Антон Понизовский

Тебя все ждут

© Понизовский А.В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Первый том

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора

Пушкин

Первая часть

ПЕРВОЕ ПРАВИЛО

Не оставляйте ей выбора.

По-английски всегда короче и чётче: No сhoice.

Заставьте смотреть. Зацепите. Если вы не удержите её у экрана девять секунд, все ваши труды пойдут прахом.

Сразу же дайте главное обещание. Покажите красавца – и не на ваш собственный вкус, не на мой вкус красавца, а на вкус среднестатистической тётки в халате, пятьдесят пять плюс. Покажите ей крупного, статного, молодого… Вообще-то ему уже тридцать восемь, но выглядит он свежо: щёки кровь с молоком, кудри русые, глаза, естественно, голубые. Красавец в белой открытой рубахе, пушкинско-мушкетёрско-гардемаринской, в обтягивающих панталонах. Смотрит вверх, в потолок, прямо в камеру – так что тётке, застывшей перед экраном со сковородкой, кажется, что он глядит именно на неё, снизу вверх. Многообещающий ракурс.

Быстрее, осталось семь с половиной секунд.

В руке у него перо – большое, гусиное, настоящее. Он проводит этим пером по нижней губе – туда оно скользит гладко, а обратно цепляется за губу, топорщится – чтобы зрительница обратила внимание на его губы: полные, ярко очерченные; верхняя – с трогательным треугольным клювиком. Если дать тётке ещё полсекунды, она, возможно, заметит, что пряничной красоте чего-то недостаёт: он будто бы не до конца наведён на резкость, слегка не в фокусе – поэтому эти лишние полсекунды вы ей не даёте. Красавец обмакивает перо в чернильницу и, склонясь над страницей, пишет, как бы в порыве внезапного вдохновения. Перо скрипит.

Разумеется, вы не покажете тётке, что в бронзовой антикварной чернильнице сухо. Иначе балбес всё заляпал бы, и рубаху свою псевдопушкинскую заляпал: он не умеет писать пером. Начали было учить, наняли специального преподавателя, но доучить не успели. Скрип пера подложен из библиотеки шумов, а под перьевым наконечником спрятан обычный шариковый стержень.

Чтó он пишет, не видно. Стихи, думает тётка со сковородкой. Кому? По логике, той, кому заглядывал в глаза снизу… Он любит меня, балбес, нежно думает тётка. Ляжки в лосинах чуть полноваты, но ничего.

Дело сделано, месседж послан. Можете ли вы коротко сформулировать этот месседж? А одним словом можете? Ну конечно. «ЛЮБОВЬ». Тётка со сковородкой хочет смотреть про любовь, и она смотреть будет. Значит, вы всё сделали правильно – и в девять секунд уложились с запасом. Мои поздравления.

Теперь, поскольку этот небольшой запас времени тоже необходимо потратить с толком, вы можете очертить сеттинг, сиречь вселенную, в которую тётке захочется погрузиться, забыть про свои сковородки и про бухгалтерию, где она дорабатывает до пенсии. Вот, пожалуйста, ссылочка на заставку «Дома Орловых»: виньетки, люстры, паркет, позолота, белые платья, мундиры, кавалергарды… Девятнадцатый век: Пушкин, первый бал Наташи Ростовой, вот это всё. Любовь в девятнадцатом веке. Пока достаточно.

ВСЕЛЕННАЯ РАСШИРЯЕТСЯ

Достаточно – но не для вас. Вы-то сами – не тётка со сковородкой (даже если вы тётка со сковородкой).

Вы знаете, что кудрявый муфлон в лосинах – второразрядный актёр, что в чернильнице пусто, что весь девятнадцатый век снят в одной декорации, в одном-единственном, хотя и очень большом, павильоне.

Что мне делать, если семейные саги наводят на вас тоску?

Да, вы в курсе, что «Дом Орловых» – это самый успешный российский проект телесезона 2021/22, прорывный способ работы с актёрами в реальном времени и поразительный человеческий эксперимент. Да, вам интересно, как всё это было устроено. И да, конечно, вам хочется повторить и превзойти мой успех, вам, как и мне, нужны рейтинги. Но вы ничего не можете с собой поделать, от мелодрам вас тошнит и перспектива застрять в павильоне «Дома Орловых» среди фраков, лосин, причёсок а-ля девятнадцатый век, локонов, ахов, вздохов и позолоченного пенопласта вызывает у вас клаустрофобию. Ваши чувства изношены, притуплены профессией, но они всё же есть, вы живой человек.

Что мне такого сделать, чтобы вы прочитали этот учебник не только по необходимости, а с интересом?

Думаю, провести небольшую экскурсию.

Вы помните, что декорация «Дома Орловых» была смонтирована в АСБ-29[1] – в самой большой эфирной студии Останкинского Телецентра.

Если вы проведёте в здании Телецентра хотя бы несколько дней, то в какой-то момент вас коснётся странное чувство безжизненности. Скорее всего, это произойдёт поздним вечером, когда опустеют останкинские коридоры.

В одном из писем А. Ю. Орлов (тот самый балбес в лосинах) упоминает коридор третьего этажа, который тянется вдоль телецентровского фасада почти что на полкилометра. Он кажется бесконечным, по правой стороне закрытые пронумерованные двери – почему это зрелище так угнетает? Может быть, потому, что для человека естественно находиться в доме, где комнаты можно пересчитать по пальцам. Одна-единственная закрытая дверь – уже источник тревоги: вдруг в этой комнате Синяя Борода прячет мёртвое тело?

Закрытая дверь – как зудение зуммера, но когда этих зуммеров сотни, тревога не возрастает, а наоборот, притупляется. Такого же рода апатия и тоска охватывает посетителя любой большой канцелярии или тем более министерства. Представьте себе МИД, высотку, двадцать семь этажей офисов и подсобок. Теперь положите эту высотку горизонтально. Телецентр больше в два с половиной раза: кубатура высотки – 400 тыс. м^3, объём «Останкино» – более миллиона кубических метров.

При этом Останкинский Телецентр – не обычное министерство. От коридоров отходит множество ответвлений, и если вы двинетесь внутрь, заплутаете в этих проходах, пазухах, закоулках, наугад выберете дверь, наляжете на поворотный рычаг, дверь неохотно откроется, вы заглянете в тёмную студию или в техническое помещение… и увидите, что Телецентр – это огромный завод: студии – те же цеха, а телекамеры, краны и осветительные приборы – те же станки и турбины; здесь тоже пахнет нагретым железом, резиной, горелой пылью, а за пределами студий вы постоянно слышите очень далёкого, но гигантского комара или пчелу: это жужжат доисторические кондиционеры, собранные, как я читал, зэками на Домодедовском машстройзаводе в 1960-х годах, отмотавшие четыре срока и продолжающие гудеть и дрожать.

Вот у нас уже есть набросок художественного решения: пустой коридор уходит в тусклую бесконечность, как в дымку; по правой стороне – двери, двери, сотни дверей; камера очень медленно движется – не для того, чтобы миновать коридор, а наоборот, чтобы усилить ощущение безвыходности; висит фоновый гул…

И всё же любой настоящий завод, Домодедовский ли машиностроительный, Магнитогорский ли металлургический, как бы он ни пугал и ни подавлял нас, утончённых работников кино- и телеискусства, какие бы звероподобные заключённые там ни работали, любой действующий завод – это всё же некая очевидность, целесообразность. Завод производит что-то реальное и, в этом смысле, живое.

А что производит Останкинский Телецентр?

Вообразим себе окна многоквартирных домов, подслеповатое голубое мерцание в этих окнах. Но даже экраны, жидкокристаллические дисплеи собраны не в Останкино, а в Китае, в Корее, в Калининграде. Телецентр производит лишь образы, изображения на экранах, мелькающие на одну двадцать пятую долю секунды и исчезающие навсегда. Останкино – все эти горы металла, цеха, склады, тихие зоны, эфирные АСБ, заключённые в звуконепроницаемые пружинные саркофаги: вы знаете? некоторые из таких студий способны выдержать землетрясение, чуть ли не атомный взрыв – не пошатнувшись, не моргнув объективом… – но что, собственно, здесь производится? Пустота.

Пустота плюс тщеславие.

Может быть, именно в этом причина странного изнеможения, которое настигает в останкинских коридорах. Не дешёвая мистика (мол, построено на месте кладбища, на костях, на останках – отсюда «Останкино»), не зомбирующее излучение, про которое любят шутить сотрудники Телецентра, и даже не электромагнитный фон, действительно очень высокий, оттого что всё здание нашпиговано проводами, – нет: я думаю, это душевное оцепенение перед лицом… точнее, перед безликостью пустоты.

Даже воздух тут неживой, неподвижный, пустой, как дистиллированная вода, без вкуса, без запаха. Им нельзя надышаться.

ПЕРЕХОД ХОДА

И вот вместо тупой мелодрамы мы получаем своеобразный жанровый сэндвич: костюмная сага плюс… как назовём?.. ну, навскидку, без лишней скромности – пусть будет экзистенциальный триллер.

ОК. Но мы же с вами не просто болтаем, мы учимся мыслить картинкой. Набросаем сценарий рекламного ролика.

…Нет, я не имею в виду трейлер «Дома Орловых», этих роликов было полно (см. ссылочки в приложении) – давайте представим трейлер учебника, вот этого, который у вас в руках. Я предложил вам два образа: сладкий, яркий, пышущий жизнью муфлон в лосинах – и безжизненный выморочный коридор Телецентра. Как мы два эти образа соединим?

Подумайте пару минут. Запишите то, что придумали.

Теперь сравните с моим вариантом.

Каким бы сложным ни было моё отношение к К. З. Тодуа, его афоризмы частенько приходятся кстати – сейчас, например, такой: «Кратчайшее расстояние между точками – это прямая».

Вернёмся к первой картинке. Наш кудрявый балбес поднимает глаза к потолку. Мы следуем за его взглядом и видим на потолке правильные ряды пятнышек. Приближаемся и различаем, что это не шляпки гвоздей, а крошечные объективы – каждый не больше, чем объектив смартфона… Бац! мы уже внутри объектива, как в глазном хрусталике, и видим героя внизу искривлённым, как через выпуклое стекло. Проламываем потолок (можно подкрепить движение треском гипсокартона) и поднимаемся над декорацией.

Осветительные приборы, фермы под потолком – у Орлова мы встретим подробное описание. Важно ощутить размер студии, почти двадцать тысяч кубических метров. Усилим контрастность: провалим всю студию в темноту и на фоне сплошного чёрного космоса дадим яркие стрельчатые лучи прожекторов, как рефлекторы в операционной.

Не замедляем движение камеры! С ходу врезаемся в стену АСБ-29: прогрызаем звукопоглощающую обшивку, проламываем бетон (с шумом сыплется крошка) – и оказываемся во внутренностях межэтажного перекрытия: трубы, трубки, трахеи, артерии, провода, разноцветные, как на схеме в анатомическом атласе, узлы, сплетения, связки, волокна… Скользим вдоль проводов с электрическим звуком (на самом деле, такого звука не существует – но ведь какой-то звук в вашей фантазии связан с электричеством: потрескивание? гудение? Когда нет времени, стереотипы прекрасно работают, используем не стесняясь: звук нужен секунды на полторы). Пробурившись сквозь этажи, выскакиваем в коридор – тот самый, ранее мной описанный коридор, вечерний, пустынный, тусклый. Далеко впереди в расфокусе – человеческая фигурка.

Чтобы усилить ощущение скорости, используем долли[2]: продолжая быстро двигаться по горизонтали, одновременно взлетаем с уровня пола на высоту человеческого роста. Приближаясь, мы видим, что человек стоит, упершись в стену руками и лбом, ему явно нехорошо. На нём джинсы, чуть мешковатые, поношенная тёплая куртка. Сразу считывается: на улице поздняя осень или зима, человек небогат, возраст средний, волосы русые… Ба! Да ведь это муфлон! Только выглядит он гораздо, гораздо бледнее, чем давеча в студии: какой-то помятый, потасканный…

Ну всё, дальше рассматривать некогда, я лишь успеваю крикнуть вдогонку, что это действительно наш герой за четыре часа до того, как он впервые попал на съёмочную площадку «Дома Орловых»: с разгону мы вклиниваемся ему в голову – Δ! И дальше – везде, где фигурирует треугольник Δ, – звучит уже не мой скрипучий голос, а бархатный баритон А.

1

Весь измотанный, измочаленный, подхожу к аппаратной озвучки – и вдруг меня вбок повело, повело, ноги подмялись, перед глазами метеоритный дождь… Упёрся ладонями в стену, ногой, лбом прижался – хорошо не упал. Постоял, подышал, пока метеориты иссякли. Посмотрел туда-сюда по коридору: никого, пусто, вроде никто не видел. Только камера на потолке.

От стены отлепился, кое-как дотащился до аппаратной, рычаг повернул…

Вы себе представляете студию озвучания?

Дверь: массивная, тяжеленная, с круговым рычагом, как люк на подводной лодке.

Вхожу, задвигаю за собой дверищу, поворачиваю рычаг – и протискиваюсь между стеной и столом: каморка крошечная, как шкаф. А я всё-таки парень крупный. Втиснулся кое-как, упаковался, как в гробик. Включил лампу. Говорю звукооператору: сейчас, отдышусь, погоди… Воды принеси мне.

Телефон выключил, чтобы не было наводок на микрофон.

Закрыл глаза. Полная тишина, как в норе. И одно желание: побыть так подольше, и чтобы никто меня не искал. Ни долгов, ни звонков, ни анализов, ничего…

Накануне пил, да. Даже оправдываться не буду: пил. Проснулся ни свет ни заря, реакция на алкоголь. Знаете эту французскую горчицу, с зёрнышками? Вот и у меня в голове такое… пюре.

С утра поехал в Гематологический центр, в башню Мордора. Всё в стекле, в синих лампочках, все с иголочки, разговаривают очень вежливо. Вот анализы вашего сына, к сожалению, то-то и то-то, гарантировать ничего не можем, но можем попробовать это и то, вот, пожалуйста, план лечения, информированное согласие, вот цена.

У них у самих язык не поворачивается произнести эти суммы, они выкладывают бумажки. Бумажки красивые, глянцевые, цветные, внизу длинные цифры с точками и запятыми. Я не впускаю эти цифры в сознание, я даже не считаю число знаков. Как сон.

Интересно, они понимают, сколько зарабатывает обычный средний актёр? Может, видели молодого меня в сериале пятнадцатилетней давности: сейчас повторяют все эти древние сериалы на мелких канальчиках… То есть морда смутно знакомая. Может быть. Но ведь знают, что я не звезда. Понимают они, что я этих денег не заработаю за двадцать лет, за всю жизнь? Мне кажется, понимают. Глядят с некоторой опаской.

Допустим, квартиру мы продаём. На две первые строчки может хватить. А дальше?

Я солидно киваю, обещаю в ближайшее время принять решение и ухожу с высоко поднятым подбородком.

Дальше еду в агентство. Это просто чтобы вы представляли мой день. И вообще мою жизнь до того, как я тут оказался. В агентстве тоже сижу два часа, пью чай из пакетика, жду, пока подготовят бумажки переподписать… А чего сижу? Какого толку в этих бумажках? В Голливуд меня что-то никто не зовёт. И в рекламу последний раз звали два года назад. Есть актёры поярче, поинтереснее. Помоложе.

Раньше они в агентстве хоть как-то оправдывались, а теперь только фыркают: «Сами знаете, время какое. Вот здесь и здесь подпишите» – и всё. Я говорю, может быть, фотографии обновим? Они смотрят мне ясно в глаза и спрашивают: зачем? Смысл такой, что вы с возрастом в лучшую сторону не меняетесь, так что уж оставьте какие есть.

И самое муторное – то, что я так неприлично долго откладывал, – всё-таки пришлось ехать к Камилю Файзуллину. Вы его знаете, он играет Мишеля.

Год назад, когда нам сообщили диагноз Сей Сеича, я побежал по всем знакомым, полузнакомым… Вы когда-нибудь занимали большие деньги? Вы знаете, как меняется тон, как меняется лицо дающего деньги? Не дай вам бог. Или Бог полагается с большой буквы?

Вот Камиль – вроде давно в Москве, выговор чистый, только будто бы обезжиренный, как у всех, кто переучивался, перестраивал речевой аппарат; казалось бы, всё татарское прошлое вытравлено давным-давно – а когда деньги считал, я прямо увидел на нём полосатый халат, жирное горло над этим халатом и специфическую восточную как бы полупрозрачную плёночку на глазах, и пухлые пальчики отсчитывают-отсчитывают и немножко как бы приостановились: хватит? Или дать ещё? Чистый бай. А я, значит, батрак в отрёпках.

На самом деле, дал неожиданно много, семь тысяч долларов. Он только что купил пятикомнатную квартиру на Шелепихинской набережной. Клубный дом «Театрал». Прямо под окнами – Театр Целмса, синий стеклянный купол. Камиль хвастался, что актёрам дали большие скидки. Точных сумм не назвал, но я понял, что он потратил меньше, чем собирался, остался жирок. В общем, я попал в самый лучший момент. За синим куполом – Москварика, пароходики плавают… Жизнь удалась.

Но Камиль строго-настрого предупредил: на нём вся родня в городе Энгельсе, так что даёт на три месяца. Максимум на четыре. Бай добрый, но принципи-альный.

Пролетели полгода, а возвращать-то мне не из чего. Ну, тысячу могу вернуть, максимум тысячу двести. Тяну ещё месяц, тяну другой…

Вот вчера и напился. С винцом в груди и жаждой вместе, поникнув гордой головой, сижу пред Камилем, оправдываюсь, а потом говорю с надрывом:

– Ну что мне, почку продать?! Так никто ведь не купит. Только если печень на фуагра… Камиль, – говорю, – драгоценный мой человек! Закажи меня!

Надрыв, может, слегка наиграл. Ну чуть-чуть, по актёрской привычке.

– У вас же есть, – говорю, – татарская мафия? Брык башка, секир кишка? Нету сил больше, Камиль, закажи меня, умоляю!

А он вдруг отвечает:

– Да я уже.

Без улыбки. Я опешил, потом засмеялся: говорю, молодец, сделал меня, я прямо поверил. А он не смеётся.

Потом еду сюда, в Телецентр, с опозданием на полтора часа, а в голове вертится: «Да я уже». Что он имел в виду?..

* * *

Повернулся рычаг, дверь открылась. Вошёл звукооператор, поставил пластиковый стаканчик с водой.

Звуковик незнакомый. Обычно здесь Галка или Танюшка. Я вспомнил, сегодня тридцатое ноября, то есть чётное. Спросил, где Танюшка. Он говорит:

– На больничном. Я подменяю.

В глаза не смотрит, какой-то белёсый, одутловатый – немного, кстати, похож на Камиля. Ну ладно, что делать, надо работать.

Озвучивать я люблю. Голос у меня богатый, это фамильное. И с возрастом делается только лучше, в отличие от всего остального.

Ещё мне нравится, что сидишь в своей удобной одежде, не напрягаешься, работаешь только голосом. В наушнике слышишь начитку («закадр», оригинальный звук), ловишь темп, интонацию. На экране картинка, внизу тайм-код – допустим, 00:13:56:22. Часы, минуты, секунды, кадры. Передо мной на столе распечатанный перевод, тоже с тайм-кодами: я читаю и одновременно слежу, чтобы не отставать и не забегать вперёд. Если поймать ритм, можно весь фильм начитать почти без остановок. Кабы ещё платили за это… Ну ладно.

В общем, работа несложная, когда без сюрпризов. Например, две недели назад в этой же аппаратной был случай. Я озвучивал фильм про орлов. Это французский сериал, «Птицы мира». Или наоборот, «В мире птиц». Вообще я люблю озвучивать про природу. Во-первых, умиротворяет. Никуда не торопишься, не суетишься, журчишь себе… И съёмки бывают просто невероятные.

Горная котловина как чаша; над скалами, над зазубренными резцами клубится дым, облака – и в замедленной съёмке орёл. Я не знаю, как они так снимают. Этот беркут (я-то думал, что беркут как раз небольшой, вроде ястреба, а оказалось, самый крупный орёл) – у него размах крыльев, перья распялены, и он, когда летит, на каждый взмах подтягивает свои когти и выпрямляет, как будто по воздуху перепрыгивает, длинными такими прыжками… Я начитываю перевод – и словно бы сам лечу, прыгаю, зависаю, парю. Вокруг небо. Мои перья дрожат в воздушных потоках… Я же актёр, правильно? Я перевоплощаюсь. Становлюсь немного орлом. Тем более я Орлов…

Слушайте, только что пришла мысль – не тогда, а сейчас, когда я это пишу: может, они специально мне тогда подсунули про орлов?

Или это уже паранойя?..

Короче, начитываю я про этого беркута – две недели назад – и вдруг начинают пропадать куски текста. В ушах – в наушниках – закадр идёт, а на бумаге нет русского перевода. Поискали, все странички перевернули, переворошили: в одном месте несколько фраз без перевода, в другом месте двадцать секунд потерялись, в третьем целой минуты нет… Я говорю Галке – тогда Галка работала, – давай сейчас закончим, пусть они там разберутся, потом вчитаем. Галка куда-то звонит начальству, ей говорят: ничего не знаем, завтра эфир, выкручивайтесь как хотите.

Я говорю: как они это себе представляют, «выкручивайтесь»? Я не биолог, не орнитолог, французского я не знаю… По-английски ещё хоть туда-сюда, могу по отдельным словам сообразить, а здесь вообще непонятно, где одно слово заканчивается – другое начинается, они говорят цельными мелодическими конструкциями. Да если бы даже и знал я французский – я же не переводчик, не синхронист, я актёр! Дайте текст – я прочту. Нет ножек – нет варенья.

Но Галка прямо взмолилась: мол, у неё уже с начальством трения из-за ребёнка, она мать-одиночка, то уйти надо пораньше, то ещё что-то, премию не дадут, миленький, говорит, ты же сможешь, ты же звезда… А я сейчас думаю: может, Галка тоже была с ними заодно? «Премию не заплатят», какой-то бред ведь, да?..

Нет, не верю. Она не актриса, она бы так не сыграла. И просто хорошая девка, не стала бы меня подставлять. Тем более, она в курсе моей ситуации…

Короче, вы понимаете, мне симпатичная барышня, мать-одиночка, говорит «миленький, ты же сможешь». Я говорю: ладно, пробуем.

Где-то мне попадалось такое сравнение, образ – «яйцо, катящееся по нитке»: смысл в том, что каждую секунду должно упасть и разбиться, но катится, катится и не падает…

Вот так же и я с этим французским текстом: воркую что-то, леплю, помню, про рулевые перья… Не дай бог, думаю, услышит биолог какой-нибудь… Галка смеётся, а я же артист, когда меня хвалят, я расцветаю…

Ну отвратительно мало платят за эту работу. Позорно мало. Если представить ту адскую цифру из Гемоцентра как бочку или как ванну, то каждое озвучание – это даже не рюмка, это пипетка. Или полпипетки…

Тогда зачем вообще?

Я не знаю. А какие у меня варианты? Бросить? Лечь и не шевелиться? Запить? Если честно – я за. Но что дальше? Откажусь раз, другой – и всё, больше не позовут. Знаете, сколько кругом голодных актёров? И с каждым годом всё больше, и все талантливые, молодые…

А тут уже всё знакомо: третий этаж, коридор, дверь, рычаг, стены в дырочку, на столе лампа, под лампой кусок ковролина, чтобы листы не шуршали на гладком. Всё самое что ни на есть дешманское канцелярское, и стол, и лампа, – а микрофон на кронштейне внушительный, с сеточкой ветрозащиты, на микрофоне не сэкономили, и мне приятно, что мой голос звучит со всеми низами, обертонами… Сижу прижатый столом, наушники, темнота, только стол освещён и странички под лампой, экран монитора – и постепенно внешняя жизнь глохнет, меркнет, я ближайшие три часа в мире птиц.

2

Вот наверняка вы не знаете, что в Намибии… или в Замбии, в Гамбии?.. Нет, кажется, всё же в Намибии живёт такая птичка – медоуказчик.

Если в радиусе двадцати, тридцати, пятидесяти километров гнездятся пчёлы, птичка их неизвестным науке способом чует. Аборигены внимательно смотрят, куда она полетит, идут вслед за птичкой, находят пчелиные гнёзда. Выкуривают оттуда пчёл, мёд забирают себе, а птичкам оставляют пустые соты. Потому что эти медоуказчики едят воск, из которого сделаны соты. Такой удивительный симбиоз птицы и человека.

Но фильм не про симбиоз, а про – внимание! – каинизм. Это реальный научный термин: когда детёныш животного убивает своих братьев или сестёр. Называется синдром Каина, каинизм.

Больше чем половина фильма – съёмки через приборы ночного видения. Там ведь жарко, в условной Намибии, поэтому жизнь начинается вечером, как в актёрской семье. Помню кадры, когда в темноте какое-то копошение, земля сыплется, проседает – и из норы выползает маленькая землеройка. У неё хоботок неприличного вида, подвижный, и очень смешно усы торчат во все стороны. Камера ночного видения, если я правильно понимаю, реагирует на тепло: землеройка белёсая и похожа на привидение. Выцарапывается, выскребается из-под земли, тычется хоботком во все стороны, скрипит, цвиркает, потом нырк в темноту! – и исчезла.

Восходит солнце. Другая птичка – не медоуказчик, а… сейчас не помню, как называется, – роет норку, чтобы отложить туда яйца. Чтобы они на солнце не испеклись. Натурально, птица лапами роет глубокую длинную нору, как крот. Откладывает туда яйца и улетает.

Тогда уже знакомый нам медоуказчик проводит операцию внедрения. Ждёт, пока эта другая порядочная птица куда-нибудь упорхнёт по делам, быстренько залезает в чужую норку и откладывает там яйцо – своё. Рядом с яйцами пчелоеда. Вспомнил! эта вторая птичка называется пчелоед. Видите, у них в Намибии всё как-то вертится вокруг пчёл…

Итак, мы видим в норе три яйца: два поменьше – законные, честно отложенные пчелоедом, и одно побольше – яйцо диверсанта-медоуказчика. Пчелоед честный, но глупый, он не помнит, сколько яиц отложил, или не умеет считать до трёх, в общем, его эта ситуация не смущает.

Первым вылупливается (вылупляется?) птенец медоуказчика. Он страшный, голый, волосики редкие, шейка тоненькая, а клюв – несоразмерно массивный и тяжеленный. Поэтому голова на жалкой шейке болтается туда-сюда. Авторы фильма особенно отмечали, что на этом клюве присутствует некий особый крючок, и называли этот крючок почему-то «мембранным». По-моему, это был какой-то дефект перевода.

Идиот пчелоед не понимает, что птенец чужой, кормит его усатыми африканскими насекомыми, а тот от жадности аж трясётся, жрёт эти ножки и крылышки и растёт не по дням, буквально, а по часам.

В детстве я читал сказку Чуковского «Бибигон», там заглавный герой попадает в гнездо, – и до сих пор помню детское отвращение: какие в этом гнезде были птенцы – безмозглые, жадные и жестокие.

Всё выглядит ещё замогильнее, когда снято на инфракрасную камеру, с зеленоватой подсветкой: норка в увеличении смотрится как пещера; песчинки и земляные катышки – как валуны; травинки и корешки – кривые деревья, лианы, а птенец – абсолютно исчадие ада: голый череп с огромным клювом, на клюве этот зловещий крючок…

Вы помните, что в норе ещё два яйца, а там – будущие невинные жертвы. Проходит три дня, жуткий медоуказчик отъелся, окреп, на нём даже отросли зачатки будущих перьев – наконец, по яйцу ползёт трещина и… у меня кончился текст.

И ведь было же ощущение, когда читал, что слишком тонкая пачечка. Но я не думал об этом: внимание на экран. А страниц меньше, меньше, последняя… всё. Картинка есть, голос за кадром идёт, а письменного перевода нет. У меня полное дежавю. Та же студия, только две недели назад была Галка, а тут этот одутловатый. Я ему говорю: не может так быть, два раза в одну воронку.

Он говорит: почему, наоборот. И что-то такое втирает (я в студии, он за стеклом, то есть я слышу его в ушах), – втирает, надо сказать, довольно правдоподобно: мол, такая фигня у них через раз – именно с этими циклами про животных. Якобы эти программы по левой лицензии слили через какой-то Тайвань – то ли украли, то ли полуукрали…

И ноет, что делаем под эфир, что это для цифрового канала, его всё равно смотрит полтора инвалида, никто не заметит… что если сейчас не закончим, то он не сможет «закрыть наряд» или что-то такое же нудное… что через полчаса придут новости… ну ведь почти закончили уже…

А у меня даже нет сил как следует разозлиться. Я весь выжатый, я не ел целый день. Думаю: пропади оно пропадом. Что я теряю? Ну ошибусь. Ну скажу какую-нибудь ерунду. Ну и что?

Это тоже актёрское. Кто не играл на сцене, тем не понять. Когда ты перед залом, никто тебе не поможет. Всё держится на тебе. Провалишь роль – провалится весь спектакль. И в то же время полная невесомость. Как будто ныряешь в волну – и несёт. Если не новичок, а настоящий актёр – на сцене ты максимально расслаблен. Будто бы сквозь тебя идёт какой-то поток… может быть, поток времени, течение времени… не знаю, как объяснить.

Когда ты в таком состоянии невесомости, тебя сбить очень трудно. Даже если партнёр забыл текст, если, не знаю, стул под тобой подломился – ты в роли, в потоке. Ты просто живёшь в предложенных обстоятельствах. Слова сами приходят, не знаю откуда…

Я говорю:

– Слушай, как тебя?.. Вадик. Если я ошибусь, или тебе покажется, что я ошибся, запнулся, долго молчу – не останавливай. Если что-то не так, я вчитаю потом. А сейчас мы проходим всё до конца – одним дублем. Понял?

– Понял.

– Попить больше нет у тебя?

– Сходить?

– Нет, не надо. Дай послушать последние тридцать секунд…

Французские эти рулады, а сверху – мой голос: «Птенцу медоуказчика три дня от роду, и мы уже видим первые признаки оперения…» Мне нравится, как я звучу.

Загорается красная лампочка! Запись. Я начинаю импровизировать:

– Посмотрите, какой мощный клюв…

Как они это называли?.. «Мембранный», «мембранный»!

– Обратите внимание на мембранный крючок. Этот загнутый хищный клюв похож на меч гладиатора…

Почему я так сказал? Наверно, вспомнил фильм «Гладиатор», в юности он произвёл сильное впечатление на мою неокрепшую психику…

– А вот два яйца, которые ещё целы. Но однажды по яйцу ползёт трещина, и на свет… точнее, наоборот, в подземные сумерки… в густых сумерках появляется…

Тьфу, затык! Опять забыл, как называется эта вторая птица!..

– …появляется новое существо. Этот птенец гораздо меньше, почти вдвое меньше медоуказчика, который уже отъелся, набрался сил. Видите, какой мятый пух, беззащитная голая шейка… На клюве нет никакого крючка. Это птенец…

Чёрт, чёрт, как же его… что-то с мёдом… медосбора? медоеда?..

– …пчелоеда! Птенец пчелоеда, законный наследник, ему по праву принадлежит родовое поместье… Именно поэтому он – в смертельной опасности. Его враг, птенец медоуказчика, хочет, чтобы эта нора принадлежала ему одному. Чтобы ему доставалось всё родительское внимание, вся еда, все ресурсы. Птенец медоуказчика гораздо больше, гораздо мощнее. Как грозно он надувается, поднимает лопатки, как бы разводит крылья… будущие, ещё не существующие… растопыривает… Угрожающе смотрит на новорожденного пчелоеда, точно гипнотизирует… Исподлобья… Выжидает, чтобы тот сделал движение… Театральная пауза… Где же родители пчелоеда? Увы, их нет рядом, некому защитить… И вот! Новорождённый птенец ковыляет навстречу старшему брату. Он инстинктивно ищет защиту у более крупного… Роковая ошибка! Медоуказчик бросается на…

Как это называется: кровного? нет… молочного? названого?…

– …на сводного брата! Как будто нажали на кнопку, включилась программа и заработал сценарий убийства, записанный в генах медоуказчика. Он подскакивает и яростно атакует, пуская в дело свой крючкообразный мембранный клюв, свой гладиаторский меч… Ох, какая ужасная сцена…

А сцена и впрямь ужасная. Отвратительное чудовище, трясясь от ярости, с размаху долбит по темечку новорожденного ребёнка. И ещё, и ещё! Боже мой… Ничего себе кино про природу… Это детям показывают? У них есть возрастные ограничения? Я бы поставил двадцать один плюс. В кадре зверски убивают младенца, нормально? И как это комментировать?

– Палящее африканское солнце не достигает… не проникает в мрачные подземные недра, где разворачивается эта драма… Даже не драма, трагедия самая настоящая… душераздирающая… Шекспир… Птенец пчелоеда пытается спастись бегством… Но в узкой подземной…

Норе? Коридоре? Кишке?

– …траншее – у него нет манёвра, ему некуда деться. Он лишь облегчает убийце задачу. Медоуказчик легко настигает его и сзади…

Самое жалкое и ужасное – этот маленький не сопротивляется, а, наоборот, будто сам помогает мучителю: наклоняется, опускает голову, чтобы тому было ещё удобнее…

В нашей актёрской профессии есть такое понятие, как «пристройка». Если я заявляю себя первым номером – я лидер, у меня власть, – мой партнёр меня поддерживает «пристройкой снизу»: что называется, «свита, играющая короля».

А если я второй номер, если я маленький, слабый, – обратный случай: партнёр делает «пристройку сверху», как бы раздувается, чтобы зрителю сразу было понятно, кто из нас кто, в каких мы с ним отношениях. Тогда возникает динамика. Ведь чтобы музыка появилась, ноты не могут звучать на одной высоте? Одна нота выше, другая ниже.

И здесь то же самое, в дикой природе, – только один из исполнителей платит за эту музыку жизнью.

…О господи, ещё хуже: теперь он не только клюёт, он кусает этого маленького своим крючком, тормошит, тащит, дёргает, рвёт… Кошмар!

– Наконец-то! В норе появляются взрослые пчелоеды… Сейчас они положат конец этой бойне… Нет?! Как же так? Поразительно, но в их присутствии избиение продолжается. Они теряют своего…

Сына? Дочь?

– …своего малыша. Но, кажется, это их ни в малейшей степени не тревожит… Маленький пчелоед беззащитен, вот-вот погибнет в неравной борьбе, а родители кажутся полностью безучастными к…

– Достаточно, – раздалось вдруг в наушнике, и картинка на мониторе застыла. Я как будто с разбегу втемяшился в стену.

– …твою мать, Вадик! Я сказал не останавливать! Русским же языком! Какого…

– Алексей Юрьевич.

Нет: это не Вадик в наушнике, голос совсем другой. Я же актёр в третьем поколении. И дедушка был прекрасный чтец и актёр, и папа актёр и чтец, и меня самого, видите, застали на озвучании: уж что-что, а человеческий голос я сразу слышу во всех деталях, каждый мельчайший звук.

Бывают голоса плотные – бывают рыхлые; бывают тёмные – светлые; бывают юркие, вёрткие – и ленивые, мешковатые; бывают извилистые – а бывают прямые как палка; гладкие – и шершавые; маленькие – и боль-шие…

У звукооператора Вадика голос был вялый, волглый. А этот новый – наоборот, специально засушенный, сморщенный. Вкрадчивый, осторожный, как будто чуть-чуть показался кончик – вынюхивает с опаской, готовый в любую секунду юркнуть обратно.

Наверное, у меня африканские ночные съёмки ещё стояли перед глазами: я сразу представил ту землеройку, которая выцарапалась коготками из-под земли – подвижный серенький хоботок и мелкие острые зубки, которыми этот грызун выкусывает каждый звук, каждое окончание…

Можете мне не верить, но впечатление сложилось сразу: достаточно было услышать, как он произнёс моё имя и отчество.

Я решил, что раньше времени пришли новости, вскочил, крикнул в стекло аппаратной:

– Слушайте, мы же работаем, какого чёрта! Пять минут потерпите, сейчас, мы заканчиваем уже!..

– Алексей Юрьевич, сядьте.

А я вижу, что за стеклом никого. И Вадика одутловатого тоже нет. Как это? Кто тогда со мной разговаривает?

Я в обалдении начал было послушно садиться, и вдруг до меня дошло: «сядьте»? Если в аппаратной пусто, как же он видит, что я стою?

– Какой «сядьте», откуда… Вы что, следите за мной? У вас камера, что ли?

– Мы с вами общаемся дистан-ци-онно, – процвиркал грызун. – Вы прошли тестовое задание, продемонстрировали способности к импровизации, это именно то, что нам требова…

– Что?! Демонстри… – Я треснул ладонью по столу. – Я ничего не демонстрировал вам! Я вам мальчик тут, что ли?

Уж на что был замученный… А может, поэтому так и взъярился: выкладывался, из кожи лез заработать копейки – чтобы меня какая-то мелкая шваль потрепала по плечику, мол, «способности продемонстрировал»?! Это что, издевательство? Я с утра на ногах, не емши, не спамши, у меня ребёнок больной, а мне розыгрыши устраивают? Да как ты смеешь?!.

– Нет, наушники не снимать. Я говорю с вами по поручению Константина Захаровича Тодуа.

3

Вы же знаете, кто такой Тодуа? Ну, фамилию слышали наверняка. Главный медиаменеджер всея Руси, тиран, интриган, самодур; внешне – очень смешной, как мультяшка: низенький, толстенький, с непропорционально огромными пышными сталинскими усищами; все его называют «Котэ», но исключительно за глаза: миллиарды, огромные связи, слухи про мрачную уголовщину, заказные убийства – и общее недоумение: почему уже столько десятков лет его терпят, не трогают? Все собратья из девяностых годов – кто давно за границей, кто погиб при невыясненных обстоятельствах, а этот всех пережил, пересидел и как ни в чём не бывало рулит Первой кнопкой, снимает блокбастеры и на собственном самолёте летает с блондинками в Канны… Как он вообще мог узнать о моём существовании?.. Нет, брехня. На Первом канале постоянно ссылались на Тодуа: «Котэ то», «Котэ сё», а Котэ ни сном ни духом… И этот грызун тоже врёт, подумал я.

…Или не врёт?

– Мы хотим сделать вам предложение, – посыпалась вкрадчивая крупа, – но сначала должны проговорить условия конфиденциальности…

– Какие ещё условия? Ночь на дворе. Слушайте, я устал, у меня голова не варит. Поручения, предложения – я очень рад, спасибо, но мне надо домой и… завтра поговорим.

– Такой возможности, к сожалению, нет, – откусил зубками. – Я считаю, что предложение для вас чрезвычайно заманчивое, на вашем месте я бы заинтересовался, но… – я услышал в его голосе непонятное удовольствие, – заставить вас, разумеется, не могу.

Конечно, мне стало до смерти любопытно. Что за предложение? Неужели кино?

Я буркнул:

– Вы же мне выбора не даёте.

– Напротив, даём, но… окей. Прежде всего, мы должны вас предупредить: эта беседа на сто процентов конфиденциальна. Никаких упоминаний: ни устных, в личных беседах с родственниками и знакомыми, ни тем более письменных, никогда и нигде. Вы согласны?

– Допустим.

– Нет, «допустим» нас не устраивает.

Почему всё время «мы», «мы», «нас»? Он там не один, что ли? И звук, как по громкой связи…

– Ну хорошо. Никому и нигде.

– Зафиксировали. Алексей Юрьевич, мы хотели бы пригласить вас на центральную роль…

У меня в голове словно ударил колокол: «Рол-ль!»

* * *

А чтобы вам дальше было понятнее, как я скатывался по ступенькам, – у нас в профессии есть как бы негласная иерархия жанров. Наверху – полный метр, то есть кино, которое показывают в кинотеатрах. Например, Первый канал снимает блокбастеры, дорогое кино. Дорогое не обязательно значит хорошее. Но – заметное. Роль в блокбастере – значит, я на всех постерах, на обложках, в рекламе на Первой кнопке, у меня берут интервью, вся страна меня знает в лицо – и продюсеры знают, и режиссёры, я попадаю в обойму, я востребованный актёр, деньги – и наконец жизнь меняется!..

Следующая ступенька – очень-очень большая, очень высокая – сериал. Сейчас многие говорят: сериал – то же самое, что кино, только длинное. Категорически не согласен.

В полном метре минутную сцену могут снимать целый день. Свет привозят грузовиками. На каждый малюсенький планчик будут переставляться. Что это для меня значит как для актёра? Значит, где надо, у меня будет мудрость светиться в глазах. А на другом плане – будут чёртики прыгать. Вы не представляете, как мы, актёры, зависим от света, от построения кадра, от монтажа…

А сериал что? Выставились и погнали: двадцать пять минут в смену выработка, тридцать пять минут в смену… Кажется, материал на выходе тот же самый. А поближе посмотришь – пластмасса… Есть даже понятие «сериальный актёр». Второй сорт. Знаю на своём опыте.

И дальше – чем сериал длиннее, тем хуже. Предел падения – «мыло»: сто серий снимают в трёх интерьерах, текст жуткий и для карьеры труба – если ты снялся в мыле, то в полный метр никто больше не позовёт…

А, нет, погодите, ещё не самый предел: сейчас появились какие-то веб-сериалы. Это уже ниже дна: значит, качество даже на мыло не тянет…

– …Мы хотели бы вас пригласить на центральную роль в многосерийном фильме…

И я сразу: кр-рах вниз по лестнице! Только земля посыпалась, как из-под землеройки. «Многосерийный фильм» – это красивое слово для сериала. Нет в жизни счастья, нечего было губы раскатывать… Не сдержался, вздохнул, переспросил:

– Теле-?

– Да, планируется телепоказ и трансляция в интернете…

– О-о-о, всё понятно… Стоило огород городить…

Залезать мне в наушник, устраивать весь этот цирк, пляски с бубнами – ради жалкого веб-сериала…

– Вы разочарованы, – это был не вопрос, а подсказка, и опять с непонятной мне радостью, как будто он именно этого и хотел: – …разочарованы. Вы ждали чего-то другого?

– Неважно.

– Наоборот, очень важно. Меньше всего мы хотели бы вас принуждать. Поэтому прежде всего нужно выяснить, в чём заключается ваш интерес. Алексей Юрьевич? Чего вы вообще хотите от жизни?

– Хочу есть и спать! Я не ел целый день.

– Имеются в виду ваши рабочи…

– И пива!

– …ваши рабочие интересы. Занимаясь профессиональной деятельностью – вот, например, озвучанием, – чего вы в конце концов хотите добиться? Я понимаю, этот вопрос может показаться сложным…

– Почему сложным? «Чего добиться»?.. Чего все добиваются, денег и славы. Тут, я понял уже, ни того, ни…

– Прекрасно. Первый определённый ответ. А чего больше хочется – денег или славы?

– Денег.

– В таком случае логично будет в первую очередь обсудить финансовые условия. Мы хотим предложить вам три тысячи долларов в день.

Бабам-м-м! Снова колокол в голове. Это у них за веб-сериал столько платят?! – изумился я. Круто. Но виду не подал. Покерное лицо.

– И сколько дней?

– Неограниченное количество.

– В каком смысле?

– Видите, а говорите, вам всё понятно. Мы запускаем один из самых амбициозных проектов в истории телевидения. Приглашены звёзды первой величины, в том числе международные…

Мне послышался какой-то фоновый голос, потом сразу полная тишина, как будто мой собеседник выключил микрофон – и снова вернулся после небольшой паузы:

– Алексей Юрьевич, прежде чем двигаться дальше, мы с вами должны ещё раз проговорить, что весь этот разговор абсолютно конфиденциален и независимо от результата вы не сможете раскрывать содержание ни в каких частях – ни родным, ни коллегам, ни одному человеку, без исключений. Вы это понимаете и подтверждаете?

– Да, подтверждаю, да. И понимаю.

Точно, там кто-то с ним рядом, какой-то его начальник, подумал я. А вдруг правда Тодуа?

– Вашего персонажа зовут так же, как вас… почти так же: граф Алексей Орлов. Но не исторический, а другой, вымышленный персонаж. Герой войны 1812 года. Действие происходит в графском особняке. Очень красивая декорация: интерьеры, костюмы… Ежедневно планируется часовое включение – в большой эфир. Главный канал страны. Каждый день, и в будни, и в выходные, и в праздники. Без перерывов. И каждый день вы получаете сумму, эквивалентную трём тысячам долларов США.

4

Я как бы немного оглох, и горло перехватило – есть у меня такая неприятная реакция на сильные переживания. Если честно, я всегда втайне ждал, что однажды что-то сказочное со мной случится… может быть, все этого ждут? Но мне всё-таки не пять лет и не пятнадцать, а тридцать восемь… Я откашлялся и спросил эдак небрежно:

– Сколько серий в сезоне?

– Триста шестьдесят пять. Как у вас с устным счётом, Алексей Юрьевич? Можете три тысячи умножить на триста шестьдесят пять? Ну, приблизительно?

Триста… на три тысячи… это что, девятьсот…. Чего?! Тысяч долларов?! А триста шестьдесят… это что…. миллион? МИЛЛИОН долларов?! В год?

– Так… а сколько сезонов?

– Чем больше, тем лучше. Неограниченное количество. Был, например, сериал Guiding Light, «Путеводный свет». Он шёл в эфире семьдесят сезонов. Есть английский сериал Coronation Street – в эфире с 1960 года и до сих пор.

Опять что-то пробурчало на фоне.

– Но мы всё-таки вряд ли замахиваемся сразу на семьдесят лет… Год, два, пять – более реалистично. Пока зрители смотрят…

Два, пять – получается, и миллионов тоже?!.

– Хм… И когда же… хм, гм… планируется начать?

– Выход в эфир ориентировочно в феврале – в начале марта двадцать второго года. Но ваш контракт вступает в действие сразу. Мы платим полную сумму не только за каждый день съёмок, но и за каждый день подготовки. Обратите внимание: не десять процентов, не двадцать, не пятьдесят, а все три тысячи долларов за каждый день репетиций… Сколько сейчас на ваших часах?

– Двадцать минут одиннадцатого.

– Переведите на две минуты вперёд. Точное время двадцать два… пятнадцать секунд… девятнадцать… вот! Двадцать два двадцать два двадцать два. Если вы подпишете контракт в течение часа тридцати… семи минут, то уже за сегодняшний день вам будет выплачено три тысячи долларов. В рублёвом эквиваленте. Ну, как вам условия?

– Хм… гм…

– Видите, а говорите, понятно… Но это не всё. В чём новаторство и уникальность проекта. В большом эфире на Первом канале даются включения – один час ежедневно. А в интернете идёт круглосуточная трансляция. То есть ваша работа не прерывается. Вы постоянно находитесь в павильоне. И днём, и ночью.

– Зачем?

– Принципиально иной градус доверия. Зритель в любой момент может включить онлайн-камеру и увидеть, что всё это не фейк, не игра: вы едите, вы спите, вы моетесь в ванной…

– Как «моетесь»?! Меня будут снимать, как я моюсь?!

– Нет, нет, нет. Камера перед входом в ванную комнату. Когда вы идёте в уборную – естественно, закрываете дверь. Главное, зритель видит, что вы настоящий живой человек. Что это значит для зрителя? Это значит, что жизнь на экране – реальна.

– И что, вы хотите сказать, все эти звёзды первой величины будут у вас круглосуточно, без перерыва…

– Нет, круглосуточно – только вы. Вы как бы якорь. Или, точнее, ось. Пи-Оу-Ви[3]. Поэтому вы постоянно в периметре…

– Я что-то не… Круглосуточно – сколько суток?

– Семь суток в неделю, тридцать в месяц, триста шестьдесят пять – или триста шестьдесят шесть – суток в году. В сутках двадцать четыре часа, в часе шестьдесят минут, в минуте шестьдесят секунд. Всё это время вас снимают камеры. У вас в комнате, если не ошибаюсь, сорок шесть камер. И за каждый день, напоминаю, вы получаете три тысячи долларов.

– И… Погодите, то есть что, я вообще оттуда не выхожу?

– Не выходите.

– Никогда?

– Пока проект в эфире.

– Я чего-то не соображу… А звонить я могу? Пользоваться интернетом?

– Вы в девятнадцатом веке. Какой интернет?

– Погодите, но ведь должны быть какие-то перерывы…

– Нет, никаких перерывов.

– Я не понимаю… Это что такое вообще? «Дом-два»?

– Ни в коем случае. «Дом-два» – реалити-шоу, а у нас художественный проект. Вы – персонаж. Граф Орлов.

– У меня есть сценарий?

– Конечно. Вся ваша жизнь полностью подчинена сценарию. У вас в наушнике персональный суфлёр, мы его называем «кондуктор». Каждый день вы получаете текст… незаметно для зрителя – например, вы читаете книгу, туда вклеиваются страницы. Ключевые реплики вы заучиваете, но таких реплик немного. Как правило, у вас прописаны основные линии поведения, и вы действуете в логике персонажа.

– То есть вы хотите, чтобы я год не выходил из этой…

– Чтобы вы находились в периметре декорации, да. Год, два, три – сколько проект будет идти в эфире.

– Так… Дело серьёзное. Дайте мне несколько дней…

– Зачем?

– Чтó «зачем»? Посоветоваться с семьёй…

– Вы не можете посоветоваться с семьёй.

– Почему?!

– Вы только что подтвердили условие стопроцентной конфиденциальности. Дважды.

– Нет, погодите, вы что, предлагаете мне просто сию минуту всё бросить и…

– Да, именно это мы вам предлагаем.

– Как вы это себе представляете? Нет, вы что… Я не могу!

– Жаль. Ну, как говорится, на нет и суда нет, – с лёгкостью согласился грызун. – В таком случае мы рассмотрим другие кандидатуры.

Я вдруг понял, чтó меня всю дорогу так раздражало, сбивало: противоречие между словами, которые он проговаривал – и тем, что у нас, у актёров, называется «задача» или «посыл». Словами он убеждал согласиться (может быть, по обязанности, отрабатывая программу) – а интонацией внушал: «откажись, откажись…» Дёргал меня одновременно в противоположные стороны, как Тянитолкай…

– Нет, подождите! – я как бы схватил его за рукав. – Но хоть предупредить семью я могу?

– Мы поставим, – он явно был разочарован, – вашу семью в известность…

– А театр?! У меня послезавтра спектакль!..

– Вас заменят. Знаете, Алексей Юрьевич, не ищите сейчас аргументы. Это вопрос исключительно вашего внутреннего решения. Если такое решение есть – обстоятельства не помеха. Если решения нет – найдётся масса причин…

– Вы даже успели в театре поговорить?

– Вы заняты по большей части в дублирующем составе. Если честно, касса от вас практически не зависит. А вернётесь – мегазвездой. Так что театр только за.

– Но звонить домой я смогу?

– Вы сможете писать письма. И получать ответы. А вот звонить… Понимаете, вы ведь не в состоянии двадцать четыре часа в сутки играть. Никто не может. Значит, необходима полная перестройка сознания. Вы должны вырваться из две тысячи двадцатых годов и полностью погрузиться в тысяча восемьсот тридцатые. Тогда, увы, не было телефонов… – Я чувствовал всё яснее, что он разговаривает не со мной, а через мою голову с кем-то другим, с кем-то для него важным. – Кроме того, живой разговор тяжело контролировать. Мы делаем большие ставки на этот проект и не хотим допустить, чтобы какая-то информация преждевременно просочилась… Письмо-то мы прочитаем…

– То есть?

– Ваше письмо. Конечно. И все письма к вам. Обязательно. Вы всё время под камерами, миллионы зрителей на вас смотрят. Каждое слово, которое вы произнесли, написали…

– Вы что, с ума сошли?! Это гестапо, что ли? Концлагерь?!

– Вы отказываетесь?

– Я… чтобы вы читали мои письма к жене? Да, отказываюсь!

– От нашего – предложения – вы – отказываетесь, – промурлыкал мой собеседник уже с нескрываемым облегчением. Он меня провоцировал, провоцировал – и добился! Я заорал:

– Да! Да! Нет! Это что вообще всё такое? Что это за фашизм? Я живой человек! У меня был адский день, у меня лопается голова, у меня болен ребёнок! Я есть хочу! Идите на хер с вашими миллионами! Завтра – если хотите меня, поговорим завтра нормально на свежую голову, а сейчас – нет! Завтра – да, сейчас – нет!..

– Повисите минуту, – совершенно спокойно и деловито ответил голос в наушнике и пропал.

5

Во время нашего разговора на мониторе стояла, иногда чуть подрагивая, картинка – туннель в темноту, на фоне туннеля два белёсых пятна: один птенец долбит клювом другого, как этот голос долбил меня – и додолбил. По нижней границе экрана тянулась дрожащая ярко-зелёная пиксельная полоса, что-то напоминала из прошлой жизни, я никак не мог сообразить, чтó…

Хорошо помню свои тогдашние ощущения. В студии полумрак. Пахнет дешёвым чистящим средством и пылью. Стол под локтями, со сколами и царапинами – такой же тоскливый, как эта отдушка. На стенах звукоизоляционные панели в дырочку. Как будто каждая дырочка – это окно, из каждой дырочки на меня смотрят те самые миллионы несостоявшихся зрителей…

Сейчас он вернётся и скажет: спасибо, Алексей Юрьевич, вы свободны. И всё. Главной роли на Первом канале нет. Сказочных миллионов – нет. Есть только счёт из больницы – и ни малейших шансов этот счёт оплатить. Только что этот шанс на меня упал с неба, невероятным, волшебным образом, – и я сам, своими руками, поганым своим языком…

Не знаю, сколько прошло минут, три или десять, – в общем, когда он вернулся, я был готов абсолютно на всё.

Но грызун-то в наушнике этого знать не мог. Когда он снова заговорил, меня удивило, насколько иначе звучит голос – без всяких прежних цоканий и пританцовываний, а совершенно прямо и сухо:

– Алексей Юрьевич, мы в курсе вашей ситуации. Несколько месяцев тому назад вы сказали в частной беседе, что если бы могли отдать жизнь за… – послышался бумажный шелест. – Цитирую: «не задумался бы ни на секунду. Только бы он был здоров». И сегодня вы повторили, что… – Звук перелистываемой страницы. – «Нет сил жить». И в шутку просил себя «заказать». Говорил: «закажи меня».

– Погодите, откуда… вы прослушивали меня? Слежка?

– Ну что вы, Алексей Юрьевич, не фантазируйте. У нас и возможностей таких нет. Хорошо отработал кастинг-директор, навёл справки. Коллеги за вас искренне переживают, хотят помочь вам… Сейчас важно другое. Мы вам даём ту возможность, которую вы себе воображали. Вы же артист, фантазия у вас хорошая. Представьте: вы вышли из студии, вы спустились на лифте, прошли через проходную, вышли на улицу Королёва – и вас сбила машина. Насмерть. Прямо перед Телецентром. И всё, вы не можете посоветоваться с женой.

Я подумал: а было бы хорошо. Если сразу.

– Ваша прежняя жизнь завершилась. Точнее сказать: прервалась на неопределённое время. Зато во время этого перерыва ваша семья получает три тысячи долларов в день. На эти средства оплачивается лечение. Плюс остаётся вполне достаточно для безбедного существования. Больше того: если растёт стоимость медикаментов – пропорционально растёт оплата. Если нужен аванс на лечение – мы авансируем. Это прописано в договоре. На этих условиях – вы отдали бы свою жизнь? …Повторяю вопрос: вы отдали бы свою жизнь?

– Да.

– Подписывайте.

Больше не было в голосе никакого Тянитолкая, он давил напролом. Даже что-то буквально лязгнуло металлическое.

– Выдвиньте средний ящик. Видите папку?.. Откройте.

Толстая пачка страниц.

– Ручка должна быть внутри.

– Но… я хотя бы могу прочитать?

– Читайте. На самом деле, контракт очень простой. У вас – никаких прав. Кроме одного: права получать в день три тысячи долларов. Все остальные права вы отдаёте Телекомпании «Первый канал». Права на ваше изображение во всех видах, на всё, что вы скажете или напишете, пока действует договор, Телекомпания получает бессрочно. Конфиденциальность – бессрочно. Вот, в общем, и всё. Обманывать вас не в моих интересах. Наоборот, всё важное я с вами сейчас проговариваю максимально отчётливо. Здесь со мной присутствуют два свидетеля и нотариус. Кроме того, ведётся аудио- и видеозапись нашей беседы.

– Вы говорите «пока действует договор»?..

– Да, пока вы заняты на проекте. Односторонне расторгнуть контракт вы не можете. Сиречь, не можете соскочить. А вот Телекомпания имеет право расторгнуть в любой момент. Например, если вы плохо играете. Но в этом случае всё заработанное остаётся при вас. Кроме пункта… обратите внимание, глава пять, пункт двадцать два… на четырнадцатой странице: «при неоднократном грубом и намеренном нарушении сценария… также при нарушении действующего законодательства, включая, но не ограничиваясь… насильственные, хулиганские действия на площадке…» Видите? Телекомпания имеет право взыскать все уплаченные вам суммы. Плюс штрафы, проценты, фактические рас-ходы…

– Зверство какое.

– У вас есть желание «неоднократно, грубо, намеренно» нарушать? Совершать «насильственные, хулиганские действия»?

– Нет, конечно…

– Тогда в чём проблема? Ничего сверхъестественного от вас не требуется. Придерживайтесь сценария. Глава восьмая, пункт тридцать седьмой: «Телекомпания вправе использовать технические средства, включая, но не ограничиваясь: камеры слежения, открытые и скрытые микрофоны, суфлёры, датчики, передатчики и др., как бесконтактные, так и физически контактирующие с Актёром…» Да! Вот ещё пункт, – в его голосе как будто снова проснулась надежда: надежда, что я откажусь? – может для вас оказаться существенным. Сухой закон.

– На площадке?

– Вы всегда на площадке. Год, два, пять лет… Ни капли спиртного.

– Зверство, – тупо повторил я.

– Да? А по-моему, фантастические условия. Заниматься любимым делом за миллион долларов в год.

– И не жить.

– А зачем? – Он зевнул. – Извините.

– Не видеть родных…

– Зато они смогут вас видеть ежесекундно.

Я ещё полистал договор туда-сюда, попытался вчитаться. Перед глазами как будто стоял туман. Я скользил взглядом по строчкам, не понимая ни слова. Сдался. Сказал:

– Хорошо. Где подписывать, тут?

– Алексей Юрьевич, уточните, пожалуйста: вы приняли это решение под давлением?

– Да… То есть нет, нет!

– Вы можете принять как положительное решение, так и отрицательное. Вы вменяемы. Вы трезвы. Вы в нормальном физическом состоянии. Всё верно?

– Ну… Верно.

– Нотариус попросит вас ответить на пару стандартных вопросов.

– Представьтесь, пожалуйста, – другой голос.

– Орлов Алексей Юрьевич.

– Где и когда вы родились, дата?

– Москва, тринадцатое ноября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Какое сегодня число?

– Тридцатое ноября две тысячи двадцать первого года.

– Где вы находитесь?

– В озвучке… то есть в аппаратной, в Останкинском Телецентре. Третий этаж…

– Знаете точный адрес?

– Москва, улица Академика Королёва, двенадцать.

После паузы снова земляной голос:

– Можете подписать. Да… И на каждой странице. В любом месте: сбоку, внизу… Лучше внизу, да. Смелее.

Сейчас вспомнил, и стало стыдно – подписывая, я спросил:

– Но я ведь главный герой?

Жалко, беспомощно… Тьфу…

– Алексей, вы – якорный персонаж.

– Вы сказали, главная роль.

– «Главным» я называл только Первый канал. В отношении вашего персонажа я этот термин ни разу не употребил. «Центральный» – да. Пи-Оу-Ви.

– Это одно и то же.

– Нет, не всегда… И второй экземпляр, пожалуйста, тоже на всех страницах… Представьте себе, например, колесо. Колёсная ось – элемент не самый подвижный, но, безусловно, центральный. Так же и ваш персонаж. Он не обязательно главный участник событий, но он в центре. Зритель слышит его ушами, смотрит его глазами двадцать четыре часа…

– А если я вдруг чихну? Закашляюсь? Забудусь, в носу поковыряю?

– Чихать чихайте сколько угодно…

– У меня часто в горле першит, знаете, как…

– Не проблема. А в носу ковырять… Постарайтесь следить за собой. Чтобы не разрушать романтический образ.

– А если пукну? Случайно?

– У вас проблемы с желудком?

– Да вроде нет, не особо.

– Мы будем следить за вашей диетой… Помните: полная конфиденциальность. Про ваши финансовые условия – ни партнёрам, никому – ни слова.

– А что, для партнёров тоже секрет?..

– В первую очередь для партнёров, вы что! С вами будут сниматься селебрити, а получают они меньше вас. Ни в коем случае никаких цифр. Я вас предупредил про ответственность.

– Вы ещё говорили про иностранных актёров…

В наушнике стихло, как будто он выключил микрофон. Я продолжал расписываться на страницах.

– Да, – подтвердил он, вернувшись. – У нас будет сниматься один каннский лауреат.

– Кто, секрет?

– Теперь для вас не секрет. Матия Йович.

Снова стукнуло в голове – может, не так оглушительно, как про миллион долларов, может, не колокол, а какой-нибудь гонг – но тоже довольно громко. Дело в том, что мы с Йовичем – близнецы. Ну, почти. Я спьяну шутил, что, когда меня выгонят отовсюду, пойду в шоу двойников. Он-то, конечно, не подозревает о моём существовании, а я за его карьерой слежу. Фильмы стараюсь не пропускать, интервью читаю…

– Так что у вас будет шанс встретиться на площадке… Заканчивайте, Алексей.

«Алексей» прозвучало небрежно – так разговаривают с водителем, с официантом. Раньше он называл меня «Алексей Юрьевич».

– Только что, – огрызнулся я, – у меня было отчество.

– Зато не было титула. Кстати, отчество у вас теперь другое – Кириллович.

– А называется-то как?

– Фильм?

– Сериал.

– «Дом Орловых». Да-да. Приятное совпадение. Здесь фамилию-имя-отчество полностью, подпись… Ага. Видите, граф, и до полуночи уложились. Значит, вам причитается за сегодняшний день. Ещё один бонус.

– До полуночи… Прямо как нечистая сила…

– Завтра с утра начинается испытательный срок.

– Погодите, про испытательный срок речи не было!

– Для вас – абсолютно никакой разницы. На оплату это никак не влияет.

– И сколько же он продлится, этот ваш испытательный…

– Пока не выйдем в эфир. Два с половиной – три месяца.

Я подсчитал в уме. Хотя бы два месяца протянуть – уже будет неплохо.

– Кольцо снимите, пожалуйста.

Я часто снимал обручальное кольцо – перед спектаклями, перед съёмками. Это привычное действие. Но в этот раз, когда свинчивал, потянуло тоской.

– Можете положить в кошелёк. Телефон, сумку, одежду верхнюю – всё просто оставьте здесь. Ничего не пропадёт. Всё получите по окончании проекта. На выходе.

– Как из тюрьмы.

– Лучше представьте себе не тюрьму, а орбиту. Вы космонавт. Так позитивнее, согласитесь. Копию договора возьмите себе. Сейчас вас проводят…

В этот самый момент мой живот громко, протяжно, с раскатами и руладами, забурчал.

– Мне поесть там дадут? – спросил я.

– Поесть… – Он запнулся и, видимо, растерялся: не предусмотрел, не учёл… Я сразу как бы пролез в эту щёлку:

– И пива!

– Нет, – цыкнул он, но как-то не слишком решительно. – Я же сказал, сухой закон…

– Но это же там, на площадке, а мы ещё тут. По-человечески вас прошу. Одну бутылочку! Две!

(Снова голос на фоне, глухой, неразборчивый.)

– Хорошо. Сейчас вам принесут поесть и бутылку пива.

– Бельгийского, если есть. Какое будет. Нефильтрованное. Любое! Холодное!..

– Хорошо, хорошо… С зубами у вас всё нормально? В девятнадцатом веке со стоматологами проблема. Так что лучше заранее…

– А одежда? – вдруг сообразил я. – У меня же нет смен-ной…

– Одежда есть. Мы взяли мерки в театре.

– Подождите… – У меня в голове стала складываться удивительная картина. – Сериал называется «Дом Орловых». Меня и моего персонажа зовут одинаково. Вы договаривались с моим театром. Вы взяли мерки. И с Мэтью Йовичем – вы не вчера ведь начали переговоры… А если бы я отказался?

– Но вы же не отказались.

– Но я же мог?

Опять что-то лязгнуло металлическое… Кандалы?

– Знаете ли… – проскрипело в наушнике, и я прямо увидел, почувствовал, как землеройка ткнула меня своим рыльцем. – Знаете, Алексей, в чём разница между предопределением и предвидением? Вы совершаете некий выбор, и думаете, что этот выбор свободен. Из этого вроде бы следует, что предопределения нет. Но тем не менее ваш выбор можно предвидеть.

– Не понимаю.

– Я вас успокою. Никто не понимает.

И отключился.

6

Я помню: в наушниках тишина. На столе под лампой кусок ковролина, на ковролине две пачки подписанных мной страниц. Похоже, что разговор действительно был.

«…Вас сбила машина… Вы отдали бы свою жизнь?..»

Что важное я не сказал? Что могло бы пойти по-другому?.. Мне сделали предложение – я согласился. У меня не было выбора.

На душе почему-то мутно и тяжело. Может быть, просто от голода?

Край столешницы упирается мне в колени. Ну и долго мне ещё так сидеть?

Тут я слышу, как поворачивается рычаг. В тёмном предбаннике короткая возня, что-то звякает. Открывается дверь, и на пороге фигура: белая грудь, в белых перчатках поднос, на подносе что-то под белой салфеткой… Блеснула бутылка! Шаг, другой, в свете лампы я вижу белое кружевное жабо, ливрею, расшитую золотыми узорами, короткие, по колено, штанишки, ноги в белых чулках, башмаки с пряжками, – лакей водружает поднос на стол, кланяется и произносит торжественно и немного ворчливо:

– Ужин, ваше сиятельство.

Ух ты, думаю. Ну и физиономия!

Надо лбом – совершенно прямая линия чёрных волос, как будто парик, прилепленный или приклеенный. Лошадиные зубы. И, как бывает с клоунами и с большими актёрами, сразу, мгновенно – цельное впечатление: юг Италии, Сицилия или что там, Неаполь, третьеразрядный мафиози на подхвате, вчерашний крестьянин, ширококостный, смешной… Идеальная физиономия эпизодического актёра!

Не лицо. И не рожа, не харя, а именно физиономия. Даже – физиогномия.

Взмахнул, хлопнул тяжёлой салфеткой и со словами:

– Позвольте, ваше сиятельство… – как бы приобнял и с отеческой грубоватой заботой подоткнул салфетку за воротник. Круговым жестом, как фокусник, снял с подноса бутылку – и одним движением сковырнул пробку о край стола. Вручил мне эту бутылку с тяжёлым вздохом:

– Напиток богов…

Горлышко ещё дымилось. Я припал губами к холодному выпуклому колечку и – первый глоток…

Острые маленькие пузырьки… Волшебная горечь, сперва совсем лёгкая, легче воды из-за пены и пузырьков, а потом расцветает, вступает в действие алкоголь, голова проясняется… Не бельгийское, ну да неважно… Глоток за глотком… Наслаждение! Счастье!..

Мафиози вытянулся в струну, отвёл глаза, как бы не в силах смотреть, как я пью, сглотнул всем кадыком. Я видел только шею и ухо, но насколько же красноречиво эти шея, ухо, кадык взывали ко мне, проклинали сухой закон на площадке!..

Я вытер салфеткой горлышко, по-братски ему протянул:

– Хотите глоточек?

– Премного благодарим. Не положено, – скорбно сказал мафиози.

Ничего себе, снова подумал я. Актёр, актёрище!

Всё, что он ни делал, было смешно и точно. И абсолютно естественно. У дядьки был настоящий клоунский дар. Жуя бутерброды, я рассмотрел его одеяние: золотое шитьё, кружева… Выглядело солидно. Я всегда обращаю внимание на сценические костюмы: если ткань не дешёвая, если подогнано по размеру… Думаете, это мелочи? – нет. Это значит, продюсерам не всё равно. Бог даст, и сценарий будет приличный, и режиссёр…

На подносе рядом с тарелкой лежала маленькая коробочка, я поначалу её не заметил. Подождав, пока я доем, мафиози эту коробочку открыл (получилось не сразу: ему пришлось стащить перчатку и твёрдым ногтем поддеть). Внутри была тускло-розовая пластмассовая таблетка, шайбочка – она мне напомнила батарейку для часов: знаете такие? диаметр несколько миллиметров, напряжение, кажется, полтора вольта.

– Пожалуйте, ваше сиятельство, – проворчал мафиози. – Это суфлёр. Вставьте в правое ушко. Поглыбже, ещё поглыбже, ваше сиятельство, чтобы не было видно… Чудесно. Теперь, ежели вы изволили трапезу завершить…

Он вытащил и отбросил салфетку, пустой поднос взял под мышку и попятился к двери. Я бросил прощальный взгляд на мою куртку, на сумку, там всё: телефон, паспорт, кошелёк; в кошельке, в отделении для мелочи, кольцо…

– Папочку с договорчиком не забудьте, ваше сиятельство.

* * *

В коридоре я по привычке тронулся к лифтам, но мафиози вдруг жёстко, не по-лакейски, сцапал меня под локоть и со словами:

– По лесенке, ваше сиятельство, нам по лесенке… – потащил в противоположную сторону. Одной рукой он крепко меня держал, в другой руке у него был поднос. Не понимаю как – но при этом он ухитрялся страстно, опять же по-итальянски жестикулировать: делал рукой утиный клювик и быстро его раскрывал («га-га-га», «бла-бла-бла»), приставлял широченную ладонь к уху, показывая, будто кто-то кого-то слушает, тыкал себе в ухо пальцем. Я сообразил: нас подслушивают через эти пластмассовые таблетки. Он прижал к губам палец: молчим, молчи!

В полпервого ночи останкинский коридор был пуст – только двое рабочих впереди что-то делали с полом, один спустился по пояс и то нырял куда-то вниз, то выныривал, как землекоп из могилы. Когда мы приблизились (шли мы быстро), я увидел: в полу зияет люк, квадратная крышка люка стоит у стены, а впереди и внизу, у нас на пути, почти во всю ширину коридора – сплошное переплетение кабелей и проводов, толстых и тонких, проложенных по отдельности и пучками, и тот рабочий или электрик, который внизу, перекусив один провод кусачками, наклоняется и длинными движениями вытаскивает его изнутри, выбрасывает на поверхность – а тот рабочий, что наверху, кольцами сматывает этот кабель в бухту.

Наверно, я был слегка не в себе (в общем, немудрено, если вспомнить всё предыдущее) – но так ярко, так сильно впечаталась эта картинка, что я вижу её до сих пор. Как будто раньше я жил обычной жизнью, ходил, не задумываясь, по этому коридору, по этим люкам, а там внутри, оказывается, сплошные кишки – и вот будто бы вскрыли и роются…

Кое-как по стенке мы протиснулись мимо – могильщики посторонились – и мы оказались на лестнице.

Вдруг мой провожатый остановил меня (за рукав, молча). Присел на корточки. Обнял кадку (на всех этажах стояли большие кадки с растениями – и здесь, на площадке третьего этажа, тоже торчала какая-то пальма). Вытащил из-за дырявой пальмы бутылку. Такую же, какую только что выпил я… И внезапно с размаху швырнул поднос на плиточный пол! Металлический грохот пошёл волнами по этажам. А мафиози, нажав, сбил пробку краем пластмассовой кадки и успел сделать несколько жадных глотков, пока поднос не улёгся.

Я смотрел на всё это, разинув рот, пока не сообразил: он таким образом заглушил звуки. Чтоб не подслушали. У них же сухой закон. Пошёл покупать мне бутерброды и пиво, и заодно купил бутылку себе, а когда поднимался, припрятал. Ушлый, зараза…

– Извините, ваше сиятельство, мою неловкость… – жестами он меня приглашал спускаться по лестнице, но «медленно, ме-едленно… ещё ме-е-едленнее…» – Не желаете ли по дороге о чём-нибудь разузнать?

Ага, понял я: хочет, чтобы я говорил, а он в это время выхлебает запрещёнку.

– Как вас зовут?

Посмотрел с насмешливой укоризной: мол, ну ты чего?

– Тебя! – поправился я. Конечно, он крепостной, я хозяин. – Как звать тебя, братец?

Он оторвался от полупустой бутылки, почтительно произнёс:

– Симеон. Али просто Семён, как изволите. Камердинер ваш.

И повертел указательным пальцем: мол, не молчи, не молчи, давай, говори что-нибудь, заполняй тишину.

– А что, Семён, у вас… то есть у нас, у Орловых, всё время нужно так выражаться? Как в девятнадцатом веке? Без этих… – Как же они называются, слова из другой эпохи… – Анахронизмов?

Тем временем мы спустились на первый этаж. Допив бутылку, он выдохнул, но беззвучно – и на секунду даже блаженно закрыл глаза.

– Всё достоверно изволите понимать… – Оценив расстояние до полицейского, который дежурил на выходе из Телецентра, Семён загородил очередную кадку широкой спиной, ловко воткнул бутылку горлышком в грунт – и подмигнул мне. Я был в полном восторге от этого прохиндея.

– Что за шум был? – спросил полицейский.

– Вот, подносик упал, товарищ старший лейтенант.

Смерив нас взглядом – один в джинсах, другой в ливрее, – лейтенант отвернулся: мол, навидался здесь и не такого.

«Живой, живой!» – думал я про своего камердинера. Азартное подростковое чувство, как когда мы с приятелем Ромкой, соседом по съёмной даче, исподтишка по очереди курили первые сигареты (а потом выяснилось, что моя же мама эту вечернюю сигаретку тайком ему и выдавала). Или в Брюсовом переулке – когда мне было восемнадцать лет и квартира в полном распоряжении… Свобода и братство.

Теперь неизвестность была не такой тревожной: у меня появился союзник. «И ведь отличный актёр! – думал я. – Упругий, ухватистый… Есть на кого опереться…»

* * *

В холле первого этажа не было ни одного человека. Напротив так называемых «больших лифтов» на сиротливой подставке вроде мольбертика стояла траурная фотография – и перед ней пара жидких гвоздик. Сколько народу работает в Телецентре – тысяч двадцать, наверное, тридцать, – постоянно кто-нибудь умирает. Статистика… Издалека показалось, лицо молодое. А может, просто такой снимок выбрали. Интересно, подумал я, если бы умер я, кто-нибудь тут поставил бы фотографию? Вряд ли…

Я старался не отставать от Семёна, сохраняя при этом непринуждённый и независимый вид, как будто не я был при нём, а наоборот, он при мне. Трогал правое ухо, проверял, не вывалился ли наушник (кстати, минут через десять привык и совершенно забыл о нём). Было страшновато и любопытно: кто эти «селебрити первой величины»? Может, кто-нибудь из знакомых? А если меня не примут, если я не впишусь? Если выгонят?.. Три тысячи долларов в день, нереально… Хоть бы пару месяцев продержаться… Да хоть один месяц – уже шикарно…

Камердинер нырнул в незаметный проход, спрятанный за большими лифтами. Толкнул распашные двери: в лицо дохнуло затхлым горячим воздухом. Мы оказались в транспортном коридоре. Я был здесь только однажды, лет двадцать назад, и забыл начисто, что буквально в двух шагах от чистенького, обновлённого холла, увешанного экранами, – вход в этот подземный мир. Здесь всё было в точности как тогда – а может, и как полвека назад, когда Телецентр был построен: на полу не плитка, как в офисных коридорах, даже не асфальт, а какой-то грязный гудрон; в воздухе мельтешит и роится душное марево – шум принудительной вентиляции. Сюда ведут вентиляционные шахты со всего здания, нагнетается горячий воздух, поэтому духота и жара круглый год, запах натруженного металла и будто бы пота, как на старом заводе, и на уши давит, как при погружении на глубину.

От транспортного коридора отходит несколько закоулков, в один мы свернули. Жестяные двери с жёлтыми молниями: «Электротехническое помещение», «Мусорокамера», «ОЭПП / ШТ 16-5Д», и в тупике – дверь без вывески, стол, за столом охранник.

Семён выудил из ливреи пропуск, сунул охраннику:

– Круглосуточный.

Не дожидаясь реакции, потянулся охраннику за плечо, нажал кнопку на переговорном устройстве и сделал шаг назад – позволил нас рассмотреть в камеру наблюдения. Дверь отщёлкнулась. Мы вошли в коридорчик, Семён захлопнул за собой первую дверь. Сразу же автоматически отворилась вторая дверь шлюза – и, снова в образе камердинера, Семён склонился почтительно, пропуская меня вперёд.

7

Лунный свет. Деревья. Фасад дома с лепниной, другие дома вдалеке…

На секунду мне показалось, что мы вышли на улицу, на ту сторону, где Останкинский пруд.

В следующее мгновение я, конечно, сообразил, что мы в студии – но гигантской. Я видел тысячеметровые павильоны, но этот был ещё больше. Я и не знал, что такая студия существует в Останкино.

Здесь было гораздо прохладней, чем в транспортном коридоре: высоко-высоко, над железными фермами, рядами вращались белые вентиляторы. Почему-то я помню, что под одним вентилятором покачивался, подрагивал и постукивал какой-то хвост, издалека похожий на гигантскую липкую ленту от мух: наверное, что-то оторвалось с потолка, может, кусок какой-то обшивки, поскрипывал и шуршал на ветру.

Меня всегда завораживала студийная изнанка – все эти рельсы, лебёдки, кабели, трубы, хоботы… Я с суеверной почтительностью относился к рабочим, которые так цинично-небрежно двигали декорации, прикручивали, подключали неведомые механизмы. В своём легендарном «Гамлете» Пауль Целмс взял на роли могильщиков не актёров, а настоящих рабочих сцены. Я всегда чувствовал, что это круто и точно, но не мог сформулировать, почему. Теперь понял: и те и другие видят изнанку вещей. У рабочих, как у могильщиков, нет иллюзий…

В студии пахло опилками. Декорация, очевидно, была не готова: торец строящегося дома был закрыт раздвижными платформами вроде железных лесов, в полумраке маячили горы щепок, опилок, ломаного пенопласта, тут и там пластиковые канистры, вёдра, мусорные мешки, верстаки…

Это меня успокоило: ну, здесь работы ещё надолго. Завтра в эфир не выйдем. Успею обжиться.

Мы спустились по пандусу – и, когда двинулись вдоль фасада, вглубь павильона, Семён впереди, я за ним, – у меня появилось странное ощущение, словно мы движемся не по земле, а по какой-то невидимой эстакаде. Потом я сообразил, что виноваты деревья. Вблизи было видно, что деревья – из пластика, но сделаны очень подробно, со всеми складочками коры, с искусственным снегом… Они были как бы утоплены в землю, то есть сучья и ветки начинались не над головой, а прямо от пола. Из-за деревьев светили приборы. Выше всех, на суставчатой ноге, горел самый яркий прожектор с серебристо-зеленоватым фильтром. Этот фильтр и давал эффект лунного света. В театре он называется почему-то «чахотка».

За деревьями справа – дорожки сада, ограда, другие дома… Оказалось, что всё это – фотографическая панорама: в высоту метров семь, а в длину, наверное, и все тридцать. Панорама была напечатана то ли на ткани, то ли на какой-то полурезиновой плёнке и держалась на тонких тросах, растянутых под потолочными фермами.

Дом – длинный, огромный, тёмный – был похож на корабль, на ковчег. Тридцать метров в длину, тридцать пять?.. Окон только с той стороны, где мы шли, было не меньше десятка.

Фасад, освещённый сверху приборами, казался каменным, лепнина была объёмной (скорее всего, из крашеного пенопласта). Первые три окна были крест-накрест заклеены, как в войну от бомбёжек, стёкла грязные, в брызгах: было ясно, что там внутри до сих пор штукатурят и красят. Дальше – чистые тёмные стёкла, за стёклами шторы, как если бы в этих комнатах уже действительно жили люди: в одном из окон мелькнула не то горящая свечка, не то просто блик.

Дом подпирали грубые деревянные сваи. Фасад был покрашен примерно на метр выше и ниже оконных рам – ровно настолько, чтобы камера могла снаружи заглянуть в окна, и при этом в кадр не попало бы ничего лишнего.

Сколько раз я потом себя укорял, что внимательно не осмотрел дом снаружи. Я еле волочил ноги, единственное желание было – лечь… Думал, завтра освоюсь… Я помнил требование грызуна «не выходить за периметр», но был уверен, что речь шла про всю эту огромную студию. Нет: как выяснилось, мне нельзя было покидать декорацию как таковую, выходить за ту стену с окнами, вдоль которой меня вёл Семён. Я должен был двадцать четыре часа находиться внутри. Получилось, что я видел дом только с одной стороны, где деревья… А что там сзади, не видел. Какая вроде бы разница, да? Но почему-то мне кажется, что если бы я тогда обошёл павильон, осмотрелся, потрогал стены руками, то все эти месяцы в заточении прошли бы чуть легче…

На дальнем торце дома уже не было никаких признаков стройки. Здесь всё выглядело как во время обычных студийных съёмок: длинная вешалка, на вешалке несколько курток, внизу разбросанные кроссовки, большие бутыли, кулер, столы, тележки с техническими мониторами… Вдруг я заметил, что передо мной – живой человек: на составленных рядом четырёх стульях, вытянув длинные ноги, лежал на спине парень в худи с капюшоном. Он не повернул головы в нашу сторону, вообще не шевельнулся: то ли спал, то ли следил за экранами.

На большинстве мониторов было темно, бежали красные и зелёные цифры. Думаю, это была техническая картинка изнутри дома. На одном из экранов прошла, как мне показалось, девушка со свечой, в чём-то белом (может быть, в ночной рубашке), с высокой старинной причёской… Громко булькнул пузырь воздуха в кулере. Семён окликнул меня:

– Пожалуйте в дом.

Мы поднялись по грубо сколоченным доскам, вошли в пустой проём без двери. В полутьме на комоде (и правда, вполне антикварного вида) горела свеча. Пахло не жилым домом, а чем-то сырым, вроде мокрой извёстки. Семён здесь прекрасно ориентировался: он куда-то пропал на секунду и вынырнул с бронзовым (или медным?) двурогим подсвечником.

– Электричество в доме есть? – спросил я без особой надежды.

– Даже слова такого не знаем.

Сквозь тесное тёмное помещение (я ничего не успел рассмотреть: много мебели, под ногами ковёр, и пахло уже не извёсткой, а душноватым жильём) – мы вышли в длинную комнату. Справа, в дальнем углу, мерцали лампадки: иконы, иконы, целый домашний иконостас. Письменный стол, освещённый луной (то есть фильтром «чахотка»), – показался мне необычно высоким. Шкафы с книгами. Гравюры в рамах. Напольные часы башенкой. Камердинер поставил подсвечник на тумбу с мраморной крышкой и сложил (точнее, полусложил-полусдвинул) длинную ширму, за которой обнаружилась вожделенная кровать – тоже по виду старинная, низкая, зато с целым штабелем пухлых перин, со стёганым одеялом в горох, с грудой пышных подушек перед резным внушительным изголовьем.

– Располагайтесь, ваше сиятельство, – Семёну явно уже не терпелось избавиться от меня. – Ежели я понадоблюсь, позвоните… – Он вытащил одну свечку и, поклонившись, исчез.

Как это «позвоните»? – подумал я запоздало, потом сообразил, что имелся в виду колокольчик, стоявший на тумбе.

Я сел на кровать и провалился в перины. Пахло душистым бельём. Меня придавили усталость и тишина. Я до сих пор держал в руках папку – мой договор. Внутри в кожаной петельке была вставлена ручка. Я пошарил в поисках выключателя, вспомнил, что электричества нет, чертыхнулся.

Правда, свечка, которую мне оставил Семён, горела достаточно ярко. Было странно, что язычок огня прыгал – а свет оставался ровным. Я обошёл комнату в поисках стула – ни одного. Ни кресла, ни табуретки. И чистых страниц в папке не было, ни одной. Но после подписей был заголовок «Технические условия» – и мелкий шрифт. Я кое-как боком пристроился к тумбочке, перевернул «Технические условия» и написал на обороте: «Мариша!» Писать, сидя в мягких перинах, было неловко.

Напольные часы блямкнули один раз. В глубине дома отозвались другие, третьи. «Уже час ночи? – подумал я. – Половина? Без четверти?»

Мраморная столешница была холодная, маленькая, неудобная. Чтобы подумать, чтó написать дальше, с чего начать, я откинулся на подушки – и сразу же провалился в сон.

ЧЕГО ХОТЯТ ГЕРОИ, ИЛИ ЛЯЗГ

А. Ю. Орлов дважды упомянул некий лязг, якобы раздававшийся во время нашего с ним разговора. По первом прочтении я решил, что это авторская фантазия – либо технические помехи.

Потом меня осенило: часы! Я ношу часы на металлическом браслете и, когда разговариваю, иногда машинально снимаю их и перебираю звенья.

Когда я это понял, то испытал тревожное и неприятное ощущение, словно бы оказался в чужой стихии, попал во враждебную мне физическую среду. Как говорится, «рыба, которую вытащили из воды», – или наоборот, человек, которого неожиданно бросили в воду. Про меня сообщили нечто, чего я сам не заметил. Меня увидели (точнее, услышали) со стороны. Я превратился из шоураннера – в персонажа.

Это чувство опасности я бы хотел вам привить. Важно, чтобы с первых шагов вы осознали иноприродность ваших героев. Отсутствие твёрдой позиции в этом принципиальном вопросе заводит шоураннера в непролазные творческие и «моральные» дебри, сбивает настройки, провоцирует внутренние конфликты, приводит к профессиональному выгоранию.

Чтобы научиться правильно обращаться с героями, мы с вами должны понять: кто они? Из чего они сделаны? И главное, пожалуй: чего хотят?

Они сами ответят на этот вопрос. Наша с вами задача – услышать их.

Обратите внимание, как цепко и тщательно А. фиксирует, кто на него смотрит, а кто не смотрит, и на кого смотрит или не смотрит он сам. В одном эпизоде партнёр отворачивается от него, и это приводит А. в ярость. В другом случае происходит обратное: А. поворачивается к партнёру спиной – и преподносит это как долгожданный триумф.

Почему взаимное расположение на площадке вызывает настолько острые переживания? В чём здесь драма?

Я знаю, что у театральных актёров есть выражение «перекрыть». Это значит: физически заслонить партнёра от зрителей. Обычно все мизансцены разводятся так, чтобы этого не случалось. Но бывает, актёр в нарушение режиссёрских рекомендаций выходит к рампе.

Стоя на краю сцены, он как бы говорит зрителям: «Я звезда. Смотрите, смотрите на меня все!» Он греется в свете софитов – и в лучах зрительских взглядов. А реплики посылает в пространство, поверх голов.

Теперь представьте: что в это время делают остальные актёры? Если у них тоже есть реплики – куда они должны эти реплики направлять? Выбора нет: им приходится адресоваться к затылку коллеги, к его, выражаясь прилично, спине.

Получается, вышедший на авансцену не просто перекрывает партнёров. Он их унижает, ставит их в подчинённое положение.

Понаблюдайте за высокопоставленными политиками (за президентами, например), когда они не за столом переговоров лицом к лицу, а бок о бок – допустим, у них совместная пресс-конференция. Вы заметите, что и тот и другой упорно старается не смотреть на коллегу. Иногда это выглядит очень комично. Например, один политик хочет что-то другому сказать. Говорит, но при этом смотрит перед собой или в противоположную от собеседника сторону. А второй – тот, кто слушает, – как бы невзначай слегка наклонился вперёд, да ещё чуть-чуть отвернулся. Потому что оба знают простое правило: на кого смотрят – тот главный. Если один ест второго глазами, а этот второй отвернулся, значит, первому что-то нужно, он слабый, зависимый, а второй – старший, сильный.

Политики, как и актёры, – по природе скорее растения, чем животные. Они питаются взглядами. Они так вырабатывают хлорофилл.

В одном из писем, на основе которых составлен этот учебник, А. изображает встречу с более знаменитым коллегой и саркастически замечает, что тот его «озарил». Это не просто красивая фраза – это достаточно точное наблюдение. Я повидал немало известных актёров и говорю совершенно серьёзно: после того как человек проведёт годы под прожекторами, под объективами камер, а главное, под влюблёнными взглядами тысяч людей, – он начинает светиться обратным светом. Как море, за день нагретое солнцем, остаётся тёплым всю ночь.

Или полночи.

Или пару часов. А потом остывает. Как тело.

Самое страшное для актёра, физическое мучение – оказаться в тени. Это не вопрос славы и даже не вопрос власти, а вопрос жизни и смерти. Поэтому надо любыми способами выбиться на авансцену. Все остальные пусть остаются сзади, в моей тени. Их проблемы.

Я слышал истории о великих актёрах – А. И. Райкине, Аль Пачино, – которые вели себя исключительно скромно и незаметно, так что случайные зрители, оказавшиеся с ними, допустим, в гостях за столом, были даже немного разочарованы.

Объясню. Они были настолько известны, что все взгляды и так постоянно были прикованы к ним. Вот если бы рядом в этот момент оказался другой великий актёр, даю руку на отсечение: и Аль Пачино, и Райкин стали бы действовать точно так же, как их менее уверенные в себе коллеги.

Задача актёра – всегда, в любой точке пространства и времени, – чтобы внимание концентрировалось на нём. Он будет умным и тонким, произнесёт возвышенные слова (цитаты из прошлых ролей), если будет располагать обстановка. Если нет – он будет готов снять штаны, если иначе никак, отрезать себе, не знаю, палец. Выругаться. Подлизаться. Быть смешным, страшным, снова смешным, любым. Но только чтобы смотрели, чтобы хотели ещё.

Актёру неважно, кто рядом. Он больше ни разу в жизни не встретит этих людей. И тем не менее – вернее, как раз поэтому он готов для них абсолютно на всё – не для близких, а именно для далёких. Для новых. Близких-то он давным-давно съел и переварил, вытянул из них все лучи обожания, он должен двигаться дальше. Не обижайтесь, не возмущайтесь и не обвиняйте его. Он так устроен. Это его природа. Иначе он – не актёр.

Так дайте же им то единственное, что им нужно!

Не задавайте лишних вопросов: «Чего вы хотите?»

Они, скорее всего, ответят: «Любви! Только любви!» Не верьте. Это слова из роли.

Чуть-чуть копнув, вы увидите, что для ваших героев «любовь» – чисто количественное понятие. У слова «любить» на их языке есть корректный синоним – «смотреть». Чем лучше смотрят, тем больше любят.

Соответственно, и у «любви» есть исчерпывающий синоним (или даже омоним). Рейтинг. Дайте им рейтинг – они будут есть с руки.

Вы помните первое правило шоу? No choice.

Второе, не менее важное –

ВТОРОЕ И ТРЕТЬЕ ПРАВИЛА ШОУ

No Love. Никакой любви даже близко. На пушечный выстрел.

Писатель, сказавший «героев надо любить», был садист, – а скорее, просто лукавил и направлял доверчивых эпигонов по ложному следу. Выбор прост: героев любите либо вы, либо зрители.

Если вы любите и жалеете ваших героев, желаете им добра и счастья – закройте этот учебник, займитесь полезным трудом: плавьте сталь, разводите вуалехвостов – только держитесь подальше от шоу-бизнеса, потому что всё, что вы сделаете, будет невыносимо скучно.

И в качестве бонуса – ваши же персонажи первыми потеряют к вам интерес, предадут и сожрут вас за то, что вы не дали им то единственное, чего они жаждут на самом деле, – рейтингов.

Так что – забудьте.

Скажите – я запретил.

Вы должны не любить, а мучить ваших героев. Придумывая Ахиллеса, начните с пятки, чтобы потом воткнуть в эту пятку самую острую, самым опасным непобедимым ядом отравленную стрелу. Чем интенсивнее будет страдать ваш герой, тем стабильнее будет зрительское внимание, и тем выше – рейтинг вашего шоу.

* * *

Однако учтите: качество и характер страданий должны соответствовать выбранной вами шкале. Масштаб шкалы связан с жанром. Допустим, ваш жанр – салонная мелодрама а-ля «Дом Орловых», где максимальная ставка – замужество героини. В масштабе этой шкалы пятно на платье или, допустим, оплошность в беседе может вызвать у героини сильнейшие переживания: они потянут на восемь баллов из десяти.

Если же вы снимаете боевик, в героя стреляют и попадают ему в плечо (разумеется, всегда в плечо) разрывной пулей, он сплошь в кровище, но продолжает уверенно спасать мир – это та же восьмёрка. Просто другая шкала.

Не пытайтесь совмещать шкалы. Это уместно в комедии с абсурдистскими элементами: сложный жанр, вкусовой, не советую начинающим шоураннерам за него браться. Любая шероховатость, неточность чревата потерей контакта с аудиторией.

Здесь я обычно слышу контраргумент: «в жизни так и бывает».

Согласен. В т. наз. реальности человек озабочен судьбами мира, что не мешает ему свирепеть из-за пятнышка на штанах.

Так же и человеческий глаз одновременно видит во всех деталях белую скатерть на ярком солнце – и чёрную кошку в тени. Но камера, даже последнего поколения, либо возьмёт все кошачьи шерстинки, усы и вибриссы, отправив при этом скатерть в засветку, – либо покажет вышивку, ниточки и засечки на скатерти, оставив от кошки один силуэт. «В жизни так и бывает» или «так было на самом деле» – не аргумент.

Да-да, в жизни драма, трагедия и абсурд прекрасно сосуществуют. В шоу – как правило, нет.

Чтобы далеко не ходить – возьмём нас с А. Орловым.

* * *

Я никогда не считал Орлова хорошим актёром. Не собирался кастинговать его на центральную роль.

Инициатором была продюсер Алла Касаткина, а К. З. Тодуа – неожиданно для меня – принял её предложение с энтузиазмом. По правде сказать, у Котэ случались катастрофические вкусовые провалы. При всех своих миллионах – а может, и миллиардах – он оставался мальчиком из Зугдиди, падким на пряничную славянскость и внешний дешёвый «аристократизм».

Как я ни подгадывал день и время, чтобы Орлов был варёным, – импровизация оказалась довольно-таки убедительной. Я пытался его спровоцировать на отказ (осторожно, с оглядкой на гендиректора, который время от времени подключался к нашему разговору из своего кабинета) – и даже добился успеха. Но Тодуа раздражённо сказал: «Решай сам», – и я понял, что нет, увы, надо взять это папье-маше, этот рулон розовой сахарной ваты.

Ничего, думал я. Два-три месяца – испытательный срок. Котэ остынет, забудет, что-то новенькое его отвлечёт. А муфлон даст мне достаточно поводов для увольнения. С первого дня было видно, что не потянет.

И, кроме его актёрской невнятности, меня, конечно, коробила эта история с больным ребёнком.

Смотрите: вот я пишу учебник для будущих шоураннеров. Я рассказываю вам про то, как обращаться с героями. Я шучу.

В качестве сырой основы использую письма А.

Т. обр., А. превращается в моего персонажа – и сам попадает в рамки некоторой шкалы.

Он мучается, он страдает? Естественно. Но отчего?

Оттого, что его тщеславие ущемлено; оттого, что другие актёры играют лучше; оттого, что сюжет развивается не так, как он себе воображал; от соперничества, от ревности; наконец, от любви. Пускай вы не тётки со сковородками, но и вам интересно, влюбится ли он в партнёршу, – и если да, то как будет выкручиваться, если за ним круглосуточно следят камеры, а в числе зрителей (зрительниц) – его собственная жена. Всё это поможет мне удержать ваше внимание – и по ходу, так сказать, пьесы скормить вам ещё несколько шоураннерских правил.

Теперь ответьте: нужно ли мне, чтобы в этой забавной конфигурации присутствовал сын главного персонажа – больной онкологическим (потенциально смертельным) заболеванием?

Категорически нет. Мне сейчас даже писать это неприятно – а вам неприятно читать. Болезнь ребёнка – это нечто огромное. Она взламывает любую шкалу, торчит из неё, как гигантская чёрная башня. А., который способен в тени этой башни тщеславиться или влюбляться, выглядит как моральный урод. И бесполезно бежать за читателем, дёргать его за штаны (или читательницу за юбку), уговаривать, что в жизни так и бывает: масштабы соседствуют, сосуществуют, и человек, над которым нависли огромные чёрные беды, может быть занят ничтожными мелочами – и даже бóльшую часть времени и душевных сил тратить именно на эти мелочи, а на страшную башню тщательно не смотреть, и действительно забывать про неё?..

В жизни – да. В шоу – нет.

Отсюда правило третье: никакой правды.

No choice.

No love.

No truth.

Если три этих базовых правила вами усвоены – в принципе, можете начинать.

Вторая часть

1

– …Ну просыпа-айтесь же!..

И первая моя мысль, ещё глаза не открыл, – не мысль, а ужас: мой собственный мозг разговаривает со мной женским голосом. Мне вскрыли мозг?!

– Уже десятый час… Ну ва-аше сиятельство!.. – жалобно повторяет плюшевый голос в моей голове.

Я разлепляю глаза – и зажмуриваюсь: сиятельство потолка, сиятельство солнца на мраморной тумбе у изголовья, сиятельство золотых дверных ручек… какое «сиятельство»?! Где я?

– Ой, ваше сиятельство…

Голос изнутри справа, из правого полушария. Правое полушарие тяжелее, чем левое.

– …Пожалуйста, не вскакивайте! вам нельзя…

Что-то твёрдое в ухе. Одеяло в крупный горох – как стены в дырочку, аппаратная звукозаписи… Всё вчерашнее на меня рушится сплошной стеной, как обвал: я наконец понимаю, что разговаривает шайбочка у меня в ухе, но не могу постичь, почему я под одеялом раздетый, если заснул поверх одеяла в футболке и в джинсах. И если я в Останкино, в павильоне, откуда яркое солнце на потолке?

– Привыкайте, пожалуйста: как только проснулись, смотрите на иконы и креститесь…

– Стоп, стоп, стоп! Какие иконы? Это кто вообще?!

– Саша, – стесняется шайбочка в моём мозгу. – Я ваш кондуктор…

– Кто?!

– Ой, Алексей Юрьч… то есть ваше сиятельство, вам нельзя со мной разговаривать, вы в кадре…

– Уборная где здесь?

– О господи… Семён, где вы?

Над ширмой – хитрая мафиозная физиономия:

– Ваше сиятельство, как почивали? Сию минуточку вас отвезу…

Я чувствую, что на мне скользкая ткань – простыня не простыня… Сдёргиваю одеяло. Оно льнёт ко мне, не хочет выпускать из жарких объятий, – оказывается, я в ночной рубахе выше колен (на самом деле, до пят, во сне задралась), рубаха тонкая, кружевная, в оборках.

– Я сам дойду.

– К прискорбию, ваше сиятельство, будучи инвалидом Отечественной войны, у вас ножки отнямшись…

Семён сдвигает ширму, и я вижу кожано-металлическое рычажно-колёсное чудище, доисторический мотороллер. Или доисторический тренажёр. Нет: орудие инквизиции, мы с Маринкой видели очень похожее на Арбате, напротив Дома актёра, в музее пыток.

Кресло – высокое, намного выше кровати; спинка крест-накрест простёгана и утыкана кнопками или клёпками, как входная дверь в мою квартиру – с той разницей, что у меня на двери дерматин, а тут, судя по запаху и по блеску, породистая дорогая кожа. Массивные подлокотники. Сзади – бронзовые, или, может, латунные гнутые набалдашники (как потом оказалось, ручки: слуга берётся за эти ручки, толкает кресло). Колёса большие, как у современных инвалидных колясок, – но современные-то колёса узкие, лёгенькие, на тонких шинах и с кучей спиц, а эти громоздкие, как у телеги. Перед сиденьем, на длину ног, – нечто вроде корыта, полукруглая вогнутая лохань. Ещё дальше перед лоханью – третье, ведущее колесо, втрое меньше, чем здоровенные боковые. Над этим передним колёсиком – как выяснилось потом, рулевая конструкция: втулка, вилка и вертикальная трубка, как скипетр или канделябр – и от этого канделябра назад, к сиденью, выгнутый тонкий рычаг.

– Это что за… мульда?

Семён отвечает бойко и громко, но я не верю ушам, переспрашиваю:

– Какое-какое?!

– Бацкое, Бат-ское кресло. С английского, стало быть, городу Бату. Позвольте, ваше сиятельство…

Не успеваю опомниться, как Семён обнимает меня за плечи, другую руку подсовывает под колени, легко поднимает все мои восемьдесят, не соврать, семь или восемь кг, переносит по плавной дуге – и втискивает в сиденье. Ничего себе силища, думаю я.

– Нет-нет, ножками не шерудите, оне у вас не шевелятся.

Камердинер берётся за набалдашники, налегает…

* * *

Мою кровать отделяют от двери в ванную метра четыре. Коляска тяжёлая, сдвинуть её всегда сложно, потом катится легче. Но всё равно: пересечь мою комнату – это секундное дело. А я сейчас вспоминаю этот первый проезд на коляске как целое путешествие: трогаясь с места, чудовище застучало колёсами, как когтями, заскрипело драконьей чешуёй…

До меня наконец дошло: инвалид. Мне вчера говорили про 1812 год. Но не сказали, что я буду ездить в кресле-каталке. Вот оно как. Я герой. Я мученик! Всем жертвую ради семьи. Какие ещё пытки приготовили для меня фашисты?

И в то же время мне было жутко азартно и любопытно.

Доехали до двери. Семён оставил свою толкательную позицию, открыл дверь, вернулся за спинку кресла, двинул вперёд: переднее колесо, передняя часть лохани и в ней мои голые ступни вкатились в соседнюю комнатку, там всё было в красном бархате и коврах… и коляска застряла. Задняя ось оказалась слишком широкой, не пролезала в проём. Семён тужился, пытался меня протиснуть и прямо, и наискосок, но только царапал косяк двери и коляску.

Мне стало невтерпёж, я поднялся, встал босыми ногами в корыто, полез из коляски…

– Нет, нельзя! – вскрикнула девочка в ухе, залепетала: – Ваше сиятельство, сядьте! Семён!..

* * *

Мне до сих пор стыдновато, что я на неё наорал. Но представьте, в каком я был положении: кругом всё новое, полная неизвестность. И, главное, поймите, как мы, актёры, устроены.

Хотя и дедушка, и отец были актёрами, мой главный авторитет в профессии – Пауль Максович Целмс. Он говорил: выпустите на сцену собаку – все будут смотреть на неё, она всех вас переиграет. Почему? Она полностью органична. Это у вас голова отдельно, руки-ноги отдельно. Не думайте головой! – внушал Целмс. На сцене некогда думать. Реагируйте молниеносно, интуитивно, всем телом!

Дальше такое правило: на сцене – и в кадре тоже – нет и не может быть равенства. Только динамика, только конфликт. Батарейка: плюс – минус. Тогда есть напряжение, есть энергия.

Зритель должен с первой секунды видеть, кто плюс, а кто минус. Вы помните, я рассказывал про «пристройки»? Выходит на сцену царь, не знаю, крёстный отец. На нём не обязательно кобура или мантия, но зритель считывает: вошёл главный. Во-первых, он сам себя вносит: пристройка сверху. Во-вторых, все остальные делают «ку»: пристройка снизу. Зрителю сразу комфортно: он видит соотношение сил. Понятно, что те, кто снизу, скрипят зубами и выжидают момент, чтобы перевернуть ситуацию, и зритель ждёт вместе с ними: сразу же есть энергия, есть конфликт, зрителю интересно.

А если входит лакей, то не только он сам играет своё лакейство («пристройка снизу»), но и хозяин должен ему подыграть, пристроиться сверху. Это понятно? Если они оба прижмут уши и втянут шею, зритель запутается, не поймёт, что происходит на сцене. У нас это всё отработано как рефлекс.

Теперь возвращаюсь на две минуты назад.

Меня разбудил женский голос, точнее, девичий: «Проснитесь, ваше сиятельство…» (Сзади, кстати, висел невнятный бубнёж других голосов: такой фон бывает, когда звонят из колл-центра.) Не успел я проснуться, я уже очень много понял про эту девочку: я вам говорил, голоса я схватываю мгновенно, это не только профессиональное, это семейное.

Девочка лет восемнадцати-двадцати. Очень робкая. Значит, скорее всего, некрасивая. Себя не ценит – не любит. Почти наверняка лишний вес (всё это я не вычисляю каким-нибудь дедуктивным методом, нет: я сразу же чувствую по дыханию). Московская, из хорошей семьи – это слышно по буквам «ш», «ж»: «ваш-ше», «Саш-ша», «пож-жалуйста». Когда она произносит «ш», она заворачивает язык назад к нёбу, звучание мягкое, плюшевое. Вообще, чем язык ближе к зубам, тем человек прагматичнее и холоднее – чтоб далеко не ходить, вчерашний грызун: у него все звуки шли от зубов, как будто он от меня отгрызал по кусочку. А эта наоборот, боится, как бы нечаянно не задеть, отводит язык назад как можно дальше: не Саша она, и тем более не Александра, а домашняя Сашенька, Саш-шенька.

Это только звучание голоса.

А ещё интонация снизу вверх: придыхание, восхищение, – пристройка не просто снизу, а снизу-снизу-снизу, ниже плинтуса.

Я сейчас не оправдываюсь перед вами, я объясняю, как всё это работает. Причём объясняю я десять минут, а срабатывает по щелчку. Она пристроилась снизу, я отреагировал…

– Лёшик, ты охренел? – другой голос, никаких московских «ш», с зубастостью всё в порядке. – Ты что бычишь на девочку? Ты в уме? Это Алла. Привет.

– Какая Алла?

– Ты знаешь какая. Ты на моём проекте так себя вести не будешь, понял? Я в курсе твоей ситуации, Лёшик. Будешь бычить – вылетишь сию минуту. Семён! Переносишь через порог, ставишь ширму. За ширмой внутри он может самостоятельно передвигаться. Кивни, что понял. Так. Лёшик, ты мне Сашеньку не обижай. Я тебе дала лучшую. Всё, сейчас ни секунды буквально. Вернусь к тебе позже. Работай.

Не с первой секунды, но я сообразил, что за Алла. И главное, на словах «мой проект» и «знаю твою ситуацию» наконец стало ясно, как я сюда попал.

2

Совсем-совсем коротко, в двух словах, чтобы не уходить сейчас далеко: Алка Касаткина училась в Школе-студии на одном курсе со мной и с Камилем. Актрисы из неё не вышло, но она быстро перековалась в помрежа, в кастинг-директора, а потом и в продюсера. Я слышал, что у неё дела с Первым каналом. Старые связи она сохранила – всегда умела поддерживать отношения. «В курсе твоей ситуации». Я рассказал Камилю, Камиль Алке, Алка своим боссам на Первом канале, боссы проверили меня на птичках – и вот я здесь…

Тем временем камердинер опять меня сгрёб в охапку, легко перенёс через порог (здоров! – снова подумал я) – и заслонил дверь высокой ширмой с райскими птицами.

Судя по запаху и по ковру под ногами, это была та комната, сквозь которую мы вчера пробирались на ощупь. Похожа на будуар: умывальник, выпуклые шкафы и шкафчики, кресла, одно – как обитый красным бархатом трон. Семён поднял сиденье трона… под сиденьем – простое ведро.

Может, таких подробностей вам и не надо, но уж начал рассказывать, так доскажу, чтобы вы представляли наши условия. Я его сразу про себя назвал «трон-толчок». Впоследствии оказалось, что называется «ретирадное кресло». Канализации не было – кто станет тянуть трубы внутри павильона? Всё как в девятнадцатом веке, аутентично.

Семён удалился за ширму… потом вернулся, полил мне на руки из кувшина над умывальником. Тоже: под умывальником никаких труб, просто отдельно стоящий столик с плошечкой вместо раковины. Под раковиной – большое фарфоровое полуведро-полуваза.

Подал мне полотенце и сообщил, что ванну наполнит позже, а сейчас мы опаздываем на завтрак. Усадил меня в кресло (уже, конечно, не «ретирадное», а в моё кресло-каталку) и стал одевать.

Первым делом нацепил мне на шею довольно массивный крест, застегнул сзади – как в кино дарят невесте колье. Я удивился: зачем? всё равно под рубашкой не видно. Потом вспомнил: они же меня и ночью будут показывать, и с утра…

Узкие мягкие обтягивающие штаны. Лёгкая, на ощупь очень приятная – шёлковая или с примесью шёлка – рубашка…

Ощущение было забавное: ну да, случалось, что костюмерша помогала мне застегнуть крючки на каком-нибудь сложном камзоле, – но чтобы меня одевали вот так, начиная с белья, это в последний раз со мной было, наверно, в младшей группе детского сада.

Туфли из мягкой перчаточной кожи – мне показалось, великоватые, – но, раз меня везде возят, какая разница.

– Пожалте ножку, ваше сиятельство, – буркнул Семён: ворчливо и в то же время заботливо, почти нежно, словно и вправду привык ухаживать за мной с детства.

Штрипки (лямки под панталонами) пропустил поверх туфель – под каблуками. Это меня рассмешило: ощущение было, как если бы я натянул поверх ботинок носки.

Жилет твёрдый, как рыцарский панцирь.

Сверху – в три слоя – толстый довольно жаркий платок (оказалось, что в девятнадцатом веке так выглядел галстук, «галстух»). Камердинер подсунул пальцы под галстук и заколол булавкой с зелёной стекляшкой, которая изображала, наверное, изумруд или, не знаю, какой-нибудь хризопраз.

Сюртук странного желтовато-зелёного цвета. В обычной жизни я такой цвет не ношу. Но всё-таки сцена и жизнь – вещи разные. По крайней мере, так было раньше…

Мне стало жарко, неловко, плотный галстук заставлял высоко держать голову, под коленками натирали какие-то бессмысленные тесёмки – зато появилось чувство, что облечён, как рыцарь в доспехи, к бою готов. Лёгкий мандраж, как в гримёрке перед спектаклем.

Я одёрнул из-под рукавов сюртука кружевные рукава рубашки и снова подумал: что меня ждёт? И главное, кто меня ждёт? С кем я проведу будущие недели, а может, и месяцы? У меня есть камердинер, дядька-оруженосец. Опора. Уже хорошо. Теперь вопрос, кто остальные. Такие же классные, как Семён? Обещали «селебрити»…

– Ну что, едем?

Повёз меня через другую дверь, мимо письменного стола, мимо иконостаса с лампадками. Камердинер толкал, я рулил с помощью длинного рычага: рычаг скрипел, поворачивался с неохотой, мне приходилось приноравливаться.

– Перекреститесь, пожалуйста, на иконы. – В плюшевом голосе прорывалась обида.

Я кое-как отмахнулся: всегда забывал, куда тыкать сна-чала…

– Нет-нет: лоб – живот – правое плечо – левое.

Слава богу, в дальнюю дверь коляска пролезла с запасом – ну да, правильно, она же как-то попала в комнату. Дверей только две: в той она застревает, значит, вкатили сюда через эту…

Тем временем мы проехали коридор. Кланяясь, расступились лакеи в ливреях. Открылись высокие створки – и я внутренне ахнул.

Версаль, Зимний дворец: громадная высоченная зала, колонны, лепнина на потолке, всё в золотых кружевах, в зеркалах, в солнечных пятнах. Мне показалось, что эта дворцовая зала во много раз длиннее фасада, мимо которого мы вчера проходили; намного больше, чем вся вчерашняя тёмная студия. Пятое измерение?

Потом я увидел, что издалека нам навстречу едет кресло-каталка: светло-зелёный сюртук, сзади широкоплечий слуга. Сообразил, что на дальней стене – зеркала. Увеличивают пространство. Но как же они собираются тут снимать? В зеркалах отразятся все камеры, все осветительные приборы…

Даже теперь – за столько месяцев можно было привыкнуть, но каждый раз, когда я здесь оказываюсь, меня впечатляет размах. Бальная зала по площади занимает, наверно, две трети всей декорации: уж точно больше, чем все остальные комнаты, вместе взятые. Теперь-то я вижу: лепнина на потолке – гипс; резьба в простенках – пластмасса, крашенная золотой краской; канделябры и люстры – тоже штампованная пластмасса, стекло, фольга… А вот паркет – натуральный дубовый, наборный. То есть деньжищ всё равно вбухано ого-го… Но это я рассуждаю сейчас, обжившись и приглядевшись.

А в первое утро, когда во всех окнах софитами сияло солнце сквозь снежные ветки, отбрасывало голубые тени, отражалось во всех зеркалах… Настроение подскочило. Мы сами, актёры, люди не очень серьёзные – но тем более ценим серьёзное отношение. Когда видно, что деньги потрачены – на декорации, на костюмы опять же…

Простенки напротив окон тоже были зеркальные, мы отражались в них, проезжая. Впереди справа темнели открытые двери, и уже было видно: комната в синих обоях, вдоль стены вытянулись лакеи, а за столом – две фигуры в старинных платьях, с высокими взбитыми локонами, как куклы в игрушечном домике, друг против друга. Одна спиной ко мне, в руках у неё странички… письмо? – она вслух читает; другая, старая, ко мне лицом.

Позже мою бандуру как-то подмазали, подкрутили, она стала ездить потише – а в то первое утро вовсю скрипела, стучала, но дамы делали вид, что заняты разговором… Так, наверное, себя чувствовал мореплаватель, возвращаясь из кругосветного путешествия и пытаясь с палубы разглядеть, кто встречает на пристани…

Саша как будто ответила на мои мысли:

– Напротив – маменька, спиной к вам – сестра Ольга. При встрече целуете маменьке руку. С сестрой целуетесь рука в руку.

Что такое это «рука в руку», я понятия не имел, но переспрашивать было нельзя, да и времени не было: переднее колесо, рокоча по паркету, вкатилось в гостиную.

Престарелая дама – вырез платья открывал неровно-пятнистую коричневатую грудь – подняла перст, как Вий, и прогремела трагическим басом:

– Кто – это – такой?!

Мы с Семёном застыли.

Первая мысль, мелькнувшая у меня в голове: ей, как и мне, обещали «звёзд первой величины», а подсунули неизвестно кого. В первый раз меня видит… И я тоже понятия не имею, кто она… Хотя нет, вроде что-то знакомое…

Дама грозно, медленно поднялась, шурша юбками, двинулась на меня и тем же голосом древнегреческой героини, какой-нибудь Клитемнестры или Кассандры, провозгласила:

– Я – не знаю – этого – человека!

Я подумал: вот сейчас подойдёт и заколет меня кинжалом или зарубит коротким спартанским мечом.

Но успел мимолётно отметить, что вторая женщина, молодая, не повернулась, только спокойно положила письмо перед собой.

– Вы хотите сказать, – крикнула Клитемнестра вверх, олимпийским богам, – что сей златокудрый красавец – мой сын? Я – не – верю! Не верю!

А в следующую секунду вдруг расплылась в широчайшей, сладчайшей улыбке, зажмурилась, прижалась ухом к плечу, вытютила губки уточкой, сморщила гузкой (Марина говорит – жопкой) с таким умилением, как будто я был годовалый младенец, бутуз-карапуз, и вместо баса – тоненьким голоском продребезжала:

– Мальчик мой, Алексис!

(«Мальтик мой, Алексись».)

У меня в голове что-то тренькнуло, совместились картинки, и, как накануне я рухнул сразу на пять ступенек, с полного метра к веб-сериалу – так и тут меня постигло горькое разочарование. Точней, горько-кислое: ну-у, какая же это «звезда», кисло подумал я. Это Люська.

3

Ещё одно маленькое отступление. Я читал, что Джек Николсон отказывался от ролей в потенциальных блокбастерах. Боялся слишком большой популярности. На первый взгляд, звучит глупо. Но смысл в этом есть (конечно, если ты Николсон). Роль может к тебе так прилипнуть, что не отковыряешь потом до конца своих дней.

Люська – яркий пример. Хотя лично мы с ней знакомы никогда не были, я не подумал «Людмила Ивановна», и фамилия «Ледовских» всплыла позже. Но я немедленно вспомнил – и вы бы вспомнили – крошечный эпизод, который был снят года за три до моего рождения и оставил неизгладимую эротическую зарубку в душе советского зрителя. Проститутка Люська Леденец.

И что от этой красотки Люськи осталось? Сморщилась, глазки выцвели… Улыбаясь искусственными коронками, протянула мне руку.

– Целуйте, – скомандовал голос в наушнике.

Я взял скользковатую руку, прижался к выпуклым венам – и почувствовал на губах жирный крем.

– Алекси-ис! – Люська-«маменька» продолжала сюсюкать и умиляться. Переднее колесо не давало ей подойти ко мне с фронта, но она как-то пристроилась сбоку, схватила меня цепкими коготками и жамкала, приговаривая «Алексись, Алексись». – Дождались тебя… Заждались… Наш герой…

Вдруг замерла. Выпрямилась. Глаза сверкнули.

– Гер-рой! – прогрохотала она. – Герой – войны! На колени, мерзавцы! перед героем! Все! Ниц!

Я обернулся к Семёну – единственному знакомому здесь человеку. Он чуть присел и вжал голову в плечи, но на колени всё же не опустился. Другие лакеи тоже падать не торопились. А сидящая к нам спиной кукла с высокой причёской и вовсе не шелохнулась, ухом не повела.

Всё это время я пытался придумать, как незаметно вытереть губы. Не рукавом же…

– Что, Сенька, разбойничья рожа? – подбоченилась маменька. Из Кассандры она превратилась в купчиху Островского. – Ты не смей ухмыляться мне. На конюшню отправлю. Чего встал столбом? Вези молодого графа к столу.

Видимо, расстреляв первый боезапас и удовлетворившись произведённым эффектом, маменька села на своё место – а мы с Семёном возобновили движение вглубь гостиной.

Поравнялись с молодой женщиной, она подняла на меня прозрачные ничего не выражающие глазищи…

О боже, только не это, подумал я.

Вернее, так подумала моя актёрская половина. В отличие от Людмилы Ивановны, эту девушку я узнал сразу. Да и сложно было бы не узнать: последние пару лет она таким же голубым взглядом смотрела с каждой журнальной обложки, с каждого кинопостера, причём мне всегда казалось, что фотография одна и та же, только фон подкладывают другой.

Конечно, Людмила Ивановна Ледовских не была никакой «знаменитостью первой величины», а была траченной молью полузабытой актёркой, – но Гололобова не была актрисой вообще. Олимпийская фигуристка, телеведущая – и вот недавно её стали снимать во всех сериалах на Первом канале, мороженая треска, ругалась Марина (моя жена, тоже актриса, правда, в отличие от трески, без ролей).

Боже, как с ней играть? – ужаснулась моя актёрская половина. В реальности у меня ни братьев, ни сестёр не было, но понятно же, что между сестрой и братом должна ощущаться какая-то доверительность, нежность… а эта смотрит – и ноль. Нет, какое ноль, минус тридцать.

Арктическая пустыня. Льды.

Но, повторюсь, так воскликнула только актёрская, профессиональная половина меня – и то обращаясь мысленно к жене Марине. Мужская моя половина задумчиво отфиксировала стройность, складность фигурки, безукоризненную гладкость кожи, прохладную бледность, свежесть… и промолчала.

– Алёша, – выговорила Гололобова именно с той степенью выразительности, с которой кукла говорит «мама».

Нет, вру. В том, как она произнесла моё имя, мне почудилась некая неоконченность, тень вопроса:

– Алёша?..

Мол, ты ли это? Тебя ли мы ждали (или «я ждала»)?

– «Оленька», – подсказал мне наушник.

– Оленька? – повторил я, скопировал, чуть усилил, чуть передразнил.

– Целуетесь рука в руку.

Опять это загадочное «рука в руку»… Я нерешительно приподнял с подлокотников локти. Гололобова, в отличие от меня, знала, что делать. Положила на мою левую ладонь свою правую, неожиданно лёгкую, – а мою правую руку взяла своей левой, потянула к себе, наклонилась и не спеша, обстоятельно поцеловала.

Моя коляска была довольно высокой (была и остаётся – я и сейчас в ней сижу, пишу за столом). Выше обычного стула. Гололобова была в открытом платье. Когда она наклонилась, я увидел под собой голые плечи, идеально чистые, ровные, лакированные, – и аккуратную, небольшую округлую грудь.

Поцеловав мою руку, Гололобова посмотрела на меня исподлобья, не моргая, своими огромными кристаллическими глазами – что этот взгляд означал, и означал ли вообще что-нибудь, для меня осталось загадкой. Это могло быть и ожидание, и презрение, и отвращение, и жестокость, и вызов – в зависимости от того, какую музыку подложить. Я только успел подумать: какие маленькие зрачки. Но горделивое чувство определённо меня кольнуло – не каждый день мне целовали руки двадцатипяти-или-сколько-там-летние олимпийские-или-какие-там чемпионки…

Тьфу, как трудно, оказывается, писать! «Кольнуло» – обычное слово, неточное. Не кольнуло – а словно бы приложил лёд к лицу или к шее, и за шиворот потекла холодная струйка. Вроде бы неприятно… или приятно, не разберёшь. Как назвать одним словом?

Я спохватился – и забытую Ольгину лапку тоже поцеловал: её рука, в отличие от маменькиной, была стерильно чиста, ничем вроде не пахла (может быть, чуть-чуть мылом). Целуя, я схулиганил: скользнул по бледной коже губами туда-сюда – и ухитрился стереть почти весь маменькин крем.

– Эй ты! – крикнула маменька, перехватывая внимание. – Как тебя, Сенька! Положи его сиятельству галантина!

Один из лакеев (сам главный повар Маврикий, тогда я этого не знал) метнулся было к блюду с желейно-ветчинным рулетом, чем-то замысловато нафаршированным, – но маменька с размаху шлёпнула его по спине:

– Стой! Не тебе приказала. Пусть Сенька подаст!

Положив на тарелку три кружка ветчины, камердинер подкатил моё кресло к столу. Колени не пролезали. Пришлось сесть к столу боком: Семён примостил меня так, чтобы к маменьке я был повёрнут спиной, а лицом, или, скажем так, рулевым колесом – к Гололобовой.

Галантин оказался невероятно вкусным. Я ничего не ел почти сутки: вчера утром было не до еды; в Гемоцентре пил воду из синей бутылки; в актёрском агентстве – чай с кусочком печенья; у Камиля опять чай, – и ближе к ночи в озвучке мне перепало три бутерброда, бутылка пива – и всё.

Камердинер накладывал мне на тарелку какой-то невероятный паштет, потом блины, тоже необыкновенные, нежные, бархатистые (как я потом узнал, «гурьевские» блины), я подумал: хоть кормят здесь хорошо… Нет, какой хорошо, шикарно…

– Как спалось, Алексись? – маменька не замолкала. – Мне вот – ужасно, ужасно! Глаз не сомкнула. Всю ночь на заднем дворе что-то пилили, стругали… Кто – ночью – пилит – дрова?! Я вас – спрашиваю! – загремела она, подняв голову и обращаясь опять не ко мне, и не к Ольге, и не к безответным лакеям, а к небесам.

* * *

Я помню этот момент: сижу неудобно, боком, жую ветчину и думаю: «Вот здесь я теперь живу. Здесь мой дом».

Как будто, знаете, пинцетом вынули из настоящей семьи – и в другую пересадили. Вот эта мороженая – моя сестра. А эта безумная – маменька. То сюсюкает, то Кассандру из себя корчит…

Теперь, спустя несколько месяцев, я, кажется, понял, откуда эти её перескоки – и попытаюсь вам объяснить.

У нас было упражнение на первом курсе. Мы все сидим на полу, нас семнадцать студентов (и Камиль в их числе, и Алка). Пауль Максович говорит: представьте, что у вас внутри – селекторный переключатель. Как на стиральной машине – круглая ручка. Вы выбираете режим стирки: «Шерсть», «Хлопок», «Синтетика»… Девушки знают. А у вас каждый режим – это чувство, эмоция. Я называю эмоцию, – говорит Целмс, – и вы поворачиваете переключатель. Радость!.. Отчаяние!.. Любопытство!.. Гнев!.. Снова радость!..

Смысл в том, что актёр должен менять эмоции по заказу. У любого нормального человека между чувствами есть границы, переключиться бывает трудно, на это уходят минуты, или часы, или дни… Я, как вы поняли, в технике не силён, но я себе представлял эти перегородки между эмоциями будто некие внутренние шпеньки. У обычных людей эти перегородки высокие, прочные, внутренняя пружина тугая: чтобы повернуть ручку, нужно усилие или время.

А у актёра всё это перещёлкивает легко. Надо заплакать – заплачет. Надо захохотать – захохочет. Профессия.

Так вот, маменька, то есть Людмила Ивановна Ледовских, за свою актёрскую сорока-с-чем-то-летнюю жизнь разболтала это колёсико так, что все эти внутренние шпеньки стёрлись напрочь, пружина вообще улетела. И в результате колёсико непроизвольно и непредсказуемо перескакивало из режима в режим.

Чаще всего оно застревало в одном из двух положений. Первое – древнегреческое величие, Клитемнестра, Медея. Или, скорее, какая-нибудь звезда, игравшая эту Медею или Клеопатру, – Элизабет Тейлор или Алла Демидова – трагическая героиня, которой она завидовала и тянулась всю жизнь, да так и осталась Люськой.

Вторая маска выглядела чуть естественней. Хозяйка в доме. Всех тормошит, всеми распоряжается. Самодурка. При этом якобы добрая, понимающая (мне эта её душевность казалась ужасно фальшивой, хотелось её стереть с себя, как тот крем…)

Причём ни в том, ни в другом режиме из маменьки не получалось графини Орловой. С Клеопатрой – явно был перебор: не графиня, а императрица, вдовствующая королева. А эта вторая – наоборот, недолёт: какая-нибудь купчиха, мещанка…

Кабы у маменьки в ухе сидел режиссёр, который её направлял: тише, громче, медленнее, быстрее – может, и получилось бы что-то толковое. Но режиссёра не было, как у всех нас, вот её туда-сюда и мотало.

4

Убедившись, что, пока я не разделаюсь с галантином, толку от меня нет, маменька повернулась к Ольге:

– Читай!

– Уж четвёртый раз, маменька…

– И десятый раз перечтёшь! Не абы кто пишет, а лучший жених всея Российской империи! – Маменька не по-графски мне подмигнула: – Дружок твой, Мишель. Ольга, ну же!

Гололобова взяла со стола письмо и продолжила с полуслова:

– «…закончили грандиозныя приготовления к конгрессу, призванному укрепить пошатнувшееся единство Европы…»

– Это всё пропусти! Про сердца читай.

– «…Невзирая на расстояние, сердца наши соединены неразрывными узами, – произнесла Гололобова тем же тоном, которым читала про пошатнувшееся единство. – Рассеяния, окружающие меня, не в силах подавить грусть, которую я испытываю в глубине сердца…»

Маменька шумно вздохнула.

– «…в глубине сердца со времени нашей разлуки. Если бы неотложные дипломатические дела не задерживали меня, я был бы уже на пути в Россию. Поверьте, графиня, что я использую для возвращения первую же возможность, и мы наконец объявим наше намерение…»

– «Графиня»? Так он тебе и пишет, «графиня»? – фыркнула маменька. – Мы с вашим батюшкой так чопорны не были… Кстати, где он? Давно с охоты своей вернулся, а завтракать не идёт. Митька! Где граф Кирилл Ильич?

От стены отделился восточного вида юноша в сюртуке, неприлично красивый, с глазами такой длины, что на лице для них не хватало места и они загибались к вискам. (Как потом выяснилось, это был управляющий дома Дмитрий Васильевич, Митя, Митенька. Оленеокому юноше эта роль категорически не подходила.)

– Граф одевается, – тихо, нежно, застенчиво, с явным грузинским акцентом ответил юноша.

– «Адэваэца», – передразнила маменька. – Ну а тебе, Алексис, пишет друг твой?

Я замер над галантином. Какой ещё друг? Ах, тот, который Ольгин жених? Как его звали?..

– «Нет, маменька», – подсказала мне Саша.

– Нет, маменька, – я развёл руками. – Не пишет.

– Так сам ему напиши. Небось не чужой человек.

Маменька всех по очереди теребила, все должны были подчиняться её капризам, водить вокруг неё хоровод.

– Каково, Ольга? Скоро станешь княгинею Долгорукой!

– Ах, маменька, – ровным голосом произнесла Гололобова и дотронулась пальчиками до гладкой пластиковой щеки. – Всегда вгоните меня в краску.

Ой-ё-ёй, подумал я. Мрак. Паноптикум… Ещё какой-то красавец грузинский, зачем, при чём здесь? Как его вообще взяли с таким акцентом? Это у них называется «звёзды»… Сейчас всплывёт батюшка, небось, такое же… такая же «первая величина»…

Не успел я подумать, как дверь распахнулась и в гостиную быстро вошёл – небольшого росточка, широкий, крепкий, с белыми бровями, контрастно яркими на мясистом красном лице, с белыми волосами вокруг красной лысины, добродушием напоминавший большую собаку, брылястую, вроде сенбернара или московской сторожевой…

Ух ты! Жуков! – я обрадовался как родному, хотя мы и знакомы-то почти не были, никогда не работали вместе. И, показалось, все в комнате, даже лакеи по стенам, – все посветлели, заулыбались. Такой был дар у Бориса Васильевича Жукова: у своих и чужих, у далёких и близких – у всех вызывать чувство радостного узнавания.

Ну, хоть здесь грызун не наврал: может, Жуков был и не самая «первая величина», но уж точно «вторая с плюсом» или даже «полуторная», – и, самое главное, просто очень хороший артист, народный – не только за выслугу лет, а по сути. Олдскул. Вот с кем поиграть в удовольствие: сразу планка, азарт…

Правда, за первой радостью догнало и недоумение: что у них за представление о графьях? Люська, сорок лет назад сыгравшая эпизодическую проститутку, – и это была её лучшая роль. Какая она графиня? Смешно. Да и Жуков, при всём уважении… Из него получился бы грандиозный лакей, или конюх, или управляющий даже, вместо этого оленеокого, – но не граф…

– Кирилл Ильич, погляди, кто пожаловал… – начала было маменька.

Не слушая, старый граф приобнял маменькино кресло, чмокнул ручку (не ручку кресла, конечно, а маменькину) – и, в отличие от меня, чмокнул умно, не прикасаясь, а только загородив лысиной от камер, от невидимых зрителей, – но я-то рядом внимательно наблюдал, попадёт ли он в ту же ловушку с кремом… нет, не попал.

– Алексей! – отсалютовал по-военному, как полковник – младшему лейтенанту.

Распахнул объятия Ольге:

– Дочур-рка! Люблю! – Тут уж не на расстоянии, а со смаком расцеловал и обе руки, и голые плечики, как-то даже не по-родительски. Я вспомнил, что у Бориса Васильевича очередная жена, пятая или шестая, моложе его лет на тридцать. – Родная кровь! – Он даже подвинул свой стул ближе к Ольге и, соответственно, дальше от маменьки, которая с ревностью наблюдала. – Привёз гостинец дочурке…

– Покуда вы, граф, охотились, – сквозь зубы проговорила маменька, – мы получили письмо…

– Бифстек, – указал граф Маврикию, заправляя салфетку за воротник, и только потом обратился к жене: – Выехали ни свет ни заря, с голоду помираю…

– Письмо из Вены. – Маменька со значением понизила голос. – От князя Мишеля.

Старый граф мыкнул, не то подтверждая, что слушает, не то одобряя «бифстек».

– Князь Мишель пишет, что скоро будет в Москве. И объявит намерение.

Старый граф засопел:

– Объявит намерение… Обещал посулить… Вот объявит – обсудим.

– Что же здесь обсуждать? Во всей России не сыщешь партии лучше! Князь Долгорукой!..

– «Партия», «князь», – передразнил старый граф. – Я сопливым мальчишкой этого князя… Да что я – вон, Алексей его помнит мальчишкой. Наша фамилия ничем не меньше. «Князь Долгорукой», «князь Долгорукой»…

– Бурчи не бурчи, а надо готовиться к балу.

– Это всегда извольте. На молодёжь поглядеть. Пообедать как следует, пошуметь… Сколько гостей желаете пригласить, графинюшка?

– Двести!

– Ох… – закряхтел граф, – хо-х-хо-хох… Как думаешь, Митя, не убежать ли нам на охоту обратно?..

– Ну, хотя бы сто пятьдесят. Меньше уж никуда… Сто! Сто персон. Будь по-твоему, сэкономим. Устроим скромный вечер. Семейный…

– Ты смотри, Алексей, как это бабы умеют перевернуть. Мужчина – он экономию высчитывает от факта. Если, скажем, я сто рублей спустил в карты – какая тут экономия? Проиграл. А вот женщина рассуждает иначе. Могла ведь и триста рублей просадить – но вовремя остановилась. Значит, двести рублей… сэкономила!

– Я не про карты говорю, граф, а про помолвку твоей единственной дочери.

– Так, так… Митенька!

Грузинский юноша, явно робея, подрагивая на каждом шаге, подошёл к столу.

– Помнишь, мы отмечали Оленькины именины? Тоже была добрая сотня гостей…

– Надо бы поторжественнее, – озабоченно вставила маменька.

– Во что это нам обошлось?

– Я должен справиться… с расходной книгой, – чуть слышно прошептал Митя.

– Сходи, братец, справься.

– Да поживее! – прикрикнула маменька Мите вдогонку.

Я любовался работой Бориса Васильевича. Есть такое актёрское выражение: «на чистом сливочном масле». Вроде бы у него и реплик особенных не было, и лицом он не хлопотал – а сразу как бы само собой было ясно: в дочке души не чает, отдавать её замуж не хочет, но заставляет себя смириться. Видно было, как ему неудобно, несвойственно думать и говорить о деньгах; как он всю жизнь любил пожить, «пошуметь» и, похоже, всё состояние растранжирил, теперь приходилось высчитывать, сокращаться – а хотелось-то как всегда, широко…

– Дружочек, Оленька…

Старый граф выудил из кармана длинного (как я потом узнал, охотничьего) сюртука коробочку с шёлковым бантом – и придвинулся к «дочери» ещё ближе, бок о бок.

– На балу будет в самый раз…

Пока Ольга развязывала бант, маменька успела и повздыхать, и поёрзать, и даже достать собственную коробочку, табакерку, и, смешно тарахтя, занюхать в обе ноздри. Едва лишь на первом плане оказывался кто угодно другой, маменьку начинало плющить, и она всеми правдами и неправдами пыталась перетянуть внимание на себя.

Тем временем Ольга справилась с бантом, отщёлкнулась крышка – и на бархате вспыхнули синие грани, радужные, малиновые… Не знаю, из каких стёклышек были сделаны эти алмазы, но сделаны хорошо: я бы запросто принял за настоящие. Ольге не составило труда ахнуть, а мне эта хрустальная ленточка вдруг что-то сильно напомнила, какое-то важное, давнее обещание, особенно когда старый граф поднял её из коробки и в его толстых пальцах ленточка прокатилась волной. Ольга низко склонила голову. В гостиной как будто стало темнее, а этих двоих осветил невидимый луч. Я заметил пух на Ольгиной шее, на позвонках. Старый граф застегнул у неё за спиной ожерелье. На перекошенном маменькином лице, на стене рядом с сервантом отразилась короткая бледная радуга – мне показалось, что я вот-вот вспомню что-то счастливое, важное…

5

– Папенька! Голубчик мой милый, душенька, персик! – Ольга расцеловала старому графу брыли и лысину, тот разомлел, раскраснелся…

– Ах, как жарко здесь, душно! – Маменька издала стон. – Ну куда, куда натопили так?

– А я не чувствую, – отозвался граф, даже не повернувшись к жене, а любуясь своим подарком на Оленькиной груди. – На мне-то вон сколько наверчено: и сертук, и жилет, и платок… Тебе, моя радость, не жарко? – Глядя в глаза народному артисту, Ольга пожала тоненьким плечиком. – Что-то ты припозднилась, графинюшка. То в жар, то в холод… Или давление просто? Пройдёт. Потерпи.

Маменька аж задохнулась от ярости – и тут, не в добрый час, вернулся Митя с «книгами», то есть с горой толстых пыльных тетрадей, из которых криво торчали расхристанные-размухоренные листы.

– Погляди, Алексей, – старый граф отмахнулся, – я всё одно без очков.

Я обрадовался, что наконец превращаюсь из наблюдателя в действующее лицо, но маменька уже выхватила тетрадь.

– Это что? – она ткнула в первую открывшуюся страницу.

Управляющий кашлянул.

– Свечи, ваше сиятельство, – ответил тихо, благовоспитанно, со своим грузинским акцентом. И продолжил на одной ноте зазубренный текст: – В бальной зале четыре люстры малые, по шестнадцать свечей, и две люстры большие по тридцать, итого только в люстрах сто двадцать четыре свечи. Затем («затэм») в малых простенках по шесть канделябров, в больших по десять, итого триста сорок свечей…

Акцент – это было ещё полбеды. У этого странного Митеньки был непоставленный голос. Начинающих актёров всегда можно узнать: первокурсников так муштруют на занятиях по сценречи, что они, наоборот, звучат слишком густо, слишком окладисто, не по возрасту, до смешного. А этого оленеглазого не было слышно за метр.

Пока он бубнил текст про свечи, Сашенька определила задачу: в этой сцене я защищаю управляющего от графини, я третейский судья, должен сам понять Митенькины расчёты и объяснить воображаемым зрителям.

Мне хотелось сыграть хорошо, чтобы Жуков меня оценил как партнёра, принял за равного…

– Я не слышу! – оскалилась маменька.

– Митя, – вмешался я, – во сколько нам обошлись свечи?

– Вот… Пятьсот восемнадцать рублей…

– Что-о? Полтыщи целковых за свечи?!

– Маменька, подождите. Триста сорок свечей по полтиннику… – Я сам, конечно, не запомнил и не подсчитал бы, но в ухе у меня была Саша. – Выходит… сто семьдесят. А здесь – пятьсот?

– Да он просто мошенник!

Митенька оскорбился по-настоящему: на пушистых щеках выступил тёмный румянец. Раздув ноздри, юноша продолжал еле слышно, не глядя на маменьку и обращаясь только ко мне:

– Ваше сиятельство, вы забываете про перемену свечей. Свеча горит три часа, и то порою капает и чадит. В иных домах до половины не позволяют свече прогореть… Разумовские, Долгорукие свечи тысячами покупают…

– Ты нам Разумовских не тычь! – оборвала его маменька.

– Мы соблюдаем строжайшую экономию. А если такой важный повод, помолвка её сиятельства, следовало бы и три перемены предусмотреть: съезд гостей в семь, а разъедутся за полночь…

– Спросите его про общую сумму расходов, – велела Саша.

– К чёрту подробности! – сымпровизировал я, радуясь, что получается в духе Жукова. – Общая сумма. Сколько всего нужно денег? Бал. Сто гостей.

– По меньшей мере… пять тысяч рублей, ваше сиятельство.

– Ах, папенька! – Ольга фальшиво всплеснула руками. – Такие траты, не нужно!..

Саша в ухе:

– «Имеются ли у нас пять тысяч?»

Я повторил. Митя опустил очи.

– А сколько есть?

– …ста… ацть, – чуть не плача, прошептал Митя.

– Не слышу!! Сколько?

– Говорит, триста двадцать рублей, – перевёл я по Сашенькиной подсказке.

– Что-о?! Три-иста? Каких ещё триста?! Мы же о прошлом месяце получили оброк с подмосковной! Разбойник!

– Графинюшка, – страдальчески морщась, вмешался граф. – Митенька дворянин. Ты оскорбляешь его подозрениями…

– Вор! Мерзавец! Куда дел оброк? Запорю!

– Митя, – я всё пытался, как было задано, выступать третейским судьёй, – и правда, скажи… скажите, какой был этот оброк, когда, где он?

Митя зашелестел что-то уже совершенно неразличимое… и тут всё вокруг – потолок, стены, шкафы – засвербело и загрохотало, как если бы во все стены разом стали долбить отбойные молотки. (Как потом выяснилось, одна-единственная ударная дрель в недостроенной части дома.)

Находясь внутри декорации, я забыл, что это не настоящий каменный дом, а коробка из гипсокартона. Но когда всё затряслось, зазвенело, задрожал стол, задребезжал в серванте хрусталь, а потом ещё стали гулко что-то вбивать, приколачивать – возникло чувство, как будто нас посадили в спичечный коробок и трясут…

– Б…! – крикнула маменька. – Это что за херня? – Почему-то она ткнула в Митю. – Как мне с этим работать?! Я не слышу ни слова, что он там блеет, б….! Понабрали обсосов! Я заслуженная артистка эрэсэфэсэр! Кто, я срываю? – Она орала уже не на нас, а в потолок, прижав ухо рукой. – Вы меня звали куда, на стройплощадку работать? Или на оэртэ? Я заслуженная артистка! Требую руководства! Немедленно!

У меня в ухе шоркнуло – и другой голос, мужской, произнёс:

– Уважаемые коллеги. Я шоураннер…

Вчерашний грызун. Причём не такой, какой был в начале нашего разговора, не опасливый, не на цыпочках – а каким стал к концу: прямой, властный, лениво-презрительный.

– …шоураннер, сиречь руководитель проекта.

По лицам Бориса Васильевича, маменьки, всех остальных было видно, что они слышат то же самое, что и я.

– Я уполномочен в любой момент заменить любого работника, в том числе любого артиста, по соображениям как художественным, так и дисциплинарным. В связи с этим короткое, но достаточно важное объявление. Людмиле Ивановне…

Все смотрели на потолок. Там было, наверно, штук двадцать маленьких тёмных кружочков, как гвоздики, через равные промежутки.

– …Людмиле Ивановне Ледовских по причине неоднократного нарушения производственной дисциплины выносится официальное предупреждение. Относительно её просьбы – иду навстречу. Каждый сможет задать мне вопросы – завтра, в одиннадцать часов утра, в бальной зале. Все свободны, спасибо.

Почти минуту никто почему-то не двигался с места.

– «Заслуженная артистка», «заслуженная артистка», – пробурчал Жуков. – Ну, я народный, и что?

А я впервые подумал, что ему-то побольше, чем маменьке, явно за семьдесят. Семьдесят… три?

6

Маменька с Ольгой ушли на свою половину. Лакеи начали убирать со стола.

Саша мне сообщила, что нужно исправить косяк – не в переносном смысле, а натурально «стесать» или, не помню точно, как она сказала, «растесать» косяк двери в ванную, чтобы коляска могла свободно проехать. Поэтому её, коляску, сейчас заберут, а мне надо будет посидеть минут сорок в соседней комнате.

Я захотел прогуляться по павильону, Саша категорически отказала. У меня ноги парализованы, я не то что гулять, я двинуться не могу. Нельзя даже почесать ногу (естественно, сразу же захотелось). Только ночью под одеялом за ширмой.

Семён прокатил меня по коридору, и мы завернули – как потом оказалось – в кабинет старого графа, тогда ещё не готовый.

Там тоже был установлен домашний иконостас, такой же внушительный, как у меня, только завешенный целлофаном.

На полу брызги краски, засохшие червячки герметика.

Старинный шкаф в полстены – грязный, пыльный, пустой.

Обстановка (кроме иконостаса) напомнила мне дедушкин кабинет в Брюсовом переулке. У дедушки был похожий диван, широченный, мне всегда нравился кожаный запах. Я кувыркался со спинки и с подлокотников. Часами валялся – рассматривал минералы из дедушкиной коллекции, он иногда давал поиграть. Мне особенно нравился магнетит, тяжёленький, весь в кубических выступах, удивительно было, что эти выступы такой правильной геометрической формы, – и завораживал лазурит: при электрическом свете он мог затаиться, прикинуться тускловатым, зато на солнце делался вызывающе ярким, неистовым…

Когда я подумал про лазурит, что-то забрезжило на границе сознания, зазудело – что-то совсем недавнее, буквально только что, час назад, полчаса… Дедушкина квартира, холодок недостроенной комнаты, детское воспоминание, синева, сейчас вспомню…

– Лёшик! – раздалось в правом полушарии мозга. – Ты чего вздрагиваешь? Привыкай. Вот выкроила для тебя минутку.

Алла.

– Говорю с тобой по большой дружбе, Лёшик. Рискую. Только из-за твоей ситуации. Это я тебя предложила, сообщаю на всякий случай. Так вот, чтоб ты ориентировался: ты сейчас здесь, но это пока ничего не значит. Каждый может вылететь в любой момент. Люську меняем точно. Не тянет психологически, ты сам видишь. Все видят. Она, кстати, не от меня. Зачем её взяли, я так и не поняла. Вообще неуправляемая. А тебе, Лёшик, надо держаться, понял? Поэтому слушайся и веди себя хорошо. И на Сашку не бычь. Ещё скажешь спасибо сто раз. Остальные в подмётки ей не годятся. Я имею в виду, остальные кондукторы. Уникальная девочка, вежливая, пунктуальная. Твоя поклонница, между прочим. Всё, бегу дальше. Работай, зайчик. Целую.

Вот так, подумал я. Дожили. Алка Касаткина со мной разговаривает сверху вниз. «Взяли благодаря мне». «Работай». «Целую».

Даже обидно не было. Было немного смешно. Кто б мог представить лет двадцать тому назад…

Алка была на курсе самая неинтересная – и как барышня, и как актриса. Всё, что она сказала про маменьку – «Не тянет, все видят… Зачем её взяли?.. Вылетит…» – двадцать лет назад в точности относилось бы к ней самой: никто не понимал, каким образом Алка прошла сумасшедший конкурс. После каждого курсового спектакля и даже этюда все ждали, что её выгонят из-за явной профнепригодности – но она получала вымученные тройки, просачивалась дальше, дальше – и таки доучилась.

Зато – незаменимая староста: все расписания, все задания, распределения, всем напомнить, достать реквизит и костюмы, с театральными мастерскими вовремя договориться, чтобы подогнали, подшили; я, например, всегда забывал и путал свои размеры, а Алка помнила чуть ли не наизусть.

Я не скажу даже, что её не любили… Но какая-то она была липкая. Такая вся из себя преданная, на всё готовая…

И теперь представьте меня двадцать лет назад. Тонкий, звонкий, высокий, «фактурный»… Это сейчас у меня волосы потемнели и потускнели, и как-то даже подвыпрямились, а тогда были тугие, кудрявые, золотые… Машка мне говорила: «Ты понимаешь, Орлов, что мальчику такие губы иметь не-при-лично! И ресницы, боже мой… Ну скажи, зачем тебе эти ресницы, зачем?!.»

Плюс квартира в полном распоряжении – и какая квартира! От Школы-студии быстрым шагом четыре минуты. Бегом – три. Собственно, этот дом и был построен для МХАТа (тогда ещё МХТ). Подъезд в мемориальных досках: Москвин слева от входной двери, Качалов справа. Представляете, какое это производило на барышень впечатление? Особенно на театральных.

Они с замиранием сердца мечтали о мхатовской сцене – а я на неё выходил в возрасте семи лет. Был такой спектакль «Счастливый принц». По Оскару Уайльду. Меня Ия Саввина называла «золотоволосый мальчик»…

В общем, вы понимаете. Барышни шли косяком.

Где-то в хвосте косяка мелькала и Алка. Упорно гребла коротенькими плавничками. То случайно прижаться, то приобнять, то еды принести, то прийти раньше всех, пока квартира пустая…

Ну да. Пару раз, на скорую руку. Типа, не жалко. Всем хватит, ну и тебе заодно…

С ней был один случай… Вот интересно: за двадцать лет ни разу не вспоминал, а после этого разговора – точнее, после того, как Алка мне почитала нотации, – вспомнил.

Однажды она пришла раньше всех, принесла сумку с продуктами. Получила от меня что хотела – и, страшно довольная, побежала на кухню варить макароны (предварительно в ванной вымылась с головой и волосы сушить не стала, а заколола мокрые: пусть все видят, какая она в этой квартире хозяйка).

Дальше так. Мы с ребятами в комнате, что-то делаем интересное, выпиваем, болтаем, играем – может быть, даже в «правду» (сейчас расскажу).

Я выбегаю на кухню за чем-то: за чайником или в холодильник за водкой – но точно не к Алке, я и забыл про неё. А она преданно мне заглядывает в глаза и говорит задушевно:

– Орлов. Я влюбилась…

А мне нечего ей ответить. Даже поцеловать неохота. Хочется назад к ребятам, к игре… Пауза.

Она усмехается и говорит:

– Ну что ты напрягся? Не в тебя влюбилась. В твою квартиру.

Я с облегчением выдыхаю, говорю что-то вроде «немудрено», беру что было надо, чайник, водку, и возвращаюсь туда, где мне интересно.

Отметьте, кстати, дипломатические способности Алки уже в таком юном возрасте: и сама сохранила лицо, и мне тоже позволила сохранить…

Но, видно, что-то было в голосе, когда она сказала «влюбилась». Мало ли кто мне так говорил, а этот случай я ведь почему-то запомнил…

Да. Но я обещал рассказать про «правду».

Однажды – кажется, на втором курсе – мы показывали отрывки. В том числе был Островский, «Бедность не порок». Алка играла старую няню – ей всегда давали второстепенные роли, но она всё равно не тянула. Что-то она причитает – фальшиво-фальшиво – и говорит: «как снег на голову». «Упал» или «налетел» как снег на голову. Целмс её прерывает:

– Что такое «снег на голову»? Что вы этим хотите сказать?

Алка мямлит что-то невнятное. Тогда Целмс произносит целую проповедь про «актёрское слово»:

– Слова замусолились. Покрылись коркой. Актёр должен эту корку – взломать! Вернуть слову вкус и значение. «Снег на голову»? Алла, вы – голова. А вы (был у нас такой Саня Великопольский, метр девяносто семь) – вы, Александр, – снег. Давайте.

– Что давайте, Пауль Максимилианович?

– Падайте на голову. Нет, не так! Сверху падайте. С неба.

Великопольский встаёт на стул. Пауль Максович требует, чтобы он залез ещё выше, на парту. Алка маленькая, она с ужасом смотрит на огроменного Великопольского, который всерьёз собирается на неё падать.

– Стоп! – говорит Целмс Великопольскому. Потом Алке: – Ещё раз с вашей реплики.

Алка читает тот же самый отрывок, и этот «снег на голову» и впрямь звучит по-другому: свежее, смешнее.

Это стало нашей любимой игрой – инсценировать разные выражения, пословицы-поговорки. Нам всем по восемнадцать – по двадцать лет, вы понимаете, что у нас в голове. Тем более мы актёры, все из себя раскованные… Конечно, в первую очередь мы хватали те фразы, которые можно было привязать к сексу или к какой-нибудь физиологии. Одна парочка показала «резать правду-матку». Девочка была, собственно, маткой, а мальчик – хирургом. Все маленько сглотнули, зато запомнили. У игры появилось название: «в правду-матку». Потом сократилось до «правды»: «игра в правду».

Естественно, фигурировало выражение «голая правда», Светка Ситникова по кличке Света-конфета устраивала стриптиз… Очень смешно сделали «зуб на зуб не попадает»… А мы с Машкой (была у меня большая любовь на втором-третьем курсах) репетировали «рука руку моет». Правда, без зрителей. В ванной…

* * *

Через несколько лет – я уже был женат на Марине, Сей Сеичу было три года – меня эта «игра в правду» очень выручила в семейной жизни.

Тут я должен признаться – я ведь вам всё честно рассказываю, а иначе какой смысл, правильно? – после женитьбы я отношения с барышнями не свернул.

И, между прочим, большого «греха» тут не вижу. Просто у нас извращённое отношение к сексу. А взять, например, Кубу или Таити – они что, все «грешники» там, поголовно?

Нет, я понимаю, если насилие. Если обман, какие-нибудь тяжёлые разрушительные отношения… А если красиво, легко, обоим приносит радость – объясните мне, в чём проблема?

Для меня секс – вообще не про физиологию. Я считаю, это язык общения. Очень богатый. Если его изучить. В частности, я поэтому не имел дела с девушками. В физическом смысле, с девочками. Никогда. Хотя желающих было хоть отбавляй. Я всегда уклонялся. Вот это действительно было бы и нечестно, и гадко, и, если хотите, «грех». Нет, я за то, чтобы ответственность делилась поровну. Когда все знают, на что идут и зачем. Когда только переглянулись – и уже всем понятно, чем кончится. Но каким путём вы оба выйдете на эту коду, какие перипетии – каждый раз что-то новое. В этом весь интерес. В диалоге. Завязка, развитие, ускорение, паузы, текст, подтекст…

И вот убейте меня, не пойму: всю жизнь вести диалог с одним-единственным человеком – разве не скучно? Разве все темы не исчерпаются?

А почему тогда можно на сцене играть то с одной, то с другой? Там знаете какие мощные чувства бывают! Никакой секс не сравнится.

…А танцевать можно? А петь? Хорошо, разговаривать – просто говорить – можно, нет?

Ну тогда давайте как в Афганистане – наденьте всем на голову мешки. И заприте. И мужчины, кстати, тоже пусть не разговаривают друг с другом. И женщины. Чтоб уж наверняка. А то мало ли. И пусть каждый сидит в своём бункере. Без интернета, как здесь у нас, в «Доме Орловых»… Ведь бред же?

Ну ладно. Вообще-то я хотел рассказать, как мне помогла «игра в правду».

Как-то раз мы с очередной, скажем так, собеседницей забирали Сейку из детского сада. На самом деле, это случалось довольно редко, чтоб я его забирал. Я мало времени проводил дома: всё больше по антрепризам и по концертам, по съёмкам иногда… Но тут – то ли Маринка была занята, то ли что – короче говоря, я зашёл за ним в садик. Барышня нас снаружи ждала. Почему-то я её заранее не прогнал. Мы с Сейкой вышли из садика, идём втроём. Я думаю: даже если расскажет матери – ну и что? Знакомую встретили. Я барышню строго предупредил: при ребёнке никаких нежностей. Она честно держит дистанцию (Сейка идёт между нами).

Попрощались с ней за руку, как подпольщики, она смотрит на меня, вздыхает и говорит: «Ах, Орлов! Глаз не отвести…» Мол, красивый ты парень.

Зараза.

Идём с Сейкой к подъезду. Он спрашивает:

– Почему «глаз не отвести»?

Я говорю, типа, ой, смотри какая ворона.

Он повторяет:

– Почему «глаз не отвести»? Что такое «глаз не отвести»?

Очень чётко.

Не то чтоб я боялся Маринку, она, думаю, в общих чертах представляла себе мою личную жизнь… но всё равно неприятно: будет язвить, надуется… И я – знаете, по-актёрски, на сцене ведь бывают всякие неожиданности: партнёр текст забудет, надо мгновенно соображать, – я вдруг вспоминаю: у Сейки есть такая игрушка, зелёный глаз на ножках, из «Корпорации монстров». Говорю:

– Домой его не отвести. Вот я тебя сейчас домой отвожу, а глаз домой не отвести.

Он переспрашивает:

– Почему «не отвести»?

– Потому что он не идёт. Его хотят домой отвести, а он не хочет.

Сейка радуется:

– Не идёт! Не хочет и не идёт!

Слава богу, думаю я, прокатило. Приходим домой, Сейка сразу находит этого Майка (глаз звали Майком… причём с какой-то польско-еврейской фамилией… не то «Возняцкий», «Возняцки»…) – и мы потом, наверное, год играли: я был глазом, Сейка меня пытался вести домой, а я всеми способами отбивался, прятался, залезал под кровать… «Папа, давай играть в “глаз не отвести”…»

7

Я понял страшную вещь.

Я вам отправил уже, наверное, страниц сто – а рассказал только про первый вечер и первое утро. Начал писать в марте – а сегодня у вас, во внешнем мире, первый день лета. (У нас-то ещё середина мая. Мы в «Доме Орловых» живём по старому календарю.)

Получается, я больше двух месяцев описываю одни сутки. А за эти два месяца ещё много чего произошло. Это даже не Ахиллес с черепахой[4], это наоборот: Ахиллес убежал, а я, как черепаха, тащусь… Выход один: превратиться из черепахи в лягушку или в кенгуру, перепрыгнуть через несколько дней, или недель, или месяцев…

Жалко, что вы не смотрите «Дом Орловых». Вы же должны понимать, чем мы дышим. Вкратце перескажу сюжет.

* * *

Давным-давно, ещё при императрице Екатерине, жили-были два друга: граф Кирилл Ильич Орлов – и князь Иван Ростиславович Долгорукий. Вместе пили-гуляли (я сразу себе представляю наши гулянки в Брюсовом переулке), вместе ухаживали за барышнями (были даже намёки, что вместе ухаживали за моей будущей маменькой – но граф Кирилл оказался настойчивей). Одновременно женились, у них родились сыновья – сначала я (крёстным, конечно, позвали князя Ивана), потом Мишель Долгорукий. Вслед за родителями и мы с Мишелем дружили, причём я как старший немножко его опекал.

С тех пор как родилась наша Ольга, считалось само собой разумеющимся, что они с Мишелем поженятся, когда вырастут.

Однако всегда была незаметная трещинка между нами и Долгорукими. Хоть папенька и любил повторять, что наша фамилия Долгоруким не уступает в древности, в знатности… Но одной древностью сыт не будешь. Пока папенька весело и бестолково играл в бостон и охотился, князь Долгорукий устраивал свои дела, крепил придворные связи… Да ещё всякие бабки-тётки удачно поумирали, так что князь сделался, по современным меркам, миллиардером. Плюс очень большим придворным вельможей. Так что идея женитьбы Мишеля на Ольге привлекательность подрастеряла (с точки зрения князя). Тем более что Мишелем заинтересовалась одна из великих княжон – то есть родственница царя. А это уже самый что ни на есть Олимп…

В этой точке и начинается сериал.

Между графом Кириллом и князем Иваном накапливается напряжение. При этом все хотят выглядеть благородно. Князь не может сказать старому другу в глаза: ты теперь не мой уровень, я хочу сына продать подороже. И у графа (у папеньки) своя гордость, он тоже не хочет, чтобы к нему снисходили, – да и вообще не жаждет выдавать замуж свою любимицу… Тогда вроде бы нет проблем? Пускай Ольга останется с нами, а Мишель женится на своей великой княжне?

Но нет: Мишель тоже хочет иметь право голоса. Хоть он и сам карьерист, с юности на дипломатической службе и всё такое, но великая княжна старая, страшная, а наша Оленька прелесть. Может, страстной любви нет ни с той стороны, ни с другой – но есть дружба, привычка, детские воспоминания… Да и просто – когда родители строят на тебя планы, хочется сопротивляться. Отсюда новая линия напряжения – между старым князем и молодым.

Плюс маменька спит и видит, как дочь станет княгиней. Капает про это Ольге…

Вот такая конфигурация.

* * *

Всё, что я вам рассказал в двух словах, мне никто так же просто и чётко не объяснил. Приходилось выуживать по чайной ложке. Мы встречались с Ольгой и с маменькой в синей гостиной за завтраками и обедами, в сиреневой – за ужинами, мусолили одно и то же: Мишель в Европе, но собирается ехать, нет, чего-то не едет, но скоро приедет, будет объявлено о помолвке, надо устроить бал, денег нет, и так изо дня в день по кругу…

Утром не успевал я открыть глаза, как слышал ворчливо-заботливый голос Семёна. Меня поражала скорость его появления – не дежурил же он у моего изголовья всю ночь? Саша мне объяснила: таблетка в ухе, помимо того что служила наушником и микрофоном, считывала пульс и давление – клиент только начинал просыпаться, а кондуктор уже знал об этом, давал команду слуге.

Умывшись, я минут двадцать тупо сидел перед иконами и «молился». Став инвалидом, мой персонаж ударился в набожность. Мне в ухо включали запись – какой-то дядька (я представлял себе монаха, мрачного, чёрного, до глаз заросшего бородой) монотонно гудел на вышедшем из употребления языке: поначалу я понимал только «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…» Я должен был время от времени шевелить губами, креститься.

Как именно надо креститься (в смысле, как правильно складывать пальцы), как «подходить под благословение», – все эти религиозные телодвижения нам показал специально нанятый семинарист. В эфир мы ещё не вышли, трансляция не началась, но надо было вести себя так, будто мы уже работаем в кадре. Хотя иногда делались исключения – вот, например, занятия с учителями. Кроме семинариста, к нам приходили преподаватели каллиграфии, этикета и танцев (в танцах я не участвовал).

С семинаристом был анекдот. Он и сам был смешной, Ваня (все его сразу стали звать Ванечка), в нелепой чёрной хламидомонаде с беленьким воротничком. Лицо у него было румяное, круглое и тоже очень смешное: круглые глазки и ротик были слишком тесно прилеплены к носу, так что вокруг оставалось слишком много пустых круглых щёк.

Как ни странно, Борис Васильевич к этому безобидному Ванечке с первого дня стал цепляться. Может быть, у него (у Жукова, я имею в виду) были какие-то свои счёты с церковной темой.

А мальчик – наоборот, из всех нас знал одного Бориса Васильевича и не верил глазам, что перед ним – артист из телевизора, а он, Ваня, этого пожилого артиста чему-то должен учить: краснел, бледнел, обмирал…

Однажды Борис Васильевич говорит:

– Вы мне напоминаете моего младшего внука.

Ванечка с придыханием:

– У вас большая семья?

Жуков:

– Да у меня их полно.

Ванечка с наивящим почтением:

– Много внуков? Детей?

– Нет, семей.

Мы с маменькой просто легли. Чёрт с младенцем, точная иллюстрация.

– Детей, правда, тоже хватает. То там, то сям. Образуются…

У мальчика такое непонимание на лице, такой ужас, он весь такой чистенький, правильный, так благоговеет перед народным артистом – а у народного артиста рога и хвост… Мы хохочем…

Вообще, при ежедневном общении с Борисом Васильевичем обнаружилось, что под маской безобидного добродушного увальня – совсем другой человек. С утра Жуков часто бывал сосредоточенно мрачен и, мне казалось, медленно и с усилием разминал себя, заставлял себя расходиться, разыгрываться. Но когда доходило дело до важных сцен, работал всегда очень чётко. Я пытался пробиться к нему поближе, произвести на него впечатление… Не тут-то было. Он появлялся, всегда уже загримированный, пахнущий одеколоном, отыгрывал свои сцены – и исчезал. Между нами как будто была невидимая заслонка.

Поэтому мне особенно глубоко запали в голову (или, не знаю, в душу) те редкие случаи, когда я чувствовал, что он меня слышит, видит, сосредоточен на мне. Например, разговор в бальной зале перед собранием.

* * *

Вы помните, чем закончилась моя первая встреча с новой семьёй: маменька закатила истерику. Во всех наушниках появился грызун и сообщил, что завтра нас ожидает большой разговор.

На следующее утро, ближе к одиннадцати часам, в залу (ту самую, золотую-зеркальную) стали подтягиваться лакеи в ливреях и париках. На новом месте прошло меньше полутора дней, а я уже привык, что лакеи двигаются бесшумно, распределяются по простенкам и не шевелятся, пока их не позовут. Этим утром они вели себя не как статуи, а как обычные люди: толпились кучками и болтали. И даже садились: с тех пор никогда не бывало, чтобы лакеи садились в моём присутствии.

Чем ближе к одиннадцати, тем собиралось больше народу: горничные, приживалки, Митя в сюртуке, повар в белом… Когда вошёл старый граф, одни лакеи встали и поклонились, другие полупривстали, горничные тоже как-то неловко полуприсели: было видно, что при «хозяевах» они чувствуют себя скованно. Жуков сел со мной рядом. Он был в необычно хорошем расположении духа для этого времени суток, бодр и свеж.

– Наших дам ещё нет? – спросил он. И вдруг, не успел я ответить, причмокнул: – Эх, Лёша…

Единственный раз он меня так назвал: всё наше общение проходило в рамках сценария, там я был «Алексей», «Алексей Кириллович» или «Алёша», даже «Алёшенька», но уж никак, конечно, не «Лёша»:

– Эх, Лёша, видал бы ты её молодую… Люську. Семьдесят пятый… четвёртый? Ё-моё, почти полвека назад. Какая была красотка! Она же харьковская. Даже не с самого г’ороду Харькиву, а с-под Харькива – не то с Чуг’уева, не то с Дерг’ачей… Ты бывал? Я бывал. Таких девок, как в Харькове, нигде нет. Вообще украинки красотки, красуни, но харькивские – это особ статья. Был такой режиссёр Переверзев, Сергей Семёныч. Снимал фильм «Илья Мечников». И в какой-то деревне под этими Дерг’ачами в массовке подцепил Люську. Ему было уже хорошо за полтинник, а ей лет семнадцать. А может, даже семнадцати не было. Ещё в школе училась. Он её вывез в Москву. За ней толпы ходили. Лань, чисто лань! Глазищи!.. Как Настя Вертинская, только лет на десять моложе…

– И вы ходили, Борис Васильич?

– Куда мне! Там такие зубры бодались… Не помню, кто её первым отбил у Переверзева. То ли Басов, то ли Джигарханян… И поехало…

Что именно и куда поехало, Жуков не досказал, потому что в этот момент появилась сама героиня в сопровождении Оленьки. Борис Васильевич подмигнул мне и отвернулся.

В зале уже собралось человек пятьдесят. Я и не подозревал, что в доме столько народу: слуги работали в несколько смен. В дальних комнатах и в коридорах начали бить часы.

8

– Приветствую вас, коллеги, – раздался из-под потолка знакомый голос, многократно усиленный невидимыми динамиками. Гигантская землеройка, с хоботом как у слона.

Все подняли головы.

– Где вы? – воскликнула маменька.

– Во-первых, графиня, голос можно не повышать, я прекрасно слышу ваш микрофон. Во-вторых…

– Мы вас ждём! Мы хотим вас увидеть!

– Во-вторых, не надо меня перебивать. В-третьих, никаких «мы» здесь нет. Высказывайтесь за себя. И в-четвёртых, нет, вы меня не увидите.

– Почему-у-у? Вы же нам обещали!

– Отнюдь. Я обещал побеседовать – мы беседуем. Никто не говорил, что эта беседа будет очной… Горничные, прекратите шептаться, мне это мешает.

Итак. Прежде всего, мои поздравления: при вашем участии будет создан суперпродукт. Мы с вами дадим ответ на вопрос о русской национальной идее. Да, ни много ни мало. Если вы проведёте мировой референдум на тему «Вклад России в цивилизацию?» – победит великая русская литература. С большим отрывом. Если вы спросите: главная книга русской литературы? По ряду авторитетных рейтингов – «Война и мир». Теперь скажите: главная сцена «Войны и мира»? Не стесняйтесь. Что за картинка?

– Бородино? – предположил старый лакей с большими красивыми бакенбардами.

– Слишком дорого.

– Первый бал?..

– Разумеется! Поэтому мы – в бальной зале. Здесь начнётся наш фильм. Первый в истории телевидения многосерийный художественный фильм в режиме реального времени, круглосуточно, лайв! Зачем мы так усложняем себе задачу? Чтобы зритель поверил нам безоглядно, без доли сомнения. Вы все здесь – актёры. Но в «Доме Орловых» вы не можете исполнять роли. Этого мало. Вы должны оказаться в 1830 году – как говорится, душой и телом, безоговорочно, без остатка… Вчера у нас произошёл инцидент. Одна из актрис позволила себе употребить современную лексику, употребить нецензурную лексику… Тише, тише!.. Дотрагиваться до наушника, разговаривать со своим кондуктором вслух. Первой моей реакцией было: немедленно распрощаться с этой актрисой. Потом я решил собрать вас всех здесь, чтобы в последний раз повторить: когда вы в периметре декорации, на площадке, вы не имеете права выйти из роли, будь то роль маленькая или большая, с текстом или без текста. Инфаркт, инсульт, наводнение – вы остаётесь своим персонажем. Если пожар – вы кричите «Горим!» и покидаете декорацию, но вы не имеете права произнести слово «огнетушитель». Если у вас приступ аппендицита – вы требуете «доктора» или «лекаря», но не «скорую помощь». Дальше не ваша ответственность, а моя. Я отвечаю за ваше здоровье, за безопасность, за все компенсации и так далее. Вы отвечаете за доверие зрителя. Нарушитель не просто лишится лучшей работы в жизни, не просто вернёт всё, что он заработал – или она заработала – но и получит все возможные санкции в полном объёме… Тише, пожалуйста! Я заканчиваю. Кто не готов – пусть уходит сейчас. У нас с вами огромный, сложнейший, я скажу прямо: великий проект. Испортить этот проект я никому не позволю. Наверное, пока всё. Вопросы? Пожалуйста, Ферапонт.

Представительный пожилой лакей с бакенбардами – тот, который вспомнил про Бородино, – спросил, покрывается ли зубной мост медицинской страховкой. Пока грызун отвечал, я пытался представить его себе – не как гигантскую землеройку, а по-настоящему. Я думал, что это за человек. Почему от нас прячется?

Да потому что боится. Вообще боится людей. Целыми днями сидит перед компьютером. Всё пытается просчитать, предусмотреть: «во-первых»… «в-двадцать седьмых»…

Боится выглядеть жалким. Потому что он и есть жалкий. Маленький. Ручки слабые. Пальчики тонкие. Зубки маленькие. Волосики редкие… Может быть, лысоватый, лысеющий. Бледный. Серый…

Задавая вопросы, все – старый лакей с бакенбардами, другой лакей, горничная с испуганными глазами – поднимали головы, будто бы обращались к какому-то высшему существу. Тьфу, смешно…

… – Замолчите сейчас же! – вдруг загремело под потолком.

Несколько человек натурально пригнули шеи. Та горничная, которая задавала вопрос последней, стала оправдываться, грызун на неё нападал, шипел и щёлкал зубами.

– Вы не смеете раскрывать условия своего контракта!

– Где я раскрыла?

– Вы спросили: «Когда мы выйдем в эфир и я начну получать полную ставку?»

– Ну и что?

– Это значит: ваша оплата зависит от того, в эфире мы или нет. Может быть, у всех такие условия. Может, у половины. А может быть, у вас одной. Вы не имеете права открывать это – никогда, никому!..

Он ещё какое-то время побушевал, поугрожал своими «санкциями», но ограничился тем, что вынес горничной – её звали Агафья – предупреждение.

На вопрос об эфире всё же в итоге ответил, но обтекаемо. Я понял так, что сейчас идёт какой-то другой сериал под названием «Остров», тридцать две серии, и когда он закончится – скорее всего, в конце февраля, – в эфир выпустят «Дом Орловых».

– …Но мы должны быть готовы к премьере ежесекундно!

– Какое готовы, если пилят-строгают… – подковырнула маменька. – Да, а что это такое значит, «предупреждение»? У меня тоже «предупреждение». Это плохо?

– Да, это плохо. Начнём с того, что я имею право в любую минуту уволить каждого из здесь присутствующих, – со вкусом повторил голос. – Но для вашей пользы – подчёркиваю, не для моей, а для вашей, чтобы вы лучше ориентировались в моменте, – я также вправе вынести предупреждение. Одно, второе, на третий раз автоматически увольняю. Хотя за тяжёлый проступок могу уволить немедленно. Ещё вопросы?

– Вы, я так понимаю, продюсер? – осведомился Борис Васильевич. Я чувствовал, что его, как и меня, этот голос из поднебесья, вся эта пафосная околесица и забавляет, и злит.

– Шоураннер.

– Я, видите ли, реликт. Обломок прошлого века. Кто это, «шоураннер»?

– Тот, кто решает, куда история будет двигаться.

– То есть вы – сценарист?

– Сценаристы – в числе моих подчинённых. Я утверждаю каждую реплику. В том числе каждую вашу реплику, граф. Направляю процесс.

– Чем это отличается от продюсера?

– Продюсеров на проекте человек двадцать. Есть генеральные, есть исполнительные, есть сопродюсеры, есть линейные… А шоураннер один, это я.

– Ну допустим. А с режиссёром можно поговорить?

– Режиссёра в привычном понимании у нас нет. Говорите со мной.

– Как мне к вам обращаться?

– Шоураннер.

– «Господин шоураннер», «сэр», «пан шоураннер»?

– Как вам угодно.

– Ну что ж, господин шоу-раннер. Смею надеяться, я не самый последний актёр в этой стране. И уж точно не самый неопытный. Тем не менее мне на площадке необходим режиссёр. Я могу сделать так, могу сделать эдак, могу ещё двадцатью сравнительно честными способами. Нужен кто-то, кто скажет: здесь так, здесь не так. «Боря, вот тут прибавь», «тут убавь»…

– А мне не нужен, – фыркнула маменька.

– Да, я понял вопрос. Здесь много чего происходит впервые. В частности, раньше вы вряд ли работали, не видя камер…

– Да-а! – крикнула маменька. – Это так неудобно, я не могу вам…

– Графиня, я вам сейчас сделаю второе предупреждение. Вы поднимаете руку, я предоставляю вам слово. Так вот, граф, мы впервые используем технологию тотальной съёмки. Всюду, куда вы ни посмотрите, камеры. Сверху, сбоку, везде. Все камеры заведены на компьютер, компьютер сам фокусирует, сам переключает планы…

– Всё это прекрасно, но я вас спросил о другом…

– Я к этому и веду. Находясь в павильоне, актёры работают беспрерывно. Вы, граф, в том числе. Вам-то легче, чем остальным, вы нас покинете через три месяца…

В тот момент я не понял, проговорился ли он случайно или с каким-то умыслом.

– Да, увы: через три месяца после премьеры граф перейдёт в лучший мир. Кстати, ваше сиятельство: если планы изменятся, вы захотите остаться – сценарий в наших руках. В моих руках, строго говоря. Так вот. Даже такой артист, как вы, не сможет три месяца… даже одну неделю, даже двадцать четыре часа не сможет следовать режиссёрской задаче. Поэтому – просто будьте собой. Ведите себя максимально естественно.

– Да, «естественно»?! – встряла маменька. – Посмотрите на него! Почему он всегда нормально загримирован, а я со своим лицом? «Естественным»…

– И здесь, графиня, вы снова будете удивлены. Грим у вас электронный. Физически вам, допустим, никто не уберёт красные прожилки в глазу – только закапывать капли, вы знаете лучше меня. А компьютер – пожалуйста. Электроника уберёт вам морщины, помолодеете хоть на двадцать лет, хоть на тридцать…

Маменька всё это выслушала с подозрением.

– Ну тончик хотя бы? По крайней мере, для главных героев…

– А кто тут главный герой?

– Я!.. и вот ещё эти трое…

– Почему вы уверены? Вы постоянные жители, вы резиденты – не спорю. А вот кто главный… Я, например, считаю, что главный герой – Ферапонт.

Все зашушукались, стали оглядываться на пожилого лакея.

– Графиня Ольга может пойти под венец – и оставить родительский дом. Граф Кирилл Ильич через три месяца после премьеры умрёт от сердечного приступа… к нашему общему сожалению. А Ферапонт вечен. Обратите внимание, как называется фильм. Он не называется «Граф Орлов» или «Графиня Орлова». Главный герой – это дом. Потому что мир нестабилен. Жить страшно. Но Ферапонт зажигает свечи – значит, всё предсказуемо, всё хорошо…

– Демагогия, – отмахнулся Борис Васильевич. – Зритель идёт на актёра. У одного актёра две реплики, «кушать подано». На другом держится действие. Это и называется «главный герой», «главная роль», по крайней мере, всегда называлось…

– В одном вы правы. Всё будет зависеть от аудитории. Как только мы выйдем в эфир, мы будем получать рейтинги – по минутам и по секундам. Кого зритель оценит выше – тот будет получать больше текста и больше места в эфире. А кто-то из тех, кого графиня считает главными, может уйти…

– Да понятно, понятно, – проворчал Жуков. – Вы уже двадцать раз повторили. Незаменимых нет…

– Так что за звание «главных героев» нужно будет бороться… Всем, кроме Ферапонта.

– А если будут высокие рейтинги, нам прибавят? – игриво спросила маменька.

– Чего тебе прибавить, Люська? – повернулся к ней Жуков.

– Ты-то отыграл сценку – и домой, к молодой жене, а нам тут до полуночи куковать! Ни помыться, ни выспаться…

– Не передёргивайте, графиня. Во-первых, не до полуночи, а до двадцати одного. Во-вторых, на ночь вы можете оставаться здесь, в своих комнатах…

– Да какой оставаться, если тут даже водопровода нет!

– Водопровод очень нужен, – вздохнула Ольга.

– Никакого водопровода, – отрезал грызун, – в тысяча восемьсот тридцатых годах в Москве не было. Равно как канализации.

– И этот наушник постоянно в ухо бубнит, и бубнит, и бубнит…

– Может, выключить… – начал Борис Васильевич.

– …и током бьётся!

– Графиня, это исключено. В наушнике напряжение настолько слабое, что человек не может почувствовать…

– А я чувствую!

– …выключить у неё микрофон? – предложил Жуков.

– А чего ты меня затыкаешь?

– Ты же никому не даёшь рта раскрыть!

– Ты вообще молчи! Почему ему можно днём уезжать, а я должна тут торчать до морковкина заговения?

– Тебе объяснили, Люся, контракт.

– А у тебя что, не контракт?

– У меня другие условия.

– Почему?! Вот я и спрашиваю, почему?

– Ох, Люська, какая же ты, прости господи, дура! Дура!..

– Коллеги, спокойнее, – с удовольствием произнёс голос в динамиках.

– И жарко! Ужасно…

– В павильоне? Я не замечал. Кому ещё жарко?

– Да никому не жарко, – отмахнулся Жуков, – нормальная температура, просто у некоторых приливы всё никак не заглохнут…

– Хам!

– Так, – резюмировала землеройка. – Если больше вопросов нет…

– У меня есть вопрос, – сказал я.

– На этом общее собрание объявляю закрытым. Резидентов прошу задержаться: граф Кирилл Ильич, графиня Анна Игнатьевна, графиня Ольга, граф Алексей. Остальные свободны.

* * *

Лакеи долго, как будто нехотя, расходились. Наконец, мы остались в зале одни.

– Граф Кирилл Ильич, графиня Анна Игнатьевна, – по сравнению с предыдущим громоподобием голос звучал почти задушевно. – Вся первая серия нашего фильма – бал. Я уже подчеркнул, как для нас это важно. А центр серии, сердце серии – это ваш танец. Вы сорок лет вместе. Вы излучаете любовь и нежность. Зрительницы должны плакать…

– Что за отчество такое плебейское, «Игнатьна», – буркнула маменька.

Борис Васильевич явно хотел съязвить, но пожевал губами и промолчал.

– Ещё одно короткое объявление, и я вас отпускаю. Как я сказал, если у персонажа низкие рейтинги – мы от него избавляемся. Но вы понимаете: герой не может просто исчезнуть из кадра. Зритель должен прочувствовать во всех деталях. Гроб, траур, похороны, семья оплакивает и так далее. Вот, например, старый граф умер. Но мы же не можем заставить Бориса Васильевича трое суток лежать в гробу без движения – это даже физически невозможно. Поэтому все исполнители главных ролей…

– Ага! – Жуков ткнул в потолок. – Всё-таки главных ролей!..

– …Все вы должны пройти процедуру изготовления маски.

– Какой маски?! Посмертной?!

– Графиня, без драматизма. Обычная пластиковая, силиконовая…

– Без меня!

– Действительно, – Жуков поморщился, – если у вас всё такое продвинутое, электронное, без операторов, без режиссёров – так, может, какие-нибудь технологии? Три-дэ, четыре-дэ?..

– Думали об этом, граф. К сожалению, получается плохо и дорого. На сегодняшний день самая надёжная технология – силикон.

– Ничто на свете! – зарокотала маменька, переключившись в режим Клитемнестры, – не в силах!.. меня принудить!..

– В таком случае, к сожалению, мы будем вынуждены расстаться. Всё, приятно было пообщаться со всеми. Всем хорошего дня.

Щелчок. Тишина.

А я так и не спросил, когда мне дадут поговорить с Мариной по телефону.

9

Собрание было в пятницу. А в понедельник утром, когда после завтрака мы с Семёном вернулись в комнату, он снял с меня сюртук, жилет, галстук – я остался в нижней рубашке и в брюках, – чтобы я не замёрз, камердинер набросил на меня лёгкий шерстяной плед и в таком виде привёз в бальную залу.

Все остальные тоже были полуодеты: маменька с Ольгой в рубашках и юбках, Борис Васильевич – как и я, в брюках и в нижней рубахе. Впервые мне показалось, что он очень грузный – не то чтобы пузатый, а весь какой-то кубический (что называется, «поперёк себя шире»): сюртук это скрадывал.

В бальной зале нас встретили две гримёрши. Одна средних лет – в джинсах, в рубашке, коротко стриженная; вторая – совсем молоденькая, почти подросток. Между ними не было явного внешнего сходства, старшая обращалась к младшей полным именем (Кристина) и на «вы», но сразу же было ясно, что они – мать и дочь.

На полу был постелен большой кусок целлофана, в длину метров пять, в ширину метра три. На этот целлофан в ряд выставили три стула, усадили маменьку, папеньку и сестрицу – и пристроили рядом меня в моём кресле.

Помню стол с рядами пластмассовых баночек, канистры с водой, тазы, набор пакетиков с порошками. Надо отдать должное господам шоураннерам: я прожил в девятнадцатом веке меньше недели, а уже смотрел на эти пластиковые упаковки, тазы и банки, на целлофан, на короткие стрижки и джинсы, как, наверное, голый Пятница смотрел из кустов на Робинзона, одетого в меховые штаны.

Взрослая гримёрша врачебным голосом произнесла короткую вводную речь: нас по очереди намажут силиконом, это не больно, не страшно, многим даже приятно – примерно так, как делают маску для лица, «женщины знают». Силикон немножко холодный, но вы быстро привыкнете…

Маменька театрально вздыхала, ёрзала и закатывала глаза.

– И что, похоже выходит? – спросил Жуков. Мне показалось, он тоже немного нервничал.

– Одно лицо! Мы, – сказала гримёрша, видимо, желая успокоить маменьку, – будем держать ваши ноздри открытыми, с дыханием у вас не будет проблем. Неподвижно сидите и всё. Сначала накладываем силикон – слой за слоем. Поверх силикона кладём гипсовый бинт. Когда он застывает, будет немножко тепло, горячо не будет, будет тепло, приятно – вот чтоб вы знали, это нормально. И, когда схватывается, он, конечно, твердеет – но вам будет казаться, что он сжимается. Это не так, ничего не сжимается, не пугайтесь…

– Нет! Нет! Я не хочу! – закапризничала маменька.

Борис Васильевич с раздражением отмахнулся: молчи, мол.

– Ты чего ручкой машешь? – ощерилась на него маменька. – Сам вон бледный сидит! Ничего, помрёшь – родные на скульпторе сэкономят. Маски – они знаешь какие дорогие?

– Типун тебе на язык, – сказал Жуков тихо.

– Ну что вы, что вы… – заворковала женщина. – Ничего страшного, сейчас сами увидите. Кто самый смелый? Мужчины?..

– Давайте я первая.

Ольга сняла платок, отдала подбежавшей служанке – и осталась в тоненькой белоснежной нижней рубашке с оборками и кружевами. Взрослая гримёрша стала быстро размешивать порошки, а её дочь Кристина подошла к Ольге сзади, расставив руки и развернув перед собой синий целлофан, чтобы замотать её этим целлофаном поверх одежды: казалось, будто она хочет Ольгу поймать. Придерживая целлофан, Кристина не очень ловко, одной рукой, попыталась приспустить с Ольгиного плеча рубашку. Рубашка упала, и обнажилась небольшая красивая грудь. Ольга, ни на кого не глядя, подняла рубашку обратно, немного её подтянула назад, прижала спиной, – всё это спокойно, без суеты, как будто это маленькое происшествие её ничуть не обеспокоило.

– У меня в твоём возрасте был второй, – ревниво сказала маменька.

– Ребёнок? – детским голосом спросила Ольга (думаю, наиграла).

– Какой ребёнок, дурында? Размер. Я вообще девчонка была хоть куда.

– Вот именно, – подхватил Борис Васильевич. – Хоть куда. Знаете, дети, какую букву ей приставляли перед фамилией?

– Не перед фамилией, а перед псевдонимом, – возразила маменька не без гордости. Её фамилия была Ледовских, а псевдоним – точнее, имя персонажа, которое к ней прилипло, – Леденец. Люська Леденец.

– Да и туда, и сюда… Хоть куда.

В жизни я насмотрелся на полуодетых актрис: за кулисами, в общих гримёрках – и в Школе-студии, и потом на гастролях, на съёмках… Большинство актрис раздеваются при мужчинах спокойно. Некоторые – с удовольствием. Ольга, правда, не была профессиональной актрисой, но была спортсменкой, тоже с детства наверняка привыкла, что тело – её инструмент, она посреди стадиона, перед миллионами телезрителей в прозрачном платьице… Но в этот раз, уж не знаю, то ли воздух был наэлектризован, то ли я успел проникнуться девятнадцатым веком, но, когда упала рубашка, я почувствовал, что мне трудно глотать.

Кристина упаковала Ольгу, оставив голыми шею и плечи. Мать Кристины налепила Ольге на голову что-то вроде купальной шапочки – только очень тоненькую, полупрозрачную, на вид как будто из марли, нахваливая при этом форму Ольгиной головы («форма круглая, классическая») и оправдываясь, что вынуждена работать без перчаток: латекс, мол, плохо взаимодействует с силиконом, и даже если где-то поблизости будет латекс, силикон «вообще не схватится». Без макияжа, с бледными веками, почти незаметными светлыми тоненькими бровями, с голой шеей и действительно круглой, цельной, как будто мраморной головой Ольга сделалась незнакомой, не той, к которой я успел привыкнуть.

Орудуя ножницами со скруглёнными концами, Кристина вырезала в шапочке дырки вокруг Ольгиных ушей. Старшая гримёрша разлила по баночкам воду из канистры и, взболтав, начала прямо из баночки поливать Ольгины плечи густой ярко-фиолетовой субстанцией, напоминавшей клей. Субстанция не стекала, а, скорее, сползала по голой коже.

– Боже мой! Мерзость какая, гадость! – передёрнулась маменька.

– Как ощущения ваши? Нормально? Даже приятно, правда? – спросила старшая гримёрша с некоторым раздражением, через Ольгу как бы обращаясь к маменьке: мол, вот послушайте, что она скажет. Думаю, Ольга вполне считала этот посыл, но выручать гримёршу не стала:

– Приятного мало. Холодно.

– Ничего-ничего, сейчас скоро начнёт застывать, и станет тё-ёпленько…

Кристина обмазала этим же фиолетовым клеем Ольгины уши – сначала кисточкой, тонким слоем внутри ушных раковин, а потом деревянной палочкой, такой же, какой доктор прижимает язык («скажите а-а-а»), – так что на ушах образовались неровные фиолетовые бульбы.

– Ты что-нибудь слышишь? – с ужасом спросила маменька.

– Слышу, но глухо.

– Так, начинаем делать лицо: не разговаривать, мимикой не работать. Глазки закройте…

Гримёрша щедро облила Ольгин лоб. Клей пополз на глаза и на нос.

– А дышать-то как? – вскрикнула маменька.

– Люська, хватит кудахтать!..

– Вот, я оставляю ноздри открытые… Видите? Без проблем она дышит. Если что-то понадобится, – гримёрша нагнулась к Ольге, – вы просто ручкой мне помашите, я дам бумагу и карандаш. Но сами молчите, звуков не издавайте. Всё, закрываю вам рот…

Стала обмазывать Ольгины губы кисточкой.

– Нет-нет-нет, губы не поджимайте! Видите, инстинктивно она поджимает. Расслабьте, расслабьте. Все мышцы должны быть расслаблены, всё лицо. Наоборот, получаете удовольствие. Где вам ещё удастся часок посидеть споко-ойно… споко-о-ойненько…

Мать и дочь работали дружно, и Ольгина голова быстро превратилась в сплошной фиолетовый ком. Даже не совсем ком – человеческие очертания сохранились, – в грубо, как бы начерно слепленную из жидкой грязи голову идола, истукана. Больше не было никакой Ольги: вместо неё рядом с нами сидел безымянный, безликий чалдон.

Но так выглядела только её голова. Плечи и голова. Ниже, под целлофаном, просматривались очертания тела.

Стыдно признаться (вообще на меня не похоже), но я подумал, что сейчас она совершенно беспомощна, беззащитна. Её голова покрыта сплошным слоем этого липкого клея. А ниже, под полупрозрачным полиэтиленом, под тоненькой кружевной рубашоночкой… Думаю, такое чувство испытывают насильники. Я постарался всё это от себя отогнать, но в горле как будто остался песок.

– Господи, какой ужас, – бубнила маменька. Ей явно не нравилось, что смотрят не на неё. А я подумал, зачем делать с маменьки маску, если её не сегодня-завтра отправят домой.

Борис Васильевич очень внимательно и напряжённо следил за тем, что делали с Ольгой. Он показался мне старым, намного старее, чем раньше. Мне стало жаль «папеньку», я решил дать ему время освоиться и предложил:

– Следующим ме…

Но он заговорил в ту же секунду, одновременно со мной:

– Меня теперь!

Я обрадовался, когда он мне улыбнулся, – и опять удивился себе, как бы одёрнул себя: что такое? Я взрослый дядька, он мне чужой человек, почему мне так важно его отношение? Неужели только потому, что он «звезда первого ряда»? Или как там сказал шоураннер: «первого эшелона»? «Калибра»?

Закончив с Ольгой, гримёрши оставили её сохнуть и принялись за Бориса Васильевича. Он так сильно сжал челюсти, так побледнел, что главная гримёрша принялась его утешать:

– Ну что-о вы, ну что-о-о же вы переживаете… Видите, ничего страшного… Никто ещё не умирал… Как себя чувствуете? Хорошо?

– Да, да, – сказал Борис Васильевич сквозь сжатые зубы. – Делайте.

– Ну вот видите… Все хорошо переносят…

Через пять минут и Борис Васильевич превратился в памятник, фиолетовый надолб. Маменька продолжала стонать и метаться.

Принялись за меня. При первом прикосновении слизь показалась очень холодной и липкой. Я принюхался: слабо пахло резиной и поликлиникой. Когда по макушке стали сползать комки, моим первым движением было – поменять позу, или даже как-нибудь подхватить… но я подумал, что не моё дело, пусть падает… Скомандовали закрыть глаза. На брови, на веки полилось клейкое и холодное. Сразу же захотелось моргать, но сверху нагромоздили ещё, придавили, я ощутил сквозь слои, как разглаживают этой докторской палочкой… и вдруг стало очень спокойно.

Звуки доносились издалека, как будто я был под водой. Полная темнота – не как с закрытыми глазами днём, когда веки немного просвечивают, а словно самой кромешной и непроглядной ночью. Сверху, на лбу, масса, которой я был покрыт, уже не казалась холодной, наверное, она согрелась о мою кожу. Меня накрыло чувство покоя и защищённости – окружило, осыпало густым снегом… Во мраке мерцали бледные линии, кратеры, горизонты… В тонкой рубашке под целлофаном было немного зябко и сонно. Эта зябкость, зыбкость, радужное мерцание что-то ужасно напоминали, что-то, что я пытался вспомнить совсем недавно, почти уже было вспомнил…

И вспомнил!

10

Я в дедушкиной квартире. Раннее летнее утро. Мне восемь лет… семь? Я один в ванной комнате. Приоткрыто окно. Наверное, оно было открыто всю ночь, в ванной холодно. Может быть, ещё не лето, а конец мая, ночи ещё холодные. За окном много листьев (квартира на высоком втором этаже). Листья шевелятся на ветру. Снизу тёмные, сверху поблёскивают на солнце. Тёмное солнце, как бывает именно ранним утром. Я сижу на большом унитазе, он сначала холодный, потом ничего – но если поёрзать, сдвинуться с нагретого места, то снова холодно. Я сижу осторожно, боюсь провалиться, унитаз слишком большой: да, наверно, мне не больше семи – и в то же время не меньше пяти-шести лет, иначе не было бы никакой взрослой ванной, а был бы детский горшок под кроватью. Может быть, я забыл опустить пластмассовое сиденье (в детстве всегда забывал) и сижу попой на голом фаянсе.

Вдруг я вижу: рядом со мной на кафеле, на стене – мерцающая разноцветная ленточка, фиолетовая, голубая… Она сминается и разглаживается, как гусеница, бледнеет, почти исчезает, потом наливается светом, становится яркой, горит, голубая, зелёная, радужная… Перемигнула, пропала и появилась. Это мерцание и шевеление как-то связано с шевелением и шуршанием листьев.

Ленточка небольшая, с полпальца, но совершенно волшебная. Это чудо.

Края нечёткие, немного смазанные, растушёванные. Они шевелятся под шум ветра и веток, как гусеница шевелит множеством волосков.

В ванной темнеет – и она гаснет. Светлеет – и гусеница появляется снова, уже чуть ближе к границе кафельной плитки, как будто немного переползла. Я чувствую, что существует какая-то связь между гусеницей и солнцем, и листьями за окном… С трудом отрываю взгляд от гусеницы, поворачиваюсь к окну – и на краю зеркала, которое висит над раковиной, вижу огненный перелив: огненно-синий, огненно-фиолетовый, драгоценный, алмазный. В грани зеркала преломляется солнце.

Если голову наклонить, цвет меняется: как бы вылупливается (вылупляется?), искрами проступает и расцветает малиновый, перетекает обратно в синий… Синий – самый сплошной, самый яркий, как дедушкин лазурит.

Тени листьев беззвучно нашёптывают, свет тускнеет… Ещё минута – и больше сияния нет. Гусеницы тоже нет. Но внутри сохраняется обещание счастья. Уверенность, что вот-вот, не сегодня-завтра случится что-то волшебное, невероятное…

* * *

Не помню, чтоб я кому-то рассказывал про алмазную гусеницу. Я не пытался её снова подкараулить. Да если бы и пытался – вряд ли у меня были шансы. Слишком много условий должно было совпасть: время года и время суток; угол, под которым солнечный луч падал в зеркало; нужный просвет между листьями; ветер, чтобы листья зашевелились… Но этот радужный, райский отсвет долго окрашивал мои мечты. Сколько я себя помню, всегда был уверен, что моя жизнь – может быть, не сейчас, а чуть позже – но обязательно засверкает, как фейерверк, станет сплошным лучезарным праздником и триумфом.

Сейчас-то я понимаю, что в детстве и в юности мою жизнь и впрямь трудно было назвать заурядной. Как вы уже знаете, когда мне было семь лет, я играл в «Счастливом принце», вместе с И. С. Саввиной и И. М. Смоктуновским. Смоктуновский был Профессором Птичьих Наук – правда, он вышел всего несколько раз, хотя в программках его всегда писали первым составом. Если честно, я его почти не помню. А вот Ию Сергеевну Саввину помню прекрасно. Она играла мою маму, швею. Я был опасно болен (по роли). Перед спектаклем мне мазали щёки блестящим гримом, мочили, встрёпывали и пшикали лаком волосы, меня всё это веселило и возбуждало. На сцене я очень долго (на самом деле минуты две) неподвижно лежал в постели, потом приподнимался и слабым голосом просил у матери апельсинов. За кулисами ждал, когда спектакль кончится, мы с Ией Сергеевной пойдём кланяться и весь громадный зал будет нам аплодировать.

Потом играл в «Сказке о потерянном времени» – на другой сцене, на улице Москвина – красное здание вроде боярских палат, в детстве оно казалось мне сказочным.

Меня сняли в нескольких «Ералашах», в парочке телефильмов, в одном кинофильме: посреди школьного года меня снимали с уроков, и, торжествуя, я ехал со съёмочной группой на поезде в Ярославль. Зарабатывал деньги – свои собственные тысячи рублей! – непонятно было, как и куда столько денег потратить. Была премьера в Доме актёра, тоже все хлопали, меня выталкивали вперёд…

После школы я поступил на курс Пауля Целмса. Говорят, что такого конкурса в Школе-студии не было никогда, ни до, ни после. Все, кто сдавал со мной вместе, тряслись… Не могу сказать, что я был совершенно спокоен – конечно, немножко нервничал тоже, – но в глубине души был уверен, что поступлю, как могло быть иначе?

Здесь, во МХАТе, играли дедушка и отец (отец – недолго). Дедушкина квартира была в мхатовском доме. От Школы-студии сорок шагов до подземного перехода к Центральному телеграфу, двести шагов вверх по Тверской (я вслед за дедушкой называл её «улицей Горького», бравируя своей исконной московскостью), налево в арку с колоннами и – через дом – наша дверь с мемориальными досками. Во всех остальных, обычных домах были «подъезды», а в дедушкином – «парадное», гулкое и прохладное, как меловая пещера…

Сама квартира – тоже прохладная, в детстве казавшаяся огромной, – на самом деле, три комнаты, но высокие потолки, коридор с ковровой дорожкой, белые двери с замками, в каждом замке торчал ключ, в юности было очень удобно уединяться с барышнями.

Однокурсники жили у меня неделями и месяцами, в каждой комнате по парочке или по две, причём сочетания постоянно менялись – театральный вуз, «все со всеми», свободные нравы, ещё и нарочно играли в эту свободу… Будущие актёры, актрисы, раскованные, специально отобранные, в том числе по экстерьеру…

Я любил выйти хозяином-барином в дедушкиной домашней куртке с узорными петельками, Машка её называла «шлафрок», хотя и неправильно – шлафрок длинный, а курточка была короткая, чуть ниже пояса, но всё равно уютнейшая и теплейшая, и смотрелась неотразимо, особенно если после этюда вовремя не вернуть в костюмерную рубашку с каким-нибудь кружевным жабо…

Но главное было, как я сейчас понимаю, – не курточка, и не сказочная квартира, и даже не золотые кудри, не внешность. Главной была небрежная лёгкость, уверенность, что всё в жизни сложится само собой, как на студенческой сцене, – всё, над чем мои однокурсники и однокурсницы бились, я угадывал инстинктивно: где свет; как вовремя оказаться на точке; какой стороной повернуться; где надо громче, где наоборот; где нужен жест, а где достаточно взгляда; где пауза… Мне даже бывало немного досадно, что с однокурсниками Целмс возился, по косточкам разбирал, а мне только бросал иногда: «подсуши», или «шире», или «острее», – и это давало новый повод для гордости, потому что сокурсники и сокурсницы поначалу не считывали этот актёрский жаргон, а мы с мастером разговаривали на равных.

Только, помню, однажды Пауль Максович дал мне какое-то указание, я ответил:

– Легко!

А Целмс чуть-чуть ухмыльнулся – так, как это делают старики и прибалты – как бы внутрь себя, – и проговорил с запинающимся акцентом:

– Немно-ош-шко сли-иш-шком лех-ко-о…

Акцент был напускной: Целмс говорил по-русски практически идеально, а акцент включал по желанию, чтобы, например, выиграть время, прикинувшись иностранцем, с которого взят-т-тки глат-т-тки, – или, как со мной в тот раз, поставить насмешливые кавычки. Тогда эта его реплика, брошенная вскользь, показалась пустячной, смахнуть и побежать дальше – к друзьям, к барышням, к Машке…

Машка впервые нарисовалась в моей квартире на Брюсовом, когда я учился на втором курсе, а она только что поступила – в другой театральный институт, в Щуку. Мне было уже девятнадцать, а ей семнадцать. Но с ней я не чувствовал себя старшим. Наоборот, она мне казалась такой чёткой, острой: она была – линия, стержень, а я – растушёвка вокруг… Это теперь я понимаю, что она была маленькой девочкой и смертельно боялась, что я её брошу, поэтому надо было опередить: сразу поставила мне условие – мы оба свободны, никогда друг друга не ограничиваем. А я что? Я пожалуйста… Хотя с ней всегда было в десять раз интереснее, ярче, безумнее… Не буду вдаваться в детали, вам, наверно, и не полагается… Ну вот, сравнительно безобидное: целоваться посреди улицы Горького, ночью, когда машины несутся, – не на разделительной полосе, а прямо посередине проезжей части, и только слышать затылком и чувствовать животом налетающие и пролетающие машины, ветер от них и яростные гудки, – потом бежать домой, в пустую квартиру, и сорок метров не добежать, а прямо тут, в скверике за КДА[5]…

Нет, видите, безобидно про Машку не получается.

При том что физически она была очень маленькая и тоненькая, она как будто дышала в несколько раз глубже, чем все остальные люди. И я должен был соответствовать. Когда она выдыхала, я должен был из последних сил расширяться, становясь больше, чем я был на самом деле, чтобы вобрать её в себя, её жадные, неумеренные ожидания, ни на чём не основанные обиды, несбыточные мечты. Когда она вдыхала, я должен был найти в себе достаточно содержания, сил, любви, чтобы наполнить её. Это меня изматывало. И всё-таки только с ней я чувствовал, что живу в полную силу, что я настоящий.

Однажды утром – тоже был май, конец третьего курса, мы с Машкой делали вид, что готовимся к сессии, она заснула под утро, я пошёл в ванную – и вдруг снова увидел алмазную гусеницу! Не на кафеле сбоку, как в прошлый раз, а прямо на белой поднятой крышке сиденья. Бросился как сумасшедший, разбудил ничего не понимавшую Машку, вытащил из постели, Машка ругалась, брыкалась… но гусеница уже исчезла.

11

Эх, думаю я сейчас, эх… Встретиться бы нам с ней хотя бы на несколько лет попозже… А потом обрываю себя: ну и что? Жить с Машкой семейной жизнью – так же несбыточно, как пришпилить ту гусеницу.

У Машки была отвратительная манера: она пропадала. Допустим, мы вместе в гостях, я вышел в соседнюю комнату, заговорил на минуту с посторонней барышней, возвращаюсь – где Маша? Ушла. Ни скандалов, ни выяснения отношений, просто исчезла. Поначалу я каждый раз ощущал очень сильную горечь. Гадал: взревновала? Обиделась? Когда вернётся? Вернётся ли вообще? Могла пропасть на день, могла – на две недели, на три. Потом появлялась, без объяснений, как ни в чём не бывало, и снова нас закручивала карусель.

Чего она добивалась этими исчезновениями? Давала понять, как она мне нужна? Или что-то доказывала себе самой? Кто поймёт, что в голове у семнадцати-восемнадцати-девятнадцатилетней девицы – тем более у актрисы… Да, думаю, она испытывала на прочность меня и себя, провоцировала, ранила себя (в том числе натурально, физически)… и однажды действительно не вернулась.

Написал и вижу: звучит трагично. Нет, все остались живы-здоровы, я женился, она вышла замуж. Но иногда всё-таки думаю: если бы тогда знать…

Слишком много всего важного происходило одновременно. Я снялся в кино, в сериале; моя фамилия стояла в титрах шестой-седьмой, зато сериал крутили по НТВ, меня узнавали на улице. Я чувствовал, что вот-вот распахнутся ворота славы – большой, безбрежной… В самый неподходящий момент залетела Маринка – одна из барышень, с которыми я (вполне себе с удовольствием) выполнял нашу с Машкой договорённость про свободные отношения… Меня позвали сниматься ещё, и на последнем курсе пришлось пропустить довольно много занятий. Целмс выказывал недовольство, я был уверен, что он бухтит просто так, для порядка, – как вдруг в дипломном спектакле он не дал мне главную роль.

Я не обиделся, не разозлился (я вообще не обидчивый и не злой), просто было искреннее удивление: кто же лучше меня? Дуболом Великопольский? Невнятный Камиль? Я, как красивая, гладкая, с детства натренированная лошадка с золотой гривой, с первого курса шёл размеренной рысью, помахивая хвостом, на пять корпусов впереди, на четыре, на три… А мои однокурсники, как стреноженные жеребята, метались, падали, ошибались, не могли выучить текст, пережимали эмоции, недожимали, но однажды всё-таки раздирали эти свои внутренние верёвки и в пене, в пыли вырывались, мчались вдогонку, росли – а я бежал той же ленивой рысцой и к четвёртому кругу оказался – не последним, конечно, но в середнячках.

Даже когда Целмс не взял меня в свой театр (взял полкурса: Камиля взял, Алку взял! – правда, помрежем, а не актрисой, – а меня нет), это было уже посерьёзнее и побольнее, чем второстепенная роль в дипломном спектакле, – но даже тогда не было ощущения, что космический светофор, до сих пор неизменно горевший зелёным, переключился – может, ещё не на красный тотальный облом, но на жёлтое предупреждение.

Нет-нет, я по-прежнему верил, что мир неизменно будет меня встречать приветственным рёвом, осыпать алыми лепестками, как в «Гладиаторе»… Вы смотрели это кино? Ридли Скотт. В юности я пересматривал раз пятнадцать. Когда гладиаторы поднимались по лестнице из подземелья и выходили на яркий солнечный свет, на арену, – с трибун на них сыпались маковые лепестки.

Пара знакомых выпускников продюсерского факультета пригласили меня в качестве главной звезды: мы должны были устроить переворот в театральном искусстве и в бизнесе – не «режиссёрский» театр, а «актёрский». Главный в театре – актёр. То бишь я. Репертуар подбирается под актёра. Что хочешь играть? Я выбрал Оскара Уайльда: остроумие, лёгкость, изысканная небрежность. Пожалуйста, вуаля! «Театр Оскара Уайльда», наскоро репетируем «Идеального мужа» – и на гастроли, немедленно, перед нами Россия, а там маячит и Голливуд… В это же время меня позвали в театр на Малой Бронной, я даже не стал отвечать.

Сейка родился, когда я был на гастролях – кажется, в Череповце. За пару месяцев перед этим мы расписались с Мариной. Я сейчас вспоминаю те времена – у меня было странное, непонятно откуда возникшее, но упорное убеждение: настоящая жизнь впереди, она ещё не началась. Всё вокруг – это только примерка, пристрелка. Поэтому, в сущности, какая разница: эта жена или какая-нибудь другая? В конце концов, жена ничему не мешает…

Роды были тяжёлые, с Мариной случилась так называемая послеродовая депрессия. К этому времени мы уже жили в Беляево, квартиры в Брюсовом переулке не стало – то есть физически она, конечно, была и до сих пор существует, но в ней давным-давно живут чужие люди… даже, кажется, не живут, а сдают через эрбиэнби.

Спустя год гастролей по захолустьям до меня наконец дошло, что «актёрский театр», о котором столько было говорено за коньяком, – обыкновенная антреприза, причём плохая. Денежный дождик поморосил и иссяк. Продюсеры переругались, один ушёл, с оставшимся мы превратили «Театр Оскара Уайльда» в «Театр Бернарда Шоу», не помогло: вся затея заглохла.

Выяснилось, что с маленьким ребёнком деньги нужны очень даже немаленькие – и, главное, они нужны беспрерывно. Ни на Малую Бронную, ни в какой другой театр из первой двадцатки, тридцатки никто меня больше не приглашал – да если бы и пригласили, оклады в театрах были совсем ничтожные, тем более у начинающих-молодых. Пришлось хватать всякие подработки – тогда, кстати, впервые и появилась озвучка в Останкино. Но казалось, ещё ничего не потеряно, только месяц-другой перебиться, а там…

* * *

Прошло пятнадцать лет.

Пухлый Камиль с ножками иксиком (называется «вальгус») уже сыграл Яго и Ленина, у него куча премий и пятикомнатная квартира на Шелепихе с Москварикой и стеклянным синим куполом под окном – а я озвучиваю про птичек. Взяли в мыльную оперу, на галеры – я счастлив. Предел мечтаний: чтобы не выгнали, протянуть хотя бы два месяца, испытательный срок.

Почему так сложилось? Вернее, наоборот, не сложилось… Ни с работой, ни, что называется, с личной жизнью. Что-то было в самом начале, и нежность, и что-то такое неуловимое, человеческое… всё прошло.

В какое время я ни возвращаюсь домой, я точно знаю, что делает моя жена. Она разговаривает по телефону. В четыре часа ночи – легко. В четыре часа дня (если уже проснулась) – пожалуйста. Разговаривает и одновременно курит.

О чём можно говорить столько времени, столько лет? Разумеется, о себе. О своём таланте и о своей блестящей карьере, которой она пожертвовала, чтобы «варить мужу борщи». Это цитата.

Клянусь на Библии или на чём у вас принято: за шестнадцать лет совместной жизни Марина сварила мне один (прописью: один) борщ. Если это можно было назвать борщом.

В общем, если вы спросите: может ли быть что-то хуже жены-актрисы – я вам отвечу…

Да! Может!

Это жена – невостребованная актриса.

Любое, самое рядовое домашнее действие превращается в подвиг. Допустим, уборка. Вы понимаете: просто пропылесосить, там, вытереть пыль – это пошло. Если уборка – так уж тотальная, генеральная! Надо к ней подготовиться, подобрать соответствующий костюм, повязать косынку в стиле пятидесятых годов («пин-ап»), засучить рукава (буквально), сорок минут повозить тряпкой грязь (не прекращая при этом курить и разговаривать по телефону, прижав трубку плечом) – и потом слечь на месяц с мигренью.

Ясно, что подвиг совершается по вдохновению, а не по плану. Уборка у нас в квартире бывает пару раз в год. В остальное время всё грязное, липкое, по углам хлопья пыли.

Едим мы пиццу – первую в списке, – где только кетчуп и чуть-чуть сыра. Иногда суши – тоже которые подешевле. Готовые, из коробок. Всё равно получается втрое дороже, чем если бы кто-то готовил, – но готовить у нас в семье некому.

Когда мы с Мариной ругаемся, Сейка уходит к себе и закрывается на задвижку. В доме есть два устройства, которые он самостоятельно оборудовал: это задвижка и стационарный компьютер. Щеколду купил на карманные деньги, сам просверлил дырки и сам привинтил. К компьютеру тоже что-то приделывает постоянно. Плюс я ему отдал свой старый ноутбук. Лет, наверное, с десяти бóльшая часть его жизни, нам непонятная и недоступная, спрятана внутри компьютера, как сказочная иголка. Может, они теперь все такие… Но мне жалко, что он вживую почти не общается со своими ровесниками, не гуляет, сидит в душной комнате целый день. Вещь в себе, чёрный ящик.

Когда я думаю про Сей Сеича, у меня в пищеводе, над диафрагмой, появляется сгусток или комок. Царапают изнутри какие-то затвердевшие складки, жёсткие и сухие.

В прошлом апреле у него нашли эту штуку в крови. Не знаю, жалуется ли он Марине – мне не пожаловался ни разу, хотя его и тошнило после лекарств, и слабость была, – только мрачнел, замолкал, уходил в свою комнату. Мне кажется, он стесняется, что заболел.

По идее, болезнь могла бы нас сблизить с ним и с Мариной – но нет. Наоборот, отдалила. Я стал бывать дома ещё реже, приходить ещё позже. На переливания с ним всегда моталась Марина. Вроде это было логично – она-то сидела дома, а я зарабатывал: когда не был занят в спектаклях, ездил с программами от филармонии, с антрепризами, брал озвучания… И в то же время чувствовал, что эта возня, мельтешня ничего не меняет, как оторвавшаяся спиралька у старой лампочки, которая уже не светит, не греет, а только трясётся, качается, быстро-быстро, бессмысленно, бесполезно, туда-сюда…

– Эй, не спите, не спите! – встряхнула меня гримёрша. – Алексей! Сядьте прямо, пожалуйста. Погримасничайте, пошевелите мимикой, чтоб силикон отошёл.

Подсунула сзади к шее холодное (ножницы), что-то отстригла – но я всё равно не до конца вернулся в реальность, наполовину был в своих мыслях. Стало светлее, и, наконец, от лица отлепили резиновую нашлёпку.

– Ну вот и всё! Смотрите, это вы изнутри.

Внутри нашлёпки была видна выемка в форме носа, выемка подбородка – было похоже на негатив фотографии. Мне показалось: с кого угодно другого можно было бы сделать слепок – получилось бы то же самое.

Из трёх стульев рядом со мной один был пуст. Ольги не было. Борис Васильевич, бледный, держал в обеих руках кружку с чаем и время от времени отпивал, глядя перед собой невидящими глазами.

Маменька сидела со сплошь забинтованной головой, только с чёрными прорезями для носа. На коленях у неё был листочек, покрытый каракулями. Она стала двигать рукой и мычать.

– Сейчас, ещё… – Гримёрша посмотрела на часы. – А, всё, всё, снимаем, уже снимаем…

Зигзагом разрезала сзади резину, стащила с маменьки толстую маску.

– Уф-ф! С того света вернулась!.. Ну что, Борьк? Прошла лента видений? Туннель видел? Свет?

– Ох, Люська, когда ж ты заткнёшься, – сказал Жуков тихо и с отвращением.

– Какие мы нежные. Какие мы впечатлительные…

Ничего не получится, думал я. Какая «любовь и нежность»? Он её презирает, она его ненавидит – за успешность, за то, что женат на женщине вдвое моложе её…

И вообще, что за нелепое сооружение – без операторов, без режиссёров?.. Всё это высосано из пальца, беспочвенно, рыхло, как тот «актёрский театр», всё это не взлетит. Не получится, потому что со мной ничего уже получиться не может. Хорошо, шоураннеры этого ещё не знают: шарахались бы от меня как от прокажённого, вместо того чтобы звать на «центральную роль».

Только бы дотянуть испытательный срок. Не погружаясь, не тратясь… Вот как Семён, – думал я, когда он вёз меня назад в комнату, – терпеть не может лишней работы, зато зубоскалит, живёт минутой, доволен…

Следующие десять дней я провёл будто бы в полусне. Ждал вечера, когда можно будет забиться под свежее, пахнущее пряником одеяло, выпрямить ноги, затекшие за день, подвигать ими и, засыпая, увидеть радужное ожерелье на аккуратной Оленькиной груди.

12

Утром шестнадцатого декабря меня разбудил вой циркулярной пилы. Стучали, бухали чем-то тяжёлым, стены гудели и сотрясались. За окном неразборчиво перелаивались голоса, и внутри дома плавал какой-то гул, будто эхо команд на военном параде.

Камердинера не было. Обычно, проснувшись, я сразу видел перед собой глумливую физиономию, а в этот раз пришлось несколько минут ждать, я даже забеспокоился. Наконец прибежал, непохожий на себя, какой-то вздёрнутый, суетливый: когда перетаскивал меня из постели в кожаный драндулет, зацепил и немного порвал рубашку.

Протиснул кресло в дверь ванной, склонился и заглянул мне в глаза:

– Прикажете затворить дверку?

Раньше не спрашивал никогда.

– Разумеется.

Закрыл дверь, вернулся ко мне, обхватил железными ручищами, пересадил из коляски на «трон». И этого тоже он никогда раньше не делал: когда дверь в ванную была закрыта, я передвигался самостоятельно. Теперь, задним числом, понимаю: Семён боялся, что и в уборной есть камеры, но не знал, где эти камеры установлены, и старался на всякий случай закрыть обзор. Я почувствовал, как он всунул мне в руку сложенный в несколько раз листочек бумаги.

– Осторожненько, ваше сиятельство. – И повторил со значением: – Осторожненько…

Установил ширму как можно ближе ко мне, почти вплотную огородил меня этими створками. Вышел.

Стараясь не шуршать, я развернул листочек.

Сегодня вечером попросите сделать ванную!!!

Есть ВАЖНАЯ информация.

Вернулось щекотное подростковое ощущение, как в самый первый вечер на лестнице – когда Семён хлебал запрещённое пиво, а я заполнял паузы болтовнёй: чувство, что мы заодно, мы соучастники, и страшновато немного, и радостно… Я смял листочек. Куда же его девать? Карманов в рубашке нет…

Камердинер вернулся, я под защитой ширмы отдал ему смятый комок. Семён, ничтоже сумняся, приподнял крышку «трона» и бросил комочек в ведро.

Звуки военных команд, вой пилы, стук, сверление не прекращались.

– Семён, что это за шум… на дворе?

– Не могу знать, вашес-с-ство. Нам не докладывають.

Умытый, одетый, я был вывезен в коридор. Из бальной залы слышалось почему-то:

– Шоссе, шоссе!

Обычно, когда мы подъезжали к высоким белым дверям, они распахивались (Саша заранее сообщала лакеям). В это утро нас никто не встречал. Камердинер сам открыл двери, вернулся, вкатил меня внутрь.

В зале было множество посторонних людей. В основном молодёжь. Одни в бальных костюмах, другие в оранжево-красных футболках с одинаковыми эмблемами. Пары делали танцевальные повороты, распоряжался дядька в такой же футболке; я вспомнил фильмы про американские тюрьмы, дядька вполне сошёл бы за иностранного уголовника – с челюстью, с длинным, до середины лопаток, хвостом:

– Высокие полупальцы! Куда бедро?! Шоссе налево, шос-се!

Наконец я сообразил: не «шоссе», а «шассе», специальный шаг в танце. Я когда-то знал это слово. В Школе-студии нас, конечно, учили и танцевать, и фехтовать, и петь…

– Третья! Ганчук, Неведомский, третья позиция! – Хвостатый хлопнул в ладоши.

Моё кресло подпрыгнуло, перевалилось – мы переехали провода: они были протянуты к операторской кран-тележке на рельсах. Вокруг тележки сгрудились техники или, может быть, операторы, все какие-то мешковатые, неопрятные, что-то подкручивали, поправляли…

Мне было почти оскорбительно: в моём доме толпились чужие люди, со мной не здоровались – и даже смотрели не на меня, а на танцевальную пару, которая кружилась посреди залы: атлетический молодой человек с короткой стрижкой, в белой рубашке с глубоким вырезом, в широких брюках, и миниатюрная, в чём-то вроде чёрного пеньюара, в колготках, на каблуках, – держась за руки, они пружинисто, как будто крадучись, пробегали, он подхватывал её в объятья, они проскальзывали по паркету (это, кстати, и был шаг «шассе»), изящно лягались, поворачивались симметрично и снова вместе скользили…

– Привет, Лёшик, – услышал я за плечом. Обернулся: низенькая, тяжёлая темноволосая женщина средних лет, по-деловому одетая, с кожаной папкой в руке, с большой чёрной рацией… Прошло секунды три, прежде чем я узнал в этой женщине Алку Касаткину. – Ну что, морально готов?

Лет, наверно, двенадцать назад, когда я видел Алку в последний раз, она была пухлогубой, по-прежнему не красивой, но более-менее обаятельной барышней, а теперь лицо стало каким-то твёрдым, жёстким, широким: может, из-за цвета волос? Раньше были такие взбитые, лёгкие, светло-каштановые волосики – а теперь почти чёрные, плоские… Неужели я тоже так изменился? – поду-мал я.

– К чему «готов»?

– Тебе разве Сашенька не сказала?

– Витя, Витя! – тявкала на хвостатого уголовника другая женщина, как две капли воды похожая на теперешнюю постаревшую Алку и с такой же большой чёрной рацией. – Витя, мы же с вами договорились, только закрытые танцы!

– А котильон?!. – горестно отвечал уголовник.

Я посмотрел на вторую Аллу, на первую, на вторую…

– Римма. Мой линейный продюсер, – сказала первая Алла не без удовольствия: видимо, не я первый так реагировал на её клона. – Лёшик. Только спокойно, да? Завтра выходим в эфир.

– Завтра… как завтра?!

– У «Острова» очень плохие цифры. Ну, «Остров», «Остров», сериал стоял перед нами, мы думали, два с половиной месяца простоит, а Котэ снял с эфира в один момент. Требовал, чтоб мы сегодня вышли вечером, еле выцыганили один день… Ага. Понимаю твою реакцию. Мы все в точно таком состоянии со вчера. Анонсы идут нонстопом, сейчас вот, видишь, новый снимаем, – она показала на операторскую тележку.

– Без костюмов – из кадра! Все, кто в костюмах, в кадр! – выкрикивал Алкин клон.

– Костьке вечером на спектакль, надо его отпустить… – Настоящая Алла порылась в папке, вручила мне стопку страничек. – Да! – рявкнула она уже в рацию. – Что тебе непонятно? Ольга идёт, все перед ней расступаются – всё!.. Давайте, давайте, ребятки, в темпе, – махнула нам с камердинером: мол, не задерживайте, идите.

13

В синей гостиной было пусто: ни Ольги, ни маменьки, ни лакеев. Семён раздобыл остывший омлет, я жевал и пытался осмыслить происходящее.

Я попадал в похожие ситуации, и не раз: спектакль репетируют-репетируют, всё идёт кое-как, ни шатко ни валко, и вдруг аврал. Но сделать за полтора дня то, на что отводилось два месяца… Циркулярка снаружи выла, не умолкая.

Я заглянул в страницы, которые мне дала Алка, – и вспомнил про утренний мятый листок. Посмотрел на Семёна. Камердинер ответил мне понимающим взглядом. Интересно, какая такая «важная информация»? Вдруг что-то дома случилось?

Вообще, хорошо, что у меня есть Семён. Без него было бы совсем кисло… Он почтительно наклонил голову, как будто слышал мои раздумья и одобрял их.

Я вчитался в сценарий. Первый персонаж – «А.», то есть я. Второй именовался «Шах». Какой шах? Индусский в чалме, персидский в тюрбане?.. В его репликах не было ничего иноземного. Он говорил: «Мои родители живали на Спиридоновке». Я называл его не шахом, а графом. Почему тогда «Шах»? Непонятно…

То ли шах то ли граф, то ли бык то ли тур спрашивал меня про какого-то третьего персонажа, кавалергарда, а я ему советовал держаться от этого кавалергарда подальше, потому что тот был «жестокий бретёр, дуэлянт, ему ничего не стоит убить человека». То ли бык то ли тур, судя по репликам, не пугался, благодарил меня и уходил. Вот и весь диалог.

Как у музыкантов бывает абсолютный слух, так у меня с юности, даже с детства, – память: схватываю с листа.

Кто этот «Шах», интересно… А, вот у меня фраза: «Позвольте на правах старшего дать совет». Значит, моложе меня. Алла сказала, его Костей зовут? «Надо отпустить Костьку»… Никакой Костька мне навскидку не вспомнился – да мало ли молодых… Я доскрёб остатки яичницы, бросил салфетку, махнул камердинеру – мы покатились назад.

* * *

– Острее угол бери! – рычал, глядя в монитор, некто лысый в огромных наушниках с бархатными накладками-амбушюрами. – Рельсы лезут!

В бальной зале шла съёмка. Танцоры выстроились вдоль операторских рельсов: разноцветные барышни слева от рельсов сплошным рядком, напротив барышень – кавалеры в мундирах и фраках. Ольга в белом шла сквозь этот коридор, все перед ней расступались, а оператор на кран-тележке ехал за Ольгой и одновременно поднимал камеру на длинной штанге, так что сначала камера была у Ольгиных ног, а в конце прохода оказывалась над головой.

– Плотнее друг к другу! Пробуем! Три, два, один, съёмка!

Камера двинулась, пары танцоров начали расступаться. Когда все разошлись, навстречу Ольге вышел маленький, но с прямой спиной, в военном мундире, высоко держа буйно-кудрявую голову… Костя Красовский.

Ах вот что за «Костька». Модный актёр. Как теперь говорят, медийный. В памяти почему-то всплыла фотография из журнала, не помню какого: Красовский в кабриолете, кудри по ветру вьются… Алка сказала, надо его «отпустить». Спешит, значит. Понятно, он нарасхват, знаменитость… Ну ничего, сыграем и со знаменитостью. Посмотрим ещё, кто кого…

Лысый в наушниках прокричал:

– Технический дублик!..

И потом:

– Снято!

Алка подвела ко мне Костю Красовского. Живьём оказался совсем коротышечка. Был дружелюбен, звезду из себя не корчил.

– Ах чёрт! – сморщилась Алка, – я ж тебе не дала текст, когда вы все и князь… Так, ладно, сейчас пройдём. Семнадцать-три дайте мне, – скомандовала в рацию. – Я за князя. «Ты не знаком с графом Дáшковым?..» Или «Дашкóвым»?

– Дашкóвым, наверно, – предположил я.

– Дáшков, если граф, Дáшков, – возразил Костя.

Алла нажала кнопку на рации:

– Начальник! Как правильно: «Дáшков» или «Дашкóв»?

Послушала. Сказала в рацию:

– Принято.

Потом нам:

– Правильно Дáшков, но мы будем говорить Дашкóв, потому что все всё равно будут говорить Дашкóв. Поехали: «Ты не знаком с графом Дашкóвым?» Звучит хуже, но ладно. «Граф Алексей Кириллыч Орлов…»

Я сдержанно наклонил голову.

– «Граф Александр Андреич Дашков. Пожимают друг другу руки».

Я протянул Косте руку, он схватил её и задорно тряхнул. М-да. Тоже так себе аристократ.

– «Граф другой день из Вены», – механически прочитала Алка. – «Друг моего Мишеля. К вашим московским обычаям непривычен. Прими его, граф Алексей, и обласкай».

– «Я очень рад», – подсказала мне Саша.

– Я очень рад, – спокойно повторил я.

– «Как это случилось…»

– Как же это…

– «…Что прежде вы не бывали в Москве?»

– Как это случилось, что вы не бывали в Москве?

– Лёшик, побольше графа дай.

Я не поверил своим ушам. Алка Касаткина сделала мне замечание. Режиссёр, … … … (длинный ряд очень грубых слов, нецензурных). А куда денешься, не бодаться же с ней, аврал. Я скрипнул зубами и «дал больше графа», то есть высокомерия и манерности:

– Ка-ак же это случи-илось, что вы до сих по-ор не бывали в Москве?

Алка осталась довольна карикатурой. Костя мне понимающе улыбнулся, потом как-то осоловел глазами: я догадался, что у него в наушнике свой суфлёр. То есть «кондуктор».

– Князь преувеличивает… в детстве… когда я был ребёнком… – он зажёвывал текст и затягивал паузы, но звезде Алка не делала замечаний, – …мои родители живали на Спиридоновке.

Он ещё договаривал про «живали», а Саша уже начитывала очередную реплику.

– Давно ль вы дружны с Мишелем?

– В Вене мы с князем делим квартиру.

– А вот и его невеста, – я повёл рукой в сторону Ольги. Возникла пауза.

– Ну? – сказала Алка. – Дальше?

Саша в ухе молчала, я показал на наушник, развёл руками. Алка перевернула страницу.

– Тут просто написано: «Представляют друг друга». Лёшик, представь сестру как-нибудь.

– Может, наоборот, я его должен ей представить?

– Да?.. Наверно, ты прав.

Продюсер, блин. Режиссёр.

– Оленька, это товарищ Мишеля, из Вены. Граф Александр…

– Александр Николаевич Дáшков… – выскочил Костя. – Дашкóв!

– Не вздумай завтра запутаться, – цыкнула Алка. – Ходи и повторяй себе: «Дашкóв, Дашкóв».

– Расскажите мне о Мишеле, – сказала Ольга довольно естественно.

Костя двинулся к Ольге, Алка его остановила:

– Отлично, эту сцену прошли. Костя уводит Олю, Лёшик даёт указания Митеньке… Митенька где?

Митеньки не было. Побежали искать.

– Догадываешься, кто у нас князь? – с заговорщицким видом спросила Алка.

– Как я могу догадаться?

– Ну кто самый лучший князь, самый… – Она повертела рукой, но так и не нашла слово.

– Понятия не имею.

– Эх ты. Пауль Максович!

– Вау. Не слабо…

– Вот тáк вот! Учи слова.

* * *

Я уже, наверно, раз пятнадцать помянул Целмса – но вдруг вы не знаете, кто это такой, кроме того, что он был моим мастером в Школе-студии? Я ведь тоже в вашем мире не ориентируюсь…

Пауль Максович Целмс (полностью, кстати, его зовут Паулюс Максимилианович) – одна из самых авторитетных фигур в российском театре. Думаю, и в европейском тоже. Он много ставил у себя в Латвии, в Польше, в Германии, и продолжает иногда ставить. Руководит театром своего имени. Шикарное здание со стеклянным куполом на Шелепихинской набережной, светлое, современное – говорят, лучшее театральное оборудование в Москве. И дело, конечно, не в здании: сколько я видел премьер в Театре Целмса – как минимум, интересные, а в большинстве – действительно замечательные спектакли.

Но как актёр он давным-давно не работал. Я слышал про легендарный спектакль «Дядя Ваня», где Целмс играл заглавную роль. Народ специально в Ригу летал смотреть… Когда это было? Наверно, лет двадцать назад, нет, больше: когда я ещё в школе учился – не в Школе-студии, а просто в школе. Пару раз Целмс снимался у своих великих друзей: в эпизодах у Ханеке, у Иоселиани – и всё, больше он нигде последние двадцать лет не играл.

Ничего себе, думал я. Как же они затащили его в сериал?.. Небось Котэ сам уломал, что-нибудь политическое наобещал для театра…

Для меня – актёра не самого, прямо скажем, на данный момент знаменитого – оказаться в одном кадре с Паулем Целмсом, и не просто рядышком постоять, не «кушать подано», а играть с ним сцену, и даже (забегаю вперёд) не одну, а вполне себе жирные полноразмерные диалоги – это было, конечно, событие в биографии.

Плюс вы же помните, что после Школы-студии Целмс не взял меня в свой театр. Так что это был для меня ещё и шанс показать, чего он лишился; вдруг захочет исправить?..

Тем ужаснее было бы провалиться…

14

Увы. День прошёл, настал вечер, и всем сделалось ясно: ни завтра, ни послезавтра этот дредноут не поплывёт. Борис Васильевич был прав: на площадке должен присутствовать режиссёр. За неимением оного мы с Красовским сами технически развели отрывок про кавалергарда, Костя вежливо попрощался и убежал, я поехал к себе в комнату учить новые эпизоды, и когда ближе к семи вернулся в бальную залу, по истерическим воплям Алки и её клона стало уже очевидно, что ничего не работает. Не знаю, кто сочинил всю эту бальную сцену, грызун-шоуфюрер или кто-то ещё, но сцена была слишком сложная, слишком громоздкая. Тут не то что полутора дней, двух недель не хватило бы на репетиции.

Например, мы с камердинером должны были объезжать залу по часовой стрелке, перемещаясь от одной группки гостей к другой: в каждой из этих группок велись свои разговоры, я их как бы случайно подслушивал – и для зрителей эти отрывки должны были складываться в цельную осмысленную историю…

В реальности получалось иначе.

– Видишь, вон впереди, в эполетах, с усами? – Алка втолковывала Семёну. Глазки у него были уже мутноватые. – Давай, давай туда, не спи!

Семён катил кресло, я благосклонно поглядывал на гостей и строго – на лакеев, расхаживавших с бутылками.

– Хороша, видит Бог, хороша! – косясь на меня, испуганно лепетал потрёпанный жизнью массовщик, суетливо разглаживая огромные накладные усы.

Такая же ненатуральная барыня в чепце и лентах ему отвечала:

– Какая-нибудь красавица не выйдет за Долгору…

– Стоп, стоп! Полковник, Валерий Степанович, вы, когда говорите «хороша», оглядывайтесь туда, смотрите туда, вон она, в белом платье. Чтобы было понятно, кто «хороша». А вы, Лариса, – вот текст: не «какая-нибудь», а «какая ни будь»! Вы разницу понимаете? Не понимаете? Смысл совершенно противоположный: «Любая красавица выйдет за Долгорукого», потому что он князь, он богатый. Понятно? Скажите «какая бы ни была». А вы подъезжайте ещё раз. Давайте! Валерий Степанович!

– Хороша, видит Бог, хороша! – затравленно озирался полковник, изо всех сил разглаживая усы.

– Какая ни… была красавица, а кто же откажется выйти за Долгорукого…

– Миллионы-богатство…

– Но я в толк не возьму… – нам вслед скороговоркой трещала барыня.

– Стоп, стоп, Семён! Куда понёсся? Там же ещё три реплики! Стой! Валерий Степанович, ещё раз с «хороша».

– Хороша, видит Бог, хороша! – придерживая усы.

– Как ни хороша, а кто откажется выйти за долгорукого князя?

– Миллионы, милая моя, богатство огромное…

– Но только я никак в толк…

– Ещё медленнее, Семён! А вы не рассусоливайте! Отсебятину не несите! Откуда вы это взяли, «милая»? У вас чтó тут, минута славы?! Дальше едем. Семён, не спи!

– Я в толк не возьму, – всплёскивала руками румяная за самоваром, – они с князем Мишелем помолвлены?

– Стоп, стоп! Я только что слышала то же самое слово в слово: «в толк не возьму». Почему реплика повторяется?! Начальник! – Алла кричала в рацию, потом слушала, прижав к уху. – Вместо «в толк не возьму» говорите просто «не понимаю». Семён, что ты замер опять?! Вы уже должны быть вон где! Дальше, дальше, в ломберную… не в диванную, в ломберную, левее!.. Ты что, за две недели не выучил расположение комнат? Ну ты даёшь!..

В ломберной игроки то забывали класть карты, то путали реплики.

– А какие друзья были…

– Кто?

– Князь Долгорукой с графом Кирилл Ильичом…

– Что ж друзья… Когда на кону миллионы и государственный интерес…

– Кошка, как говорят, пробежала…

– Говорили в земельном приказе, у Орловых дела расстроены совершенно: всё заложено-перезаложено… А всё, вишь, охоты, балы! Что ж это получается? Мезальянс! – громко шамкал смешной старичок, якобы глуховатый, топыря карты.

– Тихо, дурень, молчи! – дёргала его за рукав жена, оглядываясь на нас с Семёном: мы уже полторы минуты тупо стояли у них за спиной.

– Ерунда получается, – сдалась Алка. – Стоите, как будто подслушиваете… Так. Ладно. Перерыв десять минут.

* * *

У зеркальной стены репетировали кульминацию первой серии – танец старой графини и старого графа.

Поблизости на небольшом возвышении играл струнный оркестрик.

– Дайте ему бокал!.. – скомандовала Алка. – Борис Васильевич, начали.

– За здоровье графини Анны Игнатьн-н-ны, – Борис Васильевич в пику маменьке подчеркнул отчество, которое она называла «плебейским». Отпил из бокала, отдал лакею (не повернув головы, не взглянув в его сторону), брезгливо приобнял маменьку – и оркестрик заиграл вальс.

Обычно Жуков держался здоровяком, бодряком. Но в танце было заметно, что ему семьдесят с лишним. Движения были неточные, старчески скованные, неуверенные. Сюртук на нём выглядел мешковатым, широковатым – и на животе, и в боках.

Маменька, наоборот, делала вид, что годы ей нипочём: норовила пристукнуть ножкой, отмахнуть ручкой, как бы понукала партнёра ускориться, пыталась сподвигнуть его на какой-нибудь пируэт. Борис Васильевич не поддавался. Единственная фигура кроме обычного вальсового кружения, которую он позволил себе: поднял правую руку, левую заложив за спину, сделал несколько приставных шагов, а маменька завертелась под этой поднятой рукой – как ей казалось, задорно.

– Полупальцы! – страдая, шепнул уголовник с хвостом.

– Что? – тоже шёпотом отозвалась Алка.

– Высокие полупальцы!

– Витя, ты в своём уме? Танцуют как могут. Какие ещё полупальцы… Борис Васильевич, лиричней!

– Куда уж лиричнее?

– Римма, сколько они танцуют?

– Минуту тридцать две… тридцать пять… – ответил клон Алки, следивший за секундомером.

– Какого чёрта! – Алла шикнула на дирижёра. – Я же сказала: минуту – минуту десять. Поставьте точку!

Дирижёр двумя руками как будто схватил в воздухе что-то невидимое (большую голову за уши или кастрюлю за ручки), поднял над головой сжатые кулаки, скрипки стихли. И тут маменька, видимо, разлетевшись, растанцевавшись, чувствуя себя легким пёрышком, выкинула такой фортель: забросила руку своему пожилому партнёру за шею, подскочила – и повисла на нём всем своим весом! Борис Васильевич непроизвольно её подхватил, попятился, потерял равновесие и повалился назад и набок, а маменька – на него.

Я привскочил с коляски – но к Борису Васильевичу уже подбежали, нагнулись над ним, стаскивая с него маменьку, помогая подняться… Он тяжело перевернулся, встал на колени, одной рукой держась почему-то за живот (может, маменька, падая на него, заехала локтем?), – а другой останавливая помогавших: мол, погодите, не трогайте…

– Боренька, что с тобой, тебе дурно? – воскликнула маменька, простирая к нему правую руку, а левую прижимая к груди.

– Пошла… вон… дура… старая… – с ненавистью, глядя не на неё, а в себя, и продолжая держаться за живот, еле выдохнул «Боренька».

– Да! – отвечала в рацию Алла. – Конечно. Да. Людмила Ивановна, вы получаете второе предупреждение.

– Я?! За что?

– Вы в своём уме, Люся? Человеку восьмой десяток.

– Ну так и мне уже не восемнадцать… ах-ах…

– Так на вас же никто и не прыгает!

– А может… зря? – маменька вздёрнула плечико, как она делала сорок пять лет назад, взбила несуществующий локон, высоко-высоко подняла обеими руками юбки, и, распевая канкан «ля, ля, ля, ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля!», то одним боком, то другим, пристукивая каблучками, галопчиком ускакала с площадки.

Музыканты буквально раскрыли рты.

– Алк, – сказал я. – Перенесите премьеру.

– Не я решаю.

– Мы завтра не выйдем. Без шансов.

– Спасибо всем! – сказала Алка в рацию, и невидимые динамики разнесли её голос по всем углам. – Всем выучить текст и выспаться.

15

– Ваше сиятельство… – кашлянул у меня над ухом Семён. – Ванну прикажете приготовить?

– Давай завтра утром. Сил нет.

– Как же, ваше сиятельство?! – ахнул Семён. Тут я вспомнил про утреннюю записку, мне стало стыдно: он же хотел что-то важное рассказать…

– Давай ванну, только быстрей.

– Мухой, ваше сиятельство!..

Семён натаскал воды (на самом деле принёс только две пары вёдер: остальное доставили невидимые водоносы через чёрный ход – иначе ему пришлось бы бегать туда-сюда полчаса), установил ширму, которая отделяла ванну от двери, – и, как обычно, за ширмой сделал вид, что помогает мне выбраться из коляски, раздеться и пересесть в ванну.

Пока я ёрзал, устраиваясь в узкой ванне (мне всегда было страшновато, не опрокинется ли: антикварные ножки в виде львиных лап большой уверенности не внушали), Семён исподтишка сунул мне новый листочек и карандашный огрызок – и выглянул из-за ширмы наружу, чтобы зачерпнуть кувшином горячей воды из ведра.

На листке было написано:

ВАЖНО!!! Какую вам обещали Зарплату?

Я разочарованно плюхнулся в ванну: ну во-от, я-то думал, мы с ним разопьём контрабандное пиво, или даже водку, или будет ещё какое-нибудь хулиганское приключение, а он про зарплату… Но почему «обещали»? Обещали и не дадут?!

Семён притворялся, что поливает меня из кувшина: на самом деле, просто сверху лил воду в ванну тоненькой струйкой, глазами кивал на карандаш и листочек – мол, напиши, напиши.

Я потянулся к листочку карандашом, а в голове, как пузырьки от журчавшей горячей воды, мелькали и лопались брызги, обрывки:

…Зачем ему?..

…Он мне хочет помочь?..

…Нельзя! Нельзя!..

…«Тяжёлое нарушение»… Выгонят…

…Ну и что? Всё равно завтра будет провал…

…Да, но «санкции», страшные санкции…

…Никому нельзя раскрывать условия договора, «коллегам в первую очередь»! Отнимут всё, что заработал…

…Но Семён же не просто «коллега»…

…Тем более завтра всё кончится…

…А если кончится, какая разница?..

…Какая разница, что написать?..

…А ему-то какая разница? Ему зачем?..

…Написать или нет?..

…Что писать?!..

Когда до листочка осталось полмиллиметра, я по наитию перевернул карандашный огрызок и не графитовым стерженьком, а обратным, неочиненным концом карандаша стал выдавливать линию, линия поползла вбок и сделалась полукругом… Семён уставился, не понимая. Я пририсовал к полукругу ещё одну линию, сверху вниз… получилась девятка. Что значила эта девятка, я не мог сообразить – но хотя бы не тройка, уже хорошо.

Под взглядом Семёна я чувствовал себя голым. И ведь правда, я был совершенно голый, а он одетый.

…Он не имеет права давить на меня…

…Кто он вообще такой?! Эпизодник, слуга…

…Или друг?..

…Единственная опора…

Тем временем я нарисовал второй полукруг и, подчеркнув, превратил его в двойку. Вышло девяносто два. Сам не понял, что это значит, девяносто два, что за глупость? Выдавил в конце кривой нолик. Вышло девятьсот двадцать. Число неровное… вроде смотрелось правдоподобно.

Семён вытянул губы в трубочку и растянул. Вытянул – растянул. Я понял, что он спрашивает: «рублей»? Я кивнул с облегчением: я ведь подписывал не в рублях, а в долларах, – значит, меня не поймают. Следующий беззвучный вопрос: «В месяц?» Я подтвердил одними глазами, со страхом пытаясь сообразить, не совпадает ли вдруг эта сумма с обещанной… Нет, вроде не совпадала… Считать я не успевал.

Семён взглянул на меня, как мне показалось, с недоверчивой жалостью, поднял в знак одобрения большой палец, отнял бумажку и вылил в ванну остатки воды из кувшина.

* * *

Лёжа в постели, я мучился от стыда и от страха.

Было стыдно и муторно оттого, что предал мужское братство, – и страшно, что этот листочек может попасть к шоуцерберам.

Ну и что? Чтó на этом листочке? Вообще ничего. Ничего не написано. Выдавлено неизвестно кем неизвестно что. «920». Что это такое? С той суммой, которую мне обещали, не совпадает… Или совпадает?!.

Я долго пытался в уме перемножить доллары на рубли (как вы поняли, в арифметике я не силён) – нет, вроде не совпадало никак, ни в месяц, ни в день… Может, как-нибудь пронесёт.

Всё равно пара дней – и домой…

Подумал, что за все эти две недели ни разу не позвонил – а сегодня даже ни разу не вспомнил о доме. С другой стороны, простительно: такая каша кругом…

Ну и ладно. Провалимся – и хорошо… Главное, чтоб заработанное не отняли…

Завтра…

16

– …Нет, но какая же мразь! – закричала на меня Алка ещё издалека. Я похолодел. Она возвращалась одна, без Семёна.

Минут двадцать назад, выслушав что-то по рации и поменявшись в лице, она медным голосом приказала Семёну следовать за собой, и они удалились, оставив меня одного посреди всеобщей истерики.

Уголовник с хвостом командовал ошалевшими взмыленными танцорами. Кто-то бегал звал Митеньку, Митеньки нигде не было. Лакеи под руководством бесстрастного Ферапонта втыкали в люстру десятки толстых свечей. Ведущий танцор стоял, подняв руку как регулировщик, вокруг него суетились две костюмерши, одна подворачивала рукав фрака, другая ползала у атлетических ног, прикалывая штанину булавками, а маленькая партнёрша за этим придирчиво наблюдала.

Я всем мешал, но никуда деваться не мог. (Позже я научился передвигаться в кресле самостоятельно, проворачивая колёса руками – тогда ещё не умел.) Один раз меня передвинули бесцеремонно, как мебель…

– Какой нереальный подлец! – пылала Алка. – Мы тут все убиваемся… Не выйду, говорит, на площадку, пока не увижу подписанный договор. Выждал, сволочь, выбрал момент… Ультиматум!.. Ну ничего, он получит от юридической службы… Представляешь, потребовал девятьсот тысяч в месяц!..

Меня бросило в жар: он практически точно повторил сумму, которую я ему вчера выдавил на бумажке. А если бы я написал правду?..

Алка что-то почуяла:

– Ты знаешь об этом? Он с тобой обсуждал?

И, не успел я соврать, пролаяла в рацию:

– Что ещё?!.

Я подумал: Семён меня сдал. Сейчас меня выгонят и отнимут все деньги.

– …А ты уверен? Слушайте, Ферапонт, тут умные люди говорят, потом замучаетесь отскребать от воска. Говорят, надо намазать маслом. Так, говорят, в церкви делают. Ну да, каждую дырку, каждую эту… гнездо. Всё равно быстрей в десять раз, чем потом вам же всё это отчищать… Откуда я знаю, каким. Наверно, подсолнечным. Римма, девочки! Срочно масло, пять литров. Любое дешёвое. В «Дикси». Ну да, да, все люстры, все канделябры. Настенные тоже, естественно. Купите десять! Давайте, давайте, бегом!.. Мы его вышвырнули, разумеется.

Я не сразу сообразил, что она вернулась к теме Семёна.

– Утро перед премьерой… Сначала Митенька…

– А что с ним?

– Тоже не знаешь? Всё, нету Митеньки. Ну, положим, это даже неплохо… Но почему надо всегда всё в последний момент?!.

Вроде пока меня не выгоняли. Я спросил:

– А кому же я буду давать указания? Про гостей, про бутылки…

– Вон Ферапонту давай свои указания. Не про то думаешь, Лёшик. Как ты вообще будешь ездить? Кто тебя будет возить? А? Дошло?.. Но – мужайся, граф! Мы приняли единственно правильное решение. Ты думаешь, чтó я торчала там полчаса? Эту тварь мы уволили за две минуты. Вот, знакомься. Дуняша.

– К ваш-шим услугам, – я обернулся на плюшевый голос: передо мной опустилась большая круглая голова с белым пробором посередине, толстая шея, могучие плечи – присела, покорно опустив голову, девушка-великан, Мать-Земля… Несмотря на исполинский размер, она не выглядела уродливо: совсем молоденькая, лет двадцать максимум, розовая, тугая. Такая считалась бы первой красавицей на какой-нибудь Вологодчине, или наоборот, в Кабардино-Балкарии, столько было в ней жизни, мощи… Но здесь, в графском доме, рядом со мной?!.

– Подожди… Подождите…

– Да, вот такая у меня Сашенька! Абсолютно самоотверженный человечек, согласилась всё бросить, в одну секунду…

Определение «человечек» особенно подходило этой былинной девахе.

– Я очень рад, но…

– Сейчас, Борис Васильевич, две минуты! Пока репетируйте без меня… Что «но», Лёшик? Какое тут может быть «но»? Через четыре часа эфир. Сашка одна знает все перемещения, весь алгоритм, вообще всё!

– Но как мы с ней будем смотреться?!

– Вы будете выглядеть… интересно.

– В девятнадцатом веке не может быть у мужчины женщина-камердинер! Она кто? Сиделка? Кто она мне?

– Она вместо Семёна.

– Погоди, погоди, Семён меня в коляску сажал, вынимал…

– Сашка справится. Справишься?

– …одевал меня!..

– Лёшик! Это сейчас единственный вариант. Других нет.

– А кто будет у меня в ухе?

– Найдём. Не найдём – сама сяду. Лёшичек, переживём этот вечер, а там видно будет. Иду!..

Саша-Дуняша минуту стояла, стыдливо повесив голову и кулачищи, потом взялась сзади за ручки моего кресла и мягко-мягко, бережно, незаметно меня покатила.

Вокруг всё суетилось, металось, всё двигалось. Алла что-то пыталась втолковать маменьке и одновременно отчитывала лакеев:

– Куда на пол льёшь масло? Люди ноги переломают!..

Потом с Дуняши снимали мерки, пытались её обхватить. Алка требовала, чтобы платье было готово максимум через два с половиной часа:

– Нет, три – много!..

А мне казалось, что всё постепенно темнеет, как в зрительном зале, когда прозвенит третий звонок.

Не знаю, знакомо ли вам это чувство – когда после истерики наступает внутренняя тишина. Свои реплики я, как всегда, помню твёрдо, а остальное – не в моей власти…

«…Благодарю вас, князь. Однако, признаться, сегодня…»

«…Князь, вы знаете, из меня плохой эконом…»

«…Граф сейчас более озабочен мозельским…»

* * *

Мы с Дуняшей, лавируя между танцорами, кое-как повторили маршрут: колонны – гостиная – ломберная – и назад. По сравнению со вчерашним лучше не стало: актёры (на самом деле, массовщики) путали текст; назначенный вместо Митеньки Ферапонт, как выяснилось, должен был одновременно присутствовать в трёх местах… Описав круг, мы вернулись к зеркальной стене, как раз к началу главного эпизода «Любовь и нежность».

После вчерашнего падения Жуков не мог танцевать, поэтому нежность в вальсе пришлось заменить нежностью в диалоге.

– …А помнишь ли, – играла веером маменька, – помнишь, как князь Иван волочился за мною?

– Как не помнить, графинюшка, – цедил граф.

– И не ревнуешь? Что, дружба важнее, а? – пытаясь игриво хлестнуть мужа веером. – Мужская дружба важнее?

– Пусть он ревнует. Ты же досталась мне, – отвечал граф с нескрываемой ненавистью, уклоняясь от веера.

– Да ты бы с его Элизой умер со скуки! Вечно она нездорова: то мигрень у неё, то…

– Людмила Ивановна, давайте эту последнюю реплику уберём. «Досталась мне» – и музыка. Танцоры, внимание! Витя! Оркестр, внимание! Борис Васильевич, с реплики «Пусть он ревнует», и больше любви!

Борис Васильевич взглянул на Аллу, прижал крестьянскую руку к крахмальной графской груди:

– Ещё больше любви?!

Все, кто помнил вчерашнее, все, кто был в курсе их с маменькой отношений, – грохнули.

А Жуков лживым сахарным голоском проблеял:

– Ты же досталась мне-е-е…

– Музыка!

Оркестрик грянул, танцоры взбрыкнули и понеслись, первой парой – атлет-красавец во фраке и маленькая в кружевах. В центре зала, под люстрой, нога атлета вдруг поехала в сторону, он судорожно взмахнул богатырской рукой, заехал чужой партнёрше в лицо – и, не удержав равновесия, грянулся на спину, головой о паркет! Чужая партнёрша ринулась прочь, зажимая нос и запрокидывая затылок, а миниатюрная, скользя на пролитом масле, смешно поскакала, пытаясь хоть как-нибудь устоять на каблуках, но тоже не удержалась и рухнула, вскрикнула…

– Аннуш-шка пролила масло, – произнёс сзади плюшевый голос.

Все сбежались к танцорам. Чулки были порваны, фрак в масляных пятнах; помчались за чистящими салфетками, за перекисью водорода, за пластырем, – атлета повели под руки, он держался за голову. До меня донеслось:

– Как бы не сотрясение…

Алка, пытаясь взбодрить коллектив, объявила:

– На счастье!..

И тут погас свет.

Ещё две секунды таял мерцающий потолок – а затем наступила полная, непроглядная чернота. Во тьме мигал маленький красный глазок – Алкина рация.

– П…., – загробным голосом сказала Алка. – Телецентр электричество отрубил.

– Не тревожьтесь, – шепнул, погладил меня уютный плюшевый голос. – Прорвёмся, ваш-ше сиятельство.

БЛЭКАУТ

Конечно же, никакой аварии не было. Телецентр (а точнее, руководитель ФГУП «ТТЦ Останкино» Сергей Сергеевич Кожухарь) целенаправленно отключил электричество в АСБ-29 за полтора часа до премьеры «Дома Орловых».

Если когда-нибудь вам приходилось гулять вокруг Останкинского пруда, вы не могли не заметить на Телецентре огромный сине-белый баннер «Первый канал». Впечатление создавалось такое, будто всё здание Телецентра – собственность Тодуа. На самом же деле, Котэ никогда не был владельцем студий и аппаратных, даже его знаменитый стопятидесятиметровый кабинет на двенадцатом этаже никогда ему не принадлежал. Настоящим хозяином Телецентра был Кожухарь, а Котэ – всего лишь квартиросъёмщиком. Причём из таких, которые ненавидят платить по счетам.

Тодуа был готов выбрасывать миллионы на дорогие игрушки – например, выписать Мэтью Йовича, чтобы тот появился в одном-единственном эпизоде любимого сериала. Котэ любил отнимать, отжимать, устраивать многоходовки, плести интриги, в том числе на самом верху, обмениваться услугами, чтобы за эти услуги ему прощали долги, – а счета наводили на него тоску. К моменту выхода «Дома Орловых» Первый канал задолжал Телецентру ни много ни мало два миллиарда рублей.

Как если бы в доме какого-нибудь купца (я вслед за А. невольно сбиваюсь на девятнадцатый век) – в доме купца поселился сиятельный князь, государев любимец. Прожил год, другой, третий, не заплатил ни гроша.

Что прикажете делать бедному купчику Кожухарю? Не мог же он отключить электричество программе «Время». Это было бы истолковано как подрыв устоев и разгибание скреп, и покатилась бы голова Сергея Сергеевича…

А сериальчик?

Не станут в Кремле разговаривать про сериальчик. Это ваши дела, отмахнутся в Кремле, сами там разбирайтесь между собой. Сергей Сергеевич правильно выбрал мишень.

* * *

Когда погас свет, я был в студии – разумеется, не внутри декорации, а за стеной, в моём «полевом блиндаже».

(Мало кто, кроме меня, мог похвастаться парой офисов в Телецентре. Один кабинет, как у всех первоканальных руководителей, был наверху. А в АСБ-29, слева от входа, я выгородил себе угол: довольно большой стол с компьютером, стулья, маркерная доска, шкафчик с сейфом, два монитора на автономных тележках и даже диванчик с подушкой и пледом. Телефон – только на виброрежиме, все разговоры – вполголоса. Я назвал это рабочее место «блиндаж».)

Как только в студии погас свет, я позвонил гендиректору – не через приёмную, а напрямую, по сотовому секретному номеру. Он не кричал, не ругался, был деловит:

– Понял. Жди, – скомандовал и отключился.

Мне послышалось в его голосе удовольствие, будто вся эта ситуация его позабавила и взбодрила. Вообще, по моим наблюдениям, на заоблачных политических башнях царствует скука: любая война (или хотя бы стычка) – желанное развлечение.

Теперь, думал я, Котэ по спецсвязи звонит своему оппоненту, они торгуются, угрожают друг другу – короче, щебечут.

А что чувствовал я – в кромешной внутриутробной тьме, в невесомости? Можете мне не поверить: покой. При всей пропасти между мною и А. – в эту минуту, кажется, мы совпали. Мы сделали всё, что могло зависеть от нас. Пусть начальники бьются…

Ярость, ужас, обиду – всё это я испытал двумя днями раньше: вечером в пятницу Котэ внезапно переверстал сетку вещания, на взлёте обрубил предыдущий сериал, «Остров», и распорядился немедленно выпустить «Дом Орловых».

Я кричал про фальстарт, я грозился уволиться, умолял подождать, отложить на после-Нового-года: даже площадка была технически не готова, декорация не достроена… Котэ по-сталински ухмылялся в усы:

– Завтра будет тебе площадка.

(И правда, как по волшебству, за сутки доделали всё, что мурыжили много недель.)

Я доказывал, что актёры не тянут: Орлов рыхлый, тухлый, Люська неуправляемая…

– Заменишь.

– Когда?!

– В любой момент.

Это было уже некоторое достижение. Теперь я мог постепенно выдавливать А. и маменьку… Хотя, конечно, гораздо проще было бы заменить их на берегу…

– А Митенька, Митенька?! Митенька вообще за гранью добра и зла!

Тодуа помрачнел. Митенька с бархатными очами был протеже царицы Наны, жены самого Котэ.

– Убери его. Всё! Завтра выходишь в эфир. Будем тебя промотировать[6] круглосуточно…

– Завтра категорически нет! Хотя бы два дня… Константин Захарович! Умоляю!

– Ладно, ладно, не ной. Послезавтра.

* * *

За два дня я не спал ни минуты. Сразу же после этого разговора с Котэ, т. е. вечером в пятницу, вызвал в Останкино всех продюсеров и сценаристов – и за двое суток, до вечера воскресенья, никто, ни один человек не уехал домой.

Котэ нашёл какие-то аргументы для Пауля Целмса – а вот, например, исполнитель роли Мишеля, Камиль Файзуллин, был на другом континенте и вернуться к премьере физически не успевал. Пришлось переписывать всю сцену бала…

В последний момент выскакивали – вроде бы мелочи, но критичные мелочи. Фирмочка, отвечавшая за прокат драгоценностей и орденов, наотрез отказалась их выдавать без залога. Драгоценности были, понятно, фальшивые – фианиты, муассаниты, стразы Сваровски, – но залог потребовали огромный, несколько миллионов рублей. Я упрашивал, угрожал – ничего не работало.

– Потеряете, – вздыхали фальшивые ювелиры.

Я клялся, что ни единой бусинки не потеряем.

– Все теряют. И вы потеряете. Серьги, кольца теряют… На прошлой неделе тиару папскую раскололи…

Вынужден подтвердить: действительно, потеряли кучу всего. Я ввёл штрафы, поставил фальшивые драгоценности на особый учёт – всё равно продолжали терять…

Что мне было делать за день до премьеры? Да, я получил высочайшее разрешение – но двумя этажами ниже, в финансовом департаменте, меня встретили сфинксы, которые ещё меньше, чем их повелитель, любили платить по счетам. В восемь вечера в пятницу сфинксы, конечно, давно улетучились из бухгалтерии, кроме одной: вы ведь знаете, что сфинкс – женского пола? Последняя сфинкс (или сфинкса), позёвывая, что-то печатала одним накрашенным когтем… Стало ясно, что визы я не соберу.

Пришлось отдать за стекляшки собственные наличные деньги – хорошо, я держал их здесь же, в телецентровском Газпромбанке, в ячейке…

А что было делать? Какой бал в девятнадцатом веке без драгоценностей? И какие военные без орденов?

Это я вам рассказал один кейс. А их были десятки.

Поэтому в воскресенье в седьмом часу вечера, когда студия погрузилась в кромешную тьму, я, светя себе под ноги телефоном, вернулся в «блиндаж», улёгся на свой диванчик – и послал мысленные приветы К. З. Тодуа и С. С. Кожухарю: воюйте там между собой, выясняйте, кто сильней, кит или слон… А я пока подремлю…

Не дремалось! Внутри жужжал зуммер, мигала красная лампочка.

Все последние месяцы, конструируя «Дом Орловых», переплетая сюжетные линии, редактируя реплики, я постоянно сверялся с «Войной и миром». Теперь, в полусне, я сам превратился в Кутузова, или в Наполеона, или в Сергея Бондарчука. Подо мной разворачивалась Бородинская панорама: леса, поля, солнце, туман, блеск штыков. Я мысленным взором обозревал расставленные перед битвой войска. Каждый из персонажей мне представлялся как некое боевое соединение:

С. Г. (старый граф, Борис Васильевич) – корпус,

М. (Людмила Ивановна) – дивизия,

О. (Гололобова) – батарея,

А. – полк…

Но в отличие от Толстого с Кутузовым (или тем более от Сергея Бондарчука), вместо готовности к битве я чувствовал изнеможение и тревогу.

С высоты боевые порядки казались исправными: праздничные мундиры краснели и зеленели, штыки отсвечивали на солнце, из игрушечных пушек выскакивали облачка дыма. Но стоило присмотреться, приблизить картинку, как в маменькиной дивизии (или роте, неважно) обнаруживался разброд и кишение: у одного солдата из-под мундира торчало нестираное бельё, другой бросил оружие, третий спал… И ведь я же предупреждал, я с самого первого дня говорил, что с этой безумной Люськой справиться невозможно, надо от неё избавляться чем раньше, тем лучше, вынес два выговора, третий чуть-чуть не успел… Очевидно было: она не вытянет ежедневный эфир.

Она даже премьеру не вытянет. Если сравнивать первый эфир со сражением, то в решающей точке корпус старого графа должен был соединиться с дивизией маменьки, разбить противника (зрителя) наголову, сокрушить, оглушить… Но старый граф с маменькой окопались на разных концах панорамы, и между ними не было никакой связи. Они не посылали друг к другу фельдъегерей и адъютантов. Они вообще не желали видеть друг друга в упор…

Дальше – О. (Гололобова). Тоже не всё слава богу. Глаза голубые. Текст помнит. Вроде надёжная. Но неизвестно, как к ней отнесётся тётка со сковородкой. Слишком уж она ровная, слишком стерильная… И как актриса – конечно, не ах, не фонтан…

Но главной моей проблемой была не О. и даже не сумасшедшая М. Проблемой номер один – как я назвал для себя, «проблемой А» – и был, собственно, А. …

ПРОБЛЕМА А

Вспомните, какую радость испытал А., впервые увидев этого своего мерзавца Семёна? «Ух ты!» – подумал А. – «Ну и физиономия!»

А чему, собственно, было радоваться?

Здесь кроется ключевой вопрос кастинга (и не только кастинга). Нужно сделать маленькое теоретическое отступление, разобраться: что в принципе вызывает у зрителя радость?

Настоятельно рекомендую к прочтению книгу Лоретты Бройнинг «Гормоны счастья» (Habits of a Happy Brain by Loretta Breuning). Ключевая цитата: «Навязчивые мелодии, которые мне приходилось по многу раз слышать в юности, теперь вызывают у меня непонятное ощущение радости. Странность в том, что в юности я их терпеть не могла. Это та музыка, которую когда-то слушал мой старший брат, мой начальник; те шлягеры, которые доносились из кафе на углу. […] Когда мы слышим полузабытую музыку и мозг предугадывает следующие ноты, каждое такое оправдавшееся предсказание стимулирует выработку дофамина».

Это очень важно понять. Дофамин – гормон радости. Зритель должен испытывать удовольствие на химическом уровне. Эффект узнавания – это гарантия рейтинга.

Лицо, увиденное на экране, должно мгновенно и точно втемяшиваться в определённый раздел, как шайба в сетку, как пуля в яблочко: «добрая тётушка» или «красавица-стерва», «смешной толстяк» или «брутальный красавец-который-всех-презирает-но-влюбится-и-сам-залезет-в-хомут»… Что отличает звезду? Чёткость маски. Чем резче очерчена маска, тем ярче кинозвезда.

И наоборот, худшее качество киноактёра – невнятность.

Ситуацию с А. – Алексеем Юрьевичем Орловым – усугуб-ляло редкое и особенно подлое обстоятельство: сама эта его невнятность была какой-то неявной, она проявлялась не сразу, а постепенно.

На фотографии А. Орлов выглядел лучше некуда: русые кудри, кровь с молоком, ясный взгляд… Баловень, покоритель сердец. Матия Йович, один в один, даже лучше: если два снимка положить рядом, у настоящего Йовича глазки поменьше, губки потоньше…

Повторюсь: в статике – стопроцентное попадание! Так и сработало – Алка подсунула гендиректору фотографию, и тот с лёгкостью утвердил А. на центральную роль.

Надеюсь, вы помните трейлер, который мы обсудили в самом начале. Муфлон в гардемаринской рубахе, с гусиным пером.

Любой трейлер – это очень короткие планы и множество склеек: вот крупно губы – проводит пером по нижней губе, перо топорщится, – вот склонился и пишет, лица почти не видно, только взбитые парикмахером кудри, – вот сверху в движении… Но стоило камере зафиксироваться хотя бы на три секунды, на две – и будто бы начинала теряться резкость: эта маска красавца и баловня начинала словно подтаивать, оплывать…

То ли был виноват латентный алкоголизм. То ли другая психологическая проблема… А. как бы не до конца был собой. Не как актёр – просто как человек. Не попадал в свою лунку, в свою ячейку. Промазывал. Будто бы не вполне верил, что он – это он. А не веря себе самому (или в себя самого) – как он мог заставить зрителя поверить его персонажу?

Чем дальше, тем становилось яснее: не тянет. И не потянет. Даже Ольга была выразительнее, чем А., даже Люська точнее. Не говоря уж про Жукова.

Проблема в том, что я не мог донести эту мысль до Котэ. Я выбирал самые неудачные репетиции, приходил с диском в начальственный кабинет:

– Константин Захарович, посмотрите, он вялый. Он никакой.

Но Котэ не любил признавать собственные ошибки. Кроме того, перегруженное внимание высших руководителей фиксируется на считаные секунды, не больше – а за секунды эта внутренняя расплывчатость не успевала как следует проявиться.

– Да нормальный он. Не придирайся. Тем более из хорошей семьи…

И видно было: Котэ нравится эта гладкая морда, кудри и голубые глаза. А я, признаться, этот мужской типаж ненавижу, у меня сразу во рту привкус сахарной ваты.

К тому же я постоянно сравнивал его с Грдляном. Я-то планировал совершенно другого актёра на эту роль – классного, умного, тонкого, необычного. Артур мог бы поднять «Дом Орловых» на другой уровень…

Ну ничего, думал я, дело времени. За два месяца репетиций муфлон даст мне повод, и не один, думал я. Я его подловлю. В крайнем случае, спровоцирую – и уволю. Или переведу в камердинеры. Вот камердинер из него, кстати, получится подходящий… Стивен Фрай для бедных. Может выйти даже неплохо, смешно.

И тут вдруг – два месяца репетиций схлопнулись, я сидел в темноте – и сам не знал, хочу ли я, чтобы свет включился обратно. Думал: даже если сейчас мне придётся выйти в эфир с А., постепенно я его выдавлю… Я заранее чувствовал: рейтинги у него будут такие же клёклые, как он сам, такие же ускользающие, двоящиеся, как бесцветные траектории и границы, хорды и параллели, которые задрожали, поплыли, медленно стали терять очертания, растворяться… После двух суток без сна я всё-таки задремал – и сильно вздрогнул, когда за полчаса до эфира в студии вспыхнул свет.

Вторая часть

(окончание)

17

– Ребятки, внимание всем! Три минуты до старта. Пожалуйста, все на свои места. Пауль Максович, Людмила Ивановна, пожалуйста, в павильон. Пульт – приготовиться…

В ближайшей люстре свеча перекосилась и быстро-быстро капает, но поправлять уже времени нет. Сотни свечей, тысячи, отражённые в зеркалах. Воздух кажется газированным. Как перед началом спектакля: рассаживаются последние опоздавшие, разговоры стихают…

– Внимание, две минуты! Тишина на площадке! Ребяточки, все на исходные. Приготовились к съёмке. Пауль Максович, мы вас ждём.

Я озираюсь, высматриваю Целмса. Может, мне не видно из-за колонны? Ярко-белое платье – Ольга. Другие платья: светлые голубоватые, желтоватые, розоватые… В белоснежном она одна – на ней как будто луч света.

Где Целмс? Между колоннами – чёрно-белые фраки, яркие, как сороки; мундиры и эполеты; ливреи, пудреные парики… Всё затихло, все ждут. Воздух будто искрится.

– Одна минута! Пауль Максович, где вы? Музыка! Гур-гур пошёл!

Ожили, заговорили: журчание голосов, но слов не разобрать – это и называется по-актёрски «гур-гур». Льются скрипки. Мохнатые перья колышутся: дамы обмахиваются веерами.

– Гур-гур громче! Танцоры пошли!

Вывернулись запятыми, зигзагами по паркету юбки и каблуки. Треплются язычки, люстры пышут живым огнём, как костры: страшновато, не ровён час декорация полыхнёт…

Звенящим голосом:

– Камера, мотор!

Другой голос, мужской:

– Мотор идёт.

– Пять! Четыре. Три. Два. С Богом. Начали…

* * *

Белое платье качнулось, двинулось сквозь коридор – цветные платья по очереди расходятся перед ней: в кадре это движение должно выглядеть быстрым, все расступились, и чёрно-белый подхватил Оленьку, музыка громче, они понеслись…

Кресло мягко двинулось с места. В ухе Алка:

– Внимание, Лёшик… В кадре!

Впереди, над всеми – яркая седина. Приближаемся. Сверху вниз разговаривает с каким-то пузатым военным, разводит длиннющими костлявыми локтями, как орёл крыльями, – высоченный, в расшитом камзоле с голубой лентой через плечо, в звёздах и орденах, вельможа, классик, законодатель, легенда, Паулюс Максимилианович Целмс, князь Иоанн Ростиславович Долгорукий. Начал уже поворачиваться ко мне…

– «Князь!..» – влезла Алка.

Я почтительно наклонил голову:

– Князь…

– Алёша, – покровительственно, приветливо и очень просто: ах какой хороший актёр. Мне показалось, это не только князь Долгорукий видит младшего графа Орлова, но и сам Пауль Целмс, бывший руководитель курса, с любопытством смотрит на давнего своего студента: ну-ка, ну-ка, какой ты?.. – Любуемся твоей сестр’ою. Какая гр’ация… – Грассирует по-петербургски.

– Благодарю вас, князь. Однако, признаться, сегодня мы ожидали для Ольги другого достойного кавалера…

Чуть поморщился, сделал маленькое движение, не сценическое (на сцене нужна широкая амплитуда, чтобы было видно с галёрки), – а именно киношный жест, для крупного плана, – будто бы отодвинул что-то кончиками длинных костистых пальцев:

– Государственные дела. Верите ли, – обратился к пузатому собеседнику, – Татищев шагу не хочет ступить без Мишеля… Пардоннэ-муа[7], генерал, оставлю вас на ми-нуту.

Целмс – князь Долгорукий – делает шаг ко мне, кладёт августейшую руку на спинку моего кресла. Чуть-чуть наклонившись, вполголоса:

– Алёша. Правду ли говорят, что все ваши имения перезаложены – и нижегородское, и подмосковное, и рязанское?

– Князь, простите, но я вовсе не понимаю в денежных делах толку. Не лучше ли было бы спросить батюшку?

– Разумеется, прежде тебя я пытался поговорить с графом Кириллом…

– Но он сейчас занят мозельским? – улыбаюсь, стараясь, чтобы прозвучало помягче по отношению к «батюшке», не свысока.

– Я с тобой говорю как крёстный, – нахмурившись, перебил меня, и даже чуть-чуть поддёрнул спинку моего кресла: ах, какой актёр! – …как крёстный и друг семьи. Это нельзя так оставить. Не успеете оглянуться, останетесь без… – В сценарии было написано «без гроша», но Целмс будто бы оборвал себя на полуслове:

– Пришлю тебе в помощь Ивана, ты его знаешь, мой стряпчий…

– Свести их с Митенькой?

– Ни в каком случае, – тоном, не допускающим возражений. – Прими его с глазу на глаз. А Митеньку вашего гнать. Это я и отцу твоему говорил, и тебе говорю. – Отпустил моё кресло и повернулся к Косте Красовскому, который подошёл к нам. – Ты знаком ли? Граф Александр Павлович Дашков, товарищ Мишеля. Граф Алексей Кириллыч Орлов.

Я улыбнулся радушно, вспомнив вчерашнюю Костину доброжелательность, протянул ему руку.

Костя брезгливо взглянул на мою протянутую ладонь, выдержал небольшую паузу и подал мне два пальца, средний и безымянный.

Ах ты дрянь, потрясённо подумал я.

– Граф другой день из Вены. К вашим московским обычаям непривычен. Прими его, Алексей, обласкай.

В тексте было: «Я ещё вернусь к тебе», – но Целмс просто отошёл от нас, даже не кивнув. Мне пришлось переключиться на Костю.

– Рад, что ваше знакомство с Москвой начинается в Доме Орловых, – сказал я сквозь зубы. – Как случилось, что прежде вы не бывали в первопрестольной?

Костя пожал плечами:

– Князь немного утрировал. Когда я был ребёнком, мы с родителями живали на Спиридоновке.

Сразу чувствовался другой актёрский масштаб, другая лига. У Целмса каждая интонация, каждая буква, каждое микроскопическое движение – всё было абсолютно выверенно и точно. А это новое поколение – во рту каша, движения вялые… Или это он так пытается изобразить пресыщенность и небрежность? Я ревниво подумал, что Костя действительно мог смотреться красавцем в своих золотистых кудрях, в золотых эполетах, – заложил руку за белый обшлаг, качается на каблуках. А каблуки-то высокие: росточком Костя не вышел…

– Надеюсь, что вашу дружбу с Мишелем князь не утрировал? – получилось язвительно, хорошо. – А вот и его невеста. Оленька, позволь представить тебе, граф Александр Дашков.

Костя коротко поклонился, тряхнув кудрями. Оля присела, потупив глазки. Выпрямилась, их глаза встретились – и…

И-и…

И-и-и… Ну куда, куда такую паузу? Нет, я понимаю, что зрители идиоты, что всё надо разжевать: любовь с первого взгляда, оба окаменели – но не на десять же секунд?! Меня подмывало вмешаться, прервать это дурацкое неестественное молчание. Потом я догадался, что за кадром, наверное, идёт музыка.

– Расскажите мне о Мишеле, – наконец проговорила Ольга.

Ко мне склонились расчёсанные бакенбарды, и, отвернувшись от молодых влюблённых, я стал давать указания Ферапонту – мозельское в сиреневую гостиную, ломберные столы разложить… На самом деле, неважно было, что именно я говорил, я даже понизил голос: звук-то всё равно брали уже не у меня, а у героев вечера – у Ольги и «Шаха» Кости. Мы с Ферапонтом могли быть видны издалека как фоновые фигуры, поэтому я избыточно жестикулировал, а Ферапонт так же преувеличенно мне кивал.

Герои от нас удалялись, их реплики не были нам слышны, но я помнил сценарий: у них шёл незначительный разговор про успехи Мишеля на дипломатическом поприще, потом «Шах» приглашал Ольгу на танец, она отвечала, что ангажирована на все кадрили, но может отдать ему вальс.

Я выдохнул: всё это время живот был напряжён, подведён – и только теперь чуть-чуть отпустило. Первая моя сцена была закончена.

18

Время шло совершенно иначе, чем на репетициях. Десять минут промелькнули как полторы. Ни одной интонации нельзя было исправить: всё улетело в эфир…

Но вроде бы отработал более-менее гладко: текст не забыл, ничего не напутал… Только рукопожатие. Какая же дрянь Красовский…

Я остановил лакея, который шёл мимо с подносом, взял высокий бокал. Отхлебнул, надеясь каким-то краешком, что в бокале и правда будет шампанское… Нет, конечно, тёплая газировка. Какие-нибудь «Саяны» или «Дюшес».

Подлое рукопожатие… Я снова проиграл в памяти эту маленькую заминку, когда Красовский с недоумением, тускло на меня посмотрел, а потом снисходительно подал два пальца. Чем подробнее я вспоминал эту сценку, тем более оскорбительной она казалась… Дрянь. Дрянь! Кабы мог – сам вызвал бы на дуэль, вместо кавалергарда…

Но это ведь мелочь? Зрители, может, вообще ничего не заметили?..

Очень трудно было ориентироваться без реакции зала, как на театре, – или без реакции режиссёра, как на киносъёмках, когда командуют: «Снято! Здорово!» – или: «Попробуем ещё раз» – или: «Хорошо, ещё технический дублик», и сразу понятно, был ты убедителен, неубедителен или серединка-наполовинку.

Я мог ещё отдохнуть, по ощущению, минуты две: эполеты и фраки прохаживались по периметру залы, в ломберной шлёпали карты, на возвышении у зеркальной стены взмахивал дирижёр и летали смычки, посередине кружились пары. Во время танцев пол ощутимо пружинил, качался: дом-то стоял не на фундаменте, а на хлипких подпорочках…

Я боялся, что пол вдруг прогнётся, просядет, и сцена провалится – не в переносном, а в натуральном смысле: танцоры в мундирах, дамы с искусственными причёсками, я с моим креслом, – все рухнем в тартарары…

Невдалеке маячили маменька с папенькой, спиной друг к другу: маменька привечала новых гостей, старый граф балагурил.

Мне снова вспомнилось выражение: «яйцо, катящееся по нитке». Наверно, если натянуть нитку не прямо, а под углом, и сверху вниз пустить по этой нитке яйцо, оно сделает несколько оборотов, но всё равно быстро свалится и разобьётся.

Такая же неизбежная катастрофа ждала и нас. На репетициях Алка несколько раз повторила то, что сказал шоуфюрер на общем собрании: итогом и кульминацией премьерной серии должна стать парная сцена графа с графиней… Но каждый раз, когда Борис Васильевич с маменькой появлялись в поле моего зрения, я вспоминал, как они ненавидят друг друга – особенно после вчерашнего маменькиного прыжка. Как ни журчали бы слева и справа светские разговоры и как бравурно бы ни катились кадрили и экосезы, я чувствовал, что они катятся к этой финальной сцене, как к чёрной яме…

Алкин голос:

– Дуняша, граф Алексей, внимание, тридцать секунд.

В животе опять сжалось, в горле. С трудом сделал последний глоток, отдал бокал лакею.

Ну, если что, не моя вина…

– В кадре!

* * *

Колонны двинулись: начался наш с Дуняшей объезд вокруг залы.

– Хороша, видит Бог, хороша, – говорил уланский полковник, разглаживая усы.

– Какая ни будь красавица, кто же откажется выйти за Долгорукого-князя…

– Мало что князя: богатство огромное, миллионы… – слышалось вслед.

Мы приближались к синей гостиной. Я кивал проходившим гостям. На овальном столе, за которым мы завтракали и обедали, сверкал начищенный самовар.

– Никак в толк не возьму: они уже помолвлены с князем Мишелем?

– Нет, куда там: князь Иоанн Ростиславич устроил сыну должность в посольстве. Отправил в Европу. По дипломатической линии. Глядишь, одумается…

– Стало быть, услал сына. А ведь какие были друзья – князь Долгорукой с графом Кирилл-Ильичом…

– Кошка, как говорят, пробежала…

– Да-с, милостивые государи, когда на кону миллионы и государственный интерес…

Я делал непроницаемое лицо: мне были неприятны сплетни о нашей семье.

Гостиная за кормой, на очереди ломберная: тасуются и расправляются карты, рука в перстнях выкладывает на стол фишки из специальной шкатулки.

– …Племянник служит в Земельном приказе, он слышал: у Орловых заложено-перезаложено и рязанское, и подмосковное…

– Всё охота, матушка моя, да балы…

– Что ж это тогда получается? – каркает, топыря карты и не замечая меня, сидящий ко мне спиной глухой старичок: – Ме-заль-янц?

– Молчи, старый! – машет на него картами кружевная старушка: она напротив него, я прямо перед ней в своей коляске. – Старый дурень, молчи!..

Я отворачиваюсь, делаю знак лакеям, они подливают играющим газировки. Возвращаемся в бальную залу…

…И всё? Так быстро кончилась эта сложная многофигурная сцена?

На две-три минуты я перестал быть актёром, забыл про камеру: я был настоящим хозяином, наблюдал за гостями, случайно подслушивал разговоры; реплики сами собой выстраивались в историю, ничего не задерживалось, не срывалось, яйцо продолжало катиться…

– Лёшик! Не расслабляйся. Ты в кадре всё время. Всё видишь, всё слышишь, всё чувствуешь. Всё через тебя.

Впереди – здоровенный амбал в белом кавалергардском мундире с красным воротником… Славка Рябов из Нового драматического. На щеке у Славки грубый, преувеличенный шрам. Я с трудом удержал лицо: это надо было вбухать такие деньжищи, выстроить декорацию, выцарапать Целмса – и не найти никого лучше этого гоблина?

Вокруг Славки – стайка юных массовщиков, видно, студентов, – как положено, свита злодея: смотрят в рот, лебезят. Славка приглаживает волосы пятернёй… ой-ёй, ужас: так может делать приказчик, кузнец, гарный парубок – но кавалергард?!. Налезает на Ольгу и, пригнув толстую шею (из-за музыки я не слышу, но помню сценарий), приглашает её на англез. Выглядит так, будто лакей предлагает барыне заливное. Кошмар. Ольга холодно отвечает: увы, она ангажирована на все дальнейшие танцы. Славка, как лошадь, встряхивает башкой, подходит к буфету, хватает бокал (не за ножку берёт, как положено дворянину два века назад, а по рабоче-крестьянски облапливает, как гранёный стакан) и хлебает, гневно двигая кадыком.

Дефилируют дамы в искусственных жемчугах, в париках:

– …Была так счастлива…

– …Ах, вы слишком добры…

– …На днях у Апраксиных…

– …Восхитительно…

Приближается кульминация.

Вальс. Массовщики расступаются, к Героине выходит Герой. Он весь в белом, она ещё белоснежней. Он кланяется, подаёт руку, она кладёт на его руку свою. У неё на груди сверкает алмазное ожерелье. Двинулись… Он приподнялся на цыпочки: интересно, это и называется «полупальцы»? Чуть скованно… Нет, закрутил, закрутил, понеслись дальше, дальше… Все остальные пары держатся на расстоянии, чтобы не закрывать главных героев от камер.

Я делаю вид, что слежу за танцорами. На самом деле, они далеко – я вижу только белые промельки, но знаю, что меня могут в любой момент «взять под монтаж» для так называемой перебивки (основное действие «перебивается» периферийными эпизодиками, реакциями). Например, в кадре танцоры – и сразу мой пристальный взгляд: зритель думает, что мы рядом, в одном пространстве. Все отрабатывают реакции: папенька смотрит в сторону дочери умилённо, маменька – с напряжением, мол: «Кто этот молодой человек? Мы должны ждать Мишеля, нам нужен только князь Долгорукий!..» Я – с печалью: когда-то и сам танцевал, а теперь вот, прикован к своему креслу…

– Непохоже, – напряжённым высоким голосом говорит один из Славкиных прихвостней, – непохоже, чтобы невеста сохла по жениху.

Я сверкаю глазами, сжимаю ручку коляски, стискиваю зубы… Упс, не переиграл ли?

Славка жестом фокусника извлекает лорнет – и смотрит на Ольгу в лорнет (точнее, куда-то в сторону Ольги). Это очень комично: корове седло.

Танец всё продолжается. Белые веретёна вращаются ближе, ближе. Должен признать, оба смотрятся хорошо: Костя больше не выглядит напряжённым, он улыбается, что-то ей говорит – Ольга слушает будто бы с удивлением, поднимает к нему большие глаза… Ну, под музыку может сойти за любовную сцену.

Услышав реплику прихвостня, полюбовавшись сестрой, выдвигаюсь на новую точку. Впереди орлиная голова и седины: Целмс свысока улыбается кому-то и говорит – издалека не слышно, что именно, но по общему выражению что-то вроде «можете позвонить послезавтра в четыре».

Вальс закончился. Герой ведёт порозовевшую Героиню обратно к родителям, вся семья уже в сборе: папенька с маменькой, я сбоку-припёку в кресле – и князь.

– Мои милые, – князь прощается. – Надо мне показаться на пр’азднике у посланника. Гр’устно покидать ваш восхитительный вечер. С тезоименитством, Аннет, – маменьке с полупоклоном. Мне, строго: – Пр’ощай, Алексей. Мы условились. Пр’ощай, моя пр’елестная, – Оленьке.

Уфф! ушёл. Вроде я не опозорился перед светилом…

Но думать некогда, важная сцена с Ольгой. Папенька с маменькой в сторону, и мы с ней будто бы оказались наедине. Ольга дышит – при всей олимпийской сноровке видно, что танцы потребовали усилий. Она потеплела, порозовела, на щёчке, у края волос, капельки пота.

Говорю:

– Весело ли тебе?

Она, не глядя на меня, кивает – и неожиданно сильно, почти до боли, сжимает моё плечо. Я физически ощущаю: с ней сейчас происходит важная внутренняя перемена, о которой она не хочет или не может сказать. В этом пожатии есть и доверие – и одновременно нечто слегка унизительное…

Как бы вам объяснить. Когда у девушки сильное чувство, любовь, полулюбовь, но реальный объект недоступен, она это чувство выплёскивает, допустим, на своего пуделька: тискает, треплет уши, целует, пуделёк вырывается и визжит… Или набросится с поцелуями на подругу, или даже на безопасного друга противоположного пола (а он, бедняга, примет на свой счёт) – или вот, как сейчас, на безопасного родственника. То есть физически-то она сжала меня, моё плечо, – но хотела сжимать этого в белом мундире. Мне было одновременно и жалко её как сестру – и в то же время обидно, и оскорбительно даже: меня, не мальчика, а мужчину, взрослого и, как мне хотелось надеяться, вовсе не безопасного, юзают как ту комнатную собачонку.

– И без Мишеля весело? – спросил я дрогнувшим голосом, превратив собственную обиду в обиду за друга детства и Ольгиного жениха. У нас, у актёров, этот приём называется «подложить» – когда собственное настоящее чувство (совсем по другому поводу) используется для работы. Например (грубо): по легенде, у тебя погиб друг, тебе надо заплакать – а ты вспоминаешь, как в детском саду хоронил черепашку.

– Он мне привёз письмо… от Мишеля, – потупилась Ольга. – Алёшенька… – вдруг двумя руками взяла мою руку, прижала к своей очень тёплой щеке (не ладонью, а внешней стороной), крепко поцеловала – и быстро от меня отошла.

«Ничего себе», – только я и успел подумать. Даже так: «Ни-чего себе!» Запястьем продолжал ощущать тепло губ, гладкость щеки… Но смаковать было некогда – сзади меня уже окликал «Шах»:

– Граф, позволите ли спросить…

Повернулся с досадой: куда из сценария денусь, спрашивай, дрянь.

19

– Кем вам приходится сей кавалергард с выразительным шрамом? – спросил Шах, глядя мимо, на Славку.

– Это известный Фёдор Забела. Он получил свой шрам в знаменитой кавалергардской атаке под Аустерлицем. Из двухсот пятидесяти человек осталось в живых осьмнадцать. Фёдор едва не потерял глаз…

– Вы вместе служили?

– Нет, я семёновец. Фёдор – племянник одной из маменькиных кузин.

– Стало быть, родственник?

– Таких родственников у нас вся Москва и больше чем пол-Петербурга.

– Вот как… Тогда, чтобы больше не отвлекать от обязанностей хозяина…

– Граф… – В тексте была ремарка «притронувшись к рукаву». Я поднял было руку – но дотрагиваться не стал, только прихлопнул ладонью по подлокотнику. – Граф, я люблю в глаза говорить, а сплетен терпеть не могу. Но князь Долгорукой велел о вас позаботиться. На правах старшего дам вам совет: держитесь-ка вы от Феди подальше…

В соответствии со сценарием я рассказал про бесчисленные дуэли, про то, что Фёдору «ничего не значит убить человека», ну и так далее. Костя от скуки чуть не зевал и сначала стоял ко мне вполоборота, а по ходу моего монолога отворачивался всё больше и больше, так что к концу я говорил уже практически ему в затылок.

Зачем он так делал? Сейчас я вам объясню.

Вообразите себе двух актёров в кадре – лицом друг к другу. Допустим, работает камера позади моего собеседника: в кадре моё лицо и его затылок. Потом наоборот – это так называемая «восьмёрка».

Или: камера сбоку, в кадре два профиля. Мы равноправны.

Теперь представьте: Костя повёрнут ко мне спиной. Как режиссёр может выстроить кадр? Одним-единственным способом: Костя на первом плане, а где-то сзади, в тени, жалко тявкаю я.

Я сделал длинную паузу, чтобы заставить его повернуться ко мне – не сработало.

– …Так что мой вам совет… – и, не сдержавшись, вставил мимо сценария, от себя: – Вам скучно меня слушать, граф?

– Почему же, напротив, – Костя пожал плечами… и не повернул головы.

– Мой совет: обходите Фёдора стороной. Его презрение к смерти, своей и чужой, было уместно на поле брани. Но в мирное время…

– Презрение никогда не уместно, – оборвала меня дрянь и, так и не посмотрев в мою сторону, двинулась к Славке – а я остался сидеть как оплёванный.

Ну ничего, злобно подумал я, поглядим сейчас, как ты попрыгаешь…

* * *

Предстоял эпизод вызова на дуэль. Кавалергард лорнировал Ольгу: по светским правилам это было и неприлично, и оскорбительно. По сюжету, Герой должен был встать прямо перед кавалергардом, загораживая ему обзор – и таким образом начать ссору. Но то ли Славку вызвали вместо другого актёра, то ли просто не рассчитали: Костя был ниже Славки буквально на две головы. Чтоб дотянуться хотя бы кудрявой макушкой до Славкиного лорнета, ему пришлось бы подпрыгивать, как собачке джек-расселу.

Костя подошёл к Славке, прищурился снизу вверх… и неожиданно протянул руку:

– Позвольте, сударь! – просто отнял лорнет и бросил на буфетную стойку.

Славка – не Фёдор Забела, не персонаж, а сам актёр Славка Рябов – этого не ожидал, и реакция получилась совсем не дворянской, не кавалергардской, зато весьма натуральной. Он побагровел, вытаращил глаза и как вепрь заревел:

– Мэ-элэ-стэ-вэй гэ-сэ-да-ар!

Они быстро прошли положенный диалог, я со своей дальней точки не слышал Костиных реплик, но помнил, что Шах осведомлялся о состоянии зрения мсье Забелы, а тот отвечал, что на двенадцать шагов видит смутно, зато отлично видит на шесть. После этого Шах (впереди), за ним гневный Славка и пара юных приспешников из его свиты двинулись в мою сторону. Проходя мимо, дрянь мне улыбнулась как ни в чём не бывало:

– Позвольте, граф, воспользоваться вашей богатой библиотекой? Мы с ротмистром не сошлись в трактовке одного места… у Монтескьё.

И, не дожидаясь ответа, Шах двинулся дальше – а за ним вся процессия: красный Славка и будущие секунданты…

– Куда вы? – остановил их усатый полковник, который давеча говорил «Хороша». – Поздравление именинницы! Вот, возьмите бокалы…

Все, кто был в зале – Славка с прихвостнями и Костя, все актёры, танцоры, массовщики, – все повернулись к старому графу с графиней. Делать было нечего, я повернулся тоже – но вместо маменьки с папенькой сфокусировался на ближайшей свече. Я уже объяснял: чтобы мою реакцию могли взять в монтаж, мне не нужно было на самом деле видеть происходящее. Когда я наблюдал (якобы) за танцем Ольги и Шаха, их загораживали от меня другие танцоры. Так и теперь: я решил не смотреть на позор. Не знаю, как вас, а меня в театре корёжит, я мучаюсь, когда вижу явную ложь. Бывает даже, что не выдерживаю, посреди действия ухожу. Представляете, за столько лет не привык. Мне становится плохо, физически тошно.

Здесь уйти было некуда: я прицелился мимо маменьки с папенькой, градусов на пятнадцать-двадцать правее. Скользнул взглядом: старик с белыми волосами в коричневом сюртуке; дама в сиреневом платье взяла его под руку… И вдруг оттуда будто бы потянул сквознячок.

Что-то важное происходило в этой точке пространства. Эти два человека больше не были Борисом Васильевичем Жуковым и Людмилой Ивановной Ледовских. Старичок, одетый в сюртук такого же цвета, в котором я только что видел Жукова, был дряхлее, глупее, добрее Бориса Васильевича – и очевидно было, что он до сих пор нежно влюблён в жену, отказывается признавать её возраст. Она – с первого взгляда видно – графиня: осанка, достоинство, поворот головы… И в то же время – преданность, самоотверженность… Эта женщина, эта дама, эта графиня даже чертами лица не была похожа на «Люську», словно её подменили другой актрисой в том же костюме.

Я – совершенно буквально – не верил своим глазам. Со своей точки я не мог слышать слова, которые произносили два этих незнакомца, но реплики их предшественников знал наизусть.

– «Помнишь ли? – говорила графиня Анна Игнатьевна, – князь за мной волочился…»

Кокетливо – и в то же время как бы прося прощения за то, что когда-то – может быть сорок или сорок пять лет назад – принимала ухаживания другого мужчины, не сразу их отвергала, – она что-то невидимое смахнула с мужниного сюртука, следующим движением прикоснулась ладонью к лацкану – и через лацкан к груди своего мужа. Движение было лёгкое – но в нём было столько бережности и заботы, столько прожитых вместе лет, и чувство собственности тоже было в этом движении, она прикасалась к нему как имевшая право («Ты мой») – и в то же время так нежно…

Граф Кирилл Ильич отвечал:

– «Как не помнить, графинюшка…»

И с улыбкой наклонял голову, любуясь и гордясь своей – для него всё такой же прекрасной – женой. «Моя!» – говорил его взгляд. «Мой», – отвечала взглядом она. В каждом движении была долгая-долгая вместе прожитая жизнь, которая уже подходила к концу, с которой было жаль расставаться, но что ж поделать, зато какая была хорошая жизнь, и до сих пор вместе, подольше бы, и, пожалуйста, не уходи первым, и ты не уходи первой, как я останусь одна без тебя, как я останусь один…

Это было невероятно.

Оба были невероятны. И Жуков, и Людмила Ивановна. Даже особенно – Людмила Ивановна.

– Здравие её сиятельства именницы! – вскричал старый граф. Весёлый, чуть дребезжащий старческий голосок был не похож на голос Бориса Васильевича: выше, слабее и добродушнее. Звон бокалов и – рядом со мной – взрыв стекла: это Славка швырнул на пол бокал – да так, что осколки брызнули во все стороны. Я отдёрнулся инстинктивно: а если кто-то поранится, поскользнётся? Дебил, подумал я, но подумал как-то неглубоко, по краешку, потому что в центре моих мыслей было вот что.

Я думал: а есть ли вообще правда на свете?

Думал про наш с Маринкой, в сущности, не счастливый, не удавшийся брак. Прошло… сколько, пятнадцать?.. Даже больше: Сейке вот-вот шестнадцать – значит, после шестнадцати с лишним лет брака почти ничего не осталось кроме кислого раздражения и взаимных претензий, скуки, чувства вины… Может, уже давно развелись бы, кабы не Сейка – и не моя лень…

Но редко – редко-редко, может быть, раз в несколько месяцев – вдруг приходила какая-то удивительная минута… Я сейчас не про секс. Я про нежность, про тишину, подключение к какому-то беспроводному источнику… Ради этих минут можно было перетерпеть все остальные недели, месяцы, годы. Всё остальное была неправда, а это – правда…

Или всё-таки нет?

Я думал: как могут эти два совершенно чужих человека, которые полчаса назад ненавидели и презирали друг друга, – подключаться к этому же источнику?

А ведь они к нему очевидно были подключены. Это были не просто внешние жесты, а – правда.

Правда!

Или всё-таки нет?..

А если это была неправда, тогда, может быть, и те наши с Маринкой минуты, волшебные, как алмазная гусеница, – единственные, для которых имело смысл жить, тоже были – неправда?

Тогда, может быть, ничего настоящего вообще нет?

Вы понимаете, о чём я говорю?

* * *

Старый граф с маменькой поползли влево, от неожиданности я схватился за подлокотники: обернулся, увидел Дуняшу, даже открыл было рот, чтобы остановить её, – мне хотелось смотреть ещё.

Мы двинулись – и я почувствовал, как правое колесо чуть-чуть приподнялось, переехало раскрошившийся подо мной, под тяжестью кресла осколок разбитого Славкой бокала. Я не услышал ни скрипа, ни – как назвать этот звук, когда давят стекло и крошится, треск?.. Помню только это движение колеса, когда оно на ноготок поднялось – и сразу просело обратно, размололо осколки в мелкое крошево.

Я как будто очнулся – и только в этот момент вспомнил задним числом, с какой безупречной гладкостью, с какой точностью я весь этот час двигался в своей коляске.

Вчера, когда у меня за спиной был предатель Семён, я всё время физически чувствовал его усилия, мысленно помогал ему, торопил или пытался замедлить, тяжёлое кресло не слушалось, норовило поехать левее или правее, мне приходилось всё время подворачивать руль, подправлять… Мы не доезжали до намеченной точки, Саша-Дуняша, которая ещё вчера была нашим кондуктором, просила ещё немного продвинуться, чтобы занять расчётное положение в кадре; проскакивали, и приходилось откатываться на полтора метра назад; запаздывали, я не слышал те реплики, которые по сценарию должен был слышать, – или, наоборот, слишком рано оказывались на месте, и я был вынужден что-то изобретать, звать лакея, приказывать, чтобы эту бутылку несли туда-то, пока массовщики скороговоркой выйдут на нужную реплику…

А сегодня я совершенно свободно смотрел вокруг: как хорошо, оказывается, танцует Ольга; как Ферапонт почтительно слушает гостя и делает знак лакею; как глухой старичок выдёргивает из веера карту… Я мог погрустить о том, что прежде сам танцевал на балах, а теперь не могу; полюбоваться папенькой с маменькой, подумать: как они это сделали? Что они подложили?..

Единственное, о чём я ни разу не вспомнил за весь этот час: о том, что за спинкой кресла – Дуняша. Всё шло плавно и точно, будто само собой.

И ещё я почувствовал в этот момент – не потом, когда в ломберной старички отложили карты, вытащили из карманов бумажники с большущими непривычно выглядящими купюрами, а лакеи начали гасить свечи длинными как бы удочками с напёрстками на концах, – нет, уже в ту секунду, когда осколок хрустнул под колесом, я понял: вся эта конструкция, состряпанная на живую нитку, вычурная, кособокая, с головоломными внутренними траекториями, запутанными отношениями и конфликтами, с танцами, с разговорами, с вызовом на дуэль… не яйцо по нитке, а вот этот мой катафалк, только в тридцать раз больше, неповоротливей и громоздче, с балансирующими на подлокотниках и на спинке полковниками и графьями, прокатилась под куполом по цирковому канату и алле-оп! – оказалась там, где должна была оказаться. Премьера не сорвалась. Сериал «Дом Орловых» вышел в эфир.

Помню сложное, многослойное ощущение. Наверху – торжество артиста после премьеры: сделали! Сладкий, немножко ванильный вкус: он вам знаком, вкус победы? Вкус славы?

А внутри – кислая горечь. Видимо, в глубине души я надеялся, что всё это закончится в первый же вечер, меня отпустят домой. Мол, это были важные семнадцать дней, семнадцать мгновений зимы, насыщенные; что-то было приятно, что-то не слишком: у меня очень устала спина и ноги от круглосуточного сидения – зато я сыграл с Паулем Целмсом, да и с Борисом Жуковым было здорово поработать, даже с Люсей бывало забавно, но увы, – сказал бы я всем, и Марине, и разным друзьям-знакомым, – всё схлопнулось… ну и бог с ним.

Но нет, не схлопнулось. Наоборот, развернулось.

И что же дальше?

Вы хотите сказать, я теперь действительно здесь живу?

В этом ящике?

СТРУКТУРА И НАПОЛНИТЕЛЬ

Интересно, что мои собственные послепремьерные ощущения вновь оказались похожими на чувства А., только в обратной пропорции (или в обратном порядке). Внутри немного поскрипывало: многое получилось не так, как было задумано, не идеально. Но это слабое дребезжание почти заглушалось громом победы: карандашный набросок налился цветом, плоское стало объёмным, строчки сценария превратились в живых людей.

Я завидую: вам ещё предстоит испытать ни с чем не сравнимое торжество Пигмалиона, профессора Преображенского, Франкенштейна[8]…

Однако не увлекайтесь. Пусть опьянён будет зритель – не вы.

* * *

Двести с небольшим лет назад деятели искусства взяли манеру морочить зрителей, слушателей и читателей романтическими метаниями, озарениями, вдохновениями, представлять «художников» некими высшими существами (обычно – оправдывая всевозможные непотребства).

На самом же деле искусство – простая вещь. Если вы не побоитесь признать и принять эту ясность и простоту, если усвоите несколько элементарных правил и научитесь их последовательно применять – вы гарантированно добьётесь желаемых результатов.

Начнём сразу с главного – с ощущения жизни в художественном произведении. Почему одни фильмы (спектакли, книги) зрителей (слушателей, читателей) поражают и увлекают – другие нет?

«Это сильно». «Это цепляет». «Здесь есть энергия», «мясо», «кровь»… В чём секрет? Откуда берётся этот объём, эта якобы неизъяснимая сила?

Я отвечу: из глубины человеческого естества.

А что же там, в глубине?

Здесь опять нам на помощь приходит профессор Калифорнийского университета Лоретта Бройнинг: «В отношении нейрохимии мы практически не отличаемся от наших предков, которые выживали в условиях голода, холода, в окружении диких зверей. С точки зрения эволюции человека как вида – это было минуту назад». (Конец цитаты.)

Наиболее сильные человеческие реакции возникают не на сознательном уровне, а на глубинном – химическом, гормональном. Человек должен выжить в тяжёлых опасных условиях – и, выжив, продолжить род. Всё остальное – более или менее пышная пена.

Чтобы разбудить зрителя, мы должны заставить героя бороться за выживание – и/или за передачу собственного генетического материала другой человеческой особи. Как говорится, «кровь и любовь». У зрителя активируются так называемые зеркальные нейроны: зритель переживает опыт героя как собственный. На этой – единственной! – прочной основе строится психология зрелища. Это первое, чтó вам нужно усвоить.

Теперь второе. Борьба героя (точнее, героев) не может быть хаотичной. Герой не может семь часов спать в пещере, просыпаться от шороха, вскакивать, давить камнем змею, снова спать, просыпаться, чесаться, идти на поиски пищи… В реальности всё происходит именно так – но не годится для шоу. Зрелищу необходима структура. Ваша задача – бережно сохранив аромат спонтанности и «свободы», сформировать такую структуру шоу, которая будет для зрителя максимально комфортной. Собственно, к этому главным образом сводится наша с вами профессия.

В письмах А. назойливо упоминается фильм «Гладиатор». Не будем сейчас обсуждать качество этого произведения. Пойдём герою навстречу: возьмём гладиаторские бои как пример эффективной структуры – банальный пример, избитый, но внятный.

Рассмотрим главные элементы.

– Арена.

Рулон киноплёнки или страницы книги, т. е. любое пространство действия можно сравнить с ареной. Зритель знает, что в кадре, или на странице, или на арене появятся все гладиаторы, т. е. все участники действия. У гладиатора (персонажа, вышедшего на арену) опции только две: победить – и погибнуть. Если описать эти опции ещё корректнее – погибнуть чуть раньше или чуть позже.

Обратите внимание, что у арены есть ограждение: гладиатор не может сбежать. Это рамки любого произведения: ограниченное число страниц, минут или серий.

– Оружие.

В принципе, без оружия можно и обойтись: любой, кто разбирается в экономике спорта, подтвердит, что трансляции ММА в несколько раз популярней любых других состязаний. Но использование оружия обеспечивает радикальный исход в ограниченный отрезок времени – т. обр., есть гарантия: зритель не заскучает.

– Наряды.

Это смешной элемент, я хотел бы на нём остановиться подробнее.

Неоднократно описанный бой секутора (гладиатора с коротким мечом в шлеме с изображением рыбы) и ретиария (гладиатора с трезубцем и сетью) символизировал поединок рыбы и рыбака.

В упомянутом фильме Р. Скотта гладиаторские бои представляли собой исторические инсценировки – в частности, разыгрывалась битва при Заме, где Сципион победил Ганнибала. Одни гладиаторы выступали в римских доспехах, другие – в одежде карфагенян.

Эти примеры наглядно показывают: наряды, как и любой антураж, – не более чем приправа. Важно живое тело, мускулы, пот и кровь. Тряпки, в которые тело одето, – второстепенное украшение, мишура.

Я бы сравнил наряд гладиатора с жанром, и шире – с так называемым «смыслом» произведения. Меня искренне забавляет, когда зрители (и особенно критики) глубокомысленно анализируют «содержание». Иногда свою лепту вносят и авторы. Лев Толстой, например, говорил, что в «Войне и мире» любил «мысль народную». Ну скажите, кого из немногочисленных девушек, дочитавших хотя бы до середины, занимала эта «народная мысль»? Их удерживало совершенно другое: получится у Наташи Ростовой с Курагиным (или с князем Андреем, или, уж на худой конец, с толстым Пьером)? Считать, что главное в искусстве – «смысл», точно так же наивно, как думать, что стриптизёрша, которая вышла к шесту в наряде монашки, чем-то существенно отличается от следующей – медсестры. Пусть «умный зритель» торгуется со своей совестью: его якобы беспокоят затронутые в фильме темы, дискуссии главных героев и пр. На самом деле, ему интересно то же самое, что и всем остальным: кто с кем, кто кого. «Тема», «смысл» – элементы вторичные, декоративные. В искусстве важны только кровь – и любовь.

* * *

Здесь вы можете выразить недоумение. В качестве основных элементов структуры я перечислил:

– Арену (пространство действия),

– Оружие (инструмент действия) и

– Наряды (жанр, «содержание», смысл).

А где же участники действия, гладиаторы? Разве они здесь не главные? Разве всё дело не в них? Разве не с них нужно было бы, по-хорошему, начинать?

Нет и нет. В основе этих вопросов – наивный эгоцентризм. Человеческая психология неспособна отделить внешний мир (обладающий, кстати, сложной и эффективной структурой) – от субъективного восприятия этого мира. Как бы кто ни пытался смотреть на мир «объективно», в самом центре этой кажущейся объективности всё равно окажется Я наблюдателя. (Насколько знаю, это одна из важнейших тем квантовой физики.)

Ни для кого не секрет, что испокон веков наблюдатели обращаются в прах – а мир продолжает функционировать как ни в чём не бывало. Человек это знает теоретически – но не способен принять. «Если исчезну я, всё исчезнет. Но всё исчезнуть не может – значит, я не умру». На этом паралогизме, в сущности, и основаны все фантазии про загробную жизнь…

Но вернёмся к искусству.

Здесь работает тот же самый эгоцентризм.

Умом зритель может воспринимать аргументы Коперника или Стивена Хокинга. Но в его подсознании твёрдо властвует Птолемей. Не отдавая себе отчёта, зритель уверен, что т. наз. реальный мир вращается вокруг его уникальной персоны.

Такое же правило действует в мире, который вымышлен нами. Зритель или читатель всегда соотносит себя с другой человеческой особью. Он инстинктивно уверен, что, например, в центре «Войны и мира» – личности Пьера, Наташи и князя Андрея, точно так же, как в центре т. наз. объективного мира – он сам. Невозможно втолковать зрителю, что «П.», «Н.», «А.», «О.» или «М.» – не больше чем буквы в составленном нами математическом уравнении. Невозможно – и совершенно не нужно. Он оскорбится и всё равно не поймёт.

И прекрасно! Пусть зритель переживает, со-переживает – а мы с вами будем спокойно делать свою работу.

Удивительнее другое. Вы не поверите, но любой актёр на площадке тоже считает, что весь процесс, творческий, производственный, от первой буквы сценария до последнего винтика декорации, до последней копейки бюджета, – устремлён к одной-единственной точке. Что, кто в этой точке? Он сам. Всё создано для него одного. Актёр проходит кастинг, его утверждают на роль – и в следующую же секунду он начисто забывает, что на его месте мог быть совсем другой человек.

Вы помните, как на собрании творческого коллектива Б. В. Жуков сказал с раздражением: «Незаменимых нет»? На самом деле, он в это не верил. Каждый актёр в глубине души убеждён, что именно он – абсолютно незаменим. Даже лакей без реплик считает, что главная роль – у него. Каждый из гладиаторов, выходя на арену, уверен, что он не умрёт. Кто угодно другой – но не он.

И это тоже нам на руку! Если бы гладиатор (актёр, человек) вдруг прозрел – понял, что от его жалких потуг ничего не зависит; что, однажды попав на арену, он покинет её не иначе как в виде мёртвого тела; что шоу шло до него и продолжится после, – он бы сражался без страсти, а то и вовсе опустил руки.

К счастью, вы вряд ли встретите гладиатора, способного мыслить трезво… да и просто – способного мыслить. Ему некогда: он размахивает трезубцем или мечом, защищается, нападает. При этом он трогательно уверен в том, что его выбор – свободен. Формально он прав: мы ведь не заставляем его наносить удар слева или справа, не дёргаем за буквальные ниточки. Все ниточки у него внутри: это его жилы и нервы, его желания, страхи…

Когда А. описывает «сестрицу» Ольгу и форму её груди – догадывается ли он о том, что в границах арены (той декорации, в рамках которой он должен существовать) – у него попросту нет других вариантов? Он – сравнительно молодой здоровый мужчина репродуктивного возраста. Она – молодая здоровая женщина, существенно превосходящая других женщин (опять же: в контуре нашей арены) как с т. зр. внешних данных, так и с т. зр. статуса. Подозревает ли А., что вектор его движения определён изначально? Судя по тексту – ничуть.

О. будет привлекать А. также и потому, что с вероятностью 99 % зрительский рейтинг О. будет существенно выше, чем рейтинг А. Вы ведь помните, я предупредил на собрании, что перспективы каждого персонажа будут зависеть от рейтинга. Поэтому каждый из них бессознательно (а иногда и сознательно) будет искать сближения с тем, у кого рейтинг выше, будет пытаться погреться в его лучах – а партнёра с более низким рейтингом будет, наоборот, отталкивать от себя, чтобы не заразиться его «невезучестью». Точно так же это работает в «реальном мире»: люди физически тянутся к знаменитостям, делают с ними селфи – а неудачников избегают.

Если рейтинг А. будет низким (а он будет низким, я позабочусь об этом) – его заклюют свои же, совсем как птенцы в той французской документалке. Тогда я легко от него избавлюсь, введу на его место Артура Грдляна – как и планировал.

Люди живут вслепую, на ощупь, – а уж актёры тем более. Кусочек спектра на унитазной крышке они готовы принять за отблеск райского света – и через жизнь пронести это мистическое откровение… Ну и славно.

Прежде чем вернуть слово А., коротко повторю основные рекомендации.

Помните: ваша задача номер один – создать эффективно работающую структуру шоу.

Соберите всех персонажей в одном пространстве.

Проследите, чтобы у каждого была цель:

– а) известная зрителю;

– b) реалистичная;

– с) труднодостижимая.

(Подробнее об этом – см. «Библия Шоураннера», Showrunner’s Bible by James R. Trotter.)

Расположите героев так, чтобы они максимально мешали друг другу: чтобы цель первого персонажа противоречила целям второго и третьего; чтобы реализация цели второго автоматически исключала успех для первого, третьего и четвёртого и т. д. Пусть примером для вас послужит арена: цель гладиатора (выжить и победить) прямо противоречит целям всех остальных. Естественно, гладиаторы начинают сражаться – на радость зрителям.

Если бойцовский уровень одного из гладиаторов заметно выше – дайте другим дополнительное вооружение. Не нужно, чтобы победы давались слишком легко.

Удостоверьтесь в том, что ваши герои не доверяют друг другу, не входят в какие-то сепаратные соглашения (помните эпизод, когда камердинер Семён пытался узнать, какая зарплата у А.?). Профсоюз на арене вам ни к чему.

Проложите линии сексуального притяжения. Перепутайте их.

В идеале каждый ваш персонаж должен попасть в максимально сложную для себя ситуацию – но до последней минуты не понимать, что исход предрешён.

Теперь, может быть, самое сложное: отойдите. Не пытайтесь подбрасывать в топку уголь. Вы инженер человеческих душ, вы конструктор, а не кочегар. Топливом будет стремление ваших героев выжить, их соперничество, их вожделение. Даже если герой отклонится от предусмотренной вами линии, не спешите его возвращать. Если структура организована правильно, каждый – чуть раньше, чуть позже – займёт назначенное ему место.

Помните, что герои в вашей структуре (так же как люди в структуре «реального мира») – не больше чем наполнитель, расходный материал. Любая победа героя – полностью иллюзорна. Пусть зрители переживают, болеют за А. или О., нам с вами неважно, кто из них победит в первом круге. Победив в первом, он всё равно проиграет во втором, или в третьем, или в четвёртом. В выигрыше – всегда мы. Только мы. Потому что в наших руках – структура шоу, арена. Мы открываем решётку, выпускаем на подиум гладиаторов, а сами спокойно отходим в сторонку – и наблюдаем.

Третья часть

1

Я в ванне. Мне скользко, тепло и щекотно. Хлопья радужной пены лопаются и шуршат. Невидимая рука подливает из кувшина, по мне струйками бегут игривые пузырьки.

Пена и пузырьки напоминают мне газировку, но теперь всё гораздо лучше, чем на балу: я чувствую запрещённый вкус. Может быть, из какого-то дальнего подсознания возникла «ванна шампанского»: пенная струя, жадное желание выпить, которое мучило меня много дней и особенно вечеров, начиная с вечера после премьеры.

Не помню, чтобы я подносил ладони под льющуюся струю; я точно не подставлял под струю рот, потому что не смог бы подняться в ванне: наоборот, я всё глубже соскальзывал – но и не помню, чтобы погрузился в шампанское с головой, как в детстве мог нечаянно хлебнуть тёплой мыльной воды: здесь было скорее внутреннее ощущение непрерывного соскальзывания, неловкое, даже немного опасное. И тёплая алкогольная радость – на языке, во всём теле: как когда выпил первую, сразу выпил вторую, ещё не успел разомлеть, но всё уже изменилось.

Главное же пьянящее и дразнящее пузырьками: я начинаю догадываться, чья рука невидимо из-за ширмы с механической регулярностью подливает шампанское – в пене образовалось отверстие, как в детстве под краном: холодные острые пузырьки пробегают по моему разомлевшему телу, по бокам, по спине, по ногам, под мышками, между пальцами, между ногами, холодные пузырьки, я хочу повернуться вправо, туда, откуда журчат незаконные пузырьки, мне мешает тяжесть в правой части головы, тянет, тянет голову вниз, тяжёлые веки, тяжёлая голова, но в последний момент, извернувшись, я всё же выдёргиваюсь наполовину из ванны, пена выплёскивается на пол, ёжится как живая и пузырится, и я, мокрый и скользкий, разлил, разбрызгал – и несколько больших брызг попали на белоснежные кружева.

В тех местах, где брызги попали на тонкую ткань, она прилипла к телу и стала прозрачной. У меня сжимается горло, в голове делается темно. Тёплое выпуклое округлое совсем рядом, только протяни руку. Между словом и действием нет никакого зазора, они перескальзывают друг в друга: не успел я подумать «протяни руку», как уже мои мокрые, в пене, ладони обхватывают, сжимают сквозь тонкую ткань, – округлое тёплое не отстраняется, наоборот, прижимается мне навстречу, я чувствую под ладонями вздох облегчения, «наконец-то!» На ней та самая кружевная рубашка, как когда делали маски. Рубашка тонкая, мокрая, совершенно прозрачная: та, кого я не решаюсь увидеть (не помню, чтобы хоть раз посмотрел ей в лицо), – полуголая, почти голая под моими руками.

Между внешним и внутренним, между словом и явью нет разницы, мысль мгновенно осуществляется: не успел я подумать «голая» – она полностью обнажена. В гортани комок, почему? Потому что сестра? Мне тревожно, мне трудно глотать, зато руки всё делают сами. Руки знают, что делать. Руки гладят, руки сжимают. Рукам упруго, рукам длинно, гладко, протяжно, на руках пена, руки скользят. У рук нет моральных запретов. Рукам тепло, прохладнее, потом снова тепло, горячо. Рукам жадно. Рукам ещё. Рукам вокруг, рукам впадина, рукам внутрь. Я не могу удержаться, соскальзываю в радужную темноту самым сладким, непроизвольным, будто бы квакающим движением – и всё сразу становится мерзко.

* * *

Я лежу в моей комнате, на мне тяжёлое мягкое одеяло, правой щекой я вдавлен в подушку, глаза зажмурены.

Злоба. Брезгливость, стыд, отвращение – и я не знаю, что делать.

– Гра-аф? – голос снизу, из-под подушки. – Проснулись пораньше, да? Ну что, доброе утречко?

Меня обдаёт ненавистью.

Я ещё не открыл глаза, понимаете? А датчик у меня в ухе – вот эта вшивая шайбочка – показала им изменение пульса, давления, или не знаю чего, – и они уже знают, что я проснулся. Скоро они будут знать, что я видел во сне.

– Доброе утречко, глазки не открываем, мы в кадре…

Господи! как я его ненавижу. Молодой парень, наверно, не старше Дуняшки. Я представляю его прыщавым. Наверное, задремал, пока ждал моего пробуждения: голос гундосый, ещё не проснувшийся, с неразлепившимися склейками-спайками в носоглотке, это так омерзительно, как будто у меня внутри чужая слюна, слизь из чужого носа.

– Мы в кадре, глазки откроем только тогда, когда буде-э-э-ар-рх-х…

Зевает. Гугнивая гнида зевает в моей голове. Саша-Дуняша себе такого не позволяла. Должен признать, что в ухе она работала в сто раз лучше. Всё познаётся в сравнении.

– А-арх-э-а, извиняюсь. Глазки откроете, когда будете готовы перекреститься.

Мои тюремщики почему-то решили, что я настолько, видите ли, богомольный, что это мой первый жест поутру. Открыть глаза – и немедля креститься. Глядя туда, где иконы. На самом деле, я их не вижу отсюда, с подушки, иконы закрыты ширмой, – но зрителю-то всё равно. Зритель видит моё набожное лицо – и потом с другой камеры ему показывают иконы. Мало ли, может, я их вижу сквозь ширму. Может, я экстрасенс.

Я не открываю глаза. Не хочу. Ненавистный урод сглатывает у меня в голове. Лежу на правом боку и чувствую под собой мокрое. Я в длинной ночной рубашке. Кроме брезгливости, ярости – стыд и смятение: я не могу встать перед ста тысячами зрителей в мокром. Что же мне делать?!

Смотрю в потолок. Поднимаю правую руку ко лбу.

– Лоб, живот… правое плечо, левое плечо…

Кажется, по бумажке читает. Ублюдки, сволочи, суки, я матерюсь про себя, не хочу здесь писать эти слова, но да, да, матерюсь от ненависти, от бессилия. Даже в самой худшей тюрьме, как они там называются, в «Белом аисте», где сидят людоеды, в «Чёрном дельфине», людоеду не влезут в мозг, и если людоед пукнет, или почешется, или проснётся вот как сейчас я, это увидит или услышит сокамерник – может быть, надзиратель, – но не сто тыщ незнакомых людей!

Перекрестясь, дотягиваюсь до тумбочки и звоню. Над ширмой – лунообразное улыбающееся лицо.

– Доброе утро, ваше сиятельство!

Её ненавижу тоже. Дуняша берётся за ширму, чтобы сложить.

– Оставь на месте. Я сказал, поставь ширму на место… Сквозняк!

Смотрит, не понимает.

– Принеси плед. – И сразу думаю: а было ли тогда слово «плед»?.. – Платок какой-нибудь принеси. Не носовой платок, а большой. Что-нибудь тёплое, шерстяное. И ванну готовь.

Исчезает.

2

Я знаю, откуда это изнеможение, эта злоба, как будто меня обманули, – всё, что накрыло меня после бала. Понимаете, две недели перед премьерой – ну, перед тем, как мы вышли в эфир… – да, была необычная обстановка, новые люди, – но внутренне это было знакомо. Почти то же самое мне приходилось испытывать на гастролях: ехать с театром на две недели, на три – жить на новом месте в гостинице, иногда в общежитии, точно так же с утра до вечера видеть чужих или получужих, утром завтракать вместе, днём вместе обедать, вечером вместе играть. И даже дома, в Москве, в театре, когда выпускают премьеру, тоже в какой-то момент окружающий мир прекращает существовать: репетируешь, репетируешь, пробуешь жесты и интонации, не получается, бесишься, потом что-то находишь, всё это сооружение, балансируя, только бы не уронить, подносишь к премьере, выносишь на сцену, вываливаешь на зрителя – и-и-и-и…

И – хотя бы в первый вечер после премьеры – как следует выпить. Выдохнуть. Выговориться, обсудить: получилось – не получилось. Принять поздравления. Выспаться. Но выпить – это святое. Это вот обязательно.

А здесь, в этом проклятом «Доме Орловых», отыграли премьеру, сложнейшую, с кучей перемещений и с кучей реплик, эмоций… и ничего! И без паузы всё то же самое каждый день, по сей день. Без отдыха, без перерыва, с утра до ночи. Первое, что я слышу в ухе, что мне говорит сопливый урод, не успеваю я – буквально! – открыть глаза: «В кадре».

Мой организм – профессиональный, актёрский – и просто тело моё отказывается понимать, что происходит. Представьте себе бегуна, который только что пробежал марафон, и единственное, чего хочет, – упасть и лежать, пить, пить, пить, и не двигаться, и не думать, – но выясняется, что надо бежать ещё: можно не очень быстро, трусцой – но бежать, и бежать, и бежать, и бежать, а где конец дистанции – неизвестно.

Тело на всё это реагирует адской усталостью. Вот сейчас утро. Я только проснулся. Я ещё ничего не сделал, я ничего не сыграл, я даже не встал из-под одеяла, я тупо смотрю на завитки птичьих хвостиков, веточек и листочков, которыми разрисована ширма, – и уже чувствую себя смертельно уставшим. Я не понимаю, как переживу этот день – не говоря уже про недели… месяцы? И деваться мне некуда.

Три тысячи долларов ежедневно. Жизненно необходимых Сей Сеичу. Так что устал, не устал – ползи, вымучивай день за днём…

Но с каждым днём всё сильнее подозреваю: что-то нечисто. Почему не дают созвониться с Мариной? Каждый день пишу Алле, утром и вечером, каждый раз она находит новые отговорки. Наконец договорились на вторник…

Стоп, думаю я. А сегодня что?

Боже мой, вторник – это сегодня. Двадцать девятое декабря. Представляете, я забыл! До чего довели шоуизверги, я забыл, что сегодня первый за месяц сеанс связи с женой, с внешним миром вообще… Ой-ё-ёй…

Ах вот почему этот в ухе сказал, что я проснулся «пораньше». Договорились, что сегодня меня разбудят не в полвосьмого, а в семь, и у меня будет время поговорить. А я, значит, проснулся ещё раньше. Единственный плюс…

Возвращается Саша-Дуняша, просовывает мне за ширму большой пуховый платок. Я оборачиваю платок вокруг пояса, поверх ночной рубашки – и только тогда приказываю убрать ширму.

* * *

По дороге смотрю на большие часы. Маятник совершенно беззвучный – должно быть, шоушулеры подменили внутренний механизм: внешне старинные, а внутри электронные или какие-нибудь атомные, не знаю. Начало восьмого. Сеанс связи с Мариной мне обещали в восемь пятнадцать. Для Марины – дикое время, всё равно что для нормального человека четыре утра.

Времени ещё много.

Дуняша протискивает коляску в ванную комнату и прикрывает дверь – но не до конца, оставляет довольно широкую щель. Зрители, которым, по мнению шоуфюреров, важно смотреть на меня круглосуточно, могут переключиться на камеру в моей комнате – ту, которая над кроватью, – подкрутить зум, приблизить – и рассмотреть в эту щёлку смутное мельтешение в ванной. Ретирадное кресло в щёлку не видно. Так мне сказали. Приходится верить.

Дуняша подвозит меня к овальной ванне на бронзовых львиных лапах – и делает вид, что помогает мне туда перебраться. Я плюхаюсь в воду в ночной рубашке, из ванны выплёскивается вода. Это вы тоже можете наблюдать через дверную щёлку. Дуняша закрывает ванну ширмой. В щёлку меня больше не видно. Надеюсь. За ширмой снимаю мокрую рубашку, с перехлёстом её перебрасываю через ширму. Дуняша уносит рубашку и на какое-то время оставляет меня одного.

Зритель не видит, что рядом с ванной на столике – две папки. Одна – со сценарием, который я, по-хорошему, должен был выучить накануне вечером, чтобы наутро достаточно было коротко освежить. Страницы заламинированы, не промокают и не шуршат: когда я сижу в ванне, звук полностью не убирается, зрители могут услышать за дверью неясный плеск.

Но я тянусь не к сценарию, а к второй папке, и загодя уже подводит живот. В этой папке – вчерашние рейтинги.

* * *

Умоляю, не спрашивайте меня, откуда берутся эти гнусные рейтинги. Из тех, с кем я разговаривал (раньше, в нормальной моей человеческой жизни), никто не знает. Самое распространённое мнение (у нас, у актёров): все эти рейтинги высосаны из пальца.

Так же истошно мне не хотелось верить в цифры анализов: сначала бледные, плохо пропечатанные на тоненьких мятых листочках, похожих на магазинные чеки, потом чёткие, на разноцветных твёрдых страницах с эмблемой Российского гемоцентра, РГЦ, – слева латинские обозначения, справа цифры, тысячи и миллионы чего-то, и рядом с этими миллионами автоматические отметки:

«H» – «high», показатель высокий, выше допустимой границы;

«EH» – «extremely high», экстремально высокий;

«L» – «low», ниже, чем допустимо;

«EL» – «extremely low», экстремально низкий.

Мы с Мариной тупо глядели на эти отметки, и понимали только, что «Н» и «L» – плохо, «ЕH» и «ЕL» – очень плохо, ужасно. Хотелось поверить, что эти цифры – ошибка, машинный сбой, выдумка, и вообще: как можно точно измерить эти неуловимые атомы, мы дезертировали в другую больницу, там цифры были другие. «Вот видишь?! – кричала на меня Марина, тыча в латиницу, не понятную ни ей, ни мне. – Здесь было один и семь на десять в шестой степени, а тут два и восемь в четвёртой! Они же не могут на две степени различаться!» Я говорил: «Ты смотришь другую строчку».

Да, понимаю, сравнение некорректное. Там речь о человеческой жизни, а здесь – об актёрской гордости. Но, во-первых, одно связалось с другим: от рейтингов ведь зависит, останусь ли я в «Доме Орловых», а значит, будет ли у нас куча долларов на лекарство, которое откусит от сокращений «ЕН» и «ЕL» букву «Е», превратит просто в «Н», просто в «L», а потом и эти буквы сотрёт, и останутся безобидные, беззаботные пустые строчки…

Там – тысячи и миллионы молекул, здесь – сотни тысяч и миллионы людей.

Пачка страниц в ламинате. На обложке внушительно отпечатано: «Дом Орловых», «Share 0+» (не знаю, что это значит), вчерашняя дата и буква «А.».

«А.» – это я.

На первой странице цветные графики за целый день, по часам:

«А.» – мой график,

«О.» – Ольгин,

«М.» – маменькин,

«С. Г.» – старого графа.

На второй странице – поминутный график прайм-таймового включения. И дальше – толстый талмуд с текстом реплик: можно было увидеть, какая из моих реплик прошла лучше, какая хуже.

Для наглядности шоураннеры раскрашивали наши рейтинги в разные цвета. Если зрителей становилось больше («High»), линия ползла вверх – график (то есть фон графика) красили светло-зелёным. Если зрители прямо-таки сбегались к экрану, линия поднималась под острым углом, взмывала – этот прямоугольник делали тёмно-зелёным, ярким («Extremely High»). Ровная линия не окрашивалась никак, но таких бесцветных фрагментов практически не было: всегда аудитория то прибавлялась, то убавлялась, линия то поднималась, то опускалась. Если она опускалась чуть-чуть, фон графика красили в светло-жёлтый. Опускалась заметно – фон делался розовым. Если же в тот момент, когда я произносил свои реплики, линия падала, зрители не желали смотреть, уходили – этот квадрат или прямоугольник становился насыщенно-красным, «Extremely Low».

Космический светофор:

– ярко-зелёный – отлично;

– светло-зелёный – нормально, неплохо;

– жёлтый – внимание;

– розовый – плохо;

– красный – совсем беда.

Когда наутро после премьеры я в первый раз открыл эти рейтинги, вчитался и до меня дошёл смысл, чувство было похоже на удар под дых («в поддых», как говорили в детстве), в солнечное сплетение.

3

Первым номером – сверху – шёл «С. Г.», старый граф. Он зеленел почти на всём протяжении премьерного часа. Немудрено: Борис Васильевич из нас четверых был – единственная звезда, народный любимец. Особенный взлёт – почти в самом конце: явно та сцена с маменькой, которой я был совершенно сражён, и до сих пор не понимаю, как им удалось так сыграть. Видно, не я один загляделся, но и миллионы бабулек, у которых всегда включена Первая кнопка… И в конце, после всей этой светлой и тёмной зелени, итоговый балл. Что он значит, проценты чего или миллионы кого, понятия не имею. Но помню (я уже говорил: память у меня наследственная, безотказная) – помню, у старого графа в конце стояло плюс семь с чем-то: «+7,2» или «+7,4».

Второй шла «О.», Ольга. У неё тоже были зелёные горы, но не в конце включения, а в первой трети и посередине – когда влюбилась в Красовского, когда они танцевали. Понятно, бабульки залюбовались внученькой в белом платье: «себе б такую», «и я такая была». Итоговое число у Ольги вышло пониже, чем у старого графа, но тоже очень высокое (как показал опыт следующих недель, нереально высокое): почти шесть, «+5,7» или «+5,8»… Потом у неё никогда таких цифр не бывало. А у старого графа бывали.

Третьим сверху стоял график «М.», по преимуществу светло-зелёный, вкрапления жёлтого, один маленький тёмно-зелёный холмик в начале (не знаю, что это было, прошло мимо меня) и большая яркая гора в конце – вместе со старым графом. В итоге «+4» с чем-то.

И последним, в самом низу, стоял я. Тёмно-зелёных прямоугольников не было. Были светло-зелёные, много жёлтых и один розовый. В конце строчки итоговая отметка – плюс полтора, «+1,5». Я не верил своим глазам. Быть не может, ошибка, неправильно посчитали. Я же всё сделал правильно: мы всюду с Дуняшей приехали вовремя, я все реплики произнёс, ничего не забыл, и главное, я же помню ванильный вкус после премьеры. Какого чёрта?!

Такие же ощущения повторялись каждое утро. Всеми силами я пытался понять, почему одни сцены и реплики прошли чуть лучше, другие хуже, третьи совсем ужасно, пока до меня наконец не дошло: просто мне не поверили.

Ольге, мороженой рыбе, – поверили. Маменьке – ещё как: это в тот первый вечер она проиграла красавице в белом платье, а потом – со всей своей дуростью, истериками, отсебятиной – далеко-далеко переплюнула Оленьку, иногда даже почти дотягивалась до старого графа.

Рейтинг старого графа сиял в вышине, как Монблан.

А мой рейтинг стелился и пресмыкался в жалких низинах. Я был уверен, что тётеньки за пятьдесят и бабульки – надёжный мой контингент. Что случилось?!.

Постарайтесь понять меня: я актёр. Моя задача – чтоб зритель меня полюбил. А если я вижу, что мне не верят, не принимают меня… Эти полтора балла… Ох…

Как с первого дня эти рейтинги в моём мозгу наложились на результаты анализов, так и пошло: едва я брал в руки заламинированную тетрадку (иногда – мокрую от брызг), сразу во рту появлялся резиновый медицинский привкус…

* * *

Вода в ванне остыла, я стал зябнуть и крикнул Дуняшу.

Она, как всегда оперативно, подтащила дымящееся ведро (раскраснелась, волосы прилипли ко лбу) – и, отвернув от меня лицо, прилежно стараясь на меня голого не смотреть, длинной витой струйкой лила, подливала, пока я не сказал, что достаточно.

А может быть, виновата эта нелепая девка? Компрометирует меня, подрубает мне рейтинг?

Я по природе – герой лирический, романтический. А эта корова меня превращает в посмешище. Как мне избавиться от неё?

Каждый день я пытался понять: зачем они пристегнули ко мне Дуняшу в качестве камердинера? Кто эту подлость придумал? Шоуфюреры? Алка? Котэ? Как это вообще возможно, женщина-камердинер? Такого не могло быть в девятнадцатом веке! Это что, специально, чтобы меня унизить? Я понимаю, во время премьеры нужен был человек, который помнил бы все мои сложные перемещения, – и действительно, в тот первый вечер Саша-Дуняша всё сделала идеально, не спорю. Но потом-то?! Можно же было кем-то её заменить? Как мы выглядим с ней вдвоём? Как жалостный горемыка с сиделкой? Как ребёнок и мать? Или какая-то извращённая пара? Зачем это сделано? Специально сбить зрителя с толку? Заставить его гадать, чем мы занимаемся тут за ширмой?

Будь она хоть сколько-нибудь красивой… Всё равно смотрелось бы дико, но хоть не настолько позорно.

Я подставлял голову под струю воды из кувшина (это, кстати, жутко неудобно – мыться в ванной без крана, без водопровода). Дуняша по-прежнему изо всех сил выворачивала и руку, и шею, только чтобы не видеть меня в неглиже, удерживать вне поля зрения. И конечно, в подробностях вспоминался мой сон, и сравнение того волшебного тонкого тела, которое только что ощущали ладони, с этой дебелой тетёхой – было для меня оскорбительно.

– Времени сколько? – спросил я вполголоса, чтобы не было слышно снаружи, из-за двери.

Часов в ванной не было. И наручных, естественно, не было тоже. Дуняша выбежала, вернулась и доложила шёпотом: до разговора с Мариной осталось двадцать минут. Я взял вторую заламинированную тетрадку, потолще – сценарий. Накануне я его не открыл, поленился. Но ничего, с моей памятью достаточно пробежать один раз (думал я).

«О. (с замиранием сердца) – А что, батюшка, тебе самому приходилось стреляться?

С. Г. (строго) – Этот разговор не для девичьих ушей.

О. (ластится к отцу) – Батюшка! Ты же помнишь меня на охоте, я выстрелов не боюсь, и крови…

С. Г. (начинает сдаваться) – И правда ведь, Ферапонт? Помнишь, ты удивлялся, как Ольга Кирилловна ездит?

Ф. – Как не дивиться. Тоже дамы, а охоту большую имеют. Смело, ловко. Хоть бы мужчине впору.

О. – Видишь, папенька? Я охотница…

С. Г. (улыбается) – Да уж, охотница… До мужских разговоров…

О. (устраивается поудобнее) – Голубчик, папенька, расскажи по порядку.

С. Г. – Однажды по молодости мы стрелялись… не с кем иным как с князем Иван Ростиславичем…

О. – За что, батюшка?

С. Г. – А, даже глупо сказать. Мне девятнадцати не было, князю Ивану и того меньше…

О. – Но ведь вы были друзья?

С. Г. – Подружились мы позже. Дело было в швейцарском походе. Зимой. Мы уже возвращались. Через Богемию, Польшу. Я шёл с полком, а князь Иван Ростиславич был адъютантом Суворова. И как-то раз на балу…

О. – На балу-у?

С. Г. – Ну а как же. В походах всегда балы, обычное дело. Местечко Лапы, такое смешное название. Князь Иван Ростиславич – мне тогда не знакомый – заказал танец нам в пику, наперекор. Не то мы хотели мазурку, а он кадриль, то ли наоборот… Уж тогда, видишь, его сиятельство любил заказывать музыку. Когда он кончил фигуру, я к нему подошёл. Говорю: «Вы сделали нам невежливость. Не угодно ли извиниться?» Он отвечает: «В чём извиняться, не знаю, я к вашим услугам». Условились, руки друг другу пожали и разошлись. Ночью я пишу письма – ещё была жива маменька, твоя бабка, ты её не застала… И Ферапонт был со мной. Он льёт пули…»

Я читал, пока не очнулся кондуктор:

– Ваше сиятельство, через пять минут сеанс связи.

– Авдотья!

Сразу же появилась Дуняша, подала полотенце, рубаху, подштанники.

Жёлтые рейтинги, будущий разговор про дуэли, шампанское из моего сна, преступные пузырьки – всё смешалось и булькало у меня в голове, я вытерся, надел сухую рубаху и сел в коляску, Дуняша перекатила коляску к «трону», сделала вид, что помогает мне пересесть, вышла, плотно закрыла за собой дверь.

– Верхний ящик, – напомнил гундос.

Я выдвинул верхний ящик комода, и в ту же секунду рация – она лежала поверх сложенной бельевой стопки: точно такая же рация, с какой на репетициях бегала Алка, – ожила, зажужжала, мигая зелёным глазком. Я ткнул самую большую кнопку, приложил к уху…

4

– Привет, суперзвезда! – громко, бодро сказала Марина.

Первая же эта фраза, явно заранее заготовленная, пнула меня под дых, как рейтинг. На кого были рассчитаны эти слова? Кому они были сказаны? Может быть, шоуфюрерам, которые слушали наш разговор, – кому угодно, только не мне: я себя совершенно не чувствовал суперзвездой, я был измучен, мне нужно было, чтобы меня поняли и пожалели, – а Марина сразу дала понять, что я здесь как сыр в масле катаюсь.

– Хорошо тебе там без нас? – Тем же игривым тоном. – Я уж думала, не позвонишь. Только на остановках и видим…

– Где?

– Экраны такие, знаешь… Ну, остановки. Автобусные, или какие там, электробусные… По телевизору тоже видим тебя каждый день. А! ещё в метро тебя рекламируют постоянно. Оленька ваша – она везде на больших экранах и на обложках, – а ты почему-то на маленьких, ха-ха-ха…

Вдруг до меня дошло, что она просто ревнует. Не как женщина, а как актриса: ревнует, что не её, а мою физиономию показывают на каких-то рекламных экранах. Какая ж ты, прости господи, дура, подумал я словами Бориса Васильевича.

– Ну, ты счастлив?

Я сделал усилие над собой – и спросил как можно ровнее:

– Деньги ты получаешь?

– Да, – с готовностью оскорбилась, – а что?

– Каждый день? Сколько?

– А что ты так разговариваешь? Я в чём-то перед тобой виновата?

– Просто назови сумму.

– Не знаю, двести там с чем-то, двести тридцать… Сейчас уже миллионов шесть… шесть девятьсот, что ли…

– На твоё имя?

– Да, да, на моё и твоё, у нас общий счёт, почему ты со мной разговариваешь как прокурор?

– Ты можешь с этого счёта брать деньги?

– Естественно! Ты меня вообще что ли за идиотку считаешь? Могу. Вчера сумку купила. Чимичý, – послышалось мне.

– Что?

– Чтó «что»? «Джимми Чу». Меня в «Меркури» пригласили на рождественский бранч, а в доме ни одной сумки приличной… Меня теперь везде приглашают. Но интервью запрещают давать. – С обидой.

– Как Сейка?

– Нормально. Вчера Марат приходил, резались в эти… как их… Лейкоцитов опять стало немного больше…

– Насколько «немного»?

– Герман Ефимович говорит, не критично, реакция на лекарство.

– Ох, слушай, этот ваш Герман Еф…

– Да, да, я знаю, ты тыщу раз говорил, а нам с Лёшей он нравится, извини! Ты там, а мы тут.

– Поменяемся? – И с опозданием сообразил, что она это тоже услышит по-своему. Услышит так: «Я востребован, а тебя никуда не зовут, тебя забыли, ты никому не нужна…»

– Слушай, что с тобой?! В чём мы перед тобой провинились? Чего ты от меня хочешь? Не брать деньги, оставить тебе? Так и скажи! Тебя кто-то о чём-то просил вообще? Ты сам всё решил! Не позвонил, ни слова мне не сказал!..

– Думаешь… – «Думаешь, у меня был выбор?», хотел сказать я, но когда Марина заведётся, перебить её нелегко.

– …Не позвонил, никому не сказал! За месяц ни слова! Ты всегда нас бросаешь!..

– Что-о?! – вскочил я. – Я – вас – бросаю?

– Да! Да! Всегда! Каждый раз!

– Это называется, я бросаю?! – орал уже я…

Понимаете, я ведь тоже актёр. У меня темперамент… Ну и, конечно, меня очень обидело, как Марина всё извратила. Я пожертвовал для семьи… можно сказать, своей жизнью пожертвовал, а у неё получалось, что всё – исключительно для моего удовольствия, чтобы меня показывали на автобусных остановках:

– Ах брошенка, ах бедняжка! «Меркури», шмеркури…

– Да разведись уже ты со мной, разведись! Женись на этой своей…

– Сумочка «Джимми Чу», да, бедненькая ты моя?!.

В этот момент в голове у меня взвыла такая зверская оглушительная сирена, что я схватился за ухо.

– Тихо сейчас же! – гаркнула в ухе Алка. – На место сел! Прости, Марина. Лёшик, ты что, с ума сошёл? Ты орёшь на весь павильон! Ещё один звук услышу, и разъединяю вас насовсем. Вот так я и знала, делай людям добро… Всё, у вас четыре минуты. Маришка, привет.

– Привет, Алка.

– Ребят, вы чего, в самом деле? Держите себя в руках. Давайте, четыре минуты.

Выключилась. Точнее, её перестало быть слышно в трубке – но осталось чувство, что она слушает. Да она и слушала, наверняка.

Почти минуту из выделенных четырёх мы с Мариной молчали.

– Что-то хотела тебе сказать… – пробурчала Марина, и как-то это у неё получилось по-человечески. – Вчера Камиль звонил.

– Тебе?

– Ну а кому. Очень был, между прочим, галантен. Сказал, с долгом твоим можно не торопиться.

«Твоим», подумал я с горечью. Три тысячи в день общие, а долги – все мои.

– Лучше отдай, – сказал я. – Когда будет возможность. И расписку забери.

– Но я не про это хотела… – Теперь, после скандала, мы говорили с трудом, как сквозь воду. Кроме того: когда слушают посторонние, это не очень способствует искреннему общению. – Так странно, – сказала Марина, – я теперь каждую минуту знаю, где находится муж. Днём и ночью.

– Ага. Как в зоопарке.

– Слушай, про зоопарк: эта Дуняша твоя, это что за идиотизм такой? Она тебя моет там, что ли?

– Ты думаешь, это мой выбор?

– Нет, ну это полный дурдом вообще!..

– Марин, ты думаешь, это моё решение? «Умоляю, дайте толстую девку, пусть она со мной нянч…»

– То есть с нетолстой ты был бы не против? Оговорка по Фрейду, ха-ха, попался…

– Марин, честно? Я хотел бы с этим закончить как можно скорее.

– С чем «с этим»?

– Вообще, с этим проектом.

– Да? Почему? Ну неважно, ладно. Ты всегда делаешь как ты хочешь. Только заранее предупреди, чтоб мы с Израилем не трепыхались…

– С каким Израилем?

– А тебе Валентин Афанасьевич не говорил?

– Какой Валентин Афанасьевич?

– Ваш, первоканальный. Ты разве его не знаешь?

– Нет.

– Он нами теперь занимается. Визы, всё это… Нас могут отправить в Израиль или в Калифорнию даже, сейчас решают. Можно, в принципе, дистанционно – кровь замораживают, в контейнерах типа авиапочтой… Но говорят, всё-таки лучше живьём.

– Когда?

– Через две-три недели. Максимум через месяц…

– Ну что, прекрасно.

– Может, продержишься ещё?

– Сколько продержат, столько и продержусь. Вы там тоже…

Снова бикнула сирена, коротко.

– Ребятки, одна минута, – сказала Алла.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Марина с фальшивой заботой.

Я сразу представил себе: вой воздушной тревоги, вокзал, эшелон, жена в шерстяном платке, губы опухли, муж в гимнастёрке со скаткой, зрительный зал в слезах…

Едва-едва начало появляться маленькое человеческое тепло – и всё сдуло.

– Например, что?

– Не знаю, там, из еды…

Как я уже говорил, Марина терпеть не могла и не умела готовить, дома мы ели готовую пиццу и вок.

– Как ты себе это технически представляешь? Судочки будешь носить к семнадцатому подъезду?.. Нет, не надо ничего.

– Ну, ты давай там…

– Вы тоже.

– Давай, не кисни. Пока.

5

Целый день разговор прокручивался у меня в голове, разъедал, как серная кислота:

«Ты счастлив?»…

«Не кисни»…

«Привет, суперзвезда»…

После обеда я снова раскрыл свою настольную Библию – огромный том в кожаном переплёте, на подставке из какого-то дорогого резного дерева, с тяжёлыми шишечками на цепочках (вместо закладок – точнее, чтобы прижимать страницы). В эту Библию каждый день вклеивают сценарий – не знаю, когда ухитряются. Может, во время завтрака. Или ночью.

Текст партнёра, конечно, заучивать не обязательно. Главное – помнить последнюю фразу:

«С. Г. – Всё совершается само собою».

Как только старый граф скажет «само собою» – для меня как спусковой крючок, как пароль, я вступаю:

«А. – Да, независимо от твоей воли. Идёшь, в руке у тебя пистолет…»

И описываю впечатления от дуэли. Память – мой козырь: когда понадобится, само всплывёт в голове.

Плюс ещё небольшой отрывок, буквально две фразы:

«С. Г. – Мысль одна: не было бы осечки. Хорошо ли пригнана пуля.

А. – В наше время пули уже не требуется подгонять. Для пистолетов Лепажа пули делаются в Париже, с особой точностью».

Вот и все мои реплики.

…Нет, обида не проходила, горечь не проходила. И раньше чувствовал, что застрял здесь надолго, – а с этой их поездкой в Израиль или в Калифорнию…

«Даже», сказала она с придыханием, «в Калифорнию даже» – она себе что, Голливуд представляет? Встретят на лимузине, отвезут на студию «Парамаунт»?..

В общем, ясно: деваться мне некуда. Надо держаться зубами: неважно, жёлтые рейтинги, красные…

«Не кисни, суперзвезда»… «Хорошо тебе там без нас?»… «Эта твоя Дуняша – ну полный дурдом!»…

Моя Дуняша одевала меня перед вечерним включением, накрутила платок слишком плотно, чуть не придушила, я со злостью рванул, сломал булавку, она побежала за новой… В итоге мы опоздали, но ненамного, минуты на полторы: всё равно у меня не было реплик в начале сцены.

* * *

Действие происходило в «диванной». Ферапонт аккуратно снимал нагар со свечи. Поблёскивали пистолеты и сабли, развешанные на коврах. Пламя свечки металось, слонялось, но свет оставался ровным. Как они это делают? – я поднял глаза к потолку: похоже было, что потолок изнутри немного мерцает.

И вот ещё непонятно. Лица были видны отчётливо. Олино аккуратное ухо, щека. Яркие белые брови старого графа, который сидел, развалясь, на софе. А вокруг – довольно густой полумрак. Как если бы шоужулики с потолка давали направленный свет, но луча видно не было… Чудеса техники…

Надо было признать: настроение создавалось. Сочельник. В комнате отец, дочь и старый слуга. Отец в тяжёлом узорном халате, дочь положила голову ему на плечо, в зрачках поблёскивают огненные язычки. Гладит его рукав, убаюкивает:

– …И на охоте никогда выстрелов не боялась…

– А правда ведь, Ферапонт? Помнишь, как ты удивлялся Ольге Кирилловне?

– Как же не удивляться, ваше сиятельство. Тоже дамы, а смелость большую имеют…

Вот почему они, думал я, выглядят как семья? Как люди, которые любят друг друга… Почему у нас с Мариной не так? Почему она не могла сказать: «Нам без тебя плохо. Пожалуйста, возвращайся скорей»? Или ладно, не «возвращайся», но хотя бы: «Мы без тебя скучаем». «Мы тебя ждём»…

– …Помню, – рассказывал старый граф вполголоса, под сурдинку, – всю ночь напролёт пишу прощальные письма… Ещё была жива маменька, твоя бабка, ты её не застала… И Ферапонт был со мной. Лил мне пули…

– Как это?

– Обыкновенно, над печкой. Железный ковшик, свинец – над огнём держит, пока не расплавится, – и заливает в форму…

На этих словах Борис Васильевич проделал нехитрый, но зрелищный трюк: поднял руки прямо над свечкой, расставил пальцы, и на потолке расползлись и зашевелились большущие страшные тени. Ух ты! – подумал я, – вкусно! И не стесняется ведь, рассказывает как сказку, как «Вечера на хуторе близ Диканьки»: зима, захолустье, тёмная-тёмная ночь, изба, печка, огонь – всё в этом голосе, и тембр богатый, наваристый… Недаром рейтинги…

– …Говорю ему: Ферапонт, что же пули-то у тебя шероховатые и с пузырьками?..

И главное, как всё это спокойно, естественно, – думал я, – без пережима. Воркует себе под нос… Как будто его вообще не заботит внешнее впечатление. Опыт огромный, конечно. Ну и талант…

Вдруг я услышал:

– …А ежели не удастся пригнать хорошо?

«Пригнать»! – вспыхнуло у меня в мозгу. – «Хорошо пригнать», мой пароль. Но было же ещё слово «пулю», «пригнать пулю». Нет, «пуля» не прозвучала. Мне вступать или нет? Всё это промелькнуло за долю секунды. Я задумался и прослушал, о чём он только что говорил. Идиот! Что же делать?! «Пули» нет, но есть «хорошо» и «пригнать», два против одного – и я услышал свой голос, громкий и плоский:

– В наше время пули уже не требуется…

Но не успел я договорить, как меня бросило в пот: стоп, подумал я, это же был мой второй фрагмент. Первый – после «само собою», «всё совершается само собою». Первого-то ещё не было!

– …подгонять… – договорил я упавшим голосом.

Повисла пауза.

Борис Васильевич посмотрел на меня, не собираюсь ли я сказать ещё что-нибудь, – и невозмутимо продолжил:

– А в наше время – всегда приходилось. Я ему говорю: что же ты, Ферапонт?..

Чёрт, по-дурацки вышло, подумал я. И этот взгляд Жукова, как на полного идиота: «Собираешься ещё что-нибудь ляпнуть? Нет? Точно нет? Ну, тогда мы ещё поработаем, если не возражаешь».

Больше Борис Васильевич на меня не глядел, рассказывал только Ольге, как будто они с ней в комнате были вдвоём. И она придвинулась к нему поближе, доверчиво, по-дочернему. На ней было домашнее лёгкое платье. Вид у неё был загадочный и манящий, какой всегда бывает у барышень при свечах. Мне казалось, что Жукову нравится играть для неё, а я лишний.

Два чужих человека случайно встретились на площадке, под камерами, думал я, – а как у них всё легко получается. Органично, уютно… Сотни тысяч людей видят их на экране, а они существуют сейчас друг для друга… А мы с Мариной? Сколько нас слушало человек в телефоне? Небось одна Алка и слушала. Для кого дура Марина всё это изображала? «Тебе что-нибудь принести?» Любящая жена, тьфу. Для кого были эти «Ты счастлив?», «Суперзвезда»… А потому что нечего на актрисах жениться. Дурак. Думаешь, она здесь, с тобой, – а она где-то вообще в другом месте. На сцене, наверно. Или на экране. Нет настоящего ничего, никогда…

– …Всё совершается само собою, – услышал я.

«Само собою»!

– Да, да, само собою, – повторил я, собираясь с мыслями.

Теперь оба, Борис Васильевич и Ольга, смотрели на меня с напряжением, не выкину ли я ещё что-нибудь.

– …Независимо от твоей воли, – бормотал я. – Папенька прав. Ты идёшь…

– Ведь ты тоже стрелялся, Алёша? – перебила Ольга. Молодчина какая, подумал я. Заметила, что я не собран, и постаралась помочь.

– Да, стрелялся однажды. И дважды был секундантом. Так вот, ты идёшь… – Я старался чуть-чуть растянуть своё присутствие в кадре, сделать его повесомее. – Ты идёшь, в руке у тебя пистолет. Держишь его дулом книзу, чтобы рука раньше времени не устала. Впереди в тумане фигура… И будто всё это не в жизни, а на экране…

«Стоп!» – бухнуло у меня в голове. – «Что ты мелешь?! Какой в девятнадцатом веке экран?..»

– Как на ширме, – вмешался Борис Васильевич. – Есть у тебя китайская ширма? – Он обратился к Ольге, спасая меня, забалтывая мою ошибку. – Картинки плоские… силуэты… Словно бы нарисованные…

Я себя чувствовал, как гладиатор, которому звонко врезали по железному кумполу. В голове стоял гул. Если бы это была репетиция или нормальная съёмка, я попросил бы остановиться на пять минут, попить водички… Но сцена шла, эфир шёл.

– …Неужто, папенька, вовсе никаких мыслей?..

Внимание! Одна реплика – и потом опять я.

– Мысль одна: не было бы осечки. Хорошо ли пригнана пуля…

– Ну, в наше-то время пули не требуется подгонять.

Мне показалось, что не только Жуков и Ольга, но и Ферапонт сделал стойку – не будет ли от меня новой лажи. Не бойтесь, не бойтесь, подумал я. Всё в порядке, я в форме.

– Обычно используются пистолеты Лепажа. Пули делаются в Париже, с особой точностью.

– Не надейтесь на это, – с раздражением отмахнулся Борис Васильевич. – Видал я, как попадали впросак и с лепажами, и с кухенрейтерами. Помню, у ротмистра Чарского пуля не дошла до половины ствола. И у его противника также. Как мы, секунданты, ни бились – напрасно…

Ну всё, больше у меня реплик не было. Можно было расслабиться, поразмышлять о своём.

6

Почему-то меня задело, как отмахнулся Жуков, – зло, раздражённо. Поморщился…

Э, подумал я, погоди: это его персонаж, старый граф, отмахнулся от моего персонажа. И даже если бы отмахнулся от меня сам Б. В. Жуков – он мне чужой человек. Отработаем этот проект и, вполне вероятно, больше ни разу не встретимся.

Но то ли я поверил своим актёрским нутром, что он отец, а я сын; может быть, бессознательно подложил мои отношения с настоящим отцом: у него почти никогда на меня не было времени, я всё пытался привлечь его внимание, что-нибудь интересное рассказать, показать, а он уходил и закрывал дверь; «Папа устал, не трогай его сейчас», – останавливала меня мама. Я чувствовал, что он мной недоволен, не понимал почему.

Вот и сейчас мне в первую очередь было важно понравиться Жукову – не Людмиле Ивановне, и не Ольге, и не шоушишкам, и даже не зрителям, а Борису Васильевичу: произвести на него впечатление своей работой, чтобы он меня принял как равного, – а он сморщился… На Оленьку небось не морщится, разливается соловьём, думал я. Зачем я вообще в этой сцене был нужен? Две жалкие реплики. Оставили бы меня в покое. Сидел бы у себя в комнате, не маячил, идиллию не нарушал…

Ну всё, хватит уже болтать. По моим расчётам, давно должна была прийти маменька. Но старый граф продолжал:

– …Пришлось им стреляться седельными пистолетами с единорога величиной…

– С единорога?

– Так называется горная пушка, вроде мортиры…

Странно, подумал я. В сценарии не было никакого единорога. Такое яркое слово я бы запомнил.

– Судьба, папенька.

– Точно, судьба… Солнце ли ослепит…

Стоп. Начисто я не помнил ни про какую «судьбу». Как вода, начала подниматься тревога. Откуда эти слова? – думал я. – Сейчас должна прийти маменька и намылить всем шею. Какая судьба, какие единороги, алё?

– Солнце ли ослепит, дунет ветер и отнесёт пулю в сторону, или осечка случится, или нечаянный выстрел…

Я в ужасе понимал, что этот текст совершенно мне не знаком, я его никогда не читал. У них другой сценарий? А что, если в этом сценарии мои реплики?!

– Одни шнеллерá чего стоят, – старый граф произнёс непонятное, помолчал. – В наше время-то шнеллерóв не водилось.

Сделал паузу. Посмотрел на меня из-под белых бровей.

– Шнеллера, – повторил раздельно, глядя на меня в упор. И даже рукой повёл, как бы презрительно в адрес этих неведомых шнеллеров, но мне было понятно, что он, как на сцене, передаёт слово, ждёт моей реплики.

В одну секунду я взмок. Именно это снится актёрам в кошмарных снах: через секунду твой выход – вот уже ты на сцене – а текста нет. И суфлёр, этот их идиотский гугнивый кондуктор, молчит. Когда не нужен – всегда пожалуйста, а впервые понадобился – тишина.

Что говорить, что?!

Я даже не мог сымпровизировать, потому что понятия не имел, что такое эти проклятые «шнеллера».

Вдруг меня обожгло запоздалое озарение: сегодня утром, перед сеансом связи я перелистывал папку, и пальцы вспомнили – одна из заламинированных страниц показалась особенно толстой, толще всех остальных, но я был так занят мыслями про ночные мои приключения, про шампанское в ванной, что не отфиксировал – и стал дальше листать. Наверняка там склеились две страницы! Я их пропустил – и все мои реплики пропустил, сколько их там могло быть…

Пауза сделалась неприличной, я выдавил что-то вроде:

– Да, папенька, ваша правда…

Ольга, умница, снова бросилась выручать:

– Что это такое, батюшка? «Шнеллера»?

Старый граф хлопнул в ладоши:

– Ферапонт, подай пистолет!

Я был в таком состоянии, что подумал: сейчас застрелит.

Ферапонт отцепил от ковра пистолет устрашающего размера и вручил барину.

Только тут в ухе проснулся гундос:

– «Окаянные шнер… шнеллера эти не одного доброго человека… – запыхался, как будто бежал откуда-то… из сортира? – не одного доброго человека уложили в долгий ящик. Бедняга Ланской, – тараторил, – погиб у меня на глазах: пистолет выстрелил в землю, и соперник положил его, как рябчика, на барьер…»

Тарахтение было уже ни к чему: старый граф сам объяснил дочери, что у пистолетов раньше был очень тугой спуск. Ольга с опаской потрогала пистолет, попыталась нажать курок сначала пальцем, потом четырьмя, помогая левой рукой.

– Видишь? трудно. За этим придумали шнеллера. Но с ними выходит другая беда: ежели взвести шнеллер, достаточно лишь притронуться к спусковому крючку и – пум! Один бедняга погиб у меня на глазах. Не успел поднять пистолет, выстрелил в землю. Соперник вызвал его прямо к барьеру – и в упор, как рябчика, положил…

Неужели, – подумал я, – он запомнил не только свой текст, но и мой? Нет, это кондуктор ему подсказал… Не мой гундос, а нормальный, внимательный…

– Что это вы тут сумерничаете?

Я был так раздавлен, что не заметил, как маменька появилась в дверях.

– Ферапонт, подай свечи… Бат-тюшки светы! – она всплеснула руками, увидев в руках у дочери пистолет. – В кого палить вздумала? Убери, убери!..

– Мы с папенькой собираемся на охоту.

– Ишь ты! Скоро ли?

– Завтра.

– Ах вот как! – уставила руки в боки: нет, ровным счётом ничего в ней не было от графини, а была крестьянская баба из Дергачей. Хотя какое я имел право судить после такого провала… – Граф сам себе голова, а у нас с тобою совсем другое оружие. Вот-вот приедет жених, а у тебя новые платья не сшиты!

– Заждались жениха-то… – съязвил старый граф.

– Ваше сиятельство! – цыкнула на него маменька. – Я тебе, старому греховоднику, не перечу: желаешь зайцев гонять – езжай с Богом. Хотя по мне – встретил бы Мишеньку, приласкал его…

– Кто таков этот Мишенька, чтоб я его дожидался?

– Ну, пóлно, пóлно!.. – И час в прайм-тайме закончился.

Начиная с премьеры, с самого первого вечера, я с точностью до секунды чувствовал, когда выключался эфир. Внешне ничто не менялось: мы, актёры, были на тех же местах, текст продолжал идти – но будто бы разом ослабевали струны. Как, знаете, после спектакля: в зале включается свет, зрители кое-как поднимаются, продвигаются к выходу…

Вечером меня настигло возмездие.

Перед сном я «молился на сон грядущий»: в ухе басил монах, я иногда механически подборматывал «господи-помилуй-господи-помилуй». Думаю, что лицо у меня было действительно покаянное, когда я вспоминал свой позор, позорище. Знаете эту шутку, пять ошибок в слове из трёх букв? Вот и я: в двух репликах – три ошибки. Сначала вылез не в очередь, потом… что было второе-то?.. «Экран», «экран»!.. А потом «шнеллера»… Стыд и срам…

Вдруг в ухе возникла Алка:

– Продолжай, Лёшик, молись. У меня нехорошие новости. Нет, не дома, не дома, здесь.

Выгоняют, подумал я одновременно с горечью и с надеждой.

– По итогам сегодняшнего дня нам выносится предупреждение. Точнее, тебе – предупреждение, а мне выговор. Да, да, мне! Выговор. По твоей милости. Как ты думаешь, кто пробил тебе разговор с домом? Все были против, все до одного. Говорили: нельзя, человек выпадет из процесса. Я сказала, под мою ответственность. А ты что за дебош мне устроил? Когда ты начал собачиться – я уже должна была вас немедленно разъединить. Пожалела. А зря. Уже за один этот ор надо было давать предупреждение. А что ты ляпнул в прайм-тайме? Что это за безобразие? Откуда ты взял «экран»? Ты же знаешь: современная лексика – категорически… Ты вообще свои рейтинги видишь?

Я дважды быстро моргнул. В системе условных знаков это значило «да».

– Лёшик, я сейчас говорю очень серьёзно: ты в плохом положении. Мало того, что ты меня подводишь… Я тебе удивляюсь. Тебе в смену платят три тысячи баксов. Ей-богу, я бы хотела такую работу. И ты ещё позволяешь себе расслабляться? Я тебя честно предупреждаю: так не пойдёт. Во-первых, не знаю, когда я смогу устроить следующий разговор. Вам с Мариной. И абсолютно точно без микрофона с твоей стороны. Будешь писать эсэмэски, не знаю что, но орать тебе больше никто не даст, это точно. А главное, Лёшик, ты должен собраться. Или лучше скажи сейчас: мы подыщем замену. Ты хочешь дальше работать?

Я моргнул «да».

– Ты уверен?

Я моргнул «да».

– Тогда возьми себя в руки. Давай, будь здоров.

7

Ночью не мог уснуть на душистых перинах. Здесь у меня постоянно проблемы со сном: я на воле-то никогда особой спортивностью не отличался, а тут совсем без движения, целый день сижу в кресле…

Ворочался, думал, как жизнь повернулась: снимаюсь в мыле, трясусь, чтоб не выгнали… Кто бы мне предсказал такое жалкое будущее, когда я был принц с золотыми кудрями, будущая звезда, наследник славной династии…

Когда я думаю про династию, сразу всплывает картинка: премьера в Доме кино (отец снялся в небольшой роли). Мы с шиком подъехали на такси (хотя на троллейбусе было три остановки), поднялись по ступенькам, прошли сквозь фойе, как три мушкетёра (или, может, как три богатыря), нас даже фотографировали: дедушка – самый из нас высокий и импозантный, отец – в расцвете, «Великий Лесли», и я – тонкий-звонкий… Сколько мне было, пятнадцать? Примерно столько же, сколько Сейке сейчас. А отцу, значит, столько же, сколько сейчас мне. Но я был повыше и пофактурнее Сейки, я рано вытянулся… И головы трёх цветов: у дедушки благородная седина, у отца кудри тёмные, у меня золотые. Династия…

Да. Картинка, конечно, красивая – как дедушкины отретушированные фотографии пятидесятых годов… Но, ворочаясь за своей ширмой с райскими птицами, я размышлял: а если поближе на эту династию посмотреть, без флёра, без ретуши, и на дедушку, и на отца – разве у них карьера сложилась намного благополучнее, чем у меня? Разве космический светофор хоть однажды дал им зелёный свет – так, чтобы надёжно, надолго?

* * *

Дедушке предложили главную роль один-единственный раз. Зато где! Во МХАТе! В спектакле с Качаловым и Книппер-Чеховой! Ради этой возможности дедушка со скандалом ушёл из Театра драмы (ещё раньше он назывался Театр Революции, теперь это Театр Маяковского, или просто «Маяк»).

Дедушке было двадцать пять лет. Беспечный расслабленный аристократ (непонятно, откуда такая внешность), авантюрист, шалопай, изысканный, лёгкий… Никак из него не получался рабочий или матрос. Но и враг, фашист, шпион, контрреволюционер тоже не получался – слишком он был несерьёзный, без должной зловещести. В Театре драмы в спектакле «Давным-давно» играл эпизодического французика – по-моему, даже гасконца – с характерной фамилией Арманьяк. Дедушка иногда повторял любимую реплику из этой роли. Приподнимал одну бровь, как Лоуренс Оливье (кстати, на молодых фотографиях они похожи), и декламировал: «Проклятая страна. Ни солнца в ней, ни женщин, ни вина!» По дедушкиным рассказам, на словах «проклятая страна» по залу вспыхивали сдавленные смешки. Громко смеяться, конечно, боялись. Спектакль поставили в сорок втором году в Ташкенте, в эвакуации, а в сорок третьем театр вернулся в Москву.

В это самое время во МХАТе тридцатилетний Григорий Конский (между прочим, близкий приятель Булгакова) ставил комедию «Идеальный муж». Вы знаете эту пьесу? Оскар Уайльд, джентльмены сыплют остротами. Оказывается, во время войны в советских театрах ставили не только патриотические агитки…

Так вот, представьте себе: в главном театре страны решили поставить Оскара Уайльда – но сочли, что Гриша Конский ещё слишком молод, чтобы работать без присмотра. К нему был приставлен сорежиссёр – Виктор Станицын, опытный, осторожный, благонадёжный. Станицын считал, что главную роль должен играть его друг, тоже проверенный (что называется, записной) мхатовский аристократ Павел Массальский. Но молодой режиссёр Гриша Конский упёрся. Ему нужен был не грузнеющий корифей, а кто-то юный, лёгкий, прозрачный… И тут он увидел в Театре драмы, как дедушка-Арманьяк приподнимает бровь. Массальский тоже пытался поднимать бровь – но её тянул вниз второй подбородок. Дедушку переманили во МХАТ…

Я помню жёлтую ветхую папку с фотографиями. Двадцатипятилетний дедушка – а рядом, в шляпке с вуалью, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, вдова А. П. Чехова. Дедушка во фраке, в жилетке, с моноклем и с папироской; напротив, тоже во фраке, – Василий Иванович Качалов.

– Вы, кажется, живёте только для удовольствия, – говорил В. И. Качалов в роли дедушкиного отца, лорда Кавершема.

– А для чего же ещё жить, отец?

– Почему вы не займётесь чем-либо полезным?

– Я ещё слишком молод, отец.

– Все сейчас притворяются молодыми. Дурацкая мода!

– Молодость – это не мода, отец, – отвечал В. И. Качалову дедушка (может быть, закуривая папироску). – Молодость – это искусство…

Слава уже открывала ему объятья – но прямо перед премьерой дедушку заменили.

Главную роль всё-таки получил Массальский с двойным подбородком – и продолжал играть молодого повесу до пенсии.

Тем не менее, в этом спектакле дедушка всё-таки вышел на сцену… в роли лакея Гарольда.

– Как прикажете о вас доложить, сударыня? – спрашивал дедушка Книппер-Чехову.

В «Идеальном муже» это была его первая и последняя реплика.

* * *

Почему дедушку заменили? Я не большой специалист по интригам, но думаю… просто так. Чтобы знали, кто в доме хозяин. Всем известно: любой театр – жуткий гадюшник…

Ещё одна трафаретная истина – людей больше любят не за то добро, которое они сделали вам, а за то, которое вы сделали им. И наоборот, не любят за те обиды, которые вы же и нанесли. В мхатовской труппе дедушку милостиво оставили, но больших ролей не давали. Дедушка никогда не был борцом, бойцом, предпочитал лениво плыть по течению. Не получалось в театре – ездил с концертами от филармонии, читал стихи, много озвучивал (сказки, фильмы), голос у него был шикарный, это у нас семейное, я уже говорил. Как на работу, ходил в Дэзэзэ́, Дом звукозаписи – кстати, на улицу имени того самого В. И. Качалова, с которым дедушке так и не пришлось поиграть…

Вышло так, будто он провалился между двумя мхатовскими поколениями. В пятидесятых-шестидесятых ещё заправляла старая гвардия: тот же Станицын, Массальский, Грибов, Яншин, Борис Ливанов… К семидесятым они состарились, потеряли влияние, хватку, – тут бы дедушке взять реванш, выбиться на авансцену – но нет, пришла молодёжь: Евстигнеев, Калягин, Ефремов, – дедушка был им не нужен. Может быть, единственная роль, где видно, какой актёрский потенциал так и не был востребован, – Гаев в «Вишневом саде». Вы можете посмотреть на ютубе.

8

Представляете, я прожил в его квартире всё детство – и последний класс школы: дедушке было уже за восемьдесят. Но я не помню его неопрятно одетым, неряшливым – никогда. Гладко выбритый, со своей рельефной сплошной сединой (только под самый конец волосы стали редеть), в костюме (и даже в тройке), вечером часто с рюмочкой, но при этом с прямой спиной, не по-актёрски замкнутый, «вещь в себе». При этом он не был мрачным, я не боялся его, не стеснялся, мне не было с ним тяжело. Просто знал, что не нужно дедушку дёргать. Когда захочет, даст мне полистать (аккуратно!) альбомы – или откроет волшебным ключиком «горку». Дедушка собирал камни – конечно, не драгоценные, а поделочные. В шкафу камни лежали на полках, а в горке (или на горке?) хранились мои любимые экземпляры – магнетит с золотистыми блёстками (в детстве я был уверен, что это вкрапления настоящего золота), лазурит нестерпимого синего цвета…

Ко мне дедушка относился ровно, спокойно, без придыхания – не так, как обычно бабушки-дедушки к своим внукам. Единственный человек, к которому дедушка явно благоволил, – это была моя мама, его невестка. Со своим родным сыном – с моим отцом – он общался сквозь зубы. Я всегда чувствовал между дедушкой и отцом какую-то стену, препятствие. Что это было? Ирония? Пренебрежение? Разочарование?

Мне это было тем более странно, что дедушка и отец были очень похожи почти во всём. Отец был такой же красавчик и шалопай. Если дедушка напоминал Лоуренса Оливье, то отец был вылитый Тони Кёртис. У него даже кличка была Великий Лесли[9].

Я читал, что Тони Кёртису приходило по десять тысяч писем в неделю с просьбой выслать локон с его головы. До таких высот отец с дедушкой вряд ли когда-нибудь поднимались – но ни с локонами, ни с барышнями у них, мягко говоря, проблем не было. Дедушка был женат четырежды, отец дважды – думаю, исключительно из-за лени и ненависти к бумажкам. Первый раз он женился в ранней юности, на спор, второй раз – на моей маме.

Маму, красавицу-златовласку и тоже актрису (Горно-Алтайского областного театра), отец привёз прямо с гастролей в Москву. Дедушка, между прочим, сразу её прописал – иногороднюю! в Брюсовом переулке! Немногочисленные друзья говорили, что он рехнулся.

Вообще, повторюсь, в нашей семье, кажется, только между мамой и дедушкой были тёплые отношения (не считая нас с мамой, конечно). Как я теперь понимаю, мама провела с дедушкой гораздо больше времени, чем с отцом. Отца почти никогда не было дома. Он уезжал на гастроли или на съёмки (в кино съёмки на выезде по-прежнему называются «экспедиция», «выехали в экспедицию», я воображал что-то вроде «Детей капитана Гранта»), или был на прослушиваниях, на пробах, или, вслед за дедушкой, на озвучаниях… или спал, потому что недавно приехал или прилетел (когда-то мне представлялось, что прилетел прямо к подъезду на зонтике, как Мэри Поппинс), или просто «устал».

Однажды утром, терзаясь похмельем, я услышал, как у меня за спиной Марина говорит маленькому Сей Сеичу: «Не трогай папу, папа устал», – и сразу вспомнил родителей и себя.

Дети не очень умеют следить за временем, но даже ребёнком я знал, что отец не приходит вовремя – никогда. Если сказал, что вернётся в шесть, значит, появится в лучшем случае в полдесятого – в десять, когда мне уже пора будет спать – а может пропасть и до завтра, и на неделю.

Конечно, мне его не хватало – и в раннем детстве, и позже, когда я уже учился в школе (естественно, в театральной Сто двадцать третьей, через один переулок от дедушки: Брюсов, потом Вознесенский, и следующий – Хлыновский тупик), – хотелось, чтобы отец увидел, как я сделал этюд, чтобы пришёл на показ, хотелось его одобрения…

В детстве я иногда фантазировал, что мои родители не настоящие, что меня к ним подбросили – или наоборот, их ко мне: что они притворяются, они шпионы… Интересно, это у всех детей такие фантазии? У вас были?

Чувствую, получается, будто у меня было несчастное детство. Нет, вовсе нет. Во-первых, я замечал, что дети могут приноровиться к любому порядку – лишь бы этот порядок был, неважно какой (а у нас, кстати, был – в Брюсовом переулке благодаря дедушке, в Марьиной Роще благодаря маме). И потом, я считаю, родители нужны детям гораздо меньше, чем сами думают. А свободы им (детям) как раз нужно больше, чем обычно готовы давать родители. Той же Марине я всегда говорил: оставь ребёнка в покое. Она отвечала: просто тебе на нас наплевать.

У нас в семье каждый жил своей жизнью. Родители не скандалили (по крайней мере, при мне), не ругались, не разводились. Могли, правда, подолгу молчать. Иногда подшучивали друг над другом, легко и остро, как будто были не советские муж и жена, а и впрямь какие-нибудь герои Оскара Уайльда.

Только на папиных похоронах я впервые почувствовал, как глубоко мама была на него обижена. Меня это поразило. Она была обижена на него так, будто бы он её бросил, а не погиб.

* * *

Есть поверье, что сорок лет – «нехорошая дата», особенно для мужчины: «сороковник отпразднуешь – до пятидесяти не доживёшь» и т. д. Отец не дожил до своих сорока буквально несколько дней. С очередной антрепризой поехал во Владивосток – и там ночью полез купаться. Как потом обнаружилось, подшофе, не один, с какой-то актриской – и попал в течение, которое там называют «тягун». Актриса, вдвое моложе отца, выплыла. А он нет.

Нормальных похорон не было, так как не было собственно тела. Из уважения к дедушке, к «театральной династии» во МХАТе сделали небольшие поминки (хотя отец уже много лет как уволился).

Были первые дни сентября. Только-только начались уроки в моём последнем одиннадцатом классе. На поминки пришли ребята из школы, в том числе две барышни, с которыми я одновременно крутил роман (романы?), одна из нашего класса, другая из параллельного, обе наперебой обнимали меня, плакали у меня на груди. Мне было лестно, что знаменитости подходят к дедушке, к маме – ну и ко мне. Кажется, в те минуты я больше думал о том, как выгляжу в роли сына на похоронах отца, чем что-то чувствовал на самом деле. Тем более, повторюсь, гроба не было, только портрет.

Знаменитости быстро исчезли, закусывать-выпивать остались незнаменитости. Под конец вечера никому не известный поддатый актёр (как позже выяснилось, эпизодник из антрепризы, с которой отец ездил на Дальний Восток) всем по очереди втолковывал, как надо было справляться с волной, которая не даёт пловцу вернуться на берег. Надо было под эту волну «поднырнуть, поднырнуть», – повторял он и делал пальцами и запястьем извилистое движение, как в брейк-дансе. «А Юрка, – он говорил, – Юрка был лёгкий, лёгкий!.. Юрка всё по поверхности, по поверхности…» Бывший папин коллега пускал слезу, не замечая двусмысленности: получалось, отец утонул, потому что был человек неглубокий.

А я пытался представить отца: «подныривать»? Напрягаться, барахтаться? Не его стиль. Мне казалось, в какой-то момент он просто расслабился. Лёг на спину, стал смотреть на созвездия, позволяя течению уносить себя в океан…

9

Вот и я повёл себя точно так же. Я понимал, что тону (а может быть, меня топят), – но не пытался бороться.

Наоборот, перестал учить реплики. Не от лени даже – от отвращения. Слова были чужие, царапали горло. Мне было тесно в них, как в проклятой коляске.

Это не я, думал я. Меня втиснули в эти реплики, в это кресло… Нет, не хочу.

Равнодушно повторял текст за кондуктором. И, не успев открыть рот, уже знал, что очередная реплика выйдет слабой, искусственной, лживой – так и происходило. Всё получалось не так, всё не то.

Я чувствовал, что партнёрам стыдно рядом со мной, они сжимаются каждый раз, когда я открываю рот, а потом выдыхают и дальше спокойно работают. Мне было почти всё равно. Неловко было только перед Борисом Васильевичем.

С каждым днём буква «А.» попадалась в сценариях реже и реже. Абзацы под буквой «А.» тоже делались всё короче: три строчки, две, пара слов.

Иногда я вообще не участвовал во включениях. Объявлялось, что граф Алексей Кириллович нездоров. Дуняша приносила ужин мне в комнату. До меня доносился смех, отзвуки голосов, я прислушивался: что там без меня происходит? Мне делалось одиноко – но я не хотел, чтобы меня трогали, нарушали моё оцепенение, одурение.

Мои рейтинги опустились к нулю, а потом ушли в минус. Я понимал, что меня могут выгнать в любой момент: объявят, что умер во сне, положат маску – и, не признаваясь себе, сам подталкивал к этому, провоцировал: писал письма, чтобы мне выдали двести, минимум сто пятьдесят граммов водки. Чтобы дали нормально помыться. Дали что-нибудь человеческое почитать. И сто грамм. Чтобы заменили гугнивого другим кондуктором, потому что меня тошнит от каждого звука. Чтобы хоть раз написали мне выразительный монолог… Пятьдесят грамм хотя бы!..

За этот период – от премьеры почти до конца января – я помню только два светлых пятнышка. Оба связаны, как ни странно, с Камилем.

* * *

Я знал, что Камиль будет играть Ольгиного жениха, князя Мишеля. То есть его появление на площадке не было для меня неожиданностью. Но когда Ферапонт торжественно объявил: «Князь Михаил Иоаннович Долгорукой!» – и Камиль вошёл в мою комнатку, у меня так забилось сердце, как будто меня в тюрьме посетил дорогой близкий друг, принёс запах внешнего мира, свободы.

Мы расцеловались, я залюбовался им, как провинциальная тётушка любуется столичным племянником. Он был весь свежий, гладкий, Камиль-Мишель, в щёгольском фраке, в кремовых панталонах и мягких кожаных туфлях.

– «Ну что ты, как ты?» – Получив выговор за шнеллера, мой кондуктор при первой же паузе принимался гундеть, это очень сбивало. Я повторил, расплываясь в радушии:

– Как ты, Мишель?

– В чаду, Алёша, в чаду. Загнан как лошадь. Мы с Димитрием Павловичем готовим новый конгресс, ты, верно, читал в «Ведомостях»…

– С каким Дмитрием Павловичем?

– Да с Татищевым же, – недоумённо ответил Мишель: мол, как можно не знать, что существует на свете один-единственный Дмитрий Павлович, сенатор, посланник в Вене. – Государь недоволен роспуском библейских обществ: ты ведь знаешь, что творит Меттерних? Но мы с Димитрием Павловичем и с Горчаковым…

Мне со времён Школы-студии не доводилось играть с Камилем. Он, конечно, ещё не так заматерел, как Борис Васильевич, но работал уверенно, точно, спокойно: моложавый, но уже опытный дипломат, только что из-за границы.

Когда он произнёс «мы видим здесь происки Меттерниха», то поморщился и поджал губы точно как Целмс. Актёры часто копируют интонации и гримасы своих режиссёров. Я вспомнил (точнее, само всплыло), что Камиль теперь правая рука Целмса, уже и сам что-то ставит на малой сцене, преподаёт в Школе-студии, громкие роли играет одну за другой…

Меня ужалила зависть маленького человека к большому, заключённого – к вольному, инвалида – к здоровому. Сдал меня Алке, гад, а теперь выпендривается: «Меттерних»…

– …Нессельроде считает своей победой – не зная, что Меттерних уже почти было заставил турков очистить для нас Валахию…

– «А у нас зато», – гундос в ухе, – «в этом году грибы солёные удались».

– А у нас зато грузди! – перебил я. Причём «грузди» выскочили почему-то с южным произношением: «г’рузьди!»

– Что? – опешил Камиль. В сценарии-то г’рузьдей не было.

– Грузьди, говорю, засолили. Дуняшкин рецепт. Под водочку – ах! голову потеряешь!.. забудешь и про Меттерниха, и про Нессельвроде…

Камиль расхохотался (очень естественно), потеплел:

– Прости, Алёша. Ты прав, Бог с ними со всеми. Скажи мне, как ты… всё это переносишь?

И вот тут я взял паузу.

Очень большую.

Гигантскую.

Поймал его взгляд – знаете, как говорят, «взгляды скрестились», – ощутил встречную силу, напор, как на сценическом фехтовании, когда упираешься клинком в клинок близко к гарде – и кто кого передавит. Под эту паузу (мол, сейчас буду говорить важное) я подложил свой реальный мандраж: в кои-то веки мне дали выразительный текст – не хотелось бы перед всей страной облажаться, тем более рядом с Камилем… Когда я почувствовал, что молчу слишком долго, пружина вот-вот сорвётся, сказал (не поворачивая головы, продолжая играть с Камилем в гляделки):

– Дуняша, выйди.

Она двинулась, Камиль рефлекторно взглянул в её сторону – получилось, я выиграл.

– Скажу тебе одному… – начал я. Было страшно. – Если бы я тогда, на Бородинском поле, себе представлял… Жизнь отдать – не так трудно, как кажется. Особенно когда молод, разгорячён, в пылу боя… По пословице, «своей пули не слышишь»… А я свою гранату и слышал, и видел. Свист, как птичка, – и в двух шагах, вон где стол, шлёпнулась… Чёрный шарик – маленький, с полкулака. Корнет Жерков крикнул: «Ложись!» – и упал. А я остался стоять. Вижу, как эта чёрная… чёрный шарик, мячик вертится как живой и дымится… Я смотрю на него. Потом отвернулся – усилием воли заставил себя отвернуться – и говорю Жеркову: «Стыдно, господин офицер!» С достоинством говорю, знаешь ли… Хотел было продолжить, мол, какой пример вы подаёте солдатам… Тут взрыв, звон – словно окно разбилось – удар! – вот сюда, – я дотронулся до затылка, – как будто меня кто с размаху стукнул по голове толстой палкой. И темнота.

Камиль замечательно слушал. Вы ведь знаете, что без слов труднее играть, чем со словами? Я снова отметил, что он очень вырос актёрски. А понимаешь ты, – подумал я, – что я рассказываю о себе?

– Ты совершил подвиг, Алёша.

Я присмотрелся: не издевается? Вроде нет.

Отмахнулся:

– Подвиг… Подвиг – это прекрасно, когда совершил и погиб. Ружейный салют, гром литавров, ангельская труба – и летишь в эмпиреи… А вместо этого ты просыпаешься… и не можешь пошевелиться. Не можешь встать. Тебя ворочают, как столетнего старика. Сажают в эту коляску. Сколько осталось в тебе сил, надежд – всё только мучит тебя, тяготит. Ты ни на что не годишься. Всё кончено для тебя, всё закрыто. Женщина для тебя отныне – только сиделка…

«Думаешь, это просто написанный текст? – вдалбливал я ему, и шоураннерам, и всем тысячам зрителей, которые нас смотрели. – Как бы не так! Эта роль в “Доме Орловых” точно так же упала на меня с неба, как та граната, и вот я здесь, в этом проклятом кресле. И я действительно неподвижен круглые сутки. И это правда мучительно. Очень! И без женщин, кстати, мучительно тоже. А как вы себе представляли? Я здоровый мужчина, мне тридцать восемь, а просыпаюсь мокрый, как тринадцатилетний подросток… И да, да, я совершил подвиг, да! Мой персонаж родину защищал, а я – сына спасаю. Понятно?!»

– Прости меня, Алексей, но ты не имеешь права себя хоронить. Наполнить жизнь смыслом – тоже подвиг, не меньший, и он по силам тебе. Ты…

– Я был с тобой откровенен, – оборвал я. – Скажи теперь ты: что с помолвкой?

Камиль снова по-целмсовски поджал губы.

– Ты знаешь, как отец смотрит на это дело. Он говорит, что я в совершенных летах, могу жениться на ком пожелаю, но своё родительское благословение даст мне не ранее чем через год. Ты понимаешь условия дипломатической службы: я не волен приехать в любую минуту. Димитрий Павлович – тот целых восемь лет не был в России и сейчас отпустил меня с великою неохотой, на месяц. Как я уже говорил, мы готовим конгресс, съедутся государи: Александр Павлович, император Франц…

– Так ты желаешь жениться?

– Да, и отцу сказал, что дал слово и не отступлюсь. Теперь, в этот приезд, мы можем сделать помолвку. В семейном кругу. Тихо, без объявления…

– Что ж это за помолвка без объявления? Невеста должна показать подружкам кольцо, похвалиться, – в этом, кажется, смысл помолвки для девушки? Без объявления – даже несколько унизительно, не находишь?

– Это всё, что я смог выговорить у отца.

– …При всей твоей дипломатии. Ну, у невесты-то есть свой отец, собственный. Не знаю, как он на это посмотрит…

– Пожалуйста, поговори с ним!

– Папá в подмосковной, охотится.

В самом деле, едва мы встретили Рождество, как старый граф «отправился на охоту» – и не показывался на площадке больше недели.

– Ах, как это нехорошо. Мне самое большее через десять дней надобно отправляться в Вену.

– Я напишу папеньке… Ну что, жених, хочешь ты поздороваться со своей суженой?

Мишель замялся:

– Видишь ли… ей могут быть неприятны все эти условия, сроки… Расскажи лучше ты, по-семейному. Если она согласится, и если граф Кирилл Ильич и графиня Анна Игнатьевна благословят…

10

Так мы с товарищем отработали встречу после долгой разлуки. Впервые после премьерного вечера я получил удовольствие от игры. Еле дождался следующего утра, схватил папку с рейтингами…

Полтора. Бледно-бледно-зелёный. Без толку. Хоть убейся.

А назавтра опять жёлтый, розовый, красный…

И деться некуда. Ни на секунду. Везде камеры, со всех сторон, сбоку, сверху. Вы не представляете, как это угнетает, парализует.

Вспомните, что с вами было неделю назад в это время?

Три дня назад?

Вчера?.. Трудно, правда? Если вы были в чей-то компании, спроси́те того, с кем вы были. Один помнит так, другой немножко иначе, со временем что-то стирается, что-то меняется… Ваше прошлое, как у любого нормального человека, – пластичное. А у меня каждая доля секунды – твёрдая как алмаз. Тысячи, миллионы людей видели, как я оговорился, как почесался, как высморкался. Можно посмотреть запись. И ещё пересмотреть десять раз. Тысячу раз.

Это ад, думал я, – причём специально придуманный для меня: я ненавижу всё окончательное. Поэтому, например, никогда не делал татуировок. Я ненавижу быть пойманным, быть пришпиленным. Ненавижу долго сидеть на месте. И вот – целый день не встаю с проклятого кресла. Не выхожу из постылой коробки, из павильона, из комнаты.

Особенно нестерпимо, отвратно, тошно было «молиться». Сидеть истуканом, до слёз, до зевоты глядеть на дрожащие свечки. Изо всех сил стараться не слушать, и всё-таки слышать нудный бубнёж: «Господи-помилуй-господи-помилуй-господи-помилуй…» Чего помилуй, за что помилуй?! Это бульканье бессмысленно распирало голову изнутри. Но выбора не было, приходилось сидеть…

* * *

После приезда Мишеля-Камиля произошло два важных события. Точней, два в одном: болезнь старого князя – и появление нового Митеньки.

Старый граф вернулся с охоты внезапно, без предупреждения. Вошёл, тяжело опираясь на Митеньку. Меня поразила работа гримёров: он постарел, почернел, помертвел. Глаза провалились, глядели как будто внутрь.

– Папенька! – закричали мы с Ольгой.

– Кирилл Ильич! – лживо запричитала графиня.

– Ыс… Оставьте… – выговорил с натугой, невнятно, неправильно, подшепелявливая углом рта.

Позже Дуняша передала со слов других слуг, что всю дорогу старого графа везли в санях, он лежал, и только за два квартала до дома приказал поднять себя, перенести в коляску и усадить, чтобы не напугать графиню и нас.

А его проход по коридору! Это был шедевр пластики: с каким трудом он преодолевал каждый шаг, на подгибающихся ногах, вися на Митенькиной руке, – какой это был длинный путь, бесконечный…

И когда наконец старый граф добрался до своего кабинета – в открытую дверь было не только слышно, но прямо видно, с каким длинным вздохом он опустился в кресло… и дверь закрылась. Я остался снаружи, а Митенька – рядом со старым графом, внутри.

Нового Митеньку я узнал с первого взгляда, хотя никогда в жизни с ним не общался, только пару раз видел издалека. Звали его Артур Грдлян. Он был первым Машкиным мужем.

Вы же помните, я рассказывал про свою юношескую любовь?

Естественно, мне интересно было… хотел написать, «на кого Машка меня променяла», но это было бы нечестно. Марина уже залетела и мы расписались, когда я узнал, что Машка выскочила за какого-то циркача.

Меня тогда особенно удивило, что она взяла его фамилию, стала Мария Грдлян. Не потому что фамилия невыговаривабельная, а что вообще взяла фамилию мужа. Она же была такая вольная, неподвластная… Их брак продержался, кажется, года два (общих друзей-приятелей было полно, я был в курсе всех сплетен). Но если знать Машку, два года – это был внушительный срок.

Я издалека приглядывался к этому «Арту» (все его так называли): если мы оба когда-то любили одну женщину, а она нас, – значит, было в нас что-то общее? Или нет?

Я помнил, что он немного моложе меня. Но прежде чем поступить в театральный, успел закончить цирковое училище и поработать в цирке. У него тоже была «династия», только не театральная, а цирковая. То ли его родители были клоуны, а он гимнаст, то ли наоборот.

Он, как и я, не добился большого успеха. Но, в отличие от меня, имел репутацию актёра-интеллектуала. Снимался в артхаусе, участвовал в фестивальных «проектах» и всё такое.

Внешне интеллектуал мне напомнил то ли змею, то ли какое-то земноводное вроде тритона: очень покатые плечи, мускулистая, длинная шея – и руки тоже длиннющие, жилистые. Я успел рассмотреть, пока он вёл, почти нёс старого графа. Руки красивые.

* * *

В наших рейтингах появилась пятая строчка – «Мт.» Цифры Митеньки успокоили и обрадовали меня: они были плохие. Иногда даже ниже моих.

Но мне не давал покоя вопрос: почему этого земноводного Митеньку тоже включили в число главных героев? Чем дольше я думал, тем становилось яснее: его готовят мне на замену.

Судите сами. Шоугуру мне объяснял, что ему нужен «центральный», «якорный» персонаж. Чтобы смотреть на всё происходящее его глазами. Кто может стать таким персонажем вместо меня?

Маменька? Ни в коем случае. Маменька – пороховая бочка.

Старый граф? Нет, он здесь на три месяца, и первый месяц уже прошёл.

Ольга?.. Ну да, может быть, Ольга… но как же тогда быть с помолвкой? И с этим принцем, с которым она танцевала?

Получается, самый реальный претендент – Митенька. Он папенькин камердинер и управляющий дома. Выгодная наблюдательная позиция… Однажды маменька захотела отправить его (не Артура, а предыдущего, оленеокого Митеньку) на конюшню, а старый граф возразил: «Нельзя, Митенька дворянин…» Ольга упоминала, что они с Митенькой в детстве были друзьями. Родом он из деревеньки, соседней с нашей Опалихой, которая теперь заложена-перезаложена… А вдруг Ольгин будущий муж – не Мишель-Камиль, не «Шах» Костя, а этот змеистый Митенька?..

Когда старый граф немного пришёл в себя после приезда, я рассказал об условиях, которые выставил сыну старый князь Долгорукий: помолвка могла состояться, но без объявления, только в ближнем кругу и т. д. Маменьке всё это было не важно, она ликовала, что Ольга выйдет за князя-миллионера. У старого графа не было сил возражать.

Маменька развила бешеную активность: всего за несколько дней были сшиты новые платья, куплены ананасы и стерлядь, столовое серебро отдраено до зеркального блеска.

11

Накануне помолвки Мишель устроил мальчишник с цыганами.

Голося «К нам приехал, к нам приехал», в дверь моей комнатки, теснясь, полезли цветастые юбки, рубахи, платки и ленты; красный шёлковый гитарист пятился задом, подняв наперевес маленькую гитарку и тарабаня по струнам, а вслед за ним – Камиль, порозовевший, расстёгнутый и, со своей татарской физиономией, немного комичный в роли широкого русского барина.

Дуняша выкатила меня на середину и скрылась. Комната сразу же оказалась тесной:

– «…Михал Иваныч да-а-ара-а-а-го-о-ой!» – Поднесли фужер на подносе, и Камиль-Мишель выпил трудными медленными глотками, как будто это была не вода.

– Айдэ, айдэ, айдэ! – аплодировали цыганки. – Джа-ла-ла чепурингала!

Мишель бросил на поднос большие квадратные ассигнации. Хлопнули пробки, запенилась газировка, затопали каблучки, зазвенели мониста, налетел ветер от пенистых юбок.

– «Ветры-ветерочки»! – выкрикнул я свою реплику, стараясь перекрыть гитары и скрипку, на которой лихо пеленькал цыган в котелке и полосатых штанах. – Знаете песню?

– Не повышайте голос. Направленный микрофон, – прозвучало у меня в правом ухе.

Забыл сказать: кондуктора мне таки заменили. По сравнению с предыдущим – земля и небо. Вот он вклинился – вовремя, коротко, чтобы не сбить меня с реплики, внятно: два слова – и я сразу понял, что режиссёр мог усиливать звук с моего микрофона, то есть мне не нужно было напрягать связки – тем более что мой текст предполагал задушевность:

– Эту песню, Боря, мы пели в походе. Помню, вышли с полком из Москвы…

– «Уж вы, ветры-ветерочки,

Осенние вихорочки!» –

грянули подготовленные цыгане.

Когда музыка задаёт точный ритм и ты говоришь, как бы опираясь на этот ритм, и мелодия под твоими словами меняется и поворачивает, у текста сразу же появляется глубина, он становится многозначительным, даже немного надрывным. Разница примерно такая же, как между чтением стихотворения – и пением: музыка усиливает эмоции. Поэтому даже средний певец популярнее самого лучшего декламатора.

– «Ехал миленькай жениться

На душе красной девице…»

– Тебе это чувство тоже должно быть знакомо. Когда прежняя жизнь осталась… где-то там, позади. Домашние далеко. Кругом товарищи по полку…

– «… На душе красной девице,

На названой на сестрице…»

– Женщина никогда не поймёт, как может быть хорошо вдалеке от родных, от дома… Но когда ты на марше или стоишь с полком – будь то война или мирное время, – у тебя всегда есть занятие. У тебя есть… – я чуть не сказал «сценарий», – опора. Определённость. Дома ты постоянно должен что-то решать, выбирать, ошибаться, дома деньги, долги… А здесь – выдумывать нечего, выбирать нечего. Всё известно: ты ротмистр, а я поручик. Жалованье, приказы, дежурства… Но внутри всего этого – ты свободен! Вот чего женщина никогда не поймёт – мужской свободы…

– «Тонет травушка-крапива,

Тужит друг мой мил-ла-лай!» –

конец песни оттяпали точно под мою реплику, топнули, гикнули, подали мне бокал с чем-то красным – с вишнёвым соком? Я широко, в духе песни, хлебнул… и о чудо! Защипало язык и горло, сделалось душно – это было вино! Настоящее, алкоголь!

– Ну-ка, ну-ка, красавица, дай мне бутылочку… Сюда, сюда! – Я потянулся, насколько мне позволяла ложная инвалидность, и даже чуть дальше, отнял у молоденькой, немного растерянной, с платочками на запястьях, бутылку и налил себе до краёв, а бутылку пристроил под бок. Не досмотрели шоушланги? В нормальной жизни я вообще-то вино стараюсь не пить, мне наутро нехорошо, и на щеках появляются геометрически правильные треугольники – но после восьми недель воздержания готов был на что угодно, хоть на одеколон…

– Как звать? – спросил я молоденькую цыганку.

– Меня? Ксюша…

В сценарии было как-то иначе. То ли они перепутались во время плясок, и случайно подвернулась не та, которая была предназначена… Почему-то мне показалось, что эта тоненькая с платочками назвала не выдуманное, а реальное имя.

– Так иди ж ко мне, Ксюша! – Потянул её к себе на колени и почувствовал, как она замерла, затаила дыхание, беспомощно оглянулась на старших цыганок: я был ей неприятен? Она боялась, что заразится моей инвалидностью? Или, наоборот, боялась мне повредить? Захотелось шепнуть ей: «Да я здоровый, здоровый, лезь сюда, не бойся…»

– «Офице-йр да мыла-дой,

Под ним конь выра-но-ой» –

завела сильным, фальшиво-страстным голосом бровастая цыганка с цветком в волосах.

– «Черна шляпа со пером,

Аполеты с серебром,

Золотая портупея

Улыбается на ём!» –

хором жахнули, окружили меня хороводом, с присвистом, одна подбоченилась, другая выгнулась, затряслась, а скрипач в полосатых штанах метнул шляпу оземь и дёрнул вприсядку!

– «На нём шляпа-та смеётся,

Аполеты говорят!»

Моей Ксюше, кажется, было совестно, что она прохлаждается у меня на коленках, отлынивает от работы, – она подпевала, вертела тоненькими полированными руками: на одном запястье был платочек оранжевенький, на другом – травяного цвета.

– «Здравствуй Олинька моя,

Дома ль матушка твоя?»

Талия у Ксюши была такая тонюсенькая, что обнимать было неудобно, – я чувствовал под сгибом локтя, как в такт песне поднимаются её рёбра:

– «Черну шляпу скидаёт,

Ольге честь отдаёт!..»

– Хочешь, Ксюшка, вина? – Я был готов поделиться сокровищем. – Настоящее!

– А какое же, – пожала плечиком свысока.

– Ты не понимаешь… – Тут я спохватился, что мы в эфире: – Лафит! Настоящий лафит!

Отпил, и стало ещё теплее, темнее в комнате, и будто бы золотистее, под цвет Ксюшкиной кожи. Только тёмные лики смотрели из своего угла укоризненно.

Мишель, уже без сюртука и жилета, в одной рубахе, распахнутой на безволосой груди, сидел напротив, и тоже в обнимку с цыганкой совершенно индийского вида, тёмно-оливкового оттенка, с тюрбаном на голове.

А моя-то получше, подумал я, и вдруг меня наполнила нежность к Камилю: кабы не моя Ксюшка и не его крючконосая, да не моё проклятое кресло – так и обнял бы друга! Все кругом были чужие, а он – товарищ юности, с ним общие воспоминания, он и в дедушкиной квартире бывал, и Машку помнил…

– Что, брат Алёша? – подмигнул мне Камиль-Мишель из-за своей индианки. – А ты говорил, всё кончено. Порох есть? Жизнь продолжается?

Прав, прав! – думал я, – нельзя жить одними воспоминаниями, даже воспоминаниями о подвиге, надо жить сегодняшним днём…

– Знаешь, Миша, какая странность… – Я теоретически помнил, что голос можно не повышать, но из-за цыганского галдежа ничего не было слышно, поэтому всё же заговорил громче: – …странность! Меня смотрел доктор Лоррен и положительно объявил, что кости не повреждены…

– Не слышу тебя!

– Хребет цел! Я спрашиваю – врача – почему же тогда не шевелятся ноги? Даже пальцем ноги не могу пошевелить! Он руками разводит и говорит: «Коньтузьон».

– «Конь»?..

– Вот именно, конь… Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй…

– Я не понимаю!..

– «Шапочки с углами,

Молодцы с усами…»

– Эй, полегче, полегче, зятёк, зятё-ок! – встрепенулся я, когда Мишель принялся совсем уж в открытую расцеловывать индианку. – Ты про сестру мою не забыл часом? Не забыл, по какому случаю мы гуляем?

– «Холост-неженатой,

Белой кудреватой!»

– Прощай, жизнь холостая! – крикнул Мишель, дирижируя бокалом. – Пожили, покутили. Прощай, Матрёша, – и поцеловал свою туземку в оливковую ключицу. – Пожелай мне счастья.

– Дай вам Бог, князь, счастья большого! – провозгласила та с театральным цыганским акцентом.

– Смотри, Мишель. На ноги встану – так ведь и до барьера сумею доковылять!..

– Кстати… – Мишель отстранился от индианки, – насчёт дуэлей. Что там произошло между Сашкой Дашковым и этим несчастным кавалергардом?

– Разве он тебе не сказал? Вы же вроде друзья?..

– Сослуживцы. Я его не застал, Сашка вдруг уехал в деревню. А нынче я получаю известие, что он в Персии… Так всё же: не знаешь ли, каков был повод к дуэли?

– Какой-то пустяк. Забела был бретёр страшный. Стрелялся, наверное, дюжину раз, безо всякой причины…

И тут, заглушая наш разговор, все ударили хором, и индианка, и Ксюшка, и остальные:

– «Гей гоп, та гара!

Гей гоп-гай, та гара!

Ай, батюшки, караул:

Цыган в море утонул!

Не в реке, не в озере,

На дворе в колодезе!..»

Можно жить! – думал я. Вот и кондуктора мне поменяли… Может, ещё и не выгонят? А если ещё и наливать будут – хоть по чуть-чуть…

– «Скажи, Мишель, вот что…» – продиктовал ровный голос в наушнике.

– А скажи-ка ты мне, брат Мишель. Не встречал ли ты в Австрии некоего барона фон Функе?

– Встречал не раз – и гостил у него. У старика прекрасная резиденция…

– Он старик?

– Ему уж шестой десяток, я думаю… Прекрасная резиденция в Оберрорбахе. Они с женой очень любезны. Детей у них, правда, нет. Барон слаб здоровьем. Что ещё рассказать…

– Я составил себе представление, Миша. Благодарю.

Речь шла о моей бывшей невесте. По сценарию, в юности я был помолвлен с одной славной девушкой. Когда я был ранен, она всё равно хотела выйти за меня замуж, но я разорвал помолвку – из благородства, чтобы она не жертвовала своим счастьем для инвалида. Письма отсылал ей обратно нераспечатанными. Через несколько лет она вышла замуж за этого Функе. Закадровую юношескую любовь шоуманипуляторы тоже назвали Марией – по совпадению? Или по наущению Алки?..

Вокруг нас с новой силой заверещали и завизжали, двинулись и понеслись, полетели чёрные косы, яркие рукава, скользкие шёлковые кушаки-шаровары, замелькали и зарябили взбитые юбки, лица, лоснящиеся от пота, блестящие выпученные глаза:

– «Навлыджяса, навлыджяса,

Ли кана ли бимиро!

Никому так не досталось,

Как мне горькой сироте,

Съела рыбушку живую –

Трепещится в животе!»

Я почувствовал, что меня осторожно подталкивают, подпихивают: заглядевшись на хоровод, я отвлёкся от моей Ксюши, а она протягивала мне бокал. Я налил ей почти до краёв, гордясь собственным великодушием (последним делюсь, цени!), выплеснул себе остатки, мы громко, опасно, с размаху чокнулись, она опрокинула свой бокал, и я уже было собрался сделать глоток, как моя скромница, отбросив густые волосы, наклонилась – и поцеловала меня прямо в губы своими пахнущими вином губами.

Ах вот оно как? – воспрял я. Ай да Ксюша! – и потянулся было обнять покрепче… как вдруг в голове сверкнуло: «А Оленька?»

Я говорю про какие-то доли мгновения – но ведь странно, не правда ли, ужасно странно, даже сам успел удивиться: в этот момент я вспомнил не про Марину, а ведь она вполне могла видеть по телевизору нашу гульбу; не подумал, как выгляжу в глазах сына, – нет: меня остановила сестра, ненастоящая, несуществующая, выдуманная сценаристами…

И как во сне, где не бывает границы между воспоминанием и реальностью, между мыслью и явью, – дверь распахнулась и в комнату вбежала Ольга! Я отшатнулся от Ксюши и стал предательски её выпихивать с кресла…

За сорок дней Ольга ни разу не заходила ко мне, а я никогда не бывал в её комнате. Вообще, для нашего девятнадцатого века – небывалое происшествие: чтобы женщина, пусть сестра, без спроса, без стука, без объявления ворвалась на мужскую половину дома… невероятно! Скандал!..

Не обращая внимания на рассыпавшихся цыган, на Мишеля, который тоже пытался выпутаться из своей индианки, одновременно запахивая на груди рубашку, – Ольга в домашнем платье, с полураспущенными, кое-как схваченными волосами бросилась прямо ко мне и, схватив меня за руки, закричала:

– Алёша! С папенькою удар!

Песня оборвалась. Покатилось и стихло гитарное эхо.

Цыгане исчезли так быстро, как будто они были не люди, а взбитая пена: в одну секунду поблёкла, осела, распалась, рассыпалась – и её нет.

12

Кондуктор предупредил, что предстоит второе включение после программы «Время». То есть через полчаса или через сорок минут, сколько там идут новости, нас снова покажут на Первой кнопке, второй раз за вечер.

За сорок дней такого ещё не случалось. Пусть не ровно в девять, как обещал шоураннер, но в четверть десятого маменька с Ольгой, как правило, удалялись к себе. Видимо, у них в комнатах камер не было – или на ночь эти камеры отключали – и маменька с Ольгой через какие-то задние лестницы выходили из павильона. Я оставался в коробке один.

Хотя порой, уже в полусне, мне казалось, что я слышу отзвуки голосов, что Оленька совсем рядом, в нескольких метрах…

В любом случае, все сценарии упирались в программу «Время». Точно так же и вечером 24 января: мы с Мишелем догуливали со своими цыганками, он уезжал восвояси, а я ложился в постель. Никакой Ольги с криками про удар в тексте не было.

Что бы всё это могло значить? – размышлял я. Хотят застать нас врасплох, чтобы мы реагировали естественно?

Да пожалуйста! После трёх стаканов вина мне всё было нипочём.

Минут в десять десятого прибежала Дуняша и покатила меня по сумрачному коридору. Нас обогнали слуги, они тащили какие-то вёдра, расплёскивали на пол воду.

Пока шла программа «Время», мы с Ольгой молча сидели в диванной, которая примыкала к папенькиному кабинету. Что за «удар» такой? – думал я. Инфаркт? Инсульт? Да, наверное, микроинсульт – у графа кривился рот, когда он приехал из подмосковной. Теперь, значит, второй удар. Ничего, оклемается: ему ещё два месяца тут куковать. Не может же он все два месяца пролежать на одре? Было бы глупо так ограничивать самого рейтингового артиста…

Почему-то я совершенно не помню маменьку в тот момент. Может, маменька была внутри, в кабинете? Нет, у меня полное ощущение, что внутри мы оказались втроём: сам старый граф, я и Ферапонт. А, ещё доктор четвёртый… Всё, всё, не буду вас путать, постараюсь рассказывать по порядку.

Стало быть, мы с сестрой полчаса просидели в диванной, потом, очевидно, программа «Время» закончилась, всё опять собралось, подтянулось, из папенькиных дверей вышел нахмуренный Ферапонт – безмолвно, строго, почтительно поклонился – сначала мне, потом Ольге. Её он жестом остановил, а меня сам вкатил в кабинет.

В полумраке белели подушки: старый граф полулежал в «вольтеровском» кресле. Шторы были задёрнуты. Дородный мужчина (доктор) держал на весу руку старого графа и слушал пульс.

Ферапонт подкатил меня ближе и занял место с другой стороны высокого кресла. Измерив пульс, доктор положил руку старого графа на одеяло, которым тот был укрыт до пояса, – и осторожно вышел из кабинета.

Ещё прежде чем кондуктор мне подсказал: «Целуйте руку», – я обратил внимание, какими большими кажутся жилистые крестьянские руки Бориса Васильевича на одеяле – и очень отчётливо вспомнил, как больше двадцати лет назад, не дождавшись ответа на стук и на оклики, вошёл к дедушке. Тоже был поздний вечер, меня целый день не было дома: с утра в школе, потом у двух репетиторов, – а вернувшись, я сразу заметил, что под дверью у дедушки не горит свет. У дедушки был очень твёрдый режим, в это время он никогда не ложился. Я постучался. Подождал. Постучал ещё. Позвал дедушку. Толкнул дверь и вошёл. В кабинете были задёрнуты шторы (видимо, со вчерашнего вечера), я дёрнул нитку, которой включался торшер. Так же лежали руки поверх одеяла, только у дедушки ладони были гораздо ýже, чем у Бориса Васильевича, а пальцы – длиннее.

И дедушка лежал молча, а старый граф захрипел:

– Э-э-о.

– Хочет поговорить с вами, ваше сиятельство, – почтительно и в то же время сурово сказал Ферапонт. Я повернул руками колёса, придвинулся ещё ближе.

– Н-му, – выдавил из себя старый граф. – Н-гу.

– Что, папенька?

– Н-н-му-н.

Я посмотрел на Ферапонта, тот чуть-чуть поднял плечи: мол, тоже не понимаю. Старый граф перевёл дыхание и повторил, чуть иначе:

– Н-ду-н.

– Дунь? – переспросил я.

– Й-й-э, – замычал старый граф, кривя и растягивая лицо.

– «Нет», – перевёл Ферапонт.

– Н-ду.

– Думаю? Будь? Пусть? – Я напрягался вместе со старым графом, но чувствовал себя совершенно беспомощным.

– По буквам, – сказал кондуктор. – Берите за руку и называйте буквы по очереди: аз, буки, веди…

– Папенька, – я дотронулся до одеяла, но взять старого графа за руку не решился. – Я буду перечислять буквы. Когда назову правильную, дай мне знать. Потом следующую, и так всё слово. Первая буква. А-а…

– «Аз», – поправил меня кондуктор.

– Аз, – повторил я.

– «Буки».

– Буки… Веди… Глагол… Добро… Есть… Жив-вете… – запнулся я.

Старый граф зашевелился:

– Н-га.

– «Да», – шепнул Ферапонт.

– Первая буква «ж»?

– Нга.

– Хорошо. Слава Богу. Вторая буква: аз… буки… веди… глагол… добро…

– Н-на!

– Ж-д…

– Н-гу!

– «Жду»?

– Н-на! Й-й-х… – отчаянно задышал, замычал старый граф. – Н-гу-н!

– Папенька, подожди, не тревожься… «Жду»… «Ждут»?

– Н-на!

– «Ждут», стало быть, «ждут». Видишь, я понял. Ты всё понятно говоришь. Кого ждут?

– Н-н-м-м-а. Н-м-я. Нмя.

– Меня?

– Н-га!

– Тебя ждут, папенька?

– Й-н-йе!

– Нет? Не тебя?

– Н-н-ем-мя.

– Меня… в смысле «тебя»? Меня ждут?

– Н-га!

– Меня, Алексея, сына твоего, ждут?

– Нма. Нн-е-м-мя н-нэ н-нгу-н.

– «Тебя… ждут». Кто ждёт, папенька?

– Н-нэ. Й-нэ.

– По буквам, – буркнул кондуктор.

– Попробуй снова по буквам. Аз… буки… веди…

– Н-га. Н-нэ.

– В… Все?

– Н-га! Немя й-нэ нду.

– «Тебя все ждут»?

– Н-га.

– Где меня ждут, папенька? Кто меня ждёт?

Старый граф закрыл глаза и вздохнул. Я подождал минуту, другую. Ничего не происходило. Ферапонт наклонился к старому графу, послушал дыхание. Потом приблизил ко мне свои бакенбарды, шепнул:

– Он забылся.

С усилием развернул моё кресло, вывез наружу – и с поклоном затворил дверь.

– Конец эфира, – с облегчением сообщил кондуктор.

Но фраза, вымученная таким трудом, конечно, застряла у меня в голове. Кто меня ждёт? «Все»? Кто «все»? Почему ждут? Где ждут?

13

Следующей ночью мне не дали времени выспаться. Это меня возмутило: сценарий сценарием, но должны же быть человеческие условия! Что за пытка бессонницей?! Я так в очередной жалобе и написал.

Ольге с маменькой тоже спать не давали: мы все якобы переживали за старого графа, приходили в диванную, сидели-высиживали под дверью (непонятно зачем: для жалкой тысячи зрителей в интернете в три часа ночи?) – задавали «врачам» одни и те же бессмысленные вопросы, клевали носом…

Я задрёмывал, выдирался из полусна, мне приходилось напоминать себе: это неправда, за дверью не мой настоящий отец и не дедушка, а актёр Борис Васильевич Жуков, и даже его там, наверное, нет – спокойненько вышел через какой-нибудь потайной выход и спит себе дома без задних ног. И наверняка скоро выздоровеет. Он должен здесь провести ещё два месяца, следовательно, скоро ему станет лучше – то есть не ему, а его персонажу… и т. д. Но тревога не унималась – чисто физиологическая, от усталости, от недосыпа.

Наутро снова не предоставили текст. Весь день тянулась бессмысленная суета. В доме собралась куча священников. Ближе к вечеру их чернело по комнатам и коридорам не меньше десятка. Наверно, не все одинаково важные: кто-то явно моложе, может, какие-нибудь помощники, – все в одинаковых чёрных рясах, я не различал, кто из них в каком звании.

Перед вечерним включением Дуняша сняла с меня шейный платок и жилет – как в то утро, когда делали маски, – и в таком непривычном (и неприличном) виде вывезла в коридор. Мимо нас, шурша рясами, прошли два незнакомых священника. Один, рослый, с большим толстым носом, вдруг оглянулся, остановился и грубо спросил:

– Ты крещёный?

Я опешил. Во-первых, почему «ты»? Я граф, а ты кто? Во-вторых… мы в девятнадцатом веке, какие могут быть варианты?

– Разумеется…

– Как зовут?

– Алексей…

– Алекси́й, – недовольно поправил он и по-хозяйски прошёл в кабинет старого графа.

* * *

В кабинете было темно и дымно, горело много свечей. Высокое кресло было теперь передвинуто ближе к иконам. Глаза старого графа были закрыты. Перед креслом стояли маменька с Ольгой в домашних платьях и чепчиках, по стенам – слуги.

Молодые священники пели – слаженно, монотонно и непонятно, я разбирал только «аллилуйя», которое много раз повторялось. У тех священников, которые были постарше, появились на шеях длинные, почти до пола, золотые ленты, шириной примерно с кухонное полотенце. Ещё один, с лентой через плечо на манер портупеи, обошёл кабинет по периметру, дымя и звеня кадилом. Те, на кого он взмахивал, кланялись. Дым пах мылом. Дуняша придвинула меня ближе к маменьке и сунула мне в руку свечку.

Я услышал, как один священник спросил другого – как раз того с толстым носом, который ко мне обратился на «ты»:

– Их не мажем?

– Всех мажем, – ответил носатый. – Все православные.

Третий священник что-то пробулькал, четвёртый сказал густым голосом: «Ми-и-ир все-е-ем!» – поднял руку, и все поклонились. Потом опять стали читать молитвы, и в какой-то момент все начали зажигать свечи, которые держали в руках. У старого графа тоже была вставлена между пальцами свечка, её придерживал молодой слуга: было видно, что слуге неудобно стоять в полусогнутом положении.

Комната была уже капитально задымлена, мне щипало глаза. Я подумал: пригодится, если надо будет заплакать. У молодого в чёрном без ленты на шее – как я теперь уже догадывался, помощника – появилась в руках серебряная большая рюмка. Носатый священник с помощником подошли к высокому креслу, где неподвижно сидел старый граф. Носатый обмакнул кисточку в рюмку и несколько раз дотронулся этой кисточкой до лица и до рук старого графа. Все, кто был в комнате, – хор, слуги и даже маменька с Ольгой, – что-то запели жалобно в унисон. Я не понял слов, но кондуктор мне отчётливо продиктовал, чтобы я тоже мог петь:

– «Услыши ны, Боже,

Услыши ны, Владыко,

Услыши ны, Святы́й», –

и пояснил в паузе, что «ны» значит «нас».

После старого графа эти двое – носатый с помощником – подступили ко мне, к моему удивлению и испугу. Обмакнув кисточку и сказав:

– Исцели, Господи, раба Твоего Алексия… – носатый быстро нарисовал мне на лбу влажную петельку, потом на правой ноздре, на левой, крест-накрест на одной щеке, на другой…

Я сообразил, что это крест, а не петелька. Масло почти не пахло. Оливковое, подумал я. Или, может, какое-нибудь кукурузное…

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа…

– Поднимите руки, – велел кондуктор.

Я поднял руки перед собой, в правой была горящая свечка. Маменька её у меня отобрала. Носатый священник нарисовал мне крестик на правой руке, на левой… и остановился.

– Переверните, – шепнул помощник с серебряной рюмкой.

Я не сразу сообразил, что надо перевернуть руки ладонями вверх. Священник помазал мои запястья:

– Во исцеление души и тела, аминь, – и передвинулся к маменьке.

С ней и с Ольгой проделали то же самое, что со мной.

Снова что-то читали и пели, потом появился второй священник с тем же помощником, третий – и каждый раз мазали старого графа, меня, маменьку, Ольгу и нескольких слуг.

После четвёртого помазания у меня уже всё лицо было в масле, со лба масло стало просачиваться в глаза, глаза защипало ещё сильней, чем от дыма. После пятого я почувствовал, что масло вот-вот закапает с носа, затравленно оглянулся, увидел, что маменька втихаря промакивает лоб платком.

– Платок! – шепнул я Дуняше. Она выскользнула из комнаты, через минуту вернулась с платком.

По моим ощущениям, всё это продолжалось часа два, если не два с половиной, хотя потом выяснилось, меньше часа. Старому графу платок никто не давал, и под конец лицо у него сплошь блестело. А может, это уже не Борис Васильевич, а манекен в силиконовой маске? – подумал я.

Наконец, пение кончилось, все с облегчением зашевелились, закашляли, священники заговорили друг с другом, стали по очереди целоваться, прощаться и выходить из кабинета, а слуги обступили старого графа, кое-как его подняли, мешая друг другу и мелко переступая ногами в коротких штанах и чулках, перенесли в заднюю комнатку на кровать.

Повинуясь кондуктору, мы с Дуняшей подъехали к этой кровати – высокой, с занавесями и небольшим балдахином, и я опять сделал вид, что приложился к большой неподвижной руке, блестевшей от масла. Вблизи было видно, что это всё-таки настоящий Борис Васильевич и настоящая человеческая рука. За мной последовали маменька, Ольга.

В коридоре мы пожелали друг другу спокойной ночи. Дуняша отвезла меня в комнату. Я был весь в масле, скользкий и жирный, и приказал Дуняше готовить ванну.

– Не успеете, – флегматично заметил кондуктор. – У вас второе включение после программы «Время». Минут через двадцать семь – двадцать восемь.

Честно признаюсь: никакого предчувствия у меня не возникло. Только усталость и злость: какого чёрта шоураннеры не дают мне сценарий? Чего добиваются? Непроизвольных реакций? Бред…

Дуняша добыла мне полотенце, вымоченное в водке. Пахло волшебно. Эх, выжать бы его и выпить… Как в анекдоте: «кисонька, ещё капельку…» Обтёрся, швырнул промасленно-проспиртованное полотенце на пол.

– Можете помолиться пока, – напомнил кондуктор, как мне показалось, с иронией.

Ну спасибо! – злобно подумал я. Мало было сегодня этой нудоты. Но делать было нечего: махнул Дуняше, она меня подкатила к иконам, в наушнике зарядило угрюмое: «Благослови-и, влады-ыко-о… Благословен Бог наш, всегда, ныне, и присно, и во веки веко-о-ов…» Я стал понемногу задрёмывать (ночью удалось поспать от силы часа четыре, и то урывками), свечки начали растекаться, сливаться…

Внезапно дверь распахнулась, ворвалась Ольга – без стука, второй раз за эти два дня, в мою холостяцкую комнату – бросилась мне на шею:

– Алёша!..

Уткнулась в меня. Я порадовался, что успел протереть лицо водкой. Она задрожала, рыдая или изображая рыдания, сквозь ткань я почувствовал горячие выдохи у себя на груди и по-братски погладил её по гибкой спине, по плечам, позвонкам и лопаткам.

– Алёшенька! – Подняла на меня заплаканное лицо. – Его нет больше!

14

Вновь оказавшись в папенькином кабинете, я удивился, как много всего изменилось за полчаса. Дверь в заднюю комнату была открыта, кровать с балдахином подсвечена – мне показалось, даже слишком красиво, контрастно, как на старинной картине. На кровати лежало тело старого графа.

Здесь было явно прохладнее, чем во время церковного действа, будто бы кабинет пытались проветрить, но как следует не сумели или не успели. К церковному запаху воска и ладана примешивался кислый пиротехнический дым – и неожиданный запах хвои.

Под моими колёсами захрустело: пол был усыпан еловыми веточками. Или, может, сосновыми.

Рядом с кроватью стоял молодой человек в рясе – один из тех, кто недавно пел в хоре, – держал у живота книгу и бормотал очередные молитвы. Освещение было настроено так, что из темноты выступало только лицо и белый воротничок.

Мы с Ольгой пересекли кабинет – и увидели, что теперь на подушке уже не голова Бориса Васильевича, а маска. Маска действительно была сделана хорошо. Она была похожа на настоящего Жукова больше, чем обычно покойник бывает похож на того же самого человека при жизни.

Я, конечно, опять вспомнил дедушку – как он лежал на сцене МХАТа, на фоне чёрного задника, изголовье гроба было приподнято, чтобы дедушку было лучше видно из зала. Я тогда тоже подумал, что свет слишком контрастный, слишком «рисующий», бутафорский… а с другой стороны, какому свету и быть на сцене? Софиты-то те же самые… Театральными были и речи – трагичные, высокопарные. Но опять же – какими им быть, если все голоса были отлично поставленные, убедительные; все чувства – послушные повороту переключателя; слёзы – тоже надёжные, крупные, хорошо видные из последнего ряда… Насколько я знал, у дедушки не осталось (или никогда не было) близких друзей.

За дедушкиным гробом на чёрном заднике висела большая чёрно-белая фотография пятидесятых или шестидесятых годов, по всем тогдашним правилам: щёки отретушированы, притемнены, в глазах романтический блик, взгляд в светлое будущее мимо камеры. На фотографию падал косой луч софита. Венки, чёрные с золотом ленты, гвоздики, еловые лапы… От этих еловых лап возникало зимнее ощущение, хотя на улице было тепло, конец мая. Внутри гроба что-то белое, похожее на постель, – и смутное чувство, что как-то не очень прилично выставлять человека в постели на общее обозрение. На подушке лицо, в котором трудно было узнать…

– Постарайтесь заплакать, – сказал кондуктор.

Я не плакал на дедушкиных похоронах и поминках. И на отцовских, когда гроба никакого не было, а была только фотография, меньше дедушкиной раза в три и цветная, – тоже не плакал. И уж подавно мне не хотелось плакать при виде резиновой маски. Но, к счастью, глаза щипало от дыма, и от не до конца отмытого масла, и от недосыпа: я удержал зевок – и слёзы-таки навернулись.

– «Покой, Господи, душу усо-опшего раба-а Твоего-о», – нараспев повторял молодой священник (или не священник) в белом воротничке.

Вдруг Ольга произнесла:

– Не похож.

На секунду я испугался: она про маску?! Маску сделали не похоже? (Мне-то, наоборот, показалось, похоже.) Она что, хочет сейчас каминг-аут устроить в прямом эфире?

– У тебя есть портрет папеньки? – спросила Ольга, не отводя взгляд от маски.

– «Нет», – отозвался кондуктор.

Я повторил.

– Давай запомним его… таким, – Оленька завела назад гибкие руки, за затылком расстегнула цепочку, сняла со своей груди медальон, раскрыла, посмотрела на портрет графа, сделала паузу, поднесла медальон к губам, нежно поцеловала портрет, закрыла и протянула мне. Я взял круглую металлическую бомбошку, нагревшуюся на Оленькиной груди, – и подумал, возможен ли в сериале, который показывают в современной консервативной России, на Первой кнопке, инцест.

* * *

И продолжал думать о том же самом, когда вернулся в комнату и в полусне досиживал перед иконами свои вечерние двадцать минут…

А почему бы и нет? Пусть не буквально-брутально, как в первой серии «Игры престолов», – об этом, понятное дело, нечего и мечтать… Но вот, например, в том фильме про Древний Рим – они ведь друг к другу почти и не прикасаются – Хоакин Феникс и эта сестра, в которую он влюблён, всегда забываю, как эту актрису зовут… Хотя нет, совсем не прикасаться неинтересно… А, вот же: «Война и мир»! Не наша, конечно, а бибисишная. Там брат с сестрой, Элен и Анатоль, как их, Курагины, – вполне внятно в постели валяются и целуются… И ничего. Как раз шоуфюреры обещали, что «Дом Орловых» – по сути «Война и мир». Может, так и задумано?

А может, выяснится, что она мне вообще не сестра?.. Мишеля она явно не любит. Шах-Дашков далеко. А если окажется, что я не родной сын, а усыновлённый… Или она. Почему нет? Очень даже распространённый сюжетный ход. И тогда…

Я погладил тёплую гладкую выпуклость медальона, словно волшебную лампу, – и оказался верхом на куполе, который синел под окном у Камиля. С той лишь разницей, что купол целмсовского театра был разделён изнутри на какие-то перегородки, сегменты, фасетки, как глаз гигантской мухи, – а этот мой купол был сплошной, чёрный, как слезящийся глаз, как собственный мой зрачок, гладкий и такой скользкий, что я не мог ни за что зацепиться…

Не было разницы между мыслью и действием, опасением и опасностью: едва я подумал, что не могу удержаться – как начал проваливаться, почувствовал, что засыпаю, что круглый бок медальона, чёрная линза скользит, изгибается, подаётся навстречу, льнёт, затягивает меня, я вот-вот провалюсь, не могу поднять руку, пошевелиться…

…И не хочу. Не хочу напрягаться, бороться, барахтаться, сопротивляться. Бессмысленно. Гораздо лучше, слаще и горше поддаться, сдаться и утонуть, провалиться в чёрный зрачок объектива. На долю секунды мелькают жёлтые молнии «ОЭПП / ШТ 16-5Д», булькает пузырь воздуха в кулере, мысль «вот и всё», в смысле «я утонул» – и вдруг понимаю, что под водой тоже можно дышать.

Здешний воздух (или его заменитель) – немного странный, дистиллированный, неживой, – но вот я вдыхаю, и ничего страшного не происходит, я не захлёбываюсь. Я зря боялся. Здесь даже в каком-то смысле уютно. Мне здесь хорошо. Безопасно. Раз я утонул – со мной уже ничего не может случиться. Я неуязвим. Я свободен.

Свободен, как никогда раньше. Я ничего не боюсь. Ни о чём не забочусь – и никуда не спешу: я могу здесь пробыть любое количество времени. Собственно, времени для меня больше нет.

Как и вообще нет границ. Я в экране, в условных жидкокристаллических пикселях. Я в хрусталике глаза – в зрачках множества чужих глаз, в немигающих объективах по стенам и на потолке. Я как рыба в воде. Могу нырять, кувыркаться. Я быстрый, юркий, упругий. Могу плыть в любом направлении: могу налево, направо, вниз, вверх…

Из озорства – без всякой необходимости, а просто чтобы себе самому показать, как я теперь владею собой, своим телом, владею всей ситуацией, я, как рыбка, мигом сменил направление, резко повернул вправо, дёрнулся – и проснулся.

* * *

Дрожали язычки свечек перед иконами. Продолжал гудеть голос в наушнике. Я понял, что спал считаные секунды – может быть, доли секунды: даже рука не успела разжаться, я не уронил медальон.

Всё вокруг было так же – и в то же время всё стало другим. Теперь это была моя комната. В окно светила луна – от перекрестья рамы лежала тень на столе, на стене. Я был граф в девятнадцатом веке.

Прошу понять меня правильно: я не рехнулся за эти доли секунды. Конечно, я знал, что стена не из камня, а из гипсокартона; что за окном не луна, а прибор с фильтром «чахотка». И в то же самое время я чувствовал, что вокруг – моё пространство, моя территория. Я здесь хозяин. И просто: я – здесь.

Точно так же, как две минуты назад, как вчера и как позавчера, я сидел в кресле, был почти неподвижен – и в то же время свободен, как рыба в воде. Я владел собой – и пространством. Я был неуязвим. Чувство было не умозрительное, а физическое – в желудке, в горле, в руках, в ногах – резиновое, упругое, хулиганское ощущение, будто меня навели на резкость.

Я почти видел себя на экране. Опять же: спокойно, со мной не сделалось раздвоение личности, моё астральное тело не поднялось к потолку – и в то же время я очень отчётливо представлял себя со стороны.

Я чуял, где находятся камеры, – как матёрый грибник, ещё не видя очередной подосиновик, угадывает, какой листочек поднять…

Мне было невтерпёж испытать моё новоявленное могущество. Я вспомнил, что у меня в руке медальон с портретом старого графа. Я уже приноровился к тяжёлому креслу, способен был передвигаться самостоятельно (можно было, конечно, позвать Дуняшу, но мне не хотелось расплёскиваться, не хотелось делиться). Я повернулся и подкатился поближе к окну, чтобы на меня падал свет. Разжал ладонь. Выпуклая полированная чашечка медальона красиво блеснула. Я выдержал паузу. Левой рукой отжал боковую защёлку, крышка открылась. В голубоватом свете вполне различимы были черты Бориса Васильевича: белые волосы, белые брови, лысина, широкий нос.

Секунд десять я неподвижно смотрел на портрет, точно зная, как выгляжу в кадре. Свет за окном стал чуть ярче, как будто луна вышла из-за облаков.

Все предыдущие сорок дней я страшно мучился оттого, что каждый мой вздох необратимо фиксируется. Теперь я, наоборот, наслаждался. Пусть эта секунда останется навсегда, как алмаз. И эта секунда. И эта.

Пора! – решил я. И волшебным образом ощутил, как под горлом начинают лягаться рыдания. Не отрывая взгляд от портрета, прижал ладонь к верхней части груди и, сглотнув, страстно, судорожно зарыдал, как никогда не рыдал ни о дедушке, ни об отце.

Я рыдал с клокотанием, конвульсивно, самозабвенно – и в то же время боковым зрением видел, как выигрышно блестят слёзы в голубом свете.

Пусть повторяют. Чем чаще, тем лучше. Пусть смотрят и учатся. Пусть показывают студентам как идеальное изображение горя. Эта короткая сцена будет классикой мирового кино, думал я.

Я чувствовал, что нахожусь на вершине – как бы в центре зрачка, в зенице ока. Я сам – эта зеница.

Можно мне не давать сценарий, теперь я всё сделаю сам. Дом Орловых – мой дом. А. Орлов – это я.

А. = Я.

Второй том

Nel mezzo del cammin di nostra vita

Mi ritrovai per una selva oscura

Данте

Первая часть

Добро пожаловать, или Welcome to Hell

Занудный текст пробороздив до половины, извольте заглянуть в загробный мир.

Зачем звучит такое заявленье?

Середина шоу (спектакля, фильма, книги) напоминает так называемый «кризис однообразия» в браке[10]. Известно, что в среднем через пять-семь лет семейной жизни у супруги #1 возникает устойчивое ощущение, что она изучила супруга #2 как облупленного, наперёд знает всё, что он скажет и сделает, – и ей, супруге #1, делается невыносимо скучно. В то же время она ещё достаточно молода и ретива, чтобы соскочить с крючка и зажить новой жизнью.

То же самое происходит со зрителем – он зевает и говорит: «Всё понятно…»

Проблема в том, что он прав. По правилам классического детектива, убийца должен выйти на сцену в первой главе. Это правило актуально не только для детектива – для всякого шоу. Мы с вами должны как можно раньше выложить все свои карты на стол, объяснить правила, по которым играем, чтобы у зрителя появилось самое драгоценное чувство – чувство контроля. Если в середине (или, того хуже, в конце) мы предъявим новые вводные (deus ex machina), то разрушим это чувство контроля, зритель нас не простит.

А значит, к двухсотой-трёхсотой странице романа или к пятидесятой-шестидесятой минуте полнометражного фильма для нас наступает критическая ситуация. Мы должны выйти на новую степень качества, сделать, может быть, самый сильный ход в партии, некий «сверх-ход» – а новых ресурсов нет.

Здесь я и предлагаю обратиться за помощью к старику Данте.

* * *

Если вы прочитаете в оригинале первую строфу «Божественной комедии», то увидите, что хрестоматийный перевод неточен. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу», перевёл М. Лозинский. В оригинале же – Nel mezzo del cammin di nostra vita…

Nostra vita – не «земная жизнь», а «наша жизнь», как Cosa Nostra – «наше дело».

Вопрос: обращаясь к читателю или зрителю, какую именно жизнь (или часть её) автор вправе называть «нашей»? Мне думается, это минуты или часы, которые автор со зрителем провели вместе, – то есть, собственно, продолжительность шоу. Я рассказываю историю, зритель смотрит – это и есть «наша» совместная жизнь, nostra vita. А значит, в сумрачном (точнее, в ночном, тёмном, oscura) лесу лирический герой Данте очутился (ощутил-ся, обнаружил себя, ritrovai – т. е. сначала потерял, потом нашёл) не в середине всей своей прожитой жизни (тем более что в момент написания он не может знать, где эта середина), – а в середине своей истории, своего рассказа про эту жизнь, в середине своего шоу.

Гениальность решения заключается в том, что всю первую половину Данте отбрасывает – и начинает таки с середины. Любовь к Беатриче, смерть Беатриче, изгнание из Флоренции – всю предысторию он, как опытный шоураннер, рассовывает по коротким флешбэкам, а читателя отправляет прямиком в ад.

* * *

Если бы в нашем распоряжении был измеритель словесной энергии вроде счётчика Гейгера, мы бы увидели, что отдельно взятые буквы почти не фонят: «а», «б», «в», «г», «д» – стрелочка едва колышется. Но стоит две буковки соединить в слово «ад» – стрелка дёрнется как ошпаренная. На слово «рай» стрелка тоже отреагирует живо. Вообще, религиозная лексика («грех», «кощунство», «соблазн», «искушение», «святость», «пророчество», «покаяние», «преображение» и т. д.), хотя и заюзанная десятками тысяч рекламных роликов и билбордов, затрёпанная миллионами заголовков, – как ни удивительно, продолжает работать. Особенно бойко стрелка дозиметра реагирует, когда речь заходит про «мир иной». Причём если сравнить «ад» и «рай» – «ад» заряжен сильнее.

У читателя, который сталкивается с описанием потустороннего мира (или у зрителя, который видит изображение этого мира в кино), не отрастают новые нервы и не меняется гормональный состав. Триггеры остаются те же, которые я указал в первом томе: «кровь» и «любовь». С одной стороны – страх страданий и смерти, императив выжить любой ценой, т. е. первейший инстинкт самосохранения; с другой стороны – инстинкт продолжения рода, к которому приторочено стремление к наслаждению.

Первый инстинкт мощнее, поэтому страх адских мук в целом надёжнее, чем желание прогуляться по райским лужайкам или облачкам.

В течение полутысячи лет можно было ничтоже сумняшеся рисовать ад по лекалам старика Данте и Гюстава Доре. Но современный зритель, глядя на все эти скалы, пропасти, огненные пустыни, ощущает не ужас, а тёплую ностальгию, как будто попал в луна-парк для дошкольников.

Причина – не только в расцвете компьютерных технологий. Подсознательно зритель чует фундаментальный обман.

Ведь отчего страшны пропасти и крутые острые скалы? Оттого, что можно упасть и разбиться. Чем пугает пустыня? (Или, верней, подавляет и обессиливает, как ночной останкинский коридор.) Предчувствием изнеможения, жажды. Почему вызывает тревогу огонь? Огнём можно обжечься, в нём можно сгореть… если вы обладаете человеческим телом.

А если вы уже умерли и тела у вас больше нет – что же будет изнемогать? разбиваться? Что (или даже кто) будет гореть?

Шоураннеры прошлых столетий заглушали эти сомнения, выкручивая громкость на максимум, щедро используя спецэффекты. Увы, увы, всякий ресурс со временем оскудевает. Чем жарче мы раздуваем адское пламя, чем выше громоздим скалы – тем меньше доверия вызываем и тем больше иронии: «И это всё, на что вы способны? – усмехается зритель. – Эти горки я видел в “Нэшнл Джиографик”, Альпы, кажется, или Анды, только в документальном фильме орёл красиво летал, а вы даже орла приличного не сумели пририсовать…»

Что забавно, при этом зрителя продолжает притягивать потустороннее. Наш виртуальный дозиметр по-прежнему регистрирует радиацию. Зритель хочет сильных эмоций.

Можем ли мы утолить это желание?

Здесь самое время вспомнить про производственные лимиты.

Вряд ли вам сразу доверят снимать «Пиратов Карибского моря» или «Войну и мир». Бюджет вашего первого шоу, скорее всего, будет скромным.

Второе важное ограничение – независимо от бюджета – связано с темой шкалы. Вы помните? – перед второй частью первого тома я ввёл такое понятие. Если действие вашего шоу разворачивается в салонах и бальных залах, герои беседуют под сурдинку, а потом вы вдруг оглушаете зрителя рёвом адского пламени, вы тем самым уничтожаете, отменяете всё предыдущее, оно становится плоским, неразличимым.

Как же нам, уложившись в бюджет и в уже существующую шкалу, намагнитить зрительское внимание, включить новый регистр, выйти на сверхъестественный уровень? Все наши карты уже на столе – где нам найти новый козырь?

Коротко говоря – нигде. Его нет.

* * *

Если б я носил шляпу, то снял бы её перед Ф. М. Достоевским.

«Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? …Представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность»[11]. (Конец цитаты.)

Понимаете, в чём здесь фокус?

Автор как бы пасует, отказывается выполнять свою работу. Причём пас отдаётся читателю (в нашем случае – зрителю). Хочешь трансцендентального? Получи!

И зритель с недоумением видит серенькую бытовую картинку.

Если бы мы могли тончайшим временны́м скальпелем препарировать зрительскую реакцию, разложить её на микрофазы, на микросекунды, то вначале увидели бы ступор: позвольте, что же здесь интересного? Видал я деревенскую баньку (кухню хрущёвки, съёмочный павильон) – самое заурядное место на свете.

Но! Под этой тусклой картинкой подписано: «Вечность». Стало быть, потустороннее скрыто.

Интуитивно мы чувствуем: здесь есть логика. Выход в новое измерение должен быть где-то под боком. Где же он, этот выход, этот портал? В каком паучьем углу?

Вместо того чтобы закармливать зрителя внешними впечатлениями (пропастями, вулканами), мы сажаем его на голодный паёк. Не даём его вниманию внешнего выхода: наоборот, устремляем его вовнутрь, в туннели и коридоры собственной психики, и взрываем там адское пламя, как при делении атомного ядра! (Если что, извините, я в физике полный ноль.)

А в качестве вишенки – образцовая экономия. Построить или арендовать баньку (пустое офисное помещение, школьный класс, останкинский коридор) практически ничего не стоит. Особенно если сравнить с экспедицией в Альпы или в Сахару.

(Вообще, скромный бюджет – признак качественной сценарной работы. Если на вашем дебютном шоу случится перерасход, продюсеры долго будут от вас шарахаться. А вот если вы сможете вызвать сильные зрительские эмоции, почти ничего не потратив, – студии будут гоняться за вами с мешками денег. Как это произошло со стайкой моих любимцев – и с Содербергом, и с Тарантино, и с Тайко Вайтити.)

Есть и ещё одно важное приобретение. Оно радует и вдохновляет меня даже больше, чем экономия средств.

Приём, который я в честь Достоевского назову «Банька», даёт нам возможность дважды продать один и тот же материал: рассказать пол-истории, затем вернуться – и показать то же самое ещё раз, но уже под другим, «потусторонним» углом.

Единственное, на что придётся потратиться, – простенькая табличка или даже листок А4 (распечатанный на обычном бытовом принтере или надписанный от руки): «Вечность». Или «Загробный мир». Или «Потустороннее». Или «Тот свет». Или «Ад».

* * *

См. первую сцену: Герой разговаривает с искусителем. (Разумеется, действие происходит ночью: и Данте себя обнаружил в ночном лесу, и Фауст встретился с Мефистофелем после захода солнца.) Герой подписывает контракт, продаёт душу и расстаётся со своей прежней жизнью. Является провожатый в ливрее, как некий служебный бесёнок. Вслед за бесёнком герой нисходит в производственные катакомбы и недра: внизу существенно жарче, чем наверху, и труднее дышать. (Кстати, однажды на греческом острове Нисирос я в толпе туристов спустился в кратер вулкана. Было не то чтобы жарко, но душно, влажно, тепло – причём неприятно тепло, как бы от чужого немытого тела гигантских размеров, – и таки действительно пахло серой.)

В первом томе я мимоходом сравнил пучки электрических проводов с пучками нервов; вентиляционную шахту – с трахеей; отростки и закоулки транспортного коридора – тоже с некими анатомическими полостями. Таким образом я намекнул: а что, если герой заключён не в декорацию, а в рамки своего тела? Вы, наверное, слышали версию: знаменитый туннель, в котором оказываются после клинической смерти, – не что иное как собственный позвоночник умершего, а выход в конце туннеля – свод черепа, то место, где у новорожденных располагается родничок…

Спустившись в свою персональную преисподнюю, герой попадает в съёмочный павильон и продолжает выполнять ту же работу, что и в земной жизни. Он умер, но сам не знает об этом: если такая догадка порой и брезжит, он относится к этой мысли как к интеллектуальной игре.

Если мы – тоже как бы играючи – допустим существование параллельной (или, скорее, перпендикулярной) вселенной, нам будет легко согласиться с тем, что время «у нас» и «у них», «здесь» и «там» – может идти в разном темпе. Может быть, вы обращали внимание, что даже в нашей вселенной, во сне, за секунды до пробуждения происходит столько событий, что в «реальности» их хватило бы на недели и месяцы… Вдруг съёмочный павильон в письмах А. – это мираж, промелькнувший в первые миллисекунды загробного опыта?

При этом мы знаем: сознание человека не хаотично. Вся получаемая информация распределяется наподобие железной стружки в магнитных полях: есть «верх» – и «низ», «равновесие» и «дисбаланс», «неподвижность» – «динамика», «отталкивание» – «притяжение»… Любой новый опыт сразу же утверждается в своей ячейке; можно сказать, получает определённую роль.

Мы знаем из воспоминаний героя, что в «реальной жизни» он недобрал отцовской любви. Значит, в его «душе» живёт стремление восхищаться кем-либо старшим – и в то же время бороться с этим старшим, соперничать… В сценарии А. (не во внешнем сценарии сериала, а в его собственном, внутреннем) очень важна роль отца – неудивительно, что на эту роль сразу находится исполнитель. (И, кстати, логично, что персонаж Жукова умирает: отец – умирает, это подтверждено опытом А. в т. наз. «реальности».)

Также мы узнаём, что семейная жизнь героя несовершенна, присутствуют неизрасходованные желания: покорять, догонять, подчиняться и подчинять, наслаждаться игрой в кошки-мышки, страдать. У настоящего А. не было сиблингов, братьев или сестёр, в его внутренней картотеке нет раздела «Сестра». Поэтому Ольга, будучи номинально сестрой, перескакивает в ячейку «Объект желания».

Спрятанный в недрах Останкино павильон, замкнутый и в то же время обширный, похож на сознание А. – или, если кому угодно, на его «душу», спрятанную в недрах тела… А может быть, павильон – это просто-напросто черепная коробка?

На первый взгляд, сюжетная ситуация, предложенная в первом томе (актёр попадает на съёмки костюмного сериала, причём съёмки идут круглосуточно и т. д.), – эта модель могла показаться крайне надуманной, «умышленной», по выражению того же Фёдор Михалыча.

Но стоит нам допустить (а большинство наших зрителей склонны к этому допущению), что каждому человеку в какой-то момент предстоит испытать:

– ощущение изоляции;

– невозможность вернуться назад, в прежнюю жизнь;

– крайнюю неуверенность, зыбкость и беззащитность под взглядами тысяч зрителей (таких же, как он, голых дантовских «душ»), и получится, что опыт А. невероятно важен для каждого зрителя – жизненно… а точнее, смертельно важен, во всех мельчайших деталях…

* * *

Ну что? Разве мы не молодцы?

Как и было обещано, мы извлекли «добавленную стоимость» практически из ничего. Подстегнули зрительское внимание, не насыпав ни грамма свежего корма.

Герои всё те же. События те же, павильон тот же. А зритель взбодрился.

Можем двигаться дальше.

1

Наутро после смерти старого графа всё меня веселило – начиная с того, как крепко, смачно легла в ладонь фарфоровая бело-синяя ручка, как загремел колокольчиковый язычок: я проснулся гораздо раньше обычного и нарочно сильнее расколошматил, растормошил тишину. Пришла заспанная Дуняша. Все мне казались вялыми, квёлыми.

Внутри всё прыгало. Невыносимо было усиживать в кресле, хотелось скакать!

Я приказал Дуняше закрыть меня в ванной комнате, выпрыгнул из коляски – но буквально скакать побоялся: вдруг поскользнусь, что-нибудь зацеплю, грохоту будет… Стал приседать, сильнее, быстрее, даже немного подбрасывая себя вверх, и сильней вниз, вверх и вниз! Вверх и вниз!..

– Прекратите, – включился кондуктор. – Ваше сиятельство, никаких гимнастических упражнений в уборной, вы что! В доме стены дрожат. Сейчас вернётесь в свои покои – и там пожалуйста, гири, сколько угодно…

Я тягал гирьки и раньше. Теперь почти удвоил свой результат. Злился, что руки деревенеют, не дают мне устать, изнемочь, сбросить хотя бы малую часть того, что меня распирало. В этот день я научился самостоятельно выполнять разворот в своём кресле-каталке, одной рукой поворачивая рычаг, а другой – колесо. И ледяная ванна меня не могла охладить.

Будто в разгар зимы наступила весна. Будто мне было не тридцать восемь, а вдвое меньше, как в те времена, когда я втрескался в Машку: мне было жарко, я хотел драться, кричать!..

Я попытался внешне переложить, превратить это утробное жжение в скорбь, когда выслушивал соболезнования.

В нашем доме кружилось множество новых лиц. Священники и безбородые семинаристы бубнили псалмы. Какие-то похоронные личности жадно жужжали в уши маменьке с Митенькой… У меня почти не было реплик (с тех пор как мы вышли в эфир, мне день ото дня укорачивали сценарий), я был предоставлен себе.

Несколько раз возвращался к папенькиному одру, к силиконовой маске. Проверял чувство власти, которое родилось ночью. Оно не исчезло: я мог плакать тихо, мог плакать навзрыд – и продолжал себя видеть со стороны. Время ползло – и летело. Внезапно день кончился.

* * *

Утром в ванной я жадно схватил заламинированную тетрадку – и мне в глаза бросились ярко-зелёные полосы. Я догадался, что позавчерашнюю ночную сцену (с рыданиями, с медальоном при лунном свете) несколько раз повторяли. Зрители прибегали смотреть на меня. Рейтинг рос. Я уже стоял выше Ольги (у меня было плюс три с небольшим, у неё плюс два с чем-то), но всё ещё чуть ниже маменьки. Ну ничего, думал я, дайте срок.

Кроме священников и похоронных служителей в дом набились седые и лысые в зелёно-красных мундирах – однополчане старого графа. Под церковное пение лакеи подняли тяжёлый гроб светлого дерева, импозантный, резной, как ларец, с трудом, приподнимая изголовье, протиснули из двери кабинета (видать, не додумали шоудятлы, когда планировали декорацию), теснясь и толпясь, донесли до прихожей…

Кондуктор скомандовал мне:

– В кадре, крупно! – И повторял: – Держим крупный план, держим…

Вы понимаете, что происходило? Шоураннеры не могли показать, как гроб выносят из дома, – за дверью прихожей уже начиналось техническое помещение с проводами и осветительными приборами. Так что пришлось показывать моё трагическое лицо. Пока у меня по щеке катилась слеза, гроб наспех, наперекосяк выволокли из павильона, маменька, Ольга, Митенька и все массовщики высыпались наружу, дом опустел.

* * *

Когда всё стихло, мы с Дуняшей отправились в кабинет старого графа. День был по-зимнему пасмурный, Дуняша зажгла свечу на папенькином столе. Я старался пореже моргать, глядя на пламя, чтобы оно отражалось в зрачках красиво и многозначительно. На самом же деле пытался вспомнить, как называется рычажок, спусковой крючок пистолета, на котором я так чудовищно прокололся месяц назад: «шниппель»? «шпиллер»?..

Хлопнула входная дверь, пробежали шаги, донёсся мужской голос с властными интонациями – и другой, женский, испуганный.

Я показал Дуняше глазами и кивком головы – она как можно плавнее, почти бесшумно выкатила меня в коридор – тёмный, как тот туннель в фильме про птичьи гнёзда. Мимо диванной комнаты, мимо прихожей… Впереди я увидел Митеньку в шубе и в тёплом цилиндре. Он мерил шагами сиреневую гостиную, оглядывался на две двери, которые из гостиной вели в маменькины покои.

Заслышав скрип моего драндулета, Митенька обернулся, лицо у него было злое. Он рефлекторно сдёрнул цилиндр.

– Авдотья, – процедил я. – Иди внутрь. Проследи за порядком. Живо, живо, живо!

Дуняша бросилась со всех ног.

Едва за ней затворилась левая дверь, как правая дверь распахнулась – оттуда выскочила Агафья, одна из маменькиных служанок. Точно клоунский номер в цирке: одна дверь закрылась – другая сразу открылась. В руках у горничной была папка, обклеенная разноцветными пластмассовыми квадратиками. В сценарии этот предмет назывался «мозаиковый портфель».

– Назад! – скомандовал я. – Сию минуту неси обратно.

– Ис-сключительно по распоряжению их с-сиятельств-с… – прошипел Митенька, гипнотизируя горничную. – Для с-сугубой сохранности-с…

– Вздор! – оборвал я. Приказал горничной: – Верни на место. Немедля!

Горничная Агафья изобразила соляной столп. Конечно, я был для неё царь и бог – но она в жизни не получила от меня ни одного указания, да и видела-то меня нечасто, а Митенька («Дмитрий Васильевич») нанимал её на работу, она привыкла ему повиноваться…

– Дай с-сюда! – свистнул Митенька, вырывая портфель.

Агафья пискнула, съёжилась и мышкой юркнула обратно в дверь.

Митенька повернулся ко мне.

– Доверьтесь мне, ваше сиятельство… Я от сердца-с… Вот вам истинный крест-с…

Митенька продвигался в моём направлении, но вплотную приблизиться не решался. Коляска перегораживала коридор, он никак не мог меня миновать.

– Всю жизнь-с… – всхлипнул Митенька, – семьи вашей усердный слуга-с… Не за страх, а за совесть-с… Подозрительность ваша меня уязвляет в самое сердце-с… Не заслужил-с…

Подхныкивая и подскуливая, он тем не менее маленькими шажками просачивался вдоль стены, выжидая момент для рывка.

– А что там, в этих бумагах, я знать не знаю-с, ведать не ведаю-с…

– Врёшь! – Я с досадой подумал, что повторяюсь. Митенька выглядел в этой сцене разнообразнее, изворотливее, а мои реплики были как брёвна. – Отдай сейчас же!

Я протянул руку, и Митенька, будто и у него, как у горничной, за многие годы выработался рефлекс послушания, ткнулся было навстречу – и тут же отпрыгнул назад: в детстве это называлось «играть в собачку».

– В эти ужасные дни-с… Не стоит вам беспокоить себя заботами-с… Отложите-с…

– Я рассужу, что нужно и что не нужно.

– Мы не должны были встретиться, это случайность, – вдруг быстро-быстро, по-достоевскому лихорадочно зашептал Митенька, глядя мне прямо в глаза своими матовыми зрачками и не забывая медленно пробираться по стеночке. – Вы меня не услышали, не увидели, пропустили-с…

Он попытался продёрнуться мимо, но я рванулся и крепко, двумя руками поймал портфель. Пластиковые мозаичины (мозайки?) были на ощупь выпуклые, разноразмерные, скользкие.

– Право, граф, – Митенька перестал свистеть, поменял интонацию на интимную, – граф, поверьте: мудрее закрыть глаза, сохранить мир в семье… Будущее Орловых в ваших руках. Всё – в ваших – руках, – раздельно повторил он, на каждом слове дёргая портфель в разные стороны.

На долю секунды мне показалось, что мы с ним «играем в правду», как в Школе-студии, оживляем пословицу-поговорку: портфель – это будущее, мы физически держим его в руках.

– Батюшка ваш, царствие ему небесное, смотрит сейчас, ему больно, что вместо скорби – мы о мирском-с…

– Как ты смеешь! – взорвался я. – Пёс!

– Да, я пёс, пусть я пёс, вай, вай, вау-у-у, – тявкнул и подвыл Митенька, от неожиданности я чуть не покатился со смеху. Когда на сцене во время спектакля один актёр пытается рассмешить другого – это называется «раскалывает» или «колет».

Чтобы не расколоться, я наиграл гнев:

– Отдай!

– Пожалуйста, хорошо. – Внезапно Митенька разжал пальцы.

Я остался с портфелем в руках, как дурак, совершенно остолбеневший. В сценарии этого не было.

– Нет, не отдам! – он схватился опять. – Я себе не прощу! Не позволю разрушить всё, что я люблю… всё, что мы с вами любим… спокойствие её сиятельства… Лучше пожертвую вашим расположением… Собой пожертвую для любимой семьи!..

Каждая реплика сопровождалась сильным движением: он тянул, выворачивал портфель у меня из рук, дёргал влево и вправо.

В тексте была коротенькая ремарка, два слова: «перетягивают портфель». Этому учат на первом курсе – пыхтеть, напрягаться, в действительности едва касаясь предмета; поднимать какую-нибудь бумажку или картонку, словно она невероятно тяжёлая. Я был уверен, что предстоит детское упражнение на пантомиму, и абсолютно не был готов бороться по-настоящему.

Хватка Митеньки оказалась железной. Я вспомнил, что Митенька – то есть, конечно, не Митенька, а Артур Грдлян – циркач. Его шея была одной толщины с головой. Плечи покатые, как у штангиста. Жилистые длиннопалые руки. Ощущение было, что я не с человеком борюсь, а и впрямь с какой-то резиновой анакондой.

Но хуже, гораздо хуже было то, что он и по-актёрски выглядел так же сильнее, разнообразнее, интереснее, больше… Мне стало страшно. А что, если он попросту не отдаст мне портфель?

– Интриган! – крикнул я. Прозвучало беспомощно.

Он наклонился навстречу мне, близко, лицом к лицу.

– А вот батюшка ваш… – шепнул грустно, – никогда себе такого не позволяли-с-с…

Вдруг показал мне глазами, почти подмигнул – я взглянул вниз и увидел, что он только изображает, будто держит портфель мёртвой хваткой: на самом деле все пальцы правой руки и три левых пальца – даже не прикасаются к скользким мозаичинам, висят в воздухе, а портфель он удерживает указательным и большим. Он давал мне понять, что я двумя руками не могу вырвать то, что он держал двумя пальчиками.

– Они мне доверяли-с…

– Подлец!! – Я рванул портфель на себя… и в то же мгновение Митенька разжал пальцы. Я по инерции всем своим весом ударился в спинку кресла – и, каким тяжёлым оно ни было, перевернул: переднее колесо взмыло в воздух, я полетел назад и хрястнулся бы со всего размаху затылком… но Митенька легко поймал меня на лету, как родитель падающего ребёнка, и мягко-мягко и нежно поставил на место.

Ах ты сволочь какая, – подумал я и даже сам изумился, какая ненависть обуяла меня. – Горло перегрызу. Раздавлю.

2

Уже вечерело, когда вернулись маменька, Ольга и все, бывшие на похоронах. Митеньки нигде не было видно.

Людмила Ивановна и в обычные дни хладнокровием не отличалась, а в этот вечер и вовсе была не в себе. Может, на неё так подействовала похоронная тема. Я пытался ей рассказать про мозаиковый портфель, она постоянно перебивала, стонала, рыдала, а в следующий момент оживлённо, хвастливо и почти весело принималась рассказывать:

– Отпевание возглавлял митрополит! по просьбе твоего крёстного… Лакеи крёстного вышли в белых ливреях и с факелами… Твой крёстный сказал прекрасную речь, прекрасную!.. – Тут она вновь принималась рыдать.

«Крёстным» маменька называла князя Иоанна. Вы помните, что когда-то он «волочился» за маменькой – и, хотя дело было ещё до моего рождения, я как чопорный-добродетельный сын всем своим видом показывал, что в день похорон отца она могла бы вести себя поскромнее.

Повторяя «твой крёстный», маменька будто бы уверяла, что князь Иоанн связан не с ней, а со мной, причём эта связь исключительно благочестивая и возвышенная. Жалкий трюк, беспомощная увёртка.

– И ещё знаешь новость? – воскликнула маменька. – Функе умер! Фон Функе, муж Маши Абросимовой, барон. Уж два месяца!..

Я не сразу сообразил, что «Маша Абросимова» – это моя закадровая невеста, с которой я разорвал помолвку после ранения энное число лет назад.

– Траур выдержит и приедет в Москву. Маша, ну Маша же! – маменька теребила меня, чуть не прыгала, а я не знал, как реагировать, какие выгоды или угрозы могли быть связаны с появлением этой Маши из небытия…

– Маменька, да послушайте же и вы меня наконец! Из ваших комнат пытались выкрасть портфель с папенькиным завещанием…

– Кто посмел?!

– Митенька, ваш любимец.

– Не может быть!..

– Я воспрепятствовал. Отнял силой. Давайте же прочитаем не мешкая. Без посторонних…

* * *

Через десять минут мы втроём – маменька, Ольга и я – собрались в кабинете старого графа. Лакеи зажгли два трёхрогих подсвечника и исчезли. Я торжественно расстегнул мозаиковый портфель, извлёк листы, прошитые красным вощёным шнуром, скреплённые сургучом.

– «Духовное завещание», – прочитал я, как полагается, на опоре (по-нашему – по-актёрски так называется звук, который идёт не из горла, а из живота).

– «Во имя Святыя Единосущныя Животворящия и Неразделимыя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

Я, раб Божий граф Кирилл Ильич Орлов, штабс-капитан гвардии в отставке, будучи в престарелых моих летах, чувствуя в себе слабость и более надеясь отдать дух мой Всевышнему, нежели о продолжении моего века…»

Маменька хлюпнула.

– «…пишу сию духовную грамоту в целом уме и чувствительной памяти.

Завещаю московский дом с каменным и деревянным строением, находящиеся под залогом деревни Опалиху и Богучаровку с населенными на них дворами и в них людьми, состоящими по ревизии и записанными за мною, также все прочее движимое и недвижимое имение, моим законным наследникам: супруге, графине Анне Игнатиевне Орловой, сыну… – мой голос послушно дрогнул, – …графу Алексию Кирилловичу Орлову и дочери, графине Ольге Кирилловне Орловой.

Такожде при составлении сея грамоты не могу скрыть великия моея вины пред наследниками и родными, ибо дела мои оставляю в расстройстве. Деревни заложены в Опекунский совет. Другия долги означены в расходных книгах…»

Маменька ёрзала и вздыхала, промакивала глаза платочком: ей было невмоготу, что зрители смотрят не на неё, а на кого-то другого.

– «Однако есть вина паче прочих, каковую осьмнадцать лет я нес втайне… – Я выдержал паузу, – …и за каковую вину готовлюсь по смерти моей дать ответ пред Единым Спасителем и Искупителем нашим Иисус Христом.

В сей грамоте открываю, что, кроме законных моих детей, графа Алексия Кирилловича и графини Ольги Кирилловны Орловых, имею также незаконнорожденную дочь…»

Ольга ахнула.

– А я знала, – проговорила маменька загробным ба-сом.

– Как, маменька? Знали?

– Ложь!

– Где, в чём ложь, маменька?

– Везде ложь. – Маменька перекинула через плечо шаль, как тогу, сверкнула глазами: – Читай!

– «…незаконнорожденную дочь, нарицаемую Варвару Васильевну Черменеву, от роду семнадцати лет…»

– Черменёву? – переспросила Ольга. – У нас же Митенька – Черменёв. Что же, выходит, эта… Варвара…

– Да, да! – загремела маменька. – Младшая сестра Митьки! А ваш папенька – с матерью Митьки, с этой змеёй!..

– «С матерью сея девицы, помещицей Анной Михайловной Черменевой, проживавшей в соседней с нашим имением деревне Николо-Урюпино, я, великогрешный раб Божий, имел незаконную связь…»

– Как он мог! Променять на эдакое ничтожество… Что она могла в нём понимать?! Я бы её к себе в горничные не взяла! Я одна понимала его высоту… И так пасть! Втоптать в грязь… Негодяй! А я верила… И он верил, верил, всю жизнь только меня любил, меня одну… И вот так поступить!..

Я выждал минуту, понял, что маменька может так завывать ещё долго, и, чтобы окончательно не потерять нить, перебил её на полуслове:

– «…еще при жизни мужа ея, губернскаго секретаря Василья Стратоновича Черменева, скончавшагося впоследствии от грудной жабы. Девица сия нареченная Варвара была рождена по смерти Василья Стратоновича, но не позднее определенных законом 306 дней. Сие обстоятельство позволило ея несчастной матери…»

– Несчастной, ах, как же!..

– «…записать сию новорожденную дочерью своего законного мужа, так что девица приобрела его имя и все права дворянскаго звания. О прошлом же годе, издержав последнее свое имение на докторов, скончалась и мать ея, Анна Михайловна Черменева…»

– Собаке собачья и смерть!

– Маменька…

– Вот признательность людям, которые всем, всем пожертвовали для него! Нет, дети, на этом свете не существует ни чести, ни справедливости, один обман… Где я?! – взвыла маменька, решив, видимо, что она король Лир.

Готовясь к чтению завещания, я рассчитывал, что эта сцена будет моим бенефисом, я как бы приму эстафету от старого графа, выступлю от его лица, даже чуть-чуть сыграю его, унаследую рейтинг… Но у маменьки, очевидно, планы были другие.

– «Понеже сие завещание мое открыто и чтомо, из того явствует, что и я, грешный раб Божий, окончил земныя дни и предстал пред Небесным Владыкой… – здесь я запнулся, как бы сглотнув слезу, – …несчастная же сия девица осталась круглою сиротою, одна среди грубых людей.

К духовной грамоте сей прилагаю письмо на Высочайшее благовоззрение с просьбой во уважение моих заслуг пред отечеством дать дочери мое имя и титул, так чтобы она прозывалась впредь не Варварой Васильевной Черменевой, но графиней Варварой Кирилловной Орловой…»

– Через мой труп!

– Но если папенька завещает… – пробормотала Ольга.

– Подлог, – отрезала маменька. – Ложь. Бумага фальшивая.

– Так ведь папенькина рука…

– Опоили дурманом. Нет никакой Варвары и не было. И матери её не было, отдала Богу душу, и чёрт с ней! И говорить не хочу!.. – Маменька разгонялась. – Не смейте при мне!.. Да, грех, грех если есть на мне, большой грех – то ненависть к этой твари, к этой мерзавке! Втёрлась, опутала, опоила – это она, она его в могилу свела! Дрянная…

Помните, я говорил про селекторный переключатель? Как будто у маменьки сорвалась некая внутренняя пружина, и маменьку то швыряло в деревню под Харьковом, то заносило в Эсхила. Теперь мне казалось, что эта круглая ручка вертится как юла, все режимы слились в сплошную бессмысленную истерику. Ольга как-то ещё пыталась вступать с маменькой в диалог, а я даже не лез. Текст был важный, я должен был дочитать:

– «Моему сыну, графу Алексию Кирилловичу Орлову, завещаю отправить приложенное письмо на Государево имя и помолиться о том, чтобы по нашим военным заслугам просьба сия не осталась без удовлетворения.

Сродников и законных наследников со слезами молю отложить всякий гнев, коего я един заслуживаю, и, не оставив несчастную сию девицу матерним, братским и сестринским попечением, принять ея в дом ежели не как родную, коей она воистину и является, то хотя бы воспитан-ницей…»

– Ни-когда! В моём доме – ноги не будет!..

– Маменька, – я решился вступить, – зная ваше золотое сердце…

– Нет, у меня злое сердце! На этом свете надо быть злой! Хитрой. Гадкой! Кругом низость, обман, самая чёрная неблагодарность… А я-то дура! Ни сном ни духом… И вот плоды!

– Да ведь ребёнок-то не виноват?

– Ребёнок не виноват… Виноват! Семнадцать лет – уж не ребёнок! Я в семнадцать лет ого-го какая была!..

– Но если папенькина последняя воля…

– И хорошо! Замечательно! Я ничего не хотела и не хочу. Если эта пустая мерзкая бумажонка дороже… так и прекрасно! Я чувствовала. Я предвидела. Забирайте всё! С узелком, с котомкой пойду, в лаптях, босая пойду… Добивайте! Последую за отцом вашим… несчастным! Какой человек был! Ах, какой человек!..

Проверещав эту белиберду, маменька, красная, потная, с разлохматившейся причёской и, как мне показалось, в восторге от себя самой, выскочила из кабинета вон.

3

Мы с сестрицей довольно долго молчали.

Я искоса, исподлобья поглядывал на неё. Она смотрела перед собой, как будто сосредоточенно что-то обдумывала.

Ненакрашенная. Ещё бледней, чем обычно. Крылья носа и губы, особенно губы – розовые и припухшие, будто бы простудилась – или действительно плакала на морозе.

Я подумал, что ведь и ей приходится нелегко: хотя её, в отличие от меня, по ночам выпускают из павильона, но потом-то приходится каждый раз возвращаться обратно, к чужим людям, проводить с ними (с нами) дни и недели… Я-то один раз погрузился – и всё. А тут приходится каждый раз переключаться, включаться… Не робот ведь, живой человек… На сколько она моложе меня – лет на тринадцать? Двенадцать?..

– Всё так переменилось… – проговорила Ольга.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в 1830-е годы, сообразить: она говорит о том, что папеньки больше нет, – и о том, что, оказывается, у нас есть дополнительная сестра.

– Нужно пожалеть маменьку, – хмурясь, продолжила Ольга. – Её здоровье и прежде было расстроено… Сегодня она дважды падала в обморок. Как она всё это перенесёт? Я боюсь за неё.

Не перенесёт – и отлично! – подумал я. Скорей бы уже и правда двинула кони. Достала.

Ну ладно, это светлое будущее. А сейчас – что ты, милая моя, хочешь сказать? Ты на маменькиной стороне? Осторожно мне намекаешь: мол, не зови в дом эту новую девку? Маменькино здоровье – предлог. А на самом деле?

– Папá выразил свою волю, – рубанул я. – Исполнение этой воли – наш долг. Больше того: долг священный!

Ну-ка? Чем отобьёшься от священного долга?

– И то, что она Митенькина сестра… – вздохнула Ольга.

Ага, перевела разговор. Нет проблем.

– Да, да, это ставит всех нас в неловкое и двусмысленное положение к Митеньке. Как нам держаться с ним? Кто он нам? По-прежнему управляющий дома, слуга? Или… – я скривил губы: – …брат?

– Он с детства был мне…

– Помню, помню! – перебил я. – Товарищем игр, наперсником-конфидентом. Увы, с Митенькой нам придётся расстаться.

Метнула взгляд – и потупилась:

– Ты теперь в доме хозяин, Алёша.

Именно! Именно! Как хорошо, что произнесла это вслух, молодец! И покорность мне нравится.

Я вспомнил, как Оленька поцеловала мне руку, даже два раза: при нашем первом знакомстве, в синей гостиной – и на балу, в день премьеры. Мне стало тепло.

И она, почувствовав моё внутреннее изменение, распахнулась в ответ:

– Алёша, я не понимаю! Бог свидетель, как я любила папеньку… и всю жизнь… и осуждать не могу… но как же можно было так с маменькой поступить?.. да и с нами…

– Эх, барышня… – сказал я ласково, с высоты возраста, как какой-нибудь Ферапонт мог бы ей говорить – не сейчас даже, а когда она ещё была маленькой девочкой.

Поднял глаза, выбрал точку под притолокой, чуть правей того места, где, по моим прикидкам, гнездилась камера.

Я не отвернулся от Ольги полностью, не стал её жёстко перекрывать, как дрянь Красовский со мной поступил на балу, – но всё-таки занял такую позицию, чтобы камера меня взяла сверху и слева, в три четверти. Кое-какой опыт киношный у меня есть, и я знаю, что этот ракурс для меня выигрышен: глаза кажутся больше, волосы гуще, щёки худее.

– Мужчины – они ведь устроены по-другому, вам не понять… Вот я возвращаюсь из отпуска в полк. Знакомая коновязь – ещё не вижу, но чувствую, здесь и мой Грачик… Денщик денисовский, ты его помнишь, Лаврушка, кричит: «Гра-аф прие-еха-а-ал!..»

Я шёл (то есть говорил, рассказывал, продвигался) медленно, широко, – так же, как Борис Васильевич месяц назад описывал ночь перед дуэлью. Правильно ты сказала: теперь я хозяин, я главный. Раньше ты затаив дыхание слушала старого графа – теперь будешь слушать меня. Будь ты сто раз медалистка и чемпионка – мы сейчас не на катке, а на сцене. Точнее, в кадре. Смотри, девочка, и учись.

– …Сходятся офицеры: штаб-ротмистр Кирстен, вот с такими усами, Жерков… Обнимают меня, целуют и – наконец-то моя душа на месте. Всё остальное – и дом, и папенька с маменькой – будто за тысячу вёрст, в другом мире… А уж когда идёшь в заграничный поход – там и лица другие, и всё другое: дома, одежда, и говорят на другом языке…

– Постой, Алёша, но ведь Опалиха и Николо-Урюпино не за границей и не за тысячу вёрст?

– Так ведь это неважно! Вот в клуб я ездил всего лишь за две версты – но и там всё не такое, как дома. Папенька ездит… ездил в Опалиху на охоту – новые впечатления, другие люди кругом. Мужчина быстрее… – Разогнавшись, я чуть не сказал «быстрее переключается», но успел спохватиться, что слово не из девятнадцатого столетия, – …быстрее… входит в иные условия…

– А я никогда не «вхожу в иные условия», – сказала Ольга. – Не забываю, что у меня есть родная семья.

– Ты женщина. То есть хранительница очага. Мужчина живёт иначе: ведь если быть привязану к дому – как воевать? Как путешествовать, открывать новые страны? Даже охотиться – как? Мужчина должен вылететь из гнезда, внутренне оторваться от домочадцев…

– Хорошо, пусть, но при чём же здесь…

У Ольги как будто язык не поворачивался сказать «измена», или «любовница», или «внебрачная дочь».

– То же самое! Мужчина должен быть победителем, покорителем… Мне неловко с тобой обсуждать такие материи… но ты умница, ты поймёшь. Как ты думаешь, зачем мужчина… имеет интригу?

– Теряет голову… Страсть…

– Нет, не думаю. Страсть растёт постепенно. Если строго себе запретить – чувство не разовьётся, не пустит корни.

– Тогда зачем, почему? – спросила Ольга, глядя на меня чистыми голубыми глазами.

– А я тебе объясню.

Это было щекотно – «объяснять» двадцатипяти- или двадцатишестилетней барышне, явно прошедшей огонь, воду, лёд и медные трубы, зачем, видите ли, мужчина «имеет интригу».

– Обычно всему виною не сластолюбие и не страсть, а соперничество. Стремление победить. Представь себе: полк за границей… да хоть бы не за границей, а в Польше. Крошечное местечко, какое-нибудь Пши-бши-вши. Местный шляхтич в своей усадебке даёт бал. На всё местечко три панночки, из них одна – чуть миловиднее, чем другие. А нас, офицеров, человек двадцать, а то и тридцать. И что я? Влюблён в эту панночку!.. на один вечер. Я должен добиться её расположения, её улыбки – казалось, зачем? Дома меня ждёт невеста – ты помнишь Машу… Но сейчас, здесь, в этом местечке, готов стреляться со всяким соперником – только бы удостовериться, что я – лучший из всех. Красавица – верней, та, кого общее мнение выбрало на эту роль – на один только вечер, в этом жалком местечке, в этой усадебке, больше смахивающей на сарай, – должна выбрать меня! Меня…

Помните, я говорил: у актёров есть понятие «подложить», когда произносишь написанные слова, а имеешь в виду свой собственный жизненный опыт. Когда это удаётся, текст звучит совершенно иначе. Как будто буквально находишь внутри резонатор. Зритель это немедленно чувствует.

Когда я рассказывал Ольге про панночку в воображаемой польской усадьбе, напоминавшей сарай, конечно, я подложил себя настоящего – в павильоне из гипсокартона, с ней, с Оленькой Гололобовой. Посреди монолога про Польшу я опустил взгляд от притолоки, мы смотрели друг другу в глаза. Теперь я взял её за руки.

– Прости папеньку, – сказал я. – Если б он вспомнил про нас, устоял бы. Но в ту минуту он был от нас далеко, далеко…

А может, прикинул я, повременить пока с этой новой сестрой? Не звать её? Вот какая из нас с Оленькой получается пара… Молчим – а тишина не пустая, в тишине напряжение…

– Алёша, позволь, я сама поговорю с Митей.

Тьфу ты, подумал я. Опять она за своё. Почуяла слабину.

– Я отошлю его, – заспешила она, удерживая мои руки в своих, – ты не беспокойся… И маменьке объясню. Ты как мужчина отрубишь сплеча…

Ишь зараза какая, подумал я. Решила себе откусить все козырные диалоги – с Митенькой, с маменькой…

Хотел было возразить – а потом представил, как мне опять встретиться с Митенькой, то есть с Артуром, после того, как он поймал меня на лету и поставил на место… Пусть и правда Оля сама его отошлёт. Отошьёт. А что касается маменьки…

– С маменькой сейчас нужно особенно бережно, осторожно… – Ольга как будто услышала мои мысли.

– С ней трудно, – проворчал я, сдаваясь: мол, ладно, чёрт с вами с обеими, чирикайте там друг с другом по-бабьи, рейтинги намывайте.

– А уж мне-то как трудно! – воскликнула Оленька от души.

Мы с ней переглянулись и прямо-таки покатились со смеху оба, почти по-настоящему, почти по-родственному, тепло, живо! Разрядка после долгого напряжённого дня.

– Знаешь что? – сказал я и повернулся к папенькиному столу, остановился, внимательно посмотрел на кресло старого графа, как если бы он был здесь, с нами в комнате. – Давай помолимся об упокоении папенькиной души. Ты и я. Ему сейчас это нужно.

Ну да, я же парень религиозный. В любой затруднительной ситуации выход – «молиться». А шоуштирлицы небось музыку пустят. Чувствительную. Не будут же зрители в тишине наблюдать, как мы шевелим губами.

В наушнике включилась запись: гудение, как обычно, на одной ноте, и тот же текст, но звучащий чуть-чуть иначе, с другими паузами. Наверно, что-нибудь специально заупокойное. Я широко, уже привычно перекрестился и повторил за монахом:

– Моли-итвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас, аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе…

Оленька тоже перекрестилась и встала перед иконами на колени. Я посмотрел на неё одобрительно, она ответила мне – снизу вверх – доверчивым взглядом.

– Жив-вой, – запнулся я. Пошёл незнакомый текст. – Живы́й в помощи выш… Вышнего…

– Не обязательно повторять, – вмешался кондуктор. – Сейчас музыка идёт. Просто губами подвигайте. Можете помычать что-нибудь.

Ага, я был прав, во время нашей «молитвы» пустили музыку.

Ну, и что же мне с тобой делать? – думал я, невпопад повторяя слова, время от времени осеняя себя крестом и поглядывая то вниз – на сосредоточенную сестрицу Оленьку, то вперёд – на большую икону: вереница людей поднималась по лестнице навстречу Богу, который протягивал к ним руки с синего облака, причём шесть-семь человек почему-то висели на этой лестнице вниз головой.

Может, и впрямь не звать пока эту Варю? Посмотреть, как Оленька поведёт себя дальше…

– «…Душу раба Твоего, Спасе, упокой…»

– Упокой душу раба Твоего Кирилла! – громко произнёс я.

Оленька посмотрела на меня снизу вверх влюблёнными глазами.

Кто ты? – продолжал думать я. Что ты чувствуешь? Что нам предстоит пройти вместе?

– «Ты еси Бог, сошедый во ад…»

А с другой стороны, и на Варю эту интересно посмотреть, какая она. Похожа ли на сестру? В завещании сказано, что ей семнадцать. Но ведь актриса наверняка будет постарше… А вдруг не с Ольгой, а с этой новой сестрой предстоят какие-нибудь особые отношения? По матери-то она мне не сестра. А если и по отцу тоже нет? Почему маменька так настойчиво повторяет: «крёстный», «твой крёстный»? Может, я сын не старого графа, а Долгорукого? Очень даже легко…

– «Со святы-ми упо-ко-о-о-ой…»

И главное, вот что – весь мой богатый опыт общения с барышнями доказал: присутствие соперницы не препятствует развитию отношений, а наоборот, очень даже способствует. Как это называется… катализатор! Значит, с какого боку ни погляди, одна сестра хорошо, а две лучше. Решено. Зовём Варю.

Чтобы посреди заупокойных молитв улыбка не выглядела уж совсем неуместной, я постарался сделать её погрустней, потеплей, что-нибудь про всепрощение, уголки глаз опустить, вздохнуть… И всё-таки торжествующе улыбнулся Оленьке сверху вниз.

4

Ну вот опять! Черепаха завязла, а у Ахиллеса только пятки сверкают: я неделю убил на описание одних-единственных суток в конце января…

А на дворе уже середина лета. Июль! Вы можете себе такое представить?

Как моей черепахе догнать Ахиллеса? Только методом телепортации. Прыг – и мы с вами перескочили в конец зимы: я прождал целый месяц, пока в Доме Орловых наконец появилась младшая сестра Варя.

Плюс ещё одно важное для меня событие произошло в это утро – сеанс связи с домом, причём я услышал не только Марину, но и Сей Сеича.

Написал и задумался: точно ли это случилось одновременно? Может быть, сеанс связи был на день раньше?

А с другой стороны, какая вам разница. Вас ведь моя душа интересует, правильно? – а в душе (или, не знаю как там, в мозгу) два эти события слиплись. И, кстати, Сейка и Варя тоже как-то сцепились (в хорошем смысле): Варька мне сразу напомнила – и до сих пор напоминает Сей Сеича, я смотрю на неё и что-то такое испытываю щемящее…

Вы помните, как закончился первый мой разговор с домом: Марина ляпнула очередную глупость, я орал благим матом на весь павильон… После этого мы с Алкой почти два месяца торговались. Сначала она вообще ничего не хотела слышать: никакой звуковой связи, письма и только письма. Но из Марины писатель ещё хуже, чем из меня, – письма были короткие и формальные: мол, в Израиль съездили, Сейку положили в больницу «Ихилов», лечение помогло, но нужно несколько курсов, отпустили пока домой, скоро надо будет ехать ещё, денег вроде достаточно… По большому счёту, я всё, что хотел узнать, узнавал – и всё же мне не хватало живого голоса.

Наконец, мы пришли к компромиссному варианту: телефонную связь разрешили, но только одностороннюю. То есть слышать Марину я мог – а в ответ должен был отправлять письменные сообщения. Причём очень странно: не эсэмэски, а некие как бы радиограммы.

Мне объяснили – не знаю уж, обманули или правду сказали, – что, мол, эфирные студии, АСБ, защищены металлическими экранами, здесь внутри мобильная связь практически не работает, рвётся. Обыкновенные эсэмэски либо не доходят вовсе, либо доходят с большим опозданием.

Поэтому (как бы в моих собственных интересах) вместо обычного телефона мне, как и в прошлый раз, выдали рацию – а по рации ничего не напишешь, там десять кнопок и всё. Но в память сервера (или роутера, или самой этой рации, или не знаю чего) можно было загнать короткие сообщения, по числу кнопок (то, что, кажется, называется «горячие клавиши»): я нажимал кнопку с цифрой, и в следующую секунду Марина на том конце провода должна была получать сообщение на телефон. Очень криво, но выбора мне не дали.

Перебрав разные варианты, я составил десять таких коротких радиограмм:

«0» – «Нет».

«1» – «Да».

«2» – «Не знаю».

«3» – «Как Сейка?»

«4» – «Нужны подробности».

«5» – «Скажи другими словами».

«6» – «Сколько денег пришло?»

«7» – «Какое сегодня число?»

«8» – «Люблю».

«9» – «Осторожно, молчи».

Наверное, нужно пояснить фразы «5», «7» и «9».

У меня не совсем прошло подозрение, что шоужужелицы могли что-нибудь нахимичить с деньгами. Я много лет работал на озвучании и знал, что при должном старании можно склеить из отдельных слогов почти любое слово и даже фразу. Поэтому – чтобы мне вместо живой Марины не подсунули старую запись, чтобы удостовериться, что разговор происходит сейчас, – я включил уточняющие вопросы («Нужны подробности», «Скажи другими словами»).

Алка несколько раз повторила, что мы должны разговаривать только про жизнь семьи. Марина не может рассказывать, что происходит во внешнем мире. Мол, я, граф Орлов, живу в девятнадцатом веке, и нечего мне отвлекаться. Говорим про здоровье ребёнка, про деньги – и всё. Если вдруг появляются посторонние темы, нас тут же разъединяют.

Меня эти ограничения не смутили. Но, зная Маринкин талант наступать именно на те грабли, про которые её тридцать раз предупредили, я решил девятую кнопку использовать как клаксон.

* * *

Сеанс связи опять был назначен на раннее утро – по Марининым меркам, да и по моим собственным в прошлой жизни, прямо-таки зверски раннее. «Место встречи» тоже не изменилось. Единственной комнатой, в которой я хотя бы на десять минут мог укрыться от камер, была моя ванная.

Дуняшка закрыла дверь, я взгромоздился на ретирадное кресло, нашарил в ящике рацию, нажал зелёную кнопку, приложил рацию к уху – и вместо Марины услышал молодой мужской голос:

– Аллё?

Только через секунду я понял, что это Сей Сеич.

– Привет, пап… Это ты?

Голос почти незнакомый: более низкий, медленный, хрипловатый… взрослый. Из-за болезни? Или просто ломается? Нет, вроде ведь уже ломался, это ведь не бывает два раза… Или бывает?

– Пап, ты там?

Я спохватился, нажал цифру «один». Рация пискнула.

– «Да», – повторил Сей Сеич: видимо, прочитал эсэмэску. – Ну хорошо. Мама вышла, сейчас вернётся…

Я сразу же закипел: два месяца добивался этого разговора. Время назначили несколько дней назад. Куда «вышла»? Не могла раньше выйти или потерпеть пять минут?

– Эм… Очень сложно так говорить в одну сторону… Ну что тебе рассказать. Не знаю, вроде у нас всё в порядке…

Я нажал кнопку «три».

– «Как Сейка?» Да ничего, всё нормально. Ещё две недельки дают отдохнуть, потом обратно. Ты ведь знаешь, меня теперь в Израиле лечат?

Снова цифра «один». Он говорит «отдохнуть» – значит, всё-таки тяжело переносит… Говорит «всё нормально», но я же слышу, голос уставший.

– Не две недели, меньше, мама меня поправляет. Ну ладно, двенадцать дней. Да, мам. Одиннадцать. Мам, какая разница! Дай мне поговорить. Это мама вернулась… Ты сам-то как?

Ах, подумал я, надо было сообразить назначить кнопки «Плохо» и «Хорошо». Может, нажать первую «позитивную» кнопку? Поймёт ли он? Сейка нашёл решение, сам спросил:

– Хорошо?

Я нажал цифру «один» и подумал, что так себя должен чувствовать дух на спиритическом сеансе: хочется много всего сказать, а приходится выцеживать по буковке, и не про то, и не так…

– Ты суперзвезда теперь, – повторил он слова матери слово в слово. – На обложках, везде… Не знаю, очень странно так говорить без ответа… Чего сказать ещё… А, да: я беру с собой Майка Вазовски. В палату. Помнишь, зелёный с глазом? Из «Корпорации монстров». Там личные вещи почти не разрешают, только одежду. Чтобы не захламлять палату. Всё строго. Я взял только комп с зарядкой, телефон – и вот Майка Вазовски… Ну ладно, тут мама уже у меня вырывает… Давай, до связи тогда.

– Лёш, Лёш, привет… – закурлыкала в трубке Марина, а я опять разозлился: зачем отняла у ребёнка? Из ревности, что он со мной поговорит лишних двадцать секунд?

И ещё мне подумалось, что наши прежние, очень редкие разговоры с Сей Сеичем мало чем отличались от этого. Жили в одной квартире, а разговаривали как будто по этой рации, даже хуже, через помехи, не понимая друг друга и ничего не умея толком друг другу сказать.

Как в старом фильме мужчина в плаще кричал в трубку: «Оля! Слышишь меня?! Оля, Оля!..» (Эти кабинки междугородней связи стояли когда-то в здании Телеграфа, между Брюсовым переулком и Школой-студией.) «Ты как, Оля?!.» И в ответ: «Вася, Вася! Я-то нормально, ты как?» – «Оля!..» – «Вася!..» – и, в общем, весь разговор. Потом выходил из кабинки потный: «Ну, хоть голос услышал…»

Что вообще один человек способен сказать другому? Даже самому близкому…

* * *

Года два назад, нет, чуть больше – Сейке было тринадцать, – я решил, что он достаточно взрослый, и посадил посмотреть любимый фильм моей юности. Спустя двадцать лет некоторые эпизоды выглядели наивно, но я украдкой поглядывал на Сей Сеича – нет, вроде ему интересно было, особенно экшн: когда колесницы сшибались, тигры выскакивали из-под земли… Ближе к концу там есть актёрски очень мощная сцена: Хоакин Феникс, молодой император, влюблённый в собственную сестру, узнаёт, что сестра устроила против него заговор. Я спросил Сейку, имея в виду Хоакина Феникса:

– Узнаёшь? Это Джокер!

– Какой-то толстый, – недоверчиво сказал Сейка.

– Просто моложе на двадцать лет. Щенячья пухлость… Но потрясающий, да? Если ты не отвертишься от родового проклятия, – пошутил я, – если решишь стать актёром…

– Никогда в жизни! – ответил Сейка немедленно, без секунды раздумья.

Видимо, от неожиданности я не справился с мимикой, потому что он поспешил сгладить:

– Без обид только, да? Просто… ну, не моё.

Через какое-то время я переспросил, тогда что «твоё»? Кем ты хочешь работать, ты уже думал?

Сейка с такой же готовностью сказал:

– Федей.

– Кем?

– Фронтенд-девелопером. Фед. Не забивай себе голову, пап. Это компьютерная специальность.

Пишу про Сейку и снова чувствую, как царапает внутри этот комок, как будто просунули в грудь скомканную бумагу или картонку.

Когда он родился, мне только-только исполнилось двадцать два. Я и дома-то не бывал… Мог неделями не вспоминать, что у меня вообще есть какой-то ребё-нок…

В его детстве, наверно, лет от трёх-четырёх до восьми-девяти, у нас иногда бывали дурацкие радостные моменты – например, та же игра в «глаз не отвести». А потом у него начался переходный возраст наоборот. Он стал какой-то ужасно серьёзный и правильный. Как будто ему было не десять или двенадцать, а шестьдесят.

Может быть, он решил: в семье должен быть кто-то взрослый. Если родители не желают, взрослеть буду я. Актёр должен всегда оставаться полуребёнком, иначе он не сможет играть. Может, поэтому Сейка так шарахался от актёрской профессии?..

Если честно, нам было друг с другом неловко. Сейка при первой возможности уходил, закрывался у себя в комнате. А я включал телевизор, или дурацкие танчики, или просто садился на кухне с бутыл-кой.

Может, это передаётся из поколения в поколение… У меня с отцом тоже не было дружбы. У отца с дедушкой – и подавно…

На сцене-то у меня реакция быстрая, а в жизни, видимо, нет. Я с опозданием понял, чтó мне сказал мой сын: кроме каких-то самых необходимых вещей он взял в больницу зелёного чувака, которым мы с ним когда-то играли. Может, это вообще была единственная игра, которую мы с ним сами придумали…

Только после того, как он передал трубку Марине, я спохватился, что так и не нажал кнопку «восемь».

Твёрдый горький комок.

5

Хоть убейте, не могу вспомнить: всё-таки этот сеанс связи был в тот же день, когда приехала Варя, или накануне?.. Но вот что совершенно точно случилось в день Вариного приезда: Онуфрич выступил с предложением про балы.

Онуфрич к этому времени сделался у нас почти членом семьи: приходил почти каждое утро, сидел за бумагами, столовался…

Ах, тьфу, вы же ещё не знакомы с Онуфричем, я его проскочил, «промотал»… Нет, без Онуфрича не обойтись. Я должен хотя бы коротко описать его появление.

Первая фраза, которую он произнёс:

– Вете мус канцелярис, старая канцелярская мышь к вашим услугам.

Сорвал чиновничью треуголку, обнажил блестящую лысину с пёрышками на висках и на затылке, шаркнул ножкой, отвесил низкий поклон. Ух, подумал я, какой яркий.

– Разрешите представиться, коллежский асессор Крывелёв, Иван Онуфриевич.

– Домашний адвокат твоего крёстного, – влезла маменька. – Князь Иоанн прислал в помощь нам, разобраться в делах. Ты ведь Митю прогнал…

«Старая мышь», говорите? Я вспомнил доисторический мультик про Чипа и Дейла, там самого толстого и большого мыша звали Рокфор. Насчёт старости – чистой воды кокетство: лет, наверное, сорок семь – сорок восемь, крепыш, бакенбарды почти как у Ферапонта, кустистые, и непропорционально огромная лысая голова, – чистый гном.

Никогда раньше не видел эту физиономию – ни на сцене, ни на экране. Раз увидев, точно запомнил бы. Где такого нашли? Наверно, в каком-нибудь провинциальном театре. Такое же восхищение у меня в самый первый вечер вызвал Семён…

Стоп, спохватился я, вспомнив предателя-камердинера: а Онуфрич этот – может ли быть опасен? Я заглянул ему в маленькие блестящие глазки. Онуфрич был такой низенький, что, стоя, оказывался не выше меня сидящего в кресле-каталке. Я попытался представить, как нас со стороны видит зритель: я с золотыми кудрями – и этот лысый котёл… нет, вряд ли Онуфрич мог быть мне соперником. Наоборот, должен был меня выгодно оттенять.

Я пригласил его в папенькин кабинет. Онуфрич сразу облюбовал себе уголок за конторкой. Два лакея, Гаврила и Епифан, втащили горы митенькиных тетрадей и бухнули на конторку и на пол, подняв клубы пыли. (На съёмках мне приходилось видеть, как эту искусственную бутафорскую пыль – кажется, итальянского производства – сыпали из специальной пластмассовой банки, просеивали через ситечко…)

– Что здесь у нас? – Котлоголовый выбрал тетрадку и быстро перелистал толстыми пальчиками. – Векселя… Ваше сиятельство, отчего векселя всё простые?

– Знаете ли, гм…

– Иван Онуфрич, – подался вперёд, подсказал.

– Я человек, знаете ли, военный. Вензеля, трензеля – понимаю. А векселя – увольте, не смыслю в них ни нуля…

– Акела промахнулся, – услышал я.

– Что-о?

– Акила нон каптат мускас. Орёл не ловит мух, по-латыни, с вашего позволения, – подхихикнул Онуфрич, – не барское дело…

Латинское выражение мне понравилось, им можно было бы украсить фамильный герб.

– Простой вексель – это, в сущности, долговая расписка, – пояснил он. – С нею векселедателю деваться некуда – изволь платить. В то время как вексель переводной ещё надобно акцептировать… Фу-фу-фу, – он замахал руками, как будто отмахиваясь от мух или пчёл, – дела мушиные, скушные, недостойные вашего сиятельного внимания… Акила нон каптат мускас!

* * *

Он пришёл и на следующий день, и на третий, и на четвёртый. Устраивался за конторкой, прихлёбывал кофий, каллиграфическим почерком переписывал из расхристанных митенькиных тетрадей в свою.

И постепенно объяснял мне (и таким образом зрителям), как обстояли финансовые дела Орловых. Эти дела были не просто «расстроены», как выразился старый граф в своём завещании, дела были швах и табак. Деревни заложены-перезаложены, сумма долгов почти вдвое превысила стоимость дома и всех наших владений в целом.

Ко мне в кабинет – сначала робко, потом сплошной чередой – двинулись кредиторы. С некоторыми из них – например, с бывшими однополчанами папеньки – я беседовал сам. А большинство спихивал на Онуфрича. Он разговаривал с кредиторами вовсе не так учтиво и витиевато, как с нами, – а сухо и жёстко.

Без проволочек Онуфрич платил только тем, от кого зависело ежедневное существование и пропитание нашей семьи: булочнику, зеленщику, мяснику…

Пару раз Онуфрич продемонстрировал цирковое искусство считания денег: раздвинув пальцы – средний и безымянный – и поместив между пальцами стопку синих или розовых ассигнаций, выгибал эту стопку и перелистывал с такой скоростью, что толстые пальчики размножались, их становились не меньше пятнадцати-двадцати на каждой руке. Молодые лакеи аж замирали…

Вся эта канитель с долгами вызывала у меня довольно сильные чувства. В реальной жизни я очень хорошо знал, что такое долги. Только теперь, благодаря «Дому Орловых» этот груз перестал на меня давить: последний долг Марина вернула Камилю – и написала об этом, и несколько раз повторила во время последнего разговора, когда отняла трубку у Сейки.

Онуфрич рассказывал мне про долги графов Орловых, я делал насупленное лицо – но всё-таки я ещё не сошёл с ума окончательно, я понимал, что это долги по сценарию, понарошку – и они меня веселили своей игрушечностью.

При этом я пробовал просчитать: к чему вся эта ситуация приведёт? Как она отразится на мне (на моём персонаже)?

Например, если «опишут», отнимут дом за долги… вообще, может ли это произойти? Надо будет куда-нибудь переехать? В другую студию? А куда денут эту огромную дорогущую декорацию с залом для бальных танцев, со всем этим искусственным золотом, и лепниной, и зеркалами, и настоящим дубовым паркетом? Просто выкинут на помойку? Или здесь поселится кто-то другой, другая семья, ответвится новая линия сериала?..

В любом случае у меня не было никакого понятия, как рассчитаться с долгами графов Орловых, – оставалось ждать, что придумают сценаристы. Помощь откуда-нибудь да придёт…

* * *

В тот день, про который я всё пытаюсь вам рассказать, Онуфрич выпроводил одну особо настырную кредиторшу ни с чем; дальше, кряхтя и вздыхая (как он всегда расставался с деньгами), расплатился с приказчиком мелочной лавки; перелистал тетради в своём уголке за конторкой; задумался – и обратился ко мне:

– Осмелюсь ли, ваше сиятельство, высказать мой образ мыслей?

– Извольте, Иван Онуфрич, осмельтесь, – ответил я снисходительно, в той манере, в которой всегда с ним общался.

– С той поры, как мы впервые исчислили сумму наличных денег, она нимало не приросла, но напротив, почти вполовину секвестровалась…

– Откуда же было ей прирасти?

– О том и я говорю. Но ведь очевидно, ваше сиятельство, что этаким образом вы и всё ваше достойнейшее семейство скоро окажетесь вовсе без средств. Отчего бы вам не извлечь доход из прекрасного сего имения?

– Из какого же?

– Да вот этого самого, – Иван Онуфрич сделал округлый жест ручкой.

– Вы предлагаете мне продать дом? Или пустить постояльцев?

– Упаси Бог, ваше сиятельство. Я разумею не целый дом, а единственное помещение… Поверите ли, граф, в молодости я был один из лучших танцоров Москвы, и посейчас остаюсь до танцев большой охотник… Да-да, – он поймал мой насмешливый взгляд и вздохнул, сокрушённо одёргивая, как пингвин, круглые бока своего мундира. – Фронтис нулла фидес[12], не верьте внешности. Я короток с лучшими учителями танцев, с Дюпором, с Иогелем – и знаю от них достоверно, как трудно бывает нанять хорошую залу. У вас чудесная зала, просторная. Расположение дома также удобно. Сдавая залу внаймы по два раза в неделю, можно было бы окупить обыденные расходы…

Мне план Онуфрича показался достаточно убедительным, я его утвердил – а маменьку и сестру решил проинформировать за обедом.

6

Онуфрич обедал у нас регулярно, частенько задерживался и на ужин. За столом его блестящие глазки делались влажными. Я не знаю, откуда Маврикий выуживал свои рецепты, но меню у нас было просто невероятное. Раки в вине. Суп с брюнетками. Каплун под соусом из можжевеловых ягод. Сироп из фиалок…

Онуфрич уписывал шнельклопсфлейш и матлот из телячьих мозгов, успевая любезничать с маменькой и щеголять латинскими афоризмами. К нему быстро привыкли и не стесняясь вели при нём семейные разговоры.

У маменьки было три любимых конька, птица-тройка. Первым, в качестве коренного коня, – «крёстный», князь Иоанн Долгорукий, его обещание поддержать нас в несчастье (вот и Онуфрич самым своим присутствием как бы доказывал, что обещание исполняется). И мы с Ольгой как пристяжные лошадки: грядущее Оленькино замужество, многократное чтение писем от князя Мишеля (Ольга вздыхала и морщилась, но подчинялась) – и будущий приезд «Машеньки»: маменька ударялась в долгие воспоминания о временах, когда Машенька ещё не стала миллионершей, а была просто живая, милая девушка, суженая Алексиса… Тут уже я, в свою очередь, бил копытом, всем видом показывал, что эта тема мне неинтересна и неприятна. Маменьку наше сопротивление, кажется, вдохновляло.

– Я часто думаю, – обращалась она к своей глуховатой приятельнице Аграфене Филипповне, всегда обедавшей с нами, – часто думаю, отчего так несправедливо распределяется счастие жизни? За что Алексису судьба дала такую славную, такую прелестную Машеньку? Вы её помните, Аграфена Филипповна? Какой такт, какое уменье держать себя… А он всё сомневался, всё умствовал…

Те же самые выражения с точно теми же интонациями мы с Аграфеной Филипповной (и со зрителями) слышали уже раз пятнадцать. Я знал по опыту, что маменьку не удастся ни перебить, ни заткнуть. Оставалось мрачно жевать каплуна.

– Едва решился назначить помолвку – и что вы думали? 1812 год, отправился на войну, Бог знает…

В этот раз маменька не договорила «Бог знает зачем». Наверное, шоуфюреры ей объяснили, что это звучало непатриотично. Но интонация сохранилась: будто я отправился на войну по собственному капризу, играть в нелепые мужские игры.

– Машенька так хотела венчаться, но Алексис воспротивился. А когда его привезли бездыханного… – Маменька всхлипнула, промокнула глаза. – Ах, как это было ужасно. Мы и не чаяли, что он оправится… Машенька за ним ухаживала лучше всякой сиделки! С такой твёрдостью, с таким искусством… Я думаю, благодаря Маше он выздоровел. И что вы думаете? – повторила маменька точно так же, как и предыдущие пятнадцать раз. – Алексис её отослал! Вернул письма, вернул портрет, сказал, не желает, чтобы она связала себя с инвалидом…

– Маменька, вы пустяки говорите, – как бы не выдержал я.

– И хорошей фамилии… – Маменька, разумеется, не унялась. – Пол-Москвы за ней увивалось. А вышла за старика австрияка. Правда, за богача. Уехала с ним… И вот теперь овдовела. Судьба, судьба!.. Говорят, скоро будет в Москве. А я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Алексис на ней всё-таки женится. Как это было бы хорошо!

– Маменька! – я поднял голос.

– И, сказывают, привезёт английского доктора. Вообразите: по книгам из королевской библиотеки восстановил эликсир. Обезножевших ставит на ноги, безнадежным даёт полное выздоровление!

– Маменька, – мне еле удалось вклиниться, – у Ивана Онуфрича есть пропозиция куда более… – Я хотел сказать «актуальная», но засомневался, было ли это слово в пушкинские времена. А как ещё? «Реалистичная»? Нет, тоже не девятнадцатый век… «Жизненная»? «Своевременная»?

– Благодарю вас, граф, – выручил меня Онуфрич. – Мне совестно, ваши сиятельства, занимать ваше внимание таким низким предметом, но… Вы, конечно же, понимаете, что любая семья требует ежедневных, ежеминутных расходов. По нынешним обстоятельствам…

И Онуфрич вкратце обрисовал свой прожект.

– Это что же, мон шер? – рассеянно переспросила маменька. – Как это ты говоришь «детские вечера», я это не пойму. Какие «детские»?

– Детские танцевальные вечера, балы, ваше сиятельство. Вам не нужно будет заботиться ни о чём! На подобных балах нет хозяина и хозяйки, а лишь танцевальный учитель: он принимает билетики за уроки. Летает между гостями как пух! Нет веселей этих детских балов. Представьте себе: четырнадцати-, тринадцатилетние девочки в первый раз надели длинные платья. Хорошенькие, улыбаются, глазки горят, личики раскраснелись…

– Гусли, чистые гусли! – расхохоталась маменька. – Всегда заслушаюсь его. Смотрите, как расписал: девочки… У самого-то «личико раскраснелось»…

– Ну-с, ваше сиятельство, изволите ли принять положительное решение?

– Решение? – переспросила маменька с глупейшим видом. – Какое решение?

Вот за эти дешёвые клоунские приёмчики ей и капают рейтинги, злобно подумал я.

– Согласны ли вы, ваше сиятельство, – терпеливо повторил Иван Онуфрич, – устраивать в вашем доме, в вашей прекрасной зале подобные танцевальные вечера?

– Ну-у-у… – маменька вытянула губы трубочкой. Видно было: ей льстит, что все от неё ждут чего-то, но при этом она ни бельмеса ни понимает. – Балы, ты говоришь?..

– Да, детские вечера.

– Мы с покойным графом давали балы дважды в год. Но ты сам давеча говорил, что дела наши не в порядке…

– Об этом я и толкую, графиня. Чтобы поправить дела, нужно устраивать вечера по два раза в неделю: к примеру, по пятницам и воскресеньям…

Маменька выпучила глаза:

– Да ты что?! Какие ещё два раза в неделю? Шутишь?

– Иначе средств недостанет…

– Глупости! Вы меня, может, считаете за совершенную дуру, но я слишком знаю, как балы дороги!

– Ваше сиятельство, здесь происходит совсем обратное…

– Мало мне было покойного графа, – не слушала маменька, – с его клубом, охотой, театрами, бог знает чем! Теперь ещё «девочки тринадцатилетние», «глазки горят», да два раза в неделю? Вам «личики раскраснелись», а мне разорение? Нет, мои дорогие, бредни надо оставить! Я от вас ждала помощи, а вы вон что… Не согласна и не согласна! И больше не говорите таких пустяков. Нет и нет!

Повисла длинная пауза.

Вдруг Аграфена Филипповна с длинной шеей, похожая на морщинистую лягушку или на ящерицу, до этого не издавшая ни единого звука, медленно проскрежетала:

– Это – часом – не – история – о привидениях?

– Что?!

– Терпеть не могу – истории – о привидениях, – проскрипела старушка.

Иван Онуфрич расхохотался, мы вслед за ним – и одновременно заговорили: маменька с Ольгой, Онуфрич со мной. О чём говорили, неважно – кондуктор скомандовал: «гур-гур фоном, музыка».

Болтая, я думал, что вся прошедшая сцена прибавила очков маменьке – и убавила мне. Онуфрич мне рассказал про танцевальные вечера, я сразу же согласился. А маменька – нет. В конце концов она сдастся – балы-то эти на самом деле нужны не нам, а шоушейхам, чтобы картинка была красивая… Но получается, что окончательные решения принимает она, а не я. Это надо сломать…

Тут на пороге гостиной возник Ферапонт и доложил ровным официальным голосом:

– Варвара Васильевна Черменёва!

– Кто? – переспросила маменька. – Вар…

– Сестра! – отрубил я по-военному. – Я решил её вызвать.

Все ахнули.

– Эт-то ещё что тако-ое? – маменька начала древнегречески раздуваться. – Что это вы себе вздумали?! Тихой сапой, не ставя меня в известность…

Почему-то она обращалась ко мне на вы – наверное, чтобы было страшнее:

– Я вас спрашиваю!

И, не дав мне открыть рот, взревела, прижав руку ко лбу:

– В глазах темнеет! Удар!..

Подождав, пока к ней подбегут лакеи и пока Ольга успеет выбраться из-за стола, маменька осторожно упала, её подхватило несколько рук.

– Ферапонт, – сказал я с подчёркнутой невозмутимостью, – где Варвара Кирилловна?

– В прихожей, ваше сиятельство…

Дуняша выкатила моё кресло из-за стола. Онуфрич тоже поднялся.

– Ах, со мною удар! Умираю!.. – неслось нам вдогонку.

А я подумал: туда тебе и дорога.

* * *

Дом Орловых был сконструирован очень хитро, как соты. Если шоумаклерам нужно было выиграть время, они могли закрыть пару (две пары, три пары) дверей, и переход в соседнюю комнату превращался в целое путешествие. Поэтому взаимное расположение комнат было не так-то просто понять. Но за прошедшие месяцы я, разумеется, выучил, что прихожая находилась между синей гостиной и ломберной. Во время бала дверь из прихожей в гостиную была открыта. Однако в обычное, не танцевальное время, чтобы попасть из гостиной в прихожую, нужно было сначала выехать в коридор и обогнуть по периметру часть бальной залы.

За эту минуту я успел многое передумать. Конечно же, я заметил, где пролегла пограничная линия между двумя лагерями. В продолжение всего застольного разговора Онуфрич выказывал мне почтение как главе дома – и теперь отправился вместе со мной встречать Варю.

А Оля – та головы в мою сторону не повернула: прыгала вокруг маменьки вместе с горничными, что-то ей капала и прикладывала в честь фальшивого приступа.

Ну и чёрт с тобой, думал я. Хочешь остаться со старой маменькой, утонуть с ней – тони. А у меня появится молодая союзница.

Я вспомнил школьные времена: с каким прожорливым любопытством встречали любого новенького или новенькую. Здесь было то же самое чувство, только гораздо сильнее: представляете, с этой новенькой месяцами жить в одном павильоне бок о бок… Сначала нас было четверо, главных героев: я, Ольга, маменька и старый граф. Потом пятеро (с Митенькой). Потом на месяц мы остались втроём. И теперь нам опять подкидывают четвёртую – наверняка шоураннеры выбрали актрису сильную, необычную: должны же они подогревать зрительский интерес… А может, у нас с ней закрутится что-нибудь? Ещё непонятно, сестра она, не сестра… Вы мне английского доктора обещали, думал я, мысленно обращаясь к маменьке и примкнувшей к ней Ольге: как вылезу из проклятого кресла, как мы с этой Варей сплотимся, как жару вам зададим…

7

Гостья стояла в прихожей, низко опустив голову. На голове у неё был так называемый капор. Сейчас капором называют мягенький капюшончик, а у нас в девятнадцатом веке это была здоровенная шляпа в форме трубы с завязками под подбородком. Больше всего капор смахивал на мегафон, с которым помреж бегает по площадке.

Лицо гостьи было полностью скрыто в этом раструбе: виднелась только жидкая светло-серая прядь волос, и под лентами – тонкая шейка. Варя стояла, странно вывернув ноги: обычно так стоят те, кто занимался в детстве гимнастикой или балетом. На ней было наверчено довольно много одежды, плотной и грубой – но всё равно было видно, насколько она тонюсенькая: ручки-спички, талия, как говорится, осиная…

– Варвара Кирилловна! – воскликнул я на опоре, самым лучшим из своих голосов, самым богатым. – Добро пожаловать в родной дом! Как я рад наконец познакомиться с вами!

Гостья подняла голову – и в раструбе мегафона я увидел бледную, измождённую девочку. Не женщину, даже не девушку – девочку, недокормленного подростка, ровесницу Сейки. Я даже семнадцати бы ей не дал. Острый носик, светлые тусклые глазки.

– Я имею удовольствие быть знакомой… с вашим сиятельством, – заученно-механически проговорила она.

Голос мне не понравился. Даже больше скажу: с первых звуков меня поразило, насколько голос плохой. Она звучала и неуверенно, и в то же время развязно. Так говорят подростки с раёна, с рабочих окраин. И главное, голос был абсолютно не обработанный, не актёрский. Ещё хуже, чем у грузинского Митеньки. Я, если честно, маленько оторопел: кто это? – подумал я. Как она прошла кастинг?

– Вы, верно, меня не помните, – продолжила девочка на одной ноте, без малейшего выражения. – Я здесь у Дмитрия Васильевича жевала… Жи… вала. Жила.

Было видно невооружённым глазом (точнее, слышно невооружённым ухом), что ей, в отличие от нас, кондуктор просто диктует реплики, и она повторяет дословно, ничуть не пытаясь (или не умея) это скрывать.

– Ах вот как?.. Хм… Да-да, кажется, припоминаю… Но что ж мы стоим? Где ваши вещи, Варенька? Вы ведь позволите так себя называть?

– Вот. – Она ткнула пальцем в стоявшую рядом корзину, где были увязаны какие-то не очень чистые тряпки.

– И это всё? Хм, гм… Распорядись, – обратился я к Ферапонту, – распорядись, чтобы вещи Варвары Кирилловны…

Я замялся, не зная, куда нести – на женскую половину, к маменьке? Учитывая разразившийся псевдоприступ…

– Куда обычно? – Ферапонт улыбнулся девочке как давней знакомой.

– Да-да, спасибо, дяденька Ферапонт.

Ферапонт мигнул молодому лакею Гавриле, тот подхватил корзинку и скрылся.

– Вы, верно, устали с дороги, замёрзли? – продолжил я свою партию. – Желаете самовар? Или согреть вам… мадеры?.. Марсалы?

Я снова запнулся: марсала с мадерой упоминались в сценарии, но предлагать алкоголь ребёнку – выглядело диковато. Кто их знает, конечно, как у них там было устроено в 1830 году, но…

– Видите ли, ваше сиятельство, – пробарабанила девочка, глядя на меня в упор своими светлыми глазками. При том что у неё явно не было большого актёрского опыта (а скорее всего, не было никакого), она совершенно не волновалась. Вообще непохоже было, чтобы она испытывала хоть какие-то чувства. – Я не привыкла к этим… ко всяким удобствам. И лучше сразу выскажу, чтоб избежать недом… разумений. Вам, верно, кажется, будто все желают получить что-нибудь от богачей. А я никогда ничего не буду просить у вас. Если примете меня под свой кров, этого будет бле… более чем довольно. Вы меня к себе вызвали – я приехала. Но мне было бы тяжело, даже невыносимо служить причиной раздоров в семье, которая облагоб… облаго… детствовала меня.

В том, как она произнесла этот текст, не было ни намёка на внутреннее преодоление. Хотя достаточно было просто напрячь мышцы пресса. Звук выходил бы с усилием, и тогда зритель мог принять чисто физическое напряжение – за душевное. Элементарный приём, ему учат на первом курсе любого актёрского вуза… но было понятно, что девочка им не владела. Девочка не актриса… Но тогда кто она?

Из коридора послышался шум шагов, голосов – и на пороге возникла маменька. Она успела переодеться в домашнее платье – так называемый капот (видите, как у нас: то капор, то капот), похожий на очень широкую кружевную ночную рубашку. Маменьку с двух сторон поддерживали, почти несли на себе горничная Агафья и Ольга. Людмила Ивановна ухитрялась одновременно выполнять две взаимоисключающие задачи: она притворялась, что еле передвигает ноги, что вот-вот Богу душу отдаст – и в то же время давала понять, что приступ не настоящий: ей так хотелось скорее увидеть гостью, что не смогла утерпеть.

– Ах, сударыня, – заговорила маменька умирающим голосом, – сударыня Варвара… Васильевна, коли не ошибаюсь… Прошу извинить, извинить, не знала, сударыня, видит Бог, не знала, что вы удостоили нас своим посещением, проходила в домашнем костюме…

Мне вся эта сцена и эти слова показались ужасно знакомыми. Откуда-то спёрли шоушельмы – но откуда именно, я вспомнить не мог. Маменька произносила свой текст (особенно выразительно по сравнению с Варей), а в это время Ольга с Агафьей обводили её вокруг гостьи, и маменька её оглядывала с ног до головы.

Варю этот осмотр, по всей видимости, не смущал. Стояла она неподвижно, с прямой спиной, немного округлив руки. Пародия на балерину. Танец маленьких лебедей.

– Не похожа, – буркнула маменька как бы себе под нос, но вполне внятно. – Не похожа на отца, нет. Ничуть. Прошу извинить, – повторила громче, – видит Бог, не знала, прошу извинить…

В сопровождении Ольги и горничной маменька обошла Варю полным кругом – и удалилась, величественно волоча полы капота.

Оленька на меня не взглянула. Ни разу.

* * *

По сценарию, Варя должна была выйти к ужину. Я приказал Ферапонту всех известить, что Варвара Кирилловна как член семьи будет отныне участвовать в трапезах и во всех домашних делах.

В промежутке между двумя этими сценами – между приездом Вари и ужином – я пытался осмыслить происходящее…

Перечитал страницу и вижу: я толком не объяснил, откуда взялась такая моя уверенность в том, что Варя (девочка, которую взяли на эту роль) – не актриса. Деревянность, необработанный голос – важные признаки, но главным было другое.

Вы себе представляете, что такое актёрское взаимодействие?

Когда партнёр даёт реплику, главное – не слова, а энергетический импульс, который он вместе с репликой мне посылает. Этот импульс во мне вызывает согласие или протест, какое-то внутреннее изменение, я реагирую – а партнёр, в свою очередь, отвечает на эту реакцию – туда-сюда, как мужик и медведь пилят бревно.

Эта девочка, Варя, внутренне не включалась совсем. Не реагировала, не давала ответа. Полная тишина, ноль.

Ясно было, что на одну из главных ролей в главном шоу на главном канале – взяли девочку с улицы. Почему?!

Первая мысль в таких случаях: чья-то любовница. Но здесь – нет. Быть не может. Подсудное дело, растление малолетних. Да и некрасивая совершенно, не соблазнительная, вообще не по этим делам.

Дочка какого-нибудь олигарха? Тоже нет: явно дворняжка, как я уже говорил, «с раёна», с окраины… Никак не складывалась картинка.

* * *

Без верхней одежды, в лёгком домашнем платьице, новенькая была ещё общипаннее и тощее, хотя казалось, уже дальше некуда.

Вошла в гостиную своей походкой заводной куклы, «присела», то есть сделала книксен. Это выглядело, как будто сложились щепочки или дощечки: бывают такие плоские марионетки…

За ужином маменька оттянулась по полной программе: называла её то на «вы», то на «ты», то «Варвара Васильевна» (тем самым подчёркивая, что не «Кирилловна»), то просто «милочка», поминутно требовала подать то и это, как если бы Варя была не членом семьи, а прислугой… Конечно, все эти камешки, булыжнички и фугасы летели и в мой огород: ведь это я её выписал из деревни.

Разумеется, я реагировал: я иначе дышал, я иначе смотрел – мы по-актёрски взаимодействовали с маменькой и (меньше, косвенно) с Ольгой. Новенькая не отмерзала. Её вид говорил только: «Нужно, чтоб я тут сидела? Сижу».

Казалось, маменька её испепелит, – но уж так жалостно смотрелась Варина шейка, острые птичьи ключички, прозрачные пальчики, уж такие сиротские крошечки она положила себе на тарелку (а кстати, она ведь и впрямь была круглая сирота), – что в конце концов даже маменька чуть смягчилась:

– Вы совсем не едите, – сказала она со смесью брезгливости и тревоги. – Да ты здорова ли, милочка? Надо вызвать врача.

Ольга – та (неожиданно для меня) повела себя жёстче – как будто вместо сестры было пустое место. Хотя, когда я внимательней посмотрел на них рядом, на Ольгу и Варю, мне показалось, они и правда немного похожи. Могли бы сойти за сестёр. Причём на Варином фоне Ольга стала выглядеть женственнее, круглее… и старше. Но ведь не могла, – я продолжал внутренне биться над неразрешимой задачей, – не могла же эта анорексичка пройти кастинг только благодаря внешнему сходству… Да и сходство-то не особое…

Маменька попросила Ольгу перечитать письмо от Мишеля, но Ольга – впервые на моей памяти – наотрез отказалась:

– Это наше семейное.

Было ясно, что речь не про Ольгу с Мишелем (они так и не были обручены), а про семейство Орловых, к которому, стало быть, новенькая не относилась. Я думал, что после ужина Ольга сразу уйдёт – например, сошлётся на головную боль, – нет, осталась…

8

По вечерам мы обычно читали вслух.

На предыдущей неделе добили роман «Кларисса». За героиню по очереди читали Ольга и маменька, а я с большим удовольствием озвучивал Ловеласа: оказывается, «ловелас» – по имени этого персонажа. Как «донжуан».

Дочитав про Клариссу и Ловеласа, решали, какую книгу взять следующей. Маменьку больше привлекал «Иван Выжигин, нравственно-сатирическое сочинение Ф. Булгарина», а мы с Ольгой (эх, было ведь время, когда Оленька иной раз поддерживала и меня) – мы большинством голосов выбрали «Робинзона Крузо». Правда, когда стали читать, выяснилось, что «Робинзон» не тот. Вернее, тот, но не совсем…

– Варенька…

Каждый раз, когда я говорил «Варенька», Ольга окаменевала. А может, ревнует всё-таки? Ну хотя бы немного? – с надеждой подумал я.

– Варенька, это повествование о молодом человеке, поступившем в морскую службу против родительской воли. Сей англичанин по имени Робинзон вёл разгульную жизнь, укоры совести заглушал пьянством, о Боге и не задумывался, даже имени Божия не вспоминал. Но однажды буря разбила корабль, все товарищи Робинзона погибли, а он был брошен волнами на необитаемый остров. Милостью Божией корабль вынесло к берегу, Робинзон забрал с корабля разные инструменты, чернила, другие нужные вещи, построил шалаш и начал вести ежедневный журнал…

Я открыл томик в кожаном переплёте с состаренной позолотой – вот он и сейчас передо мной:

«Жизнь и приключенiя Робинзона Круза…»

Не «Крузо», а «Круз», как Том Круз:

«Жизнь и приключенiя Робинзона Круза природнаго англичанина. Переведена с Французскаго…»

Сейчас впервые задумался: почему же с французского? Мне казалось, должно быть с английского? Или нет?

«Переведена с Французскаго Яковомъ Трусовымъ. Изданіе второе. Въ Санктпетербургѣ при Императорской Академіи Наукъ 1775 года».

В тот вечер, когда Варенька впервые оказалась у нас в гостиной, я читал это место из дневника Робинзона:

– «27 Августа лихорадка принудила меня слечь. Не было у меня тогда во всемъ моемъ жилищѣ ни капли воды, а хотя жаждою я весьма мучился, однакожъ не могъ встать съ постели, но только вопіялъ въ безпамятствѣ: «Господи, обрати лице Твое на мя! Господи помилуй мя!» Такое мученіе продолжалось до тѣхъ поръ, покуда я не заснулъ, а во снѣ…»

Я понизил голос:

– «…во снѣ видѣлъ изъ темнаго и густаго облака на землю сходящаго, пламенемъ огненнымъ окруженнаго, лицемъ сіяющему солнцу подобнаго мужа, взглядомъ своимъ зракъ человѣческой ослѣпляющаго. Обликъ его заключалъ въ себѣ нѣчто страшное. Отъ прикосновенія ногъ его потряслось не токмо мѣсто, на коемъ стоялъ я, но и вся область…»

Разве в детской книжке такое было?

– «Глаза его, подобные блистающей молніи, причиняли во мнѣ неизобразимой страхъ. Опустясь на землю, и имѣя въ рукахъ своихъ долгое копье спѣшилъ идучи прямо ко мнѣ, чтобъ лишить меня моей жизни; но вдругъ остановясь на нѣсколько шаговъ, началъ говорить подобнымъ громовому удару голосомъ…»

Уж тут я включил весь свой нижний диапазон:

– «Умри несчастной! и необратившейся по толикихъ искушеніяхъ на путь истины! Выговоря сіе, и поднявши свое оружіе, стремился вонзить его въ грудь мою. Не могу изъяснить довольно того страху, которой почувствовалъ я отъ сего сновидѣнія. Онъ въ сердце мое такъ вкоренился, что и на яву проснувшись, казалось мнѣ, будто бы сей мужъ, стоя передо мною, угрожаетъ убить меня жезломъ своимъ».

Прошло, конечно, лет тридцать с тех пор, как я в последний раз перечитывал «Робинзона Крузо» – но нет, ничего подобного не было точно. Я бы запомнил огненного громового с копьём.

– «Вставши я вынулъ изъ сундука Библію, которую никогда и въ руки не бирывалъ. Открывши ее безъ намѣренія, что читать, взглянулъ нечаянно на слѣдующія слова: “Богъ нашъ, Богъ кающихся”…» Теперь читайте вы, Варенька.

Я заложил страницу закладкой и через лакея передал томик гостье. Может, – мелькнула у меня последняя искорка, – может, она хоть читает лучше, чем разговаривает?

– «Казалось мне, будто бы услышаль близь… себя уко… ряющие меня слова», – прочла Варя.

Искра потухла.

– «Презренный! Представь себе прежнюю свою жизнь, непорядкамь и порокамь посвященную, и вспомни, что неть такого дур… дурнаго дела в свете, которому бы ты не подражаль; удивляйся, что незв… невзирая на то, ты ещё живь…»

Читала она почти по слогам. Чуть ли не все логические ударения – мимо кассы…

– «Тотчась я упаль на колени и возопиль: “Господи, приими мя ка… кащего… щися!”»

И не только логические. Слово «дурнáго» стало «дýрнаго», в «кающемся» вообще увязла… Кошмар.

– «Могу сказать… что сия молитва была первая, которую я в жизни моей выговориль…»

– Почему «выговориль»?! – не выдержала маменька. – Почему ты читаешь «упаль», «вопиль»?

– Вот, написано.

– Детонька! Это не мягкий знак. Это твёрдый. Тьфу, то есть, как его, ер! Вот, видишь чёрточку сбоку? Ай-я-яй! В лесу выросла? Грамоте не обучена?

Варенька совершенно бесстрастно прослушала эту тираду – и вдруг широко-широко, как кошка, зевнула, не сделав даже малейшей попытки прикрыться.

Маменька так округлила глаза, словно ничего более скандалёзного в жизни не видела.

– Бог мой, милочка… Да ты, верно, устала?

– Агафья, отведи Варвару Васильевну в её комнату, – резко сказала Ольга.

Варя с готовностью встала – и в это мгновение я увидел Сейку. У нас нечасто случались семейные ужины, но в конце он обычно вскакивал точно так же, как Варя сейчас: йес! Больше не будут мне компостировать мозг, скорей к себе в комнату, закрыть дверь на задвижку, нырнуть в компьютер…

– Пожалуй, пора и мне отдохнуть, – слабым голосом молвила маменька.

К ней скопом бросились горничные. Нарочито тяжело опираясь на много рук, маменька выбралась из-за стола, остановилась, прижала руку к груди, отдышалась.

– Чувствую слабость сил! – сообщила она. – Оленька, доброй ночи, дружочек. – Подбежавшую Ольгу нежно поцеловала. Мне еле кивнула: – Бонсуар[13], Алексис.

Мы остались вдвоём (не считая Дуняши, Ольгиной горничной и двух лакеев. За прошедшие месяцы я приучился не видеть слуг, воспринимать их как мебель. С другой стороны, когда вы на сцене с партнёршей – вы же вдвоём, зрительный зал не считается…)

– Может быть, – не очень уверенно предложил я, – и мы последуем примеру нашего Робинзона?

После ухода маменьки Ольга не села на место. Посмотрела на меня сверху с холодным недоумением.

– Помолимся вместе? Об умиротворении несогласий, – робко пошутил я, – забвении междоусобий?

Повисла пауза. Ладно, ладно тебе, думал я, отомри. Ну да, да, признаю, с Варенькой лажанулся. Варенька не союзник совсем… Ну и чёрт с ней. Вспомни, думал я, посылая Ольге волны тепла, вспомни, как хорошо мы «молились» месяц назад, вечером после папенькиных похорон, как ты стояла коленопреклонённая на подушечке, а я сверху поглядывал в твой аккуратный вырез…

– Я помолюсь у себя.

Ольга вышла в сопровождении горничной. И никаких поцелуев – ни «рука в руку», ни даже контрольного в лоб.

* * *

Дуняша отвезла меня в мою комнату, повернула кресло к иконам – и вышла своей мягкой тяжёлой поступью.

В наушнике загудело:

– «Благослови, влады-ы-ыко-о…» – И сразу возникло чувство, будто меня вмуровали ногами в бетон.

Я несколько раз писал Алке, просил, чтобы с меня сняли это молитвенное ярмо. Алка ответила: скажи спасибо, что не приходится еженедельно по два часа подряд читать «молитвы к причастию» и потом «причащаться» (что бы это ни значило). У тебя верующий персонаж, написала Алка, мы и так оставили тебе минимум.

Ну и что? – огрызался я. Был верующий – пусть теперь разуверится. Пусть у него (у меня) случится внутренний кризис. Динамика должна быть? Ну нельзя, стонал я про себя, невозможно так насиловать человека…

Думая это, я продолжал шевелить губами, отдельные фразы повторял вслух. С моей фотографической памятью я давно уже выучил наизусть все молитвы – и утренние, и вечерние. В настольную Библию были вклеены полтора десятка страничек, которые притащил ещё Ванечка-семинарист, – с переводом на современный язык. Так что я даже смысл понимал… Но на сотый раз мозг как будто покрылся лаком, слова соскальзывали, ничего не задевая внутри: «помилуй», «помилуй мя грешнаго», «вольныя моя грехи и невольныя»…

Единственное, что меня хоть немножечко развлекало, за что я мог мысленно хоть чуть-чуть зацепиться, – это был список грехов:

– «Или кого укорих…»

Кого я укорих (то есть укорил)? – думал я. Никого. Меня все укорих – и Ольга, и маменька, а я никого не укорих…

– «Или опечалих…»

То же самое. Меня все опечалих, а я никого не опечалих.

– «Или солгах…»

Что значит «солгах»? Нет, слово-то я понимаю, солгал. Но я же актёр. Я живу по сценарию. Я не солгах, я сыграх. У меня вся работа – «солгах»…

– «Или объядохся…»

Это да, признаю, объядохся маленько. Но уж очень вкусную кулебяку с вязигой испёк Маврикий. Надо сдерживаться, уже штаны тесноваты… Но что, вы считаете, это такой уж серьёзный грех? «Объядохся»…

– «Или опихся…»

Ах, чего бы я сейчас ни отдал за «опихся»!.. За три месяца – один-единственный раз… Я подробно вспомнил мальчишник с цыганками, с тоненькой Ксюшей, которая так хорошо сидела у меня на коленках… Да и тогда – не опихся толком, а так, слегка пригубих…

Каждый вечер, когда мне заводили эту молитвенную шарманку, мне чудилось, что она будет вечной. Но двадцать две минуты всё-таки истекали, и я оказывался на свободе до следующего утра. Кончились они и на этот раз. Наступила бархатная тишина.

Появилась Дуняша, чтобы помочь мне разоблачиться и переползти из кресла в кровать – но я почувствовал, что не засну. Из-за круглосуточной неподвижности я стал засыпать очень плохо. Чем ворочаться в тёплой постели, подумал я, лучше провести время с пользой.

Дуняша меня закатила за стол, зажгла две свечи, чтобы в глазах были красивые блики. Я для виду задумался ненадолго, потом обмакнул перо в сухую чернильницу и начал писать вам письмо – самое первое. Вы его помните?

ДАВНО НАЗРЕВШЕЕ ПОЯСНЕНИЕ

Теперь, когда бóльшая часть учебного материала пройдена (и, надеюсь, усвоена), пора дать ответ на ряд назревших вопросов:

– Зачем, собственно, А. Орлов так подробно описывает происходящее на площадке?

– Когда?

и

– Кому?

Наверняка вы обратили внимание, что начиная с самой первой главы А. обращается не к воображаемому читателю (как это делаю я), а к некоему конкретному адресату. Он, в частности, пишет о Камиле Файзуллине: «Вы его знаете, он играет Мишеля». И далее:

– «Не буду вдаваться в детали, вам, наверно, и не полагается…» (там же, глава Δ10);

– «Вдруг вы не знаете, кто […] такой [Целмс]? Я ведь тоже в вашем мире не ориентируюсь…» (глава Δ13), и пр.

Логика повествования наконец подвела нас к самому первому тексту из тех, которые я включил в это пособие, – т. е. к тексту, который был первым написан.

Как сообщает сам А., в день появления Вари, 25 февраля по новому стилю, после вечерних молитв он почувствовал, что не заснёт, и, чтобы скоротать время, написал некоторое письмо. (Я приведу его ниже.) В этом письме наш герой обратился к семинаристу Ивану, который в течение подготовительного периода обучал резидентов «Дома Орловых» основам религиозного этикета.

Однако через четыре дня, 1 марта 2022 года, вместо Ивана на это письмо ответил некий «священник Георгий». Я не наводил о нём справок (не было необходимости): полагаю, это один из преподавателей НУПДС (Николо-Угрешской православной духовной семинарии), с которой у нас был заключён небольшой договор – студентов и преподавателей НУПДС мы привлекали для консультаций и для участия в нескольких эпизодах религиозного содержания (сценах соборования, отпевания, похорон и т. д.).

В течение следующей недели А. Ю. Орлов отправил священнику целый ряд довольно пространных посланий на околорелигиозные темы, не имеющие ни малейшего отношения к содержанию данного шоураннерского пособия. В своих письмах А. порою упоминал происходящее на площадке, но чрезвычайно невнятно.

Отчаявшись разобраться в сумбуре (и, я уверен, имея в виду собственные «духовные» цели), священник Георгий порекомендовал изложить события по порядку и намекнул, что этот последовательный рассказ, возможно, откроет некий внутренний смысл происшедшего – в первую очередь даже не адресату откроет, а самому повествователю, т. е. А.

От скуки (как он сам искренне признаётся) А. откликнулся на призыв и в качестве стартовой точки выбрал момент, когда он впервые попал на съёмочную площадку «Дома Орловых».

За пять с половиной месяцев – с середины марта до конца августа – А. отправил священнику в общей сложности 109 писем.

Как вы помните, по договору он отдал Телекомпании права на каждый свой вздох – и, конечно, на каждое слово, которое было им произнесено (и/или написано) на площадке.

Письма Орлова священнику я объединил в связный текст. Про глубину редактуры расскажу позже, здесь только главное: я не стал сохранять эпистолярную форму. На мой взгляд, она устарела ещё в вертеровские времена. Обращения, подписи, даты и, главное, дробность – всё это меня раздражает и утомляет (и, думаю, не меня одного): всё-таки плавное повествование предпочтительней. Я разбил текст на части, на главы (Δ) в среднем по 7–8 тысяч знаков и на подглавы (∆), не обращая внимания на то, где начиналось или заканчивалось очередное письмо, а исходя только из логики восприятия.

Как вы понимаете, между событием как таковым и тем моментом, когда оно было описано, иногда проходило несколько месяцев. (Правда, со временем А., что называется, «расписался», и интервал постепенно стал сокращаться: см. рассуждения об Ахиллесе и черепахе.) Вам совершенно не нужно удерживать в памяти это сложное динамическое соотношение. Особо интересующиеся могут найти в приложении две хронологические таблицы: одна отражает последовательность событий, другая – порядок их описания. Важно помнить: сплошное повествование, напоминающее роман, – это перетасованные и отредактированные отрывки писем А. Ю. Орлова некоему иерею Георгию (нечто вроде развёрнутой исповеди).

Однако 4 письма из 109 я (по композиционно-художественным соображениям) решил выделить – не включать их в состав очередной главы, а сохранить как самостоятельные структурные элементы. Эти письма я промаркировал значком «♦» (в дополнение к значку «Δ», везде означающему, что автор текста – А. Ю. Орлов).

Вот, пожалуй, и всё. На всякий случай напомню: дальше приводится текст, написанный вечером 25 февраля. Если бы я решил в угоду научному педантизму цитировать письма А. в порядке их написания, этот текст встал бы первым.

♦

Иван, здравствуйте!

Очень нужна ваша помощь.

[…] Вы ведь знаете, что такое «перевоплощаться»? Мне как исполнителю необходимо отчётливо понимать состояние моего персонажа. Я должен в себе вырабатывать нужные переживания. Это моё ремесло.

Насколько я понимаю, ваша будущая профессия тоже связана с чувствами.

Поэтому у меня к вам вопрос: что должно происходить с верующим человеком, когда он молится? Это что, транс какой-то, в который надо себя вогнать? Или экстаз? Или что?

Лично я, если честно, чувствую только скуку и раздражение. Но ведь это плохо. Зрители не дураки.

Я всё время слышу: «помилуй-помилуй», «я грешный», «я недостойный», такой-сякой. Что это за эмоции, как вы можете их описать? Где я? В тюрьме? В концлагере? Перед казнью? Валяюсь в ногах у судей, у палачей?

Согласитесь, не вяжется: мой герой – офицер, воевал, родину защищал, на поле боя был ранен, теперь инвалид. В чём он уж так особенно провинился? Ну ей-богу, как-то ему неприлично валяться в ногах, не к лицу…

И главное, я хочу вас спросить: вы что, действительно так себя ощущаете, когда молитесь? Вот положа руку на сердце? Каждый вечер и каждое утро, всегда?

А если не чувствуете что положено – как справляетесь?

Может, я что-то не так понимаю?

И ещё очень важный вопрос: где динамика?

Меня учили, что у каждого действия должна быть определённая цель. Если нет цели – мне некуда двигаться.

А у вас каждый вечер одно и то же, одни и те же слова. Отсюда вопрос: что-то для вас меняется или нет? Вот вы плачете, просите: кто-то вам отвечает? Или вы так и талдычите без ответа одно и то же? Тогда в чём смысл?

Я задавал эти вопросы нашим продюсерам, они меня переправили к вам. Надеюсь на вашу помощь.

С почтением,

граф А. Орлов.

9

Если честно, ваш первый ответ меня очень разочаровал. Больше того: возмутил. Почти оскорбил. Я даже подумал, что вы всем пишете под копирку.

Я-то спрашивал вас про чувства. А вы написали про «ближних». Я вам про фому, а вы мне про ерёму. При чём тут «ближние», кто это вообще такие?

И советы про «благодарность» я тоже тогда пропустил мимо ушей. Я подумал, что вы совершенно не представляете нашу актёрскую жизнь. Мы идём по сценарию. Нам написали текст – мы исполняем. При чём здесь благодарность, кому?

Теперь, когда прошло несколько месяцев, готов признать, что какое-то действие это ваше письмо возымело. Правда, не знаю, тот ли это эффект, который вы ожидали.

Кроме небрежности, я почувствовал в вашем письме… как бы это назвать… добродушие? Да, пожалуй, сейчас точней не скажу: добродушие. Вы написали, чтобы я был внимательным, старался через себя пропускать каждое слово – а я, наоборот, почему-то расслабился. Стало немного полегче.

И, что важно, в моей нудной жизни прибавилось разнообразия. Раньше я переписывался только с Мариной и с Алкой. А начиная с весны добавились вы. Я хоть начал иногда включать голову. И в конце концов – видите, как расписался…

* * *

Мало того, что мы сорок дней блюли траур по папеньке. В начале марта добавился «Великий пост». Из меню пропали мои любимые жареные дрозды и фюме из фазанов. Повар, конечно, искал обходные пути. Варил нам суп из кореньев а-ля прентаньер на жирном мясном бульончике. Зрителям-то не видно через экран, запах по телевизору не передаётся… По крайней мере, пока…

Детские танцевальные вечера, за которые нас агитировал Иван Онуфрич, пришлось отодвинуть на-после-Пасхи.

В Доме Орловых настал день сурка. С утра – Онуфрич и кредиторы. За завтраком, за обедом – привычные разговоры про будущий бал, про приезд Маши Абросимовой, про князей Долгоруких… После ужина – «Робинзон Крузо». Когда закончился «Робинзон», мы взялись за Марлинского: прочитали «Замок Нейгаузен», начали «Испытание».

Варю мы больше не заставляли читать. Да и в целом обращали на неё всё меньше внимания. Она поселилась не в доме, а в воображаемом флигеле, вместе со слугами. Рейтинги у неё были сплошь розовые и красные: минус два, минус три… Непонятно было, зачем шоущупальца её держат.

Всё прояснилось только в конце апреля, во время детского бала.

* * *

К середине весны я заметил, что шоураннеры не размазывают события равномерно, а стараются группировать. Случались дни абсолютно пустые, а бывали ударные дни, супердни. Может, фюреры их как-то заранее рекламировали, делали на них ставку?

Уже задолго до детского бала чувствовалось, что он должен стать таким суперднём… вернее, супер-прайм-таймовым вечером.

После Пасхи только о бале и говорили. В этот вечер нас снова должен был осчастливить своим посещением старший князь Долгорукий (Паулюс Максимилианович Целмс). Ожидалась и Маша Абросимова (теперь – баронесса фон Функе, вдова-миллионерша). Маменька исправно докладывала обстановку: мол, Пелагея Даниловна рассказала, что баронесса вот-вот прибудет в Москву… Через несколько дней: Аграфена Филипповна слышала у Марьи Дмитриевны, что баронесса уже вернулась, но никого не принимает после тяжёлого путешествия… Ещё через день: Разумовские видели «Машеньку» на бульварах – нисколько не изменилась и не состарилась, даже, напротив, похорошела…

Я, как полагалось по роли, делал вид, что эти новости мне безразличны и даже досадны, – но, конечно, пытался вообразить себе эту мифическую невесту. Кто её будет играть? – думал я. Такая же шелупонь, как Варвара, или нормальная грамотная актриса? И – помимо сознания, помимо воли – я поддавался на провокацию мерзавки Алки: из-за того, что придуманную невесту звали так же, как мою юношескую любовь, когда маменька говорила о «Маше», меня это волновало.

К нам стал наведываться учитель танцев, «француз» Дюпор. Он осматривал залу, заставлял лакеев переставлять пуфики и оттоманки. Онуфрич шептался с ним про «билетики».

А накануне бала случилось маленькое (но важное для меня) происшествие.

После ужина я вернулся к себе, сел за стол прочитать текст на завтра: открыл, как обычно, Библию, заложенную в нужном месте закладкой, – и между страницами обнаружил маленький плотный листочек, вроде открытки. На листочке разборчивым женским почерком, с наклоном и аккуратными петельками, было написано всего шесть слов:

Ну и как тебе наша BARBARA?

О.

У меня даже сердце забилось. Я и не знал, что актёры могут обмениваться записками…

Нет, честное слово, буря эмоций: и пульс, и дыхание спёрло, и щёки горят! Как будто мне десять лет, записочку получил от главной красавицы в классе… И смех и грех.

Дефицит впечатлений. Попробуйте поживите пять месяцев без телевизора, без смартфона. Совсем по-другому психика реагирует на раздражители. Не то что два века спустя, когда телефон жужжит каждые две секунды…

…А вдруг это по сценарию? – подумал я. Не настоящая Оленька Гололобова написала мне, настоящему Лёше Орлову, а персонаж Ольга Кирилловна – своему брату. Зрители сейчас видят эту записку? Могут её прочитать? Или нет?

Хорошо: допустим, это не персонаж, а реальная Оленька написала… зачем? Тоже тревожится насчёт завтрашней баронессы? Хочет заранее подстелить соломку? Мосты навести? Хочет, чтобы у нас с ней возникли свои секретики?

Я довольно долго обдумывал свой ответ. Решил, что чем туманнее и короче – тем лучше. Пускай помучается сестрица. Ограничился одной фразой, потом вообще сократил до двух слов:

Маловато жизни.

Без подписи.

Вставил записку между страницами, рядом с Ольгиной: мне передали – ей тоже как-нибудь передадут.

И почувствовал, что настроение-то – поднялось!

10

Назавтра, с самого что ни на есть ранья, дом гудел. Лакеи звенели бутылками, привезёнными из винной лавки, тёрли паркет в бальной зале, наводили финальный лоск.

Я принял ванну не утром, а после обеда. Дуняша меня облачила в тёмно-красный «пасхальный» сюртук. Раньше, до моего озарения (в лунном луче с папенькиным медальоном), я не надел бы на себя красное, а теперь подумал: почему нет? Хорошо, ярко. Буду притягивать взгляды.

Панталоны – контрастно тёмные, чтобы стройнили: увы, раздобрел на Маврикиевых харчах, даже пост не помог. Шейный платок выбрал чёрный – напомнить про траур (мы принимали гостей впервые после кончины старого графа) – и, кроме того, лицо должно было выигрышно смотреться на чёрном фоне.

Выехал ненадолго в бальную залу, одобрил приготовления. Дюпор, напомаженный и завитый барашком, с поклонами вручил мне пухлый конверт.

За столом в папенькином (теперь моём) кабинете я распечатал конверт и с удовольствием разложил ассигнации: красненькие к красненьким, синенькие к синеньким, большие белые – в главную стопку.

Онуфрич, тоже сияющий, праздничный, в не виданном раньше мундире, принял у меня пачки, щегольнул своим умением пересчитывать, записал в приходную книгу. Видя, что я не спешу выходить, тоже сел за конторку, перелистал очередную тетрадь, что-то черкнул на полях…

Начинало темнеть. Из-за закрытых дверей докатывался смутный гул голосов: съезжались гости…

Гладиаторы ждут в полутьме, в подземелье. Выбирают себе оружие – шлемы, щиты, мечи (как в реквизиторской, где мы в студенчестве искали всякое барахло для этюдов).

Снаружи тем временем трубят горны, бьют барабаны, один из сенаторов в белой тоге выступает в качестве конферансье, объявляет программу: хриплый голос летит над трибунами Колизея, и на арену сыплются маковые лепестки (вы знаете, зачем разбрасывали лепестки? Чтобы кровь на песке не так бросалась в глаза).

Гладиаторы поднимаются из темноты по ступенькам. Выстраиваются друг другу в затылок. Хозяин, сам бывший гладиатор, седой, со сломанным боксёрским носом и необычно светлыми глазками, словно звериными (очень мне нравился этот актёр, Оливер Рид – он, кстати, умер во время съёмок), напутствует своих рабов: «Идите умрите с честью!..»

– Странное дело, – задумчиво проговорил Онуфрич, – за все годы не нахожу ни единой расписки от самого управляющего. Будто ему ни разу не было выдано жалованье.

– Митеньке-то подлецу? – отозвался я. – Да и чёрт с ним.

– Не скажите, ваше сиятельство, не скажите. По закону, де леге лата, мы с вами обязаны прежде всех «удовольствовать за работу и службу прикащиков, мастеровых и работных людей и прочих служителей». Управляющий – то же, что и приказчик…

– Мосье Дюпорт к их сиятельству, – объявил лакей Епифан, одетый в ливрею, расшитую галунами. Меня перебить не посмел бы, а Онуфрича – запросто.

– Да, проси.

Дюпор впорхнул и расшаркался:

– Собрались гости, граф, ждут вас, чтобы начинать музыку…

– Скажите, я сейчас буду.

Выскользнул.

– Я не потревожил бы ваше сиятельство, кабы не опасения относительно суммы… Видите ли, оклад жалованья главного управляющего, коим являлся Дмитрий Васильевич, мог быть весьма консидерабельным. Известен ли вам анекдот о генерал-майоре Бакунине и его мажордоме? Однажды, во время ещё могилёвского губернаторства, к Михайле Михайловичу Бакунину опоздали оброки из деревень. Управляющий не позволил себе беспокоить хозяина и содержал дом из собственных средств. А после Бакунин вернул ему сорок пять тысяч рублей. Это истинный случай.

– Откуда у управляющего сорок пять тысяч рублей «собственных средств»?

– Из жалованья накопил. И заметьте, ваше сиятельство: мажордом генерала Бакунина был крепостным. А ваш Дмитрий Васильевич дворянин. Какое ему было положено жалованье, неизвестно…

– На всё воля Божья, на всё воля Божья. Пойдёмте, нас ждут.

Мы с Онуфричем одновременно поправили галстуки. Епифан распахнул перед нами дверные створки.

* * *

В обычные дни я попадал из кабинета в сумрачный коридор. Но, как я уже говорил, дом Орловых был спроектирован особым образом – во время балов главная зала, обе гостиные, ломберная и диванная объединялись в сквозное пространство.

Едва мы с Дуняшей выехали за порог кабинета, как все повернулись навстречу нам: девочки в светлых платьицах, лет, действительно, по тринадцать-пятнадцать – ближайшая, с круглым лицом, в кудряшках, поспешно присела в поклоне, – и все, все кланялись и расступались, когда я к ним приближался: девочки; мальчики, их ровесники; взрослые – очевидно, старшие братья и сёстры; родители… Взрослых тоже было немало на детском вечере, попадались даже, по виду, бабушки-дедушки…

Я рассеянно-благосклонно кивал направо-налево, ни на ком не останавливая взгляд, чувствуя – с торжеством! – что все смотрят на меня, все видят во мне знаменитость.

Когда на театральную сцену выходит кто-то из главных звёзд, по залу как бы прокатывается ветерок. В тот вечер это случилось со мной впервые – и, я вам доложу, нет ничего слаще этого ветерка…

Мы въехали на паркет бальной залы. Вдалеке, у зеркальной стены, маменька разговаривала с темноволосой дамой в чёрном платье, в маленькой чёрной токе (приколотой набок шляпке). Маменька увидела меня, что-то сказала своей собеседнице, та повернулась – и я будто бы сходу втемяшился в стену вместе с коляской: это была моя Машка.

Всё сместилось и словно быстро-быстро поехало, заскользило куда-то вбок. Мы сближались: Дуняша медленно катила коляску через всю залу. Время как будто разматывалось из настоящего в прошлое – и одновременно навстречу: лицо юной Машки, отпечатавшееся в моей памяти, как бы совмещалось, сдваивалось с этим новым лицом. Ещё пару метров моя коляска проехала по паркету, ещё пара секунд – и оба лица соединились, слились.

* * *

Меня всегда поражало, сколько всего можно успеть передумать, перевспоминать за полминуты, за десять секунд, за две. Мысли и чувства (вернее, какие-то смешанные мыслечувства, сравнения-образы) накатывают как одна большая катушка, единый клубок, – а когда потом пытаешься этот клубок распутать и пересказать, то получается очень долго и нудно… Но что же делать, придётся вам потерпеть.

Первое мыслечувство можно втиснуть в такую фразу: «Всё для меня». «Всё, вообще всё вокруг – для меня!»

В тот миг, когда я узнал в миниатюрной темноволосой женщине Машку, я понял – но не умом, а так, как лоб понимает, что со всего размаху врезался в притолоку или в угол стены, или как солнечное сплетение понимает, что дали под дых, – я совершенно точно и безошибочно понял, что вся эта массовка, гости, лакеи, все эти декорации, репетиции, маменька, папенька, вся эта круговерть с сериалом, этот Первый канал и все этажи Телецентра, – всё с самого первого дня и до этой минуты было устроено для меня одного.

Это было немного похоже на тот момент после смерти старого графа, когда я открыл медальон: щелчок – и будто весь мир встал на место. Но тогда, в лунном свете, я был один, в тишине, – а сейчас передо мной расступалась яркая зала, полная незнакомых гостей, мне навстречу медленно поворачивался компактный темноволосый мираж… и вдруг я вспомнил про сыр.

Да-да, именно. Сыр.

Эта мысль, мыслечувство-мыслевоспоминание заняло именно столько времени, сколько нужно, чтобы произнести (а вам прочитать) это слово. А на объяснение, почему я стал расплываться в улыбке, – придётся убить полчаса.

Однажды в Москву приехали мамины родственники и кроме обычных банок с алтайским мёдом привезли нечто вроде пластины или колоды, довольно тяжёлой, завёрнутой в целлофановые пакеты, в десять слоёв. Как надёжно, как капитально ни была эта колода укутана, из-под пакетов просачивался запашок. Мама быстро сказала, чтоб я забрал всё себе. Я был студент, у меня в Брюсовом переулке день и ночь толклась куча народу, всё съестное кончалось в мгновение ока, – но этот сыр (он оказался белым, солёным и мокрым, на манер брынзы, но твёрже) – сыр протянул в холодильнике недели две.

Под пакетами обнаружилось несколько сырных брусков (есть ещё такое подходящее слово «сляб»), каждый из них был отдельно обёрнут бумагой, тоже во много слоёв, на совесть. Чтобы добраться до сыра, его нужно было разоблачить.

Нам с Машкой было по восемнадцать – по двадцать лет, мы были студенты-актёры, влюблённые друг в друга по уши, – и всё на свете мы превращали в игру, обычно с очень определённым подтекстом. А тут никакого подтекста не нужно было изобретать: очевидно было, что мы этот сыр раздеваем, снимаем мокрые слипшиеся слои… Правила наших игр возникали из ниоткуда, мы понимали друг друга без слов: обёртку нельзя разрывать, а надо со строгими лицами, сосредоточенно, не прикасаясь друг к другу, тщательно, чопорно расплетать… – но бумага сама расползалась ошмётками, превращалась в лохмотья, обнажалось белое сырное тело, уже нечего было скрывать, все руки у нас были мокрые и вонючие, но мы удерживались до последней декоративной бумажной полосочки, чтобы потом наконец-то захохотать и наброситься друг на друга…

С той поры слово «сыр» в нашем с Машкой собственном языке обозначало… вы понимаете что.

В надоевших гостях, за длинным столом далеко друг от друга, в образовавшейся паузе я мог громко сказать хозяевам:

– Передайте, пожалуйста, сы-ыр, – и через минуту Машка уже что-то врала про завтрашнюю репетицию, или что живот заболел, и мы убегали – вместе или с разницей в пять минут.

И когда оставались вдвоём, она могла наклонить голову так же, как наклонила сейчас, пока мы с Дуняшей медленно приближались – и с наивно-невинным видом спросить:

– Немножко сыра?

* * *

Дуняша медленно подкатила меня – и, вместо того чтобы выскочить из коляски и схватить Машку в объятья, я сделал спину ещё прямей, а лицо ещё светски-приветливей:

– Как вы доехали, баронесса? Благополучно ли?

– Я и не заметила, как доехала, – сказала Машка. Глаза у неё были по-прежнему чёрные-чёрные, яркие. Только в углах появились маленькие морщинки.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы те зрители, которые посообразительней, успели объяснить тем, которые потупее, смысл Машкиной реплики.

– Как вы нашли Москву?

Здесь я подумал, что шоугении перестарались. Оно, конечно, звучало красиво и по-старинному, но многие могли решить, что путешественники заблудились.

– Я и не заметила Москвы.

Ещё пауза. Маменька, как ни странно, не вмешивалась и только умильно вздыхала. Знает ли она про нас с Машкой? – подумал я. В том смысле, что знает ли Людмила Ивановна Ледовских про нас настоящих.

– Соболезную вашей потере, – я сделал положенное лицо.

– Я и…

Мне показалось, она сейчас скажет в тон: «Я и не заметила потери».

– И я, – поправилась Машка, – всей душой сочувствую вашему горю. Мы сейчас говорили с Анной Игнатьевной… Я очень любила и уважала вашего батюшку. Царство ему небесное, – Машка перекрестилась рукой в чёрной перчатке. – Да будет воля Божия над всеми нами.

Хорошая ли она актриса? – подумал я. Непонятно. Я не мог её воспринимать объективно. У губ тоже морщинки. Но вообще выглядит благополучно, ухоженно. Мне говорили, что её третий муж – может, не мультимиллионер, как покойный барон, но тоже какой-то успешный…

– Да, многое изменилось, – сказал я, как должен был по сценарию.

– Мои отношения к вам… и к вашей семье – не изменились нисколько.

– О ном де Дьё[14], простите, что позволяю себе вмешиваться в беседу, – приблизившись к нам, взволнованно заговорил Дюпор, – но, ваше сиятельство, прикажите наконец музыке начинать!

– Подожди, мой дружок, – вот и маменька дотерпела до своей реплики. – Сейчас пожалует князь Иоанн Ростиславич… Ах, вот и он!

Как я уже говорил, маменька с Машкой расположились (точнее, шоувожди им назначили место) перед зеркальной стеной. Поэтому даже не поворачивая головы я увидел, как среди тёмных фраков и светлых платьев прорезалось что-то пронзительно-синее – и над головами гостей появилась седая орлиная голова Пауля Целмса.

11

Маменька замахала, захлопала музыкантам, топтавшимся на балкончике. Дирижёр поклонился, развёл руки как бы в объятии – и раздался весёлый, но и не лишённый старинной пышности экосез.

Целмс шёл к нам, перед ним, как до этого передо мной, тоже все расступались и приседали – но под музыку его проход смотрелся куда эффектнее моего. На Паулюсе Максимилиановиче был ослепительно-синий фрак. Машка вместе со всеми, как загипнотизированная, следила за царственным приближением. Только что, две минуты назад, даже ещё минуту назад, мир вертелся вокруг меня – и вот все от меня отвернулись. Буквально. Даже скомандовал оркестрантам не я, а маменька… урвала.

Мне стало жарко от злости – но не на Целмса, и не на Машку, конечно, и не на маменьку даже, а на шоугнид. Напихали эффектов? Потуже, погуще, да? Думаете, не вижу, чего добиваетесь? – Алка ревнивая дрянь и её наниматели: разбудить во мне настоящие чувства, так сказать, высечь искру. Как будто я зажигалка, которой вы можете щёлкать когда хотите и как хотите!

Считайте, у вас получилось. Высекли. Разбудили. Сейчас я вам зажгу.

Думаете, вы здесь хозяева? – думал я, раскаляясь. Нет, дорогие мои. Вы хозяева там, на своих заседаниях, в кабинетах в своих – это сколько угодно. А здесь главный я. Зарубите себе на носу, на носах: на кого смотрят зрители – тот и главный.

Пересадили меня сюда, как репку? Радуйтесь. Я прижился. Я врос. Теперь здесь моя территория, а не ваша. Моя.

Хотите Целмсом меня затоптать? Отличный выбор, как говорят официанты. С Пауля Максовича и начнём.

Маменька сразу же заюлила, залебезила перед светлейшим князем: прижимая руки к пятнистой груди, благодарила его за факельщиков, которых тот прислал, когда хоронили старого графа. Мне показалось, что тут не только актёрство: хотя Людмила Ивановна сорок лет после единственной своей заметной рольки считала себя легендой и думала, что она ровня, например, Жукову, – она всё-таки понимала разницу между своим уровнем и уровнем Пауля Целмса. Так что хвостиком завиляла вполне рефлекторно.

– Я это сделал для себя, для своей совести, меня благодар’ить нечего, – прервал князь маменькины излияния. И обратился ко мне: – Алексей, мне надо с тобою сер’ьёзно поговор’ить.

– Мы можем пройти в папенькин кабинет. Там не обеспокоят…

Князь прошествовал первым, не оборачиваясь на нас с Дуняшей. По пути я как следует рассмотрел синий фрак. Ни морщинки, сидит как влитой. Наверняка шили в родном театре и подгоняли с трепетом и с любовью: в кои-то веки царь-батюшка сам снизошёл…

Ах, как сверкали манжеты и воротнички, как величаво белели целмсовские седины на фоне этой насыщенной синевы!.. Как «роллс-ройс» рядом с «опелем», как ювелирный шедевр рядом с рыночной бижутерией, сиял целмсовский фрак рядом с моим тёмно-красненьким сюртучком останкинского пошива.

Синие против красных – так на военных картах стрелками обозначают движение войск…

* * *

Папенькин кабинет показался обшарпанным и невзрачным. Чувствовалось, какую честь светлейший князь Долгорукий оказывает этому помещению, просто в нём находясь; насколько Паулюс Максимилианович Целмс важнее и больше, чем вся эта декорация, весь этот сериал, да и весь этот Первый канал с Телецентром впридачу.

Я обратил внимание, что на столе горят свечи (прежде чем мы с Онуфричем вышли, лакеи их потушили), а кресло папеньки, не вольтеровское, а рабочее, которое раньше было отставлено в угол, – вернулось за стол. Князь в него и уселся, занял главное место. Стоило мне повести бровью, Дуняша тут же исчезла, мы с князем остались вдвоём.

– Прежде всего скажи-ка мне, милый мой, доволен ли ты моим Иваном?

– Обстоятельный… господин, – ответил я в соответствии со сценарием.

– А ты знаешь ли, что господин этот в своём полку был известен за самого отчаянного храбреца? Про его отвагу и дерзость рассказывали легенды. Вскоре после войны вышел в отставку, помыкался да и пошёл служить в министерство финансов простым делопроизводителем. И что ты думаешь? Выказал замечательные способности, в несколько лет дослужился до начальника отделения. Егор Францевич Канкрин нипочём не желал мне его отдавать. Иван – умнейший человек, золото человек. Я его давно знаю… Как же ты, сударь мой, рассчитываешь выйти из положения? – вдруг сменил тему князь.

– Из какого, ваше сиятельство?..

– Я тебе не сиятельство, а отец, другой отец. Помни это. Мы с твоим батюшкой были товарищи, я разделяю вашу потерю, и вас с Ольгой люблю как своих детей, – отчеканил он. – А положение ваше весьма затруднительное. Граф Кирилл сделал много долгов. Долги мелкие, но их сумма громадна. Долгов вдвое больше, нежели всего имения.

– Почему вы знаете?

– Иван доносит мне. Чтó же ты думал? Он мой работник. Рассуди сам, что будет, ежели ты примешь наследство – и вместе с ним обязательство об уплате долгов. Имение будет продано с молотка. И этот дом будет продан. А всё-таки половина долгов останется не уплаченной. Тебя, милый мой, кредиторы посадят в яму. А что станется с твоей матерью, с твоей сестрой? Ты подумал об этом?..

Я будто бы оказался в той сцене из «Гладиатора», где против главного героя, Максимуса, выходит самый опытный, самый непобедимый боец по кличке Тигрис, Тигр – выше героя на три головы: не человек, а гора в непробиваемых латах, в сплошной серебряной (или стальной) маске с прорезями для глаз.

Паулюс Целмс тоже был на три головы меня выше (а может, на тридцать три), тоже выглядел абсолютно неуязвимым и тоже вместо лица опустил невидимое стальное (или серебряное) забрало. Формально он обращался ко мне, но на самом деле меня игнорировал, никакого актёрского взаимодействия не возникало. Не зная меня как актёра, не доверяя мне, он играл сам с собой. Позволял мне присутствовать при своей работе, не больше.

Со стороны всё выглядело безупречно: Целмс варьировал темп, менял мимику, тон – с покровительственного («другой отец») на грозный (про долговую яму)… Красивое породистое лицо. Благодаря акценту – лёгкий, как бы ментоловый привкус аристократизма. Вальяжные интонации. Плавные жесты…

Но если я вправду хотел стать здесь главным героем – мне надо было сломать его игру и сыграть в свою… ну хотя бы попробовать.

Максимус перед схваткой проделывал такой номер: нагибался к арене, зачерпывал горсть песка и растирал этот песок в руках. В ранней юности, когда я смотрел «Гладиатора» первый раз (точнее, первый десяток раз), я думал, что он просто сушит ладони, чтобы меч не скользил. Позже, когда уже накопился кое-какой сценический опыт, я понял, что режиссёр гипнотизирует зрителя, заставляет сопереживать герою – причём не на умственном уровне, не на душевном даже, а на физическом.

* * *

Самую сильную боль и самое сильное наслаждение мы получаем на ощупь. Когда актёру дают пощёчину, или, допустим, он в кадре сдирает пластырь с засохшей ссадины, – зритель это физически ощущает. Если хотите, чтобы зритель был тронут, – буквально потрогайте что-нибудь с явной фактурой: что-то холодное или горячее, гладкое или шершавое, или рассыпчатое, как песок…

И плюс руки. Вы знаете, что для актёра руки почти так же важны, как лицо? Если на сцене взять что-нибудь в руки, зритель невольно будет на это смотреть – и заодно будет смотреть на мои красивые пальцы. В кино особенно эффективен мелкий предмет: если я верчу в пальцах какую-то мелочь, зрителю надо дать её разглядеть – значит, камера «укрупняется». Весь кадр занят предметом и моими руками… а где партнёр? Его нет. Он за границами кадра. Я его вытеснил, я ему не оставил простран-ства.

Целмс, конечно, и сам съел собаку на этих приёмчиках: то, что мне надо было выискивать, конструировать, – он делал левой ногой. Говоря про громадную сумму папенькиных долгов, он оглядел поверхность стола и уже был готов взять перо из чернильницы или мой фарфоровый колокольчик, – но я его опередил.

Я извлёк медальон – тот самый, подаренный Ольгой и сослуживший мне такую важную службу при лунном свете. Нажал на кнопочку, крышка откинулась, миниатюрный Борис Васильевич зыркнул на меня из-под белых бровей. Ну, папенька, подумал я, выручай!

12

По сценарию, я безмолвно выслушивал длинный княжеский монолог. Но после фразы «Что станется с твоей матерью, с твоей сестрой? Ты подумал об этом?» – я перебил князя:

– Вы предлагаете мне отказаться от папенькиного наследства? В укор священной для меня памяти?

Целмс поперхнулся. Он совершенно не ждал, что я встряну, тем более со «священной памятью». Думаю, что и его кондуктор тоже оторопел.

Но недаром Паулюс Максимилианович был театральным светилом. Мне показалось, что я услышал лёгкий щелчок, с которым он перешёл из автопилота в ручной ре-жим.

– Не говори вздору. Ты в заблуждении, Алексей. Память графа Кирилла тут ни при чём. Да, ты поступишь умнее, если откажешься. Отказавшись, ты, по крайней мере, не сядешь в яму. Однако и в этом случае все вы пойдёте по миру. Дом отнимут в казну. Вообрази твою матушку и сестру – в унизительной бедности, на наёмных квартирах…

После моего выпада про священную память Целмс сделал вираж – и всё-таки вышел на текст своего монолога. В сценарии после слов про квартиры шла моя реплика: «Что же нам делать? Нет выхода?»

Но я молчал и смотрел не на князя, а на портрет в медальоне.

– «Что же нам делать?» – подсказал в ухо кондуктор.

Сев за папенькин стол, Пауль Максович совершил двойную ошибку. Заняв любую другую позицию, он держал бы всю комнату под контролем: мог бы, например, взять меня за руку; снисходительно потрепать по плечу; подойти; отойти; оглянуться на стол старого графа, и получилось бы, что тень отца как бы нас осеняет, благословляет… Взамен этого вышло, что князь без спроса занял место умершего – и, кроме того, потерял свободу манёвра. Чтобы переместиться в пространстве, ему нужно было сначала выбраться из-за стола. А у меня был оперативный простор.

– «Что нам делать?» – повторил кондуктор уже с тревогой. – Вы меня слышите, Алексей?

И тут я поступил со своим бывшим мастером курса так же, как Костя Красовский во время премьеры – со мной: вж-жик! – и развернул своё кресло на сто восемьдесят градусов! Недаром тренировался. Стало страшно и весело: я повернулся к великому Целмсу спиной! Ну а что ты мне сделаешь? – подумал я. В театр свой меня не взял? Полкурса взял, меня нет. Теперь не возьмёшь и подавно. Так хотя бы запомнишь.

– «Что же нам делать?!» – крикнул кондуктор в отчаянии.

– Ты спросишь, что делать? – Целмс произнёс мою реплику вместо меня. В его голосе было большое недоумение: как этот щенок посмел меня перекрыть? Что вообще происходит? – Куда ни кинь, везде клин. Но знай, что я всех вас люблю и чту память покойного отца вашего. В память нашего с ним товарищества – я всё возьму на себя. Я заплачу долги графа Кирилла, куплю дом и все ваши имения. Вы останетесь здесь. Будете жить точно так же, как и всегда.

– «Не знаю, как и благодарить…» – начал было кондуктор.

– Стало быть, всё будет принадлежать вам? – сказал я, не поворачиваясь. Я чувствовал, что не просто сижу к Целмсу спиной: между нами высокая спинка моего кресла. То есть ему ещё и приходится приноравливаться, с какой стороны заглянуть. – Всё станет вашим? И дом, и всё прочее?

– Разумеется, ежели я куплю всё имение…

– «Не знаю, как и благодарить!» – воскликнул кондуктор.

И второй, женский голос, Алка:

– Лёшик, у тебя ухо работает? – И в сторону, кому-то: – У него не работает ухо.

– Мы будем жить здесь… из милости? – я постарался выговорить понасмешливей и в то же время погорше (погорче? горчее?)

– Оставь эти… Оставь эту свою… фанаберию, Алексей!

Нашёл слово. Мгновенно отреагировал. Вот теперь он не с тенью играет, теперь он играет со мной. Ух, силён! Как тот Тигр в стальной маске. Каждая реплика – как удар алебардой, наотмашь:

– Тебе твоя фанаберия дорога – а о семье ты подумать не хочешь? Ты не один, милый мой, у тебя мать и сестра.

– Сёстры, – поправил я.

– Нет, сестра, одна сестра! Я не за тем пришёл, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы поговорить о твоих же, о ваших же интересах. О будущности, которая ожидает твою семью и тебя. Которую ты обеспечить не сможешь – а я смогу!..

Ишь, напролом пошёл. Молотит меня справа, слева, чешет текст, не даёт рта раскрыть…

– Но ты должен понять и домашним своим объяснить: кое-что переменится. Первое: я не даю благословения на помолвку князя Мишеля с твоей сестрой. И ты, как старший в доме, должен это своей сестре объяснить. Помолвка – раз! – Он поднялся из-за стола, я почти услышал, как загремели тяжёлые, давным-давно не надёванные доспехи. – Между князем Мишелем и Ольгой Кирилловной – никаких отношений. Второе: ты никогда ни слова не говоришь об этой нашей беседе. Третье… Третье! – Повысил голос, не давая себя перебить. – Третье: я слышал о некоей тёмной девице, которую ты за каким-то чёртом взял в дом. Это уж никуда не годится. Якобы она имеет какое-то отношение к графу Кириллу. Вздор, я уверен, что вздор! Ты компрометируешь и свою семью, и всех близких. Меня компрометируешь, в конце концов! Я беру вас на своё полное попечение – а ты должен так сделать, чтоб духу этой девицы здесь не было!..

Я молчал. Думаю, он решил, что я повержен, раздавлен. Сказал снисходительно:

– Ты уже сам понимаешь. Ну, мой милый, скажи же мне: «да», и мы заколем пр’аздничного тельца. Помни: я всё это тебе как отец говор’ю, др’угой отец!

Красиво закольцевал. Поставил жирную точку.

Мастер…

Я не обернулся, не пошевелился. Сидел молча, к Целмсу спиной, смотрел перед собой в одну точку – надеюсь, что в камеру.

Тигрис выбил у главного героя меч, вторым ударом сшиб с ног, наступил тяжеленной ножищей на грудь и размахнулся, чтобы добить окончательно…

– «Я ценю ваше участие, князь», – умоляюще проговорил кондуктор. – Алексей, вы меня слышите? «Я ценю…»

– Что же ты молчишь, Алексей? – не выдержал мой партнёр, такой-сякой венценосный лауреат-кавалер, член президентских советов. Ага, моя взяла!

Я развернул коляску как можно резче – повернулся и посмотрел Целмсу прямо в глаза. Вот у Бориса Васильевича глаза были тёмно-карие, такие долго остаются яркими и живыми. А голубые, как у Пауля Максовича, к старости выцветают.

– У меня был отец… – сказал я задумчиво, как бы прислушиваясь к себе. Потом вытянул руку, уставил палец партнёру прямо в лицо. На долю секунды у меня перехватило дыхание: что я делаю? Я тычу пальцем в великого Целмса? Он чуть рот не разинул: привык за последние тридцать лет, что все перед ним ходят на задних лапках, – уставился на мой палец.

– Ты что творишь, Алексей?! – ахнула Алка в ухе.

– У меня был отец. И мне другого – не нужно.

По сценарию, князю ещё полагался большой абзац текста. А я двумя фразами всё обессмыслил.

Главный герой, уже, казалось, поверженный, обезоруженный, неожиданно извернулся – и не мечом, а щитом, ребром щита ударил Тигра в незащищённый просвет между железной маской и горлом!

Не дожидаясь реакции Целмса, я сгрёб со стола фарфоровый колокольчик и позвонил.

– Князь, идите.

Мне почудилось, что сверху сыплются триумфальные маковые лепестки.

Но и Паулюс Максимилианович не зря был увенчан своими лауреатствами и кавалерствами. Как любой очень большой актёр, он умел и любил быть смешным.

– Я т-тебя… – он принялся надуваться, как огромный индюк. – Я же т-т-тебя… – дрожащим от гнева голосом, карикатурно, нелепо, и всё-таки страшновато, и жалко, мучительно жалко, под этим торжественным синим фраком, под всеми регалиями проявился несчастный старик… И тут голос сорвался, нарочно сорвался, дал клоунского пронзительного петуха: – Я же тебя – кр’-р’-р’естил!..

И, отбросив все остальные, уже не нужные реплики, непобеждённый Целмс выскочил из кабинета мимо входившей Дуняши, которая еле успела посторониться. Последнее слово всё же осталось за ним. Ну мастер, мастер, что скажешь…

Мы с Дуняшей тоже поехали навстречу музыке, в бальную залу, к гостям. Как обычно, Дуняша толкала сзади, а я рулил.

– Правей, – вдруг сказала Алка в наушнике.

Я рефлекторно повернул вправо.

– Ага, – процедила Алка. – Всё ты слышишь, оказывается. Всё работает. Ну, я с тобой после эфира поговорю…

13

Ни князя, ни Машки нигде не было видно.

– Алексись! – закудахтала маменька мне навстречу. – Почему князь ушёл не простившись? Что случилось?! Ты спорил?

– Где баронесса?

– Машенька тоже уехала. Я взяла с неё слово почаще нас навещать. Нет, ты не смей отворачиваться! ты скажи, что такое?..

Как ни смешно, ни обидно, как ни возмутительно – но я ощутил ту же самую горечь, что семнадцать или восемнадцать лет тому назад, когда Машка, так же ни слова мне не сказав, пропадала. Я и тогда пытался себя уговаривать, заглушать, развлекаться с другими барышнями, предсказуемыми (в том числе и с Мариной) – но всё-таки с каждым Машкиным исчезновением что-то внутри меня надрывалось…

И что, теперь всё по новой? – подумал я. Ну уж нет!

– …Нет, ты слушай, когда я с тобой говорю! Я покойна не буду, пока ты не объяснишь! Ты сделал его сиятельству неучтивость? Почему ты не отвечаешь мне? Что за тайны от матери?

А я думал: только что я великого Целмса обратил в бегство. А уж тебя, старую истеричную сявку, вообще переведу в беззвучный режим. Можешь жужжать и вибрировать сколько хочешь, мне это всё равно.

– После, маменька, после. На балу надобно веселиться. Вы лучше бы обратили внимание на нашу Оленьку. Кто этот длинноволосый? И продолжает кокетничать… Это нехорошо. Дуняша!..

Я отвернулся, оставив маменьку с открытым ртом, и остановил подвернувшегося Онуфрича:

– Иван Онуфрич, да вы и впрямь самый чудесный танцор! Я с удовольствием наблюдал за вашей мазуркой.

– Покорно благодарю, ваше сиятельство, – поклонился Онуфрич.

Я, кстати, не льстил: Онуфрич летал по зале, как мячик, крутился сам и вертел вокруг себя свою даму, то вдруг вставал на колено, то вскакивал и нёсся дальше, прищёлкивал каблуками… Я снова подумал: кабы не его лысина и не комичная внешность, мог бы быть грозным соперником…

Я хотел утвердиться в своей победе над князем и заглушить горечь от Машкиного ухода: я взбаламучивал диалоги и действие вокруг себя, представляя, как будто держу двумя руками ведьминскую метлу, или лопату, или огромную ложку, мешаю варево или раскручиваю ураган:

– Мсье Дюпор! – окликнул я распорядителя танцев. – Недаром мне говорили, что веселее ваших балов нет в Москве. Никто так не танцует и не веселится, как эти девочки в тринадцать-четырнадцать лет!

– Я не могу дождаться, – учтиво ответил Дюпор, – когда ваше здоровье поправится и вы также сможете принять участие…

– Вы разве не помните, как я дурно пользовался вашими уроками?

– Что вы, граф, вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности…

В это время мазурка закончилась, музыканты затренькали и запиликали, подстраивая инструменты, – и я впервые за вечер увидел Варю. Одета она была не так, как остальные девушки: юбка была короче, чем у других, а верх платья без украшений и кружев, с большим круглым вырезом.

– Ты будешь танцевать, Варенька? – спросил я. За два месяца вся семья перешла с ней на «ты», а она продолжала не только маменьку, но и нас с Ольгой звать по имени-отчеству.

– Буду, – тускло ответила Варя.

– Но ты припозднилась. Боюсь, что все танцы уже расписаны. Не спросить ли сестру? У неё кавалеров в избытке…

При первых звуках оркестра Варя подобралась, подняла подбородок – и, выждав такт, сорвалась с места, словно её понёс ветер, тот самый, поднятый мной, ураган. Разбежавшись, она взлетела – чуть ли не выше мужских и женских голов. Её ноги вытянулись в прямую линию, колени даже немного прогнулись внутрь. Она пролетела, как мне почудилось, метров пять – и, едва приземлившись, прыгнула снова! Гости попятились. Могучими размашистыми прыжками она по кругу обмерила залу, все расступились – и в центре образовавшегося пространства Варя так завертелась на кончиках пальцев, что лоб замелькал, а руки слились в сплошное кольцо…

* * *

Сейчас я думаю: а почему бы и нет? Балет уже был? Значит, были и балерины. Да, некоторые движения выглядели чересчур современно. Да, непонятно было, как она всему этому научилась в своём Николо-Урюпине… Натяжки – но всё-таки не конец света…

Так я размышляю сейчас.

А тогда, в самый первый момент, после того как я почти полгода провёл в заточении, в 1830-х годах, на самой строгой диете – эмоциональной и зрительной, – мне показалось, что мир перевернулся.

И это была только вводная часть. Я в балете профан, но те прыжки и кружения, которые Варя продемонстрировала поначалу, смотрелись плюс-минус знакомо, классически. А вот потом началось что-то странное: Варя стала размахивать правой рукой, ныряя направо, налево, направо, налево, как будто рубила невидимых супостатов, сносила головы с плеч. Струнные и духовые при этом взвизгивали и завывали, совсем не похоже на девятнадцатый век.

Варя мгновенно сложилась, свернулась в пружину, обхватила обеими руками голову – и вдруг сделала сальто назад! Все ахнули. Она прокатилась по полу – и застыла, раскинув руки и ноги звездой.

Я подумал: ну всё. Сейчас разъедется пол – и из огня полезут мохнатые черти с вилами. Или, наоборот, разломится потолок с фальшивой лепниной и позолотой – и станут видны осветительные приборы, кран, в люльке режиссёр с рупором. Войдут рабочие в синих спецовках и у нас на глазах начнут разбирать декорацию. Или ещё кто-нибудь упадёт на пол и в судорогах забьётся…

Но нет. Девочки в бальных платьях, их «сёстры», «матери», «братья», все эти молодые и взрослые люди во фраках и сюртуках смотрели на Варю в полном остолбенении.

Под скрипичные вскрики Варя подняла голову… Выставила одну неестественно выгнутую руку… Другую… Попыталась этими кривыми руками поднять себя с пола… Неподвижные ноги словно приклеились… Она стала раскачиваться по кругу, как будто вывинчиваться, пытаясь встать…

Я бросил попытки осмыслить происходящее. В графском особняке – современный балет. Окей. Шоуфюреры чокнулись. Или, может, решили таким экзотическим способом встряхнуть зрителей. Освежить восприятие. Включить новое измерение. Ну и пусть. Мне-то что. Может, у них Котэ поклонник балета…

Ах вот почему эту девочку взяли на роль! – наконец понял я.

То, что она выдающаяся балерина, – даже мне, при всём невежестве, было ясно. Что-то даже пугающее было в этой мощи и точности, что-то нечеловеческое.

Разумеется, в Школе-студии я занимался танцами и вообще сцендвижением: я актёр, тело – мой инструмент. Но та степень владения телом, которая была у этой тщедушной девочки, мне, конечно, не снилась.

Скольких тысяч часов безжалостного труда это стоило. Сколько лет это тельце терзали, прежде чем оно стало настолько послушным. Сколько физической боли ему пришлось пережить.

Я подумал про Сейку. Про боль, которую я не прошёл, – а эти дети прошли… Нет, стоп, об этом думать нельзя, а то всё актёрство немедленно пойдёт прахом…

Варя заставила якобы непослушное туловище подняться с пола – и оказалась в странной, уродливой позе: ноги её были согнуты, как если бы она сидела на стуле, для равновесия чуть наклоняясь вперёд – а руками как будто плыла, загребала, вращала… и тут меня осенило.

Я понял, что танец был – обо мне. Скачка с саблей – это я скакал на коне, Бородинская битва. Сальто назад – это был взрыв гранаты. Неподвижные ноги – мои. Теперь она крутит руками колёса…

Коляска резко дёрнулась с места, я обернулся: меня выкатила вперёд не Дуняша, а Ольга! Дуняша всегда трогалась плавно, а Ольге пришлось, с непривычки, толкнуть, чтобы привести колёса в движение. Что она делает? – испугался я, но как-то вяло. Казалось, на фоне Вариных танцев возможно всё. Через пару метров коляска поехала легче: Ольга стала толкать её то одной рукой, то другой, забегая то справа, то слева, кланяясь, изгибаясь… Я понял: она повторяет движения Вари.

Завертелась юлой, взмахнула юбками и подняла ногу почти вертикально: в прошлой жизни она была фигуристкой, так что владение телом тоже было дай бог. У Вари был идеально отточенный номер, зеркальная сталь – а Оленька импровизировала; может быть, и передразнивала сестру. Её движения были мягче и женственней, человечней, плавней. Подняла мою руку, описала под ней пируэт, как если бы я обвёл её вокруг себя. Варин танец был сольным, а Оля делала вид, что танцует со мной. Проскальзывая под моей рукой, она, чуть-чуть задыхаясь, сказала:

– А во мне – нет?..

Я не понял, о чём она говорит. Отклонилась, исполнила несколько па, развернула коляску (я ей помог, угадав направление), снова приблизилась и шепнула:

– Во мне – жизни не маловато?

Только тут до меня дошло, что она цитирует мою записку про Варю. Оля вчера спросила моё мнение о сестре, я ограничился двумя словами: «Маловато жизни». Теперь она мне доказывала, что и танцует не хуже, и жизни в ней больше, вообще она лучше, живее, она не уступит, поборется… за меня! Она со мной, а не с маменькой!

Взмахнул подол платья, и вдруг я вспомнил когда-то прочитанное в интернете: запах – это микроскопические частички того, чтó пахнет. То есть когда я вдыхаю этот свежий молодой запах, Оля – пусть маленькой своей частичкой, чуть-чуть – внутри меня…

И покатились катушки, клубки, мыслечувства, мгновенные воспоминания: как она поцеловала мне руку при первой встрече; и как на первом балу, на премьере, прижала моё запястье, вот этим местом, к своей щеке; как бросилась мне на шею, когда умер папенька… Я не сразу заметил, что вокруг нас уже танцуют другие пары: выскальзывают отовсюду, несутся и кружатся, так что даже кружится голова.

ПОДЗЕМЕЛЬЯ И ДРАКОНЫ

В начале своей карьеры я, подобно многим из вас, мечтал о громком и быстром успехе, представляя себе исключительно полный метр.

Теперь я вижу, какие возможности открывает проект, протяжённый во времени. Незаметно для себя зритель входит в режим параллельного существования. Фабула сериала накладывается на т. наз. реальную жизнь: «Это было, когда Светка ещё не развелась с Пашкой, а у Орловых эта приехала, как её, балеринка… да, Варька, Варька!..»

Прочитав очень длинную книгу («Война и мир») или досмотрев сериал («Дом Орловых», «Игра престолов»), вспоминая первые серии или сцены, читатель (зритель) сладко вздыхает, как будто о собственном прошлом. События в этом прошлом могли быть тяжёлыми, даже мучительными, но в воспоминаниях они видятся будто бы сквозь золотистый свет. Это защитный психологический механизм, он заложен природой. Если бы женщины помнили процесс родов во всех деталях, человечество вымерло бы. Если бы ностальгия не золотила наши воспоминания – может, мы и не вымерли бы, но точно снизилась бы мотивация жить и, по выражению классика, «исполнять свои обязанности».

Первые 10–15 %, иногда 20 % сюжета (книги, фильма, любого шоу) – это «детство». Я имею в виду не детство героев, а детство истории как таковой. Персонажи выходят из тьмы небытия и приветствуют императора (зрителей). Обозначаются вводные: жанр, масштаб шкалы, инициирующее происшествие и т. д.

Затем возникает конфликт. Как подросток бунтует против житейских рамок, проверяет эти преграды на прочность (и таким образом их осваивает, познаёт «реальную жизнь» и себя самого) – так же и внутри текста герой начинает страдать и метаться, тем самым определяя границы и вектор своей истории.

Отчего, по большому счёту, эти метания? Оттого, что в отрочестве человек (как правило, бессознательно) оспаривает неотвратимость своей будущей смерти. Иногда пытается взять её под контроль – отсюда все эти резонансные подростковые самоубийства. Главная проблема юности в том, что, не признав над собою законы сценария (из которых именно смертность является первым и абсолютно универсальным), протагонист не может сдвинуться с места. Поэтому в подавляющем большинстве случаев подростковый бунт и юношеские метания заканчиваются одинаково: человек принимает сценарий как неизбежность – и принудительно-добровольно ныряет в житейский водоворот.

Обратите внимание: «водоворот», «кружение» или «спираль» – не фигура речи, а оптимальная форма любого сколько-нибудь продолжительного повествования. Да и сама «реальная жизнь» состоит из множества циклов – суточных, годовых; человек сотни и тысячи раз произносит одни и те же слова, повторяет одни и те же ошибки.

Не бойтесь повторов – ни в жизни, ни в тексте. Повторы необходимы. Вспомните объяснение Лоретты Бройнинг: зачем люди слушают музыку? Мозг предугадывает будущие ноты, и каждая оправдавшаяся догадка впрыскивает небольшую дозу наркотика – дофамина. Откуда у слушателя (или читателя, или зрителя) эта прямо-таки сверхъестественная прозорливость? Как он предугадывает события? Да очень просто: прежде чем услышать вашу мелодию, он слышал тысячи и десятки тысяч похожих. До вашего сериала видел сотню других. Всё повторяется, всё похоже… и это прекрасно! Думаете, самое важное – насколько ваша мелодия хороша? Не обольщайтесь: важен момент узнавания сам по себе, он запускает химическую реакцию. Нейрохимия – вот наш прочный фундамент.

* * *

А. просыпается в своей комнате. Крестится. Берёт с тумбочки колокольчик с фарфоровой ручкой, звонит. Прибегает Дуняша и помогает ему подняться, сажает в кресло, везёт в ванную комнату и т. д. Ольга, маменька, повар Маврикий, меню. Иван Онуфрич, расчёты. Ферапонт, свечи, вальс…

Пусть кружатся. Не торопите события, не пытайтесь спрямить. Я и сам поначалу хотел избавиться от невнятного А., заменить его Артуром Грдляном – но после сценической смерти старого графа у нас на глазах произошло превращение. Как, бывает, нескладный подросток почти мгновенно преображается, меняет пропорции, меняет кожу (почти буквально) – и вдруг выпархивает красавицей или красавцем, – так же и А. начал перерождаться… в монстра.

Из-под кудрявости, голубоглазости, губошлёпости стал проглядывать эгоистичный, властный, капризный, выраженно отрицательный персонаж – кстати, типологически схожий с героем Красовского. Поэтому возвращение Шаха я решил отложить: зачем дублировать функции?

Также я убрал Грдляна (Митеньку) – конечно, не навсегда: мне нравился этот актёр, я хотел с ним работать и дальше – но на какое-то время пришлось от него отказаться: опять же, чтобы не множить сущности, чтобы А. как следует развернулся в своей монструозности. Я даже стал одевать его в красное…

Брат романтической героини отнюдь не случайно был сделан евнухом, инвалидом. Видите ли, инвалид воспринимается зрителем неоднозначно.

Потому что позиция зрителя (равно как и читателя) – в сущности, детская. Ночь, костёр, сказитель, слушатели вокруг… Сказитель (я или вы) – во взрослой позиции. А тот, кто слушает, открыв рот (или смотрит) – ребёнок или подросток, даже если он сед или лыс.

Детские сказки не знают политкорректности: тот, кто прекрасен, – герой, а тот, кто уродлив, – чудовище[15]. Цивилизованная надстройка зрительской личности проявляет сочувствие (не без натуги). А животная глубина – шарахается от уродства: мол, чур меня, чур!

Цивилизованное сочувствие и архаическая брезгливость входят в противоречие. И когда А. делается полноценным чудовищем, это противоречие разрешается к общему удовольствию. Зрительское животное «я», сильное и глубокое, побеждает хлипкую цивилизованную над-стройку.

Если два предыдущих абзаца вызвали у вас протест гуманитарного свойства, см. выше: займитесь вуалехвостами. А мы с остальными циниками продолжим.

* * *

Я надеюсь, вы знаете, что отношения в кадре или на сцене бывают только двух видов: убийство – и секс.

Отношения отрицательные: персонажи уничтожают друг друга, борются. Иногда символически – может использоваться доминирование/подчинение любого рода (зависит от жанра): ирония, унижение… Иногда прямо: физическая агрессия и убийство.

И положительные отношения: секс. Пол героев неважен. Интересно, что даже самые неискушённые зрители подсознательно чувствуют сексуальную подоплёку любой симпатии. Отсюда народные анекдоты про Пятачка с Винни-Пухом, про Штирлица с Мюллером и т. д.

Забыл про третий вид отношений: комбинация, сочетание первого со вторым. Секс плюс уничтожение (одностороннее или взаимное).

В нашем случае: старший брат в инвалидном кресле – дракон, стерегущий принцессу. (В сказках обычно не уточняется, зачем дракону принцесса, что именно он с ней собирается сделать. Условно – съесть.)

Подвиг героя Отечественной войны – это внешнее, «цивилизационно-надстроечное» объяснение, почему А. в коляске. На самом деле мне нужен был монстр, чтобы превратить Дом Орловых в сказочную пещеру, создать настоящее напряжение. И наконец это произошло!

А. ощутил, что стоит на ногах (то есть наоборот, сидит в своём кресле) уверенно. Твёрдо. Законно. Как победитель.

Если бы он имел минимальное представление о сторителлинге, он бы понял, что очень скоро ему конец.

Дело в том, что герой остаётся героем, пока он в пути. Он стремится к решающей схватке. Уверенности в положительном исходе нет, напротив: кажется, что победа недостижима. В финальном единоборстве протагонист объективно слабее антагониста: измучен; ранен; обезоружен… Но, разумеется, протагонист побеждает. Он счастлив. В пространстве сюжета соперников у него больше нет…

Герой не видит, что за пределами нарратива – маячим мы с вами. Не чувствует, что история его жизни – в наших руках. Текст конечен, арена имеет границы. Поэтому всякий успех в рамках сценария – временный, иллюзорный.

Достигнув временного успеха, герой приближает своё окончательное поражение, уничтожение. Если А. победил – значит, на следующем витке гарантированно проиграет.

Первая часть

(окончание)

14

Юноша с длинными волосами, который любезничал с Олей после мазурки, оказался студентом Художественной Академии. Он горячо пожелал написать портрет Оленьки, но она устроила так, что ему пришлось почти месяц изо дня в день приходить к нам домой и живописать семейство Орловых в полном составе – даже с парой горничных и Ферапонтом на заднем плане.

В мае светало рано. Сеансы устраивались после завтрака.

В самое первое утро, когда лакеи приволокли и под руководством студента установили в зале двух-с-половиной-метровый холст, а мы собрались, чтобы сформировать композицию, произошёл показательный инцидент.

Маменька велела поставить ей кресло по центру холста, а меня пригласила сесть справа.

– Как вы не видите, маменька?! – неожиданно вскрикнула Ольга. – Тени! Вот, вот, и здесь у вас, и под носом. Это очень, очень нехорошо! Освещение должно быть мягким, не правда ли, Сергей Кузьмич? – Она заманчиво улыбнулась художнику и приказала лакеям опустить штору: – Не эту, вон ту… ниже, ниже! Сергей Кузьмич, вы не сердитесь, что я командую? Алёшенька…

Ольга выкатила мою коляску вперёд на полтора колеса.

– Ах как жаль, что Алёша не согласился надеть мундир. Вы можете озаглавить картину «Герой Отечественной войны граф Алексей Кириллович Орлов с семейством»? Ничего, если я здесь пристроюсь?.. – она вспорхнула на подлокотник моего кресла.

– Пожалуй… но будет ли вам удобно? – промямлил художник. – Во время сеансов придётся удерживать положение…

– Я обопрусь, – Оленька обняла меня сзади за плечи. Я почувствовал на щеке душистые кудерьки. – Я тебя не стесняю, Алёшенька? Варя, встань с другой стороны. Чуть назад. Положи руку на спинку. Сверху. Не так, а вот так. Сергей Кузьмич, вы довольны?

– Вы меня совсем оттеснили… – пролепетала маменька.

– Напротив, – очаровательно улыбнулась Ольга. – Не оттеснили, а оттенили!

Все манипуляции были проделаны с хирургической точностью и быстротой. В центре картины теперь оказались мы с Ольгой: я монументальный в кресле-каталке – олицетворение подвига, мужества; рядом Оленька – сама нежность. Может быть, даже чересчур горячая нежность для пары «брат и сестра». С первого взгляда можно было сказать про нас: эти двое здесь главные. И ещё: они любят друг друга.

А маменька была буквально задвинута в тёмный угол.

Вы помните, как в день Вариного приезда Ольга не снисходила даже взглянуть на меня? Твёрдо шла в маменькином фарватере. И вдруг – крутой разворот: танец со мной (с моим креслом), теперь голова у меня на плече… Сработала всё-таки моя тактика? Теперь-то катализаторов целых два, то есть две: Варька, Машка…

– Чýдно, ваше сиятельство! – говорил мне художник, выглядывая из-за холста. – Пожалуйста, удержите это мечтательное выражение на лице: горделивость, надменность…

Удержать выражение гордости было нетрудно: я себя чувствовал королём.

* * *

Я рассказывал, как после папенькиной кончины, при лунном свете, внезапно себя ощутил хозяином территории. Постель, ширма с райскими птицами, книги в шкафу, моё кресло, паркет под колёсами – всё теперь принадлежало мне.

За прошедшие месяцы я погрузился глубже. Мой мир полностью ограничился декорацией. Мне больше не было тесно. Наоборот: вечером, засыпая, я чувствовал, что дом огромен, он полон смысла, полон историй, они неслышно текут и шепчут, ждут меня на страницах завтрашнего сценария. Ощущение было как в раннем детстве в дедушкиной квартире. Вот моя комната – знакомая до последней царапинки на обоях, нагретая моим дыханием, безопасная. Коридор – уже пограничная территория, холодноватая и немного тревожная. Где-то дальше другие комнаты – неизведанная страна… А уж за окнами и подавно – космическая пустыня. Что там? Какое столетие? Есть ли что-то вообще? Даже думать не стоило.

Я привык, что меня называют «граф», «ваше сиятельство», выполняют любые мои приказания и поручения, носят меня на руках – в том числе и буквально… Поначалу мне было тесно и неудобно в коляске, но через полгода я наконец-то понял – и не умом, а всем телом: это царский престол. Он и не должен быть слишком удобным.

Все вокруг могли как угодно шнырять и болтаться, а я сохранял царственное равновесие. Стоило мне положить руки на подлокотники и приподнять подбородок, как мой любимый новый сюртук (тёмно-красный) превращался в парчовую мантию, а моя золотистая шевелюра – в корону.

Я чувствовал, что сижу на престоле, когда Маврикий зачитывал мне меню: я отклонял шмур-братен и арбузный цукат, утверждал заливное из молодых голубей и мороженое с померанцевым цветом… Помните, как в самый первый вечер я чуть не упал в коридоре третьего этажа, перед дверью озвучки? Теперь что-что, а голодные обмороки точно мне не грозили.

За пятнышко на тарелке, за нерасторопность или непочтительность я мог отправить лакея рубить дрова, заниматься чёрной работой на кухне или на конюшне, мог вовсе услать обратно в деревню, и массовщика больше никто не видел, на его место брали другого.

Я не позволял Маврикию транжирить деньги на свежие огурцы, велел ждать, пока наступит сезон. За осетриной посылал не на Болотный рынок, где фунт стоил аж восемнадцать копеек, а на Полянский – там продавали на шесть копеек дешевле.

Игра игрой, а через день на столе появлялось фрикандо из осетрины – и кто мог мне сказать, что ассигнации, которые приносил в портфельчике учитель танцев Дюпор, были ненастоящими, в отличие от тех тысяч и тысяч долларов, которые якобы перечислялись на мой банковский счёт, но которых я никогда не видел, не нюхал и не держал в руках…

Вслед за Онуфричем я полюбил пересчитывать деньги, раскладывать их по стопкам, запирать в ящичек: от кредиторов как-нибудь отобьёмся, размышлял я, а на текущие расходы хватит.

Я правил своим королевством рачительно.

По пятницам и воскресеньям Дуняшка меня вывозила к гостям, ко мне подходило несколько избранных пар: мальчики шаркали, кланялись, девочки приседали. Если девочка была хорошенькая, я брал её за подбородок или трепал за щёчку, говорил несколько ободряющих слов.

15

Только в присутствии Машки престол становился как будто шатким. Она появлялась почти на каждом балу: ворковала с маменькой, с маменькиными старушками, с Ольгой, с Варей. Случалось, её приглашали, она танцевала.

Мне казалось, что я к ней привык. Но всегда чувствовал – щекой, боком, затылком, – где она, что сейчас делает. Мне было немного неловко и в то же время приятно, когда при ней мне оказывали знаки внимания как хозяину дома. Я словно невидимо ей подмигивал: мол, видала, какая я теперь знаменитость?

Однажды Машка не появилась. Весь вечер я бродил как потерянный, злясь на себя.

На следующий бал она приехала, мне сразу стало весело и легко. И в то же время досадно и унизительно: как подопытный кролик.

Ну что мне Машка?! Прошло – быльём поросло. Увидел, порадовался, удовлетворил любопытство – чего ещё? Поболтается и уедет обратно в австрийский замок. Не виделись пятнадцать лет – и ещё столько же не увидимся…

Я старался так думать. И в то же время прикидывал: есть ли какой-нибудь способ её удержать?

И почему-то мне особенно нравилось – делалось сытно, самодовольно, умиротворённо, – когда я видел Ольгу и Машку рядом.

* * *

Как-то раз, в самом конце весны, на излёте сезона (телесезон, как вы знаете, начинается в сентябре и кончается в мае), к нам, как обычно, съехалось три десятка подростков с родителями и дуэньями. Машка не танцевала. Она привезла с собой вышивку и обосновалась в синей гостиной у самовара. Я курсировал между гостями и, оказываясь неподалёку от Машки, пытался определить: рукоделие бутафорское, или она действительно научилась шить-вышивать? В юности невозможно было такое представить: Машка и что-то женско-хозяйственное, чудеса.

Ольга подсела к ней, они о чём-то заговорили с большим увлечением. Я прислушался: вспоминали то лето, когда я лежал бездыханный, между жизнью и смертью, а Машка «ходила» (то есть ухаживала) за мной. Дело было в Опалихе (теперь заложенной-перезаложенной). Однажды Ольга, которой тогда было, по сценарию, двенадцать лет, не спросясь, убежала купаться. Со дна озера били ключи, у Ольги свело ногу судорогой. Её вытащил оказавшийся рядом Митенька.

Услышав про Митеньку, я помрачнел. Мне и раньше казалось, что я его сплавил как-то слишком легко. Зачем шоураннеры снова подбросили эту тему? Спаситель Митенька, герой Митенька – последнее, что мне сейчас было нужно. Кроме того, я почувствовал ревность, когда услышал, что мои барышни говорят о нём с благодарностью.

Прощаясь с гостями, я объехал вокруг бальной залы, а когда вернулся в гостиную, речь про Митеньку больше не шла. Машка показывала Ольге полувышитый герб и объясняла, рисуя иголкой:

– Лазоревый щит, три золотые лилии и два льва…

Они обе сняли перчатки: Машка – чтобы удобнее было шить; Ольга – не знаю зачем: может, тоже принять участие. Я обратил внимание на Машкины руки – худые, тёмные и какие-то кривоватые, в сеточке мелких сухих морщинок, с большими суставами (когда она выпрямляла палец, то сустав превращался как бы в морщинистую тарелочку с выпуклыми краями), с рельефными жилами. И рядом – Олина рука, гладкая, светлая.

– Подойди к нам, Алёша, – кивнула мне Машка.

Дуняша подвезла меня ближе.

– Я скоро уеду из Москвы…

В это время в гостиную вбежала Варя и, наклонясь к Ольге, стала что-то на ухо ей рассказывать. Оля встала, взяла её под руку, они отошли в сторону.

– Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз, – шепнула Машка. – Я приду к тебе нынче вечером.

Сердце стукнуло, и я опять разозлился на шоушоблу, на Машку и на себя.

– Ежели правда, что мосьё Хвостиков сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё! – сказала Ольга.

– Нет, он не дурак, – ответила Варя своим скучным голосом.

Я их окликнул:

– Об чём вы?

– Видишь ли, некий корнет сделал нашей танцовщице предложение.

– У вас семейное дело. – Машка убрала вышивку в ридикюль. – Прощай, Оленька, прощай, Варя. – На меня только взглянула, мол: «Нынче вечером, помни», – и вышла.

– Чего же ты хочешь? – спросил я Варю слишком сердито и резко. Меня возмущало и обижало, что шоушушера не даёт мне работать в нормальном ритме. То месяцами мусолит одно и то же, то напихает подряд важные сцены, не успеваешь сориентироваться. Нет, нет, нельзя, чтобы раздражение просачивалось на экран, это последнее дело. Я сказал тише: – Ты влюблена в него?

– Должно быть, не влюблена.

Я не уставал удивляться: гениальная балерина, а актриса – пустое место.

– Коли так, откажи ему. – Оленька на фоне Вари была сама естественность, сама мягкость.

– Ах, Ольга Кирилловна, он такой милый, – сказала Варя.

В который раз я подумал: надо её научить зажимать диафрагму. Не может чувствовать – пусть хотя бы телом играет. Хоть минимальная иллюзия внутреннего сопротивления. Ольга пишет записочки – почему бы мне Варе не написать.

– Ну так прими предложение! – фыркнул я. – И то пора замуж идти.

– Мне его жалко… Как отказать, я не знаю…

– Я сам скажу ему. Отвези меня, Оля.

* * *

В бальной зале лакеи гасили свечи специальными колпачками на длинных ручках. Увидев нас, Ферапонт остановил процесс, выпроводил лакеев из залы, затворил двери.

Сейчас я пытаюсь представить лицо Варькиного жениха, который поспешно поднялся навстречу, – нет, на месте лица пустота. Помню только, что был небольшого росточка.

И очень хорошо помню, что Оленька встала рядом с моей коляской и положила руку мне на плечо. Так фотографировались в старину: муж сидит, а жена стоит рядом.

– Господин Хвостиков, – сказал я (иногда, чтобы как следует рассмешить зрителей, нужно быть максимально серьёзным). – Благодарю вас за честь. Но моя сестра ещё молода. Я думал, что вы обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.

– Виноват, граф… – пробормотал молодой человек, – но я так боготворю Варвару Кирилловну, что… Прощайте, граф. Простите меня, графиня, – и выбежал вон.

Я подумал: в начале сезона «графом» с «графиней» были папенька с маменькой, а теперь маменьку называют «старой графиней» или «графиней Анной Игнатьевной». А просто «граф» и «графиня» – мы с Ольгой.

Когда Хвостиков выбежал, мы с ней остались в большой сумрачной зале одни. Тут и там догорали свечи, оплывшие и бугристые.

– Алёша, ты думаешь, что корнет – неподходящая партия?

– Партия вполне приличная. Для Вари, возможно, даже блестящая. Но дела так запутались, что мы ничего не можем дать ей в приданое… Да она и сама призналась, что не любит его.

– Это условие необходимое? – сказала Оля вполголоса (как шёл и весь разговор).

Я многозначительно помолчал – и продолжил тему «любит – не любит»:

– Где теперь князь Мишель?

– В Швейцарии. Или в Италии. Что мне за дело до князя Мишеля? Он пользуется своей свободой. Видит новых людей, которые для него интересны. А я? Стареюсь!

– Ну уж… – Я вспомнил, как выглядели её руки, свежие и молодые, рядом с Машкиными.

– Да, да! Даром, ни для кого проходит моё лучшее время! Чем занимательнее его письма, тем мне досаднее. Он живёт настоящею жизнью, а что я? Я должна жить только мыслью о нём?

– Но… ты любишь его? – осторожно подсказал я.

– Я его почти не помню.

– Как так? Не помнишь Мишеля?

– Не то что «не помню»… Я знаю, какой он. Но вот папеньку – закрою глаза – и помню. А Мишеля… – Она зажмурилась. – Нет. Темно, пусто.

Открыла глаза, скользнула на мой подлокотник, прижалась, насколько ей позволяло кресло, вздохнула:

– Я тебя́ люблю, Алёша… И маменьку. И Варю тоже… И никого мне не нужно.

Неужели это только сценарий? – подумал я. Я ведь её никогда не считал хорошей актрисой. Разве смогла бы она так сыграть, если совсем ничего не чувствовала? Как легко, как естественно она это выговорила: «Я тебя люблю, Алёша».

– А вот бывает с тобой, – спросила Оленька почти шёпотом, близко глядя на меня блестящим глазом, – бывает ли, что тебе кажется, что всё хорошее уже было, прошло? И так грустно, грустно?..

– А как же. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка, и так мне скучно стало…

Заученный текст как будто сам рождался у меня в горле, в голосовых связках, а мысли шли своим чередом: это тихое воркование при свечах напомнило мне, как полгода назад Ольга льнула к старому графу. И, словно в ответ, разноцветным огнём сверкнула алмазная грань. Неожиданно для себя я сказал:

– Ты давно не надевала своё ожерелье.

Этих слов в сценарии не было. Я ощутил, как она напряглась, соображая, чтó можно ответить. Но тут открылась одна из дверей, и в проёме возникла большая фигура Дуняши. Оля отпрянула от меня, спрыгнула с подлокотника, будто нас застали врасплох.

– Ваше сиятельство, извините… – Дуняша замешкалась, как бы не зная, докладывать ли при Ольге. – К вам госпожа баронесса.

Оленька сделала шаг в противоположную от Дуняши сторону. (Дуняша вошла в дверь, которая была ближе к моей половине дома, к прихожей и к несуществующим лестницам; Оленька передвинулась к той двери, которая вела в гостиные и на женскую половину.)

– Проси, – сказал я.

Дуняша исчезла, и сразу же на её месте возникла маленькая фигурка.

Секунд пять Ольга с Машкой смотрели друг на друга, как дуэлянты. Оленька повернулась и вышла.

16

Машка быстро, почти бегом, пересекла полутёмную залу.

– Я вошла чёрным ходом, – полунасмешливо-полуобиженно сказала она. – Видишь, как я пекусь о твоей репутации?

Свет свечей вообще льстит: в полумраке Машка выглядела почти так же, как во времена нашей юности, в Брюсовом переулке. Я почувствовал гордость, что эта маленькая красотка когда-то была моей.

– Я слышала о вашей ссоре с князем Иоанном. – Она притворилась, что пришла почти ночью, тайно, чтобы вести деловые беседы. – Я могу вас примирить.

– Каким образом?

– У меня есть возможности.

– Благодарю, Мари. Это не нужно.

– Мы так сблизились со всем вашим семейством, что… Я думала, ты не сочтёшь моё участие неуместным. Видимо, я ошиблась.

Я держал паузу. Одно и то же правило действует и на сцене, и в жизни: тот, кто демонстрирует заинтересованность, кто догоняет, кто требует или просит, теряет очки. Кто уклоняется, тот очки набирает.

– Алёша! – Она рванулась в атаку. – Ты помнишь Опалиху, 1813 год? Когда у тебя была ещё не эта коляска, а тот рыдван? Помнишь, как я ухаживала за тобой?

– Да, много воды утекло…

– Алёшенька, ты не можешь вообразить, какие успехи делает современная медицина! Я хорошо знакома с доктором Хаммерстайном. Я ему рассказывала о твоей ране. Он полагает, что есть надежда, ты можешь выздороветь совершенно!

– Как он может что бы то ни было полагать, в глаза меня не видав?

– Он был лейб-медиком английской королевы!

– Насколько помню, в Англии больше ста лет – короли. Впрочем, у королей обычно бывают и королевы…

– Алёша, ты сам говорил, что мне жизнью обязан. Так ли?

Машка всегда была такая быстрая и горячая, что с ней я казался себе неповоротливым увальнем; мне мерещилось, будто бы у меня большие нелепые руки и весь я гораздо больше, чем на самом деле, почти великан…

– Ну же! Да или нет?

– Когда-то – да, говорил…

– Стало быть, ты принадлежишь мне как собственность! Ты должен ехать со мной.

– Куда ехать?

– В Европу. К лучшим врачам. Ты не должен сдаваться!

– Вот опять ты диктуешь мне, чтó я должен…

Бывает, что реплика попадает в десятку. Это нельзя запланировать и нельзя повторить. Но, думаю, с каждым актёром такое хотя бы несколько раз случалось: ты произносишь фразу – и вдруг в зрительном зале настаёт полная тишина. Когда я сказал «ты опять диктуешь мне, что я должен», я неосознанно подложил все мои давно забытые – и ожившие теперь – обиды на настоящую Машку; обиды, из-за которых мы разошлись в прошлой жизни. И не успел я договорить «ты диктуешь мне», как почувствовал очень сильное изменение в ней.

Она ухватилась за эту эмоцию и взвинтила на максимум:

– Отчего мы не вместе?!

А эта фраза, в свою очередь, точно «попала в меня»: теперь уже я внутренне пошатнулся. И правда, подумалось мне. Почему мы не вместе? А может, бросить всё и рвануть?..

– Мари, я должен быть здесь, – неуверенно сказал я.

– Я вижу, что ты живёшь самоотвержением, ты живёшь для семьи, и поверь, я тобою искренно восхищаюсь, но…

Стоп, подумал я. Не сходи с ума, парень. Куда рвануть? В Вену? Нету никакой Вены. Это роль, она идёт по сценарию. Дай ей спеть лебединую песню и отпусти.

– Маша, я не принимаю твоих похвал, напротив, я беспрестанно себя упрекаю. Но послушай, это совсем неинтересный разговор…

– У тебя может быть собственная семья.

– Нет.

– Почему?!

– Потому что у меня никогда не будет детей.

– Не говори так! Ты не можешь знать этого! Никто не знает! Доктор Хаммерстайн…

– Оставь, Маша. Время упущено. Уже ничто не поможет.

– Фу, фу, фу! Ты кряхтишь как старик! Посмотри на себя!

– Ты права. Я давно себя чувствую стариком.

– Вздор, глупости! Мы поедем на воды, в горы, в Швейцарию…

– Машенька, какие воды? Я считаю копейки…

– А у меня миллионы! Миллионы, которых мне некуда деть!

– Ну, это ещё недостаточная причина.

– Как ты смеешь отказывать мне, Орлов? – подбоченилась Машка.

Эта реплика тоже «в меня попала», но иначе, чем предыдущая. Когда близко знакомая женщина называет тебя по фамилии, это звучит как приглашение к сексу. Как будто тебя берут за грудки и отодвигают на расстояние вытянутой руки, чтобы следующим движением прижать к себе.

– Я тебя покупаю! Беру тебя приступом. Ты от меня не отделаешься, так и знай.

– «Волосы надо поправить», – вдруг прозвучало у меня в ухе. Я немного опешил. Машка действительно была немного растрёпанная, но… – «Поправьте волосы».

Я должен так сказать Машке? Не может быть, я называю её на «ты»… Или я сам, своей рукой, должен поправить ей волосы? И что потом?

– Поправь… волосы, – сказал я с запинкой, всё-таки не решившись дотронуться до неё.

– Нет, Алексей, это я вам говорю, – спохватился кондуктор, – вы ваши волосы расправьте, пожалуйста, рукой со лба… Извините…

Машка остановилась. Её сбила фраза, которой не было в тексте. Она не знала, как реагировать.

– Алёша, ты со мной не игра-ай… – протянула почти с угрозой.

– Я не играю. Пусть всё остаётся как есть.

– Подумай, что ты теряешь.

Проклятый кондуктор. Развалил сцену.

– Никто тебя не поймёт, как я, – Машка вышла на коду, но всё уже звучало криво, не так. Она пыталась поднимать реплики, а они падали. – Никто о тебе не позаботится так, как я. Ни с кем тебе не будет так весело!

А вот это правда, подумал я.

– Ты же теперь верующий человек, – из последних сил продолжила Машка. – Тебе заповедано: «Возлюби ближнего яко сам себе». Я твой ближний. Немедленно возлюби меня!

– «Яко сам себе»… А что делать, если я «сам себе» не люблю?

– Прежде ты был другой… – медленно проговорила Машка, вглядываясь в меня. Я знал, что эта реплика будет, помнил сценарий, но всё равно стало больно. – Что же с тобой случилось, Орлов?

Я только руками развёл:

– Я был ранен гранатой. И после ранения парализован.

– Нет. Ты парализован вот здесь! – она ткнула меня в центр груди, в область сердца. – До конца своих дней будешь раскаиваться, что не поехал со мной!

Мелькнула мысль: очень даже возможно.

– Будешь локти кусать, не воротишь. Прощай!

Машка прошла через залу и вышла, не обернувшись.

Ффуф, классно сделали сцену, подумал я.

* * *

Две минуты Дуняша катила мою коляску – безмолвно, чтобы не расплескать; двери из залы в коридор и из коридора в мою комнату отворялись как бы сами собой; потом у себя за столом я перелистывал большую Библию, искал текст на завтра, нашёл, но никак не мог себя заставить вчитаться, – и всё это время думал: разве я что-то сделал неправильно?

Допустим, я снова сломал бы сценарий. Как со старым князем. Получил бы очередной выговор, это неважно (кстати, за князя мне объявили выговор номер два – но видите, я до сих пор даже ни разу не вспомнил, настолько он показался мне пустяком, этот выговор). Дело не в этом. Допустим, я согласился бы: едем в Вену. Что это означало бы? Вон из «Дома Орловых».

Мне нужно было остаться в центре сюжета, с Ольгой. Звезда здесь она, а не Машка. Недаром с Ольги началась самая первая сцена первого бала. За Ольгой будущее.

А Машка… Что Машка? По сути, в «Доме Орловых» Машка – эпизодический персонаж. Связаться с ней – значило самому быть выброшенным на обочину…

Вроде всё было рационально, логично. Но вокруг меня словно таяло облачко, чуть шелестящее, пахнущее Машкиными духами, прощальное облако растворялось и оставляло меня в одиночестве. Как будто я потерял её снова, теперь уже окончательно. И в этой жизни, и в той. Или наоборот, в той и в этой…

Вдруг в мою комнату вошёл человек в джинсах и в чёрной куртке.

17

Я даже не вздрогнул. Я помертвел.

Поймите: к этому дню я полгода прожил в девятнадцатом веке. Я видел одни сюртуки и ливреи. Да, иногда возникали чужие люди, но все они тоже были одеты во фраки и сюртуки и появлялись в заранее мне известные дни в строго определённом месте, а именно в бальной зале. Однажды была вечеринка с цыганами, вбежала Оля, но это было из ряда вон выходящим событием, с тех пор прошло уже четыре месяца, и, кроме Дуняшки, ко мне никто никогда не входил.

Представьте, что вы у себя в квартире. Все двери заперты. Вы в безопасности и в покое. Внезапно в комнату входит чужой человек.

«Убийца!» – бухнуло у меня в голове.

Убийца в чёрной куртке и в джинсах – совсем молодой, лет двадцати с небольшим, с круглыми глазками и простецким курносым носиком, широко улыбаясь, двинулся в мою сторону.

Я схватился за подлокотники, чтобы встать с кресла.

– Сидите! – вмешался кондуктор. – Сидите, граф. Мы его уберём.

«Уберём?» – пронеслось у меня в голове. Что это значит? Убьют? Застрелят? Снайперы?..

– Ассей Кириллыч, гра-аф! – убийца мне улыбался, как старому другу.

– Не реагируйте, – прозвучало в наушнике. – Камера крупно на вас. Его нет…

Как же «нет»? Как же «нет», если – вот он! Полез в карман куртки, там что-то таращится… нож?!. Пистолет?!.

– Просто какой-то дурак, сейчас уберём его. Не смотрите…

Убийца извлёк из внутреннего кармана журнал с моей фотографией на обложке:

– Ассей Кириллович, можете подписать? – протянул мне журнал. – Для Марины?

Я был в таком состоянии, что подумал, что он говорит о Марине – моей жене. При чём здесь?.. Какое отношение он имеет к Марине?..

– Ничего не берите у него. Держитесь на расстоянии. Просто кретин какой-то…

– Для девушки для моей, мы поспорили… Ну подпишите, пожалста?

Вместо кондуктора в ухе возникла Алла:

– Спокойно, Лёшик. Нет никакой опасности совершенно. Думаешь о своём. Камера справа, держит только тебя, лицо крупно. Его в кадре нет. Повернись чуть правей. Не смотри на него. Звука нет, даём музыку. Сейчас его заберут…

– Ну Асей Кириллович, ну чё вы? Ну пожалуйста, что вам стоит? На память? По-человечески? Тем более такой день, так совпало… Мы все очень сочувствуем, соболезнуем, как говорится… Все смотрим вас… Маринка, видишь меня? Генка, Руслан, всем ребятам! Ново-спортивный, привет!..

Провернув руками колёса назад, я откатился от стола, от журнала, который тянулся ко мне через стол. В комнату, грохоча, вбежали лакеи.

– Вы чё? Руки!

Чуть скосив глаза, боковым зрением я увидел возню, какие-то взмахи:

– Руки! Руки, я сказал! Ах ты…

Потащили, мат, звуки, как будто что-то протискивают…

– Чё ты тычешь, я сам тебе сейчас… руки убрал!..

Протолкнули, хлопнула дверь. Тихо. Всё. Больше никого нет. Я один.

У меня бухало в голове, в глазах было темно – и постепенно как бы начали проступать слова, которые произнёс этот: «сочувствуем», «соболезнуем»… Чему «соболезнуем»?! Сейка?!!

Изо всех сил проворачивая руками колёса, я вернулся к столу, схватил лист бумаги и, забыв ткнуть пером в чернильницу, написал размашисто во весь лист, так, чтобы шоуфюреры сразу увидели:

СОБОЛЕЗНУЕМ???!!! ЧЕМУ????!!!!

– Лёшик, спокойно, – настойчиво повторила Алка. – У тебя дома – всё в порядке, без изменений. Понял меня? Это касается других людей. Не тебя, не твоей семьи. Я тебе объясню. Повернись-ка к иконам… Молишься, думаешь о своём… В общем, дело такое: Борис Васильевич вчера умер. Ну что поделаешь. Рак желудка. Как-то всё неожиданно быстро пошло у него… Помнишь, он вначале рассчитывал на три месяца, а пришлось через месяц уже расстаться… – Вздохнула. – Уже он не мог работать. Ну всё-таки семьдесят три года, не мальчик… Не очень много, конечно, по нынешним временам… Но хоть пожил… Да, да, можешь хмуриться, переживать, молитвы только не забывай говори. Ужин тебе сюда принесём. Хмурься, хмурься…

* * *

Как будто что-то лишнее застряло в горле, мешало, мне было неудобно. Будто какой-то маленький внутренний язычок надорвался, перекосился и не хотел встать на место. Во рту был металлический вкус.

Может, меня так не встряхнуло бы, если бы этот кретин появился в любой другой день. Я был выжат до капли, я только что отработал подряд три тяжелейшие сцены: сперва сватовство корнета, потом сцена с Оленькой… Что там было?.. никак не вспоминалось… А! «Ты его любишь? – Я тебя люблю». Как же я мог забыть… И на закуску – прощание с Машкой. Любой из этих трёх сцен хватило бы на обычный эфир с лихвой. А тут проклятые кровососы решили набить под завязку. Я и без того был надломлен, так ещё этот урод напугал… Как он пролез на съёмочную площадку?

– Успокоился немножко, Лёшик? Смотри, про завтра. Завтра весь день посвящён Борису Васильевичу. Я имею в виду, на канале. Всю сетку перелопатили, будем крутить фильмы с ним – и повторять наши фрагменты, конечно. А вечером – слушай меня внимательно – вечером у нас будет особый эфир. Вечер памяти. Но не траурный. Просто торжественный. Именины старого графа. Якобы. На самом деле, там именины дней через десять, но это неважно. Гостей будет не меньше, чем на первом эфире. Не бал, а торжественное собрание. Понял? Ты как наследник будешь выступать с речью. Речь очень важная. Выучи, чтоб от зубов отлетало. Выходим в супер-прайм-тайме, после программы «Время». Вся страна будет смотреть…

Под это дело я снова потребовал водки – сработало!! Мне в комнату подали ужин, и с ужином – чудесный, вол-шебный графинчик, хотя и крошечный, грамм восемьдесят-девяносто вкуснейшей водочки. Я растянул её аж на пять рюмок. Старался, наоборот, не закусывать, смаковать: сначала вкус спирта во рту, потом жар в горле, потом тепло в животе, в голове, во всём, так сказать, существе…

Перед сном пробежал свой завтрашний текст… и не понял ни слова. Не страшно, подумал я, выучу завтра на свежую голову. Лёг в душистую пряничную кровать и заснул как младенец.

* * *

Наутро голова свежей не стала. Я перечитал свои реплики во второй раз, потом в третий, в четвёртый… и пустота. Чистый лист. Как будто этот перекосившийся язычок зажал клавишу «бэкспейс»: я прочитывал слово, а оно сразу стиралось начисто.

Мне стало не по себе. С юности, даже с детства память меня ни разу не подводила.

По пятому кругу – всё то же самое. Ноль.

В сценарии постоянно мелькало, рябило перед глазами: «наш дом», «наш дом»… Я стал перечитывать ещё раз – и обнаружил, что снова скольжу по строчкам, ничего не могу закрепить.

Мне сделалось душно. Может, это инсульт? «Удар», как у старого графа? Микроинсульт?

Вроде бы голова не болела, пальцы сжимались… Только запавшая клавиша не отлипала и то, что застряло в горле, не растворялось.

Я попробовал рассудить трезво. Что такого случилось невероятного? Умер… кто? Просто партнёр по площадке. Не самый близкий мне человек.

Это произошло со мной в первый раз? Нет. Я хоронил близких родственников. И в театре партнёры по сцене болели. Один актёр умер. Ввели замену. Кстати, чувство было довольно странное: реплики все знакомые, а голос их произносит – другой… Но это несоответствие я ощущал только первые два-три спектакля, потом привык.

Я взрослый парень, мне скоро сорок, я в курсе, что человек поживёт-поживёт и в какой-то момент умирает. Что меня так потрясло?

Размышляя об этом сейчас, спустя два с лишним месяца, кажется, я понимаю, в чём дело. Я полгода прожил в маленьком замкнутом защищённом пространстве – в одних и тех же условиях, в одном и том же режиме, размеренно; с утра до вечера видя те же самые лица; зная, что будет завтра, имея сценарий – хотя бы пунктирный… Наверное, я решил (не в уме решил, не умышленно, а оно как бы само во мне утвердилось), что здесь со мной ничего не может произойти. Вернее: что бы со мной ни случилось, это игра. Старый граф умер, я его так эффектно, так страстно оплакал – но в душе-то я знал, что всё это понарошку. Я только глубже уверился в безопасности, в неуязвимости… А теперь получалось: если Борис Васильевич умер взаправду – значит, и я могу умереть? В моём ощущении безопасности словно пробили большую дыру…

Но это я теперь такой умный. Тогда я ничего такого не думал. Я просто был оглушён.

18

Вечером меня одели в парадный мундир. Я слышал музыку и неразборчивый гул голосов. Пол немного вибрировал, как всегда, когда собиралось много народу. Дуняша выкатила меня из комнаты и повезла в залу привычным маршрутом, мимо ломберной, мимо прихожей, мимо кланяющихся гостей, а я – даже не с ужасом, а с тупой тяжестью – сознавал, что толком не могу вспомнить даже первую фразу.

Из всего, что надиктовал мне кондуктор, в ушах отдавалось эхом только «наш дом», «наш дом», «на ждом», «ждом-м», «ждом-м-м», как колокол.

Въехали в залу. Все стены, все зеркала, – всё сверху донизу было в ярких свечах, как в первый вечер. Гостей и впрямь была тьма, почти все незнакомые, а в зеркалах их число умножалось до бесконечности. Все расступались передо мной. Мельком я увидел Онуфрича рядом с Варькой, кивнул им. Мы остановились и развернулись у зеркальной стены, там, где в этой стене была ниша. Зеркала были и сзади, и по бокам. Я понял, зачем было выбрано это место: чтобы и при фронтальной съёмке, и при боковой в зеркалах отражалось множество слушателей, и создавалась иллюзия, будто бы мне внимают несметные толпы.

Послышалась музыка – не такая как раньше, не танцевальная, а патетическая, похожая на какой-нибудь гимн… Постепенно все смолкли.

Я видел перед собой, мне казалось, тысячи лиц – всё больше взрослых и пожилых, не тех, что были на детских балах. Все смотрели мне в рот. Я вспомнил фразу, которую пытался выговорить старый граф: «Тебя… все ждут».

– «Дамы и господа», – произнёс голос в ухе.

– Да-мы, – на слоге «да» голос сорвался. Я было встрепыхнулся, но быстро сообразил, что это даже неплохо. У меня горе, зрители это знают. Так что наоборот, сорвался голос – и хорошо. Повторил: – Дамы… и господа! – И замолк.

– «Нелегко говорить…» – продолжил кондуктор. В его голосе я уловил напряжение: мол, так и придётся тебе диктовать каждое слово?

– Нелегко говорить о том, чтó любишь… и о том, когó любишь.

– «Я не хочу…»

Вдруг у меня в голове – или не в голове – перещёлкнуло:

– Я не хочу говорить в прошедшем времени, – продолжил я без подсказки.

Слова пришли сами. Они как пузыри поднимались из живота.

Меня всегда поражало, как это работает. После того как я слышал или прочитывал текст, он отпечатывался – не знаю, в какой сердцевине мозга, в какой подкорке, но точно глубже сознания: слова, вылетавшие у меня изо рта, были для меня почти такими же неожиданными, как для тех, кто их в первый раз слышал. Я ощущал, как горят мои щёки, горят глаза. Голос сделался звонким, победным:

– Я не хочу говорить в прошедшем времени о том, кто был… есть!.. и будет!.. главою нашего дома… пока здесь живём мы!.. его дети. Любовь!.. Уважение!.. Преданность!..

Слова были гулкие, полые, как большие блестящие ёлочные шары. Они выскакивали у меня изо рта и плыли над залом в волнах государственной музыки.

– Но самое сильное чувство к нему – благодарность!.. «Они жили в золотом веке» – так о нас с вами скажут потомки…

Я не выстреливал все шары прямо перед собой, а слегка поворачивал голову то туда, то сюда, чтобы развешивать их гирляндами, заполнять всё пространство.

– У них было согласие!.. Благополучие!.. Мир!..

Почему-то мне чудился Новый год. Может быть, оттого, что разноцветные гости и дамы в сверкающих драгоценностях напоминали ёлочные украшения. Казалось, что рот у меня огромный, как у щелкунчика, а вылетающие изо рта словеса – твёрдые, как большие орехи или даже как ядра:

– Но как мало они всё это ценили! Как мало благодарили!..

Было немного странно, что в тронной речи ни разу не называлось имя Бориса Васильевича… то есть графа Кирилла. Как будто я говорил не о нём, а о ком-то другом – и обращался не столько к игрушечным новогодним гостям, а к закадровым миллионам. Но после вчерашних бурь не было сил, да и некогда было раздумывать. Я выпуливал свои орехи, ядра и золотые шары, краем глаза видя своё отражение в боковых зеркалах. Что-то меня потянуло взглянуть, разглядеть себя поподробнее, но я не мог отвлекаться: «наш дом», «нашдом», «на ждом-м» – звенело и бухало у меня в горле.

– Сегодня, – возглашал я, – наш дом переживает трудные времена. Мы должны сделать выбор! Выбор между благодарностью, верностью – и предательством! Разрушить – или сохранить? Разрушить – проще простого. В то время как сохранить – тяжело… Но почётно! Почётно!..

Что-то упорно мешало мне в моём отражении, какой-то блик от прибора на волосах… Вместо кондуктора в ухе возникла Алка:

– Крупнее, не экономь!

– Мы – дети Отечественной войны! Мы сплотимся! Мы выстоим!..

– «И вы знаете почему?»

– И вы знаете почему?

Я обвёл глазами толпу статистов в декоративных мундирах и фраках, пестрящих ёлочными орденами.

– Потому что мы – настоящие! Мы по-настоящему чувствуем! По-настоящему любим и ненавидим! Живём по-настоящему – и по-настоящему умираем!..

– Пауза! Держи, держи, держи… Дай прочувствовать… Теперь кода! «Мы преданы…»

Как по заказу, слёзы выступили на глаза. И-и-и:

– Мы преданы нашему дому. Мы по-настоящему любим наш дом. Поэтому мы выбираем сплочённость! Истину! Созидание! И – благодарность!..

Грянул гимн.

– Стой прямо! Дыши полной грудью!.. И-и-и-й-йес-с! Реклама. Ну, Лёшик, герой. Госпремия наша.

Наконец-то я смог отвернуться от безответной толпы и рассмотреть себя в зеркале. Блик от осветительного прибора сидел у меня на макушке, как шапочка…

Стоп. От какого прибора? Здесь их нет и не было. Я пригляделся внимательнее – и понял, что произошла катастрофа.

ПОМОИ

Я уже дал кое-кому почитать незаконченные наброски – и получил привычный ушат помоев. Да-да, неотъемлемая составляющая нашей с вами работы – рецепция и фильтрация критики.

Из всего, что высыпалось на меня, одна претензия заслуживает ответа. Меня упрекнули в том, что основной корпус текста (собранный, как я уже говорил, из писем А. Ю. Орлова) стилистически не отличается от моих интерлюдий, будто и то и другое писала одна рука.

Если читательское ощущение действительно таково, поверьте: единственная причина – в моей заботе о вас.

К сожалению, письма А. почти нечитабельны. Я даже умолчу об ошибках – фактических, стилистических, орфографических…

…Нет, не умолчу:

– «Проффесия».

– «Словословил».

– «Выгледил».

– «Гиморой».

– «Самодейтяность».

– «Гусиница»…

Это не самые крупные перлы – просто ткнул наугад.

У меня было намерение сохранить орфографию и пунктуацию оригинала, чтобы вы представляли себе общеобразовательный уровень автора (и актёров вообще). Но, перечитав первую же главу, я обнаружил, что мне в глаза лезут одни ошибки, а к содержанию невозможно пробиться.

А повторы? Начиная с первого же письма: «чувство», «чувства», «чувствовать» – корень «чувств» повторялся двадцать четыре раза, иногда дважды, трижды в одном предложении.

Но самой страшной напастью была не стилистика, не орфография, даже не фактология. Основная проблема была в структуре. Точнее, в полном её отсутствии. Мысль автора петляла, вязла: важные соображения он пробалтывал, несущественные по многу раз повторял… Было ясно, что для образовательных целей текст непригоден, его просто-напросто невозможно читать.

Я плюнул и переписал всё от первого до последнего слова. Естественно, этот текст стал моим. В нём мой ритм, моя лексика.

Я пожертвовал своим временем. Пожертвовал авторскими амбициями: львиная доля мыслей, сравнений, даже переживаний А. – на самом деле мои. Награда?

Ушат помоев.

ЧПОК

Какая всё же ирония заключается в самом слове «актёр», «актор», т. е. по-латыни «действующий». Даже титр «А.» («альфа», «первый») выглядит иронично.

Вы понимаете, что в реальности действуем мы, шоураннеры. Мы даём первый импульс. Все последующие участники производственного процесса, включая тех, которые занимают в титрах первые строчки, движутся под воздействием этого импульса, точно шарики в маятнике Ньютона. И тот, кто пожинает самые жирные лавры, – актёр, А., – последний и наименее самостоятельный элемент во всей цепочке.

Как они пыжатся, все актёры без исключения, как надуваются, как пытаются красоваться, с какой затаённой ненавистью расталкивают себе подобных. Они похожи на радужные пузыри.

С каким форсом они произносят наши слова, не видя, что мы их, простите за каламбур, надуваем. (Надеюсь, вы оценили, сколько сопутствующих задач я одновременно решил в «тронной речи».)

Радужные пузыри раздуваются, поднимаются, вертятся перед камерами. Чувствуют себя неповторимыми, незаменимыми, и вдруг – чпок!..

* * *

Любой механизм – космический, биологический, рукотворный – имеет определённый ресурс, запас прочности. Например, крышка лэптопа, на котором я набираю эти слова, может выдержать, по утверждению производителя, пятьдесят тысяч открытий/закрытий.

Так же и человеческая конечность – рука, нога – способна согнуться и разогнуться ограниченное число раз. Сердце рассчитано в среднем на три – три с половиной миллиарда сокращений…

Я не устану напоминать вам: Коллеги! Любите повторы. В повторах – жизнь. Только благодаря повторам у зрителей вырабатывается дофамин. (Вот, кстати, уже и я повторяюсь.)

Есть и ещё один выгодный, прямо-таки чудесный эффект: зритель воспринимает повторы как нечто многозначительное. Как я говорил, независимо от своего реального возраста, всякий зритель – ребёнок. Если взрослые что-то ему повторяют по многу раз – значит, это существенно. Это принципиально. Здесь не логика, не рассуждение – здесь рефлекс, на котором зиждутся все обряды: гражданские, религиозные, бытовые.

Само течение времени воспринимается человеком как ряд повторов: чередование дней, недель и т. д. Событие, произошедшее только что, – это просто событие. Но то же самое, повторившееся спустя месяцы или годы, ощущается как многозначительный знак судьбы, символ. Если вдуматься, это полный абсурд – но так работает человеческое сознание. «Перспектива» и «глубина» – в обыденном языке синонимы. На самом деле никакой «глубины» нет, есть просто накопленное число открытий или закрытий, шагов или дней, одним словом – повторов. Но мы с вами можем эксплуатировать этот смысловой сбой: в первых сериях мы забрасываем некую фразу, или фиксируем камеру на каком-то предмете (неважно каком, любом, да и содержание фразы – любое); повторяем через несколько серий – и зритель делает стойку, как пойнтер, почуявший дупеля.

Глупость зрителя не имеет границ…

* * *

Но терпение зрителя их имеет.

Это – и только это – вам нужно учитывать, выбирая формат. Если ваш потребитель – нервный, с высшим образованием, в возрасте 25–45, знакомый с тиктоком и инстаграмом – дайте ему динамичные получасовки, 6–8 в сезоне.

Если у вас первоканальные тётки и бабушки, можете тянуть резину годами («Дом Орловых» – яркий тому пример). Но помните: даже терпение первоканальных бабулек однажды иссякнет. Нельзя проворонить этот момент. Плохо, если вы оборвёте историю слишком рано, пока есть ресурс зрительского внимания (а значит, и рейтинговый ресурс), но передержать – ещё хуже. Это как с кулинарией: недожарите-недоварите – плохо, однако ещё возможна вторая попытка, новый сезон. А пережарите – крышка.

Прежде чем вы заявите персонажа, ответьте себе на вопрос: когда ему придёт пора умереть? (Исчезнуть из поля зрения: в пространстве шоу это одно и то же.)

Правильный ответ: когда вы почувствуете, что на него вот-вот станет скучно смотреть, что допустимое число повторов скоро будет исчерпано.

Я почти слышу следующий вопрос: собственно, а повторов – чего? О каких событиях идёт речь?

Вообще, какими должны быть события? Что они значат?

Ответ может шокировать вас. Но вы должны его воспринять. Можете распечатать или написать маркером на доске, если у вас есть доска. Вот он:

События не имеют значения.

Да, какие-нибудь события должны происходить постоянно, события – это ветер в рейтинговые паруса, но какой это ветер, северо-западный или юго-восточный, погоды не делает. (Что-то меня потянуло на каламбуры.)

Нет абсолютно никакой разницы в том, будет ли фокусник вертеть палочкой по часовой стрелке или наоборот, накроет свою коробку чёрным плащом или красным.

Кого выберет героиня себе в мужья – этого или того? Всё едино.

Кто победит в решающей битве? Плевать.

Но тогда, – спросите вы, – что же важно? Даже так:

ЧТО ЖЕ ВАЖНО?!!

Тот жил и умер, та жила

И умерла, те жили

И умерли.

Вот и всё. Только это. Три строчки, одна короче другой.

Время шоу, cammin di nostra vita, тот путь, который мы проходим со зрителем рука об руку, обычно заканчивается быстрее, чем жизнь самого зрителя. Герой погибает (или побеждает, не суть: упирается в рамку сюжета) – а зритель движется дальше. Зритель получает скрытое подтверждение (или, скажем, мистическое обещание): смертны все, кроме него самого.

Катарсис случается не тогда, когда герой сбрасывает антагониста в пропасть или целует избранницу. Настоящий, глубинный катарсис приходит вместе с финальными титрами.

Удовлетворённый зритель не замечает, что сам тоже находится в рамках конечного текста. Жизнь зрителя – точно такая же гладиаторская арена, она имеет пределы. Зритель так же, как любой персонаж («А.», «Б.», «М.»), изо всех сил сражается, радуется иллюзорным победам. C полной серьёзностью наряжается ретиарием или секутором, карфагенянином или римлянином, предполагая в этом какой-то «смысл».

О том, что «смысл», с позволения выразиться, бессмыслен, знаем только мы с вами. В этом знании – и преимущество, и многая, как говорится, печаль, – и, не побоюсь пафоса, подвиг.

ПОДВИГ

Теперь, когда вы продрались сквозь бурелом большей части сумбурных записок А., когда больше трёх четвертей нашего с вами совместного путешествия пройдена, – я, рискнув показаться сентиментальным, признаюсь: я горжусь вами. Вы выбрали героическую профессию.

Она не принесёт вам ни больших денег, ни громкой славы, ни даже радости достижения идеала, художественного совершенства – потому что мы с вами работаем с человеческим материалом, заведомо неидеальным, негодным. (Эти записки – наглядное подтверждение.)

Наша с вами профессия – постоянное самопожертвование и смирение. Мы растворяемся в режиссёрах, художниках, операторах, а больше всего – в самой паршивой плесени, сиречь в актёрах.

Со стороны мы кажемся кем-то вроде администраторов. Определяя хронометраж, число серий и, в целом, формат проекта, мы решаем как будто технические задачи.

Всем невдомёк, что наш выбор – это и есть «большой взрыв», из которого вырастет всё дальнейшее. С тем лишь отличием, что наш с вами «большой взрыв» остаётся невидимым и неслышным.

Мы втайне несём свой аскетический подвиг. И находим особенный шик в том, что несём этот подвиг – легко.

Мы повинуемся дуновению, чувству момента; одним самурайским движением мы рассекаем сюжет; всё предыдущее отпадает, легко и плавно, как волос падает с головы.

Вторая часть

1

Произошла катастрофа. Трагедия.

В зеркале я увидел не блик у себя на макушке и никакую, конечно, не шапочку – а круглую аккуратную лысину.

Вам смешно?

В этом-то и беда. Герой-любовник с проплешинкой посередь золотистых кудрей – это очень смешно. Унизительно. И немного противно.

Все пафосные слова, которые я только что протрубил, теперь звучали как издевательство. Я сделался жалким. Я перестал быть героем.

А вы, стало быть, катастрофы не видите? «Никто не умер», «никто не заболел»?

Так ведь в том-то и дело! Герой-любовник может болеть, без проблем: разумеется, не геморроем и не запором из-за многомесячного сидения в кресле-каталке, а чем-нибудь высокопарным – вот, например, пускай сердце болит, замечательно! И, конечно, герой умирает – прекрасно! Даже больше того: покуда герой-любовник не умер, он не до конца герой, не Ромео.

Но оплешиветь Ромео не может!

Герои бывают разные. Бывают брутальные, с мускулами, со щетиной. Джейсон Стетхем, Брюс Уиллис, потом этот, как его… Да, они могут быть лысые, бритые. Тип харизмы.

Сумасшедший профессор тоже может быть с голым лбом, как этот из «Назад в будущее»… Кристофер Ллойд. Может быть даже лысый как шар – но это уже, скорее, кто-нибудь отрицательный, Доктор Зло.

Да, да, да! – но не я. И брутальность не я, и супермозг – увы, тоже не я. Я романтический вечно юный кудрявый герой-любовник. Лысина для меня – приговор.

Все смеялись над Михаилом Сергеевичем Боярским за то, что он надел чёрную шляпу и никогда не снимал – а что ему оставалось? У д’Артаньяна не может быть лысины. Ни при каких обстоятельствах. Это как штаны прорвались, и у вас голый зад. Что вам делать? Только пытаться прикрыть…

Но у меня-то не было чёрной шляпы.

Засыпая после торжественного собрания, я всё время дотрагивался до макушки. То мне казалось, под пальцами волосисто, то чувствовался островок отвратительно голой скрипучей кожи.

Утром в ванной бросился к зеркалу – за ночь плешь не исчезла. Минут десять мыл голову, так и эдак причёсывал… Нет, проклятые распадались, макушка светилась.

Если бы можно было набрызгать лак или гель, а ещё лучше сделать уколы или, в конце концов, пересадку волос… но когда? Некуда было деваться от камер. Зрители в интернете могли эти камеры переключать. Могли смотреть на меня с потолка. Увидев меня плешивым, они уже не забудут…

Может, правда шляпу попросить? Нет, будет выглядеть дико…

Тюбетеечку? Тоже глупо: с чего вдруг… И даже если удастся выпросить: в тюбетейке я превращусь в домашнего старичка.

Я погиб как герой. Я больше не молодой человек. Кто же я? Как мне быть?

* * *

Это не просто слова: я буквально не знал, как мне быть, как мне действовать в кадре. Какие у меня теперь жесты, какая мимика, какие вообще актёрские инструменты…

Хорошо хоть, в тот вечер, когда я выступил с речью, мы закрыли сезон. Летом все разъезжаются в отпуска – и зрители, и работники. Останкинский Телецентр пустеет. В эфире крутят повторы. Рейтинги падают.

Вот и наши цифры – те, которые я по утрам просматривал в ванной, – сползли. Даже тронная речь была бледной, а дальше листочки совсем пожелтели, порозовели, как будто не лето пришло, а осень.

Весь июнь и июль мы прожили как в сонном царстве.

Правда, порой на меня находила тревога: мне чудилось, что во внешнем мире что-то случилось, какие-то важные, даже грозные изменения… Нас стали хуже кормить. Воду для утренней ванны мне иногда приносили вместо горячей чуть тёплую: я писал шоураннерам безответные жалобы.

А однажды снаружи – как мне показалось, несколькими этажами выше нашего павильона – что-то грохнуло, пол под ногами тряхнуло, и погас свет. Часа два или три мы просидели в кромешной тьме. Наутро в ванной я не обнаружил тетрадки с рейтингами. Нам сказали, что в Телецентре было короткое замыкание. Я написал Оленьке, слышала ли она взрыв, но ответа не получил. Думаю, шоуфюреры не передали записку. Через день пришли рейтинги как обычно.

Другой случай: очередной сеанс связи с Мариной прервали на полуслове после того, как она ляпнула что-то про комендантский час. Я к этому мысленно возвращался: какой ещё комендантский час, почему? Снова коронавирус? Или какая-то новая эпидемия? Или что-нибудь политическое, беспорядки?..

Как бы то ни было, думал я, хорошо, что у меня есть работа. Марина успела ответить на радиограммы № 3 и № 6: деньги приходят, с Сей Сеичем всё нормально, лечение продвигается… Больше мне ничего и не было нужно. Я даже почти не разозлился на то, что Марина опять нарушила правила: шоубоссы ясно предупреждали, никаких внешних тем. Отрубили – и ладно, и хорошо, не дали ей поехидничать насчёт Машки и Оленьки, поязвить.

Что касается Оли… Увы, пока никакого развития. Скорее, наоборот: как с рейтингами, у меня появилось чувство, что струны ослабевают, настройки сползают… Переписка, которая вроде бы так хорошо наладилась, сошла на нет. Мне мерещилось, что Ольга с маменькой обсуждают меня за спиной, а со мной разговаривают нехотя, почти как до Варькиного приезда…

Кстати, маменька очень сильно сдала. Даже мы с Ольгой, здоровые, молодые, неимоверно устали за восемь месяцев непрерывной работы, а Людмила Ивановна просто выдохлась. Всё забывала, всё путала. Неприлично кричала на слуг, швыряла предметы. В конце июня слегла с гипертоническим кризом – не выдуманным, настоящим. Оля ухаживала за ней, даже меня пару раз допускали к одру: в комнате остро пахло валокордином и старостью. Я ждал со дня на день, что её уберут, как в своё время старого графа.

Правда, нужно признать: даже в таком изношенном виде маменька бесперебойно аккумулировала и ретранслировала информацию. От одной из приятельниц она узнала, что в Москву должен приехать английский доктор – тот самый, которого Машка так воспевала.

Думаю, всё это время жадные шоураннеры торговались с агентами Мэтью Йовича – и наконец ударили по рукам. Конечно, я предвкушал, как мы с Йовичем вместе окажемся в кадре. Чувствовал лёгкий мандраж: чёрт знает, вдруг в них правда какое-то невероятное обаяние, в этих мировых звёздах? Или просто раскрученное лицо? А может, наоборот, окажется, что я сильнее? Может, увидит меня и скажет: старик, я всю жизнь тебя ждал, как раз есть проект с близнецами, поехали в Голливуд, поработаем вместе?..

Ещё из новостей: наконец, стало ясно, почему граф Дашков (он же Костя Красовский) в сценарии именовался «Шах». Очередная маменькина собеседница рассказала: в Персии, куда Костя смылся после дуэли, его принял и обласкал главный правитель, Фатали-шах, и сделал его при себе чуть не первым министром. Теперь у Дашкова дворец в Тегеране, и зовут его Шах-Даши́. Это не всё: узнав, что в гареме некоего визиря томятся две наложницы-христианки, одна русская, другая не то грузинка, не то армянка, он им устроил побег. Теперь барышни прячутся во дворце нашего Шаха-Даши, а визирь сделался его заклятым врагом…

Я встревожился: эти легенды звучали как артподготовка к Костиному триумфальному возвращению. Маменька за столом взахлёб рассказывала про наложниц, а я тайком поглядывал на сестру…

* * *

Должен признать, что шоубестии своего добились: я полностью вжился в придуманный ими мир. Мне нужно было сделать внутреннее усилие, чтобы вспомнить, что где-то живут мои настоящие родственники, где-то стоят дома по четырнадцать этажей и в одном из таких домов у меня есть квартира, где-то ездят машины, где-то, поставленные на паузу, ждут дела. Казалось, всё это далеко-далеко…

Ни разу за восемь месяцев я не убрал со стола. Не вымыл за собой чашку, не сложил одежду. Я подставляю руки и шею Дуняшке, утром она меня одевает, вечером раздевает, я даже не обращаю на это внимания, думаю о своём…

В первые месяцы я ужасно мучился от неподвижности: во всём теле, в мышцах было томление, как с похмелья, – хотелось вытянуться, напрячься, встряхнуться, хотелось вскочить и бегать, кататься, лягаться… потом прошло.

Я толстею. Ещё всякие мелкие нелады со здоровьем… не буду описывать.

Очень изматывает бессонница. Тоже, видимо, от недостатка движения. Лежу часами и думаю о том о сём, пока комната не начинает сереть. Сейчас лето, светает рано. Я узнаю, что приближается утро, когда на полу за ширмой становятся видны тёмные полосы – следы, продавленные коляской. Скоро снова вставать, ехать в ванную…

Да, вот ещё – шоураннеры обленились вконец. Поначалу каждый сценарий, вклеенный в мою настольную Библию, занимал страниц двадцать, а то и тридцать. Но постепенно этот объём сокращался: до десяти страниц, до пяти, до одной. Я отыгрывал целые сцены на чистой импровизации.

В тот день, о котором я хочу рассказать, шоутрутни отделались парой строчек: «Даже если вы возмущены, найдите силы проявить великодушие». Гороскоп из печенья…

2

Утро прошло как обычно, а после обеда выяснилось, из-за чего я должен был возмутиться. Ферапонт перехватил письмо: горничная Агафья выбежала на двор, вернулась, что-то пряча за пазухой, Ферапонт задал полушутливый вопрос, та растерялась, Ферапонт понял, что дело нечисто, и быстро заставил Агафью сознаться: посыльный принёс письмо для Варвары Кирилловны; от кого, горничная не знала.

Я сломал сургуч и прочёл, стараясь держать листок на виду у камер: «Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода…» Кто бы это мог быть? Корнет Хвостиков? Где-то я уже видел этот каллиграфический почерк с захлёстами и вензелями… Письмо было подписано «Любящий вас Иван Крывелёв». И фамилия вроде знакомая… Крывелёв… Да ведь это Онуфрич!

У меня глаза полезли на лоб. Семнадцатилетняя Варенька, почти подросток – и старый лысый Онуфрич?! «Я знаю, родные не отдадут вас, на то есть могу-щественные причины. Но если вы сколько-нибудь меня любите, то никакие силы не воспрепятствуют нашему счастью. Нынче же вечером я увезу вас, и мы обвенчаемся…»

Я послал за Онуфричем (возмущённо, как мне предписывал гороскоп). По сценарию, он жил недалеко. Мне и раньше случалось его вызывать, когда нужно было утрамбовать несговорчивого кредитора.

Я ждал, что он станет оправдываться, вилять, – но Онуфрич принял спокойный, холодный вид, чуть ли не высокомерный. Увидев своё письмо распечатанным, усмехнулся:

– Изволили прочитать? Я нарочно выбрал самую глупую из служанок. Чтобы попалась наверняка.

– Объяснитесь!

– Я написал совершенную правду, граф. С первой минуты, как я увидел Варвару Кирилловну, я полюбил её всей душой, всем своим существом. Полюбил больше всего, что для меня дорого в мире…

Как же это работает? – думал я. Для меня лысинка на макушке – конец. Я не знаю, как быть, как играть. А этот гриб, старше меня лет на десять, ниже на две головы, некрасивый, со своим несуразным голым котлом – не смешон!

– …Я имею некоторый капитал, небольшой, но достаточный. Я вдовец. Я свободен. Не свободен лишь от мыслей о Варваре Кирилловне, от своей любви к ней. Я ничего не желаю так, как провести с нею остаток жизни. Уехать с ней за границу…

– А она? Неужели она любит вас?

– В это трудно поверить? Да, мы с Варварой Кирилловной объяснились… Она дала мне надежду.

– Как это понимать?

– Если я буду иметь ваше согласие, я увезу её нынче же ночью. Завтра мы обвенчаемся. В селе Каменке у меня готова подстава. Она вывезет нас на Варшавский тракт, и на почтовых мы поскачем в Европу.

– Зачем эти ухищрения? Отчего вы не можете объявить обычным порядком?..

– Вследствие трёх причин.

Знакомая юридическая интонация.

– Причина первая… даже, если позволите выразиться, первейшая – это приданое. Или, лучше сказать, отсутствие онаго. Желание соблюдения общеупотребительных правил, приличий – и невозможность сего. Ведь по этой причине вы отказали несчастному Хвостикову, не так ли? Я избавлю вас от хлопот. Вы сохраните достоинство, я же приобрету счастье жизни…

– Положим, я отказал корнету прежде всего потому, что сама Варька… Варвара Кирилловна не желала… Дальше!

– Вторая причина относится к области ещё более деликатной. Варвара Кирилловна – незаконная дочь. Она это болезненно чувствует. Скажу прямо: ей тяжело и неловко жить в вашем доме. Простите, что выражаюсь без околичностей, но это так. Она готова бежать хоть сейчас же, хоть на край света, почти с кем угодно… сегодня. Но что будет завтра? Кто знает?

Наконец-то глазки Онуфрича разморозились, заблестели, как раньше:

– Надо ковать железо, пока горячо. Карпе диэм![16]

Он сделал большую паузу.

– Вы сказали, что причин три. Какова же последняя?

Онуфрич вздохнул, как если бы не хотел говорить.

– Вы, верно, помните, граф, что меня в своё время прислал к вам князь Иоанн Ростиславович. Впоследствии вы имели неосторожность выгнать его сиятельство вон. Не мне судить. Факта инфекта фьери нэквент[17]. Но… Ваше сиятельство, вы не знаете, какого опасного врага нажили… К слову скажу: ваше дело проиграно.

– Дело?..

– О вашем наследстве. Я из верных источников знаю, что не сегодня-завтра к вам явятся экзекуторы. Его сиятельство имеет связи везде, в высших сферах… – понизил голос Онуфрич, – вплоть до высочайших. Князь Иоанн давно стёр бы вас в порошок, если бы не упорство князя Мишеля, который не отступился от своего намерения в отношении графини Ольги Кирилловны…

Я пытался переварить информацию. В том, что Онуфрич увезёт Варьку, вроде бы ничего страшного не было. Пускай катятся… по Варшавскому тракту.

Насчёт «экзекуторов»… Что они сделают? Выгонят нас из дома? Куда?..

Теперь Мишель… Сам по себе он большой тревоги не вызывал: Мишель, то есть Камиль Файзуллин, – слишком востребованный и успешный актёр, думал я, не позарится на моё место… Но всё равно неприятно, что кто-то опять хочет втемяшиться между Олей и мной. Мне не верилось, что её охлаждение – навсегда. Вот, например, зимой она разговаривала со мной сквозь зубы, смотрела косо, потом наступила весна с репликой: «Я тебя́ люблю»… Сейчас Онуфрич увезёт Варьку, маменька вот-вот скопытится, и останемся мы вдвоём… И, кстати, приедет Йович из Голливуда, вылечит меня, я поднимусь с коляски – и…

– Подождите, Иван Онуфрич, я отвлёкся. Что вы там говорили про князя Мишеля?

– Я рассказывал, ваше сиятельство, под великим секретом, что князь Иоанн Ростиславович возложил на меня деликатное поручение. Я должен был найти способ расстроить свадьбу князя Мишеля с Ольгой Кирилловной. Именно с этой целью я втёрся в ваше доверие и шпионил за вами, докладывая обо всём князю…

– Да как вы смеете?!. Как у вас поворачивается язык!..

– Бедность, ваше сиятельство. И происходящая от неё нечувствительность, неразборчивость в средствах… Не судите, будьте великодушны. – (Я вспомнил записочку из печенья: «Даже если вы возмущены, проявите великодушие».) – Мне удалось инспирировать князю мысль, что похищение мною Варвары Кирилловны скомпрометирует вашу семью, сделает вас посмешищем двух столиц и наконец отвратит князя Мишеля…

– Этакое бесстыдство!..

– Ещё минута внимания, и вам всё станет ясно. Вы не можете не понимать, как я много рискую, открывшись вам. Вы, граф, если желаете, можете иметь князя Иоанна своим врагом, я же такую роскошь себе позволить не в силах. Поверьте, что, полюбив Варвару Кирилловну, я полюбил и всё ваше семейство. Я искренно вам желаю добра. Я обещал украсть девушку – и, если вы снизойдёте на мою просьбу, выполню обещание, но… Не жениться – такого уговора у нас с князем не было. Стало быть, украду, назавтра же обвенчаюсь честь честью – и никакого позора ни для Варвары Кирилловны, ни для почтенной семьи Орловых… Да вы знаете ли, какое сокровище имеете в лице Варвары Кирилловны? – вдруг воскликнул Онуфрич. – Мало того, что полна жизни, прелестна, обворожительна – но талант!.. Это талант выдающийся, европейский! Нельзя зарыть его в землю. Мы поедем в Италию, она поступит на сцену…

Я слушал – и не мог оторвать взгляд от огромной лысой башки. Почему ему можно, а мне нельзя? – думал я. Ведь хорош он? Хорош. Вот он снизу пристроился: подличает, лебезит – и в следующее мгновение вырастает в трагического персонажа. Он убедительный. Сильный. Он знает какой-то секрет, которого я не знаю? А может быть, – мысль поднялась из живота, как изжога, – может быть, он просто актёр гораздо лучше меня?..

– На прощание, ваше сиятельство, позвольте дать вам один небольшой, но немаловажный совет. Экзекуторы будут делать опись имущества для продажи с аукциона. Осмелюсь вам предложить: заблаговременно припрячьте деньги и, главное, драгоценности.

– Нет, нет, нет, я не стану «припрятывать». Это низко.

– Ну, воля ваша… Так что же, ваше сиятельство? Моя судьба в ваших руках… и, что гораздо важнее, судьба Варвары Кирилловны. Сейчас она в церкви на всенощной. Молится о счастливом исходе нашего дела.

– Я поговорю с ней, когда она возвратится.

– Ваше сиятельство… Заставьте за себя Бога молить!

3

Только оставшись один, я осознал, что за окнами уже давно шуршит дождь. Вошла Дуняша. Зажгла на столе свечи. Вышла. Умом я понимал, что дождя в павильоне нет, это просто записанный звук – но всё равно делалось зябко и грустно, как бывает тёмным прохладным вечером в конце лета. (У нас, в девятнадцатом веке, была ещё середина июля, а во внешнем мире наступил август.)

Послушав дождь, я взялся за очередное письмо. В тот момент я как раз подходил к «тронной речи». Попробовал изобразить, как мы с Дуняшей при всём параде въехали в бальную залу. Вспомнил, что Варя с Онуфричем уже тогда держались рядышком в толпе гостей, но я не придал этому никакого значения…

Вот как всё обернулось. Ну что ж, давно было понятно, что Варьку от нас уберут. Потанцевала в кадре – и будет. Рейтингов у неё нет. Кроме того, она и правда чудесная балерина, ей надо поддерживать форму и выступать, впереди начало сезона… Странный, конечно, выбор Онуфрича на роль героя-любовника… Какая у них, интересно, разница в возрасте? Тридцать лет? Больше?.. Ну, если шоупроказники допускают, что между сорокавосьмилетним гномом и семнадцатилетней феей возможен роман, – тогда нам с Оленькой, как говорится, сам бог велел?..

Стряхнул с себя сладкие мысли, вернулся к своей писанине. Вспомнил, как вылетали слова тронной речи: «наш дом», «на ждом-м», покатал эти слова во рту, представил себе, что они круглые, словно ёлочные шары, или ядра, или очень большие орехи… Представил себя щелкунчиком. Мне пришло такое сравнение тогда, в мае – или только сейчас? Какая разница. Главное, получалось красиво.

Я старался писать как можно быстрее. Моя черепаха всё ещё не догнала Ахиллеса, но я надеялся, что чуть-чуть – и догонит. Два летних месяца были совсем пустые. Неужели ещё несколько дней, думал я, – и наконец я смогу написать: «вчера» произошло то, «нынче» это?..

Между тем Варьки всё не было. Какие длинные эти церковные службы… Меня клонило ко сну. Закончив писать, я пододвинул к себе свою Библию. Сценарий на завтра был, как обычно, заложен закладкой. Опять только две строчки:

Кажется, будто вы покорились ударам судьбы. Но, может быть, вы всех водите за нос?

И всё.

М-да. «Удары судьбы»? Это небось про Онуфричевых «экзекуторов»?.. Ну ничего. Встретим удары достойно. По-гладиаторски.

Передо мной лежала раскрытая Библия. Чтобы скоротать время, я решил прочитать какую-нибудь из притч, которые вы посоветовали после нашего спора про пауков в банке. Ваш список тоже был вложен в Библию, недалеко от закладки:

– «О добром самарянине» (Лк. 10:25–37);

– «О немилосердном должнике» (Мф. 18:23–35);

– «О верном слуге» (Лк. 12:35–48);

– «О десяти девах» (Мф. 25:1–13);

– «О блудном сыне» (Лк. 15:11–24)…

Минуту я колебался: про должника (раньше была очень актуальная для меня тема) – или всё же про дев. Выбрал дев. Евангелие от Матфея, глава двадцать пять…

«Тогда подобно будетъ царствiе небесное десяти дѣвамъ, которыя, взявъ свѣтильники свои, вышли навстрѣчу жениху. Пять изъ нихъ было мудрыхъ, и пять глупыхъ. Сiи глупыя, взявши свѣтильники свои, не взяли съ собою масла. Мудрыя же взяли масла в сосудахъ со свѣтильниками своими. И какъ женихъ замедлилъ, то задремали всѣ и уснули. Но въ полночь раздался кликъ: се, женихъ грядетъ, выходите навстрѣчу ему. Тогда встали всѣ дѣвы тѣ и приготовили свѣтильники свои. Глупыя же мудрымъ сказали: дайте нам масла вашего, потому что свѣтильники наши гаснутъ. Мудрыя отвѣтствовали, говоря: чтобы не случилось недостатка у насъ и у васъ, подите лучше к продающимъ и купите себѣ. Когда же пошли онѣ покупать, пришелъ женихъ, и готовыя вошли с нимъ на бракъ, и двери затворились. Послѣ приходятъ и прочiя девы, и говорятъ: господи! господи! отвори намъ. Онъ же сказалъ въ отвѣтъ: истинно говорю вамъ, не знаю васъ. Итакъ, бдите, потому что не знаете ни дня, ни часа, въ который прiидетъ Сынъ Человѣческiй».

Дождь за окнами продолжал равномерно шуметь. Лампадки домашнего иконостаса и свечи в подсвечниках то горели ровно, то кланялись. Я почти ничего из прочитанного не понял. Почему царство подобно девам? Всем десяти, и умным, и глупым? То есть царство подобно глупым девам? Почему жених один, а дев десять? Гарем, как у Шаха-Даши́? Почему мудрые такие нелюди, с глупыми не поделились? Почему такой жестокий жених, не пустил? И т. д.

Про масло я раньше, наверно, тоже не сразу понял бы, – а теперь знаю, видел своими глазами: бывало, Дуняша вовремя не подольёт в лампадку, огонёк вянет, слабеет – и в какой-то момент исчезает совсем…

То ли я уже наполовину дремал, то ли шуршание незаметно загипнотизировало меня, – но эта коротенькая сказка о потерянном времени оставила какое-то мглистое, тягостное и тревожное чувство, не то горечь, не то досаду: как будто я виноват в чём-то или что-то забыл, не успел… Будто меня самого не пустили куда-то… Я вернулся домой, а передо мной закрытые двери – но не моя обычная дверь в квартиру, обитая дерматином с заклёпками, а целые городские ворота, как в детском кино про Багдад, про волшебную лампу: окованные железом, с большими гвоздями или заклёпками, закрываются с грохотом, створки сомкнулись, задвижки грубые лязгнули. И стучи не стучи…

Глаза уже были тяжёлые, влажные, в них плыли радужные размывы, шуршала-стучала багдадская колотушка… Вдруг свечки вздрогнули: дверь распахнулась, вбежала Варька в насквозь мокром плаще.

4

Я заморгал, просыпаясь, глотнул, растопырил глаза пошире, стал боком отталкиваться от столешницы, чтобы не разговаривать с ней через стол. А Варька метнулась ко мне – и с разбегу бросилась на колени, даже проехалась по паркету, как танцоры-грузины пляшут лезгинку. Ничего себе, подумал я. Я бы так сделал – точно порвал бы мениск. Интересно, у неё есть на коленках защита? Или тоненький плащик – и всё?

– Алексей Кириллович! – жалобно вскрикнула Варька. – Пожалуйста, отпустите меня с Иваном!

– Что ж… – начал я непроснувшимся голосом. Остановился, откашлялся посолидней.

Варька была без чепца, волосы мокрые, словно она попала под дождь, распались жидкими прядками. Сквозь волосики беззащитно, по-детски торчали уши.

– Ты любишь его?

– Да, конечно! – Легко, без паузы. – Он на мне женится. Мы поедем в карете! Мы только спорим куда. Он хочет в Милан какой-то, чтобы я поступила в лас… Лас-ку…

– «Ла Скала»?

– Вот-вот! А я нет – я в Париж хочу!

– Да ведь ты, верно, дальше Николо-Урюпина сроду не выезжала?

– Про Париж всем известно, а про этот глупый Милан я и не слышала никогда, и не знаю я никакого Милану!..

Ишь ты, подумал я, напоследок девочка разыгралась. Даже неохота было её отпускать – то ли мне самому, то ли моему персонажу… спросонья не разберёшь.

– Хм, гм… ну, это уладится, думаю. Да точно ли ты хочешь за него замуж?

– Ах, он весёлый, всегда насмешит! И уж так любит смотреть, как я танцую! «Талант, талант! Несомненный талант! Ты положительно будешь иметь успех»… Только я не всё понимаю, что он говорит. «Фулюс пупулюс блюмбум», – Варька передразнила Онуфричеву латынь.

Ведь неплохая же? Даже хорошая! (Я будто уговаривал кого-то.) И глазки какие живые…

– Погоди, Варя. Всё это прекрасно, но не о том…

В наушнике у меня мыкнуло, как если бы кондуктор хотел что-то сказать, но решил дождаться конца моей реплики. А я сам не знал, чем закончу, шёл по наитию:

– Ты всё о нём говоришь. А сама – что ты чувствуешь? Ты уверена, что его любишь?

Только договорив, я подумал: зачем я это спрашиваю в третий раз? Чего добиваюсь? Судя по Варькиному взгляду, она подумала то же самое.

– Он… он мне по сердцу. Мне покойно. И… и я верю, что это судьба. Мне хорошо… Я спокойна, – повторила она, затравленно на меня глядя и явно не зная, что делать дальше.

– Заканчивайте, – сказал кондуктор.

– Тогда, – я развёл руками, – постараюсь сделать для вашего счастия всё, что в моих силах.

– Ах, Алексей Кириллович! – воскликнула Варька с большим облегчением. – Как я вам благодарна!

– За что?

– Вы всегда были ко мне так добры! Я так люблю вас… всех вас, уж так благодарна, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем…

– Бог даст, всё будет хорошо. Человек он отличный, – выдавил я, испытывая абсурдную зависть к Онуфричу. – Что ж, прощай?

Варька одним движением взмыла с пола, словно её поднял порыв ветра, или волна, или другая внешняя сила – и бросилась мне на шею. Стиснула, обняла, что было мочи прижалась.

Я изумился, какая силища в этих тоненьких косточках и сухожилиях. Сила не только мускульная, физическая, а… как бы это сказать… жажда привязываться, прижиматься. Я на ощупь почувствовал, как она недоласкана, недолюблена; как эти полудетские косточки измучены постоянным трудом – гораздо более тяжёлым, жестоким, чем мне, взрослому мужику, приходилось когда бы то ни было выполнять…

– Прощай, душенька… Прощай, дружок, – повторил я, гладя её по влажным волосикам. – Ты вся мокрая, ты простудишься. Иди переоденься… в дорогу…

Она не отклеивалась. Я подумал со стыдным самодовольством: вот как долго меня обнимает будущая знаменитая балерина… а может, уже знаменитая …

И вдруг вспомнил, что однажды был очень похожий момент. Мы провожали Сей Сеича на вокзале. Он учился не то в третьем классе, не то в четвёртом, во время каникул они со школой поехали на экскурсию в Великий Новгород. Почему-то его провожал я, а не Марина. И вот, когда мы прощались, он тоже крепко, изо всех сил обнял меня – и долго-долго не отпускал. Классная руководительница, одноклассники – все стояли и ждали. На ощупь были такие же тонкие косточки…

Хватит, подумал я. Затянули. Взял Варьку за птичьи плечи и отлепил от себя. Кое-как перекрестил:

– Благословляю тебя. Увидимся ещё, нет ли…

– Я вам письмо напишу, – бросила Варька.

Повернулась – и её сдуло таким же ветром, как до этого подняло с пола, а ещё раньше принесло в комнату и вообще в Дом Орловых…

Даже теперь, когда я это пишу, ощущаю ладонями, кожей ладоней, как будто поймал рукой птичку, хрупкую и горячую, подержал чуть-чуть – и отпустил…

Минут десять я просто сидел. Часы пробили полпервого. Вот ведь подлость какая, подумал я. Когда Варька влетела, я уже почти было задремал – а теперь ни в одном глазу… Тьфу.

Позвонил в колокольчик. Вошла Дуняша. Было видно: она устала и хочет спать. Но что поделать, работа.

– Принеси ещё свечи. Масло в лампадках есть? – спросил я, вспомнив притчу.

– Наливала намеднись…

– Ты в Бога веруешь? – сказал я неожиданно для себя и для неё.

– Как же, ваше сиятельство… – оторопела Дуняша. – Мы же русские люди…

– Да, да, хорошо… Ну, ступай.

Я подумал: Дуняшка права. Русские – стало быть, православные. В Багдаде были бы мусульмане. В Индии верили бы в слона с руками. Что-то меня во всём этом раздражало, я только не мог додумать до конца, что. Я повернулся к столу, взял перо и написал вам письмо – то самое, на которое вы так резко и несправедливо ответили.

♦

Уважаемый отец Георгий!

Только что прочитал вашу притчу «о девах».

Понимаю, что к Библии принято относиться с большим придыханием, но мне вся эта история показалась какой-то, простите, мутной.

Начать с первой строчки. «Царство небесное будет подобно десяти девам». Царство небесное – это рай, так? Почему тогда «подобно девам»? Всем девам, и умным, и тем, которые не вошли? То есть царство небесное «подобно» и глупым девам тоже? Путаница, согласитесь.

Но, по большому счёту, дело в другом. Я уже давно читаю Евангелие, как вы сказали. И я не чувствую, что эти дебри имеют ко мне хоть какое-то отношение. Извините. Но лучше честно, правда? Я думаю, это вопрос воспитания. У вас, наверно, была семья верующая. У меня нет. Совсем. Крестили меня, как всех, для порядку – вот как Дуняша сказала, «мы же русские люди».

Вы не думайте, что актёры все идиоты. Я тоже кое-что понимаю, даже в этой сумбурной притче: жених – это Бог, одни люди хорошие, их в рай пустят, плохих не пустят, – это как раз всё понятно. (Хотя к этим «хорошим» тоже большие вопросы: хорошие поделились бы маслом. Это моё мнение.) Всё понятно, только всё не о том.

Поймите, моё положение – совершенно особое. Я здесь нахожусь, в съёмочном павильоне, 24 на 7, не потому что мне так захотелось. Я, по сути, отдал свою жизнь за семью. Может, это звучит нескромно, но я считаю, что совершил подвиг. Я от всего отказался – вообще от всего! – торчу безвылазно на нескольких квадратных метрах, с людьми, которых я не выбирал, они для меня абсолютно чужие (как я уже говорил, «пауки в банке»), я с ними ничего общего не имею и иметь не хочу (кроме, может быть, одного человека). А мне приходится видеть их каждый день.

Я чувствую, что настоящего меня нет. Точнее, меня нет здесь, в павильоне. Настоящий я – где-то в хрустальном гробу, в капсуле (вы смотрели фильм «Матрица»?), лежу замороженный в летаргическом сне. Здесь – мой клон. Дубликат. Изображение на экране.

И это изображение будет делать всё, что ему напишут в сценарии. Вот только что написали: «всех водите за нос». Значит, я – не я настоящий, который спит в капсуле, а персонаж, которого я играю, будет всех водить за нос. Что это значит? Обманывать. Это же грех, правильно? Но как я могу за него отвечать? Если я просто делаю свою работу.

Напишут убить – я убью. Напишут любить родную сестру – буду любить как миленький (вы понимаете, она мне не сестра, мы актёры, мы делаем, что велят).

Видите, как всё просто.

Вопрос: зачем тогда я всё это пишу. Ну, во-первых, я просто хотел какой-то моральной поддержки. Потом вы посоветовали описать по порядку мою жизнь в «Доме Орловых». Это мне помогло убить время. На сегодняшний день я уже почти всё описал, почти догнал черепаху… то есть наоборот. Ну, вы поняли.

В общем, теперь уже вроде глупо бросать. Раз уж взялся – надо доделать.

Но если вам есть что сказать – вы скажите. Мне ваше мнение интересно, я вам благодарен за время, которое вы потратили. Но только пишите, пожалуйста, прямо, без этих восточных притч.

С уважением,

граф А. Орлов.

5

Громы, молнии и удары судьбы не заставили себя ждать.

Мы с Олей и маменькой ещё не допили утренний кофий (они обе были потрясены тем, как легко и ни с кем не посоветовавшись я отпустил Варьку: «Как же ты мог, как ты мог», – твердила Оля), – когда Ферапонт доложил о визите квартального надзирателя и экзекутора.

– Пусть войдут, – сказал я.

В гостиную вошли двое в длинных мундирах: один молодой, чуть выше среднего роста, второй, с жёлтым лицом, примерно Онуфричева возраста или чуть старше, и примерно Онуфричевой комплекции.

– Чему обязан, милостивые государи? – иронично, по-оскар-уайльдовски спросил я, отпивая из чашечки.

– По предписанию, ваше сиятельство, – вперёд выступил молодой (как потом выяснилось, экзекутор). – Составить опись.

– Ка-кую опись?! – ахнула маменька, обращаясь не к ним, а ко мне.

– Для продажи имения с аукциона, – ответил я.

Маменька повернулась к гостям, выпучила глаза:

– Как вы смеете! Перед вами герой Отечественной войны!..

У меня в памяти сразу всплыла наша самая первая встреча в этой гостиной, когда маменька древнегреческим басом ревела: «Герой!.. На колени!..» Теперь, спустя восемь месяцев, от Клитемнестры осталась бледная тень.

– Будет, маменька. Господа исполняют свой долг. Ферапонт, проводи гостей в кабинет.

– Что же это? – в тон маменьке и тоже как обвинение мне, только потише и поубедительней, проговорила Оля. – Нас выгонят из дому?

* * *

Едва ступив на арену, опытный гладиатор одним беглым взглядом окидывает противников и сразу же понимает, кто чего стоит: с кем можно будет расправиться мимоходом, а с кем придётся чуть-чуть повозиться. Это видно по стойке противника, по тому, как он держит меч, по напряжению в согнутой спине – а главное, по глазам.

Когда мы с Дуняшкой въехали в кабинет (она, как всегда, точно чувствовала настроение сцены, катила не торопясь), экзекутор, пахнувший свежим бритьём, изобразил смешанную, «двойную» пристройку: пристройку сверху, как полагалось лицу при власти по отношению к несостоятельному должнику – и одновременно пристройку снизу, как должен был мелкий дворянчик смотреть на родовитого графа (или эпизодник – на телезвезду). Уже то, что он взял на себя эту двойную задачу, показывало, что он актёр. Пусть не очень уверенно, не очень ярко – но всё же горел в нём некий внутренний огонёк.

Второй, игравший квартального, был, очевидно, вообще не актёр, а типаж из массовки. На жёлтом лице он держал одно и то же брюзгливое выражение, как будто мучился животом, – но я-то видел, что он дико боится камер, боится площадки, боится сделать или сказать не то, и от ужаса закрывается наглухо.

– Дом с каменным и деревянным строением… – диктовал молодой экзекутор, оглядываясь по сторонам, и глазки у него блестели, как у ребёнка в парке аттракционов. Он, наверное, сто раз видел по телевизору интерьер Дома Орловых, – и вот он внутри, играет с одним из ведущих актёров! (Я испытывал то же самое, когда впервые играл сцену с Паулем Целмсом.)

Старший, сидя на месте Онуфрича за конторкой, записывал.

– Имеется ли план дома, ваше сиятельство? – осведомился экзекутор. – Чертёж?

– Эй там! позовите мне Ферапонта. Ещё что-нибудь интересует вас, милостивые государи?

– Необходимо знать, сколько в доме людей.

– Хм… Ну-у… Двадцать, может быть… Тридцать…

Экзекутор взглянул на меня, как один знакомый автомобилист, когда я не смог ответить, сколько лошадей в моей «Кие».

– Должна иметься ревизская сказка, – подал голос жёлтый из-за конторки.

– Да, ваше сиятельство, распорядитесь найти в бумагах…

Как он смел диктовать мне?! Я метнул из глаз молнии… и тут вспомнил про свою лысинку. С голой макушкой молнии не помечешь. Я чувствовал её как рану, как брешь. Плешь как брешь. Я должен был защищаться не прямо, не с открытым забралом – а так, как защищается раненый. Боком, ползком, изворачиваясь, уклоняясь…

– Ферапонт, вызови сюда всех людей, кто не занят. А вы, господа, начните с Дуняши. Извольте, опрашивайте.

Эти двое переглянулись.

– Имя? – гавкнул квартальный. – Отечество, прозвище?

– Графова, – кротко сказала Дуняша. – Авдотья Васильева.

– Сколько лет тебе, знаешь?

– Двадцатый год…

Я их переключил на Дуняшку, чтобы нащупать линию поведения. Для меня как для графа это была новая ситуация – унижение, почти допрос… Зато – обстоятельства близкие и понятные зрителю. Зритель должен быть на моей стороне… Как мне действовать, как мне драться, каким оружием? Надо помнить, что я уязвим… Значит, я избегаю прямого боя. Уворачиваюсь от ударов. У меня не прямое движение, а извилистое…

– Дети есть у тебя? – давил жёлтый.

– Дочь Глафира. Четвёртый годик пошёл.

Как неожиданно, подумал я. У Дуняши ребёнок. Интересно, в реальности тоже? Нет, быть не может. Она сама ещё девочка…

Но всё это промелькнуло пунктиром по краю сознания. А внутри, в самом центре (может быть, примерно так женщина на пятом месяце впервые чувствует шевеление в животе), мне почудилось, что вот-вот я нащупаю что-то невероятно важное, новое. Что-то связанное с «изворачиваться», «уворачиваться»… Сейчас, сейчас…

6

– Кто отец?

– Отца нет. Глаша осталась дома… в Опалихе… с матушкой.

– Что ж выходит? – с узнаваемой милицейской издёвкой спросил квартальный. – Самой девятнадцать, дочери три, отца нет… А? Как же это устроилось?

– Цену сбиваете? – ляпнул я наобум.

Все обернулись ко мне.

– Что-что, ваше сиятельство? – опасливо переспросил экзекутор.

– Вы составляете список, как я понимаю. Имущество движимое, недвижимое, живой товар. Зачем вы её мучите своими вопросами? Они к делу нейдут.

Я говорил как бы снизу и сбоку, чуть-чуть скрючив шею, и слышал, что голос звучит по-другому, более сдавленно и скрипуче…

Нашлось оружие! Это больше не был прямой рыцарский меч. Скорее – кривой кинжал, извилистый и зазубренный… Или серп.

– Это наша обязанность, ваше сиятельство, – стал почти оправдываться экзекутор, – крепостных дворовых прописать с именами и прозвищами, и детей их обоего пола, примерно как, стало быть, в ревизской сказке, а цену дворовым мы не пишем… Если, ваше сиятельство, вы недовольны, то можно подать апелляцию…

Я не слушал. Только что я нащупал решение, которое больше двух месяцев мне не давалось. Это решение предстояло осмыслить, освоить его, насладиться им, подобрать новые инструменты, новую амуницию…

Но эфир шёл, остановить или замедлить сцену было нельзя, поэтому вслед за глобальной задачей я должен был решить мелкую – гороскоп на сегодня: «Кажется, будто вы покорились ударам судьбы. Но, может быть, вы всех водите за нос…» Как бы мне провести эту парочку за нос? – подумал я… И вдруг в памяти всплыл прощальный совет Онуфрича.

– Если вопросов к Авдотье у вас больше нет, милостивые государи, мы ненадолго оставим вас. Все бумаги в вашем распоряжении.

* * *

По коридору мы прокатились на женскую половину. Я отправил Дуняшу к Ольге с просьбой, чтобы та приняла меня в своей комнате.

Вместо этого Оля вышла в сиреневую гостиную. Это была менее выигрышная мизансцена, но я не стал упираться. Оглянулся – не могут ли нас увидеть из коридора. Скомандовал:

– Оленька, принеси мне алмазную гусеницу.

– Что?

– Папенькино ожерелье.

Ольга подняла брови, но спорить не стала: ушла – и через полминуты вернулась с футляром.

Я открыл крышку. Гусеница мигнула зелёными огоньками. Я поднял её двумя пальцами. Гусеница была лёгкая, ласковая на ощупь, как будто льнула к руке.

Не думая, чтó я делаю, я поднёс её близко-близко к лицу… к губам, к носу… прислушиваясь к тому, что мне нашёптывала моя новая, незнакомая, только что открывшаяся природа. Я теперь, может быть, скупой рыцарь? Или гном в пещере, или ещё какое-то сказочное чудовище? А может, – пришла хулиганская мысль, – может, лизнуть эту гусеницу? Укусить? Или хотя бы понюхать?.. Я стряхнул ожерелье обратно в футляр, защёлкнул и спрятал у себя в кресле, под боком.

– Память о папеньке, – скрипнул я, пробуя новый голос. – Не хочу отдавать в чужие руки…

– А всё остальное пусть пропадает? Всё, что…

– Ты, моя милая, – оборвал я, – так со мною не разговаривай! Сядь.

Села!

– Алёша? – проговорила Оленька, раскрыв глазищи. – Я тебя не узнаю…

– Вздор, вздор, вздор! Бабьи бредни.

Взял её за руки, стиснул: ласково, больно.

– Верь мне во всём…

И, как назло, в эту важную для меня секунду на пороге гостиной возник Ферапонт и, обращаясь к люстре, провозгласил:

– Димитрий Васильевич Черменёв к их сиятельству!

Я подумал: зараза, опять какой-нибудь кредитор… И только через мгновение сообразил, что «Димитрий Васильевич» – это Митенька.

Очень плохо, подумал я. Очень опасно. Сразу вспомнилось, как я пытался вырвать портфель – отсюда в двух метрах, за углом этой гостиной. Какие были резиновые неумолимые пальцы. Как я грохнулся, а он меня удержал…

Нет, – решил я. Мне нужно встретить его не здесь, а на своей территории. И – один на один.

– Ферапонт. Выпроводи господ из моего кабинета. Пусть продолжают свою ревизию где угодно, но только не там. Присмотри, чтобы не оставили беспорядка в бумагах. Немедленно доложи.

– Слушаю-с. А с Димитрий Васильичем как прикажете?..

– Он в прихожей?

– Так точно-с.

– Пусть ждёт. Как выгонишь этих, меня в кабинет, оставляешь на три… нет, на четыре минуты – и только потом зовёшь Митьку. Всё понял? Митьке – ждать. Этих – вон. В кабинет я один – на четыре минуты. Иди!

Я сообразил, что до сих пор сжимаю Ольгины руки. Посмотрел в прозрачные кристаллические глаза. Ничего не понятно.

– И ты иди к себе.

По очереди, обстоятельно, по-хозяйски поцеловал обе её руки и выпустил. Она встала. У дверей на свою половину не выдержала, оглянулась. Кабы это была незнакомая девушка, я назвал бы её вид довольно спокойным: изучив Ольгу, я видел, что она совершенно ошеломлена. Подмигнул ей.

7

Негодяи не сделали то, о чём я просил. Расхристанные тетради валялись и на столе, и на онуфричевой конторке, и на полу.

Я заметил, что у меня дрожат руки. Но не от страха…

Нет, врать не буду: от страха тоже. И от возбуждения. У меня внутри пенилось то, что открылось час назад, меньше, сорок минут назад, моя новая мощь.

«Кажется, будто вы покорились ударам судьбы. Но, может быть, вы всех водите за нос?» Вот он, Митенька, настоящий удар судьбы. А не те два ничтожества. Хочет Оленьку, думал я, хочет занять моё место. А ведь я чувствовал, что он слишком легко исчез тогда, в январе: пук-к – и нету. Ну ничего. С Целмсом справился – с тобой справлюсь подавно.

Я огляделся, выкатился на середину. Моё счастливое место, моя арена.

Сжал подлокотники: коляска – тоже моё оружие. Танк. Достоинство инвалида, увечья, страдания…

Почти не меняя позы и не гримасничая, я, как пианист, который пробует клавиши, быстро перебрал несколько новых возможностей, странных, резких, опасных: левый глаз чуть прикрыл, веко слегка приспустил – а правый, наоборот, выкатил, сделал пронзительным. Представил, что правая щека твёрдая, даже бугристая, а левая расслабленная, безвольная… Правильно, асимметрия! Раньше я был чересчур симметричный. Теперь дрейфую к чудовищу.

Дрейфуй, не дрейфь, ваше сиятельство, развеселился я. «Кажется, будто вы покорились ударам судьбы…» Вытащил из кармана платок, расправил, снова сложил, обдумывая мелькнувшую мысль… Тут, видимо, кончились истребованные четыре минуты – и, кланяясь и расшаркиваясь, вошёл Артур.

Я невольно упёрся взглядом в его густые сплошные чёрные волосы. Неприятно, излишне густые, жирные. Как парик.

– Ваше сиятельство, – произнёс он на опоре, глубоким поставленным голосом от диафрагмы, – умоляю вас, выслушайте меня. Я знаю, вы удалили меня из дома, когда… когда появилась Варвара. Полная ваша воля-с, и я никогда не посмел бы вас потревожить, но… Вари здесь больше нет, а этот дом и всё ваше имение очень скоро будет продано с молотка…

– У вас обширные сведения, – прошипел я, пронзительно глядя одним глазом и чуть-чуть прикрывая другой.

– Я вижу, ваши дела в беспорядке…

Ах вот зачем не убрали тетради! Для этой реплики.

– Мне тяжело думать, – продолжал Артур-Митенька трогательно, убедительно, – тяжело думать о том, что семейству, которое облагодетельствовало меня, грозит долговая яма, суд, нищета. Я вас прошу, умоляю, позвольте мне прекратить это!

А в самом деле, как я могу ему не позволить? С одной стороны – всё плохое: тюрьма, нищета и т. д. С другой стороны – спаситель на белом коне. Выбора нет. Это если по логике…

– Граф Кирилл Ильич остался должен мне больше сорока тысяч рублей. Я двадцать лет работал без платы. Граф оставил мне векселя. Под эти векселя я смогу занять достаточно денег, чтобы задобрить должников первой очереди и отложить торги…

Я не вслушивался. Это было неважно, все эти «векселя», «заложены-перезаложены», «выкуплю»… Не много я в этом во всём понимал, а бабульки, которые смотрят Первый канал, ещё меньше. Я слышал – и они слышали добрый, серьёзный, отлично поставленный голос, видели кучу папок, разбросанных по полу, и всем делалось ясно: только что был кирдык – но этот хорошо одетый умный благородный сеньор всё исправит.

У меня не было ни одного логического аргумента. За четыре минуты, пока я был в кабинете один, я представил себе финал сцены – но как теперь выйти на этот финал, не имел ни малейшего представления. Что сказать? – лихорадочно думал я. Как хотя бы потянуть время?

– Ми-тень-ка, – произнёс я медленно и задумчиво, как бы смакуя. – Мит-тень-ка…

Он заткнулся. Уставился на меня. Подождал, будет ли продолжение. Продолжения не было.

Артур недаром считался «умным актёром». Эту внезапную для себя паузу он использовал, чтобы удвоить ставки:

– Ваше сиятельство, искренне говорю: я сочувствую вам. И глубоко, от всего сердца сочувствую графине Анне Игнатьевне. Но одна мысль о графине Ольге Кирилловне… Невыносимо представить, что Ольгу Кирилловну силой заставят покинуть дом, где она родилась, скитаться по съёмным квартирам… Вы знаете её душу. Она не переживёт…

Дело плохо, подумал я. Он говорит о любви, причём давней, возвышенной, безнадёжной любви простолюдина к принцессе (неважно, что он дворянин: звучит именно так). Это зубодробительно. За такую любовь простят всё. Митенька прискакал на белом коне, всех победил (в том числе и меня), протянул Оленьке руки, поднял и усадил в седло… Господи, что мне делать?!

И вдруг всплыла фраза, которую мне иногда говорила Марина, – я возвращался домой после пьянки или от барышни и, конечно, придумывал что-то себе в оправдание, а Марина перешибала меня этим бессмысленным, идиотским вопросом, на который не было и не могло быть ответа:

– Ми-тень-ка… Скажи, Мит-тень-ка, почему я тебе не верю?

Оп! Ага?! Что тут можно сказать? Съел? Заткнулся?

– Потому что вы проницательны, ваше сиятельство. Вы видите меня насквозь.

Ну подле-е-ец! Я пятнадцать лет ответить не мог, а ему полторы секунды хватило…

– Откроюсь вам совершенно, – продолжил он. – Я здесь не только по своей воле, но и по тайному поручению князя Иоанна Ростиславича. Это он готов выкупить векселя, заплатить долги вашего батюшки. С одним условием: графиня Ольга должна порвать всякие отношения с князем Мишелем… Ваше сиятельство! Выслушайте! Убейте, но выслушайте. Пусть я никто для вас, права голоса не имею, но… Поверьте, брак этот будет несчастлив. Я сердцем чувствую, что графиня Ольга сама не желает супружества с князем Мишелем, она единственно из покорности… Не заставляйте её жертвовать всей своей будущностью, своей жизнью! В конце концов, пожалейте её!.. Вот, теперь я сказал вам всё.

Я сидел в своём кресле, держа спину прямо, положив руки на подлокотники, но ощущение было такое, что меня сбили с ног, оглушили.

Страшнее всего была Митенькина человечность, открытость и уязвимость. Чёрт возьми, какие они все кругом уязвимые и человечные: Дуняшка, как выяснилось, с малолетним ребёнком, Митенька с любовью к Ольге…

И тут петарда бабахнула у меня в голове, сверкнула зелёными гранями и рассыпалась.

– Как вы… – прошептал я.

– Как вы можете… – Голос начал набирать силу.

– Как вы можете говорить это?.. – Пылая гневом, я вперил палец в Дуняшу, которая всё это время стояла у стенки, сливаясь с обоями.

– Как вы можете говорить это – при ней?! От кого понесла эта несчастная девочка?!

И Дуняшка, и Артур-Митенька открыли рты.

– В пятнадцать лет! Всего лишь в пятнадцать лет!.. – Я задохнулся как будто от гнева: на самом деле, у меня спёрло дыхание от восторга перед открывшимися возможностями. Внутри вспенилось, вспухло – мгновенно, как закипевшее молоко:

– Кто велел утопить новорожденного ребёнка?!.

– Алексей Юрьевич, что вы делаете? – сказал кондуктор.

– …в реке Незнайке?! А? Кто? Но она не послушалась! Слава Богу, ребёнок жив, девочка, Глашенька… А ты, чудовище, гнусное, дьявольское отродье!..

– Лёшик, Лёша! – в ухе Алка Касаткина. – Что с тобой? Ты в уме?

– Граф… – Митенька попытался вступить, защититься, но я ему не позволил.

– Вон!

– Это какая-то дикая клевета…

– Ты! Ты сам клевета! На человеческий род! Ферапонт, открой дверь! Ты мерз-завец! Ты жалкий слизь-зь-няк!

Я подпрыгнул на кресле, изо всей силы схватил Митеньку за нос костяшками указательного и среднего пальцев:

– Пошёл вон!

Пригнул ему голову книзу, выкинул за порог – и, дотянувшись до ручки, захлопнул дверь.

Сердце бухало, руки тряслись, во рту был медный привкус.

Я левой рукой (это важно!) неторопливо достал из кармана сложенный носовой платок – взял платок за угол – сильно встряхнул – и, морщась, тщательно вытер пальцы правой руки, средний и указательный.

Всё. Теперь Митенька – труп.

Сопли хуже, чем лысина. Намного хуже. Они даже хуже, чем якобы забеременевшая пятнадцатилетняя девушка и ребёнок, которого якобы требовали утопить. Потому что девушка и ребёнок – это бла-бла, а сопли на пальцах – физическое ощущение. Физическая брезгливость – самое сильное чувство, сильней любых аргументов. Негодование потускнеет, ненависть превратится в любовь, а слизь из носа останется, не забудется.

С Артуром-Митенькой было покончено навсегда.

– Ты за это заплатишь, – мёртвым голосом сказала Алка Касаткина.

Я только улыбнулся – мысленно, про себя. Кто написал «водить за нос»? Я сделал всё по сценарию. Кто-кто, а Алка должна была помнить наши студенческие развлечения, целмсовскую «игру в правду»…

Абсолютно одеревеневшая Дуняша перевезла меня из кабинета в комнату. Я ехал как триумфатор, как цезарь, как победившая армия: внутри меня ликовали несметные азербайджанские толпы, над толпами плыло огромное чёрное тело во всю улицу шириной, то ли шлем победителя, то ли тиара или баллистическая ракета…

Внутри чесалось, жужжало, пена ещё не осела. Я был как гладиатор, забрызганный кровью, с налитыми кровью глазами, со вкусом крови во рту. Мне хотелось выплеснуть недовыплеснутые остатки: рычать рыком, бить себя в грудь, рубить, грызть…

Вот в таком состоянии я, увы, прочёл ваше письмо.

Дня через два – через три – конечно, я написал бы иначе. А в тот момент… ну, что скажешь… Несчастный случай.

Но и вы тоже должны понять, раз уж взялись работать с актёрами – у нас реактивное внутреннее устройство. Такая профессия, ничего не поделаешь. Это у вас говорится «погаси пламень страстей». А нам без страстей никуды…

♦

Во-первых.

С какой стати вы пишете слово подвиг в кавычках?

Что это вообще за вопросы: «почему вы уверены»? Я уверен, да! На двести тысяч процентов!

По-вашему, я дал себя запереть в этом фанерном гробу без света, без воздуха, с гнусными пауками, на месяцы, может, на годы, – всё для кого? «Для себя»?!! Это надо же было так извратить!

Я круглосуточно делаю свою работу. В отличие от вас, кстати. Каждая моя минута стоит денег, больших. Я жизнь отдаю – для семьи, а не «для себя»! Я герой!

С какой стати вы заставляете меня унижаться и пресмыкаться: «сюсюсю», «сюсюсю», «спаси-очисти», «я грешный»… Не грешный! Ни в чём я не виноват! А если и виноват – то, что я делаю здесь каждый день, каждый час, то, что я выношу, перекрывает в тысячу раз!

Вы думаете, я не вижу? У вас же сплошная манипуляция, пресмыкание, всё на чувстве вины, на гипнозе: если я тысячу раз повторю «сюсю, грешный, помилуй», я сам поверю? Хер вам!

Мне опротивели ваши молитвы, ваши иконы, скука, господи боже мой, какая тоска! Почему я должен молиться на этого вашего бога, а не на какого-нибудь индийского или монгольского, с клыками, с руками и с синим слоном? Честное слово, слоновая голова лучше, с ней веселей, не корчиться в три погибели, не сюсюкать: «сюсюсю, сюсюсю»… Мне это «сюсюсю» узко, тесно!

И притчи я ваши все прочитал, ну и что?! Зачем этот туман? Этот птичий язык? Если есть что сказать – скажи прямо! А может, сказать-то и не-чего?

Что вы там пишете про «елей»? «Елей милости, радования», «дела милосердия», «елей добрых дел»… Да вся моя жизнь в этой паучьей банке – одно милосердие! То, что я им всем глотки не перегрыз, – уже огромное милосердие.

Попробуйте поживите так, я на вас посмотрю. Да не «милосердие», не «елей» ваш, а меня рвать с них тянет, блевать! Вы пишете: «Ну какие же они пауки?» Да вот такие! Мохнатые! Но я беру себя в руки и делаю свою работу.

«Служить ближним»? Так вот я и служу ближним! Настоящим ближним я служу круглосуточно. Мои ближние все далеко, я восемь месяцев их не видел. Как на строгом режиме, в тюрьме…

Знаете, а я понял, в чём у вас основная проблема. Проблема в том, что вы ни черта —

хотел написать по-другому, чтобы не оскорблять ваши религиозные чувства, но лучше уж напишу «ни черта», по-другому цензурно не получается —

вы НИ ЧЕРТА не смыслите в нашей профессии!

Мы работаем не как вопрётся, а по сценарию. Какие тут «ближние», «милосердие», какой «елей»? Если я милосердный по роли – да ради бога, да утоплю всех в елее, – только это будет не мой елей, а персонажа. Моей заслуги тут нет. А если я по сюжету «ближнего» должен убить – я убью. Вы что, меня за это в тюрьму посадите? Расстреляете?

Знаете, на кого вы похожи? На советскую власть, когда актёру давали премию, если сыграл секретаря райкома или маршала Жукова. А если сыграл преступника, премию не давали. У вас такой же уровень понимания.

Вы пишете: «Постарайтесь найти в себе…» Ничего мне не надо в себе искать. Я актёр. Актёр – это сосуд. Что туда нальют, то и будет. Всё, что вы мне пытаетесь навязать, мне не нужно и вредно, это меня связывает, ограничивает, вытягивает по линейке, обрубает мне руки и ноги в вашем прокрустовом ложе, душит! Я не желаю сюсюкать и пресмыкаться, я Человек!!!

8

Не успел дописать, как в наушнике появилась Алка.

– У меня для тебя несколько новостей, – сказала она. – Новость первая: я ухожу. С проекта, с канала. Давно хотела уйти, но сегодня была последняя капля. Короче, хочу тебе сказать кое-что на прощанье.

Ты обидел самого замечательного актёра – и самого невероятного человека.

Ему твою роль предлагали с первого дня. Я, кстати, поддерживала всеми руками, потому что Артур как актёр сильнее тебя в десять раз. Уж прости. Или не прости, всё равно.

Он отказался из-за тебя. В твою пользу. Сказал: «Ну что вы, ему нужнее».

Когда эта сволочь, твой камердинер, за шесть часов до эфира выставил ультиматум, Артурчик себя предложил. На роль твоего камердинера! Одевать тебя, раздевать, коляску возить. Только чтобы тебе подставить плечо, понимаешь? Я его послала, конечно, и все со мной согласились, что он должен остаться в числе главных драйверов.

Ты его не то что мизинца, ты мизинца у него на ноге не стоишь. Он вообще идеальный. Я такого отношения к профессии уже сто лет не встречала, только у старой гвардии. Благородства такого… Но даже если бы всего этого не было: как ты не понимаешь, что он такой же актёр, как и ты? Так не поступают с партнёрами, это подло…

На тебя излучение, что ли, действует? Во что ты превратился?

Ну ладно. Это всё об стенку горох. В общем, он человек, а ты дрянь.

Поэтому у меня для тебя прощальный подарок. Третий выговор. Ещё не утвердили, но завтра, думаю, утвердят. Чтоб ты знал: это я настояла.

А ещё выбила тебе разговор с Мариной. На будущий вторник. Старалась для тебя. А ты вот как.

Давай, будь здоров.

* * *

Выговор я действительно получил, с формулировкой «за физическое насилие на площадке». Подумаешь тоже, «насилие», за нос двумя пальчиками подержал…

В первый момент стало немножко не по себе – вы же помните условия договора: три выговора – и привет. Но неделю я отработал – и что-то никто не спешит меня увольнять. В Библию вклеен сценарий на завтра. Что лишний раз подтверждает: захотят выкинуть – выкинут и без всяких предупреждений. А пока рейтинги им приносишь – не тронут.

Не могу сказать, чтобы Алкина прокурорская речь меня мощно перепахала. Во-первых, Алка всегда имела на меня зуб – с того случая в Брюсовом переулке, когда она мне в любви призналась, а я слинял. Вот если бы я поддался (кабы она была хоть немножко посимпатичней) – глядишь, теперь всё было бы совершенно иначе: и актёр оказался бы лучше я, а не «Артурчик», и «благородство», и «старая школа» – всё это она пела бы про меня… Ничего нет токсичней женской обиды. Проходят десятилетия, а яд свеж и крепок, как в первый день. Так что я всё услышанное от Алки делил на пятьдесят шесть.

Даже, знаете, наоборот: меня удивила Алкина сдержанность. Я хорошо Алку знаю и, как всегда, тонко чувствую интонацию. Если она решила уйти с проекта, что ей мешало топтать меня в своё полное удовольствие, орать матом? А она как будто всё время себя останавливала, притормаживала… Почему? Непонятно…

Да фиг с ней. Есть некоторые девушки, о которых мне думать гораздо приятней и интересней.

Впереди маячит новый сезон – и явно готовятся перемены. Вчера маменька принесла на хвосте: через три дня английский доктор приедет в Москву. Мэтью Йович, мой голливудский двойник. Предвкушение, адреналин… Но главное: доктор обещал Машке, что я встану на ноги. Наконец вылезу из коляски!..

Я думаю, шоураннеры приготовили не один крутой поворот. В рейтингах я стабильно на первом месте, Оленька на втором. Если нас объединить, то наш рейтинг умножится (кажется, в физике называется «резонанс»). Не может быть, чтобы такая простая мысль пришла в голову мне одному…

Вы заметили, что я пишу «вчера», «завтра», «сегодня»? Произошло ещё одно историческое событие: черепаха всё-таки догнала Ахиллеса! Я больше не описываю то, что было полгода назад или месяц назад, – я пишу по горячим следам. Так гораздо естественнее и живее, острее…

На этом новости не кончаются. Завтра князь Мишель сделает Оленьке предложение руки и сердца. В сценарии фигурирует моя встреча с Мишелем (всего несколько слов); потом наш с Оленькой диалог (прочувствованный, хороший), она уходит, я жду – и на этом текст обрывается. Непонятно, приняла она предложение или отвергла. Шоужабы не отказались от своей жлобской политики: держат меня в неизвестности, выбивают живые реакции. Случай с Митенькой ничему их не научил.

Я уверен, что Оленька не пойдёт за Мишеля. Иначе – что? Кто останется в Доме Орловых? Мы с маменькой? Я сразу сдохну – и главное, разбегутся все зрители. Маменька окончательно одряхлела, давно пора с ней проститься. Кроме того, толстый Мишель (Камиль) – совсем, ну совсем не тянет на романтического героя. Если уж кто и похож на героя-любовника (я имею в виду из мелькавших) – это Красовский, дрянь… Хоть он и коротышка…

Мне кажется, зрители будут очень разочарованы, если завтра Оленька скажет Мишелю «да»…

Вряд ли.

Не может быть, нет…

И всё-таки мне тревожно.

9

Когда нас соединили, Марина быстро шла по улице на каблуках и на ходу курила: я это услышал по первым же звукам дыхания, по цоканью, по шуму транспорта, по далёкому вою сирен.

– Привет, Лёш, привет, – защебетала она, через что-то перешагнула, с шумом выпустила дым – и я сразу же разъярился: мы разговариваем раз в несколько месяцев, неужели нельзя посидеть на месте десять минут, сосредоточиться на разговоре с мужем?! Я всегда ненавидел эту её манеру делать несколько дел одновременно (причём ни одно не делать по-человечески), я уже вам писал, откуда это бралось: убеждала себя, что всем постоянно нужна, нарасхват. Умом-то я понимал, но всё равно меня это бесило: пусть с парикмахершей так разговаривает, с маникюршей, со своими подружками из инстаграма, но не со мной! Я нажал кнопку семь: «Какое сегодня число?»

– Восьмое августа. Извини, сейчас перелезу… Вот. Положили какие-то плиты… Вышла тут в «Перекрёсток»…

Ткнул цифру шесть: «Сколько денег пришло?»

– Деньги есть, всё нормально, хватает… Точную сумму сейчас не скажу, бумажку забыла дома. С утра голова не работает…

Как будто она у тебя работает вечером или днём, подумал я. Нажал тройку: «Как Сейка?»

– Без изменений всё, как вчера, как позавчера, день сурка. У тебя свой день сурка, у меня свой день сурка, – трещала Марина, – прости, это я тут смотрю, ничего узнать не могу. Всё перекопали…

Гудок.

Идиотка, подумал я, в прошлый раз нас прервали, неужели нельзя в голове зафиксировать простую вещь: мы говорим про семейное, про внешнее не говорим!

«Осторожно, молчи», – я ткнул девятую кнопку. И снова третью: ответ про Сейку мне показался каким-то скомканным.

– Ты уже спрашивал, – огрызнулась Марина, – я тебе говорю, всё нормально! В порядке всё! Как вчера, как позавчера. Стабильно, без ухудшений. Ты сам как?

Я нажал первую кнопку.

– Ну вот и хорошо. Смотри там, не очень-то привыкай… ваше сиятельство. А то как ты вернёшься, не знаю… Там у тебя бланманже каждый день. А дома без бланманже. У вас, говорят, скоро пост очередной? – рассеянно тараторила моя жена. – Это правильно, попостись, попостись, а то…

А то что? Я тыкнул в пятую кнопку: «Скажи другими словами», – но промахнулся и угодил в восьмую: «Люблю».

– О. Неожиданно… Да, я тоже, ага. Ты не обращай внимания, я чего-то какая-то тупенькая сегодня, прости. Я как-то отвыкла уже от тебя. Одна, одна, всё одна… Хорошо, конечно, что ты там… эмм… всё это делаешь, но не знаю… Я уже как-то привыкла: я там, а ты тут… То есть наоборот. Не знаю, как ты вернёшься. Ну ничего, ничего, всему своё время, всему своё время…

На этот раз я мимо пятой не промахнулся.

– Не знаю! – крикнула на меня Марина, как будто чем громче, тем мне должно быть понятнее. – Говорю, не знаю, как дальше! Отвыкла! Не знаю, что сказать, ну прости! Голова болит! В магазин не выйдешь нормально, всё перегородили к чертям собачьим… А что, на вас никак события не отражаются? Ты не слышал разве, что…

Гудок и тишина.

– Извините, – сказал кондуктор. – Только семейные темы.

Какая же фантастическая идиотка моя жена! Вот скажите, можно быть такой дурой? Ей же в прошлый раз дали понять, всё объяснили, обо всём предупредили, в этот раз дали гудок – сколько можно ходить по одним и тем же граблям?

«События»… Какие такие «события» на нас могли «отразиться»? Наверно, какие-нибудь политические протесты. Улицу перекрыли, сирены… Но деньги идут, в магазин она ходит, значит, конец света не наступил? Тогда зачем говорить?

Ну ладно, самое главное я услышал: деньги капают, Сейка стабильно, без ухудшений… хотя бы так.

Что она имела в виду про пост? Заметно, что я растолстел? Разговор, как всегда, происходил в ванной, без камер, так что я мог пощупать складку на животе. М-да. Умеет жена подбодрить, поднять настроение…

Про мой новый образ – ни слова. Неужели она не заметила, что я другой, веду себя по-другому? Не смотрела, как я порвал Митеньку? Может, и не смотрела, ей неинтересно… Или завидует и молчит.

И отлично, подумал я. Ещё два месяца (минимум) я свободен.

Что-то она стрекотала такое… «Привыкла», «отвыкла», «ты там, я тут», «не знаю, как ты вернёшься»… Какая-то вздёрнутая… Завела себе там кого-нибудь?

Это было бы хорошо… Прекрасно! Я был бы ни в чём не виноват – и свободен. Мечта!..

Мы разговаривали как чужие, подумал я. Одно-единственное, в чём она совершенно права: она там, а я тут. Голос чужой, всё чужое. Чужой человек.

Сказала: «не знаю, как ты вернёшься». Если честно, сам иногда пытаюсь себе представить – и не могу. Как надену штаны, которые неизвестно где всё это время лежали, затхлую куртку… Если одежду долго не надевать, она становится жалкая, тусклая… Особенно по сравнению с моими красными сюртуками. И я сам, такой же тусклый и затхлый, выйду на бестолковую улицу Академика Королёва, с машинами и троллейбусами, с грязным снегом (мне почему-то кажется, что будет поздняя осень или зима), потом лифт, тоже тусклый и тёмный, поднимусь к себе на одиннадцатый этаж…

Нет, хочется думать совсем о другом, о завтрашнем разговоре с Оленькой. Допишу эти строчки и снова возьмусь за сценарий, у меня уже есть намётки, идеи, как сделать сцену. Когда буду писать вам следующее письмо, развилка уже будет пройдена: Оленька либо останется в Доме Орловых, либо уйдёт к Мишелю. Я думаю, что останется.

Я уверен.

На девяносто процентов.

10

Со мной ничего не случилось. Спасибо, что беспокоитесь. Физически – ничего. Десять дней не мог заставить себя взять перо. Смешно, кстати, что «перо» – не ручка, не карандаш, а буквально перо…

Попробую по порядку.

На следующий день после сеанса связи, в прайм-тайм, в восемь вечера, доложили, что прибыл князь Михаил Иоаннович Долгорукий. Я велел проводить князя в бальную залу.

Пока Дуняша катила коляску, я думал, что вот сейчас увижу Мишеля – и сразу всё пойму по лицу: небось с Мишелем (то есть с Камилем) шоушулеры не играют в дебильные игры с китайскими гороскопами, ему-то наверняка дают полный текст. Камиль уже знает, приехал он получить согласие или отказ…

Лицо Камиля мне ничего не сказало. Оно было светлым – но как-то неопределённо-светлым, холодным. За полгода с нашей цыганской встречи он как будто ещё располнел. На нём был отлично сшитый щёгольский фрак, белоснежный платок. Мне сделалось страшновато: вдруг Оленька всё-таки согласится на предложение?

Я сделал усилие и надел на себя свою новую маску – почувствовал левую щёку расслабленной, правую твёрдой, жёсткой – и заскрипел:

– Давно уже не имели мы удовольствия…

– Я и сам давно не был в Москве, – перебил он, – не отпускали дела. Я вчера только, ночью вернулся из Санкт-Петербурга.

Откажет! Точно она откажет ему, железно, подумал я.

– Я приехал, граф, просить руки вашей сестры.

Я чуть-чуть выкатил правый глаз – и не стал торопиться с ответной репликой. Подержал паузу. Дождался, когда у него в глазах мелькнёт недоумение, скрежетнул:

– Предложение ваше приятно нам… Я его принимаю. Я рад. Но от Ольги Кирилловны самой будет зависеть…

– Я скажу ей, когда буду иметь ваше согласие. Даёте ли вы мне его?

– Да, – сказал я, как должен был по сценарию. – И уверен, что маменька… что графиня Анна Игнатьевна будет рада… весьма. Но ваш батюшка?..

– Мой отец, которому я сообщил свои планы, согласен в том, что выбирать я имею полное право…

– Сейчас я пришлю вам её.

Это была моя последняя реплика в диалоге с Мишелем. Дуняша меня развернула, и мы поехали к Оле. Путь по коридору в сиреневую гостиную показался мне длинным.

* * *

В гостиной я, к своей великой досаде, увидел маменьку. Они с Олей о чём-то шептались. По сюжету у нас с сестрой была парная сцена.

Но недаром я превратился в чудовище: в прежнем лирическом образе мне было бы трудновато выгнать старушку, а теперь – без проблем. Я сказал просто:

– Мамаша, пойдите к себе.

И мамаша – что бы вы думали? – повиновалась.

На Оленьке было одно из тех платьев, которые я любил, – лёгкое, мягкое, с бледным цветочным узором.

Вот парадокс: моё чудовище всё из себя кривое и изворотливое, а выражаться умеет прямо, берёт быка за рога. Я обратился к Оленьке официально, на «вы»:

– Вы, я думаю, догадались, что князь Мишель приехал сюда не для моих прекрасных глаз. Он делает вам пропозицию. Как, впрочем, уже давно обязался…

– Наши детские отношения не могут быть обязательством ни для князя, ни для меня.

Мы оба шли по сценарию. Но мне было сладко услышать эти Оленькины слова. Она будто бы говорила мне: «Я не хочу уходить. Я хочу остаться дома, с тобой».

Я незаметно кивнул Дуняше: она покатила меня к выходу из гостиной. Это была моя идея, «домашняя заготовка»: произнося свои длинные реплики, я то удалялся от Ольги, то возвращался – словно выписывал вокруг неё лепестки.

– Тем не менее, – продолжил я, – тем не менее князь Долгорукий – это не просто хорошая партия, но блестящая. Пятьдесят тысяч душ, миллионы. Кроме того, человек достойный и благородный…

– И друг ваш? – Она подхватила мою игру с обращениями на «вы».

Я развернулся (точнее, меня развернула Дуняша).

– Друг детства. – Я не то согласился, не то, наоборот, поправил её. – Но всё это не идёт к делу. Больше всего я желал бы, чтобы, принимая решение, вы не смотрели на внешние обстоятельства. Ни на его, ни на наши.

– О чём вы? Я не вполне понимаю…

Я заложил следующий вираж:

– Обстоятельства наши известны. Имение перезаложено и вскоре будет продано на торгах. Мне, вероятно, придётся сесть в яму… Страшного ничего нет. «Яма» сия – исключительно по названию. На деле просто квартира, и даже, кажется, во втором этаже. По воскресениям отпускают домой…

– Если я откажу князю Мишелю, его отец нас оставит в покое? – спросила Оленька в лоб.

Я опять повернулся к ней, стал приближаться:

– Боюсь, это уже не имеет значения. Мы щепка… Ничтожная щепка, попавшая в государственное колесо.

– Мое желание – никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашей. Я не хочу выходить замуж, – отбарабанила Оля.

– Вздор, вздор, глупости, – сказал я мягко и взял её за руку. – Пойми, Оленька: твой отказ ничего не изменит. Только представь себе: ты откажешься от своего счастия, а дом всё-таки будет продан, я сяду в яму… Насмешка, не правда ли? А каково будет маменьке, каково будет мне! Ты лишишь нас единственного утешения – что ты устроена. В конце концов, если ты станешь княгинею Долгорукой, у тебя будет возможность нам помогать…

Я вдруг заметил то, чего восемь месяцев с лишним не замечал: в её левом глазу была крапинка. Хрусталик – бледного голубого льдистого цвета, но под зрачком – коричневое вкрапление. Она живая! – подумал я. Настоящая! Мне стало тепло, горячо. Она была очень близко. Я смотрел ей в глаза. Всё постороннее меркло. И пусть. Только мы. Ты и я, Гололобова и Орлов, оло-ло-бо-ло, голо… В одном доме, под одной крышей, я знаю, ты иногда остаёшься здесь на ночь, должны быть уловки, лазейки без камер, чтобы я мог пробраться к тебе или ты ко мне…

– Хорошо, пойду замуж, – внезапно сказала она.

Я не сразу очнулся.

– Подумай. Подумай ещё. – Я немного охрип, это было правильно, хорошо: чудовище волновалось. – В тебе столько жизни. Прожить годы в любви – лучшее счастие женщины. Двадцать лет, тридцать лет прожить с тем, кого выбрало твоё сердце, носить и рожать детей. Но исполнять обязанности жены без любви… Какое это должно быть мучение, какая скверность! Спроси своё сердце: любит ли оно этого человека? Поди и скажи ему: да или нет.

Она встала. Я крикнул вдогонку:

– Да или нет! Да или нет! Да или нет!

11

Оля вышла, а я уставился на иконы (иконы висели везде, в каждой комнате, кроме диванной, ломберной и бальной залы), задвигал губами.

Сколько времени нужно, чтобы ответить «нет»? – думал я. Минута?.. Минута прошла… Две прошло…

Мне было зябко и как-то пусто внутри.

А если она всё-таки уйдёт с ним? И что я? Останусь с маменькой? Невозможно. Не выдержу, сдохну от отвращения. Ни за какие деньги. Уволюсь…

Минут через десять по дому будто бы прошёл ветер. Простучали шаги Мишеля по коридору, хлопнула дверь.

Другие шаги, знакомые, лёгкие – она вбежала в гостиную: глаза мокрые, губы, мне показалось, припухли. Как соблазнительна девушка, которая только что плакала или проснулась…

– Оленька…

– Ну, чего вы хотите ещё?

– Ты отказала Мишелю?

– Довольны вы?

– Оленька, милая моя, дружочек, тебе самой было бы скучно с ним…

– А с вами разве не скучно?

Я как будто с размаху на полном ходу натолкнулся на что-то и инстинктивно выставил руки, чтоб не упасть. Попробовал улыбнуться:

– Тогда зачем же ты ему отказала?

– А вы – зачем отказали своей баронессе? Зачем прогнали старого князя? А Митеньку? Кто вас просил?! Милый Митенька, милый мой Митенька, с ним одним я могла пошутить, посмеяться, так было покойно с ним, так надёжно… А вы оскорбили его, унизили, смешали с грязью, выбросили, как собаку! Вы губите всё, разрушаете, портите!

Мне почудилось, что я теряю опору, что кресло вот-вот завалится набок.

– Но Оленька, друг мой, ведь ты не любишь Мишеля и никогда не любила…

– Кто вас просил говорить это вслух? Неужто не знаете главное женское правило: пока не сказано, не существует, можно не замечать! Да, да, он скучный, унылый, он безопасный – как вы! Бессмысленный и безопасный! И что?! Боже мой, да я вышла бы за любого, только не видеть вас больше! Как вы мне надоели, как мне надоел этот дом! «Наш дом», «наш дом», – передразнила она. – Одно и то же годами, десятилетиями, те же лица, те же слова, та же ложь… Вы посадили нас в эту клетку, – она очертила комнату, но в кадре должно было выглядеть так, будто она обвела границы экрана, – но тех, кто молод, кто жив, вы не можете запереть! Потому что вокруг – целый мир! Может, вам он не нужен – но нужен нам, нужен мне. Боже мой, с кем угодно, куда угодно, только подальше от вас. Чтобы больше не видеть вас и не слышать!..

Зачем она это делает? – подумал я. Мне почудилось, что она обращается не ко мне, а к какому-то множеству, к толпам, как я сам обращался в своей «тронной речи»… Она всё это зрителям говорит? Шоуфюрерам? Президенту?

– «Любишь», «не любишь», – передразнила она. – Мало что вы пытаетесь нас запугать, вы ещё хотите предписывать, чтó нам думать и чувствовать. Вы не знаете, вы забыли, что чувствуют живые люди. Вы думаете, что все такие же мёртвые автоматы с пустыми глазами! Вы любите только одно: свой покой, свою власть!..

– Оленька, я не верю своим ушам… – наконец выдавил я.

– А придётся поверить! Вы злой ограниченный человек!

– Оленька, всё, что ты говоришь, очень несправедливо. И больно…

– А вот это всем безразлично. Вы поняли меня, граф?

Она приблизила своё горячее лицо к моему и, глядя мне прямо в глаза своими ясными светлыми кристаллическими глазами, с ненавистью, в которой уже нельзя было ошибиться, очень раздельно, подчёркивая каждое слово, повторила, как мне показалось, что-то выстраданное, очень важное для себя:

– То, что вы чувствуете, – ни-кому в мире не интересно… И знаете что? – отодвинулась. – Вы меня убедили. Не нужно Мишеля, с ним так же невыносимо скучно, как с вами. Лучше я отравлюсь. Или сбегу с первым встречным, как Варька, только чтобы не видеть вашу физиономию, самодовольную, толстую, ваш двойной подбородок… Уйдите! Уйдите вон! Вон!

Я хотел повернуть колесо, но не смог: коляска вдруг сделалась неподъёмно тяжёлой. Ко мне подбежала Дуняшка – я, как всегда, напрочь забыл про неё, а она всё это время присутствовала при моём унижении, и теперь, не поднимая глаз, схватилась за спинку коляски с такой неослабной готовностью, с таким участием, что у меня аж горло сдавило от злобы: «Чего не смотришь? Что дышишь, корова, скотина?» – хотелось мне заорать.

* * *

Мрак навалился на меня, тяжесть и мрак. Даже наушник казался мне неимоверно тяжёлым, свинцовым, он тянул голову вправо и вниз, хотелось вытащить его, выбросить. Я даже не смог сделать вид, что молюсь: перекрестился и лёг.

Ужасно было, что и под закрытыми веками я продолжал видеть заплаканные глаза, они казались ещё прозрачней, пронзительней, губы выплёвывали в меня: «скучный!», «толстый!», «двойной подбородок!»…

Сомнений не было: она меня целенаправленно уничтожала – так же, как я недавно поступил с Митенькой. Она меня по-настоящему ненавидит, подумал я… Но за что?

А может, я просто ей до смерти надоел? Она восемь месяцев провела со мной в одном небольшом помещении, она меня не выбирала, так же как я маменьку не выбирал… Может, это не ненависть, а раздражение? Оно копилось, копилось – и вырвалось. Хотя, с другой стороны, непонятно, что хуже: ненависть или…

О чём я думаю? – оборвал я себя. Какая разница: «раздражение», «ненависть»… Всё, забудь про неё. О другом беспокойся: как дальше играть? Как существовать на площадке? Что делать?

Но такое бессилие, такая тьма угнетала меня, что даже с закрытыми глазами хотелось зажмуриться изо всех сил, провалиться внутрь глаз, внутрь зрачков, сквозь бетонный пол павильона, и глубже…

* * *

– Доброе утро, ваше сиятельство… Пора вставать, просыпайтесь… Граф?..

Я обследовал темя. С этого начинается у меня каждый день: может, лысина волшебным образом заросла? И, как всегда, нащупал гладкое, гадкое пятнышко.

Руки были такие тяжёлые, что я даже не стал, как обычно, креститься, махнул кое-как: к чёрту, к чёрту, потом. Ноги как тумбы. Свинцовая голова: ни заснуть не смог толком, ни толком проснуться. Дуняшка перенесла меня в кресло, я ей не помогал.

В ванной с трудом встал с коляски, дотащил ноги до умывальника, опёрся на него всем весом, чуть не перевернул.

Тут я увидел на раковине комара. Точней, карамору – знаете, такой большущий комар, нелепый, очень членистоногий. Странно было увидеть в останкинских недрах существо из внешнего мира. Я даже на минуту забыл про свои несчастья. Умылся. Выронил полотенце.

Ладно, чего хитрить, какой смысл. Я же правду пишу. Нарочно уронил, бросил на пол. Я же бедствую, я потерял Ольгу, мне тяжело – что хочу, то и делаю. Брошу на пол, Дуняшка поднимет.

И правда, не говоря ни слова, нагнулась за полотенцем: широкая атлетическая спина округлилась, тяжёлые груди провисли, выпятились… Вдруг слюна во рту стала едкой, как при изжоге: я почувствовал, что Дуняшка – моя крепостная, моя раба. Я могу её не стесняться.

Обычно я раздеваюсь за ширмой, а тут – это было как-то связано со вчерашним, только не могу сейчас сформулировать, как именно: может, я хотел ещё больше унизить себя? и её заодно? показать презрение к ней и к себе? – в общем, я, не прячась за ширмой, разделся – и одежду бросил на пол тоже. Старательно на меня не глядя, она нагнулась и собрала.

Я сел в ванну. Дуняшка стала зачерпывать из ведра кувшином и доливать, чтобы ванна не остывала. Пока струйка воды лилась в пену, звук был глухой. А когда в пене образовалась проплешина, то в эту голую воду струя падала громко, дробно. Звук повторялся через равные промежутки. В тишине было слышно, как шуршит пена и лопаются пузырьки.

* * *

Поймите, я не оправдываюсь…

Нет, я оправдываюсь, конечно. От вчерашнего стресса, от безнадёги, от жуткой усталости, от постоянной бессонницы – я провалился в какое-то ненормальное состояние. Не знаю, бодрствовал я или спал. У меня абсолютно выключилась голова. Осталось голое тело и его части, или, как выражались у нас в девятнадцатом веке, члены. Глаза стали выпуклые, налитые. Я был не человек, а тяжёлое сонное заколдованное животное, например, бык. Да, бык. А Дуняшка – корова. Большая корова, здоровая, потная, молодая, с широким крупом, с тугим круглым выменем…

Я поднялся, пена широко выплеснулась из ванны, с меня потекло. Двумя руками я зачерпнул воды с пеной, донёс до Дуняшки (она не повернула ко мне головы, но и не отодвинулась, замерла) – и то, что не успело пролиться, вылил на её огромную грудь.

Она не отшатнулась, не издала ни единого звука, словно тоже была заколдована, словно была в том же сне, где всё можно… и неизбежно. Тела ведь не думают, значит, не виноваты. Большие выпуклые тела проваливаются друг в друга, во мрак, чтобы спрятаться там от камер… и друг от друга. Распелёнуты пелены, пленены, разоблачены оболочки, облобо, обло, голоболо, гололобо, голо… Лишь бы не думать, не быть.

12

– Ваше сиятельство сделает милость раздеться? – так перевёл переводчик учтивую фразу.

Мэтью Йович что-то добавил, сверкнув голливудской улыбкой. Я понял значение его округлого жеста ещё прежде, чем переводчик сказал:

– Пожалуйста, весь голый. Полностью.

Да, это произошло. В комнате, где я прожил восемь с половиной месяцев, где моя коляска продавила в полу следы, где я спал, где мной пахло, – физически находился мой идеальный двойник, озарял меня голливудским сиянием.

Густые кудри – как у меня в ранней юности. Неестественно белые сплошные зубы – таких у меня не было даже в детстве. Костюм с иголочки, мускулы под тонкой тканью – таких бицепсов у меня тоже не было никогда.

Общее выражение рассеянной лёгкости, немножко даже придурковатости, как будто он невидимо пожимает плечами: мол, что поделать, если я весь такой неправдоподобно красивый? И в то же время богатый. Не виноват, клянусь, не виноват. Как могу стараюсь всё это притушить, но получается не особо. Так что уж принимайте меня прекрасным, каков я и есть.

Англичан было двое. Первым в комнате появился другой, совершенно хрестоматийный: монокль, длинная челюсть, клетчатый твид, пузатый кожаный саквояж. Огляделся, бесцеремонно сдвинул в сторону мою Библию, водрузил саквояж на стол и, как шталмейстер, с сильным акцентом провозгласил:

– Лейб-медик её величества королевы Шарлотты доктор Хаммерстайн!

Легко вошёл Мэтью Йович, окинул взглядом площадку, слегка поклонился мне. На лысину, разумеется, никакого намёка. Представил, в свою очередь, клетчатого ассистента:

– Доктор Маклин.

Или Макнил, не помню. Или Макларен. Короче, Мак.

Мэтью Йович ещё что-то сказал.

– Мой коллега и переводчик, – перевёл Мак. И уточнил, постучал себя пальцем в грудь: – Это йа.

Почтительный к своему боссу, высокомерный ко всем остальным. Свита, которая делает короля.

– Впервые ли доктор в России?

– Оу да, да! – лучезарно по-русски ответил Мэтью. И по-английски продолжил.

– Отличное впечатление, – перевёл Мак. – Очень много пространство. Много лес… Леса. Очень красивый ваш церкви в Москве. Как… чеснок. Крыши как чесноки.

Представьте: я ждал этой встречи всю жизнь. Знал, что она невозможна, но в глубине души всегда верил, почти как в алмазную гусеницу. Маменька говорила, что доктор приедет, теперь уже наверняка, вот-вот, на следующей неделе, через три дня, через два, – а я думал, что снова сорвётся, снова отложат, перенесут или заменят Мэтью кем-то другим. Я думал, как его поразит наше сходство. Сказочный принц найдёт пропавшего близнеца, заберёт к себе в голливудский дворец… Пусть даже не заберёт: мы окажемся в одном кадре, померимся, кто из нас чего стоит!..

Теперь он был здесь, а мериться мне было нечем. Я был пустой. Мёртвый. А он – полностью упакованный в своё сияние, как в целлофан. По-моему, он вообще не заметил нашего внешнего сходства. Целмс – тот хотя бы учитывал, что я есть, просто предпочитал играть сам с собой, ему так казалось надёжней. А этот – не видел меня в упор, я был ему абсолютно не интересен…

– Доктор Хаммерстайн просит аккуратно сказать все детали из ваш случай. Военный случай, не так ли?

Я пробубнил то же самое, что когда-то так живо и страстно рассказывал другу детства: про гранату, которая свистнула «будто птичка в быстром полёте», про «чёрный мячик», который «вертелся как живой»…

– Какой… какая дистанция? – перевёл Мак вопрос доктора. – Сколько фут от ваш? Как до клóзет?

При слове «клóзет» Мэтью показал на стенной шкаф. Надо сказать, он работал вполне добросовестно, чётко. Внимательно слушал меня, не глядя на переводчика, кивал, будто бы подтверждались его догадки. Интересно, подумал я, сколько ему заплатили за этот съёмочный день? Столько, сколько мне за год? Или больше? Миллион долларов? Два? Действительно, отчего бы не покивать…

После нескольких уточнений (долго ли продолжалась потеря сознания после взрыва? были ли «внешние повреждения»?), Йович-Хаммерстайн перемолвился со своим спутником и произнёс куртуазную фразу[18], с которой я начал это письмо.

– Ваше сиятельство делает милость раздеться? – перевёл Мак. – Вполне, совершенно раздеться, да. Можно оставить ваш пэнтс… нижний бельё.

Я видел довольно много спектаклей на неизвестных мне языках (тот же Целмс показывал нам, студентам, свои латвийские записи): если хорошая постановка, актёры хорошие, то слова не нужны. Даже наоборот, понятнее отношения между людьми: текст не отвлекает. Когда огромная русская baba стала раздевать этого русского, стараясь при этом на него не смотреть, покраснела, а этот русский напрягся и у него (у меня) сделалось злое лицо, Мэтью с Маком переглянулись. Мак комически приподнял бровь: мол, забавная пара. Мэтью сделал чуть заметное отрицательное движение головой и бровями: не наше дело. Бросил взгляд на саквояж, что-то буркнул. Мак отщёлкнул замочек, извлёк лайковые перчатки и помог своему патрону надеть их.

Стараясь не прижиматься и всё-таки прижимаясь грудью, Дуняша одной рукой обняла меня за спину, другую подсунула под колени и перенесла меня на кровать. Обращаясь уже не ко мне, а к Дуняше, Мэтью показал жестом, что нужно перевернуть меня на живот. Рукой в перчатке дотронулся до моей нестерильной туземной спины.

Ну что? – думал я. Хотел побыть со звездой в одном кадре? Давай, наслаждайся.

В одних подштанниках на завязках, голый, белый, со всеми своими рыхлыми складками, лежал и чувствовал, как меня сверлят десятки камер.

Мэтью с клетчатым осматривали меня, щупали, переговаривались по-английски, мне не переводили. Наверно, зрителям дали закадровый перевод. А я – просто объект, анатомический экспонат. Экспонату незачем знать, что о нём говорят: он лежит и лежит себе, каши не просит. Хотел быть «телом – и только телом»? Пожалуйста…

Опять пришла мысль, которая оглушила меня при появлении Машки. Вдруг и правда вся эта огромная сложная многолюдная многомиллионная машинерия была устроена не для зрителей, а для меня одного? Всё, начиная с того разговора, когда я сидел в наушниках в аппаратной – и заканчивая появлением Йовича. А может, с Дуняшей тоже произошло не случайно? Может, всё это какой-то невероятный эксперимент… надо мной? Но зачем? Что он значит? Что требуется доказать?..

* * *

– Доктор не видит, что паралич может иметь физический резон. Доктор решительно утверждает, что здесь есть потрясение от контузия, исключительно нарушение ваш электромагнетический баланс… разрыв электромагнетический баланс! – изрёк Мак.

А Мэтью Йович изобразил этот «разрыв» пластически, как бы с усилием что-то невидимое растянув: и впрямь его пальцы словно бы удлинились. Ишь ты, подумал я. Мим.

Он спросил что-то ещё с лучезарной улыбкой, по-прежнему не видя меня в упор из-под своего целлофана.

– Доктор спрашивает про ваш предпочтительный танец. Танцы. Ваш любимый танцы.

– Мазурка… англез.

Они же из Англии, подумал я, так что пусть будет англез, какая разница.

– Доктор уверен, что в очень короткий время вы пойти танцевать. Даже лучше, чем раньше!

Последовала демонстрация чудодейственного эликсира. Довольно тяжёлая и на вид прочная колба с какой-то масляной жидкостью была извлечена из саквояжа и водружена на стол с такими предосторожностями, будто ей мог повредить лишний вздох.

– Каждый утро берёт пять дропс… пять капель в чашка воды. Варёный вода. Месяц, два месяца ваш электромагнетический баланс может восстановиться. Месяц нет изменений. Не может чувствовать. Но в один прекрасный утро…

Мэтью щёлкнул пальцами.

– После выздоровление доктор Хаммерстайн с абсолютный уверенность приглашает ваш в Лондон.

– После долговой ямы.

– Что?

– Сколько я должен доктору за визит и за этот…

– Все расходы за путешествие, пребывание, практика и эликсир берёт госпожа баронесса фон Функе.

Услышав знакомое имя, Мэтью разулыбался и закивал:

– Леди Мэри!

Леди Мэри, подумал я. Вот как вышло. Леди Мэри послал, а с Дуняшей…

Прощаясь, Мэтью подал мне руку в перчатке. Оглянулся как бы с недоумением: и это всё? Ничего больше не нужно?

Мне было видно: он чувствовал, что не потратился, не наигрался. По-актёрски, по-лицедейски ему хотелось поставить внятную точку. Кажется, он в первый раз сконцентрировал на мне взгляд, потом посмотрел на Дуняшу, как бы объединив нас, и выдал ещё какую-то фразу – мне показалось, не по сценарию, а от себя.

– Каждый имеет скелетон в клóзет, – перевёл Мак. – Скелет.

– Что? – сказал я.

Тогда Мэтью Йович мне подмигнул и добавил ещё что-то короткое, причём последнее слово было «лав»[19]. Про нас с Дуняшей.

Фак ю, – ответил бы я вполголоса, если бы мы с ним были на сцене. Но здесь, с микрофоном в ухе, в прямом эфире, не смог. Не рискнул.

Я вспомнил вчерашнюю безответную, беззащитную тушу: чем меньше на ней было одежды, тем она казалась огромнее.

И сразу же – чувство гадливости, жалости и стыда, как будто избил кого-то покорного, кто не сопротивлялся.

Чувство какой-то огромной потери.

Вспомнил, как пена, которая только что была радужной и пушистой, на полу высохла корками и превратилась в ошмётки, в розово-серую грязь.

ПРОЩАНИЕ С ГУСЕНИЦЕЙ

Я пишу эти строки 30 августа. Послезавтра мы открываем второй сезон «Дома Орловых».

259-я серия, первая в новом сезоне, должна получиться ударной, но дальше – полный туман. Рейтинги летом очень сползли. В коллективе разброд. А. пытается как-то тянуть, но сил мало. Маменька вообще еле жива. Гололобова явно уже навострила лыжи. То ли сошла с ума от собственного величия, то ли просто устала. У меня серьёзные опасения, не захочет ли Гололобова хлопнуть дверью погромче. Иначе как понимать её манифест («Одна и та же ложь десятилетиями», «Вы любите только власть» и т. д.). После этого выступления (неожиданного не только для А., но и для меня) я сразу пришёл к гендиректору с соответствующим докладом и был уверен, что он её вышвырнет, – но Котэ, к моему великому удивлению, отмахнулся. То ли у него сейчас дела поважнее, то ли чует в воздухе что-то, чего не чувствую я…

Впрочем, для нашего с вами учебника судьба второго сезона не слишком важна. С лихвой хватит того материала, который был собран за девять месяцев. Пора подводить черту. У меня осталось для вас только одно, последнее правило.

Вот оно.

Прежде чем браться за неблагодарное ремесло шоураннера, вы должны честно ответить себе на вопрос:

«Чего я на самом деле хочу?»

Здесь я могу столкнуться с недоумением: почему эта тема всплыла не на первом, как принято, а на последнем уроке?

Скажу. Потому что искренность требует мужества и осознанности. И то и другое приобретается лишь во время пути, пресловутого cammin di nostra vita.

«Чего я хочу?» – вопрос очень опасный. Вы должны обнажить своё самое уязвимое, по выражению А., «подбрюшье». И здесь я в качестве вашего проводника обязан пройти над пропастью первым.

Почему я сделался шоураннером? Зачем потратил полгода на редактирование бессвязных писем? Какую цель я преследовал, когда подготовил к печати это пособие, эту книгу?

Чего я хотел?

* * *

Я хотел стать писателем.

И не абы каким, не одним из многих (вам уже известен мой оголтелый перфекционизм), а Писателем с большой буквы. Великим писателем. Львом Толстым. (И, в отличие от него, получить-таки Нобелевскую премию.)

В детстве моими самыми драгоценными книжками были «В стране литературных героев» и «Клуб знаменитых капитанов», расшифровки радиопередач. Каждая серия «Клуба» начиналась в библиотеке. Вечером, когда библиотека закрывалась, «в шорохе мышином, в скрипе половиц» со страниц (рифмовавшихся с половицами) сходили литературные персонажи: Робинзон Крузо, капитан Немо и прочие. (Кстати, тот же самый приём использовал В. М. Шукшин в сказке «До третьих петухов».)

Моя «алмазная гусеница» – литература. Материализация духов, «схождение со страниц» – в детстве я переживал это самым непосредственным образом. Я почти видел в разгибе книжки, над напечатанными буквами или сквозь эти буквы – цветные объёмные движущиеся фигурки. (М. А. Булгаков их видел тоже: ср. «живой глобус» в «Мастере и Маргарите», «коробочка» в «Театральном романе».)

Меня завораживало, что персонажи (и знаменитые капитаны, и литературные герои в своей стране) были способны импровизировать. Капитан Немо и Робинзон произносили слова, которых не было и не могло быть у Жюля Верна и Даниэля Дефо… Они были живые.

Конечно, в детстве я бы не смог сформулировать – но я счёл бы великим только такого писателя, который владел этой магией оживления, порошком Урфин-Джюса.

И вот я вырос и стал… шоураннером. Как теперь понимаю – и честно вам признаюсь – из трусости.

Текст, который я утверждал (а иногда набрасывал сам), – гарантированно становился цветным и трёхмерным. Но я всегда чувствовал, что получаю желанный эффект контрабандой. Поэтому и удовольствие было неполным.

Двадцать лет проработав в Останкинском Телецентре, я решил наконец сыграть честно: бумага, буквы – и всё.

Да – или нет. Оживёт – или не оживёт.

* * *

Вероятно, вы обратили внимание: моя работа в Останкино связана не только с творчеством, но и со сложными «аппаратными», т. е. бюрократическими отношениями. У бюрократов есть такое понятие – «обставляться». Это значит не брать на себя ответственность, предвидя возможную неудачу.

Когда я решил написать этот замаскированный под учебник роман, я не просто «обставился»: я прорыл траншеи, эскарпы и контрэскарпы, возвёл редуты и равелины, расставил надолбы, забетонировал брустверы. Линии Маннергейма и Мажино – игрушки рядом с моей оборонительной фортификацией.

Судите сами. Во-первых, в основе – самый успешный ТВ-продукт года, собравший многие миллионы просмотров. На обложке – всем вам известный плакат «Дома Орловых». Это уже гарантирует мне продажи.

Во-вторых: чуть копнуть, и окажется, что большинство драматических ситуаций, сюжетных перипетий и даже собственно реплик – прямые или чуть-чуть перелицованные цитаты из «Войны и мира», романа, который уверенно занимает первое место в рейтингах лучших книг всех времён.

В-третьих: я опираюсь на подлинные документы – письма А. Ю. Орлова. Документальность сродни бальзамирующему веществу. Предохраняет от критиков, как формалин от бактерий. К любому сюжету можно придраться, к любому выбору слов, – кроме того, который «был на самом деле». Если какие огрехи – я ни при чём, см. первоисточник, т. е. письма А. Зато все похвалы принимаю охотно.

В сущности, я заменил сочинительскую работу – редакторской. Сочинять страшно: любое написанное мною слово будет неидеальным. А вот в редактировании я хорош: ответственность за исходный материал не несу, жонглирую им совершенно свободно.

По ходу работы моя надежда на триумфальный успех росла. То обстоятельство, которое поначалу меня смущало и тяготило – болезнь ребёнка, – я, поразмыслив, счёл дополнительным рычагом влияния на сентиментальную женскую аудиторию.

То, что я сам фигурировал в тексте как действующее лицо и даже как главный антагонист, – придавало романной архитектуре изысканность и объём.

И главное: А., мой рассказчик, центральный, якорный персонаж, мне казался живым, как герои лучших писателей, настоящих писателей. Вслед за Пушкиным я был готов воскликнуть: представьте, мол, какую штуку удрал со мной мой герой – выгнал Митеньку!..

* * *

Лишь теперь, в самом конце работы над рукописью, я вижу, что снова попал в собственную ловушку.

Даже когда мой герой бывал в полной уверенности, что встаёт перед выбором, этот выбор, в сущности, не имел никакого значения. Варианты (обычно два, редко три) были заранее предусмотрены и проработаны мной: в итоге мой персонаж – чуть раньше или чуть позже – оказывался именно там, куда я его направлял…

Вот и «грехопадение» было предвидено, запланировано с того самого дня, как Александру переквалифицировали из кондукторов в камердинеры. В ванной всегда работали камеры, только в другом режиме, чем остальные: не на прямую трансляцию, а на запись…

В своей досаде, в своём тотальном разочаровании я хотел было пожаловаться на ничтожность А.: если бы, мол, он был по-человечески значительнее, если бы он был умнее… Но и эта досада – лукавство.

Весь мир, как говорится, театр, а все люди – актёры. Пускай Бог притворяется, что не знает, какой выбор сделает человек. Мы не можем позволить себе такой роскоши.

В возрасте шести лет ещё можно мечтать о радужной гусенице. Но повзрослев, человек видит просто луч света, прошедший сквозь призму. А мы с вами пошли ещё дальше – мы знаем, как сымитировать этот эффект: возьмём стекло с огранкой по периметру (т. наз. фацетом), включим прибор, отрегулируем угол, и вот, пожалуйста – радуга!..

Увы, увы: нельзя одновременно быть зрителем и шоураннером.

Я покривлю душой, если скажу, что не испытываю ни малейшей печали.

Отчасти меня утешает, что время и нервные клетки всё же потрачены не совсем зря. Нет большей пользы для ученика, чем ошибки, сделанные (и признанные) преподавателем, – их не потребуется повторять. Я, пусть на короткое время, позволил А. – алмазной гусенице – зачаровать себя. С вами это уже не пройдёт.

Вы будете знать, что любой персонаж на странице или на экране – это только слова, которые вами написаны (или утверждены). История персонажа, его т. наз. «душа» состоит только из этих слов – ваших слов, – так же, как его изображение состоит из пикселей, а те, в свою очередь, из субпикселей, красных, синих, зелёных.

В сущности, его нет. Есть только вы. Возможно, есть я.

Утешившись этим – пусть отрицательным – результатом, иду готовить 259-ю серию.

Вторая часть

(окончание)

13

Приснился сон, невероятно сильный и яркий, до сих пор внутри словно гул. Как вообще Церковь относится к снам?

Я в аэропорту, собираюсь лететь за границу: впереди очередь на паспортный контроль. Меня провожают Марина и Сейка, но я их не вижу: я уже вошёл в зону, куда провожающим вход запрещён. Собственно, весь мой сон – про то, как я вхожу в эту зону, переступаю черту – знаете, на полу бывает широкая полоса: до неё можно с провожающими, дальше только тем, у кого есть билет.

Я налегке, даже без ручной клади. Наверное, сдал багаж раньше. В промежуточной зоне, кроме меня, довольно много людей, но лиц я не различаю, не помню. Все эти люди какие-то серые, одинаковые, я вижу их со спины, они не оборачиваются ко мне, не смотрят. Мне одиноко оттого, что все чужие, – хотя, если по логике, какова вероятность встретить знакомых в аэропорту, в очереди на паспортный контроль? Но во сне своя логика.

Самое характерное свойство этой буферной зоны – запах. Действительно, похожий запах бывает на лётном поле – запах авиационного керосина. Но тут я почувствовал запах сразу, как только переступил черту на полу.

До самолётов ещё, наверное, далеко, я даже не вижу окошек паспортного контроля: может быть, серые люди мне загораживают, толпятся в очередях…

Нет, это не керосин. Запах мне что-то очень сильно напоминает, и волнение, которое остаётся даже теперь, через два часа после того, как я встал (я пишу после завтрака), – меня волнует именно этот запах. Он и отталкивает, и в то же время притягивает меня – но не в каком-нибудь чувственном смысле, эротическом и т. п., а как будто тянет уткнуться в кого-то родного, и почему-то ужасная грусть и от этого запаха, и от всего этого бесконечного помещения. Грусть и жалость к кому-то, и сожаление, что я не сделал чего-то важного. Может быть, стыд. Нет, не стыд, а именно жалость. Если стыд – то скорее не из-за того, что я сделал что-то плохое, а наоборот, из-за того, что не сделал – и уже не сделаю, потому что времени больше нет: было и кончилось.

Я знаю, что сзади мои родные, мы с ними расстались буквально минуту назад, они смотрят мне вслед. Я хочу оглянуться, чтобы им помахать. Мне надо это сделать быстрей, а то за мной следом набьются такой же серой толпой, как стоят впереди, загородят мне Марину и Сейку. Поэтому надо скорей обернуться… но я не могу. Так же как не оборачиваются и все эти серые впереди – я вижу только серые спины, мне кажется, что они все в одинаковых серых плащах, или я это уже сейчас, задним числом допридумываю… Я делаю отчаянное усилие обернуться, и от движения просыпаюсь.

Вот такой сон.

Как вы думаете, он что-то значит?

14

Через неделю во внешнем мире начнётся сентябрь. Откроется новый ТВ-сезон. А у меня совершенно нет сил. Раньше меня раздражало, что всё происходит медленно, повторяется по двадцать раз, – а сейчас, наоборот, хочется отсидеться в комнате, отлежаться…

Посередине стола стоит колба. Каждое утро Дуняша капает в чашку с водой пять масляных капель. Я помню, что сказал клетчатый переводчик: «В одно прекрасное утро…»

Я понимаю, что скоро мне разрешат встать с коляски. Но я не готов. Не могу понять, как мне держаться, как двигаться… Поглядываю на колбу со злобой.

Стараюсь не вызывать Дуняшу без крайней необходимости. Когда утром она одевает меня, а вечером раздевает, мы пытаемся не прикасаться друг к другу – насколько это возможно. Глазами тоже стараемся не встречаться.

Ольга наоборот: когда я попадаю в поле её зрения, с вызовом поворачивается навстречу. Как будто каждый раз подтверждает: ничто не забыто, все обвинения в силе. Поэтому и на неё я стараюсь лишний раз не смотреть.

Выходит, что остаётся мне для общения одна маменька.

Вчера весь день она говорила про «Шаха-Даши́». Услышала от подружек и теперь в подробностях пересказывала.

Вы помните, что этот «Шах» (Костя Красовский) после дуэли эвакуировался в Персию, сделался там большим человеком, вельможей при главном правителе Фатали-шахе, который проникся к Косте необъяснимой симпатией. Про Фатали-шаха было известно, что у него триста шестьдесят жён и самая большая в Персии борода. (Синяя Борода практически. Карабас-Барабас.) В общем, всё было чудесно, покуда Персия не объявила России войну («по наущению англичан», сказали маменькины подружки).

Узнав об этом, Костя снова бежал, теперь уже из Тегерана… но не один. За ним увязался некий персидский принц, племянник Фатали-шаха. Этот четырнадцати- или пятнадцатилетний мальчишка так беззаветно влюбился в нашего Костю, что бросил магометанскую веру, родину и семью и вместе со своим ментором и кумиром отправился в легендарную северную страну. Мало того, накануне побега принц выкрал у дяди главную государственную печать и проштамповал этой печатью пропуск – вроде того, который был у Миледи в «Трёх мушкетёрах»: «Предъявитель сего действует по моей воле и в интересах государства, оказывайте ему всевозможную помощь» и проч. Благодаря волшебному пропуску и самой личности принца, перед которым персы падали ниц, они с «Шахом-Даши» вскачь пронеслись из Тегерана в Тебриз. Там их чуть не схватили, они ускользнули, прятались в каком-то доме, потом карабкались по горам, тонули в реке Аракс – и в конце концов добрались до Карабаха.

В Карабахе уже вовсю шла война: русская армия осадила крепость Шушу, в которой засели персы. Там Костя отметился новым подвигом. Он составил бумагу: война, мол, окончена, с русскими подписан мир, осада снимается, ворота крепости можно открыть. Принц пропечатал грамоту главной печатью. Враждебные русским местные горцы-аджемы тайными тропами провели Костю и принца в крепость (рассказ изобиловал драматичными поворотами: сначала наших героев чуть не прирезали подозрительные аджемы, потом чуть было не пристрелили персы-дозорные).

Командовавший гарнизоном мирза заподозрил неладное: племянник Фатали-шаха был слишком молод и нежен, чтобы исполнять обязанности гонца. Но его знатность; уверенность и надменность «советника-англичанина», которого изображал «Шах-Даши»; и, главное, бумага с главной печатью – всё-таки убедили начальника крепости. Ворота были открыты, Шуша взята. А Шах Костя с триумфом вернулся в столицу, получил от государя помилование и прощение всех грехов, чин и орден – и вот теперь собирается к нам, в Дом Орловых.

Я понимаю, к чему вся эта восточная вязь. Через неделю герой явится во всём блеске, и наша Оля падёт, как Шуша.

Выходит, я сам расчистил ему дорогу.

Меня не оставляет упорное ощущение – будто все мои действия, даже те, которые, как мне казалось, должны были стать сюрпризом для шоуфюреров (мои схватки со старым князем и с Митенькой, катастрофа с Дуняшей), – каким-то немыслимым образом были предвидены или даже спланированы извне.

Может, так начинается паранойя?

Я пробую мысленно переиграть: допустим, Митеньку я не прогнал… Тогда не потребовалась бы история с «Шахом»?..

А если бы перед встречей Ольги с Мишелем я не стал предлагать ей «заглянуть в сердце», а наоборот, горячо напутствовал, благословил? Она всё равно ему отказала бы… Но не смогла бы винить в этом отказе меня. У неё не было бы оснований кричать эти гадости про второй подбородок…

Тьфу! Чем занята моя голова?! Я тупой! Ольга меня обругала и оплевала со всех сторон, всеми способами, а до меня никак не дойдёт, что её больше нет для меня, всё, всё!

Ожерелье я ей отдал, разумеется. Но она его больше не надевала.

Конечно, самый ужаснейший ужас и самый позорный позор – что случилось с Дуняшей…

Вы знаете, мне сейчас пришла одна мысль. Я уже хотел было оправдываться, что я здоровый мужчина, мне ещё нет сорока, я почти девять месяцев прожил без женщины и т. д., – и вдруг понял, что я хочу провалиться вовсе не потому, что я нарушил все правила, про которые вам писал: про делёжку ответственности, про то, что использовать неопытного человека, невинного – гадко…

Окажись на месте Дуняши какая-нибудь красавица из танцовщиц – мне не было бы вполовину так стыдно. Может, я бы вообще гордился победой.

То есть, оказывается, проблема не в том, что я использовал девочку, которая ещё, похоже, была в меня влюблена (Алка тогда сказала «твоя поклонница, между прочим»), – использовал чисто физиологически, как животное, – да и жене, в конце концов, изменил, – а в том, что Дуняша толстая и некрасивая?..

Какой ужас. Какой позор.

В первый раз в жизни я понимаю, что я плохой человек. Плохой актёр и плохой человек.

15

Я понял, чтó это был за запах во сне!!

Как я сразу не догадался!

Сколько раз вы предлагали что-нибудь рассказать про семью, а мне ничего в голову не приходило, – и вот сейчас вспомнил настолько ярко… ярче, чем эти райские птицы на ширме. Посидишь девять месяцев в замкнутом помещении – очень всё обостряется: чувства, воспоминания, сны…

Ну так вот.

Прошлой осенью, месяца за полтора перед тем, как я здесь оказался, мы играли ужасно тяжёлый спектакль. То есть пьеска-то лёгенькая – но то ли давление падало, то ли магнитная буря: всё шло тягуче, как через воду. Весь спектакль час пятьдесят без антракта, а ощущение было, что пять часов, шесть часов… Еле доволоклись до поклонов.

Даже не было сил разгримировываться: переоделся – и сразу поехал домой. Еду и думаю: стакан – и спать.

Приезжаю домой, поднимаюсь на лифте, дверь ключом открываю… и слышу, что дома никого нет.

Когда я прихожу, моя жена разговаривает по телефону. Без вариантов. Я, кажется, уже жаловался. Мы ложимся под утро. А я вернулся в начале одиннадцатого – это у нас жизнь в разгаре…

А тут ни звука. И чувство, что дом пустой. Мне стало не по себе.

Захожу в комнату, вижу – спят. Маринка перед выключенным телевизором на диване, в своей обычной позе, вся перекрючившись, – так её и сморило. Рядом, естественно, телефон, а под локтем – пустая чашка с синими пятнами от черники или от голубики, вот-вот упадёт на ковёр. Я вынул из-под неё эту чашку, поставил на столик, стараясь не звякнуть, но звякнул. Маринка не шевельнулась. Немного ей ноги выпрямил, чтобы не затекли. Плед, тоже весь перекрученный, вытащил из-под неё за краешек, укрыл ей ноги.

В первые месяцы нашей совместной жизни Маринка сквозь сон выдавала самые невероятные фразы, дико смешные. Но это было давно.

Сеич спал на ковре перед диваном с ноутбуком на животе. Телевизор он не смотрел никогда, это было ниже его достоинства, но тут, видимо, выполз составить компанию матери. Когда я дома, он обычно наглухо закрывается у себя в комнате. Ноутбук – с моего плеча, старый, громоздкий, некоторые буквы стёрлись. Я его отдал Сейке, когда он начал греться как печка и стрекотать. И пара кнопок уже не работали. И зарядка совсем не держалась. Сей Сеич сказал, что проапгрейдит его в два счёта, но, по-моему, не добился особых успехов.

Я осторожно снял с Сейки тяжёлый ноутбук. Подбрюшье ноутбука было холодным: видимо, все заснули уже довольно давно. Я сходил в Сейкину комнату за подушкой и другим пледом, там пахло чуть странно, как будто пластмассой, но я в тот момент как-то не отфиксировал.

А вот когда я нагнулся над Сейкой, подсунул подушку ему под голову – ясно почувствовал тот самый запах, химический запах аэропорта во сне. Этот запах смешивался с его собственным подростковым полусладким-полукозлиным запахом полуюноши-полуребёнка. Пахла его болезнь. Химия, которую ему вливали в кровь через капельницы.

В это время Маринка перевернулась и сквозь сон проговорила тонким обиженным голоском: «У меня черника в зубе застряла, а ты не сказал…»

Я укусил себя за ладонь, чтобы не захохотать.

Она это сказала с такой обидой, и в то же время так по-детски доверчиво, словно я был всеведущим и всесильным: я не только мог знать, что у неё между зубами застряла кожица от черники (или, не знаю, какое-нибудь зёрнышко или хвостик) – больше того: я должен был знать это заранее, чтобы её предупредить. Я был властен это исправить, от всего на свете мог защитить. Она пробормотала эти бессмысленные слова, а я почувствовал себя владыкой мира.

А вслед за желанием расхохотаться и вслед за гордостью меня накрыло другое чувство. Не знаю, как его описать. В нём было и то, что они оба беспомощно спят, а я, большой и сильный, о них забочусь. И Сейкина худоба, и этот пронзительный запах… Жалость?

Не жалость. Я бы знаете как сказал: чувство недостижимости.

Несмотря на всё это жалкое, бедное, несовершенное, недолговечное – а может, наоборот, благодаря этому бедному ощущалось яснее: внутри них обоих, внутри Сейки, внутри Маринки – было что-то такое, до чего никак невозможно дотронуться, дотянуться, добраться…

В юности я (и, уверен, не я один) пытался добраться до этого через секс. Но я знал, что даже если сейчас вытащить Маринку в спальню, раздеть и по праву мужа вдолбиться так глубоко, как только возможно физически, вывернуть наизнанку, добить до самого дна – этого не достичь.

Даже если взять острый нож и разрезать – всё равно не добраться до этого недостижимого, что внутри.

Если разгрызть зубами и съесть – не поможет.

Вот я и думаю, что это за чувство такое, как оно называется? Невыносимое чувство недостижимости. Чувство того, чтó есть внутри другого, и присвоить это нельзя.

Вряд ли это «любовь». Может быть, что-то рядом с любовью, что-то сопутствующее любви…

А с другой стороны, если и тут не любовь, тогда где?

16

Да, и знаете, всё-таки вы были правы.

«Подвиг» я совершил не для Сейки. Внешне – для Сейки и для семьи, а в глубине души – для себя.

За всё время его болезни я один-единственный раз съездил с ним на переливание и ещё один раз – на консультацию. А так ездила всегда Марина. А я «работал».

Хотя почему в кавычках, я правда работал. Старался работать нон-стоп. Если спектаклей не было, брал любую халтуру, лишь бы попозже прийти домой. А лучше всего – на гастроли с какой-нибудь антрепризкой или на съёмки.

Я врал Марине, что уезжаю на день-два раньше, а приезжаю на день-другой позже, и проводил время с барышнями. Если всё-таки выдавался свободный вечер – как, если помните, накануне той самой озвучки про птиц, двадцать девятого ноября – шёл выпивать с приятелями, да с кем угодно: мол, «имею я право расслабиться раз в полгода?»

Сколько же времени я потерял.

Если подумать, я почти не знаком с моим сыном. А он удивительный человек. Благородный.

Даже не знаю, в кого. Не в меня. Может, в дедушку? В смысле, в моего дедушку, в Алексея Ивановича, в его прадеда. Или в кого-нибудь из Маринкиных? Или в кого-то по линии моей мамы, алтайской?

Я вам написал (ещё давно), что он не жаловался, потому что стеснялся. А сейчас думаю: нет, он старался нас, своих родителей собственных, не напугать, не обременить, – как старший заботится о тех, кто слабее.

Сколько часов, сколько дней мы могли бы провести вместе. Он сознательный человек, мы обо всём могли бы поговорить…

Хотя даже сейчас я не знаю, как говорить о том, что, может быть, его ждёт. Надо ли говорить об этом вообще. Посоветуйте. Вы должны понимать в этих вопросах.

* * *

В последнее время у меня чувство, что «Дом Орловых» уже практически сдулся. Или, по крайней мере, моё пребывание здесь подходит к концу. Завтра бал, Ольга встретится с «Шахом», я выпью очередную порцию «эликсира», и мне, как в вашем Евангелии, скажут «встань и ходи». А я не хочу вставать. И ходить не хочу. Мне нужно ещё посидеть и подумать, желательно в одиночестве и в тишине.

Смотрю на проклятую колбу с ненавистью. Дуняша всё норовит убрать её, а я каждый раз ставлю ближе к краю стола.

Скажите, а шоураннеры с вами советуются про моё душевное состояние? Должны советоваться. Если нет – вы ведь можете как-то выйти на них? Попросите, чтобы мне дали ещё немного времени. Скажите, что я травмирован психологически, что я сорвусь, что-нибудь в этом роде. Вы всё знаете обо мне. Может, не всё, но больше, чем я сам знаю.

Если вы можете что-нибудь посоветовать – посоветуйте.

Только не это: «пригласить Бога в свои обстоятельства», – я ничего этого не понимаю, не знаю, как «пригласить». Пригласите вы сами, если умеете. Я разрешаю. Хуже точно не будет.

Всё, мне говорят, что пора молиться и спать, завтра важный день, бал.

А вы, кстати, можете помолиться? Не так, как я, а как-нибудь по-другому? За Сей Сеича, за меня, за Марину, за нас за всех.

♦

Пишу сразу же после бала, по горячим следам.

Во-первых, я разбил эликсир!

Ольга ушла. Но совсем не так, как я думал.

Но больше всего меня поразило, что ушёл Ферапонт!

Вообще, подозреваю, что наш «Дом Орловых» закроют.

Совершенно невероя [предложение не дописано]

Нет, по горячим следам не выходит: кондуктор велит немедленно лечь в постель. Без молитв.

Допишу завтра.

Третья часть

1

259-я, что называется, выстрелила. Вот только пока не знаю куда. Не исключено, что мне в ногу.

Эта серия, первая в новом сезоне, уже собрала больше просмотров, чем любая из предыдущих: больше, чем «Завещание старого графа», больше, чем «Тронная речь», даже больше, чем новогодняя серия. 259-ю посмотрел один мой знакомый, который лет пять не включал Первую кнопку, и другой мой знакомый, который давным-давно выкинул телевизор. Ирония в том, что даже через все свои VPN’ы они не увидели ничего, что подтвердило бы слухи.

Единственное, что отличает 259-ю от большинства предыдущих (и хотя бы в этом смысле я рад, что она стала «мемной»), – яркая и насыщенная картинка вечернего бала.

* * *

Чертог сиял. Осунувшиеся массовщики сияли тоже: всё лето они просидели каждый в своей норе, даже ток-шоу снимались без зрителей, – а тут мы вызвали больше ста человек, всем оформили пропуска для проезда: многие в первый раз за много недель выбрались на свежий воздух… Вот кто совсем не сиял, так это пожарные Телецентра: мы зажгли в павильоне четыреста с лишним живых свечей. Пир во время чумы.

Мне искренне жаль, что зрители не увидели то событие, ради которого, собственно, всё и было затеяно, – встречу прекрасного принца с принцессой, воссоединение Шаха и Оленьки. Во всех концах бальной залы, в обеих гостиных, в ломберной и диванной только и разговоров было, что про Тегеран и Тебриз, про триста наложниц и про сдачу Шуши. Я выписал одного очень известного в прошлом актёра – между прочим, народного артиста СССР – ради единственной фразы, моей любимой: «Им клянутся, на него зовут, как на стерлядь»[20]. Никому из резидентов я эту реплику не доверил: маменька вставила бы отсебятину, для Ольги было бы неорганично по роли, А. вообще зажевал бы…

В этот вечер, как никогда прежде, обозначился странный эффект: постоянные резиденты «Дома Орловых» выделялись на общем массовочном фоне. В них появилась некая отвлечённость, прозрачность, словно сквозь них стали просвечивать аристократические персонажи 1800-х (точнее, 1830-х) годов.

Я читал, что у космонавтов, которые долго пробыли на орбите, истончается кожа, ступни становятся нежные, как у младенца: вернувшись на Землю, космонавт какое-то время не может ходить, даже не может стоять, ему больно…

Резиденты (все, кроме А.) могли возвращаться с «орбиты» каждую ночь. Но, похоже, часы, дни, недели и месяцы, проведённые в девятнадцатом веке, копились, как пресловутая радиация. И постаревшая маменька, и похудевшая Ольга, и даже величественный Ферапонт, – все они даже двигались чуть иначе, чем персонажи массовки: медленнее, плавнее, как будто запаздывая на пару кадров.

Между тем разговоры журчали, танцоры кружились, раскочегаривался оркестр, – и на девятой минуте эфира в залу вошёл Шах-Даши. Все ахнули (я ручаюсь, что непритворно). Шах – вернее, его наряд – представлял собой настоящий шедевр прикладного искусства. Наш художник считал, что любые, самые смелые колористические решения можно найти в живой природе. В данном случае, как он мне объяснил, была позаимствована расцветка фазана Chrysolophus pictus: золотой тюрбан, пёстрая чёрно-оранжевая рубаха вроде туники, длинный алый халат, подпоясанный кушаком небесного цвета, а поверх халата на бицепсах и на груди крест-накрест нитки крупного жемчуга. (Жемчуг, естественно, был искусственный, от той же самой конторы. И залог с меня снова взяли гигантский…)

Словом, Шах был шикарен.

– Ну, здравствуйте, воин великий, – приветствовал его А., с неприязнью глядя на это фазанье великолепие. – Наслышаны о ваших подвигах. Как прикажете вас теперь величать: графом или шахин…

Он не успел договорить «шахиншахом»: Костя Красовский вытащил из-за пазухи, и встряхнув, развернул транспарант «********![21]»

Не зная, на какие камеры ориентироваться, он стал поворачиваться вокруг своей оси и скандировать то, что было написано на плакате. Затем начал расхаживать взад и вперёд, держа плакат перед собой и пытаясь перекричать оркестр: «Путин – ***! ********![22] Свободу политзаключённым!»

Массовщики, к которым он приближался, реагировали по-разному. Пожилые шарахались. Кто-то из молодых поднял кулак – непонятно было, искренне, в знак солидарности, или в насмешку. Танцующие остановились, но несколько пар продолжали вальсировать.

Скажу без похвальбы: моё замешательство длилось не больше чем пару секунд. В этом можно удостовериться, просмотрев исходные записи, – уже на пятой секунде я дал команду продюсерам вывести звук с моего микрофона в залу, на громкую связь. Начиная с одиннадцатой секунды Костю не слышно: слышно только меня – через динамики, замаскированные потолочной лепниной.

Однако за этот короткий отрезок времени произошло существенное событие: к Косте Красовскому присоединилась Ольга. Она тоже стала выкрикивать:

– *****!! ***********-![23] – и в такт махать руками, как массовик-затейник или свадебный тамада, призывающий гостей скандировать «Горько, горько!» Некоторые из молодых начали поддаваться.

Костя пытался вовлечь лакеев, массовщиков, маменьку, А.:

– Присоединяйтесь! Присоединяйтесь, граф, – почти цитируя известный фильм.

– Все выпускающие на площадку, – скомандовал я. – Все остальные работают как работали. Эфир не прерывать.

Услышав, что я не отключаю эфир, Костя аж засветился: решил, может быть, что нашёл во мне единомышленника.

– Светлана Игоревна, по тревоге вызовите ОМОН с первого этажа и с улицы. Человек десять-пятнадцать, быстро! Пусть снимут пару постов, ничего за пять минут не случится. Риммочка, позвоните ещё в нашу охрану, первоканальную. В приёмную не звоните пока, я сам. Так, теперь обращаюсь к массовке, ко всем присутствующим в этом зале. Ничего страшного не происходит. Все остаются на прежних местах. Гости беседуют. Оркестр играет. Танцоры танцуют. Эй? Я сказал, танцоры танцуют. Вот так, хорошо. На сумасшедших внимания не обращаем. Если они подходят, немножко отходим в сторону. Нет, не шарахаемся, просто дистанцию держим, да, да, вот так. Два метра – вполне достаточно. Как при ковиде, чтобы не заразиться. Как это называется, дистанция… социальная дистанция, да!

Костя с Ольгой держали плакат в четыре руки. Вокруг них собралось несколько человек – в их числе, как ни удивительно, Ферапонт:

– ******! **********-![24]

Зрелище было, надо сказать, экзотическое: в центре залы Костя в своей фазаньей расцветке, в шальварах и в туфлях с загнутыми носами, как у старика Хоттабыча. Рядом Ольга практически в подвенечном наряде; Ферапонт в лакейской ливрее, в чулках; ещё несколько молодых из массовки – кто во фраке, кто в бутафорском мундире, пара девушек в бальных платьях. Из-за того, что камеры были со всех сторон, демонстранты не знали, в какую сторону им направлять свои возгласы. В записи – особенно на общем плане – их движения выглядят суетливо и, честно говоря, жалко. Лозунгов почти не слышно – их перекрывает мой голос по громкой связи:

– Сейчас это закончится, буквально через минуту. Зрители ничего не увидят. Ни по телевизору, ни в интернете. Вы, Константин не-помню-как-вас-по-батюшке, полагали, что мы выходим впрямую? Увы. Задержка пятнадцать минут. «Хоккей»…

2

Для тех из вас, кто никогда не имел дела с ТВ, – необходимое пояснение.

Эфир бывает трёх видов.

– «Прямой», т. е. трансляция в режиме реального времени. На самом деле, даже прямой эфир предполагает техническую задержку в пять-десять секунд. Это зависит от обработки сигнала, от расстояния, не буду вас погружать: важно, что в этом случае никакого контроля над ситуацией нет, – что произошло перед камерой, то зрители и увидели. Скорректировать ничего невозможно.

– «Запись», или, как шутят телевизионщики, «кривой эфир»: программы записываются заранее и монтируются. Например, большое политическое интервью, которое выходит в девятнадцать ноль-ноль, записывают в пятнадцать тридцать. Разговор со всеми паузами занимает обычно не меньше часа. Затем всё ненужное сокращают, и остаётся треть, или четверть, или половина. Программы, которые не привязаны к актуальным событиям, допустим игры, могут сниматься единым пулом за несколько месяцев до показа.

И есть промежуточный вариант:

– «Хоккей». Термин восходит к брежневским временам, когда это был самый популярный вид спорта. Показывать матчи со слишком большой задержкой – скажем, на следующий день – было нельзя: Брежнев был страстным болельщиком, ему не терпелось увидеть игру. Но прямого эфира боялись: например, в 1969 году, после Пражской весны, во время матча с чехами на лёд выскочил человек с соответствующим плакатом. Поэтому спортивные состязания транслировались с небольшой задержкой. Такая практика сохраняется и доныне. Задержка может составлять пять минут, десять, двадцать… Если случается что-нибудь непредвиденное – у выпускающих есть возможность ненужное вырезать, подмонтировать и «эфириться» дальше, просто сократив шаг задержки.

«Дом Орловых» шёл именно так, в хоккейном режиме, но ни зрители, ни актёры об этом не знали. В правом верхнем углу кадра время от времени загорался маленький красный кружочек и титр «Прямой эфир»; в интернете мы тоже давали титр «Live». Выпускающие были строго-настрого предупреждены: режим трансляции – это почти гостайна. Некоторые из коллег, в том числе Алла Касаткина, посмеивались надо мной, говорили, что я параноик, что в детстве не наигрался в шпионов. Но, как видите, паранойя дала результат.

Если бы Костя Красовский знал про хоккей, он мог как ни в чём не бывало отыграть двадцать минут, полчаса, и только после этого развернуть свой плакат. Всё равно мы успели бы вырезать и плакат, и ОМОН, но появились бы несостыковки: только что в центре событий были Ольга и Шах – и вдруг исчезли. Иноагенты, конечно, попробовали бы это раздуть: «Куда пропали актёры самого популярного сериала на Первом?» – и дальше, вы понимаете, про застенки, кровавый режим и т. д. Но Костя поторопился, и благодаря хоккею мы смогли сделать вид, что он вообще не появился в эфире…

– Да, Ольга Эдуардовна, да! – Я старался не умолкать, чтобы мой многократно усиленный голос заглушал выкрики. – Да, Ферапонт… От кого – от кого, а от вас, право слово, не ожидал. Позор сединам… Если бы вы сообразили выступить под конец серии – да, возможно, у нас возникли бы некоторые неудобства. А при данном раскладе – вас просто нет на балу. Шах-Даши не приехал, графиня Ольга плохо себя почувствовала… А вот и ОМОН. Приветствую вас, друзья. Решительно, но аккуратно, без членовредительства – выводите из зала всех этих с плакатом и вокруг них… Эй, эй, молодой человек! Да, вы, в коричневом фраке. Вернитесь. Назвались груздем – полезайте, так сказать, в кузов… Все желающие составить компанию нашим героям – уходите сейчас. Так… Отлично… Оставшиеся спокойно функционируют – каждый в логике своей роли, в рисунке роли. Ферапонт, Константин, Ольга, прощайте. Хлопнуть дверью не получилось, увы…

К сожалению, эпизод закончился некрасиво. Костя и ещё пара массовщиков стали сопротивляться омоновцам, их пришлось выволакивать силой. У одной из массовщиц порвалось платье, у другого манишка выскочила из фрачных брюк, полез волосатый живот… В отличие от постановочного насилия, реальное (так же как и реальный секс) в кадре выглядит неаппетитно. Когда волокли Костю, он то ли нечаянно, то ли нарочно задел ногой напольную вазу, она упала и прямо-таки взорвалась, осколки брызнули метра на три. Актёр всегда остаётся актёром. Костя бился, как рыбка (в данном случае – золотая), ругал омоновцев… Если бы нужно было найти заголовок для этой сцены, я бы предложил «Шах и мат».

* * *

На нашего А. жалко было смотреть. Уже само появление Шаха в фазаньих перьях было для А. сильным переживанием: я обратил внимание, что А. прищурился, непривычно яркие краски буквально его ослепили. Что уж говорить про омоновцев в шлемах… Потрясение было такое, будто в 1830 год прилетели инопланетяне. Кроме того, А. не знал, что творилось во внешнем мире, в стране…

Но у меня не было времени на сантименты, нужно было вести эфир. Режиссёру я приказал нарезать крупные и среднекрупные планы для перебивок; помощникам – быстро убрать осколки; актёрам, массовщикам – повторять свои диалоги; музыкантам – играть; танцорам – кружиться.

Сценаристам, всем, кто был «в лавке», т. е. в Телецентре, в физической досягаемости, – бежать бегом на десятый этаж в большую переговорную. Завхозу и бутафору – немедленно снять все украшения и ордена с Шаха, с Ольги, со всех их приспешников и приспешниц, переписать, убрать в сейф.

3

Пока сценаристы подтягивались на десятый этаж, я попытался взбодрить резидентов. Сначала маменьку: она выглядела не такой потерянной, как Алексей, – тот что-то вконец расклеился.

– Графиня Анна Игнатьевна, продолжаем как раньше. Старые сплетни. Апраксины, Разумовские… вот это всё. Время от времени, без нажима, легко – кондуктор, слышите меня? – осматриваетесь, спрашиваете у Алексея, где Ольга? Почему её нет? Никакой паники, наоборот, между делом, с улыбочкой… Да-да, именно так. У вас праздник, гости, вам надо держать лицо. Отправьте горничную спросить, как себя чувствует графиня Ольга. Если кто-то из гостей спросит – вы отвечаете: к сожалению, у графини Ольги мигрень. Поняли? Хорошо…

Граф Алексей. Граф Алексей Кириллыч, ау? Слышали, что я сказал маменьке? Всё то же самое. Занимаетесь своими делами: напитки, светские разговоры, объезд владений – всё как обычно. Про Ольгу только с маменькой и вполголоса: где сестра? Если кто-то из гостей спросит, вы отвечаете: «К сожалению, ей нездоровится», – и переходите на другую тему. Один раз пожмёте плечами, скажете: «Наш персидский герой не приехал. Странно». И всё! Смысл такой: Ольга сбежала с Шахом. Он её тайно увёз. Но вы это узнаете только потом, после бала, после эфира. Нет вопросов? Вперёд.

Не полагаясь на импровизацию, я параллельно дал сценаристам задание быстренько написать резидентам по паре реплик – вроде тех, какие я только что начерно набросал, – и сесть рядом с кондукторами, чтобы в подходящий момент эти реплики им подсунуть.

Ведущему автору дал двенадцать минут на то, чтобы написать эпизод: маменька посылает горничную за Ольгой, та подбегает к Ольгиной комнате, зовёт, стучится – дверь заперта. Горничная докладывает графине.

После бала, когда все гости разъехались, ломают дверь. Внутри записка от Ольги – мол, не ищите. Диалог маменьки с А. Что делать? Скакать в погоню? Кому? Куда? Объявлять «всем постам», падать в ноги московскому генерал-губернатору? Уже поздно, все спят… Утро вечера мудренее. Примерно так.

Эфир доработали без приключений. Понятно, что серия получилась жиденькая: все события должны были вертеться вокруг Ольги и Шаха, у них снова вспыхивала любовь и т. д. Ну что делать… Увы. Зато картинка была богатая, сочная.

Маменька удивила меня. В хорошем смысле. Похоже, она возбуждалась в стрессовой ситуации (как и я, кстати).

А. – тот казался совсем растерянным, расфокусированным. Мы старались показывать его пореже: впрочем, массовки нагнали сто человек народу, было кем перебиться. Так что, можно сказать, в результате сезон мы открыли, эфир провели. Он получился, конечно, не искромётный… Но и не провальный. Отнюдь.

* * *

Когда пошла шапка программы «Время», я выключил звук телефона, лёг на диванчик, закрыл глаза и лежал минут пять. Или семь. Потом поднялся и позвонил гендиректору.

Тодуа отреагировал гораздо спокойнее, чем я ждал. Даже сказал мне спасибо, что крайне редко случалось. Видно, тоже устал за последнее время. А может, просто как пожилой человек не стал зря трепать нервы. Я воспользовался этой внезапной благожелательностью и выговорил себе карт-бланш на дальнейшие манипуляции – с актёрами, с их зарплатами, да и с «Домом Орловых» вообще. Было ясно, что этой игрушкой он наигрался: останется – хорошо, но и выкинуть тоже уже не жалко.

Разговаривая с Котэ, я машинально поглядывал в монитор. За девять месяцев научился одновременно отслеживать, что происходит в разных окошках.

В бальной зале лакеи заканчивали уборку.

А. открыл и долго листал свою Библию.

Я догадался, что А. ищет и не находит сценарий на завтра. Какие же они всё-таки идиоты, подумал я. Только что мир чуть не перевернулся (разумеется, мир в масштабах «Дома Орловых») – а он думает, мы за полчаса сочинили новое продолжение, напечатали и успели туда ему вклеить? Да нет, ничего он не думает, где ему… Полистал, не нашёл. Обмакнул в пустую чернильницу перо, что-то пишет. Не иначе, этому своему… виртуальному духовнику. Я взял рацию.

– Римма, Людмилу Ивановну не отпускайте пока. Алексея кладите спать. Я сейчас подойду на десятый этаж. Скажите администратору, пусть проверит, сколько осталось кофе. Сценаристам понадобится тонны две.

Наблюдая за тем, как Дуняша укладывает А. в кровать, я вспоминал подробности инцидента – и, к своему удивлению, ощущал радость. Не потому, что я сочувствовал Костиным лозунгам, ни в коем случае, нет. Дело в том, что подобные сбои, казусы, непредвиденные события делают нашу с вами работу живой. Вы, конечно, должны стараться предусмотреть любую мелочь, пусть группа перед вами благоговеет и верит, что мимо вас мышь не проскочит и пр. – но втайне от всех вы должны понимать, что случайности неизбежны. И когда они происходят, вам нужно не впадать в панику, а обращать новые обстоятельства себе на пользу.

Мне было, само собой, очень обидно терять продуманные, прописанные эпизоды и целые линии… А как смотрелся бы танец Шаха и Ольги: она белоснежная, он разноцветный фазан… Одного костюма шахова – и того было жалко: зритель-то не увидел это великолепие. Представляете, как огорчился художник?..

Но что ж поделать. Не только костюм, не только эпизод, сцену, линию – весь проект однажды приходится завершать.

И, как я говорил выше, лучше сделать это чуть раньше, чем передержать. Лучше – капризная детская зрительская досада на то, что всё рано закончилось, чем оскомина и усталость.

Глядя на спящего А., я в который раз удивился, какая всё-таки эластичная психика у актёров: мне казалось, будет полночи переживать – нет! Лёг и сразу же засопел. Вот как важен режим, между прочим…

Подумал, что даже если придётся свернуть «Дом Орловых» прямо сейчас, я всё равно буду считать этот проект своей крупнейшей победой.

Очень важно, что Матия Йович до нас доехал. В кадре он пробыл полчаса, ну и пусть: главное, что у меня засветился лауреат Золотой пальмовой ветви, снимавшийся у Кустурицы и у Люка Бессона. Это свершившийся факт. У меня был задействован Пауль Целмс – к слову сказать, я не помню, чтобы он раньше снимался в каких бы то ни было сериалах. Он и в кино, и в театре давным-давно работал только в качестве режиссёра. Ещё один жирный плюс. У меня свою последнюю роль сыграл Борис Жуков…

И главное – рейтинги. По всем измерениям, самый успешный проект телегода. Как говорится, грех жаловаться…

А впрочем, оборвал я себя, команды заканчивать не было. Может, мы и в наступившем сезоне останемся лидерами эфира? Может, как я пугал А. во время нашего самого первого разговора, мне ещё тридцать лет стричь с этого «Дома Орловых» купоны и лавры? Кто знает?

4

Как вы помните, по ночам в поле зрения камер оставался один только А.

В двадцать один ноль-ноль запускалась шапка программы «Время», маменька с Ольгой наскоро дорабатывали остаток сцены и расходились. В их комнатах мы оборудовали удобные спальные капсулы. Тем не менее Ольга, за редкими исключениями, уезжала домой; маменька почти всегда оставалась.

После короткого совещания со сценаристами я велел Римме вызвать Людмилу Ивановну в «блиндаж».

Мы несколько месяцев не общались живьём. За это время она окончательно превратилась в старушку. Глаза выцвели, руки дрожали (не сильно, но я заметил). Едва войдя, она драматическим шёпотом заклеймила Костю Красовского и (особенно) Ольгу, поклялась в верности партии и правительству (хотя никто её не заставлял) и вообще всячески симулировала боевитость, горячность, желание продолжать… Словом, была напугана до смерти.

Воспользовавшись ситуацией, я сократил ей зарплату. По правде сказать, зарплата и так была небольшой. И вызвал-то я её для другого. Но когда она проявила такую сверхзаинтересованность, сработал менеджерский рефлекс. Людмила Ивановна сделала вид, что убита, но на самом деле была счастлива, что её не уволили.

Я предложил ей чай-кофе и, уже в более задушевном тоне (в той мере, в которой мне доступен этот регистр), попросил провести с Алексеем некоторую беседу. Она усердно кивала и обещала сказать всё, что нужно. У меня даже был малодушный момент: я подумал, не поручить ли ей заодно и передачу письма. Но эту мысль я отверг.

* * *

Проснувшись, А. вскинулся в таком ужасе, словно увидел перед собой не миловидную женщину среднего роста, а смерть с косой. Он практически полностью погрузился в реалии позапрошлого века, ему дико было спросонья увидеть перед собой женщину с современной причёской и в современной одежде.

Продюсер Римма велела ему одеться и идти с ней, он поначалу вообще ничего не понимал. А когда, как мне показалось, собрался с мыслями, то, к моему удивлению, взял с тумбочки колокольчик и позвонил. Пришла заспанная Дуняша (Саша), одела его в сюртук. Римма вновь попросила А. встать и пойти вслед за ней, но он, будто не слыша, уселся в своё инвалидное кресло. Дуняша вывезла его в ванную и дальше в тот закуток, наподобие шлюза, через который А. вошёл в декорацию ровно девять месяцев тому назад. К моей досаде, внутри закутка не было ни одной камеры: я не видел самый момент, когда он встал на ноги. Дальше-то ехать в кресле было нельзя, пандуса не было.

Следующее, что я увидел (после трёх- или даже четырёхминутной паузы): А. с трудом, как будто ему было лет девяносто, спускался по лестнице, Римма поддерживала его под локоть (Дуняша осталась внутри). Рядом с лестницей стоял стул: А. на него опустился, почти упал.

Это был противоположный от моего блиндажа конец павильона. Почти всё освещение было выключено, как всегда по ночам. В павильоне по стенам тоже есть камеры – но не профессиональные, как внутри декорации, а обычные камеры наблюдения. В монитор было видно, что А. поворачивается, осматривается, но, к великому сожалению, мимику я почти не мог различить. Только тёмные пятна на светлом пятне. Я попросил Людмилу Ивановну пару минут подождать, дать ему немного прийти в себя.

Кроме меня, А. и Людмилы Ивановны в павильоне остались только пара дежурных техников и охранник, но с дальнего торца дома А. их не видел.

Я попытался представить себе его ощущения. Он прожил девять месяцев в интерьере барского дома, привык смотреть на старинную мебель, ливреи и канделябры. Что он видел сейчас?

Палатку, в которой технические работники пили чай и обедали. В палатке – пластмассовый стол. Большую пластиковую бутыль с помпой. Микроволновку. Электрочайник. Урну, битком набитую мусором: пустые банки из-под Red Bull’а, грязные пластиковые тарелки, стаканчики. Рядом с урной – большой чёрный пластиковый мешок.

А. поднял голову и секунд сорок просто смотрел вверх. Это тоже было понятно: три четверти года он прожил под потолком. А здесь только до металлических ферм было метров, наверное, восемь, плюс несколько метров над фермами: в темноте могло показаться, что над головой бесконечная высь.

Я выждал ещё немного и через наушник-суфлёр велел маменьке начинать.

* * *

– Алёшенька! – закричала Людмила Ивановна, появляясь из темноты со стулом наперевес. – Мальчик мой! Не бросай меня!

О боже, подумал я. Как фальшиво. С места в карьер. Окончательно разучилась по-человечески разговаривать или никогда не умела?

Людмила Ивановна поставила стул вплотную к А., шлёпнулась на этот стул и схватила А. за руку.

– Мы одни друг у друга остались. Видишь, Олька как поступила, зараза, дрянь. Она злая, холодная. Всё для себя, всё себе… А ты хороший. Хороший, тёплый мой человечек…

Прижала его руку к своему туловищу – не то к груди, не то куда-то к рёбрам, мне не было видно. Наверное, лет тридцать пять назад этот трюк мог произвести впечатление.

– Алёшенька, зайчик…

Я не мог рассмотреть в проклятую камеру, но мне показалось, что на «зайчика» он немного икнул.

– …зайчик мой, ты ведь меня не оставишь одну?

Да, я просил её сказать именно это – но неужели нельзя было менее прямолинейно!..

– Куда мне возвращаться? В пустую квартиру. Я ведь одна совсем… Ты не бросишь меня? Ты молодой, ты красивый, у тебя жизнь впереди. Я знаю, у тебя сын болеет. У меня тоже сын инвалид…

Она по-актёрски легко заплакала.

– Ты знаешь, наверное, нет? Слышал? Он не может с людьми… Живёт в больнице… Ну, ты понимаешь. Психическая болезнь. Эмдэпэ, теперь говорят «биполярное»… Инвалид первой группы. Я с ним сама чуть тоже не заболела… Да чего «чуть» – заболела. Выгнали из театра. Меня, заслуженную артистку! Сволочи. Ни дня не подождали, как только смогли по законодательству, сразу выгнали, суки. Я всё прошла! Ох, не дай Бог, когда дети болеют, такое горе, господи…

Люся перекрестилась: похоже, у неё в голове спуталась роль, которую играл А., с самим А., она решила, что он верующий человек, на всякий случай дёрнула и за этот рычаг.

– Не дай Бог, господи, не дай Бог… Ну, ты всё это знаешь…

А. взял её за обе руки – и почему-то стал их тереть, растирать. Видимо, руки у неё были очень холодные – от волнения или просто от старости. Людмила Ивановна воодушевилась и ринулась напролом:

– Остаёшься со мной? Обещаешь?

– Людмила Ивановна…

– Люся, зови меня Люся.

– Люся, что вы меня уговариваете, зачем? Я точно в таком же положении, как и вы. Пока держат, надо держаться… Наше дело телячье…

– Точно! Точно! – Она засмеялась, бросилась ему на шею, даже, мне показалось, боднула его. – Мы вдвоём с тобой справимся. Повоюем! Кого-нибудь ещё к нам подселят… Но, главное, ты меня не бросай. У меня никого нет, Алёшенька. Только соседки две собутыльницы… Моя мамка была острая на язык, хохлушка, так она говорила, это мне было сколько, тринадцать, четырнадцать: «Люська, не шляйся! Замуж не возьмут, одна останесся, какать… – ну, она по-другому, конечно, говорила: – срать будешь с открытой дверью!» Понял, да? «Срать с открытой дверью», ха-ха… И что, права оказалась маманька-то… Ах, как жизнь быстро проходит. Ты не представляешь…

– Уже представляю.

– Нет, нет. Тебе сколько сейчас?

– Почти сорок.

– У-у-у!! Мне бы сейчас мои сорок! Я бы вам задала… Нет, Алёшенька, дальше только быстрее. Всё пролетело: слава, известность, вся эта шваль… Вот, заслуженная артистка эрэсэфэсэр…

Так, подумал я. Пошла уже какая-то ерунда.

– Риммочка, – сказал я. – Дайте меня Алексею в ухо.

– …А куда эту «заслуженную» девать? Куда её прилепить, а?.. Вот снова зарплату урезали в полтора раза, не посмотрели, заслуженная, не заслуженная…

– Когда урезали?

– Да вот только что. Ох, Алёша. Скоро год, как живём в одном доме, – в первый раз дали по-человечески поговорить…

– Алексей, – сказал я. – Будьте добры, подойдите ко мне.

Он поднял голову и спросил в потолок:

– Это кто?

Хотя думаю, что узнал. У меня достаточно узнаваемый голос.

– Шоураннер. Руководитель проекта. Идите вдоль декорации, и с другого торца… Вы увидите.

– Люся, – он снова взял её за руки.

– Алёшенька, не бросай меня! – снова запричитала Людмила Ивановна. Уже лишнее, перебор, подумал я с раздражением.

Он обнял её, даже поцеловал в щёку. С трудом встал – и секунд на пять-десять застыл. Мне кажется, он пытался решить, с какой стороны обогнуть декорацию: со стороны глухой рабочей стены – или со стороны окон, там, где они с Семёном прошли девять месяцев тому назад. Выбрал знакомый маршрут.

5

С трудом переставляя ноги, проковылял вдоль короткой торцовой части, завернул за угол. Здесь Людмила Ивановна уже не могла его видеть – в то время как мне было видно гораздо отчётливее, чем раньше: сюда добивали приборы, изображавшие лунный свет.

Остановился, понюхал пальцы. Вытер рукавом рот и щеку. Конечно, я вспомнил их самую первую встречу с Людмилой Ивановной, эпизод с кремом: как он поцеловал ей руку – и потом пытался избавиться от жирной плёнки, оставшейся на губах.

Неуверенно двинулся вдоль стены, перешагивая через кабель-каналы. Миновал свою комнату. Остановился под окнами бальной залы… Что он мог видеть с этого ракурса? Только лепной потолок.

Кем он себя ощущал в эти минуты? Может, и впрямь космонавтом, который вернулся на Землю, проведя девять месяцев на орбите? Меня раздражала его медлительность, но я не стал торопить.

Вдруг он вышел из поля зрения камеры. Когда я наконец нашёл, на какую камеру переключиться, он стоял рядом с прибором (прожектором на треноге), ощупывал стальную стойку, вентиль, щурился на мятый фильтр. Я не понял, что происходит. Потом, пересматривая, догадался: он прочно вжился в свой девятнадцатый век. А там этих предметов быть не могло. Он пытался на ощупь удостовериться, что вернулся в другую эпоху.

Наконец он всё-таки показался из-за угла: я впервые увидел его не в мониторе, а непосредственно – сначала лишь силуэт на фоне подсвеченной фотографии сада. Он снова остановился: заметил охранника у двери. Меня всё ещё не засёк.

– Алексей, посмотрите направо, – сказал я в микрофон (он услышал в наушнике). – Ещё правее. Ага. Подходите.

Обычно на сцене и на экране человек кажется более крупным. Многие из самых лучших, из самых известных актёров – коротышки, сморчки. А в кино играют супергероев.

В случае с А. оказалось наоборот. Вживую он выглядел больше, чем на экране, – и как-то значительней, интересней: красивый рослый мужчина с большими руками, с надёжным рукопожатием. И что-то новое появилось в его лице. В лице, в глазах.

Он тоже разглядывал меня, как будто видел впервые в жизни… Я только через пару мгновений сообразил, что так и есть: это я его знал как облупленного, а он-то со мной действительно никогда не встречался.

– «Святая святых»? Отсюда вы всем управляете?

Как хорошо я знаю эту общую для актёров манеру – сходу заполнить собой пространство, перетянуть одеяло: глубокий голос, поставленная интонация, широкий жест, которым он обвёл мой блиндаж – стол, открытый сейф, мониторы…

На правом экране, в приглушённых ночных цветах, в лунном свете – такая знакомая ему комната: ширма, угол кровати, подушка, а на подушке он сам – глаза закрыты, посапывает во сне. В верхнем углу красный кружочек и надпись «Live».

– Интернет-эфир, – кивнул я.

А. поморщился, непроизвольно приподнял руку:

– Я вас слышу и тут, и там…

Он говорил про таблетку-суфлёр в ухе. Туда звук мог приходить с маленьким запозданием, как бы с эхом, от этого возникал дискомфорт. Я выключил микрофон на столе. Пояснил:

– Взяли летнюю запись.

– А почему так нельзя было делать раньше?.. всегда?

Он имел в виду: почему все эти месяцы его заставляли здесь ночевать, не выпускали из павильона, если можно было ночью показывать запись. На самом деле, выход наружу сломал бы его настрой, ту аристократическую прозрачность, которая так заметна была сегодня во время бала, разрушил бы аутентичность эмоций. Но я не стал углубляться, а сказал просто:

– Зрители очень дотошные. То, знаете, у мундира манжеты не того цвета, то нашивки не те… Сравнят вчерашний эфир, сегодняшний, позавчерашний – заметят, что вы на второй минуте всегда вздыхаете, на третьей переворачиваетесь…

– А можете показать какой-нибудь настоящий кусок? Где я не сплю? Чтобы мне посмотреть на себя?

– Сейчас у меня, к сожалению, мало времени… И потом… Нам нужно будет обсудить коррекцию договора…

– «Потом»?

– Да. У нас возникли финансовые проблемы…

– Большие?

– Очень.

– А что вообще происходит? Во внешнем мире?

– Ох, это мы до утра не закончим…

– Как в Белоруссии?

– Нет… Всё нормально.

– «Потом» финансы, я понял. А что сначала?

– Сначала… Вот, прочитайте это письмо. Я на пять минут вас оставлю.

6

– Капитан корабля;

– главврач больницы;

– начальник тюрьмы;

– командующий военной частью;

– заведующий полярной станцией или геологической экспедицией, согласно действующему в России законодательству, вправе: удостоверить личность, зарегистрировать брак, подтвердить рождение или смерть.

Иногда этот статус почётен, а иногда хочется, чтобы на твоём месте был кто-то другой. И командиру хочется, и капитану, и мне.

Как я уже говорил, в данной книге я воспользовался своим правом на цитирование и публикацию всего того, что написал А., находясь на площадке «Дома Орловых». Однако я не могу дословно цитировать то, что было ему написано третьими лицами (в данном случае, его женой). С другой стороны, ничто юридически не запрещает мне пересказать письмо жены своими словами.

Жена А. написала, что их сын («Сей Сеич», «Сейка», как его называл А.) умер третьего августа. На восьмое августа был запланирован сеанс связи с А. Понадеявшись на свои силы, она не отменила этот сеанс. Но минуты через три-четыре почувствовала, что расплачется, и закончила разговор.

Предпоследний сеанс связи (в конце июня) она тоже свернула, когда поняла, что теряет контроль над собой. Алексей-младший был жив, но развязка была уже предсказуема…

Марина писала, что он умер спокойно, без сильных болей. Передавал папе спасибо за дорогое лекарство, вообще за всё; просил передать, что гордится им, но жалеет, что они не увиделись.

Следующий фрагмент письма содержал противоречивые утверждения. Собственно, почти каждая фраза перечёркивала предыдущую. Марина писала, что хочет побыть одна; что не уверена в том, что готова продолжать совместную жизнь с А. (или с кем угодно другим), – но в то же время нуждается в помощи и в понимании. Она отдавала себе отчёт в том, что А. оказывает ей чрезвычайно существенную поддержку, снимаясь в «Доме Орловых», – однако он вправе (писала она) закончить эти съёмки в любой момент. Это право он (по её словам) имел и раньше, с первого дня. Она признавалась, что не знает сама, чего хочет; просила прощения; наконец, предлагала А. поступать так, как он сам сочтёт нужным, никоим образом не ориентируясь на неё.

Я оставил А. с этим письмом один на один, прогулялся по павильону и вполголоса попросил охранника быть наготове. Я подумал: актёр, подвижная психика… Мало ли, закричит, зарыдает, захочет разбить что-нибудь…

В закутке было тихо. А. мог уже прочитать несколько раз. Я подождал ещё пару минут и вернулся. Садясь за стол, украдкой взглянул на него. А. сидел с опущенной головой. Слёз видно не было. Он что-то невнятно проговорил, кажется: «Я так и знал». Или просто: «Я знал».

Будто бы я не читал его письма. Ничего он не знал, думал исключительно о соперничестве с Красовским и с Грдляном, о запутанных отношениях с «барышнями». Поймите правильно, я ни в коем случае не осуждаю. Просто не верю и никогда не верил в предзнаменования и предчувствия, не люблю эти разговоры: «ах, если бы раньше поставили диагноз», «если бы дали не это лекарство, а то…» Считаю, что это судорожные попытки изобразить контроль над тем, что априори контролю не подлежит.

Знание – это ведь тоже своего рода контроль. «Я знал». Ничего ты не знал.

Впрочем, если кому-то эти иллюзии помогают – пожалуйста. В любом случае это лучше, чем биться в истерике и ломать оборудование.

– Дайте что-нибудь выпить, – попросил А.

Я только руками развёл:

– Спиртного нет.

На самом деле, я мог подняться к себе на одиннадцатый этаж и взять в кабинете бутылку виски. Но распитие в павильоне было мною же запрещено под страхом немедленного увольнения по статье. Налей я ему хоть рюмку – здесь, на глазах у охранника, – завтра вся группа знала бы, что теперь в АСБ-29 можно употреблять. Он-то, А., думал я, сейчас, возможно, уйдёт и никогда не вернётся – а мне ещё неизвестно сколько работать, держать всех в узде.

Теоретически мы могли бы подняться ко мне в кабинет. Но потом пьяные слёзы… Меня учили, что если человек в стрессовой ситуации, с ним следует обращаться жёстко. Не давать ему провалиться в саможаление. Для его пользы. Это как держать в руках живую рыбу: если ослабить хватку, она станет биться, выскользнет – и сама разобьётся, и тебе чешуёй поранит руки. А сожмёшь крепко – попробует пару раз дёрнуться и успокоится.

Поэтому я сухо сказал:

– Спиртного нет. Могу приготовить чай.

Что-то в его лице – чего я никогда раньше не замечал – проступило ещё сильнее. Я не мог разобраться, что это. Страдание? Да, но не только. Страдание и достоинство – но и что-то ещё. Мне всегда казалось, что в А. не хватает чего-то важного. Будто он из папье-маше. А сейчас этого ощущения не было. Наоборот…

– Можете позвать священника? – вдруг спросил он.

– Вы имеете в виду, сию минуту? Сейчас половина двенадцатого. Священники спят.

– А письмо написать я могу?

– Да, конечно. Пожалуйста.

Я дал ему шариковую ручку и лист бумаги. А. никак не мог справиться с ручкой: было видно, что она кажется ему маленькой и неудобной после гусиных перьев. Кое-как приспособился, начал писать. Остановился, перечеркнул. Написал ещё. Снова перечеркнул.

Я проверил все мессенджеры. Ответил Римме, что да, сценаристов можно отпустить в буфет минут на сорок. За это время станет понятно, А. остаётся – или с ним тоже внезапно случился удар. Распределил кое-какие дела на завтра. Вынул из сейфа коробку с фальшивыми драгоценностями, стал сверять их по списку… Заметил, что А. уже какое-то время не пишет, а просто сидит, глядя перед собой.

– Вы закончили? – спросил я.

Он протянул мне листок.

Поскольку это письмо было написано до расторжения первого договора, на него у меня есть права. Письмо короткое, и я, не рискуя запутать читателей, в кои-то веки могу привести текст в нетронутом виде, т. е. с сохранением авторской логики, орфографии и пунктуации.

♦

Отец Георгий,

Прошу вас, если есть хоть [зачёркнуто]

Прошу Вас, повлияйте чтобы мне [зачёркнуто] нам дать ещё время, Л.И. и мне. Хотя бы не много время!

Л.И. некуда возвращатся. У неё две соседки алкоголички и больше никого.

А я должен вернутся домой.

Или нет?

Как вы думаете?

Марина, моя жена, не хочет, чтобы я вернулся.

И сам я не понимаю [зачёркнуто]

И я не могу представить [зачёркнуто]

Я понимаю что должен. Но, я ещё не готов. Нужно время, хотя бы не много.

Помолитесь пожалуйста о Марине.

И ещё, помолитесь пожалуйста о Людмиле Ивановне.

Сейчас она как будто мой близкий родственик.

Странно: поселили случайно чужих людей, а теперь как будто самые, самые родные люди.

Мне остатся с ней или всё-таки лучше вернутся домой? Сообщите пожалуйста, Ваше мнение?

Прошу вас, помолитесь о моём сыне Алексее!

Я знал [зачёркнуто]

И обо мне.

Я должен вернутся домой, я понимаю

Или всё-таки пока нет?

7

Когда внезапно случается что-нибудь непредвиденное, плохое, я разумом реагирую очень быстро, а эмоциональный ответ приходит с большой задержкой: меня может «накрыть» через несколько дней или даже через несколько месяцев. И я знаю, что многие так устроены.

Кроме того, я считаю – точней, разделяю известное мнение, – что похороны, поминки, вся эта отвлекающая суета имеет психотерапевтическое значение. Можете считать меня монстром, но я решил, что этот момент… ну, не то чтоб «удачный», странно было бы его назвать удачным – но именно с психологической точки зрения допустимый момент для разговора про деньги. А. не выглядел «убитым горем», «раздавленным» и т. п. Не кричал, не рыдал. А каким он будет через час, через два – неизвестно. Так зачем же мне дожидаться, пока накроет? – подумал я.

– Алексей Юрьевич. Я понимаю, сейчас не лучшее время для деловых разговоров…

– Да.

– Да. Но другого времени у нас не будет. Я должен вам сообщить, что условия изменились. Наш договор расторгается. Если вы возвращаетесь на площадку, мы с вами должны будем заключить новый… вот на этих условиях. Обратите внимание на пункт четыре-один.

Он посидел, тупо глядя на цифры, явно не понимая. Спросил:

– Это в рублях?

– Да, вот написано: «…рублей… тридцать девять копеек».

– Подождите, это… во сколько раз меньше? В десять? В пятнадцать? Я не понимаю…

– Меньше, чем что?

– То, что было.

– Не сравнивайте. То была уникальная ситуация, уникальный контракт. Один из самых больших актёрских контрактов в истории телевидения в России. Сейчас ситуация абсолютно другая. И ваша, и наша, и с сериалом, и на канале вообще, и в стране… Это максимум. Можете не соглашаться. Но я гарантирую: ничего сопоставимого с этой суммой сейчас вам никто не предложит.

– Но я могу отказаться? – тупо повторил он.

– Конечно.

– Мне выдадут мою одежду?

– Естественно, – улыбнулся я. – Почему вы…

– Вот просто встать и уйти?

– Вы же помните: у нас есть ваша маска. Вы умрёте во сне от сердечного приступа.

Он замолчал, неподвижно глядя перед собой. Я подождал полминуты.

– Прочтите контракт, – сказал я. – Он гораздо короче. И мягче. Вы не обязаны будете сидеть в кресле…

– Я разбил эликсир, – сказал он.

– Пришлём новый. Из Англии. Вы не должны будете находиться здесь круглосуточно. Ночью сможете выходить… А сможете оставаться. Как захотите.

Он начал было читать, потом поднял голову:

– Кто-то ещё ушёл? Кроме Ольги?

– Уйдёт Александра.

– Кто?

– Дуняша. Личные обстоятельства. Выходит замуж.

– М-м… А Ферапонт? – неожиданно спросил А.

– Вы же сами видели, Ферапонт сделал свой выбор. Но у нас есть замена. На мой взгляд, очень хорошая.

Он снова какое-то время пытался вчитаться.

– Нет, слушайте, я не могу. Я ни слова не понимаю. Потом.

– Вы сейчас возвращаетесь на площадку?

А. посмотрел на меня, на листочки, опять на меня. Спросил:

– Сколько у меня времени? На решение.

– Ну… Честно говоря, не хотелось бы здесь просидеть до утра. И сценаристы ждут, что писать. Вы умерли или нет. Если умерли – нам нужно подготовиться, положить куклу…

– Сейчас, хорошо… Сейчас…

Он закрыл глаза и приложил ко лбу кончики пальцев. Вышло очень изящно. Но у меня не возникло чувства, что А. играет. Видимо, за девять месяцев эти графские жесты так въелись, что теперь получались сами собой.

– Мне надо подписать здесь?

– Здесь, ещё здесь, и так на каждой странице.

Я видел, что А. уже был готов подписать – но что-то его снова затормозило. Он вернулся к первой странице и стал перечитывать договор.

– Сейчас… – бормотал он. – Сейчас.

– Не спешите.

Я продолжил сверять по списку фальшивые драгоценности. Не мог найти одну серёжку, потом нашёл. И когда подписы-вал очередной акт приёмки, вдруг сообразил, что именно так поразило меня в лице А.

Оказалось, что он настоящий.

Девять месяцев я писал ему реплики, он их произносил. Часто перевирал. Изредка улучшал. Импровизировал – но всё равно делал это в тех рамках, которые задавал я. Иногда он считал, что перечит мне, переигрывает меня – но на самом деле просто заглатывал одну из пары наживок, делал выбор из двух или, максимум, трёх вариантов, которые я заранее предусмотрел.

Мне было с ним скучно. Я не кокетничал перед вами, когда писал, что хочу вступить с персонажем в конфликт, хочу, чтобы он принял решение самостоятельно. Мой текст сделается настоящим, – убеждал я себя, – и я сам сделаюсь настоящим писателем, если мои персонажи будут действовать по своей воле, свободно.

Да, всё это я вам уже говорил, и вроде бы говорил вполне искренне – но, как выяснилось теперь, в глубине души я не верил, что это и правда может произойти. А теперь я сидел напротив А., который застыл над страницами договора, и мне было не по себе.

Я видел – то, о чём я не смел мечтать, происходит: я смотрю на него и не знаю, подпишет ли он договор. Я привёл все свои аргументы и теперь могу только ждать. Но также я понимал: независимо от того, подпишет он или нет, останется или уйдёт – это будет его выбор, не мой. Он сделает этот выбор не потому, что я подсунул ему эту развилку, а исходя из своей внутренней сути. Может быть, исходя из своей ограниченности, нищеты, смертности, я не знаю, греховности, чего угодно – но из своей, не моей. Он свободен. А значит, реален. И это страшно.

Тут у меня появилась маленькая мыслишка, я за неё ухватился: а может, подумал я, он показался мне настоящим только из-за того, что раньше я видел его исключительно на экране, нас разделяло стекло монитора – а сейчас этой преграды нет, один воздух? Всё проще простого? Никакой мистики?

Когда я нервничаю, то обычно верчу в руках часы, скрепку – первое, что попадётся. Размышляя о том, отчего так страшна реальность другого, я механически, не отдавая себе отчёта, пошебуршил в коробке с фальшивыми драгоценностями и нащупал там что-то гладкое и прохладное…

Вдруг я почувствовал, что А. как-то странно затих. Я взглянул на него и увидел, что он, замерев, смотрит на мои руки. Я тоже опустил взгляд и понял, что наугад выбрал Ольгино ожерелье – и теперь перекатываю, как бы переливаю его между пальцами, гранёные стёклышки в свете настольной лампы вспыхивают то зелёным, то синим, а придуманный мной персонаж не отрываясь смотрит на эту ленточку из фальшивых алмазов, на свою гусеницу. Смотрит, смотрит, не может отвести глаз.

Приложения

Хронология событий

Последовательность писем

Благодарности

Мои друзья, вдохновители, помощники, критики и соавторы, без которых эта книга была бы другой – или не получилась бы вовсе.

Первые драгоценные слушатели: Алиса Валерьевна Понизовская, Владимир Антонович Понизовский и Лусине Корюновна Григорян.

Драгоценный главный редактор – Михаил Владимирович Бутов. Всё, что в тексте выпукло и точно, – заслуга редактора. Всё, что впукло, криво и косо, – упрямство автора.

Проводники и путеводители в мире всяческаго лицедейства: Филипп Григорьевич Лось, Александр Иванович Шмурнов, Ольга Юрьевна Предыбайлова; студенты и преподаватели театральной школы «Лиссэ» – в первую очередь Ксения Сергеевна Белова.

Лоцманы и кондукторы по полузабытым останкинским коридорам – Кирилл Олегович Рыбак и Андрей Владимирович Артамонов.

Поводыри в тревожном медицинском мире – Инна Валерьевна Кравченко и Глеб Геннадьевич Чугаев.

Художники книги, без которых многие недочёты остались бы невидимы(ми) – Павел Александрович Краминов и Татьяна Владимировна Мациевская.

Первые читатели и критики: Татьяна Борисовна Вахнюк (особенно!), Саша, Филипп, Андрей Львович Дёмин, Алексей Владимирович Поярков и Юлия Борисовна Кульницкая, Анна Владимировна Тихомирова, Ирина Владимировна Балахонова, Ирина Владимировна Шмурнова, Ирина Александровна Полонская-Буслаева, Елена Борисовна Вяхирева, Инюша, Оля, П., Михаил Юрьевич Мельников.

Авторы украденных крылатых выражений – Михаил Григорьевич Блюменкранц, Татьяна Антоновна Понизовская, Лариса Андреевна Вахнюк и Ирина Дмитриевна Фомичёва.

Авторы бессовестно заимствованных сюжетных ходов, мыслей, слов, строк и абзацев: Лев Николаевич Толстой (преимущественно), Александр Александрович Бестужев-Марлинский, Александр Сергеевич Пушкин, Клайв Стейплз Льюис, Джон Роберт Фаулз и многие другие.

Наставники и благодетели – протоиерей Николай Александрович Артёмов и протоиерей Валентин Валентинович Асмус.

Небесные покровители —архистратиг Михаил и святитель Антоний Кавлей, патриарх Константинопольский.

Слава Богу за всё!

Примечания

1

АСБ – аппаратно-студийный блок телевидения, состоящий из режиссёрской аппаратной и собственно студии, или павильона. (Здесь и далее примечания, равно как и фрагменты основного текста, помеченные значком, принадлежат шоураннеру.)

2

Dolly – операторская тележка (англ.). В письмах А. Ю. Орлова встречается архаичный термин «кран-тележка».

3

POV, Point of view – здесь: персонаж, глазами которого зритель смотрит на происходящее. Дословно: точка зрения (англ.).

4

К моему удивлению, отнюдь не всем участникам первой читательской фокус-группы была известна эта классическая апория: «Допустим, Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и находится позади неё на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха проползёт сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползёт ещё десять шагов, и так далее. Ахиллес никогда не догонит черепаху». Настоятельно рекомендую будущим шоураннерам повышать общеобразовательный уровень.

5

По всей вероятности, А. имеет в виду Кооперативный дом артистов (Брюсов пер., 12) – не путать с Домом артистов МХАТ (Брюсов пер., 17), в котором жил сам рассказчик.

6

Промотировать (искаж. англ., от “promotion”) – рекламировать, размещая в эфире анонсы (ТВ-жаргон).

7

Pardonnez-moi – извините меня (фр.).

8

Многие заблуждаются, полагая, что так звали монстра. В романе 1816 года Виктор Франкенштейн – швейцарский учёный, сумевший из мёртвой материи создать человекоподобное существо.

9

Роль Тони Кёртиса в комедии «Большие гонки» (The Great Race, 1965). В советском прокате фильм шёл с 1976 года.

10

Здесь на собственный опыт не опираюсь, а рассуждаю теоретически: сам я слишком большой перфекционист, чтобы свести все потенциальные альтернативы к одной-единственной, заведомо не идеальной.

11

«Преступление и наказание», часть четвёртая, глава I.

12

Frontis nulla fides – наружность обманчива (лат.).

13

Bonsoir – здесь: доброй ночи (фр.).

14

Au nom de Dieu – ради Бога (фр.).

15

Я говорю о мифах, об аутентичном фольклоре, а не об авторских сказках последних веков, от «Аленького цветочка» до упомянутой «Корпорации монстров».

16

Carpe diem – живи настоящим, лови момент (лат.).

17

Facta infecta fieri nequent – сделанного не воротишь (лат.).

18

Would your Excellency deign to expose yourself? (англ.)

19

На самом деле М. Йович сказал «More to love». Смысл этого выражения приблизительно соответствует русскому «Хорошего человека должно быть много».

20

И после этого у кого-то хватает ума говорить, что Л. Н. Толстой был лишён чувства юмора.

21

Часть информации скрыта в соответствии с требованиями действующего законодательства.

22

Часть информации скрыта в соответствии с требованиями действующего законодательства.

23

Часть информации скрыта в соответствии с требованиями действующего законодательства.

24

Часть информации скрыта в соответствии с требованиями действующего законодательства.

Content

Антон Понизовский
Тебя все ждут

Первый том

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

Вторая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Вторая часть (окончание)

17

18

19

Третья часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Второй том

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Первая часть (окончание)

14

15

16

17

18

Вторая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Вторая часть (окончание)

13

14

15

16

Третья часть

1

2

3

4

5

6

7

Приложения

Хронология событий

Последовательность писем

Благодарности

Примечания