужником. Или уже был?

– Был, – признается Гаошан. Даже мысленно не могу сейчас называть его Пеплом – мне слишком больно. – Я сделал это с ним.

– Но как? Разве можно привязать без крови?

– А кто сказал, что без крови? Помнишь нашу ссору из-за шпильки?

– Честно говоря, нет…

Тысяча лет прошла, моя память сильно пострадала во время перерождения, да и Печать Дня и Ночи добавила проблем. Подобные мелочи просто ускользают из воспоминаний, утекают, как вода сквозь сито.

– Вот этой. – Он проводит рукой, и на его аристократической точеной ладони появляется изящное украшение: шпилька с узором из цветов и бутонов вишни, сделанных из неизвестного мне бело-жемчужного переливающегося материала.

– Какая красота! – ахаю восхищенно.

– Я сделал ее для тебя, – с затаенной гордостью заявляет мой страж. – Сама шпилька – это солнечный луч. А узор – концентрированный дневной свет. У меня ушло не одно столетие, чтобы сделать ее. И десять тысяч лет совершенствования.

Мои глаза невольно округляются.

– Ты потратил десятки тысяч лет совершенствования, чтобы сделать безделушку?!

– Для тебя же старался! – хмыкает он. – Торопился успеть к твоему очередному пробуждению. Но… ты не меняешься. Тогда ты сказала то же самое – возмутилась. К тому же шпилька ранила тебя. Пронзила твой палец… Поэтому ты швырнула ее в меня – я еле увернулся. Так у меня оказалась твоя кровь. Тогда я еще не думал, как использую ее. Идея пришла позже, когда восстание уже разгорелось, и тебя нужно было спасать любой ценой. Я понял, что мы с Лэйшэном не сможем тебя защитить, и нужен кто-то еще. Мой выбор и пал на Хушэня – тигры были преданны тебе с самого начала. Первый клан после птиц-зарянок, который сам присягнул Дочери Хаоса, избрав ее своей богиней… Хушэнь и так был готов порвать любого за тебя, но мне этого было мало. Я пригласил его и Маогуя, который в те времена постоянно ошивался рядом с Тигриным Богом – как выяснилось потом, преследуя свою цель, – к себе на пир. И подпоил их Зельем, Лишающим Воли.

– Что? – Мой мир начинает стремительно рушиться. Это говорит мне Бай Гаошан? Образец законности и первый блюститель Небесных Порядков? Безупречный Владыка Дня?

– Поскольку Хушэнь не мог сопротивляться, я провел над ним Обряд Связывания, – со вздохом продолжает он. – А так как Маогуй буквально висел на нем, не желая отпускать ни на минуту, то Привязкой задело и его. К счастью, капельки твоей крови хватило, чтобы завершить ритуал. А когда эти двое пришли в себя, я пригрозил им силой Владыки, чтобы они не смели рассказывать тебе. К счастью, они не знали, что на Привязку мне пришлось потратить целых шестьдесят тысяч лет совершенствования, и я в тот момент был не сильнее новорожденного котенка.

– Десять тысяч на заколку, шестьдесят – на Привязку. Тебе всего восемьдесят пять тысяч лет, идиот!

Хватаюсь за голову: да что не так с моими стражами?! Почему они совсем не думают о себе? Зато теперь понятно, почему тогда Гаошан еле-еле смог потушить мой огонь, почему так сильно пострадал. А потом еще и силы, которых у него и так почти не было, ему ограничили…

Ненормальный! Убью! Точно убью!

Но сначала надо расставить все черточки в этом вопросе. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться.

– То есть когда я полетела в Котел Перерождений…

– …Хушэня утащило за тобой. И Маогуя тоже. Но поскольку ты уже перестала быть могучей богиней, то их суть перекорежило: Хушэня заключило в камень – тигриный глаз, а Маогуй стал вредным вечно голодным котом. И, кстати, зол он на Тигриного Бога, считая его источником своих бед.

Теперь все становится на свои места. Значит, Хушэнь не так уж и плох и не хотел бросать своих жен и тигрят. Просто не мог сопротивляться силе привязки.

– Почему, Гаошан, почему?! – восклицаю я. – Зачем было так бездумно тратить драгоценное совершенствование?

– А ты разве еще не поняла? – Он по-прежнему стоит передо мной на коленях, преданно заглядывая в лицо. – Мы с Лэйшэном твои стражи не просто так. В нас буквально вплетена потребность защищать и спасать тебя. Иррационально. Перечеркивая себя. Нас создали такими. Именно для этого. Мы ведь, по сути, тоже твои духи-прислужники…

Едва не подпрыгиваю на месте от такого открытия. Еще недавно я переживала, что мне предстоит выйти замуж за мальчишку, а теперь, оказывается, и вовсе за прислужника!

Ой, кажется, я сболтнула вслух! То-то глаза у Бай Гаошана становятся такими круглыми и лезут на лоб.

– Ты выходишь замуж? За Хушэня?!

А-а-а-а-а!

Кажется, я убью его раньше, чем планировала!

Выставляю руку вперед и мотаю головой, выпаливая:

– Стой где стоишь и не вздумай идти за мной! Тебе нужно хорошенько подумать, очень хорошо! Перед тем, как что-то сказать или тем более сделать. Я сейчас уйду. А когда вернусь, наш разговор будет другим.

Прыгаю на парапет и взлетаю.

– Огонек! – несется мне вслед. Гаошан наконец вскакивает и тянет ко мне руку. – Я понял! Я все-таки понял!..

Только мне уже не до него. Хочу спрятаться и просто помедитировать. В одиночестве!

Я устала от тех, кто пытается сделать как лучше, а получается…

Эх!

Эпизод 29

Вот сама у нее и спроси

Мое имение было разрушено. Прекрасный дворец, в котором я знала и любила каждую мелочь, каждую занавеску, каждую вазу и каллиграфию на стенах, превращен в прах. От прежнего величия Дайюй Цзиньхуа только и осталось, что трон в Зале Пяти Стихий. Как насмешка. Как напоминание, что бывает с теми, кто идет против воли Небес.

Да, кстати, а почему я, собственно, пошла? С чего вспыхнула та война? Я напрочь забыла мотив, побудивший меня – беспечную и равнодушную Дайюй, ту, которой никогда не было дела до бед и радостей небесных, – начать восстание. Нужно будет еще раз встретиться с Линь Вэйюанем и позадавать вопросы. Он-то точно разобрал те события по косточкам, ведь они отняли у него сердце. Их любовь с Чжэнь Цянцян была словно из песен и легенд. Всем на зависть.

Несусь над Небесным Царством, смотрю на золоченые крыши, стройные белокаменные стены, роскошные сады, зеркала озер. Внизу, подо мной, кипит жизнь: у кого-то праздники, у кого-то ссоры. Но в этом огромном и таком разнообразном мире нет места для меня. Может, это и справедливо? Зачем Хаосу и Всепожирающему Пламени иметь пристанище? Память вновь подкидывает ту картинку, где мы с Пеплом наблюдаем, как играют наши дети, и в груди начинает щемить. Даже головой приходится помотать: прочь! Не хочу мечтать! Не хочу ранить свою душу несбыточным!

Поскольку остановиться мне негде, а очень хочется побыть в одиночестве и многое обдумать, я сворачиваю к Хижине, Парящей в Пустоте. Где-то там, в закромах дядюшки Жу, еще сохранилось его чудесное вино. Оно сейчас будет весьма кстати.

Хижина встречает меня привычной тишиной – ее единственный обитатель до сих пор не вернулся, что странно. Иду прямиком к тайнику и извлекаю из него три кувшинчика из синей глины. Сажусь к низенькому ротанговому столику, плещу себе в чашу вина. Я – высшее божество, могу обходиться без еды, воды, сна, но зачем, если вино такое вкусное, а вишни и виноград – такие сочные? Зачем отказывать себе? Так что пью чашу за чашей и раздумываю.

Итак, была война. В которой мы, чудовища, проиграли, потому что мои стражи вырастили предателей внутри моего войска, чтобы спасти меня. Сложная многоступенчатая логика ускользает от моего понимания. Ладно, допустим, спасли. Я здесь, и пусть у меня стерли значительную часть воспоминаний о прошлом, жить можно. Жива-здорова, руки-ноги на месте. И…

Кладу ладонь на свой плоский живот. Возможно ли это? Ребенок! Была бы я счастлива, родись он? Был бы счастлив Пепел? О, он – определенно! А я? Не знаю… Слишком привыкла быть одна. Слишком не привыкла заботиться о ком-то.

Все это я имею благодаря моим стражам. Они старались как могли, в очередной раз забыв спросить меня: а надо ли оно мне? Но это уже дело третье.

Мысли становятся вязкими и тягучими, путаются и ускользают. Голова то и дело соскальзывает с руки, которой я ее подпираю, поэтому решаю устроиться поудобнее за столом, опустить голову и позволить сну овладеть мной.

– Ай-я! – последнее, что слышу перед тем, как окончательно соскользнуть в сладостную бездну. – Вот же глупая девчонка!

Это привычное ворчание умиротворяет и усыпляет еще больше. Неожиданно сильные – для стариковского голоса – руки подхватывают меня, переносят на лежанку и накрывают стеганым лоскутным одеялом.

– Спи, Никчемная. А проснешься – уж я тебе задам! Совсем от рук отбилась!

Засыпаю с улыбкой.

Открываю глаза, сладко потягиваюсь.

Хорошо быть высшей богиней – голова с похмелья не болит. Да и вообще само понятие похмелья отсутствует. Так что определенные плюсы точно есть.

Но есть и минусы. Например, сидящий напротив меня недовольный старик.

– Ты?! – Пьяная и полусонная, я не очень разобрала, кто именно меня нес и не показалось ли мне вообще. А сейчас даже не знаю – радоваться и кидаться ему на шею или печалиться: теперь-то он точно перекроет доступ к алкоголю.

Старик фыркает.

– Это грубо! – И надувается, как обиженный ребенок. – А ты ожидала увидеть кого-то другого? В моей-то хижине?!

Я вскакиваю с лежанки, куда меня – понимаю теперь – он же и уложил, и бросаюсь к нему с криком:

– Дядюшка Жу!

Обнимаю, будто и впрямь после долгой разлуки увидела любимого дядю.

Он похлопывает меня по спине и ласково бормочет:

– Ну-ну, хватит уже, задушишь старика, Никчемная.

И даже это прозвище, которое еще недавно очень злило меня, теперь кажется милым и домашним. Аж глаза мокреют. А от счастливой, наверное, даже немного глуповатой улыбки сводит челюсти. Прямо вижу, как Она внутри вертит пальцем у виска.

Отпускаю дядюшку Жу, и он указывает мне на стол:

– Я тут похлебку сварил из ростков небесного бамбука – будешь?

– Еще бы! – Усаживаюсь за стол и вооружаюсь керамической ложкой, будто я – не великая Дайюй Цзиньхуа, Богиня Чудовищ, а дождливая девочка Ю из Мира Смертных.

В прежние времена дядюшка Жу готовил редко. Обычно – только к моему очередному пробуждению, потому что я в таких случаях была очень слаба и не могла сама себя обслуживать. Но вкус его похлебки я запомнила навсегда: самое то после попойки или долгого сна.

Вскоре на столе появляется пухлая глиняная кастрюлька, источающая аромат. А потом часть вкуснейшего варева перебирается в мою тарелку. Что-то я становлюсь прожорливой. Так и располнеть недолго. Стану круглой, как мяч, и Пепел меня разлюбит. Хотя… Он же мой прислужник! Куда он денется?

Хихикаю и прошу добавки.

Сытая и довольная, перебираюсь вслед за дядюшкой Жу к очагу, устроенному посреди хижины, усаживаюсь рядом на мягкой циновке. Спутник моих странствий сейчас тоже сыт и доволен, а значит, я могу задавать вопросы. Теперь он не станет игнорировать меня, не имеет права не ответить. Здесь я куда выше по статусу и положению, хоть и бездомная и нахлебничаю у него. Спрашиваю напрямик:

– Скажи мне, досточтимый господин Жу, ты ведь видел само сотворение мироздания?

Он раздувается от важности – я еще в Мире Смертных поняла, как он любит лесть и поговорить о своей древности.

– Да, ты права, о богиня, – в тон мне вторит этот наглец. – Я видел, как Создатель ваял этот мир из пыли и света. Он даже просил меня подержать его первые неровные блины. Пока мучился поиском идеальной формы, пока не скатал первый шарик…

– И ты видел, как родилась я?

– Увы, твое рождение я не застал, богиня. Ты ведь ровесница Создателя. Когда появился я, ты уже спала. Но я застал твое первое пробуждение.

– Значит, ты знаешь, почему я стала Богиней Чудовищ? – Склоняю голову и смотрю на собеседника пристально.

Он теряется.

– А разве ты сама, о великая, не помнишь?

Прикасаюсь к виску, трясу головой, а потом развожу руками.

– К сожалению, Печать Дня и Ночи серьезно повредила мою память. Я мало что помню из жизни Дайюй Цзиньхуа. И те события, о которых спрашиваю, забыла.

– Чудовища выбрали тебя своей богиней, потому что никто больше не хотел ими повелевать. Ты тоже была чудовищем, но при этом ни разу не принимала звериную форму. Ты – высшая ступень развития чудовищ, если говорить прямо.

Да уж, приласкал. Не знаешь, радоваться или плакать.

– Зачем чудовищам нужна была богиня? – Этот вопрос интересует меня очень давно.

– А зачем нужны боги ветра, дождя, грозы?

Пожимаю плечами – и верно, зачем?

Дядюшка продолжает:

– Чудовища пришли к тебе, потому что им нужен был, скажем так, свой представитель среди небесных. В высших чинах.

– То есть чудовища, самые могущественные существа во вселенной, нуждались в защите?

– Да, – вздыхает дядюшка Жу, – потому что небесные относились к ним хуже, чем к низшим демонам. Делали их своими прислужниками, накладывали заклинания, заставляющие всегда находиться в полуоблике, а некоторых и вовсе убивали, чтобы создать украшения.

– Украшения? – повторяю эхом.

– Да, безделушки. Например, из глаз птиц-зарянок.

– Что?! – я едва не подпрыгиваю на месте. – Как такое возможно?

– Если птицу-зарянку убить в ее зверином облике, то глаза ее твердеют, обращаясь в драгоценные камни. Чистейшие изумруды.

Внезапно мне вспоминается перстень на пальце князя Ина. Сначала я не придала ему значения – Третий Брат Небесного Императора увешан драгоценностями с ног до головы, – но теперь отчетливо видела его: золотой перстень с огромным ярко-зеленым изумрудом.

– И что, – продолжаю, хотя внутри все леденеет от предположений, – на них велась охота?

– Не совсем. Если ты убьешь птицу-зарянку просто так, ради извлечения глаза, то он останется всего лишь мертвым птичьим глазом. Чтобы глаз превратился в драгоценный камень, птица-зарянка должна была исполнить Песнь Души.

– Песнь Души? – вспоминаю я. – Чжэнь Цянцян говорила, что в их племени эта магия была под строжайшим запретом.

– А не рассказывала тебе, почему? – Дядюшка Жу смотрит на меня внимательно, как смотрит тот, кто владеет сакральным знанием, но не спешит делиться им с непосвященными.

– Нет, – честно признаюсь я. – Расскажи.

– Я и сам не очень осведомлен, – ловко уходит от ответа старик и сразу же переводит разговор на другую тему: – А что ты вообще знаешь о птицах-зарянках?

– Что они – одни из первочудовищ, и все.

– Не просто одни из первых, а первейшие, – с важным видом поправляет дядюшка Жу. – После того как энергия Предвечного Хаоса собралась в яйцо, из которого потом вылупилась ты, из остаточных всполохов света во все стороны полетели огненные птицы. И везде, где падали их горящие перья, по небосводу загорались звезды. Птицы ликовали, били крыльями, танцевали среди Изначальной Тьмы, озаряя ее. Поэтому их и прозвали зарянками – за то, что они родились на заре человечества. И не было никого величественнее и красивее в целой вселенной!

– Как же можно было убивать таких прекрасных созданий ради глаз?..

Дядюшка Жу качает головой, собирает в ладонь свою жиденькую бороду, трет ее между пальцев.

– После того как Истинные Боги отошли от дел, удалившись на Высшее Небо, Небесное Царство возглавили их потомки – небесные. Они принесли с собой любовь к роскоши и порочным развлечениям. И если прежний Небесный Император и его супруга хотя бы пытались изобразить справедливость, например позволили предводителю тигриного племени Нянь Кэсину возглавить Небесное Воинство, то нынешний Император, – без всякого почтения, скорее с презрением, выплевывает дядюшка Жу, – только и знает, что таскаться за юбками и бесконечно спорить со своей несносной женой. Распустил двор и родню, и те стали творить что хочется. И управы на них не было. Поэтому птицы-зарянки и тигры созвали Большой Совет Чудовищ и решили идти кланяться тебе, просить стать их богиней.

– И я так легко согласилась?

– Ты очень скучала и не знала, чем себя занять. Тебе показалось веселым заседать в Зале Пяти Стихий вместе с Небесным Императором, поставив рядом свой трон. Даже немного выше – все-таки старшинство за тобой. У тебя не было причин не согласиться.

Рассказ дядюшки Жу кажется мне логичным, и хотя многое еще непонятно, моя картина мира уже становится гармоничнее и красочнее. И белых пятен на ней становится все меньше. Укладываюсь на спину и смотрю в потолок хижины – кажется, нет ему конца, где-то под самым сводом неба то ли начинается, то ли заканчивается…

– Как жаль, что Чжэнь Цянцян так и не рассказала мне, почему птицы-зарянки запретили Песнь Души.

– А ты сама спроси у нее, – абсолютно серьезно произносит дядюшка Жу.

– Не смешно, – злюсь я, – ты же знаешь, что ее здесь нет.

– В Небесном Царстве, может быть, и нет, но где-то в Мире Смертных она точно живет.

– И как ты предлагаешь ее искать, если даже сам Линь Вэйюань не смог за тысячу лет найти ее?

– Этот мальчишка… – Дядюшка Жу сжимает кулаки. – Много он понимает! Спрашивать нужно у самих птиц, они способны отыскать свою принцессу.

– Но… – морщу лоб, припоминая, – после войны богов и чудовищ все племя птиц-зарянок было уничтожено. До последнего птенчика.

– Это небесные так думали. – Старик наклоняется ко мне и таинственно шепчет: – По-твоему, просто так возникло первое Искажение и появилась Изначальная Бесовка? Тебе стоит пойти к ней и заглянуть ей в глаза. Ты удивишься…

Дядюшка Жу прав: давно следовало пойти и самой о многом спросить у Бесовки.

Так и сделаю.

Эпизод 30

Я смотрю в твои глаза

В этот раз никто не препятствует мне на пути к Башне Страстей. Но у самого входа воины в белоснежных сияющих доспехах скрещивают передо мной гэ[22].

– Не положено! – чеканят и замирают каменными изваяниями.

Щурюсь, примеряясь, как бы шарахнуть огненным шаром, но потом почему-то жалею: красивые ведь, молодые парни. Если сравнивать со мной, они даже не дети – зародыши!

Так, что-то слишком часто я в последнее время думаю о детях. Фэн Лэйшэн, чтоб его, со своим желанием быть дядей! Лучше бы озаботился тем, чтобы его подчиненные соблюдали субординацию.

– Вы хоть знаете, кто я? – Думаю, самое время продемонстрировать свою древность и величие.

Каменные изваяния оттаивают, выпаливают дружно:

– Великая Богиня Дайюй Цзиньхуа, Ваша Светлость!

– Так если знаете, как смеете преграждать мне путь? – взвиваюсь, будто язык пламени. Сейчас лизну их – разлетятся в пепел.

– Мы бы не посмели, – склоняют головы оба, – но Владыка Фэн и Владыка Бай дали нам строгие распоряжения вас не пускать!

– Ах, Владыка Фэн и Владыка Бай! – тяну с притворной ласковостью, а у самой сжимаются кулаки. Заботливые мои! Ну я вам устрою!

Сначала нужно разобраться с меньшим из зол. Скалюсь и чуть выпускаю Ее.

– Мы же не будем звать сюда Владык и отвлекать их от важных дел, правда? – Ухмыляюсь, но так, что стражников передергивает – поняли, уже лучше. Конфликтовать и тем более убивать мне бы не хотелось. – Я с ними потом сама разберусь. Вы ведь знаете, что они – мои стражи, а значит, мое слово куда важнее их.

– Разумеется, – воины пугливо переглядываются, разводят гэ и склоняются в почтении. – Проходите, Ваша Светлость!

Иду по тропинке, выложенной плитами над бездной. Эта дорога держится исключительно на божественной энергии. Жутковато. Наверное, преступники, которых конвоируют сюда, проникаются, дрожат, понимают, что пощады уже не видать. Мрачное и угрюмое место. Когда приближаюсь к гигантской двери, закрытой мощнейшим заклинанием, меня начинает трясти. Чувство, словно я уже когда-то проходила через эту дверь.

По центру, разделенная створками надвое, красуется драконья морда. С одной стороны, она страшна и пугающа, с другой – так и манит прикоснуться. И я трогаю ее. Веки поднимаются, и пылающие глаза с вертикальными зрачками смотрят на меня. Пасть открывается – рык заставляет меня отскочить и даже закрыться руками. Дорожка под ногами трепещет, и я вместе с ней.

– Какая из страстей привела тебя? – Разносится в голове голос дракона. В нем будто грохот камнепада и каменный же холод.

– Л-любопытство, – испуганно бормочу, потому что внутри все дрожит, словно я не древняя могучая богиня, а просто смертная перед чудищем.

– Твоя страсть вкусна, – отзывается дракон, и морда его вдруг двоится и разъезжается в стороны. Интересно, кто это придумал?

Когда вхожу в Башню, ситуация меняется: смотритель башни, Синий Демон Невзгод, встречает меня с поклоном.

– Сама великая Дайюй Цзиньхуа пожаловала к нам! – учтиво говорит он.

– Я бы хотела увидеть Изначальную Бесовку, – произношу льстиво. Знаю, как демоны любят лесть. – Не проводишь ли меня к ней, мудрый смотритель?

– Я к вашим услугам, о великая!

Он устремляется вперед. У него вместо ног завихрения дыма, поэтому Синий Демон Невзгод несется так, что я едва поспеваю. Останавливается он внезапно, будто напоролся на препятствие.

– Дальше этот демон не может пройти, о великая, – говорит жалобно, склоняясь передо мной.

И я понимаю, в чем причина: прямо перед нами вырастает клетка из лучей Абсолютного Света. Работа Бай Гаошана. А вон те черные колючие росчерки точно добавил Фэн Лэйшэн.

Милостиво склоняю голову.

– Благодарю, что привел, дальше я сама.

Смотритель кивает и исчезает так же быстро, как привел меня сюда. Правильно, нечего ему тут делать, незачем видеть, как сдается мне сила обоих Владык. Не нужно принижать их перед младшими чудовищами.

Когда след Синего Демона Невзгод полностью исчезает, я просто собираю потоки энергии в кулак и развеиваю их. Все равно Бесовке тюрьма больше не потребуется – что-то подсказывает мне, что отсюда мы уйдем вместе.

Она сидит в углу, у каменной стены. Я невольно злорадствую: еще недавно я вот так же сидела в углу темницы в деревне Бамбукового Ветра. По ее, между прочим, навету. Вернее, я туда сама захотела, но не без ее участия. Хотя Чжао Лань – это же только облик, «одежда», она в любой момент сбросит его, как изношенное ханьфу.

Увидев меня, Бесовка поднимается и усмехается:

– Пришла, значит.

– А ты ждала, значит, – вторю в тон ей.

– Конечно, – отвечает она, – рано или поздно тебе бы потребовались именно мои ответы. И раз уж ты здесь, то наверняка догадываешься, каков мой истинный облик?

Киваю.

Бесовка проводит рукой возле своего лица, и черты становятся величественнее и строже. А потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу, как стремительно выцветает и светлеет ее радужка. О том, каким будет настоящий оттенок ее глаз, догадываюсь до того, как они окончательно меняются.

Изумрудно-зеленые. Как и следовало ожидать.

Я напряженно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь рассмотреть знакомые черты. Я не видела Чжэнь Цянцян тысячу лет. Моя память сильно пострадала – я едва ли могу восстановить облик многих ранее хорошо знакомых мне существ, но могу сказать точно: передо мной не сладкая маленькая наложница Наследного Принца.

– Разочарована, что я не она? – говорит, и голос ее льется, воркует, обволакивает. У птиц-зарянок всегда были очень красивые голоса.

Пожимаю плечами и хмыкаю:

– Я же не Линь Вэйюань. Он бы, наверное, расстроился. Но что-то общее у вас с его Розочкой определенно есть.

Моя собеседница улыбается.

– Еще бы, я ведь, можно сказать, ее праматерь. Она была последней принцессой нашего племени, а я – первой. Но в жилах у нас течет одна кровь, оттого и общие черты. Принцесса Ченгуан Куифен к вашим услугам, Великая Богиня. – Она чуть склоняет голову, будто признавая мою власть.

Да, птицы-зарянки сами решили выбрать меня своей богиней, поэтому сейчас она – подданная, вверяющая судьбу своей госпоже. Я беру ее за руку и веду вглубь камеры – пока нам еще рано уходить. Ответы я должна получить здесь, где нет любопытных ушей и можно поговорить спокойно.

– Присядем. – Указываю на выступ в стене, который можно использовать как скамейку.

Она опускается рядом со мной.

– Так все представление с госпожой Чжао ты устроила лишь для того, чтобы мы обе оказались здесь, в Небесном Царстве?

– Конечно, – улыбается Ченгуан Куифен. – Только мне была нужна не маленькая запуганная Ю из деревни Бамбукового Ветра, а великая Дайюй Цзиньхуа в полной своей силе. Лишь так я могла привести в исполнение то, чего жажду с момента Первого Искажения…

– Значит, – складываю имеющиеся факты, – и староста, и бедняга Вэй Тянь…

Она кривит красивый рот в горькой усмешке.

– Они были пешками в моей игре. Необходимыми жертвами, потому что моя цель оправдывает все эти средства.

– И в чем же она, твоя цель? – мое любопытство звенит, как перетянутая струна гуциня.

– Узнаешь в свое время, – мягко усмехается Ченгуан Куифен. – Ты ведь пришла не за этим.

– И за этим тоже, – сразу даю понять. – Но ты права, давай по порядку. Песнь Души… Почему она так важна для птиц-зарянок?

Взгляд первой принцессы становится печальным, подергивается поволокой тоски.

– Потому что исполнить ее можно было лишь раз в жизни. В момент наивысшего счастья, когда хочется петь о своей любви на весь мир. – Она тяжело вздыхает. – Мы ведь однолюбы, образуем пару на всю жизнь. И если в паре погибает один, то другой теряет крылья. Буквально. Больше не может летать.

– Но ты парила над деревней Бамбукового Ветра и в Зале Пяти Стихий тоже, – я недоумеваю.

– Это черная магия. Дурная сила. И единственная, которую я могу использовать.

– Значит, твой возлюбленный погиб? – догадываюсь я.

– Не просто возлюбленный – мой король, моя душа! Тот, с кем я должна была делить трон и вечность. О, его Песнь была так прекрасна! – Изумрудные глаза наполняются болью и слезами. – Она до сих пор звенит у меня вот здесь.

Первая принцесса прикладывает руку к центру груди.

– Почему же ее запретили, раз она была так хороша? – удивляюсь я.

– Потому что в момент исполнения Песни Души мы, птицы-зарянки, очень уязвимы и беззащитны. Нас легко убить даже низшему божку. Ты ведь знаешь, что представителей моего племени убивали из-за глаз?

Вспоминаю рассказ дядюшки Жу, и меня вновь передергивает.

– И твоего короля… его тоже так убили? – с ужасом понимаю я.

– Да. Он поднялся в небо, чтобы исполнить для меня Песнь Души. Мы только поженились и провели вместе чудесную брачную ночь… Счастье переполняло нас, выплескивалось, о нем хотелось кричать. И мой Гуанли запел. Мир ликовал и сиял вокруг него! Я кружилась рядом в танце. А потом… Стрела Света. Она ударила его прямо в сердце… Пронзила насквозь! Он захлебнулся кровью на высокой ноте… Полетел вниз…

Ее руки, что я держу в своих, холодны и дрожат. Глаза полны слез, но ни одна не срывается с длинных ресниц. Она держит в себе всю боль. Все невероятное горе.

– Я мчалась за ним, я спрятала его в световое яйцо, чтобы исцелить… – продолжает Ченгуан Куифен. – Кричала его имя, умоляла не покидать меня… Но ничего не помогло. Любимый растворился, рассыпался золотыми искрами. Лишь два сияющих изумруда упали на землю. Я схватила их, прижала к сердцу. Дрожала, плакала, целовала камни, как целовала накануне ночью губы своего короля. Как он целовал меня. Гуанли… Шептала я. Как же так, Гуанли?.. И тут явились охотники. Те твари, что отняли у меня не просто любовь – саму жизнь! Они окружили меня и потребовали отдать драгоценности. Но разве я могла? Это же все, что осталось от моего мужа! Будь я в прежней силе, от них бы одни ошметки разлетелись по углам! Но в тот момент, когда не стало моего Гуанли, я лишилась крыльев и могущества. Низшим божкам я не могла противопоставить ничего, кроме слез и мольбы. Но разве горе женщины может тронуть тех, кто убил ее возлюбленного, чтобы сделать украшение из его глаз?

Ченгуан Куифен замолкает на мгновение, тяжело дыша, сжимает кулаки и продолжает:

– Они избили меня, унизили, растоптали. Отняли мою драгоценность и бросили умирать. Но я выжила. Им назло. Всем небесным, что допускают подобное, назло. И я возжелала силы – темной, губящей, любой… Лишь бы иметь возможность отомстить, а потом – изменить все. Наверное, в тот момент и случилось Первое Искажение. Должно быть, тогда Создатель уронил свою Кисть. Или это я создала нечто полностью лишенное света, голодное и жадное. Черную дыру, способную сожрать все. Уничтожить. Поглотить. Я породила ее, как дитя, из своего горя и гнева, из боли и жажды мести. Но мои же птицы-зарянки отвернулись от меня – черная королева им была не нужна. Только наше племя было наделено умением сшивать пространство огненными нитями, что создаются из наших перьев. И они зашили меня там, в абсолютной тьме, одиночестве и тоске… Но это не помогло. Небесные не оценили. Они никогда не ценили. Птиц-зарянок обвинили в том, что они спутались с бесами, что из-за них едва не погибли Три Мира. И великое могущественное племя пало, стало изгоем. И сколько потом ни пыталось очиститься – не получалось, потому что Искажение время от времени прорывалось и пугало своей чернотой. Так мне и удалось выбраться однажды. И я уже знала, что должна делать: просто мести мне недостаточно. Я хочу справедливости. Хочу вернуть былую славу своему племени. Хочу вернуть Гуанли.

– Но… – я намереваюсь сказать, что от птиц-зарянок не осталось и птенчика.

Однако она перебивает меня:

– Для этого и нужна Кисть Творения. Она может написать все заново. Создать новую историю. Я украла ее, а потом воплотилась в дитя той глупышки Минчжу. Остальное ты знаешь…

Знаю, понимаю и не собираюсь осуждать. Вэньчан не придумал ничего лучше, чем принять облик человека из птичьего племени, будто от этого кому-то становилось легче!

Это все, что я могу сделать для них…

А ведь он – Творец. В его руках такая мощь! Но он там в кризисе, мерзавец! Тоскует по какой-то смертной из Другой Истории и пьет. Зла не хватает! Вон как Она ярится внутри. Маловато мы подпалили Небо тогда!

– Но для чего тебе в этом деле нужна я? – спрашиваю прямо.

– Без Полотна Мироздания Кисть сработает, только если соединить Предвечный Хаос и Вечную Любовь.

– Хорошо, – соглашаюсь, – допустим, Хаос я тебе обеспечу. Но где мы в холодном и циничном Небесном Царстве найдем Вечную Любовь?

– Я ведь уже сказала тебе: птицы-зарянки любили раз и на века. Значит, нам нужна пара, где хоть один влюбленный принадлежит к птичьему племени.

– Так, – я хватаюсь за голову, потому что она звенит и пухнет от непонимания, – но ведь птиц-зарянок больше нет. Осталась только ты. Ну и Вэньчан, так сказать, в образе…

Ченгуан Куифен кривит губы в презрительной усмешке:

– Этот шут… Как он посмел?!

Пожимаю плечами.

– Считает, что так он отдает дань памяти и почтения.

– Неважно, – говорит она. – Он определенно не в счет.

– Тогда я не знаю. Не понимаю, как быть.

– Правда не понимаешь? – Первая королева зарянок щурится.

Я киваю.

– Мы должны вернуть в этот мир Чжэнь Цянцян. Только их с бывшим Наследным Принцем любовь способна помочь нам. Он, будто сам из наших, хранит ей верность столько лет. Она, войдя в его дворец даже не женой, а всего лишь наложницей низшего ранга, почти рабыней, царила там единолично. Несмотря на все уговоры отца и матери, он упрямо не заводил гарем и отсылал всех девиц, которых родители направляли к нему.

Что верно, то верно. Линь Вэйюань разочаровывал Императора и Императрицу своим нежеланием жениться. Он отдал сердце единственной женщине и не собирался это менять. И даже теперь, когда она измарала себя мятежом, он тоскует по ней и ждет на Террасе Возрождения. Что это, если не Вечная Любовь?

– Но Мир Смертных огромен, – напоминаю я. – Даже Линь Вэйюань не смог найти ее за тысячу лет.

– А я смогу! – самоуверенно заявляет Ченгуан Куифен. – Птицы-зарянки могут чуять своих в любом теле и воплощении. А найдя, – улыбается она, – я подсвечу ее. Выделю среди прочих смертных. Восстановлю нить между сердцами влюбленных. И тогда Линь Вэйюань увидит ее сам…

Увидеть-то увидит, думается мне, а вот пойдет ли дальше? Нарушит ли ради нее закон? Вернет ли на Небеса, чтобы вечно быть вместе? Тут я сомневаюсь.

Но, посмотрев в глаза той, которую все зовут Изначальной Бесовкой, я верю ей. Может получиться.

Поэтому встаю, протягиваю руку и говорю:

– Идем.

Восстанавливать справедливость – это по мне. Только потом пусть не винят меня за жестокость…

Эпизод 31

Во всех мирах и воплощениях вижу лишь тебя

Девушка испуганно отступала, мужчина надвигался на нее неумолимо и неотвратимо. Наконец она уперлась спиной в холодную глиняную стену, а мужчина прижал ее вплотную, уперев руки по обе стороны от ее головы.

Навис коршуном – такой высокий и плечистый – над хрупким созданием и потребовал:

– Сними повязку.

Ее глаза были скрыты лентой плотного белого шелка.

– Нет, господин… Пожалуйста… – пролепетала девушка. Ей хотелось вжаться в стену еще сильнее, слиться с нею. Она надеялась, что мужчина просто уйдет, не потребовав от нее ничего. Но он остался и желал немыслимого.

– Тогда я сам сорву ее! – В его голосе звенела сталь, от которой девушка задрожала, как охваченная ветром бамбуковая роща. Его руки действительно приблизились к узлу на ее затылке.

– Нет! Умоляю вас, господин!

– Я не шучу, и тебе лучше подчиниться! – Он отстранился, сложив руки на груди, но легче ей от этого не стало. Его энергия давила – хотелось забиться в угол и жалобно скулить. Или упасть в ноги и поклониться. Но она продолжала стоять, прижимаясь к стене, и отлично понимала: он не шутит. Он сорвет повязку – и тогда будет хуже.

Она подняла руки и потянула ленту за концы – шелковый обрез упал ей на шею. Девушка низко наклонила голову и зажмурилась.

Мужчина поддел пальцами подбородок, поднял ее лицо и сказал:

– Посмотри на меня.

С длинных, плотно смеженных ресниц сорвались слезинки, но глаза открывать девушка не собиралась. В голове еще звучали слова наставника: «Как только кто-то увидит твои глаза – сочтет тебя демоном и убьет».

– Открой глаза, – уже куда мягче попросил мужчина. – Не бойся меня. Ты выходила меня, спасла. Я никогда не причиню тебе вред.

– Нет, господин… Никогда…

Он тихо взрыкнул, довольно грубо хватая ее за плечи и притягивая к себе, а затем наклонился и впился в ее губы.

Глаза девушки невольно распахнулись, она вцепилась в его одежды, не зная, что делать: отталкивать или притягивать еще ближе.

Мужчина оторвался от ее губ, и теперь они смотрели друг на друга не отрываясь. Девушка не могла наглядеться. Какой же он красивый! Сейчас, когда ее взор не закрывает повязка, он еще краше. И довольно молод. Вот только кое-где искрятся седые пряди в его угольных волосах… Они откуда? И глаза! Такие тусклые, словно глаза старика.

– Изумрудные! – счастливо выдохнул мужчина и нежно привлек девушку к себе, пряча в объятиях. – Наконец-то я нашел тебя!

– Наконец-то? – удивилась девушка. – Разве мы знакомы?

Она вырвалась из его объятий и теперь смотрела растерянно и даже немного испуганно.

– Да, уже больше тысячи лет.

– Но я вижу вас впервые! – Она воззвала к благоразумию незнакомца.

– Зато я смотрю, и кажется, будто видел только вчера. – Он обвел пальцами нежный овал девичьего личика. – Ты все так же прекрасна, моя Розочка…

– Вы пугаете меня, – прошептала девушка, снова пятясь.

Мужчина нежно улыбнулся.

– Я нашел тебя и уже не отпущу. Заберу с собой в Небесной Царство.

– Небесное… Так вы небожитель? Наставник был прав!

– И что же сказал твой наставник, Розочка?

Девушка покраснела до корней волос от такого обращения.

– Что вы точно из небесных. У вас вот здесь, – она прижала руку к его солнечному сплетению, – золотое ядро. Оно очень ярко сияет. Наставник видел его… – Девушка вздохнула и добавила: – А вот у меня его нет. Даже намека.

Мужчина подхватил темный локон возле ее прекрасного лица и отвел за ушко.

– Знаю, – глухо ответил он, – я сам его выжег. Поэтому ты больше не можешь возродиться в Небесном Царстве. Только в Мире Смертных.

Девушка посмотрела на него недоверчиво.

– Я когда-то была в Небесном Царстве?

– Да, – ответил мужчина, – ты была моей. И мы любили друг друга.

– Но почему же тогда, – прошептала девушка, – вы сделали это? Почему выжгли мое ядро?

– Я… – Он прикрыл глаза и уткнулся лбом в ее лоб. – Я научу тебя! – сказал вдруг горячечно. – Ты должна сделать это. Уничтожить мое ядро. Чтобы я навсегда остался здесь, в бесконечной цепи перерождений, с тобой…

– Нет-нет, – замотала головой девушка. – Нельзя! Вы же небожитель! А жизнь смертных… Для вас она будет коротка и уныла. Вы возненавидите меня.

– Глупышка! – нежно произнес он, прижимая ее ладошку к своей груди, в которой бешено колотилось сердце. – Зачем мне небо без тебя? Вот где уныло и одиноко. И я устал от той жизни. Ненавижу ее. Хочу быть с тобой! И если для этого придется потерять ядро, я расскажу тебе, как его уничтожить. Ты сможешь. Я помогу тебе.

И тут я понимаю: пора вмешиваться. И вмешиваюсь.

Розочка нам сейчас помешает, поэтому я слегка выпускаю Ее, и бедняжка, и так взвинченная разговором с небожителем, теряет сознание. Линь Вэйюань подхватывает ее и укладывает на топчан, застеленный старым выцветшим покрывалом. Я оглядываю убогое жилище: да уж, хижина лишь немногим лучше той, в которой мы жили с дядюшкой Жу в деревне Бамбукового Ветра.

– Дайюй Цзиньхуа, – бережно уложив свою драгоценность и убрав с прелестного личика длинные прядки, Линь Вэйюань оборачивается ко мне. Злющий, как все демоны нижнего мира. – Изволь объясниться!

– Да тут и объяснять нечего, – пожимаю плечами. – Ты, видимо, спятил от одиночества, если хочешь выжечь себе золотое ядро.

– Это не твое дело! – почти рычит он, и между пальцев загораются молнии. – Я жить без нее не могу! Тысяча лет тоски и ожидания, бесполезных поисков… И вот нашел!

– И не придумал ничего лучшего, как притвориться раненым, чтобы воспитанница бродячего лекаря тебя выхаживала? – усмехаюсь я. – Те царапины, что тебе нанесли ее похитители, ты мог исцелить за пару минут сам. Но провалялся здесь… сколько? Неделю?

– Ты продолжаешь лезть! – полыхает бывший Наследный Принц. – Уходи! Лучше уходи, потому что я за себя не ручаюсь.

– Ха-ха! – Ехидничаю, прикрывая рот рукавом ханьфу. – И куда девался знаменитый на все Небесное Царство своим хладнокровием Линь Вэйюань? Откуда взялся этот неуравновешенный подросток? Эта ничтожная хочет знать… – Нарочно нараспев тяну слова, видя, как он еще сильнее ярится. Как там говорила Бесовка: вывести на эмоции? Вроде получается.

– Что ты затеяла, Дайюй? – уже спокойнее произносит Линь Вэйюань. – Снова хочешь втянуть ее в свои делишки?

– А разве в первый раз я втягивала? – Вскидываю брови. – Она, как и другие чудовища, сама пришла ко мне. Сама присягнула на верность. Сама встала под мои знамена. И сама хотела испепелить Небесное Царство и тебя в частности.

– Знаю, – выдыхает он, сжимая кулаки и пряча отчаяние за длинными ресницами. – Зря не испепелила. Тогда бы я не выжег ее ядро. Тогда бы… – он задыхается, и в меня бьет его ненавистью к себе. – Знаешь, сколько раз я проклял себя за то, что сделал с ней? Но тысячелетняя разлука – достаточное наказание. Теперь я могу остаться с ней навсегда. Из воплощения в воплощение в Мире Смертных.

– Линь Вэйюань, ты такой умный! Как же ты не догадался, что Искра Чжэнь Цянцян появилась не просто так? Тебе ее подсветили. Иначе бы ты искал ее еще тысячу лет.

Бывший Наследный Принц Небесного Царства складывает руки на груди.

– И кто же у нас такой добрый?

– А ты пораскинь-ка мозгами. Ну же! Кто может найти птицу-зарянку в другом мире и другом воплощении?

– Другая птица-зарянка, – с сомнением отвечает он. – Но откуда?

– Та, кого мы приняли за Бесовку…

Линь Вэйюань не дает договорить – кидается вперед, хватает меня за плечи и выплевывает зло:

– Что ты натворила? Ты вступила в сговор с Бесовкой?

– Линь, выслушай меня… – взываю к нему. – Она может вернуть Цянцян. Ты только представь: вы вместе, навсегда, но на Небесах, а не здесь…

– Ты не понимаешь! Я уничтожил свою любимую за меньшее! А она не связывалась с бесами! Представляешь, что я сделаю с тобой?

– Не глупи, – останавливаю его. – Выслушай. Ты должен вернуться. Должен принять корону обратно.

– Мне не нужна корона без нее. – Командир теневиков кивает на хрупкую фигурку на убогом ложе. – У меня может быть только одна Императрица – моя Чжэнь Цянцян.

– Идиот ты, Линь Вэйюань! – говорю в сердцах. – Я же тебе как раз об этом и толкую. Ты должен вернуться. С ней! Именно вы должны положить начало новой императорской династии, где небесные будут вместе с чудовищами. Вы должны научить подданных истинности, верности, любви. Вы нужны Трем Мирам! Ты никак не можешь уничтожить свое золотое ядро! Наоборот, знай, что есть способ восстановить золотое ядро Цянцян. И ты воссоединишься с ней в Небесном Царстве. Навсегда!

На идеальном лице Линь Вэйюаня я вижу борьбу чувств: долг сражается с любовью, желание – с ответственностью.

Ну же, давай, сделай правильный выбор!

– Но для этого придется вступить в сговор с беглой Бесовкой? Мне?! Командиру теневых стражей? Ты это предлагаешь?

– Она не Бесовка. Ты не знаешь ее истории.

Бывший Наследный Принц хватает меня за плечи и основательно встряхивает, продолжая выговаривать:

– Дайюй Цзиньхуа, за тысячу лет на своем посту я перевидал множество преступников. И поверь, у каждого из них был мотив. У каждого история, да такая, что сердце разрывается. Но разве это оправдание? Разве стало для меня оправданием то, что я любил Цянцян больше жизни? Преступление не может оправдать ничто! А Бесовка – или кто она там теперь – убивала. От нее пострадал твой страж, твой дух-прислужник, та самая принцесса. Она выпила до дна жителей деревни Бамбукового Ветра. Ты это все хочешь оправдать? Закрыть на это глаза?

– Нет, Линь Вэйюань, – сбрасываю его ладони со своих плеч и задираю голову, чтобы встретить пылающий взгляд, – я предлагаю тебе хоть раз отключить голову и подумать сердцем. Помнишь, ты передал мне письмо Хушэня к Бай Гаошану? Сказал, что самые близкие предали меня. Но на самом деле они никогда меня не предавали. Я всегда была в их сердце. Они были готовы на все, лишь бы спасти меня. Фэн Лэйшэн даже ушел следом за мной на перерождение. А ты? Уничтожил ее и страдал? Как великодушно! А возродить ее и посмотреть в глаза? Той, настоящей Цянцян, а не этой ее жалкой смертной копии – не можешь, да? Ты трус, Линь Вэйюань! И ты сильно разочаровал меня.

Фыркаю и иду к выходу из хижины, оставляя его в смятении.

Спокойно возвращаюсь на небо, отправляюсь прямиком к дядюшке Жу. Ченгуан Куифен тоже здесь – играет в вэйци с ним. Дядюшка Жу проигрывает, поэтому ворчит: мол, из-за этой Никчемной совсем растратил навык.

Я хмыкаю, наливаю себе вина и сажусь рядом с ними, поглядывая на доску. Ничего не понимаю в этой игре. Внутренний хаос мешает мне быть логичной и просчитывать ходы противника, поэтому меня легко обыграть.

– Он пришел с тобой? – не отрываясь от игры, спрашивает Ченгуан Куифен.

– Нет, – отвечаю я. – Но он появится не позднее, чем истечет Час Тигра[23].

– Ты уверена?

– Да, я видела его глаза и слышала, как он шептал своей возлюбленной: «Во всех мирах и воплощениях – вижу лишь тебя». В этот раз сердце победит разум. Я уверена.

И оказываюсь права.

Едва истекает Час Тигра и вступает в права Час Быка[24], как бывший Наследный Принц Небесного Царства, ныне командир теневых стражей, переступает порог Хижины, Парящей в пустоте. На руках он держит смертную. И, судя по бледности, она умирает…

Эпизод 32

Для тебя я поверну время вспять

– Что вы обе сделали с ней? – зло спрашивает нас с сестрицей Ченгуан Линь Вэйюань, бережно опуская свою возлюбленную на ложе у стены.

Никто даже не дергается, чтобы поприветствовать незваного гостя.

Я продолжаю пить вино, полулежа на подушках из облачного пуха. Дядюшка Жу и Ченгуан Куифен и не думают отвлекаться от игры: бывшая птичья королева держит черную фишку, зажав ее тонкими когтистыми пальцами, и хищно осматривает доску. Чувствую, кое-кто будет опять съеден с потрохами и снова примется рыдать. Мысленно злорадствую. Это тебе за колотушки и за Никчемную!

Неожиданно вспоминаю, что у Чжэнь Цянцян тоже были длинные загнутые ноготки, которые она красила золотым лаком. Наверняка спина бывшего Наследного Принца не раз испытала их на себе. Говорят, они были страстной парой. Он обожал свою наложницу и позволял ей больше, чем иные мужья позволяют законным женам: водил ее в золоте и шелках, осыпал цветами и подарками, носил на руках на глазах у всего Небесного Царства. Каково ему было увидеть свою нежную Розочку в той убогой хижине, одетую в лохмотья?

Наконец бывшая королева снисходит до ответа:

– Вы что-то путаете, Ваше Высочество, – ехидно произносит, даже не глядя на Линь Вэйюаня, – мы с Дайюй Цзиньхуа ничего не делали. Просто не смогли бы. Тут постарался кое-кто более сильный и властный.

– Не заговаривайте мне зубы! – рявкает тот. Видно, что он взвинчен и очень зол. – Цянцян умирает! И случилось это после того, как к нам заявилась уважаемая Дайюй. Целую неделю в Мире Смертных Цянцян порхала вокруг меня, как птичка-щебетунья, а теперь просто истончается на глазах, будто исчезает! Что с ней?

Дядюшка Жу морщится.

– Молодой человек, вы не могли бы быть менее грубым и говорить потише?

Сестрица Ченгуан «съедает» очередной белый камень с довольной улыбкой.

– Уж простите, – почти рычит Линь Вэйюань, – но тихо и вежливо не все понимают.

– Линь, – говорю я миролюбиво, – ты и вправду зря злишься на нас. На Чжэнь Цянцян проклятие. Да такое, что ни мне, ни сестрице Ченгуан, ни даже дядюшке Жу не наложить. Разве ты не ощущаешь сам? У тебя же есть силы – вот и проверь.

Командир теневых стражей проводит рукой над телом своей возлюбленной, прикрыв глаза, а потом резко распахивает их, будто выныривает, и дышит тяжело, словно провел много времени под водой.

Выражение его лица и тональность меняются, когда он, поклонившись, говорит:

– Уважаемый господин Жу, вы – мудрая Небесная Черепаха. Многие боги завидуют вашей древности. Наверняка у вас есть такой маленький артефакт, как Выявитель Заклинаний.

И вскидывает на старика просящий взгляд.

Дядюшка Жу преисполняется важности – вот-вот лопнет.

– Надо было так сразу, – произносит и достает из поясного мешочка какой-то предмет, затем ловко кидает его Линь Вэйюаню. Тот не менее ловко ловит и увеличивает. Вещица становится похожа на тысячелепестковый лотос, от которого в стороны исходят лучи-щупы.

Линь Вэньюань начинает вершить магию. В его исполнении это выглядит завораживающе красиво, недаром он – Наследный Принц Небесного Царства, хоть и бывший. У него было все самое лучшее: лучшие учителя, лучшие артефакты для тренировок, бесценные книги. И он оказался прилежным учеником, не только жадно потреблявшим знания, но и умевшим отлично применять их на практике. Теперь я наблюдаю это воочию. Впечатляет!

Принц повторяет несколько действий с Выявителем, должно быть, проверяя достоверность того, что тот показывает. И лишь потом позволяет алым иероглифам замигать над фигуркой лотоса.

– Тысячелетнее Разрушение, – хором читаем мы и ахаем.

Все знают, что это значит: когда истекает действие проклятия, жертва просто исчезает. Навсегда. Стирается из истории этого мира. Ей не возродиться ни смертным, ни даже камнем придорожным. Это все. Конец.

Кто же мог быть настолько жесток к маленькой нежной птичке?

– Только один человек во всем Небесном Царстве умеет накладывать это проклятие, – глухо произносит Линь Вэньюань и замолкает. Не называет имени. Но фигура Императрицы в золоченых одеждах и с довольной улыбкой на лице так и встает перед глазами, будто материализуясь из наших мыслей. Даже руками хочется замахать, отгоняя.

Принц продолжает, подтверждая догадку:

– В свое время она отказалась научить меня, сказав, что это проклятие разрушает и накладывающего. Но сама все-таки решилась! – Он падает как подкошенный, сжимает тонкую ладошку девушки, что сейчас постепенно исчезает, и отчаянно шепчет: – Матушка, почему? Что она тебе сделала? Она ведь любила меня! Матушка!

Его трясет. Эта беззвучная истерика сильного и властного небожителя, который привык повелевать, пугает. Мне хочется подойти и положить руку ему на плечо, но я отлично понимаю: сочувствие лишь унизит его.

– Главный грех бедняжки Цянцян, – Ченгуан Куифен все-таки поднимается из-за игровой доски и делает шаг к Линь Вэйюаню, – в том, что она забрала вас, Ваше Высочество, у Ее Императорского Величества. Но ваша мать доказала, что она гораздо сильнее и уничтожит любую женщину, которая попробует отобрать у нее сына.

– Цян-эр, – говорит он, поднося к губам руку девушки и целуя пальцы, – прости меня. Если бы не мой эгоизм, ты была бы здорова и счастлива. Но твоя красота не оставила мне и шанса – я захотел тебя себе. И погубил…

Бывший Наследный Принц падает на ложе, прячет лицо в ее разметавшихся волосах. Широкие плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

– Ваше Высочество, – Ченгуан Куифен подходит еще ближе к страдальцу, – вы так и будете попусту убиваться или попытаетесь спасти ее?

Линь Вэйюань поднимается, смахивает с длинных ресниц редкие, прекрасные, как жемчуг, слезы и произносит уже совершенно спокойно, хотя голос все еще полон печали:

– Что мы будем делать?

Его заинтересованность вызывает довольную улыбку у Ченгуан Куифен. Когтистыми пальцами она перебирает края нарядного ханьфу – успела преобразить одежды, оказавшись здесь.

– Вы же знаете, – начинает птичья королева, – что мы, птицы-зарянки, умеем прошивать пространство?

Дядюшка Жу важно кивает. А я вспоминаю слова сестрицы Ченгуан и сопоставляю их с тем, что услышала раньше от Вэньчана. Получается, что ради этого небесные и не уничтожали до конца птичье племя: только они могли зашивать разломы, вызываемые Искажениями… Как всегда, хитро и цинично. В духе небесных. Однако своими умозаключениями делиться не спешу, лишь сухо подтверждаю: да, знаю.

Получив наши ответы, Ченгуан Куифен продолжает:

– Но мы умеем и распарывать его.

– Что нам это даст? – Линь Вэйюань скептически смотрит на нее.

– Я не могу вырастить этой маленькой птичке новое ядро, но могу распороть пространство до той минуты, когда оно еще было в ней. Пока вы, Ваше Высочество, его не выжгли…

Линь Вэйюаня передергивает – наверное, вспоминает тот момент. Лицо искажает боль, но он все-таки находит в себе силы спросить спокойно:

– И что же дальше?

– Дальше через этот же разлом в пространстве вы сможете унести ее.

– Сюда, в это время?

– Не совсем, – уклончиво отвечает Ченгуан Куифен. – Если у Чжэнь Цянцян останется ядро и вы будете вместе, случится Искажение. И эта временная ветвь просто исчезнет. Навсегда. Со всеми ее обитателями.

Линь Вэйюань запрокидывает голову и хохочет, как безумный. Отсмеявшись, говорит, и в глазах его при этом цветет не гнев, а боль:

– Ты предлагаешь мне уничтожить целую вселенную, чтобы спасти любимую?

Сестрица Ченгуан мнется:

– Наоборот, Ваше Высочество, я предлагаю вам создать новый мир – справедливый и прекрасный. Как только вы вернете Чжэнь Цянцян, я, используя вашу Истинную Любовь, Первозданный Хаос сестрицы Цзиньхуа и Кисть Творения, напишу новую реальность. В этой реальности вы будете Императором и Императрицей – справедливыми и мудрыми. Я верну свой народ и Гуанли, и мы с ним приведем к вашему трону преданных птиц-зарянок. Цзиньхуа, как и полагается Верховной Богине, станет управлять чудовищами… О, Ваше Высочество, это будет славный мир!

– Ты уверена? – недобро щурится Линь Вэйюань. – А что же будет с небесными?

– Небесные… – птичья королева сжимает кулаки. – Нужны ли они? Они были так жестоки с птицами-зарянками, корыстны и бессердечны. Вон, ваша родная мать уничтожила вашу возлюбленную!

Властно взмахнув рукой, Линь Вэйюань останавливает ее излияния.

– Ты давно была на Террасе Возрождения? – Ченгуан Куифен непонимающе распахивает свои зеленые глаза. – А если бы была, то увидела, как ежечасно в Небесное Царство приходят новые боги и богини, недавно вознесшиеся. Они не ведают ничего о прежних войнах, о преступлениях, совершенных другими небесными. Они чисты и невинны, как новорожденные младенцы. За что ты уничтожишь их?

Осознание пронзает и меня:

– А Бай Гаошан и Фэн Лэйшэн – они ведь тоже небесные! Уцелеют ли они? А чудовища? Ты ничего не сказала о них! Хушэнь вон недавно обрел свой гарем и тигрят. Что будет с ними? А будет ли в новом мире Великий Целитель Юэ Ту и его верный друг Маогуй? А смертные? Кто из них выживет? Малютка Янь Мин? Или принцесса Фа Юнсюэ? Или генерал Се Чжимин? Кто из них? – Я подхожу вплотную к птичьей королеве и смотрю в ее глаза.

Она мотает головой.

– Я не знаю, сестренка Цзиньхуа, правда не знаю…

– Ты не знаешь, но предлагаешь нам всем такое? – горько усмехаюсь.

– Я в этом не участвую, – говорит Линь Вэйюань, садится на ложе рядом с возлюбленной и нежно гладит ее руки. – Я дождусь, пока моя Розочка совсем растворится, а потом развоплощусь сам. Но я не стану уничтожать вселенную. И тебе, Бесовка, не позволю.

Он собирается кинуть в нее Сеть Света, когда вмешивается дядюшка Жу.

– Кажется, пора навестить мою старую знакомую Сиванму[25].

– Истинную Богиню? – говорим все вместе.

– Да, и к тому же хранящую ключи от врат в Царство Смерти.

– Царство Смерти? – повторяю и догадываюсь: – Тропа Времен! Она идет через эти мрачные земли!

– О, Никчемная, ты что-то да можешь! – хлопает меня по плечу дядюшка Жу. – Все верно, по этой Тропе можно вернуться в прошлое, не вызвав Искажения, забрать наложницу Его Высочества из ее Последнего Мгновения и перенести сюда. Тогда эта девушка, – он кивает на ложе, – просто исчезнет, а настоящая Чжэнь Цянцян вернется к нам.

Я вижу, как в глазах бывшего Наследного Принца загорается надежда.

А дядюшка Жу поднимает палец и мудро изрекает:

– Мы не можем запретить печалям кружить над нашей головой. Но мы можем не позволить им свить там гнездо.

Да уж, размножать печали на своей голове точно не хочется. Поэтому я первой встаю и направляюсь к двери.

Линь Вэйюань наклоняется, целует любимую в лоб и говорит:

– Подожди немного, моя Розочка, для тебя я поверну время вспять. И мы обязательно будем вместе!

А затем встает и идет следом за мной.

Эпизод 33

Знай, за долгой разлукой обязательно будет встреча

Дядюшка Жу летит впереди, мы с Линь Вэйюанем немного сзади. Сестрица Ченгуан осталась в Хижине, Парящей в пустоте, – присматривать за лежащей там маленькой птичкой. Вряд ли Ченгуан Куифен причинит зло Чжэнь Цянцян, та нужна ей живой и здоровой. А значит, птичья королева будет поддерживать в ней жизнь.

Но, поравнявшись со мной, Линь Вэйюань все-таки спрашивает:

– Ты доверяешь ей?

Пожимаю плечами.

– Пока что у нас нет выбора. Все равно мы не могли взять с собой Цянцян. Значит, кто-то должен приглядывать за ней. И пока Ченгуан – единственная, кто заинтересован в ее сохранности и достаточно силен, чтобы защитить.

Линь Вэйюань неохотно кивает, соглашаясь со мной.

Дальше мы летим молча, потому что подниматься становится все труднее и труднее, уже не до разговоров – мы ведь идем на Высшее Небо, где уединились Истинные Боги.

Наконец облака остаются далеко внизу, а перед нами расстилается Млечный Путь.

– Отсюда, – говорит дядюшка Жу, – нам идти пешком до самой Большой Медведицы, где и расположены Чертоги Сиванму.

– Как? – Я замираю, глядя на мерцающую впереди звездную дорогу.

– Прямиком по звездам, – мягко усмехается дядюшка Жу, и глаза его превращаются в узенькие щелочки. – Прыгаешь со звезды на звезду, будто с камешка на камешек. Смотри.

И с завидной ловкостью для такого толстоватого неуклюжего старца скачет вперед.

Смерив меня насмешливым взглядом, Линь Вэйюань пускается за ним. А я стою, потому что… они-то не утрачивали свою личность, свои способности, а как мне быть?

Смотрю, как бывший Наследный Принц Небесного Царства замирает, оборачивается и возвращается за мной.

– Придется тебя обнять, Дайюй, не вини меня потом. – Он обвивает рукой мою талию и говорит. – Повторяй за мной. Ну, прыгаем!

Вскоре я уже сама с легкостью перепрыгиваю со звездочки на звездочку. И правда, как по камешкам.

Тихо смеюсь и невольно думаю: Линь Вэйюань все-таки хороший. Из него и впрямь выйдет прекрасный правитель – мудрый и справедливый. Сейчас вернем ему Цянцян, и можно устраивать новый переворот – свергать власть!

В чем-то сестрица Ченгуан права: Небесное Царство нуждается в серьезном реформировании. А это значит, что мы не можем рисковать будущей четой правителей. Неизвестно, как пойдет эксперимент птичьей королевы, но сами сущности Линь Вэйюаня и Чжэнь Цянцян подвергнутся серьезной опасности: извлечь из них Истинную Любовь – стало быть, извлечь сердца?

Нет, дорогая Ченгуан, что-то ты не продумала в своем плане. Сначала я безоговорочно поддержала тебя, посочувствовав. Но теперь… Не вини меня, но я не стану помогать, пока не разберусь во всем.

Не знаю, сколько проходит времени, – здесь, на Млечном Пути, оно течет совершенно по-другому, но мы все-таки оказываемся у Чертога Великой Богини. У меня перехватывает дыхание: семь звезд Большой Медведицы – это семь великолепных пагод, соединенных между собой переходами и коридорами.

– Идемте, – говорит дядюшка Жу, устремляясь к крайней. Мы следуем за ним, поднимаясь по многочисленным ступеням.

– Почему нельзя полететь? – канючу я, устав тащить длинный шлейф своего наряда. В следующий раз нужно сказать Пеплу, чтобы делал «хвосты» поменьше.

– Имей уважение, Никчемная! – ворчит старец. – Мы все-таки во владениях Праматери Сиванму. К ней – только пешком.

Наконец мы входим в громадный зал, потолок которого теряется в бесконечности, во мраке космоса.

Перед нами – даже не знаю, как это описать: три зеркала, портала или двери. Между ними, выходя из одной и скрываясь в другой, бесконечно движутся три женщины. Вернее, девочка, женщина средних лет и старуха. Они не останавливаются ни на миг, и, если следить за ними внимательно, кажется, что одна перетекает в другую. Лишь понаблюдав какое-то время, понимаешь: у них одно лицо. Просто оно меняется в зависимости от возраста.

– Это и есть Праматерь Сиванму, – с почтением произносит дядюшка Жу, – Единая в трех ликах. Та, в чьем саду растут Персики Бессмертия. Та, что хранит ключи от Царства Смерти. Та, что сама и есть бесконечный круг рождения и смерти, старения и молодости.

Он низко кланяется богине, а потом произносит непростительно резко и даже грубо:

– Остановись!

Картина перед нами меняется.

Теперь мы видим величественный трон, будто висящий в пространстве. На троне сидит женщина. Красива она или уродлива, сказать трудно. Как и то, молода она или стара. Чернильные волосы стекают водопадом к подножию трона и струятся дальше, сливаясь с бесконечной космической тьмой. Драгоценными камнями в них то там, то тут вспыхивают звезды. Огромные круглые лиловые глаза лишены зрачков. Они похожи на омуты, что затягивают без возможности выбраться наружу. Кожа сера и мерцает.

Истинные Боги по-другому относились к своей внешности. Сейчас только чудовищ и демонов отличает другой цвет волос и глаз. Истинные в этом плане могли похвастаться куда большим разнообразием.

Справа от трона, тоже прямо в воздухе, лежит огромный белый тигр и с интересом рассматривает нас. Его взгляд чуть насмешлив, как у всех кошачьих, а радужка переливается золотом.

Ну, по крайней мере, у нас с Праматерью есть хоть что-то общее: духи-прислужники.

Дядюшка Жу кланяется, мы с Линь Вэйюанем повторяем за ним.

– Поднимитесь, – милостиво произносит Сиванму, голос ее разлетается и дробится на осколки звуков. – Что привело вас сюда?

– Этот ничтожный отвечает Великой Матери: мои друзья хотят вступить на Тропу Времен.

Сиванму усмехается.

– Дерзко. И зачем это вам?

Линь Вэйюань выходит вперед и снова почтительно кланяется – похоже, дворцовый этикет у него, в отличие от меня, вшит под кожу.

– Моя возлюбленная, последняя принцесса птиц-зарянок, была проклята Тысячелетним Разрушением. И если мы не вернем ее из Последнего Мгновения, она бесследно исчезнет из этого мира!

– Птицы-зарянки. – Сиванму трет подбородок узкой ладонью, на ее темных ногтях тоже переливаются звезды. – Да, это печально. Целое племя переселилось в унылое Царство Смерти – от стариков до юных птенчиков. Почему вы, небесные, уничтожили их?

– Потому что в последней войне, – бывший Наследный Принц косится на меня, – они выбрали не ту сторону. И я лично выжег золотое ядро их принцессе, а все племя велел истребить.

– Кто дал тебе право судить, ничтожный? – голос богини грохочет, и кажется, что огромное Зеркало Жизней, которое мы видели у входа, разлетается вдребезги. Острейшие осколки, будто мириады лезвий, окружают темную фигуру Линь Вэйюаня. Однако даже мускул не дрогнет на его идеальном лице.

– Вы, Истинные Боги, уйдя на Высшее Небо, отдали право карать и миловать небесным. А еще – возложили ответственность за спокойствие в Трех Мирах. Мы основали Небесное Царство и написали его законы. Те, кто нарушает их, угрожают не только Небу. Все Девять Небес могут сойти с оси, а Три Мира – сгинуть в хаосе и разрушениях. Поэтому приходится принимать сложные решения.

– Как правитель ты мудр, а вот как влюбленный – неимоверно глуп. С чего ты решил, что я стану помогать тому, кто своими руками убил возлюбленную и все ее племя?

И вот теперь Линь Вэйюань вздрагивает.

– Великая Праматерь может испытать меня, – говорит он, по-прежнему не разгибая спины, не размыкая вытянутых вперед рук и не поднимая глаз.

– Хорошо, ничтожный, будь по-твоему. Я придумала, как испытаю тебя. – Линь Вэйюань дрожит, предчувствуя ужас того, что ему уготовано. – Ты знаешь, что век смертных короток. За эту тысячу лет Зензен Киан умирала сто пятьдесят раз, и все смерти ее были тяжелы и мучительны. Это ты обрек ее на них. Теперь ты должен увидеть их сам. Все до одной, минуту за минутой.

Сиванму поднимается с трона и медленно идет вниз. Стоит ей сделать шаг, как к ее босым ступням ложится сияющая ступенька, которая тут же исчезает, едва она переступает на следующую. Она подходит к Линь Вэйюаню, возвышается над ним, огромная, великая, древняя. Рядом с ней высокий Линь Вэйюань кажется ребенком. А она, Хозяйка Небесных Кар, – грозной и неотвратимой. Ладонью богиня касается головы бывшего Наследного Принца, покрывая ее полностью, буквально придавливает его к полу, заставляя рухнуть на колени, а потом произносит:

– Смотри.

И снова теряет к нему интерес: возвращается на трон, подманивает к себе тигра и запускает руки в его густую черно-белую шерсть. Тот мурлычет, прикрывая глаза, как настоящий кот.

Линь Вэйюань застывает с широко распахнутыми глазами, в которых отражается то ужас, то отчаяние, а слезы неудержимо текут по его лицу. Фигура его будто врастает в пол.

Мы с дядюшкой Жу тоже замираем в молчании и благоговении – нечасто увидишь, как вершатся страшные казни Сиванму. Это пугает до оцепенения.

– Сто пятидесятая смерть только крадется к ней, – наконец проговаривает богиня и отпускает Линь Вэйюаня. Я вижу, как дрожат его руки – он словно постарел на годы, в волосах прибавилось седых прядей. Только глаза лихорадочно блестят. – Ты прошел испытание. Ты искренне пытался ее спасти каждый раз. Это похвально. Я верю, что ты действительно любишь эту женщину и очень сожалеешь о содеянном.

– Да, Великая, я очень виноват перед ней. Поэтому прошу позволить мне вернуть ее, чтобы вымолить у нее прощение, – произносит он, и голос его дрожит от отчаянной нежности.

Сиванму смеется:

– Это ты только что прожил сто сорок девять смертных жизней вместе с ней. Но она – та, из Последнего Мгновения, – не будет помнить ни одной. Она даже не будет знать, что ты сделал с ней!

– Достаточно и того, что я буду помнить, – произносит Линь Вэйюань. – Этот ничтожный усвоил урок Великой Праматери. Он больше не повторит своих ошибок.

– Сейчас, вновь и вновь сражаясь за ее жизнь со смертью, ты потратил почти пятьдесят тысяч лет совершенствования. Знаешь ли ты, что ждет тебя и твоих друзей на Тропе Времен?

– Что бы ни ждало, я должен ступить на нее и пройти.

– Ну так знай, что ненасытные огромные чудовища снуют по ней туда-сюда. Они давно не вкушали плоти небесных. Битва с каждым из них потребует от тебя, мальчишка, десять тысяч лет совершенствования. Ты просто погибнешь там, глупец!

– Нет, – я влезаю в разговор. – И я, и дядюшка Жу можем передать Линь Вэйюаню столько тысячелетий совершенствования, сколько потребуется. Так что сил у нас точно хватит.

– А вы упрямы, – улыбается Истинная Богиня. – Но все же я не могу отпустить вас в столь опасный путь без проводника. Хубай, – осторожно трогает тигра, – явись.

Короткая вспышка – и перед нами возникает красивый молодой человек, как две капли воды похожий…

– Я – младший брат Хушэня, Хубай, Тигриный Князь, готов служить вам, моя госпожа, как служит все тигриное племя, – говорит он мне мягким голосом и кланяется.

А я прикрываю глаза рукой, потому что этот наглец одет так же, как его брат при первом своем появлении: в коротенькую тунику. Их вообще отличает друг от друга только цвет волос – у Хубая они белоснежные. Даже белее, чем у Юэ Ту, еще и мерцают, как снег под солнцем.

– Этот тигр пойдет с вами, – говорит Сиванму, – а ты, Небесная Черепаха, останешься стеречь ворота, когда откроешь их. – Она кидает дядюшке Жу черный кристалл. – Идите же и поторопитесь. Помните о солнце в Царстве Смерти: оно очень тусклое и прячется за облаками, но когда оно сядет совсем – вы останетесь там навсегда.

Продирает жутью. Во что я ввязалась? Но раз решилась – отступать некуда. Тем более у Линь Вэйюаня вон как сияют глаза – будто он не в пекло собрался идти, а на цветение вишни любоваться.

Бывший Наследный Принц запрокидывает голову, прикрывает глаза и цитирует с мягкой улыбкой:

– Помни, любимая, как бы ни была разлука длинна, сладкая встреча непременно наступит за ней…

Нашел время стишки читать!

Пихаю его в бок, подхватываю под руку Хубая, и вот мы втроем оказываемся у громадных ворот в Царство Смерти.

– Готовы? – оглядывает нас дядюшка Жу.

– Ага, – отвечаю за всех.

Он вкладывает кристалл в предназначенный для него паз, и створки ворот разъезжаются в стороны.

Эпизод 34

На Тропе Времен

Как описать Тропу Времен? Только в черных и серых красках – других здесь нет. Словно кто-то выкачал все цвета. Даже мои нарядные одежды посерели. Зато Линь Вэйюань, с головы до ног затянутый в черное, с седыми прядями в угольных волосах, и Хубай в черно-белой тунике отлично вписываются в этот мир. Будто созданный из всего мрачного, что только существовало, присыпанный мраком и помноженный на мрак.

Тропа слишком узка, чтобы трое выстроились рядом, поэтому двигаться приходится друг за другом. Впереди Линь Вэйюань, вооруженный двумя сияющими мечами, посередине – я, и замыкает шествие Хубай в полуоблике. Мужчины напряженно оглядываются по сторонам, я – тоже. Но меня волнует другое: мы словно идем по узкому коридору, по бокам которого натянуто полотно, а по нему – для нас задом наперед – бегут картинки. Люди, животные, события… Мы словно пробираемся против движения. Противодействуем природе вещей.

Время здесь вязкое и почти осязаемое. Мне кажется, его можно резать на куски. Из-за этого каждый шаг – будто в толще воды, будто преодолевая сопротивление.

А еще здесь мы не можем летать – только идти. Очень медленно, словно вдруг стали черепахами. Дядюшка Жу открыл ворота уже вечность назад, а их громада до сих пор маячит за нашими спинами, если оглянуться.

– Братец Линь, – Хубай обращается к бывшему Наследному Принцу безо всякого почтения. Впрочем, тот не возражает, – ты следишь за солнцем?

– Да, – следует четкий ответ, – у нас еще шесть часов.

Это много или мало? Мне хочется кричать и топать ногами. Мне страшно. Не хотелось бы завязнуть здесь в кромешной тьме.

Да что там тьме – тут оглохнуть можно от беззвучья! Наши шаги словно проваливаются в вату. Это нервирует. Вон и Она согласна – мечется внутри, точит зубы и когти, просится наружу. Держать приходится.

«Мы с тобой в нашем подлинном обличье не очень привлекательны, а тут двое красивых мужчин».

«Ой ли? – недовольно фыркает Она. – Нашлись мне неженки! Потерпели бы!»

«Давай все-таки позже, а?»

Будет тебе, подруга, пир. Чую – будет.

И не ошибаюсь – воздух сотрясает могучий рык.

Монстры. Жуткие создания. Порождения самой Великой Тьмы. Они никогда не принимали человеческий облик. Не имеют сознания и не ведают жалости. Все, что движет ими, – голод. Вечный, неизбывный, всепоглощающий.

Пространство вокруг нас загорается огоньками – это монстр распахивает добрую сотню глаз.

– Братец Линь, уводи сестрицу Дайюй! – командует наглючий Хубай. – Я задержу его. Знаю, что это за тварь…

Он перекидывается в животное и встает в боевую стойку, а Линь Вэйюань отправляет один из мечей себе за спину, хватает меня за руку и тянет прочь.

– Эй-эй, вы двое, кажется, забыли, что я – Высшая Богиня и тоже кое-что могу?! – напоминаю, задыхаясь от бега.

– Молчать! – рявкает Линь Вэйюань.

Видимо, кто-то думает, что он все еще в казармах теневых стражей! Как его только Цянцян выносила?

Бежать за ним непросто: я путаюсь в своем роскошном хвостатом платье, вполголоса кляня Владыку Дня за его любовь наряжать меня как куклу.

Мы резко останавливаемся.

Линь Вэйюань бесцеремонно задирает мои юбки и одним взмахом меча укорачивает их до колен.

– Ты с ума сошел? – возмущаюсь, густо краснея. – Что ты себе позволяешь?

– Не благодари, – говорит он, снова берет меня за руку и тащит за собой.

Должна признать, Вэйюань прав: двигаться стало куда свободнее. Мы сворачиваем дважды, прежде чем, спрыгнув с очередного горного уступа, нас настигает Хубай. Он изрядно потрепан – на белой шкуре алые разводы, но еще полон сил и желания сражаться.

– Они идут, – прорыкивает он. Мы с бывшим Наследным Принцем едва успеваем встать спиной к спине.

Действительно идут, лезут со всех сторон. Зубастые, безглазые, громадные. Линь Вэйюань спешно превращает мечи в лук, и Стрелы Чистого Света на короткие мгновения освещают эту серую реальность, золотым дождем сыплясь на монстров.

Пора, говорю Ей и выпускаю. Тут уже не до красования – выжить бы.

Сиванму была права: битва с одной только тварью забирает десяток тысячелетий совершенствования. И хотя я – древняя, все равно уже еле стою на ногах. А каково Линь Вэйюаню, мальчишке по сравнению со мной?

– Сила нужна? – предлагаю. Все-таки, если бы не его умение и ловкость, мы с Хубаем долго не простояли бы.

– Себе оставь! – отрезает. В его руках снова два меча. Он порхает между монстрами, как бабочка на цветочном лугу: легкий, маленький, хрупкий на фоне этих громадин.

Сколько мы бьемся? Я не вижу солнца! А монстры все прут и прут. И когда кажется, что мы управились, появляется нечто. Оно закрывает не только солнце, но и полнеба.

– Дайюй, щит! – Короткие команды, которые раньше злили меня, теперь кажутся единственно верными. В пылу боя не до разговоров. – Хубай, на тебе мелкие, а мы пошли.

Тигр тоже не спорит – кивает и бросается вперед, выставляя огромные смертоносные когти.

Линь Вэйюань прыгает вверх, я пристраиваюсь за его спиной и накрываю нас полукуполом щита. Защита – не моя сильная сторона, но, вернувшись на Небеса, мы с Нею стали куда сильнее. Поэтому я могу противостоять атакам адской твари, которая открывает пасть и, кажется, изрыгает в нас солнце. Одной рукой закрывая глаза от выедающего света, другой все-таки держу щит.

– Ты как? – ору в ухо своему товарищу по битве, потому как пространство вокруг полно звуков: рычание, визг, предсмертные вопли…

– Нашел его слабое место, – кричит в ответ. – Нам нужно ускориться!

Летать здесь мы не можем, но, оказывается, можем скользить в этом вязком пространстве, как в миске с желе. Именно поэтому мы оказываемся у монстра за спиной, прежде чем тот успевает сориентироваться.

– Вперед! – И мы мчимся по его хребтине, как по скале, перепрыгивая через огромные шипы. Наконец достигаем шеи.

Линь Вэйюань останавливается и говорит:

– Мне нужно пробраться под морду, там у него самое нежное место. Я смогу вспороть ему глотку. Удержишь щит?

Качаю головой.

– Нет, давай я помещу тебя в защитный кокон – так будет надежнее.

– Давай, только быстро.

Окружаю его световым защитным пузырем. Линь Вэйюань сплавляет два своих меча в один здоровенный и увесистый, берет его в правую руку, а левой хватается за шипы, которые окружают горло монстра, как ошейник.

Чтобы тварь повыше задрала голову, давая Линь Вэйюаню больше простора, щекочу его затылок огненными шарами. А то и вовсе чешу потоками первозданного огонька.

Тварь дергается, пытается выгнуться так, чтобы согнать назойливую мошку, которая пристроилась сзади, но не тут-то было! Я продолжаю веселиться и едва успеваю отскочить, когда меч Линь Вэйюаня выскакивает с моей стороны, пробив насквозь глотку монстра. Меня оглушает рев, и я лечу вниз, наблюдая, как громадная туша расползается на две половинки.

Линь Вэйюань недаром считается одним из лучших воинов Небесного Царства. По праву носит это звание.

Упасть мне не дает Хубай, подставив мягкую спину. А через минуту рядом с нами легко приземляется Линь Вэйюань, еще окруженный моим защитным коконом и выпустивший силу, из-за которой сияет ярче тысячи солнц.

– Эй, небесный, приглуши свой фонарь! – ворчу я.

Бывший Наследный Принц усмехается, но убирает сияние.

Бережно спустив меня на твердую поверхность, Хубай принимает человеческий облик.

– Близится Час Тигра[26], – говорит он.

– Плохо, всего два часа до заката. Нам надо спешить, – коротко комментирует Линь Вэйюань.

– В Час Тигра я обретаю высшую мощь, – продолжает помощник Сиванму, – могу нестись быстрее стрелы. Раны заживают мгновенно. И силы хватит, чтобы поднять двоих. Так мы точно успеем к Последнему Мгновению твоей возлюбленной, братец Линь.

Успели бы! Но нас отвлекает странный чавкающий звук. Когда мы оборачиваемся на него, то продирает ужас: две половины, на которые развалилась туча монстра, срастаются, притом быстрее, чем мы успеваем ахнуть…

И вот тварь уже жива, только стала еще больше и злее, чем в первый раз.

– Уходите, – командует Линь Вэйюань, – я его задержу!

– Нет, – пытаюсь возразить я.

– Да, Дайюй! Только ты и сможешь добраться!

– Но что я скажу Цянцян? Твоя сумасшедшая птичка выцарапает мне глаза!

– Если она захочет меня видеть – пусть ждет на Террасе Возрождения.

Это последнее, что он успевает крикнуть, потому что следом монстр бьет, и Линь Вэйюань принимает удар на скрещенные мечи, но его все же сметает втрое превосходящей силой. И моего щита у него больше нет.

Ждать нельзя – здешнее бледное, похожее на паровую булку, солнце медленно ползет на Запад и вот-вот войдет во владения Сиванму. Нужно спешить.

Хубай принимает тигриный облик, я вспрыгиваю ему на спину и, оглянувшись, вижу, как громадная туша прыгает на Линь Вэйюаня, погребая его под собой и явно ломая ему хребет.

В голове только и бьется: что я скажу Чжэнь Цянцян?

Но мысль сметает скорость – Хубай и впрямь несется, обгоняя время. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы держаться за его жесткую холку.

Перед Завесой, которая отделяет нас от Последнего Мига, я заставляю Хубая затормозить. Смотрю на те события, что происходили на Пике Справедливости, и вновь ощущаю все: и боль от сетей бессмертных, и отчаяние от бессилия. Все снова обрушивается на меня.

А еще я вижу Цянцян, виноватую перед Небом лишь в том, что решила защитить свое племя, спасти оставшихся от бездумного зверского истребления. В том, что повела себя как и следует принцессе. Распятая между Столпами Мудрости – кто вообще придумывает эти нелепые названия для орудий пыток?! – окровавленная, она смотрит в глаза любимого с презрением и смеется.

– Ну, давай же, трус, давай! – хлещет она Наследного Принца сильнее, чем ее саму недавно били Плетью Чистого Света. – Сделай это! Что же ты медлишь?

Чжэнь Цянцян сплевывает кровь – плеть повредила ее внутренние органы, – и губы маленькой птички становятся алыми, будто она сожрала кого-то. У Наследного Принца дрожат руки и кровоточат глаза – он просил для нее легкого наказания. Думал лишь сослать в Мир Смертных… Но теперь, перед лицом всех богов, собравшихся на казнь, он, Наследный Принц Небесного Царства, тот, на кого обращены взоры, образчик соблюдения принципов и законов, не может поступить по велению сердца.

Только сейчас, глядя на Линь Вэйюаня со стороны, я вижу, через что ему пришлось пройти. Он падает на колени перед венценосными родителями, перед всем двором, бьется головой о камни и молит:

– Отец! Матушка! Молю, измените наказание этой ничтожной! Выжечь ядро – это слишком жестоко.

– Да как ты смеешь?! – ярится Император-отец. – Она выступила против Небесного Царства! Она…

Не хочу слушать этот бред – и так знаю, что будет дальше: они сломают его своими законами и правилами, задавят ответственностью, и Наследный Принц сделает то, чего потом никогда не сможет себе простить…

И еще я понимаю: мне туда нельзя. Ибо я – именно как Дайюй Цзиньхуа – тоже там есть. Чуть поодаль, ожидающая своей участи. А это значит…

– Мне туда нельзя! Пространство просто схлопнется! И Линь Вэйюаню нельзя!

– Что же делать? – говорит тигр, вновь принимая человеческий облик.

– Иди ты. Тебя там никогда не было, а значит, ты не вызовешь возмущений Пространства.

Он послушно кивает:

– Хорошо.

Я достаю артефакт и разворачиваю портал – спасибо дядюшке Жу, позаботился, зная, что я не сильна в портальной магии.

Дальше все происходит очень быстро: тигр прыгает, перегрызая на ходу энергетические цепи Столпов Мудрости. Ухватив пленницу за край одежд, закидывает себе на спину и несется обратно быстрее, чем участники событий успевают опомниться. Завеса исчезает – стирается Последний Миг принцессы птиц-зарянок Зензен Киан, именуемой в Небесном Царстве Чжэнь Цянцян.

Они выскакивают прямо на меня.

– Дайюй? – зеленые глаза Розочки, и без того огромные, округляются до размера винных чаш.

– Некогда объяснять, Цянцян. Скорее убирайтесь отсюда, вот-вот сядет солнце!

– А ты?

Помню, что тигр сказал: сможет поднять двоих. Если Линь Вэйюань еще жив, они подхватят его. А вот троих Хубай выдержит вряд ли.

– Уходите! – рявкаю я на манер ее любимого.

И они оба, будучи чудовищами, подчиняются моему приказу. Хубай уносится, обгоняя время. Он должен успеть! Иначе все было напрасно!

А я…

Смотрю, как бледное солнце здешнего мира падает за горизонт, будто монета в щель между половиц. И абсолютная, настоянная в веках тьма смыкается надо мной…

Эпизод 35

Твой свет рассеивает мою тьму

Темно.

Абсолютно.

Без единого, даже маленького просвета.

Темнота густая, колышется, как покрывало. Кажется, ее можно трогать, даже пить.

Страшно ли мне? Скорее щекотно. Тьма трогает мягкой лапкой. Как кошка. В ней нет звуков – ничто не разрывает идеальную тишину. Не доносится рык, не слышны шаги, словно монстры тоже спрятались в норы и решили вздремнуть.

А потом зажигаются огоньки. Мириады огоньков. Будто воздух внезапно наполнился светлячками. Они дрожат, трепещут, переливаются и… поют. Тихонько. На разные голоса. Но сливаются в гармоничную мелодию. Песня красива, хоть и печальна.

И я понимаю: души. Вот они, души умерших. Когда садится солнце и прячутся монстры, начинается их время.

Здесь, наверное, есть те, кого мы с Ней… Ой! Готова ли я увидеть их? Что они скажут мне?

Слабый свет делает Тропу более-менее заметной, и я осторожно ступаю по ней. Раз я здесь, другого шанса не будет. Я должна отыскать короля птиц-зарянок и задать ему пару вопросов. Очень важных и волнующих меня. Именно они сделают картину полной. А без этого звена мне всю мозаику не собрать.

– Гуанли, король птиц-зарянок! Гуанли, отзовись!

– Я здесь, моя госпожа. – Передо мной появляется огонек, он дробится, и, словно звезды, образующие созвездие, тысячи огоньков создают силуэт мужчины. Даже в таком обличье птичий король величественен и красив. За спиной – огромные переливчатые крылья. На губах – мягкая улыбка.

– Ты и есть Гуанли, муж Ченгуан Куифен? – спрашиваю, хотя и убеждена: передо мной именно он.

– Вы знаете милую Ченгуан? – Мужчина сияет, если так можно сказать о существе, сотканном из света.

– Да, мы познакомились недавно.

– И вы знаете… – запинается он, – что она стала…

– …Бесовкой? – заканчиваю за него.

– Именно. Впустила тьму в свою душу, – с тяжелым вздохом говорит Гуанли.

– Она пережила большую боль, оказалась в отчаянном положении и искала силу где могла. Я не оправдываю ее, но по-женски могу понять. Мне тоже приходилось искать силу во тьме, когда некому было постоять за меня.

Его сияющий взгляд становится печальным.

– Моя бедная Ченгуан, – произносит он. – Это я виноват, что с ней случилось такое. Не смог ее защитить. Я – плохой муж.

Качаю головой.

– Нет, Гуанли, ты – ее лучик света. Она живет только потому, что хочет вернуть тебя.

– Вернуть? – Король птиц-зарянок хмурится.

И я рассказываю ему задумку сестрицы Ченгуан. Гуанли нервно мечется туда-сюда. Его призрачные, сотканные из огоньков одежды развеваются за спиной, беспокойно трепещут птичьи крылья.

Наконец он останавливается и просит меня:

– Госпожа, не дайте ей этого совершить! Если она вытащит меня отсюда, я не буду прежним. Царство Смерти метит каждого тьмой. И если выдернуть кого-то раньше срока, то он обратится в вечно голодного Демона Разрушения. Не будет меня, ее Гуанли – будет монстр похуже тех, что рыскают здесь при дневном свете. А если она перепишет судьбу всех птиц-зарянок, вызволив отсюда целое племя, то мир и вовсе пошатнется. Нет… Этого нельзя допустить! Должно быть, у моей дорогой Ченгуан от горя помутился рассудок!

Придавленная его откровениями, я бессильно опускаюсь на придорожный камень. А я ведь чуть было не помогла ей, собственноручно чуть не выпустила в мир армию бесов! Прав был Линь Вэйюань, когда ругал меня и говорил, что не думаю о последствиях.

– И что же нам делать? – бормочу я.

Гуанли присаживается рядом, если, конечно, допустить, что бесплотное создание способно сидеть.

– Госпожа, вы же знаете о Песни Души?

– Не так много, как хотелось бы, – признаюсь честно.

– Да, мы, птицы-зарянки, никогда до конца не раскрывали всех тайн этого магического действа. Так вот, одна из целей Песни – сохранить часть души птицы-зарянки. И со временем эта частица прорастает заново.

– Прорастает? – вскидываю брови. – Но как?

– У всех по-разному: у кого-то цветком, у кого-то деревом. Мы никогда не уходим из мира навсегда, а остаемся в нем, хоть и в другой форме.

– Но ведь Песнь Души была запрещена! Значит, далеко не все могли остаться?

– Перед смертью птицы нарушали запрет и все равно пели. А это значит, там, где по ветру сейчас колышется целый лес…

– Не лес, – пронзает меня догадкой, – роща. Бамбуковая! Та самая роща возле деревни Бамбукового Ветра! Жители считали ее священной. Не позволяли сломать ни одной ветки. А еще там всегда кто-то пел, жалобно и печально.

– Так это ты играл тогда в бамбуковой роще?

– Кто знает.

Тот разговор с Пеплом в первую встречу… Он знал? Конечно же, знал! Более того – наверняка все спланировал в своей высокой небесной резиденции. Расставил всех игроков на своей доске в вэйци. Сыграл в нас. Даже собственного брата втянул в эту игру! Безупречный и светлый Бай Гаошан!

Меня словно обливают холодной водой.

– Так вот почему она пришла именно туда, именно там начала действовать… Ее звала Песнь Души птиц-зарянок! – Пытаюсь схватить Гуанли за руку, но моя ладонь, разумеется, проходит сквозь туман. – Значит, если ухаживать за тем бамбуком, подпитывать его духовными силами, то однажды…

– Однажды побеги смогут вновь обрести человеческий облик.

– Но разве они будут опять птицами-зарянками?

– Нет, они будут духами бамбука. Но так ли важно, какую форму ты имеешь, если внутри будет все та же душа?

– А память? Вспомнит ли бамбуковый дух Гуанли прекрасную королеву птиц-зарянок Ченгуан, которая когда-то была его женой?

– Смешная вы, госпожа. Даже если не вспомнит – обязательно полюбит, ведь он – это я. А в моей душе всегда была и будет только милая Ченгуан. В любом из моих воплощений. В этом я и поклялся ей, но она не послушала…

Вот и собралась моя мозаика, встали на место все кусочки. И даже дышится легче.

Ничего не нужно переписывать, менять и создавать! Надо сберечь то, что есть. Вырастить, выпестовать те души, научить их любить. Вот что поможет Ченгуан Куифен избавиться от тьмы внутри, очиститься. Она должна стать хранительницей священной Бамбуковой Рощи!

Мне хочется поскорее вернуться и рассказать это ей. А еще – искренне поблагодарить Гуанли. Но когда я оборачиваюсь, на месте сияющего призрака уже никого нет. Да и остальные огоньки гаснут один за другим.

Пока от них исходит хотя бы слабый свет, стараюсь идти. Но вот гаснет последний – и тьма снова смыкается надо мной, как морская бездна. Я спотыкаюсь о камень и лечу вперед, больно стесывая ладони и колени – они же не защищены длинной юбкой.

Хочется плакать от страха и бессилия. Я чувствую себя как в тот день, когда очнулась в хижине после отравленного клинка Фэн Лэйшэна. Мир был таким огромным и страшным. И никого рядом, чтобы опереться, когда делаешь первый шаг…

Встаю, обползаю камень, о который споткнулась, прижимаюсь к нему и подтягиваю ноги к груди. Сейчас я снова маленькая и беспомощная Ю. Размазываю слезы по щекам.

Так, нужно собраться! У меня же есть свой огонь! Я сама огонь. Мне ли бояться тьмы?

Щелкаю пальцами – тусклые искры вспыхивают и мгновенно гаснут. Пробую снова и снова, опять и опять. Результат тот же.

Нет-нет-нет…

– Эй, – тереблю Ее, – как это понимать?

Она молчит.

Обиделась или…

Нужно заглянуть в себя, сходить в гости к внутреннему чудовищу.

Хотя вокруг абсолютная тьма, прикрываю глаза – нас ничего не должно тревожить.

Вхожу тихо.

Она лежит на боку и тяжело дышит.

Подбираюсь ближе, трогаю, пачкаю пальцы о горячую тьму… Так вот почему я чувствую себя такой жалкой и беспомощной! Мое внутреннее чудовище ранено. Она потратила много сил в сегодняшней битве, а я даже не заметила, не поняла, что Ее задело. Огонь, всегда окружающий Ее, еле тлеет.

Что же делать? Как исцелить раненое чудовище?

Страх от беспомощности только усиливается. Меня колотит. Дрожу вся.

А потом – прикрываю глаза рукавом, потому что тьму, будто мечом, разрезает вспышкой света. Нестерпимо яркой.

Он зависает передо мной, протягивая руку. Серебристые волосы мерцают и переливаются. Он так же невероятно красив – как тогда, в наш будто бы первый раз.

Я вкладываю свою ладонь в его. Он подтягивает меня к себе, поднимает на руки и взмывает вверх.

– Гаошан! – цепляюсь за каменные плечи, пытаюсь трясти. – Бай Гаошан! Ты все знал, да?! С первого момента? Или раньше? – Мой страж только хмыкает и сильнее прижимает к себе. – Ты все спланировал? Ну конечно! Кто же еще? Только светлейший наш! Безупречнейший! Владыка Дня, от чьего взора невозможно укрыться!

Ох, как я зла и как страстно хочу убивать!

– Как ты вообще можешь здесь летать? – рычу в его идеальное лицо, на котором сейчас ни одной эмоции. – Мы ползли, будто черепахи, а ты паришь, как птица.

– В этом сила света, Огонек.

– Но…

– Ты задаешь слишком много вопросов. – И затыкает меня самым наглым и бесцеремонным образом! Перехватывает мое запястье, когда я замахиваюсь, чтобы влепить ему пощечину. И мы парим, кружимся в воздухе, будто танцуем.

Вскоре я начинаю задыхаться, и тогда Пепел прерывает поцелуй. Глаза сияют мягко и нежно. Он прижимает мою ладонь к груди, где взволнованно бьется сердце.

– Ты скоро все узнаешь, любовь моя, – говорит, заглядывая мне в глаза. – И больше не будешь одна. Не будешь блуждать во тьме. Тебе не будет больно, потому что я буду рядом и отведу от тебя любую напасть, счастье мое. Единственная моя…

От его слов у меня что-то трепещет в груди, и глаза щиплет, но уже не от злости.

– Я люблю тебя уже несколько десятков тысячелетий. Сначала смотрел на тебя, как смотрит дух-прислужник на хозяина, – с трепетом и восхищением. А потом увидел женщину: трогательную, хрупкую, нежную, думающую, что она такая сильная и самостоятельная. И понял: я должен тебя защищать, беречь. – Гаошан нежно целует меня в лоб. – Да, порой, чтобы спасти тебя, приходилось делать жестокие, а то и вовсе ужасные вещи. Но когда ты, будучи Сюли, влюбилась в Лэйшэна, я чуть с ума не сошел. А потом он убил тебя! В ту ночь и мое сердце пронзили ядовитым кинжалом, Огонек. Я не жду твоего прощения, не собираюсь его просить, и не нужно меня оправдывать. Знаешь, смертные говорят, что и на солнце есть пятна. Вот и Владыка Дня неидеален. Но тебе придется принять меня таким, какой я есть, потому что я больше тебя не отпущу.

– Гаошан, тебе не кажется, что ты слишком наглый и я вправе тебя наказать? – говорю, укладывая голову на его плечо. Он прав – в его объятиях лучше. Хочется быть маленькой и беззащитной, чтобы он, большой и сильный, закрывал, спасал, защищал…

– Накажешь, как посчитаешь нужным, – спокойно отзывается он. – Но я не мог поступить по-другому, после того как наш сын явился ко мне и сказал: «Мамочка в опасности! Выручай ее».

– Наш сын?! – Вырываю из его признания только самое главное.

– Ага, славный малый. Правда, на тебя больше похож, чем на меня. Но это и не важно. Важно, что он есть. И ты есть. А дальше – мы вместе, любимая.

Злость отступает окончательно. Я только и могу, что улыбаться сквозь слезы. Мне хорошо и светло, больше нет страха и боли.

Спасибо тебе, мой хороший, что твой свет рассеял мою тьму.

И ты не прав: у нашего сына будут твои глаза.

Эпизод 36

Песнь Души звучит для тебя

Пепел приносит меня в Хижину, Парящую в пустоте. Здесь людно, и пространства словно стало больше. Вспоминаю деревню Бамбукового Ветра, которая за пару часов превратилась в небольшой городок… Расширение пространства! Дядюшка Жу всегда владел этим умением. Кому он помогал тогда – Фэн Лэйшэну или Бай Гаошану? Или обоим? Он тоже все знал?

Смотрю, как старик сидит довольный, усмехается, от чего его глаза превращаются в щелочки, гладит редкую бороду.

Конечно, знал! И он тоже. Они все знали! Но считали, что неведение мне во благо. Как там говорил Вэньчан, нахватавшийся словечек от девушки из Другой Истории? Меньше знаешь – крепче спишь. Вот-вот, так, видимо, и считали все эти мои… спасители.

Но я не злюсь больше – Бай Гаошан разогнал мою злость, как солнце разгоняет тучи. А его поцелуи… Нет-нет, лучше не думать, потому что губы горят до сих пор, и хочется продолжения. А кое-кто слишком проницательный кидает на меня многозначительные взгляды и ухмыляется.

У-у-у! Гуй вас раздери!

Ладно-ладно, не злюсь больше, в конце концов, мне вредно.

Оглядываюсь вокруг – кого только нет! Первыми мое внимание привлекают Юэ Ту и его помощница – Святая Дева, та самая принцесса Фа Юнсюэ. Значит, не только выходил, но и в помощницы взял. А она, судя по отточенным движениям и четкому выполнению инструкций, только рада.

Жаль, конечно, что Бесовка тогда помешала нам осуществить план и проучить Хушэня. Эх, а идея мне нравилась! Мы, чудовища, по-особенному относимся к снам, а Фэн Лэйшэн умеет снами повелевать. Так вот, он намеревался наслать на Тигриного Бога повторяющийся сон, в котором раз за разом перед ним появляется Юнсюэ и соблазняет его. А когда они оказываются в постели – Святая Дева превращается в чудовище и откусывает Хушэню хвост. Мы тогда знатно повеселились, придумывая это!

Чуть поодаль, у столика с вэйци, сидит малютка Янь Мин и смотрит на всех широко распахнутыми глазами. Конечно – тут и боги, и чудовища, есть на что посмотреть! И еще кое-кто белобрысый и полосатый трется рядом. Везет девочке на кошачьих. Моя школа! Но если старший брат давно безнадежно и многократно занят, то младший свободен и, будем надеяться, не склонен заводить гарем. Поэтому моей названой сестренке стоит присмотреться получше.

Кстати, старший брат тоже здесь – вон, стоят тигриным семейством, шепчутся: Хушэнь, Нянь Эньжу и еще две миленькие молоденькие тигрицы. Полагаю, те самые наложницы Ван и Дэ, о которых говорила Старшая Жена. Они и впрямь чудо как хороши. Не сравнятся, конечно, с безупречной красавицей Нянь Эньжу, но за один взгляд каждой из них императоры из Мира Смертных клали бы к их ногам трон и корону. То-то Хушэнь просто светится! Еще бы, такие красавицы рядом.

Нянь Эньжу выпускает хвост, и тот, как плеть, хлещет Тигриного Бога пониже спины:

– Кланяйся! Кланяйся, кому говорят, морда ты полосатая!

Хушэнь улыбается до ушей – чувствуется, он совсем не против находиться в нежных, но когтистых лапках своих любимых.

Склоняется передо мной, приложив руку к груди, и его жены тоже кланяются мне.

– Госпожа, – Нянь Эньжу выступает чуть вперед, показывая, кто у них главный, – мы явились сюда, чтобы пригласить вас и досточтимого деверя, – легкий поклон Хубаю, – на первое перевоплощение наших тигрят. Но поскольку здесь собралось столько почтенных людей, – она снова кланяется, но уже каждому по очереди, – то мы приглашаем всех. Перевоплощение тигрят – это важное событие. Чем больше гостей – тем торжественнее церемония…

Но в ее речь и мое благостное умиротворение врывается женский плач – так рыдают вдовы по не вернувшимся с войны бойцам. Перевожу взгляд на ложе у стены – участников сцены будто поменяли местами: мужчина – вернее, то, что осталось от Линь Вэйюаня, – лежит, а молодая женщина стоит на коленях рядом, сжимает искореженную ладонь и воет. Ей плевать, что ее собственные одежды в крови, что на тонких запястьях и изящных щиколотках еще алеют следы от магических оков Столбов Мудрости, что ее длинные, прекрасные, отливающие золотом волосы сбиты и запутаны.

Голос тонок и пронзителен.

– Зачем? Зачем вы привели меня в мир, где нет его улыбки? Вэйюань, возлюбленный мой, как я без тебя?! Не могу… Я больше не могу… – Она в бессилии роняет голову на ладони, которые сжимают его руку.

Мне сейчас противопоказаны такие волнения, но я даже сдвинуться не могу, завороженная силой и глубиной горя птичьей принцессы.

Ченгуан Куифен мягко кладет ей ладонь на плечо и тихо произносит:

– Сестрица… дорогая…

– Уйди, тварь! – взвивается Чжэнь Цянцян, вскакивая. Ее волосы взметывает незримый ветер. Зеленые глаза сверкают потусторонним огнем. – Это из-за тебя! Все из-за тебя! Он умер, потому что ты хотела вернуть своего мужа! Своего вернуть, а моего убить? Не прощу, никогда не прощу!

За ее спиной распахиваются огромные золотисто-огненные крылья.

Птицы-зарянки только с виду выглядели хрупкими, на деле же – сильные и опасные противники. Особенно в ярости.

– А ну молчать! – рявкает Юэ Ту, который тоже вертится у ложа Линь Вэйюаня. – Невозможно работать в таких условиях! – И, обернувшись к белокурой девушке, говорит: – Сестрица Юнсюэ, подай мне…

Называет какой-то одним лекарям известный предмет, а получив его – водит над телом Вэйюаня, качает головой, прикусывая губы. Закончив, оборачивается к все еще пышущей яростью последней принцессе птиц-зарянок.

– Дело касается вашего возлюбленного.

Чжэнь Цянцян убирает крылья, заталкивает подальше свою злость, вытирает слезы и говорит:

– Я слушаю вас, мудрейший Юэ Ту. – Она словно трепещет от почтения.

– Я лекарь, – начинает Лунный Заяц, но почему-то быстро осекается и сникает, – мне вроде бы не впервой приносить плохие вести, но… К гуям предисловия и этикет! – бесится он. – Я не смогу его спасти!

Чжэнь Цянцян падает на колени и, протирая пол своими длинными прекрасными волосами, ползет к нему, воя:

– Прошу вас… Умоляю… Вы лучший лекарь Трех Миров! Пожалуйста, господин Юэ…

В огромных глазах такая боль, что просто удивительно, как столько ее помещается в хрупком создании!..

– Ваше Высочество, – вежливо и печально произносит Юэ Ту, – вам не нужно так унижаться передо мной. Встаньте немедленно.

– Нет, господин Юэ, я буду стоять на коленях хоть вечность, только спасите его. Я не смогу жить без Вэйюаня. Мне даже дышать больно без него!

– Бедное дитя, – качает белой головой Лунный Заяц, – я бы и рад, поскольку сам уважал Его Высочество принца Линя. Но с Тысячелетним Разрушением не справиться даже мне…

– Тысячелетнее Разрушение… – шепчет Чжэнь Цянцян вмиг побледневшими и выцветшими губами. – Но как… Говорили же… на мне… – Она подползает к ложу и шарит, будто слепая, по телу своего возлюбленного. – Это же я, я… Почему он…

Юэ Ту подходит и кладет руку ей на голову, гладит, как ребенка. Мы все замираем, в напряженной тишине вслушиваясь в слова бессмертного лекаря.

– Тысячелетнее Разрушение накладывается один раз и находит свой объект в любом мире и воплощении. То, что смертное тело сменилось бы на бессмертное, проблемы бы не решило. Вы, Ваше Высочество, все равно были обречены. И был только один способ спасти вас: перевести проклятие на себя. Это мог сделать только высший небожитель, истратив все свои духовные силы. Перенос проклятия вызывал к тому же невыносимую боль, ведь в теле того, кто принял проклятие, медленно разрушалась каждая клетка, каждый орган… – Приложив дрожащую руку к груди, Юэ Ту продолжает в абсолютной тишине: – Я восхищаюсь Его Высочеством. Терпя такие страдания, он еще смог сражаться с монстрами Царства Смерти. Но, увы, он исчерпал себя до дна. До последней капли. И теперь просто исчезнет. Сотрется навсегда из Трех Миров…

И Чжэнь Цянцян кричит – так страшно, так отчаянно, так громко, что кажется, вздрагивает само спокойствие Высших Небес.

Так кричит раненая птица.

Должно быть, сердце ее в этот момент разрывается в клочья, потому что изо рта фонтаном брызгает кровь. Уже через миг принцесса падает у ложа своего возлюбленного на спину и смотрит в потолок остекленевшими глазами. Тонкие дрожащие пальцы скребут дощатый пол. Кровь собирается в лужицы вокруг нее. Собрав последние силы, стиснув в кулак все свое отчаяние, Чжэнь Цянцян все-таки приподнимается на дрожащих руках, запрокидывает голову и начинает петь…

Песнь Души птицы-зарянки – самое прекрасное, что когда-либо слышало мироздание!

Крылья, расправляющиеся у нее за спиной, медленно теряют перья. Они слетают одно за другим, будто листва с дерева в осеннюю пору.

Слова Песни превращаются в золотистые нити, которые сами сплетаются в саван и пеленают тело бывшего Наследного Принца. Юэ Ту смог сделать для умершего последнее: вернул красоту. И сейчас на ложе вновь лежал самый красивый мужчина Небесного Царства.

Укрыв своего прекрасного возлюбленного, Чжэнь Цянцян обращается полностью: огромная, прекрасная, величественная птица взмывает ввысь, и потолок расходится пред ней. Сделав круг над Хижиной, Парящей в пустоте, зарянка хватает такого маленького рядом с ней Линь Вэйюаня и летит прочь.

– Она на Террасу Возрождения! – говорит Пепел, и вся наша разношерстная толпа, включая двух смертных девушек, которые оказываются в Перелетных Шарах, несется следом.

Мы успеваем.

Зарянка со своей ношей взлетает высоко-высоко, превращаясь в точку. Складывает крылья, уже почти полностью растерявшие свои огненно-золотые перья, и камнем летит вниз – туда, где под Террасой Возрождения начинается из ниоткуда и утекает в никуда Река Бесконечности. Бьется о волны, разлетается золотыми искрами с последними, самыми красивыми и пронзительными нотами Песни Души…

И на мгновение все стихает и замирает.

А затем, прямо из равнодушных, вечно холодных и безжизненных волн выстреливают два побега. Они огибают Террасу Возрождения с двух сторон: один – тонкий и гибкий, извивается, ветвится, на нем набухают почки и появляются листья – чистейшие изумруды и цветы – золотые розы. Другой – высокий и стройный, устремляется ввысь, чуть склоняясь над розовым кустом, будто укрывая, охраняя его. Бамбук. Его листья – отточенные серебряные лезвия. Они звенят тонко и опасно – даже ветер, коснувшись их, режется в лоскуты.

Бамбук и Роза.

Сотни влюбленных будут приходить сюда, чтобы постоять под их сенью, прикоснуться к их Истинной Вечной Любви. Той, что не слабость, а великая сила. Той, за которую стоит бороться, даже если против тебя – само Небо.

И позже, намного позже сложат легенду о том, что каждое полнолуние на Террасе Возрождения появляются два силуэта: высокий стройный мужчина и нежная хрупкая женщина в легких многослойных одеяниях. Станут говорить, что у мужчины за спиной опасно поблескивают, перекрещиваясь, два острейших клинка. А в темных волосах женщины мерцает венок из золотых роз с изумрудными листьями. Мужчина обнимает ее за плечи, а женщина доверчиво склоняет голову ему на грудь. Так и стоят они, любуясь луной и наслаждаясь своим тихим вечным счастьем…

Эпизод 37

И Жизнь, и Хаос, и Любовь…

Но то будет потом.

А сейчас Ченгуан Куифен безудержно рыдает у меня на плече, ведь она только что похоронила еще одну из своих соплеменниц. Теперь в мире осталась лишь одна птица-зарянка, и та бескрылая и до краев наполненная тьмой. Изначальная Бесовка, оказавшаяся на деле одинокой отчаявшейся женщиной…

– Это я убила их! Я одна. Я виновата!

Обнимаю ее, глажу по волосам, как ребенка.

– Нет. Их убила зависть богов, потому что здесь, в Небесном Царстве, нельзя любить так сильно и так прекрасно, – говорю я. – Ты сделала благое дело – отныне они навсегда вместе. И уже никто и ничто не разлучит их.

Ченгуан слушает, как тихонько позвякивают изумрудные листочки юной розы и как вторит им серебряный перезвон листьев бамбука.

– Не наговорятся, – улыбается она.

– Еще бы, – отзываюсь я, – они не виделись тысячу лет. Им есть что рассказать друг другу… Кстати, мне тоже есть что рассказать тебе, сестрица Ченгуан.

Ее зеленые глаза широко распахиваются – в них отражается понимание.

– Ты встретила его, моего Гуанли!

– Да, – говорю я. – И он просил, чтобы ты даже не думала возвращать его. Если сделаешь так, он станет демоном.

Последняя зарянка грустно усмехается и кивает на розу с бамбуком.

– Теперь не выйдет – их больше нет.

– И не надо, – мягко улыбаюсь я, – потому что они уже вернулись. Все до единой. Все племя птиц-зарянок.

– Правда? – Она едва ли не подпрыгивает от радости.

– Вот только они больше не птицы. – Тихо вздыхаю.

– А кто же?

– Побеги бамбука. Целая роща. Помнишь такую?

– Бамбуковая роща возле той деревни, где мы впервые столкнулись с тобой?

– Да, именно она. Разве ты никогда не слышала там мелодию? Такую красивую и грустную, похожую на Песнь Души.

Она качает головой.

– Нет. Бесовкой я оставалась слепой и глухой. Хотя, должно быть, сама душа привела меня на то место.

– Так и есть, сестрица Ченгуан. Ты должна вернуться, замкнуть этот круг. Ухаживать за бамбуком. И через несколько тысяч лет побеги снова обретут человеческий облик. Иди…

Ченгуан Куифен счастливо улыбается, целует меня и исчезает.

Я оглядываю всю нашу процессию и говорю:

– Идемте назад, в Хижину, Парящую в пустоте. Выпьем за то, что Жизнь и Любовь сильнее Смерти и Ненависти.

Со мной соглашаются все.

В конце концов, двое влюбленных только что встретились после тысячелетней разлуки, и не дело подслушивать их интимный шепот…

Едва мы вновь появляемся на пороге Хижины, как дядюшка Жу выставляет на стол все свои запасы – лучшее вино в Трех Мирах. И мы пьем – за торжество жизни и любовь.

Кстати, когда мы вернулись, нас ждал еще один сюрприз: Маогуй собственной персоной. А рядом с ним – пухленькая, большеротая, с полуприкрытыми глазами девчонка. А вот и сестренка Цзинь Чан, догадываюсь я, Золотая Жаба, приносящая удачу. Маогуй сжимает ладошку малышки и не сводит с нее восторженно блестящих глаз – так смотрит старший брат на любимую младшую сестричку. Немного покровительственно, но бесконечно нежно.

– Вот, хозяйка, – подводит ее ко мне, – моя драгоценная сестричка.

Юэ Ту походит сзади и обнимает их обоих за плечи.

– И моя тоже, братец Маогуй, – чуть ревниво произносит он.

У них странная семья, но любящая. Чувствуется, что троих древнейших чудовищ связывает множество приключений, горестей и радостей.

– И где же была ваша сестра? – Перевожу взгляд с Юэ Ту на Маогуя.

– В плену у приспешников Изначальной Бесовки, – говорит Маогуй и сжимает кулаки. На нем по-прежнему костюмчик монаха – чары Фэн Лэйшэна так просто не развеять. – Но когда вы утащили Бесовку на Небеса, с них спал морок, и они просто разбежались. И я, едва исцелившись, сразу же помчался за сестрой.

– Но зачем Бесовке была нужна Цзинь Чан? – Я все еще не понимаю.

Девочка отвечает сама, бессовестно ткнув в меня пальцем:

– Я же приношу удачу, глупышка!

– Только им это, смотрю, никак не помогло?

– Так я не всем приношу, – улыбается Цзинь Чан, растягивая свой и так огромный рот до самых ушей.

Маогуй виновато опускает голову.

– Ты прости меня, хозяйка… Ну что кинулся тогда… Они угрожали мне жизнью сестры.

– Не прощу, – фыркаю я, и Кот по-настоящему пугается. Поэтому спешу его успокоить: – За то, что поверил. Кто бы стал убивать того, кто должен принести удачу?

– Верно, хозяйка. Теперь ты накажешь меня? – Маогуй вскидывает на меня огромные жалостливые глаза. Котам всего мира надо запретить так смотреть. Это невыносимо!

Усмехаюсь.

– Не волнуйся, твоя лысая тушка сегодня не пострадает. Иди лучше выпей. Уверена, такого вина, как у дядюшки Жу, ты не пробовал никогда!

Они отходят, а их место занимает та самая принцесса Фа Юнсюэ.

– Ваше Высочество. – Склоняю голову.

– Не стоит, – вскидывает она изящную ладонь, – я больше никакая не принцесса. С тех пор как возродилась заново в Лунном Дворце, благодаря искусству наставника Юэ Ту, я кто угодно, но больше не та самая принцесса.

Судя по улыбке, она этому очень рада.

– Вы теперь зовете Юэ Ту наставником?

– Да, – признается Юнсюэ, – он любезно согласился взять меня в ученицы. Что я за Святая, которая не может исцелять больных и страждущих?

– А Янь Мин? – Киваю на малышку, которая уже вовсю флиртует с Хубаем.

– Она попросилась быть моей помощницей. Я не стала отказывать, я же планирую стать странствующим лекарем, а тут без помощника никак.

Фа Юнсюэ больше не носит вуаль – общение с чудовищами из Лунного Дворца определенно пошло ей на пользу.

– А генерал Се Чжимин разрешит вам странствовать? – задаю чисто женский вопрос.

Она фыркает.

– Генерал Се Чжимин женат на войне. Вот когда разведется с ней, тогда я и подумаю, принимать его предложение или нет. А соперницу я не потерплю, тем более такую кровавую.

О, кажется, могучий генерал попал в серьезный переплет! Эта маленькая белокурая плутовка будет вить из него веревки. В то, что он ради Фа Юнсюэ пойдет на все, я охотно верю.

Приятно быть среди друзей, видеть их улыбки, слушать их смех. Наблюдать за тем, как одни напиваются, а другие, как дядюшка Жу и Бай Гаошан, играют в вэйци. Только я не могу присоединиться ни к тем, ни к другим. Вино мне теперь нельзя, а в вэйци я как ничего не понимала, так и не понимаю.

Уже намереваюсь подойти к тигриному семейству – братья-тигры давно не виделись и теперь радостно общаются, – когда в Хижину влетают еще двое: Вэньчан, снова взъерошенный и в перекошенной, неприлично открытой одежде, а за ним – Фэн Лэйшэн.

– Я пытался его остановить, – признается мой темный страж, когда все присутствующие оборачиваются.

– А не надо меня останавливать! – огрызается Вэньчан. – Она вернула мне Кисть Творения! Бесовка сама ее вернула! А Ро-Ро, моя милая Ро-Ро, отдала Полотно Мироздания. И я, как только взял их в руки, понял, что надо делать!

– Что же? – Вскидываю брови.

– Редактировать, Цзиньхуа! Редактировать! Я столько ошибок нашел – нужно их исправлять, и как можно скорее. – Он тычет пальцем в небо, и мы все, как по команде, вскидываем головы.

Потолка над Хижиной больше нет – сгорел в пламени крыльев птицы-зарянки, – а небосвод, безупречно-лазурный, прорезает безобразная черная полоса. Она расползается во все стороны, как клякса от туши.

– Искажение… – дружно выдыхаем мы.

– Оно самое! – почти радостно заявляет Создатель Всего Сущего, и в его изумрудных глазах поблескивает искра, которую все творческие люди называют одинаково: вдохновение. – Цзиньхуа, помнится, ты хотела стать моим соавтором? Сейчас самое время! Я понял свою главную ошибку: раньше я создавал мир один, а две головы, как известно, лучше! Готова творить, а, Соавтор?

– Я-то готова. – Мне невольно передается его волнение перед началом творения. – Но что для этого нужно?

– А Бесовка не обманула, – он улыбается до ушей. – Кисть – одна штука, Хаос – одна штука и Истинная Любовь – тоже одна штука.

Я качаю головой.

– Боюсь, с Хаосом я тебе не смогу помочь. Она ранена и без сил.

Вэньчан смеется.

– Хаос не может быть ранен. Он может только хандрить.

– Хаос не может, а Она – может! – Защищаю свое внутреннее чудовище. – Она же девушка! Хоть и порождение Хаоса.

– Загляни в себя, убедись!

Заглядываю. Убеждаюсь: сидит – довольная, пылающая, лопает тот сумбур, что последнее время творится во мне. Значит, поправилась. Хорошо. То-то я и чувствую, что сила вернулась.

– Ладно, допустим, Хаос у нас есть. А Любовь?

– Ну какая же ты глупая, Цзиньхуа! – Он небольно ударяет меня по голове Кистью Творения. – Ты и есть Любовь!

– Я – Любовь? – Недоверчиво хмыкаю. – А не ты ли не так давно говорил, что мне не понять, потому что я не любила?

– Я ошибался, Цзиньхуа! Говорю же, наделал ошибок. Совсем не в том направлении увел сюжет. И теперь все разваливается как карточный домик! – почти отчаянно восклицает Вэньчан.

– И все-таки… Я – Любовь? – переспрашиваю с сомнением.

– А ты загляни в себя еще раз, а потом – изнутри – посмотри на мир, на всех, кто окружает тебя. Разве ты не любишь их?

Люблю. Конечно, люблю. Каждого! Смотрю и понимаю: никого не готова потерять. Ни одного создания больше. Они слишком драгоценны.

И вдруг осознаю: свечусь. Даже руку к глазам подношу, а через нее – будто солнце пропустили. Лучи во все стороны. И такое ликование и счастье наполняет! Наверное, бог становится по-настоящему богом, когда его вот так вот переполняет Любовь. До краев. Вырываясь через поры ослепительным светом.

Только я ведь не бог. Я – чудовище. Я Хаос. Я разрушение. Я мрак.

Мамочка!

Этот крик перекрывает все мысли. Выдергивает из хаоса, заставляет кинуться и обнять крохотный Огонек, спрятать его в ладонях, прижать к сердцу. Вдавить в себя.

Мой сыночек! Мой росточек!

Или все-таки бог? Боги ведь творят жизнь. И я сотворила.

Я Любовь. Я Созидание. Я Свет.

И я взлетаю, раскинув руки, словно собираюсь обнять весь этот мир.

Нет, все Три Мира. Целую Вселенную.

Лечу и чувствую, как расту. Вон уже они, мои любимые, мои драгоценные, такие крошечные внизу. Стоят, задрав головы, машут руками, что-то кричат.

Улыбаюсь им. Так бог, глядя сверху, улыбается смертным.

Я люблю. Так сильно люблю их, что эта любовь разрывает меня!..

Рассыпаюсь на мириады золотых осколков. В звездную пыль. Ту самую, из которой потом рождаются планеты.

И вижу, как Создатель, сбросив личину глупого Божка Литературы, становится со мною вровень. Макает в эту звездную пыль Кисть Творения и наносит письмена на Полотно Мироздания…

Мы создаем новый мир – с учетом ошибок прежнего. В нем будет править Любовь.

Уж постарайся, Соавтор!

Эпилог, который мог бы стать прологом…

– Мамочка, мамуля, вставай. Ну когда ты уже проснешься?

Маленький мальчик тормошит за плечо молодую женщину, которая сладко спит, улыбаясь во сне. Ее длинные волосы, в которых будто потрескивает огонь, стекают с ложа и собираются внизу темными кольцами. Ее кожа бела и нежна, хотя нос и щеки то тут, то там трогают веснушки. Кто-то, может, сочтет ее дурнушкой и даже чудовищем, но для малыша нет никого прекраснее в целой вселенной.

– Мамуля, пора! – не унимается малыш. – Смотри, сколько ты уже их наснила!

Вокруг головы женщины летают полупрозрачные пузыри – новорожденные миры-тексты. Мальчик любит играть с ними, рассматривать их. Так любящая мать рассказывает ему сказки. Сочиняет для него.

Вот в той, розоватой, парень с зелеными глазами в непривычных одеждах целует девушку с яркими едко-розовыми волосами. В той, густо-фиолетовой, его родной дядя, грозный Владыка Ночи, ловит падающую звезду и заворачивает ее в свой плащ. Через его руку, бережно прижимающую звездочку, водопадом стекают золотые волосы. В той, которая переливается золотым, изумрудным, черным и серебряным, – высокий мужчина с черными волосами, в которых прячутся ниточки раннего серебра, ведет за руку красивую зеленоглазую женщину. Они одеты в богатые церемониальные одежды, как и полагается Императору и Императрице Небесного Царства.

Мальчик любит мамины сказки. Но все-таки он ждет, когда она проснется и расскажет ему главную сказку – ту, в которой будет он, папа и мама.

– Пап, – мальчишка переключается на мужчину с серебристыми волосами в скромных одеждах храмового служителя, – сыграй. Может, мамочка тогда быстрее проснется?

Мужчина вздыхает и садится у подножия высокого ложа, позволяя мальчику устроиться у себя в ногах.

– Конечно, сынок, мамочка уже скоро-скоро проснется. Нам осталось подождать совсем немного. И мы будем первыми, кого она увидит…

Вторя его словам, шумит, будто ликует, священная Бамбуковая Роща.

Ребенок счастливо улыбается, а мужчина подносит к губам сюнь и играет прекрасную мелодию.

Люди, собравшиеся у входа в храм Рождающей Миры, зовут эту мелодию Песнью Души. И знают: если главный служитель исполняет ее, значит, уже сегодня спавшая пять столетий богиня наконец откроет глаза…

Примечания

1

Образное китайское выражение, использующееся для описания человека, приносящего несчастья.

2

Хуапигуй – дух с разрисованной кожей. Обычно изображается как человекоподобное существо с зеленой шкурой и полной острых зубов пастью. Ночами пожирает людей, а днем маскируется, облачаясь в кожу своих жертв: чаще всего старается выдать себя за прелестную девушку. Считается, что такими духами становятся женщины, кем-то или чем-то жестоко обиженные при жизни. Эта обида столь сильна, что не позволяет духу покинуть мир, а заставляет оставаться в теле, даже когда от него остались одни кости. Поэтому они и ищут «одежду» в виде тел своих жертв, чтобы обрести новую оболочку.

3

Традиционная китайская женская заколка-палочка.

4

Вэйци, японское го, корейское падук – настольная игра на логику и стратегию, усложненный аналог шашек.

5

Одна из пяти стадий совершенствования. В даосской традиции выделяют следующие стадии: Бессмертие призрака, Человеческий бессмертный, Земной бессмертный, Бессмертие духа, Небесный бессмертный.

6

Хушэнь – Тигриный Бог. Нередко предстает в человеческом теле, но с головой тигра. К людям он дружелюбен и даже испытывает любопытство. Любит подкрадываться сзади, стучать по спине, а потом затевать продолжительную беседу. Если человек потерялся в лесу, встретить Хушэня будет большой удачей, так как он не прочь вывести заблудившихся на верную дорогу. Несмотря на дружелюбие, он является грозным созданием и способен командовать обычными тиграми.

7

Сунь Укун – Царь обезьян. Один из самых известных персонажей-приматов в мировой литературе, персонаж романа «Путешествие на Запад». Является бессмертным демоном, который получает исключительную силу от долгих лет духовного совершенствования и восстания против первенства Небес.

8

Полудрагоценный камень, самоцвет, имеющий полосатый окрас: более темные коричневые полосы сочетаются со светлыми, медово-желтыми. Из-за этого камень напоминает шкуру тигра или глаз с вертикальным зрачком.

9

Маогуй – Дух кошки. Во времена династии Суй (581–619) популярным был ритуал принесения кошки в жертву, чтобы ее неупокоенный дух убил выбранного заклинателем человека. Подобный ритуал был частью магии гуду, чем-то напоминающей более известную магию вуду. Считается, что после проведения ритуала у жертвы сначала начинало болеть сердце, как будто в него колют иголками. Потом дух пожирал внутренние органы, пока жертва не умрет, отхаркиваясь собственной кровью.

10

Юэ Ту – Лунный Заяц. Живет на Луне под растущим там деревом, круглый год толчет в ступе снадобье бессмертия. Считается лучшим врачевателем.

11

Нюйва – одна из великих богинь китайского (даосского) пантеона, создательница человечества, избавительница мира от потопа, богиня сватовства и брака.

12

Гуаньинь – одно из главных древневосточных божеств женского рода, знаменитая богиня сострадания и милосердия. Именно она наделяет людей этими качествами, заставляя их становиться лучше, чище духовно.

13

Эрху, эрхуцинь – старинный китайский смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами.

14

Жуцюнь – короткая кофта с длинной юбкой, которая крепится над грудью. Выглядит как платье наподобие сарафана с длинными рукавами и накидкой-шарфом или легким халатом.

15

Традиционный макияж в виде цветка или другого узора на лбу.

16

Цзинь Чан – трехногая золотая жаба, она же Цзинь Чан Чу. Обитает в Лунном Дворце. В китайской культуре и фэн-шуй Цзинь Чан является символом удачи и богатства.

17

Наименьшая китайская мера длины, примерно 3,33 см.

18

Одна палочка горит примерно 1520 минут в зависимости от толщины.

19

Сюнь – шаровидная, сосудистая флейта.

20

Жуошуй – в китайской мифологии река, разделявшая царство живых и мертвых. Согласно представлениям, река находилась под горой Куньлунь, где раньше боги и смертные жили вместе. Была пущена там предком людей в качестве преграды для демонов.

21

Цзяньсинцзи – разновидность китайской алебарды, состоящей из длинного колющего меча и короткой колюще-рубящей части. Была распространена в эпоху Западной Чжоу и эпоху Сражающихся царств.

22

Гэ – колюще-рубящее древковое оружие, распространенное в Китае с эпохи Шан до эпохи Хань. Имеет сходство с алебардой.

23

Время между 20 и 22 часами.

24

Время между 22 и 24 часами.

25

Сиванму, Си-ван-му – согласно китайской традиции, являлась повелительницей Запада, хранительницей источника и плодов бессмертия. В более древних мифах она выступает грозной владычицей Страны мертвых, находившейся на западе, и хозяйкой небесных кар и болезней, в первую очередь чумы, а также стихийных бедствий, которые она насылает на людей.

26

Время суток между 15 и 17 часами.

Content

Яся Белая
Небесное чудовище

Пролог

Эпизод 1 Шаги в тишине нарушают мой покой

Эпизод 2 Огонек и Пепел: мой, твой (наш?) дом…

Эпизод 3 Госпожа Чжао выпячивает грудь и источает…

Эпизод 4 Откуда ты пришел в этот мир?

Эпизод 5 Ты задолжала мне брачную ночь

Эпизод 6 Я сыграю по твоим правилам, муженек, только не пожалей

Эпизод 7 Кто сказал, что я люблю кошачьих?

Эпизод 8 Если ты хочешь любить меня – полюби моего кота. Ну или двух…

Эпизод 9 Для богов наша жизнь – просто партия в вэйци…

Эпизод 10 Разве женщина может быть святой?

Эпизод 11 Предупрежден – вооружен

Эпизод 12 Чем прекраснее цветы, тем гуще тень от их лепестков

Эпизод 13 Та самая принцесса

Эпизод 14 Я придумал, как накажу тебя

Эпизод 15 Луна, вино и множество вопросов…

Эпизод 16 А вот и ответы. Но не те, что хотелось бы слышать

Эпизод 17 Хочешь зваться Святой – соответствуй…

Эпизод 18 Богиня открывает глаза

Эпизод 19 Когда даос Когда даос поднимается на одну ногу, демон поднимается на десять!

Эпизод 20 Вода отступает – проявляются следы на камнях

Эпизод 21 Кто ближе к огню, тот первым и сгорает

Эпизод 22 Заводишь друга – смотри в его сердце

Эпизод 23 Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах

Эпизод 24 Творить, но не вытворять

Эпизод 25 Усмири своего кота – с остальным я разберусь сам

Эпизод 26 Переполох в Небесном Царстве, или Немного о тиграх и птичках

Эпизод 27 Так вот ты какой, тигриный рай!

Эпизод 28 Я просто хотел как лучше, а получилось…

Эпизод 29 Вот сама у нее и спроси

Эпизод 30 Я смотрю в твои глаза

Эпизод 31 Во всех мирах и воплощениях вижу лишь тебя

Эпизод 32 Для тебя я поверну время вспять

Эпизод 33 Знай, за долгой разлукой обязательно будет встреча

Эпизод 34 На Тропе Времен

Эпизод 35 Твой свет рассеивает мою тьму

Эпизод 36 Песнь Души звучит для тебя

Эпизод 37 И Жизнь, и Хаос, и Любовь…

Эпилог, который мог бы стать прологом…

Примечания