В. Стефаник

БАСАРАБЫ

Тома Басараб хотел повеситься в кошнице для кукурузы в полдень.

Но его жена Томиха подняла вопль, все соседи покидали цепы из рук, все соседки вылетели из сеней и прибежали к Томиной усадьбе. Отважный Антон, тот, который рвал зубы по десять крейцеров за каждый, залез в кошницу, и Бог знает, что там сделал, но Тому вытащил, когда тот еще дышал. За это время весь двор заполнился людьми и детьми. Они стояли и смотрели с большим страхом.

— Да чего стоите, как на похоронах, помогите мне его занести в хату. Вот ведь глупый народ — думаете, что укусит?!

Тому занесли в хату, а толпа вышла за ворота и начала рассуждать.

— Басарабы снова начинают вешаться, опять с ума посходили.

— А ведь всего лишь три года назад Лесь удавился; Господи, какая буря тогда сорвалась! Мне с хаты крышу сорвало.

— У Басарабов уже так заведено, что вешаются один за другим.

— Я помню, как повесился Микола Басараб, потом за ним удавился Иван Басараб, а не прошло и года, как рано утром на маленькой вишенке повис Василь. Отряс с нее весь цвет, все волосы были в том цвету. Это уже трое, а ведь я еще считаюсь молодой человек — мне, может, есть, а может, и еще нет тридцати пяти лет.

— Ты помнишь это, а я помню, как на балке повис их прадед. Богатырь был, способный, денег куры не клевали и пешком никогда не ходил. Ездил на таком черном коне, что ворота перескакивал, и плетку всегда носил при себе. Говорили люди, что он гнал людей на панщину и той плеткой мясо на них рвал. А однажды утром разошлась молва, что старый атаман висит на балке под потолком. Я еще маленький был, но как сегодня вижу толпу у него во дворе. Когда веревку отрезали и его вынесли, он был так страшен, что женщины от страха плакали. А холопы ничего, только говорили: «О, уже не будешь с нас кожу лоскутами снимать, уже черт тебя загнал на балку!» Потом через день или через два такая буря поднялась, такие ветры подули, что дерево с корнем вырывало, а у хат срывало крыши.

— Да, и показывают люди еще на старом кладбище могилы Басарабов. Они были похоронены за воротами, не на самом кладбище. Эти могилы и за старым, и за новым кладбищем, — там одни Басарабы лежат.

— А вы думаете, что поп имеет право такого хоронить на кладбище? Пусть бы даже ему давали целое имение, нельзя. Куда такого проклятого класть среди людей!?

— Да, теперь Басарабы поопускают головы. Будут ходить черные и невеселые.

— Хоть бы этот не потянул за собой больше, а то их всех утянет. Смотришь, один повесился, потом смотришь, а их уже десять набралось. Они все сцеплены вместе. Беда их всех на одной веревке ведет…

— Так до седьмого колена будут вешаться, а седьмое колено пройдет — и все. Кто-то у них хорошо провинился перед Богом. Наказание, люди, кара вплоть до седьмого поколения! У Бога нет худшей кары на земле…

— Это видно по ним, что Бог наказывает. Ибо и имение им дает, они богаты, и ум им дает — а потом все забирает и вешает на балку.

— Да достаточно посмотреть им в глаза. То не глаза, а гниющая черная рана в голове. У одного такой глаз, как пропасть, смотрит и ничего не видит, потому что глаза ему не для зрения. А у другого только глаза и живут, а остальное у него камень — лоб камень, лицо камень, все. А этот Тома, неужели он смотрел когда-нибудь на человека как на нечто стоящее? Глаза будто на тебя устремлены, а сами смотрят куда-то вглубь себя самих, куда-то в бесконечную глубину.

— Смотрят глаза те на тот давний грех, за который им наказание идет. Он там у них внутри положен, чтобы все смотрели на него и покоя не имели, чтобы была кара.

— Эти Басарабы на покаяние рождаются, и богатеют, и душу теряют.

— Тяжелый грех носят в своей фамилии и должны его доносить, хотя бы все из них должны были погибнуть!

— Грех, люди, грех не уходит, он должен быть искуплен! Он перейдет на скот, он подожжет овины, градом упадет на зеленую ниву, у человека душу возьмет и отдаст на вечные мучения…

Женщины слушали и чуть ли не крестились, дети сидели между ними, а холопы еще долго болтали о грехах и поплелись в конце концов в корчму.

* * *

Все Басарабы сошлись к жене Семена Басараба, потому что она была старше и богаче всех в их роду. Тому тоже привели. Семениха наготовила еды и питья, обсадила большой стол родственниками, а Тому усадила во главе угла.

— Тодоска, не плачь, потому что хватит уже с тебя, бери и садись, да порадуемся, что все мы вместе. Садись, род мой, и пусть с тобой счастье садится. Если бы был здесь Семен, он сумел вас всех усадить. Микола, помните ли вы, как он вам бутылку горилки разбил на голове и пироги ваши выбросил псам за то, что вы не захотели с ним выпить!

— С дедом были шутки плохи, или погибай, или пей!

— Я к тебе, Тома, напьюсь, потому что ты мне всех милее! Пусть допьяна напьюсь! Бабе много не надо, чтобы песни начала петь…

— Эх, Тома, Тома, а если бы я в твои года удавилась! Эй, пей, не опускай глаза под стол. Если бы ты глаза устремлял не вниз, а вверх, то легче бы душе твоей было. Пей за дядю Миколу…

Она стояла за столом высокая, седая и простая. Глаза имела большие и умные. Смотрела ими так, как будто во всем мире не было такого угла, которого бы она не знала и, закатив длинные белые рукава, не сделала бы в нем всего того, что порядочная хозяйка делает, не вымыла, не вычистила, не привела б в порядок.

— Бабушка, так у вас хорошо: есть и поесть, и попить, и хоть вы молчите, но глаза ваши ласковы.

— У меня так, мне даны глаза, чтоб смеялись, чтоб шутили. Не для того мне их мать нарисовала, чтобы плакали. Вот бы и вы из своих глаз прогнали ту тьму черную, что вам мир заслоняет. У меня в глазах мои дети, мое поле, и мой скот, и мои стада, зачем же им тосковать? А как придет тоска, я поплачу и слезы вытру.

— Не все люди одинаковы, бабушка. Есть такие, что хоть ты их медом корми, хоть ты их в лучшую весну пусти на зеленое поле, а они плачут.

— Эй, Басарабы, Басарабы! У вас нет детей, у вас нет ни нивки, ни скотины! У вас есть только та туча, то бельмо, тот длинный черный чуб, что вам солнце закрыл. Бог вас наказывает, потому что вы должны смотреть на Его солнце, вы должны детям радоваться, зеленым колосом по веселому лицу гладиться. Тома, угощайся же, не сердись на бабу. Баба тебя к кресту носила, баба плакала, когда тебя в войско отправляли, баба на твоей свадьбе косточками трещала. Баба тебе не враг. За то, что душу свою хотел погубить, за то я сержусь на тебя. Но сначала съешьте то, что я вам понаваривала, чтобы труды мои не пропали зря, а потом будем разговаривать. Род мой честный и величественный! Радуюсь тебе, как не знать чему, что меня не забываешь, что любишь меня и за моим столом пьешь и прекрасные слова говоришь!

По лицам гостей мелькнула ясность счастья, как порой солнце мелькает по черному, глубокому пруду. Все глаза поднялись и уставились на бабушку.

— Ай, Басарабы, ади, ади, столько глаз, а в них одна печаль и скорбь!

— Бабушка, не говорите так, потому что мы все ваши слова как вино сладкое пили. Мы бы вас, бабушка, брали по очереди к себе домой, чтобы нам с вами весело было.

— Так я, старуха, должна вас еще и веселить? И рубашки вам вышивать, и головы вашим детям мыть? Вы не видите ничего, не видите, потому что слепые. Бог вас наказал слепотой…

— Бабушка, а ну-ка мы встанем и покурим трубки, что мы будем сидеть за столом…

— Вставайте, вставайте и курите, а я сяду возле Томы и расспрошу его, что же такое тяжкое гнетет его душу.

* * *

Тома был человечек маленький, сухой, с длинным, черным чубом, спадавшим ласковыми, гладкими прядями на широкий лоб. Темно-карие глаза блуждали подо лбом, как по бескрайним равнинам, и дороги по ним найти себе не могли. Лицо был смуглое, испуганное, как бы детское. Он вышел из-за стола и сел возле бабы Семенихи.

— Рассказывай нам, Тома, почему тебе так тяжело жить на свете, почему ты хочешь покинуть своих детей, свою жену и род? Не стесняйся, выскажи, что тебя гложет, и, может, мы что тебе посоветуем или поможем?

Все повернулись к Томе.

— Говори, говори, не утаивай ничего, тебе будет легче.

— Нечего таить, — отозвался Тома, — я таил, пока мог, а теперь вы уже все знаете.

— Да ничего не знаем, ты скажи, потому что если не скажешь, мы будем думать, что жена у тебя плохая, или дети не удались, или мы тебе досадили. Да и о нас подумай. Ты ведь знаешь, что если один в нашем роду удавится, то сейчас же и другого за собой тянет. А вдруг среди нас уже есть такие, что, услышав про твое приключение, уже решили тоже повеситься? — сказал седой Лесь.

Басарабы виновато поопускали глаза.

— Тодоска, да тише, не плачь, не плачь…

— Я не знаю, откуда и как, но ко мне такие мысли приходят, что не дают покоя. Ты сам по себе, а мысли сами по себе, ты протираешь глаза, чтобы отогнать их, а они, как псы, кружат у твоей головы. От хорошей жизни, люди, никто себе не надевает веревку на шею!

— А когда с тобой такое случается, почему ты не говоришь жене, почему в церковь не идешь?

— Это бесполезно, бабушка. Они как насядут, так не пустят меня ни на шаг от того места, где надумали мной овладеть. Если бы вы только знали, если бы вы знали! Они меня так свяжут, что на свете таких цепей нет, чтобы так глубоко заходили внутрь. Я слышу, как они дрожат возле меня… Дзорк, дзорк, дзинь, дзинь… Как начнут звенеть, так голова раскалывается на четыре части и уши так широко раскрываются, будто рот, и словно любят слушать тот звон. Я повернусь ночью и закрою одно ухо, а второе зато как откроется, — и мне аж кости в голове натирает. Я накроюсь подушкой, а оно по подушке этими цепями лупит. И будто говорит, будто прямо в голову слова вкладывает: «Иди за мной, иди за мной, тебе там будет хорошо, так хорошо». А я хватаюсь за постель и так держусь, что аж мясо в руках трещит, как будто меня на дыбе растягивают…

— Да что ты такое говоришь, что ты такое выдумываешь? — крикнула Томе его жена.

— Ты не пугайся, жена, потому что сейчас они от меня отвернулись, мне теперь так легко, как будто я заново на свет родился. Но я вам хочу рассказать, как мучается тот, кто вешается. Такой человек должен попасть в рай! Ибо еще при жизни из него нечистый душу вытягивает. Рвет тело, кости ломает на части, чтобы душу вытащить и забрать. Это такое мучение, такой страх, такая боль, что вместо таких страданий я лучше дал бы себе ногу или руку отрубить!

— Да где оно тебя ночами находит, как оно тебя ловит?

— Слышно заранее, что оно придет, да и оно не спрашивает ни дня, ни ночи. Бывает, встанешь себе рано, помолишься Богу и выйдешь во двор. Станешь на пороге и окаменеешь. Солнышко светит, люди уже возле хат переговариваются, а ты стоишь. Почему стоишь? А стоишь оттого, что что-то тебя будто слегка в голову стукнуло. А из головы идет в горло, а из горла в глаза, в лоб. И ты уже знаешь, что откуда-то из-за гор, из-за чистого неба, из-за солнца приплывет черная туча. Ты не можешь сказать, откуда знаешь, что она придет, но три дня прислушиваешься, когда же она зашумит на небе. И весь ум твой пускается за ней, он бежит от тебя, словно пастух, бросивший своих овец, на вид ты такой, как и прежде, но страх в тебе такой большой, что боишься и слово сказать. Стиснешь зубы и ждешь.

— Я знаю, Тома, я понимаю, каково это, — сказал Микола Басараб.

— Микола, ты с ума сошел, что на тебя нашло?!

— Да то я так…

Басарабы недоверчиво посмотрели на Миколу и умолкли.

— Люди, вы не бойтесь рассказов Томы, потому что с его слов будете теперь знать, как оно лезет к христианской душе. Ведь когда-то ваш прапрадед воевал с турками и убил семь маленьких детей. Нанизал их на копье, как цыплят, вот Бог его и наказал тем, что он бросил воевать и ходил с теми детьми тринадцать лет. Вернее не ходил, а казалось ему, что он идет и их на копье рядом с собой повсюду несет. Отсюда и пошло проклятие на Басарабов. Еще когда я шла за Семена, моя мать рассказала мне об этом и не советовала замуж выходить. Вот за этих детей вы и страдаете. Не каждый Басараб носит в себе грех, только одному Бог кладет его в совесть. И потому вы не бойтесь того, что Тома говорит, а запомните хорошенько, как именно грех мучает, пока он не искуплен. Ибо тело не меняется, по нему ничего не узнать, но совесть внутри точит. Это видно даже по дереву — на вид такое большое, что облаков достигает. Расколешь его, а там внутри червоточина, червя самого не видно, но внутри все трухлявое. Так совесть точит из поколения в поколение.

— Совесть точит, а то кара над всеми карами.

— Рассказывай, Тома, как оно тебя точит? Не поможем ничем, но хоть выслушаем.

— Оно точит, но не говорит, за что. Если бы я кого убил или что-то поджег, тогда было бы ясно, но я невиновен, а оно наказывает. И когда такая туча шумит в небе, как раз тогда и приходит время покончить с собой. Идешь у воды, а она тебя к себе тянет, будто целует, будто обнимает, по голове гладит. Так бы и разбежаться и в водную гладь, как в небо, прыгнуть! Но откуда-то выныривает в голове слово: беги, беги, беги! И гонит тебя, как сто лошадей от той воды, забирает все дыхание из груди, голова раскалывается, просто с ума сходишь. Взглянешь на иву — и опять оно. Руки не слушаются, скачут, будто отдельно, сами по себе. Хватаются за ветки, проверяют на крепость, а ты вот как будто в стороне стоишь, будто делаешь не ты, а только руки. И снова приходит слово: беги, беги! Руки обжигает огнем, они падают, как усохшие, а ты снова бежишь. Кого ни увидишь, женщину или ребенка, он словно тоже кричит: беги! А я и говорю с ними, и смеюсь, но все так, как будто бы не я сам говорю. Доходит до такого, что тебе вспоминается груша, которую ты выделил среди прочих деревьев, когда был ребенком. Где какая ветка, где какой сук, — все вспомнится. Так оно гонит человека одновременно в тысячу сторон, и не знаешь, куда идти. А потом вдруг резко оставит. Пройдет час, или два, или день, и снова приходит. Сердце застывает, глаза так плачут, так плачут, что вытекают. Но ни слез не видно, ни плача не слышно. И ведет тебя снова, и терзает заново. Я не раз выпивал целую кружку водки, закусывал одним перцем за другим, чтобы отпустило, но ничего не помогало.

А вчера это меня уже так подавило, что и я сам лишился рассудка, и глаза мои, и руки. В самый полдень пришло. Пришло да и показало ту балку в кошнице, каждый сучок на ней показало. Да я и не сопротивлялся, потому что уже не было сил, только взял веревку и пошел в кошницу. Так спокойно мне было, так легко! Я завязывал ту веревку и пробовал, хорошо ли держит, и откуда-то все знал, как надо петлю сделать, насколько высоко подтянуть. Я сегодня удивляюсь сам, как я так спокойно и весело готовил себе смерть. Но теперь это слава Богу прошло, и я так рад, так рад…

Басарабы слушали, как во сне.

— Грехи, люди, грехи, нужно Бога молить…

— Доктора говорят, что такой нерв есть, что он болеет, как и сам человек. Он где-то есть в человеке, и он как заболеет, так ум отбирает..

— Эх, что те доктора знают!

* * *

— Эй, а выйдите за Миколой, куда он ушел? — сказала Семениха.

Басарабы вздрогнули, ни один не двинулся с места. Как окаменели.

— Выйдите за Миколой, говорю… Куда он пошел?

Женщины запричитали. Басарабы посрывались и толпой выбежали на улицу.

— Тихо, тихо, еще ничего не известно, не кричите…

©Василь Стефаник, 1900 г.

Content

В. Стефаник
БАСАРАБЫ