NUTRIA-1233

Огни Анютинска

I

Синие облака медленно тянулись по ярко-красному небу. Темно-зеленая река текла вверх, на гору, на вершине которой росло одинокое дерево кроной вниз. Вдаль уходила аллея, усыпанная осенней листвой.

«Леснинский, беги! — кричал кто-то непонятно откуда, — Беги скорей». И Леснинский побежал по аллее. Небо вдруг стало черным, полил зеленый дождь, а все деревья на аллее стали одно за другим превращаться в камни. Стали слышны какие-то прерывистые сигналы, как будто звонок…

Это был звонок будильника. Странный сон довольно быстро развеялся. Очередной подъем, который сегодня, почему-то, был довольно легким. Хмурое утро встречало Леснинского незатейливым дождиком.

Сценарий этого утра явно был списан со вчерашнего. Кажется, вторник.

Леснинский посмотрел в календарь и, удостоверившись в истинности своего предположения, зачеркнул предыдущий день жирной красной линией.

«Еще четыре дня до выходных, — подумал он. — А что выходные? Я их все время так жду, как будто в них что-то прекрасное происходит. Я опять пойду прогуляюсь по улицам, а потом опять сяду разгадывать кроссворды. Ну да, еще по телевизору будут игру показывать, но ведь… Нет, это не то, совсем не то! Раньше, бывало… Лет еще всего лишь семь назад. Было так интересно смотреть эту телеигру, отгадывать вопросы, и это все как-то идеально вписывалось в общую атмосферу выходного. И днем я так же ходил гулять по ближайшим улицам, по тем же самым улицам, но ведь эти прогулки были каждый раз как нечто безумно радостное и интересное. И я совсем не замечал серости этого города, мне было все равно, что здесь много «нельзя», меня это просто не волновало, было безразлично. Тогда тоже были неприятности, но все они как-то быстро проходили, и меня снова захватывал ритм идущих дней, довольно тяжелых будней, но зато прекрасных выходных. А сейчас? Все превратилось в какую-то бесконечную серую линию, серую дорогу с черными ямами. Будни, выходные… какая разница?» — размышлял Леснинский, уставившись в стенку темно-коричневого шкафа, который стоял здесь, наверное, уже полвека.

В комнате было темновато. Слева, ближе к окну, со стены свисали порванные обои. Здесь было не очень приятно, но хотя бы тепло. А на улице был холод. Но туда надо было идти. И не идти было невозможно. То есть возможно, но тогда… а потом… а значит… и в итоге… нет, невозможно.

II

«Не хочу. Нет желания. Да и зачем? Зачем мне идти опять туда, на это ненавистное мне учебное поприще, не приносящее ни радости, ни даже финансовой прибыли. Когда закончишь, через несколько лет, потом… Да что такое «потом»? Что это за будущее, о котором нам постоянно напоминают, в которое нам дают обещания и которым же нас пугают? Да нет его. Я вижу сегодня, я знаю вчера, я видел его в лицо. А завтра? Кто такой этот загадочный завтра? Как он выглядит, каким он предстанет передо мной? А ведь он может быть каким угодно».

Леснинский шел по дороге, вдыхая простывший осенний воздух. Не морозный, как бывает глубокой зимой, а всего лишь немного простывший.

С березы сорвался желтый листок, словно страница чьего-то дневника, пожелтевшая от старости, найденная на чердаке заброшенного дома, и еще никем не прочитанная.

«С самого детства нас окружает много «нельзя». Это нельзя. То нельзя. Сюда нельзя. Никуда нельзя. Ничего нельзя. А ведь все эти запреты только порождают… в детстве — любопытство, а позже — протест, энергию сопротивления. Да, иногда под влиянием этого сопротивления рождаются произведения искусства или совершаются подвиги. Но когда оно слишком, слишком большое, как сейчас — оно может породить только раздражение и ненависть. И почему-то эти «нельзя», хоть в детстве их было больше, тогда не так были заметны…». Леснинский, надо сказать, мог часами думать или говорить об одном и том же, если тема его интересовала или сильно тревожила, и это одно и то же ему совершенно не надоедало. Но, естественно, надоедало это собеседникам, коих было очень немного. Чтобы всем не надоесть вконец, увидев кислые лица слушателей, которые мимикой пытались передать ему слово «зануда», из соображений приличия не произнося его вслух, Леснинскому приходилось прекращать разговор. Затыкать себе рот тряпочкой, синей такой в клеточку, с белой каймой.

Шутка. Просто приходилось подолгу молчать. Леснинский особо не обижался на них, понимая, что слушать такой заунывный монолог часами невероятно скучно. Но это не отбивало необходимости выговориться. Нет, не просто рассказать или поделиться с кем-то, а именно выговориться, преобразовать энергию сопротивления в энергию речи.

В глубоких раздумьях как-то незаметно прошла дорога. Вот уже холл учебного заведения, где предстояло в очередной раз провести часов пять-шесть, слушая скучноватые лекции, параллельно рисуя в тетради цветочки, портреты симпатичных девушек и сочиняя стихи.

Нет, учеба не была для Леснинского совершеннейшим адом: порой были в ней интересные моменты, но редко. И утомляли в первую очередь не лекции, на которых можно было просто слушать или, если уж становилось скучно совсем, заниматься посторонними делами в тетради, а бесконечные задания, над которыми приходилось корпеть по приходе домой уже совсем без интереса. С этими заданиями невозможно было расправиться быстро, как с монотонной, но простой работой: истратить на нее последние остатки энергии, но зато больше о ней не вспоминать. Заданий было не так уж много, и специалисту в этой сфере сделать их было бы ничуть не сложнее, чем сложить два однозначных числа. Но Леснинскому задания давались нелегко; иногда он мог целый час сидеть, уставившись в учебник или тетрадь, и думать о чем-то своем. Но даже все эти назойливые задания можно было бы посчитать небольшой неприятностью, если бы не накопилось так много разочарований. Разочарование! Какое знакомое и, в то же время, интересное слово. Можно разочароваться в одном человеке после разговора с ним, в одном городе после поездки туда, в одном товаре после его покупки… Но такие, одиночные, локальные разочарования иногда могут быть просто черными точками на общем фоне, не особо на нем заметными. Как маленькая соринка на объективе, оставившая темный пиксель на фотографии, но не испортившая эту фотографию напрочь. Но таких, казалось бы, небольших разочарований, может накопиться бесконечное множество, и тогда весь общий фон становится серым. А потом черным. Конечно, не всегда все бывает настолько грустно, но в случае с Леснинским получилось именно так.

III

Все мы — пришельцы из разных миров. Как бы странно это ни звучало, но, когда человек рождается, он не всегда попадает в свой мир. Этих миров так много, и все они очень разные, и порой человека может занести очень далеко от его родного мира.

Леснинский явно родился не в своем мире. Всю жизнь он прожил в городе Мерзкособачинске, в одном из таких миров. Конечно, когда человек рождается в определенном мире, он к нему привыкает, и ему кажется, что какой этот мир есть, такой вроде и должен быть… А как еще может быть по-другому? Вот и Леснинский вроде бы привык к этому миру. Но все же многое в нем ему казалось странным. Даже не странным, а, скорее, несправедливым и каким-то негуманным. В свою очередь местным жителям, для которых этот мир был более близким, которые при рождении попали в свой мир, странным казался сам Леснинский. Он производил впечатление какого-то иноземца: одевался не по здешней моде, слушал музыку, которая здесь считалась безвкусицей, всегда ходил особняком. Если с ним кто-то пытался заговорить по-доброму, он охотно вступал в разговор, но сам первым почти никогда разговоров ни с кем не заводил. Он не питал к окружающим людям изначально какой-либо злобы, если те не делали ему подлостей первыми, но был довольно недоверчив к незнакомцам. Хотя недоверчивостью он стал отличаться последние несколько лет, и это неспроста… Еще лет пять-шесть назад он мог поверить на слово первому встречному, и таким образом не раз был обманут. Но утратил доверие к этому миру окончательно он не из-за этих небольших обманов, а из-за одного, последнего, но очень большого и подлого.

Тем временем начался очередной учебный день. Леснинский прошел шумный холл, в котором толпилось много народу, затем, миновав коридор, зашел в аудиторию и сел за ближайшую свободную парту. Сел как в электричку, не как долгожданный гость или, наоборот, явившийся не к месту, а просто как один из многих, как обычно, как всегда…

Началась пара. Лекция обещала быть довольно заунывной. Точнее, непонятной. Она была бы интересной, если бы Леснинский хоть что-то понимал. Но понимал хоть что-то в этом предмете он только первые два занятия. На третьем он понимать перестал, и лекции по этому предмету превратились в очередные часы для рисования, сочинительства и размышления. Леснинский уже заготовил очередной чистый лист тетради.

Началась перекличка:

— Аланин!

— Здесь!

— Беляков!

— Здесь!

…

За соседней партой сидела девушка, которая была Леснинскому очень симпатична. Блондинка среднего роста с длинными волосами, волнами нежности струящимися на плечи, небесно-голубыми глазами и до невозможности милым, завораживающим взглядом. Таким взглядом можно остановить скоростной поезд, оживить мертвеца или сразить наповал всех в радиусе ста десяти километров. Она была прекрасна.

Леснинский никогда так сильно не чувствовал одиночества, как в те моменты, когда любовался ею. Она была так близка, но в то же время так недоступна. «Недосягаема… Не сто процентов, а двести, нам невозможно быть с тобой вместе», — вспоминались слова из известной песни группы «Игра слов». Леснинский мысленно уже давно покинул аудиторию, он гулял с ней на закате по весенней аллее, утопающей в цветах сирени… Там, далеко, в мечтах. Засмотрелся на Аню. Ну, с кем не бывает.

— Кнопочкин!

[нет ответа]

— Кнопочкин!!!

— Здесь!

В этот момент Леснинский мысленно произнес длинную тираду:

«Так, уважаемый преподаватель! Во-первых, не называй меня этой фамилией! Если она записана у меня в паспорте и в твоем журнале, это не значит, что она меня не раздражает! Во-вторых, не мешай мне любоваться моей девушкой, точнее девушкой моей мечты. Я уже собирался стихи ей посвятить, а ты тут со своей перекличкой вмешался не вовремя!»

— Что, Кнопочкин, опять замечтался? Ты что за контрольную получил?

— Три с минусом…

— Это я тебя пожалел еще, надо было тебе два ставить и к экзамену не допускать! Ты ведь ничего не знаешь! Вы (к счастью для Леснинского, теперь преподаватель обращался уже ко всей группе: когда ругают всех одновременно, кажется, как будто не ругают никого) учиться не хотите, вы сидите целыми днями за компьютером! Вылетите из вуза, сразу пойдете служить!

«Да если б не ваш поганый военкомат, я бы вообще здесь не сидел! — мысленно ответил ему Леснинский. — Да, я, конечно, его понимаю. Ему обидно, что он рассказывает, а его никто не слушает. И мне бы было обидно. Но, если бы все было так очевидно, я бы просто-напросто не поступал сюда. И этого конфликта вообще бы не возникло. Я попал сюда не совсем по своей воле… То есть нет, конечно, никто меня сюда не гнал, я пришел сюда сам, но пришел вынужденно: иначе бы не я пришел, а меня бы отвели, и не сюда, а в гораздо более неприятное место, и не с ежедневным возвращением домой после рабочего дня, а без такового. Меня привел сюда военкомат, и только он. Просто, сначала я думал, что мне понравится, что я втянусь в этот учебный процесс, но нет, все пошло не так. Но, к сожалению, уйти я отсюда не могу: после этого через несколько месяцев из меня сделают раба».

И Леснинского захлестнула волна уже совсем других мыслей, нежели те, которые владели им до разговора с преподавателем. Мысли об Аннушке, хоть и были очень грустными и мучительными оттого, что любовь была абсолютно безответной, все же имели и приятный, сладостно-лирический оттенок. Мысли же о системе призывного рабства не вызывали ничего, кроме ненависти и отвращения.

Эта и две остальные пары прошли как обычно, без каких-либо происшествий, не считая того, которое уже было во время переклички.

Преподаватель вещал, Леснинский рисовал, листья падали, закат приближался. День обещал вскоре закончиться, и свое обещание он исполнил. «Семнадцать десять, как же я люблю тебя! — воскликнул в мыслях Леснинский, — когда ты наступаешь, я могу идти домой».

Леснинский накинул свою бессменную бежевую куртку и отправился восвояси.

И еще предстояло три таких же дня, а потом серые, пустые, бестолковые выходные, а после этого снова, и все по кругу, и из этого круга не вырваться. Нет, так больше невозможно, не-воз-мож-но…

IV

Так шли дни за днями. Леснинский устал. Но причиной этой усталости была не столько ежедневная учеба и назойливые задания, сколько все вместе, общая атмосфера этого мира. Не прекращающееся ни на секунду одиночество, тревога, отсутствие какого-либо стимула на горизонте… Леснинский все отчетливее осознавал, что этот мир — не его. Он здесь родился, жил всегда, но тот, близкий ему мир, где-то далеко, и туда надо переселяться срочно… но где он?

Вот и прошла еще одна неделя, наступил еще один вторник, подведший окончательную, жирную черту красной ручкой.

Леснинский учился во вторую смену, и поэтому мог спать допоздна. Этим утром его разбудил дверной звонок, пронзительный и мучительный. Он раздался за пять минут до того, как должен был зазвонить будильник.

Не подозревая какой-либо опасности, Леснинский поспешил открыть дверь. «Наверное, соседка опять зашла попросить соли», — подумал Леснинский. Вместо соседки с пустой баночкой из-под соли, за дверью стояли два человека. Один пожилой, в грязно-зеленой форме с погонами, другой молодой, явно новоиспеченный работник местной милиции.

— Здравствуйте, — начал довольно спокойным и не внушающим страха голосом говорить тот, что в военной форме, — ваша фамилия Кнопочкин?

— Да…

— Вам необходимо пройти в военкомат для…

— Но я учусь в институте, вот, есть зачетка, сейчас найду, где-то… — сказал Леснинский и полез в портфель, чтобы найти бумажку, без которой, согласно поговорке, ты букашка.

— Нет, Вы не так поняли. Нам известно, что Вы успешно учитесь, и поэтому у Вас есть отсрочка. Просто у нас недавно произошел сбой, полетела вся база данных, и мы переписывали всю информацию из старых книг с тех времен, когда они писались еще в бумажном виде. Но эти книги составлялись несколько лет назад, и информация там может быть устаревшей, и Вам нужно просто сверить ее: номер паспорта, фамилию-имя-отчество… Это нужно сделать как можно скорее, иначе потом из-за неправильной информации может возникнуть путаница, и придется заново всех ставить на учет. Это не займет у Вас много времени, и сегодня Вы на занятия можете не ходить: в университет мы сообщим, что сегодня многим ребятам пришлось идти к нам, и это по нашей вине.

— Ну, в таком случае, я согласен.

Забегая вперед, можно сказать, что это был последний случай доверчивости Леснинского из тех, что привели к фатальным последствиям.

Люди в форме говорили настолько убедительно, что Леснинский и вправду им поверил. Уже потом он не раз задавался вопросами: «Почему я был таким наивным?», «Почему я не сообразил, что информацию можно было подтвердить по телефону или написать на бумажке пришедшим?», «Почему мне все это не показалось слишком уж подозрительным, почему я вовремя не заподозрил подставы». Но, к сожалению, история не терпит сослагательного наклонения.

V

Надо сказать, что страна, где жил Леснинский, была довольно воинственной и суровой, во многом даже жестокой. Строгие законы регулировали многие сферы жизни, вплоть до личной. Леснинский всегда был в стороне от политики, ему она не была интересна. Но человек может не вникать в политику только до тех пор, пока она не коснется его лично. Тогда она уже перестает быть политикой, а становится частью его жизни, и от этой части невозможно избавиться, просто выбросив в помойку политическую газету.

Леснинский чувствовал себя слишком зажатым в этой стране, его свободолюбивая душа не могла смириться со многими здешними вещами, например, обязательным для всех комендантским часом. «Ну почему я не могу погулять ночью? Я же не иду с ножом никого убивать. Я просто хочу полюбоваться лунным светом», — думал он частенько, сидя дома и смотря в окно. «А ведь все эти строгие политические меры — всего лишь реакция на различные несправедливости мироустройства. Вот только я бы среагировал по-другому. Несколько лет назад в нашем городе завелась шайка грабителей, которые нападали на людей по ночам. И власти, чтобы защитить людей, решили запретить им выходить на улицы ночью. Говорил мне дядя Ханес, «запретами добра не сделаешь». А мне, честно признаться, лучше было бы даже оказаться убитым грабителями, чем лишенным возможности гулять по ночам. Ну не могу я даже ради безопасности отказаться от свободы. А для всех остальных: ну пусть каждый сам решает, стоит ли ему идти ночью на улицу или нет. Кто как хочет, никто ж насильно никого туда не гонит. А не было бы грабителей — не было бы ни запрета, ни опасности. А как было бы прекрасно, если б во всем этом мире не было войн! Тогда не нужна была бы и армия, и, соответственно, в нее бы никого не призывали. Но, к сожалению, войны были всегда. Если бы все дело было только в одной политике, это было бы еще полбеды. Но, к сожалению, корень этих несчастий на уровень выше — в мироустройстве. И, поэтому, мне хотелось бы переселиться не в другую страну, а именно в другой мир», — размышлял Леснинский одинокими вечерами.

А сейчас, этим с виду ничем не примечательным утром двое в форме вели Леснинского в военкомат. Расположен он был относительно недалеко от дома нашего героя. Они зашли в здание, где и передали Леснинского какому-то работнику. Просто передали, как посылку. «Вот, еще один», — сказал один из конвоиров, после чего они оба удалились. Работник же, получивший в распоряжение Леснинского, сказал: «Иди за мной».

Леснинский подумал, что сейчас они придут в кабинет, где он сверит свои паспортные данные, и после отправится домой. Однако в кабинете, на двери которого было написано «Начальник военного комиссариата Пальчиков В.А.», его ждал совершенно иной сюрприз…

— Так, слушай меня внимательно! Недавно был издан указ, который предписывает отправлять в войска как можно больше молодых людей в связи с необходимостью ведения боевых действий на недавно завоеванных нами территориях, которые еще не покинули жители побежденной страны.

— Я Вас понял, но какое я имею к этому отношение? Я же учусь в вузе, и у меня есть отсрочка.

— Нам приказали в первую очередь готовить к отправке на службу тех, кто учится плохо. Мы сделали запрос в вузы, чтобы узнать, у кого какие успехи. И твои успехи далеко не блестящие. Поэтому, будь добр, явись на призывную комиссию в день и время, указанные в этой повестке, — с этими словами работник военкомата вручил ему бумажку.

— Но мне сказали, что я должен прийти сюда только для того, чтобы сверить паспортные данные. Выходит, они меня обманули? — спросил Леснинский.

— А по-другому вас сюда не затащишь! — не скрывая негодования, ответил зеленый человек.

— Но служить мне не позволяет мое здоровье, — привел последний аргумент в свою пользу Леснинский.

— Если это действительно так, медицинская комиссия заметит это и даст направление в медучреждение для подтверждения диагноза, — уже без злости ответил человек в форме, и тут же добавил: — но это не освобождает тебя от необходимости приходить по повестке.

С проклятой бумажкой в руках Леснинский рванул домой. Счет теперь шел на часы. Надо было что-то предпринимать.

VI

Леснинский шел очень быстрым шагом, периодически переходя на бег. Спустя минут десять он достиг своего дома, этой маленькой комнаты, тусклого прибежища человека не от мира сего.

«Я сейчас хотел бы кричать. Кричать громко. Кричать о безысходности, обо всем, что так надоело. Но ведь нет сил уже даже на крик. И еще я бы хотел бежать. Бежать без оглядки, бежать под вопли музыки в наушниках, играющей на повышенной громкости. Бежать ниоткуда в никуда, просто так, до изнеможения, и упасть на землю, упасть навзничь на сырой, бестолковый грунт», — в мыслях кричал Леснинский. Нет, нет сильнее желания в этот момент, чем желание выговориться. Нет, это не желание — это необходимость. Леснинский приземлился на кровать, как есть, в ботинках, в куртке: не до мелочей. В глазах мелькали непонятные картинки: то военком с лицом волка, бегущий по арене цирка, в центре которой разбросаны повестки, то сцена поля сражения, где вместо солдат друг в друга стреляли непонятные фиолетовые бублики, а приказы им отдавало высокое черное дерево… а вот аллея, в каком-то незнакомом, но в то же время прекрасном городе, где они вместе… наконец-то вместе с Анной, обнявшись, наблюдают за угасающим солнцем… провожают день, чтобы утром встретить новый, лишенный вечной тревоги и одиночества… Стены маленькой комнатки как будто пришли в движение, начинали изгибаться, а затем снова становились ровными… Через секунду безнадежным романтиком завладел сон.

Так устроен человеческий организм, что он не может подолгу терпеть сильную безысходность. Либо человек умирает, либо просто отправляется в сон, что и случилось с Леснинским. Пробуждение произошло только через три часа. Во всем теле чувствовалась тупая боль, как бывает после длительных тренировок или тяжелого трудового дня. Постоянно слышались какие-то звуки, напоминающие звонки в дверь. Несколько раз Леснинский даже подбегал к двери, но, смотря в глазок, каждый раз не видел ничего, кроме противоположной бежевой стены коридора.

Негодование превратилось в усталость. «Я уже всерьез подумываю о побеге… Странно. Как такая абсолютно невыполнимая вещь пришла мне в голову. Помню, во времена моего детства, дядя Ханес очень любил рассказывать мне сказки. И больше всего мне нравилась сказка о волшебном мире, якобы расположенном где-то на севере отсюда. Я знаю, дядя Ханес был заядлым путешественником. Может быть, в том мире он и правда был? А значит, такой мир правда существует. Но дядюшка был и хорошим выдумщиком, что уж говорить… Сколько фантазировал он, даже я столько не фантазирую. Но, в любом случае, мне надо куда-то уходить, хотя бы в другой город на время. Если я не приду по этой чертовой повестке через три дня туда, оттуда на следующий день придут за мной. А там меня посвятят либо в призывное, либо в лечебное рабство. Проще говоря, отправят либо в казарму, либо в больницу для подтверждения диагноза, а больниц я не выношу. Особенно, когда они используются не по прямому назначению: вообще-то, они нужны для того, чтобы людей от болезней избавлять, а не чтобы справки для уважаемого товарища Пальчикова выписывать. Поэтому оба варианта развития событий для меня абсолютно недопустимы. Но все же… Я в любом случае пойду, быть может, и правда, этот мир есть? А если нет, просто дойду до какого-нибудь другого города. Нет, что ж за бессмыслицу я несу… Про какой-то другой мир, какой-то поход или даже побег. Но я пойду, все равно, как бы то ни было и во что бы то ни стало. И еще мне очень хочется с кем-то поговорить. А не с кем, совсем. Поговорю что ли завтра с этим Аланиным, у меня только с ним более-менее приятельские отношения».

VII

Наступила среда. Леснинский снова, как и всегда, в конвульсиях проснувшись от звонка будильника, отправился на место учебы. Осень ветрами гнала по тротуару листву, гнала Леснинского прочь из этого города, отправляла без адреса, куда придется. Начался день, одновременно последний и первый. До четырех утра Леснинский не спал, все это время терзаясь в раздумьях, тревогах, сомнениях… Но сейчас сомнений уже не было.

На этот раз первой парой был предмет, который, один из немногих, давался Леснинскому довольно хорошо: он несколько лет назад изучал эту науку по своей инициативе, черпая информацию из всяческих электронных справочников. Но сегодня даже этот предмет не был Леснинскому интересен. Все мысли были заняты планом предстоящей дороги.

— Кнопочкин, что такое навигационные сумерки? — задал вопрос преподаватель.

Леснинский не сразу расслышал вопрос и даже не понял, что к нему кто-то обращается.

— Кнопочкин, ты меня слышишь?

— Ой, извините, я не расслышал вопроса, не могли бы вы повторить его еще раз?

— Что с тобой сегодня такое, Кнопочкин? Ты всегда так хорошо работал на моем предмете, а сегодня сидишь и молчишь всю пару. Я же разрешаю вам отвечать с места, только, желательно, не всем одновременно.

— А он в Ладинскую втюрился! — прояснил ситуацию кто-то из зала.

Леснинский посмотрел на Аню. От смущения она на несколько секунд приняла окрас фирменного поезда «Красная стрела». «Хамелеон», — подумал Леснинский.

— Ну ладно вам, зачем афишировать на всю аудиторию то, что, возможно, человек хотел оставить в тайне, — сказал преподаватель.

— Я просто сегодня себя плохо чувствую, — ответил Леснинский, — но я готов отвечать на ваш вопрос.

— А вопрос был таким: «Что такое навигационные сумерки?»

— Навигационные сумерки — это период времени вечером и утром, когда солнце находится ниже горизонта в диапазоне от 6 до 12 градусов… относительно этого самого горизонта. Фотографы называют период сумерек «режимным временем», потому что освещение в это время благоприятно для съемки…

— Ну молодец! Я же был уверен, что ты не мог этого не знать! Сказал даже больше, чем требуется! — похвалил Леснинского преподаватель.

После второй пары, во время сорокаминутного перерыва Леснинский отправился во двор прогуляться. Сидеть на одном месте все время надоедало. Во время прогулки его догнал Аланин.

— Слушай, Леснинский! — начал он, — ты случайно не знаешь, как сделать так, чтобы «ГТА» не зависало? Я вчера переустановил, а оно все равно…

— Ой, не знаю… У меня оно тоже периодически работать перестает. Но последние дни мне как-то не до этого было, я был весь в раздумьях…

— И о чем же ты думал? — поинтересовался Аланин.

— Знаешь, Леш… Ты можешь, конечно, посчитать меня сумасшедшим после этих слов, но все же… Иногда мне кажется, что кроме этого мира, где вот мы сейчас находимся (Леснинский сделал соответствующий жест, очертив руками своеобразный «круг»), он не единственный. Как будто таких миров много, и в них даже можно попасть. И, кроме того, как будто я, родившись и всегда живя в этом мире, в нем… ну, как бы, чужой что ли… какой-то иноземец.

— Да… Знал бы ты, как я тебя понимаю. У меня все время такое же ощущение. Я вроде всегда был в этом мире, но все время как будто в гостях… И никакой ты не сумасшедший. Да вообще нет сумасшедших, просто есть люди, которые… ну, действительно, не от мира сего. У них в голове все как-то по-другому… Мы не можем понять их, а им какими-то странными кажемся мы. Я давно думал над этим, но никак не мог так точно выразить эту мысль, как ты это сделал. И такие миры, далекие от нас, правда есть.

— Мне еще дядя рассказывал, конечно, скорее всего, это выдумка, что как будто бы где-то на севере есть удивительный мир, где все совсем не так, как здесь. Называется он Отличный Мир.

— Так как же! — воскликнул Аланин, — Конечно, есть такой мир. У меня три года назад туда брат переехал. А я как-то не захотел тогда, побоялся… Не выдумывал твой дядя, не выдумывал… Кстати, говорят, что с этим миром очень простая граница: ее можно пересечь даже пешком, как границу между двумя странами. Не все межмировые границы можно перейти так легко. А вообще туда поезд ходит, специальный, межмировой. Я просто думал, что ты об этом мире знаешь и в подробностях.

— Нет, впервые слышу. То есть, раньше, конечно, я слышал это от дяди, но я думал, что это сказка. Знаешь, Аланин, я бежать собрался…

— Правда?

— Да, в другой мир… Не знаю, получится ли… До этого Отличного Мира сколько?

— Километров с четыреста по прямой… Как же ты побежишь? Может, лучше воспользуешься поездом?

— Да я бы с радостью. Только кто меня отсюда официально выпустит? Ведь, я думаю, границу просто так не пересечь… Я полгода назад пытался сделать загранпаспорт. Пришел в этот чертов паспортный стол, а этот главный в очках мне и говорит: «Вам нужно принести справку из военкомата, что вы не призваны в данный момент на службу». А я туда идти не решился.

— Вот об этом-то я и не подумал… Видишь ли, какое дело… В Отличный Мир можно въехать безо всяких документов, как и выехать из него, там не любят формальностей. А вот официально выехать из нашей страны и, одновременно, из нашего мира действительно сложно. Да, правда, мой брат, когда уезжал, ему уже двадцать восемь было, он старше меня на три года. В девятом году он и рванул без особых усилий. И правильно, что ты туда не пошел. Только человек на порог — они его «хоп»! — и на военное действо, или полы драить бесплатно. А о твоем отношении к войне и к принудительному труду я догадываюсь…

— Правильно догадываешься… По-видимому, мне все-таки придется бежать…

— Если все-таки решишься бежать, мой тебе совет: иди вдоль железной дороги. Не обычной, а именно железной — так меньше вероятности, что тебя засекут. Опасайся крупных станций: там очень много охранников, лезущих не в свои дела. На отдаленных перегонах можешь пользоваться электричкой, это вполне безопасно. Еще можешь пользоваться автобусом, вдали от крупных городов, если все же окажешься вблизи автотрассы. Если тебя поймают уже на подходе к границе, ничего страшного: говори, что ты грибник из Алинска (запомни это название!), заблудился и не знаешь, где находишься, и тебе надо обратно в Алинск. Тогда, вероятнее всего, «стражи» ничего не заподозрят, потому что в лесной зоне близко к границе заблудившихся бывает много, и не то, что не отведут тебя в участок, а еще и дорогу покажут. Вот если схватят в начале или середине пути, тогда сложнее. Сразу заподозрят неладное, увидев, что ты в будний день не на работе, учебе или службе, а бродишь по лесу, и лес этот далеко от места твоей прописки. Сейчас они еще злее стали, всех останавливают на улице, в связи с началом затеянной ими же самими войны отлавливают всех, кто призывного возраста. Короче, если что, можешь сказать, что ты ехал к бабушке в деревню и отстал от поезда, а сейчас у тебя вообще отпуск, а справку о непригодности к службе ты дома забыл. Отговорка, конечно, какая-то неубедительная… Да вообще вряд ли ты кого-нибудь там встретишь, места там глухие и ловить некого, поэтому нет и «ловчих». По компасу азимут примерно 354°. Вот только с едой и ночевкой сложно.

— Да, я вообще не представляю, где буду ночевать… какой-нибудь долгоиграющей едой можно закупиться здесь, а вот ночевать действительно негде, разве что, на земле. Но где-то придется, в любом случае, в конце дня я свалюсь с ног. Но иду я все равно, оставаться здесь мне куда опаснее…

— Я буду переживать за тебя. Все-таки, кроме тебя у меня хороших знакомых очень мало. Позвони или напиши, когда доберешься. Счастливого тебе пути!

И приятели расстались, пожав друг другу руки.

VIII

Леснинский вернулся домой. Была уже половина шестого. До заката оставалось совсем мало времени, часа полтора или даже меньше. Отправляться в путь завтра утром значило потерять несколько часов драгоценного времени, ведь к утру пятницы — времени, указанному в повестке — желательно было покинуть этот мир. Если же уходить сейчас, до наступления темноты далеко пройти не удастся, и ночевать придется где-то совсем близко к городу. Вопрос с местами ночевки до сих пор оставался самым острым. Перспектива сна на сырой земле не очень-то радовала Леснинского.

«Конечно, лучше все же идти сейчас. Но не совсем «идти». Скорее, ехать. Только надо узнать, когда идет ближайшая электричка в нужном направлении. Хотя, может быть, и не ближайшая… В целях безопасности мне лучше сесть на нее не на вокзале в нашем Мерзкособачинске, а на следующей остановке, в Кореньках… Кажется, до них километра три от города. На вокзале слишком много всяческих охранников и прочих представителей власти, от которых мне лучше держаться подальше. Хотя, конечно, купить билет, сесть в электричку и уехать мне никто не может запретить, но если вдруг остановят и документы спросят… сейчас, поди, дезертиров таких много, как я… не все ведь хотят этой войны, и тем более в ней участвовать, далеко не все… эти власть имущие и заподозрить могут неладное, и тормознут… а тогда мне, как говорил дядя Ханес, полные кронты. А в Кореньках кроме сельских бабушек и дедушек, собирающих урожай по осени, толком никого и нет. Маленькая платформа на главном ходу. Километра два по городу, и еще три до платформы — пять километров я пройду запросто, где-то за час, а может быть, и быстрее, и без каких-либо особых усилий. Ходил и не по столько… А перед этим, где-нибудь по дороге зайду в магазин и куплю какой-нибудь нескоропортящейся провизии. Хотя на таком холоде, какой бывает ночью в нынешнее время года, можно хранить все, что угодно. Посмотрю-ка я расписание сначала…»

Леснинский зашел в сеть, быстро перешел на нужный сайт, на котором было собрано расписание движения разных видов транспорта. «Так, дальше Грачевки я явно не доеду на одной электричке без пересадки», — подумал Леснинский и отправил запрос: «От пл. Кореньки до ст. Грачевка после 17:30 сегодня». Сервер, пошевелив двоичным кодом, ответил: «Ближ рейсы из Кореньки в Грачевка сгдн 18:28, 21:20 звтр 06:50, 09:11, 15:35, 18:28, 21:20». «Да что ж они у вас так редко ходят?» — возмутился Леснинский, задав вопрос пустоте. «А, наверное, не ездит толком никто», — ответил он сам же себе. «Ну на 18:28 я уже никак не успею. Получается, нужно идти на 21:20, но зато на нее можно будет идти не спеша. Но и не совсем плестись… Главное не опоздать, иначе придется куковать до утра в Кореньках, сидя или лежа на лавочке… если там вообще есть лавочка», — подумал Леснинский, — «Да, и надо уже выходить, засиживаться не стоит».

Человек в бежевой куртке вышел из комнаты. Повернулся ключ.

Маленькая нора, спасавшая от холода волка-одиночку на протяжении девятнадцати лет, теперь стала для него слишком чужой. Эта была уже не та комната, где в далеком прошлом он смотрел мультфильмы и телеигру, собирал что-то из «конструктора» и с замиранием сердца слушал рассказы дяди Ханеса, и где по вечерам так вкусно пахло свежим хлебом… Она стала серой и неуютной, хотя внешне не изменилась ни капельки. Дом перестал быть домом, оставшись всего лишь местом прописки.

Коридор. Лестница. Подъезд. Улица. Ветер. Листва. Мелкая дрожь. Лучи заката. В путь.

IX

Леснинский пошел вдаль по знакомой улице, на которой прожил всю свою сознательную и бессознательную жизнь. Он в последний раз окинул взглядом свой дом, построенный кем-то и когда-то из темно-коричневого кирпича. Метров через четыреста улица должна была выйти на проспект, и на этом перекрестке, очевидно, необходимо было повернуть направо. И дальше идти по проспекту. Но он рано или поздно закончится. А потом?

«Я сам в это не верю, — удивлялся Леснинский, — Как я все-таки решился на такой поход. Ведь я не знаю даже точной карты этого города, не говоря уж о далеких далях. Вот как мне сейчас дойти хотя бы в эти Кореньки? Надо спросить у кого-нибудь. Но главное сесть на электричку. Тогда я уже не смогу передумать. Уехав так далеко, назад сворачивать просто бессмысленно. Да я бы и так не передумал на самом деле. Года четыре назад бы еще передумал, года два, возможно, тоже, но не сейчас, точно не сейчас… Просто наступила кульминация. Хотя таких «кульминаций» уже было много. А это, скорее, развязка. Кстати, в нашем городе на всех дорогах ни одной развязки нет», — играл словами Леснинский.

По проспекту куда-то ехал бесконечный поток автомобилей, по тротуару шли люди, уставшие, вымотанные, после работы. «Как-то жалко их, усталых, но одного из них все-таки придется потревожить вопросом», — подумал Леснинский. Он подошел к какой-то пожилой женщине и спросил:

— Извините, не подскажите, как пройти в Кореньки?

— Кореньки? — удивилась она, — Так ведь это же за городом.

— Ну да, вот мне туда и надо.

— Туда автобус ходит, тринадцатый, но он уже давно ушел последний. А пешком — это надо идти еще два перекрестка, один пройти прямо, а на втором, там, где гастроном, повернуть налево, потом идти по той улице… не помню, как называется, и на первом перекрестке направо, на шоссе, которое ведет за город. Но это далеко, около часа идти.

— Понятно, спасибо! — ответил Леснинский, и женщина с недоумением на лице ушла, слившись с общим потоком пешеходов. «Подумает, наверное: «и зачем ему эти Кореньки сдались поздно вечером». Но теперь я знаю дорогу. Видно, там еще и гастроном есть. Туда-то я и зайду. Как говорил дядя Ханес, «по пути сделаешь все то, на что специально было бы жалко тратить время». Купить все самое важное, на товары не глазеть подолгу, и бегом в Кореньки!» — рассуждал Леснинский. Хотя так можно было не торопиться: было еще только семь часов, а часть пути, хоть и небольшую, он уже прошел.

Так, в раздумьях, на скорости около шести незаметно пролетела и еще одна часть дороги — до гастронома. Леснинский вошел в просторный холл, заполненный народом, покупающим себе маленькие радости к вечернему чаю. С потолка метра на два вниз спускалась огромная хрустальная люстра.

Невероятно, но за столько лет Леснинский ни разу не уходил так далеко по проспекту и не был в этом магазине. В две стороны уходили разные отделы. Леснинский, ни на секунду не задумавшись, повернул налево. Как будто ему кто-то подсказывал, что идти надо именно туда. Интуиция, которая не подводила его еще никогда, не обманула его и в этот раз: он попал именно в тот отдел, который был ему нужен.

«Интересно, почему это поганое печенье за три восемьдесят называется «Аннет»? Кто решил назвать его в честь девушки моей мечты? Вообще, почему мне снова все напоминает о ней? А ведь, быть может, я никогда ее уже не увижу… Или увижу, но только во сне». Леснинский секунд на пятнадцать как будто отключился, оказался в каком-то странном состоянии, как будто иной реальности, которая возникает, когда полностью погружаешься в мысли и не замечаешь ничего вокруг. Когда пребываешь в этом состоянии, кажется, что время вообще не идет, а когда возвращаешься из него, кажется, что прошла уже вечность. Леснинский поймал себя на мысли, что уже очень долго стоит напротив стеллажа с продуктами и тупо смотрит в пачку с печеньем.

Порыскав еще немного в правой части магазина, Леснинский отправился на кассы и, расставшись с небольшой суммой денег, вышел на улицу. Теперь надо перейти, и налево, налево, налево… С трудом перейдя проспект, по которому мчались машины, противно гудя, как будто обзывая ругательскими словами пешеходов, переходящих по «зебре», Леснинский очутился на небольшой улице. Улица была довольно мрачной и унылой. По обеим сторонам тянулись невзрачные, серые и темно-коричневые трех-, четырехэтажные дома, на тротуарах народу почти не было, в отличие от шумного проспекта… Грустно. Но вскоре грусть ушла, и появилось раздражение. Точнее, грусть и раздражение объединились, превратившись в досаду. За все время, пока Леснинский шел по этой улице, его успели облаять три собаки. Собак, по-видимому, выпускали погулять жители близлежащих домов, используя в качестве собачьих площадок улицы и дворы, и на все возмущения прохожих отвечали: «Они добрые, они не кусаются». То, что в пятидесяти метрах находится недавно созданная площадка для выгула собак, а во дворе гуляют маленькие дети, их не смущало. «Теперь-то я понял, почему наш город так называется!» — подумал Леснинский. Улица оставила Леснинскому, мягко говоря, не самое лучшее впечатление. Но она закончилась, и уткнулась в шоссе. И теперь пора было идти на север. К неизведанным землям и манящим далям. Но сначала надо было просто дойти до Кореньков.

X

Шоссе было пустынно. Пешеходов не было вообще, и лишь изредка в вечерней полутьме мимо проезжали автомобили. Трасса была освещена тусклыми фонарями. Вся эта картина навевала даже не тоску, а какое-то лирическое настроение. Если на предыдущей улице царила атмосфера досады, то атмосферу шоссе можно было бы скорее назвать светлой грустью. Что-то поэтическое, что-то одухотворяющее и пронзительное было в этом бледно-розовом вечернем небе. Как печальная песня, лился закат на землю, чтобы завершить очередной день, который во многом был последним. Домов в этой части города, на самой его окраине, уже не было. По правой стороне, метрах в тридцати, распластались какие-то длинные и широкие склады, вдалеке виднелись какие-то промышленные сооружения.

Спустя еще несколько минут ходьбы впереди показалась табличка — дорожный знак, означающий окончание населенного пункта: «Мерзкособачинск» перечеркнуто.

«Прощай, знакомый город, — подумал Леснинский, — Ты стал для меня слишком чужим. Нас с тобой больше не связывают те короткие минуты счастья, что проводил я на твоих улицах десяток лет назад».

«Странно, но мне совсем не жалко и, плюс ко всему, совсем не страшно покидать место, где я жил всегда, и идти в неизвестность. Но я иду как будто не сам, меня как будто кто-то ведет, указывая дорогу и пополняя силы. И я знаю, кто это. Это мой же собственный внутренний голос. Единственный, кому я доверяю, и кто еще ни разу меня не обманул. Единственный, кто может быть мне указом, кто всегда знает то, что для меня действительно будет лучше, ведь он во мне, и он из моего мира, и вещает оттуда даже тогда, когда я далеко-далеко, — размышлял Леснинский. — Кстати, по официальной версии я ведь иду к своей бабушке в деревню. А где живет эта самая предполагаемая бабушка? Будем считать, что в Кореньках. А когда я приду в Кореньки, она будет жить уже в Грачевке. А когда я приеду в Грачевку… стоп. Не будем забегать вперед, надо вначале хотя бы сесть на электричку».

После выезда из города на шоссе тротуаров уже не было, и идти приходилось по неприглядным обочинам, истерзанным бесконечными ямами. Садилось солнце, и уже становилось довольно холодно. Мысль о ночевке среди всех других мыслей периодически возвращалась к Леснинскому, и каждый раз была для него маленьким ударом. «Идеально, конечно, было бы наткнуться где-нибудь на заброшенный домик лесника, где и перекантоваться до утра. Но вероятность этого, говоря языком мат. анализа, стремится к нулю. Нет, конечно, я хотел бы переночевать в пятизвездочном отеле, или, хотя бы, в обычной недорогой гостинице, на которую у меня хватило бы денег. Но дело, к сожалению, не в цене. Туда без документов не заселишься. Рано или поздно мою пропажу заметят, особенно, когда время подойдет идти в военкомат, а местами своего пребывания мне светиться не надо. По-видимому, ночевать придется в лесу» — думал Леснинский. Как будет выглядеть ночевка в лесу, он тоже представлял себе слабо. Ни спального мешка, ни, тем более, палатки у него, конечно же, не было. Только сырая земля, ночь и холод.

После выхода из города Леснинский шел уже около двадцати минут. Наконец вдали показался какой-то потрепанный деревянный указатель со стрелкой влево. Подойдя ближе, Леснинский увидел надпись: «Кореньки».

Перейдя шоссе, он повернул налево, на маленькую сельскую дорогу. Вскоре по обеим сторонам показались низенькие заборы, за которыми виднелись старинные деревенские домики. Только в нескольких из них горел свет, и наблюдались хоть какие-то признаки жизни, остальные имели вид давно заброшенных строений. Многие дома покосились, в некоторых не было оконных стекол, и зияли дыры в крышах. «Вымирающий поселок», — подумал Леснинский. Дорога закончилась маленьким «кольцом» — площадкой, где располагалась автобусная остановка, на которой даже не было расписания. От остановки шла тропинка, которая выходила на платформу. Вокруг не было ни души. Леснинский поднялся по полуразрушенной бетонной лестнице, ведущей на платформу. «Такое ощущение, как будто я попал туда, где уже давно никто не жил. Как будто я — «сталкер», и иду исследовать заброшенные места», — подумал Леснинский. На часах было десять минут девятого.

Ждать. Как же мучительно это слово! Когда ждешь, время тянется невыносимо медленно, и слышен удар каждой секунды, которую не спеша отсчитывает стрелка. Но в этот раз ожидание было вдвойне мучительней: оно сопровождалось холодом. Любимая бежевая куртка уже не спасала Леснинского: хотелось спрятаться куда-нибудь, где хотя бы нет ветра, но платформа была абсолютно пуста. К счастью, на ней оказалась одна низкая скамейка, сделанная из двух больших досок, соединенных железными прутьями, и не пришлось сидеть на полу. Но никакого навеса или «домика» с кассой не наблюдалось. «Интересно, как же здесь людям ждать электричку, когда дождь? Хотя кто тут ее ждет-то… только такие же «сталкеры», как я», — заключил Леснинский. А Леснинского, в свою очередь, заключил в объятья холод. Стало совсем темно, и только четыре бело-синеватых фонаря освещали платформу.

«Сорок семь минут… сорок шесть…». Леснинский не знал, чем заняться, чтобы хоть чуть-чуть ускорить медленный ход времени. Он достал из портфеля тетрадь и ручку и решил написать краткую заметку обо всем, что видел сегодня, но руки от холода перестали его слушаться. Вместо букв получались какие-то непонятные иероглифы. Леснинский решил встать и походить туда-обратно по платформе, надеясь, что ходьба его согреет.

Согревала она плохо.

Вообще, это томительное ожидание и этот истязающий холод можно было перетерпеть запросто, если бы ко всему этому не приплюсовалось усиливающееся с каждой минутой одиночество. «Когда я шел по городу, по трассе и даже по этой полуразрушенной деревне, одиночество не было настолько сильным, я его как-то не замечал. А теперь я понимаю, что я совсем один. Нет, никакой обогреватель, никакая супермощная система отопления, никакая июльская жара не дала бы мне столько тепла, сколько могла бы мне дать Аня, будь она сейчас рядом со мной»…

Наконец вдали показался огонек. «Электричка! — заорал в мыслях Леснинский, — Ну наконец-то я ее дождался!» Огонек постепенно становился все ярче, и стал сопровождаться стуком колес. Старая, дребезжащая электричка подошла к платформе и распахнула двери. Тамбуры манили тусклым и уютным светом. Леснинский вошел в вагон, который был абсолютно пустой. Состав тронулся и оставил позади угасший день.

XI

«Просто странно. Ну как я, волк-одиночка, недоделанный поэт с каким-то чудаковатым видом, могу даже думать о той, что прекрасней всех. Она всегда крутилась где-то в высшем обществе нашей группы, была рядом с самыми общительными и активными… А что оставалось мне, кроме как сидеть в сторонке, рисуя в тетради узоры, порой непонятные даже мне самому? Как всегда, был один. А теперь мечтаю обнять ее, идти рядом с ней по той самой аллее, на которой я ни разу не был, но которую так хорошо знаю… Но здесь, в этом вечно бегущем и вечно бьющем исподтишка мире живут другие люди. Они не плохие, просто какие-то другие. Они для меня настолько же чужие, насколько и я для них. Они хотят жить, они привыкли бороться, чего-то добиваться, они могут изменить себя, если им это будет необходимо. Я уверен, они многого добьются, ведь они — жители своего мира, и пусть им будет в нем хорошо. А я… просто не такой. Мне не хочется больше никакой борьбы… меня не закаляют проблемы, они только рождают во мне ненависть и раздражение… я не стремлюсь к выживанию, потому что я не держусь за этот мир… я в нем как будто временно, как в гостях… я постоянно живу в своей колбе, в своем внутреннем мире, где все по-другому… но периодически меня пытаются оттуда выдернуть, и мне это очень неприятно. Да, я не герой. Но почему-то героем в привычном понимании этого слова я быть никогда и не хотел. Не знаю, пусть говорят, что угодно. Но я про себя точно знаю одно: я не предам себя, свою индивидуальность, свой мир даже ради собственного счастья. Да, это странно. Но я не могу быть другим. Уж извините», — обращался мысленно Леснинский к разным людям, перебирая в голове как очень старые, так и недавние тяжелые разговоры на философские темы.

Электричка летела вперед, оставляя позади километры одиночества и тоски. За окном не было видно ничего: стояла полная темнота, и лишь огоньки редких платформ, заглядывающие в окна, давали понять, что это еще не космос. Ехать до Грачевки было около двух часов. Около одиннадцати Леснинский должен был выйти на холод. Мысль о ночевке не давала покоя.

«На улице плюс четыре. Грачевка — это маленькое село, меньше нашего Мерзкособачинска. Помню, в детстве мы ездили туда за грибами, и меня тогда поразило, что в поселке нет ни одного многоэтажного дома: он застроен какими-то полуразваленными двухэтажными бараками, между которыми втиснуты деревенские дома. Не город, не деревня… Но тогда мне было как-то все равно… Я был рад, что состоялась такая поездка. Для меня тогда даже простая поездка на электричке была чем-то необычным и удивительным, как будто аттракционом. А потом мы ходили по лесу, в котором было так тепло, солнечно, и между ветвей пели птицы на разные голоса… Правда, ни одного гриба я так и не нашел, хотя остальные участники похода набрали по целой корзине каждый… Но ведь и это тоже было не важно. А сейчас мне придется, спустя двенадцать лет, ночевать в том же лесу, на земле, в дикий холод, пронизывающий насквозь. Но мне достаточно только подумать о том, что бы могло быть, если бы я не уехал, как в моей душе загорается огонь сопротивления, который согревает меня изнутри. Лучше я замерзну насмерть в лесу, в сотне километров от дома, чем стану выполнять чужие приказы, которые не позволяют не то, что игнорировать, а даже обсуждать. Я ненавижу войну и рабство, и предпочту им мучение холодом».

За все то время, пока Леснинский ехал в электричке, кроме него в вагоне никого не было, лишь на одной неприметной платформе, уже во второй половине пути, зашел дед с большой сумкой-тележкой. Проехав четыре остановки, он вышел обратно в темноту, на каком-то другом, таком же неприглядном и пустом остановочном пункте. «И куда он ехал? И откуда? И зачем? В среду вечером, на последней электричке, в местности, где мало даже деревень…» — подумал Леснинский: «Да и какое мне, собственно, дело… Мне, кстати, тоже, скоро выходить».

Вскоре хриплый голос, записанный когда-то давно и изо дня в день повторяющий одно и то же, объявил: «Уважаемые пассажиры, наш электропоезд прибывает на конечную станцию Грачевка». Состав стал замедлять свой ход. Леснинский вышел в тамбур. За окном появились двухэтажные дома, те же бараки, которые Леснинский видел двенадцать лет назад. А вот и огоньки станции, обычной сельской станции с низкими платформами и без переходного моста. Электричка остановилась и распахнула двери в царство холодных ветров. Леснинский вышел на платформу. Она была пустынна. Из других вагонов электрички вышли в общей сложности четыре человека; все они уходили к началу состава и обходили его с головы, устремляясь куда-то влево: очевидно, в той стороне был основной выход в «город». Леснинский решил пойти туда же. «Для начала надо найти расписание и узнать, во сколько первая электричка… Нет, вы что, подумали, что обратно?» — обращался он к мнимым собеседникам: «Нет, конечно, дальше. Хотелось бы, конечно, чтобы была она прямо сейчас, но на это надежды мало. Скорее всего, мне придется все-таки ждать здесь до утра. И где это расписание? Может быть, на здании вокзала или внутри него. На платформе я его что-то не вижу, да и темно еще, освещение плохое. Придется идти к вокзалу, надеюсь, там никто меня не прищучит», — рассуждал Леснинский, оглядываясь по сторонам.

Обойдя электричку, он увидел старое, но весьма интересного, необычного проекта, двухэтажное здание вокзала. На втором этаже свет не горел нигде, кроме центральной части здания, на первом светились только несколько окон: четыре в центре и одно где-то справа. Леснинский потянул на себя тяжелую, деревянную дверь, ведущую в здание вокзала. Пройдя своеобразный «подъезд», он очутился в просторном холле, пропитанном тусклым, темно-желтым светом. Холл был высотой в два этажа. Потолок в нем был поделен балками на квадраты, во многих из которых виднелись следы росписи: в одном выцветший от времени морской пейзаж, в другом красовались березки, одетые в свежий весенний наряд, а вот поезд, идущий под старым, паровым локомотивом… Стены холла были покрашены темно-бежевой краской, кое-где была отбита штукатурка. На уровне второго этажа по периметру проходил узкий балкон, по которому можно было перейти из одной части здания в другую, не спускаясь вниз. На стенах висели несколько двухрожковых бра, на которых в отдельных местах уже облупилась позолота. Вся атмосфера, царившая в холле, навевала железнодорожно-романтическое настроение. «Наверное, приятно было бы сидеть здесь, ожидая поезда, и мечтая о предстоящем путешествии», — думал Леснинский: «Но почему, почему вся эта красота обречена на медленное разрушение временем? Почему здание вокзала не реставрируют? Не знаю, какой оно имеет статус, но я бы назвал его памятником архитектуры. А вообще, понятно, почему… Да кому оно нужно? Сейчас, наверное, этим вокзалом почти никто не пользуется», — в который раз ответил Леснинский на вопрос, поставленный самим же собой. «Однако я замечтался. Пора искать расписание» — мысленно пнул себя Леснинский и направился влево, по узкому коридору попав в кассовый зал. В нем, как и в холле, не было ни души. По правой стороне тянулся ряд касс. Все до единой были закрыты.

«Что-то мне это все напоминает кадры из фильма «Темные этажи». К счастью, это не больница, как было в фильме, а вокзал — куда более приятное для меня место», — подумал Леснинский. На противоположной, левой стене были развешаны какие-то плакаты. Среди всяких правил, объявлений и реклам Леснинский нашел расписание пригородных поездов. «6:19», согласно ему, было временем отправления первой электрички в нужную сторону.

Оставалось еще около семи часов. Пришло время искать место для ночлега.

XII

Вокзал. Место, ассоциирующееся у многих с грязью, вонью, антисанитарией и суетой, у Леснинского, напротив, вызывало только приятные ассоциации. «Вокзал… В стародавние времена он всегда казался мне чем-то волшебным и прекрасным. Это здание, открывающее дорогу вдаль, туда, где я еще не был, или был, но хочу побывать снова. Это стук колес, это приятный запах горящих дров, которыми топится титан в вагоне, это медленно уходящие вдаль маленькие красные огоньки последнего вагона, который вскоре исчезает где-то между небом и землей, в лучах заката… Раньше мне было интересно просто побывать на вокзале, посмотреть на поезда, не говоря уж о том, чтобы куда-нибудь поехать. Только вот мне очень редко приходилось там бывать. Для меня в те годы было хорошей новостью, что в следующие выходные надо кого-нибудь встречать. Значит, можно будет побывать на вокзале, и хоть одним глазком взглянуть на поезда. А сейчас я вроде тоже на вокзале. Только здесь никого нет, не гремят поезда, не объявляет информатор… И нет никакого ощущения путешествия. Потому что это и не путешествие, это — побег. И мне надо искать место для ночевки. Но есть у меня одна идея… Если я хожу по этому зданию уже минут десять, и до сих пор не встретил никого. Значит, возможно, здесь никого и нет, и не будет до самого утра, когда пойдет первая электричка. Тогда я могу заночевать прямо здесь. Да-да, спать на вокзале. Нужно поискать здесь лавочку. Да, здесь нет комфорта. Но в том и есть основная разница между путешествием и побегом, что в процессе побега можно иногда пренебречь и комфортом, и возможностью сделать хорошие снимки, и удобным расписанием. Путешествие ради процесса, а побег — ради результата. Здесь, по крайней мере, достаточно тепло, градусов семнадцать будет. Я знаю свою вечно замерзающую натуру, поэтому тепло для ночевки будет важнее всего. Нет, важнее всего, конечно, не попасться в лапы тем, с кем даже встречаться мне не надо. А тепло на втором месте». И с этой мыслью Леснинский отправился искать то, что хоть как-то отдаленно могло напоминать кровать.

«Я не знаю, зачем в таком маленьком селе такой большой вокзал, но это прекрасно, что он здесь есть, и что он попался мне на пути. По идее, здесь где-то должен быть зал ожидания. Постойте, а это что?» На двери справа висела черная табличка, классическим образом прикрученная двумя шурупами, на которой была выгравирована надпись: «Зал ожидания».

Леснинский толкнул приоткрытую дверь. Со скрипом она отворилась.

Скрип старой двери показался невообразимо громким на фоне полной, звенящей и даже немного пугающей тишины. «Этот предательский скрип мне сейчас совсем ни к чему», — подумал Леснинский. Он зашел в большое помещение, похожее на школьный класс, в котором вместо парт находились ряды соединенных друг с другом пластиковых сидений, какие обычно и бывают во всех общественных местах, где посетителям приходится чего-то ждать. «Да, это место подойдет для того, чтобы переждать одну ночь», — подумал Леснинский и прошел ближе к концу зала, где и расположился на нескольких стульях, как на диване.

XIII

Только приземлившись на стулья, Леснинский понял, насколько сильно он сегодня устал. Он стал перебирать в уме события прошедшего дня: «Поход в вуз, нелепая ситуация во время занятия, когда я прослушал вопрос преподавателя, находясь вне времени и пространства… разговор с Аланиным, вычисление расписания электричек, дорога до Кореньков пешком с заходом в супермаркет, улица со злыми собаками, закат на шоссе, полузаброшенная деревня, томительное ожидание электрички, долгожданный ее приход, поездка и осмотр весьма необычного вокзала, — ведь все это было сегодня! Число всех событий, произошедших в один день, достойно как минимум недели. И теперь пришло время отдохнуть. Скорей бы мной завладел сон», — думал Леснинский.

Но сон никак не приходил, несмотря на усталость. В голове проносились тысячи мыслей, перебивая одна другую. Эти мысли были совершенно разные: меню раздумий составляли воспоминания о далеком прошлом, сюжеты из совсем недавних дней и ночей, какие-то отвлеченные темы, которые, на первый взгляд, были совершенно не к месту и времени: ну почему, например, сейчас вспоминалась прогулка по парку в семилетнем возрасте? Сейчас, двенадцать лет спустя, и здесь, в сотне километрах от того парка… А вот почему-то она вспоминалась. Некоторые события, даже из очень далекого прошлого, запоминаются невероятно четко, до мелочей, и сохраняются в человеческой памяти видеозаписями, которые можно прокручивать сколько угодно раз, снова и снова… И записи эти уже не стереть, не удалить… И маловероятно, что они удалятся сами.

В раздумьях пролетел еще час. «Побег, — думал Леснинский, — интересная штука. На него, обычно, решаются от безысходности. Но в процессе самого побега безысходность уже начинает ослабевать. Сейчас уже не все так плохо, как было еще часов восемь назад. Я уже бегу. Да, сейчас я просто лежу и пытаюсь уснуть. Но все равно я бегу. Побег как-то окрыляет…»

Время шло не так медленно, как в минуты ожидания электрички в Кореньках. «Лежанка» из четырех стульев была жесткой, но все же она была лучшим вариантом: вторым вариантом была только земля. Стучаться к кому-нибудь в дом, чтобы попросить переночевать, в сложившейся ситуации было очень опасно, да и к тому же Леснинский, человек, отличавшийся особой стеснительностью, не мог бы этого сделать.

На смену воспоминаниям и размышлениям на отвлеченные темы как-то внезапно и совсем не к месту пришла страшная мысль. «Ведь может произойти такое…» — думал Леснинский, — «что этот мир, куда я иду, мне совсем не придется по душе. И я разочаруюсь в нем. И тогда что? Опять бежать куда-то дальше, а куда? Куда? Но, надеюсь, конечно, что такого не будет. По рассказам дяди Ханеса и Аланина для таких людей, как я, тот мир будет благоприятен. По крайней мере, это будет хотя бы что-то новое, просто смена обстановки. В любом случае, куда-то бежать надо было, и это надо было делать немедленно. И в такой момент, когда ты полностью отравлен жизнью, пропитан ее ядом с ног до головы, и ты уже собираешься бежать, уже не важно, куда именно, хочется просто бежать, бежать, бежать…»

Страшные мысли начинали постепенно уходить, сменяясь спутанными историями и обрывками воспоминаний. Начал подступать сон. Еще несколько минут, и день, наполненный доверху событиями и движением, станет страницей исторической хроники.

Сквозь полусонное марево Леснинский услышал скрип двери. Точно такой же пронзительный скрип, который часа полтора назад сопровождал открытие двери им же самим. Не успевший воцариться в полную силу, сон мгновенно развеялся. Леснинский затаился и старался не двигаться. За рядами сидений не было видно, кто вошел.

«Все! Мне крышка! — подумал Леснинский, — Хотя, на самом деле, это может быть всего лишь другой пассажир или просто бродяга, зашедший переночевать, такой же странник, как и я». Удивительно, сколько мыслей проносится в голове человека за несколько секунд, когда происходит какое-либо чрезвычайное для него происшествие. И первая мысль, почему-то, всегда самая страшная.

— Здесь кто-нибудь есть? — звонким, дисциплинарным голосом спросил вошедший.

«Кто бы он ни был, не буду ему отвечать», — подумал Леснинский.

Секунд на пять воцарилась полная тишина. Постояв немного у двери, как учитель в классе, неизвестный человек отправился по рядам. Дойдя до конца зала, он заметил Леснинского.

Это был человек довольно высокого роста, в синей форме и фуражке, с невероятно важным выражением лица, как будто он заведует огромной транспортной компанией или владеет нефтяным месторождением.

— Что вы здесь делаете?! — строгим тоном обратился он к Леснинскому.

— Я… жду электричку! — не растерявшись, ответил последний.

— Первая электричка будет только утром! — отчеканил человек в форме.

— Ну… вот я ее и жду, — ответил Леснинский.

— А вы знаете, что вокзал по ночам закрыт для пассажиров, ночью поездов здесь нет, и заходить в здание вокзала запрещено?! — с наездом спросил охранник.

— Так откуда же мне знать: у вас ничего не написано… И, к тому же, если нельзя заходить, то почему дверь была открыта? — переспросил Леснинский. Он старался говорить спокойным и рассудительным тоном, чтобы охранник не смог ничего заподозрить.

Заявление Леснинского насчет открытой двери подействовало на охранника, как красная тряпка на быка. Его чрезвычайно возмутило то, что человек, незаконно находящийся ночью в здании вокзала, еще и указывает ему на его же ошибки. Охранник побагровел от злости и приказным тоном объявил:

— Убирайтесь отсюда немедленно, пока я не вызвал милицию!

— А чем я мог вам здесь так помешать? Разве я что-то здесь сломал, испортил? Нет. И не собираюсь, — таким же спокойным голосом продолжал говорить Леснинский. То, что жалкий человечишка перед лицом власти стал качать права, разозлило охранника еще больше.

— Уходите немедленно! Посторонним людям на вокзале запрещено находиться по ночам!

— Ну, если я уж настолько сильно вам мешаю, то я уйду. Прощайте.

«Навсегда», — добавил Леснинский, скрывшись в дверях.

XIV

Охранник, невероятно гордый собой, задернув нос, вальяжной походкой отправился дальше по коридору. Как же! Он ведь сделал сегодня важное дело! Выгнал с вокзала постороннего человека, латентного террориста! Можно сказать, подвиг совершил!

Леснинский же спустился на первый этаж и, кинув куда-то в темноту неодобрительный жест, который был, очевидно, адресован всему мироустройству в целом, вышел вон. Леснинский в момент неприятного разговора с охранником только внешне казался спокойным: в его душе все бушевало; это раздражение, сопротивление создавало настолько сильную эмоциональную энергию, что, преобразовав ее в физическую, можно было бы свернуть горы. «Вот каких людей я, мягко говоря, не особо уважаю, так это подобных здешнему охраннику. Ну вот чем я ему помешал? Я же ничего здесь не ломал, государственное имущество не портил и не разворовывал, не напивался в стельку и не дебоширил… Я просто зашел переночевать. Ведь ничего с вокзалом не случится от того, что я в нем семь часов полежу. Ну, в конце концов, попросил бы он с меня денег, за то, что я у него ночую, как в гостинице, я бы ему заплатил. Так нет ведь! Для таких людей приказ свыше важнее всего: и доброты, и сострадания, и справедливости. И таких людей я уже встречаю, к сожалению, не в первый раз», — думал Леснинский, нервно теребя брелок на сумке.

«Однако, все закончилось не самым печальным образом», — думал Леснинский, — «по крайней мере, он ничего не заподозрил. Наверное, подумал, что я просто бродяга или бомж. Но теперь придется проводить остаток ночи где-то на улице. Только где?»

Так и побрел по дороге. По полутемной ночной дороге, еле-еле освещенной тускло-оранжевыми сельскими фонарями, висящими на классических деревянных столбах с диагональной подпоркой, расположенной с обратной от дороги стороны. Да и дорогой-то это было назвать трудно: бесформенный слиток грунта и колдобин, протянувшийся сквозь уснувшее село. По сторонам проплывали двухэтажные деревянные бараки, между которыми были совсем невпопад понатыканы деревенские дома. Скамейки возле подъездов, лишенные в ночное время старушек-сплетниц, белье, развешанное для просушки на турниках, покосившиеся низенькие заборчики… Не подающий надежды магазин, закрывающийся каждый вечер совсем рано… О том, какой в нем ассортимент, страшно подумать…

Вся эта картина совсем не навевала того приятного и, в то же время, немного грустного ощущения встречи с забытой стариной, какое бывает, например, тогда, когда ты увидел на прилавке конфеты, которые не покупал уже пять лет. Вид этого села, медленно-медленно приходящего в запустение, навевал только невыносимую тоску и уныние и действовал угнетающе.

«Да, конечно, здесь не такая разруха, как в Кореньках, — думал Леснинский, — Но тамошние заброшенные дома, скорее, вызывали какие-то «сталкерские» чувства, перемешанные со светлой грустью. Сейчас же меня захлестнула настоящая безысходность. Ведь здесь, в этих бараках живут люди. Пока это село еще не опустело полностью. Но проходит время, молодежь уезжает в города, чтобы поступить в вузы, покидая знакомые дома и теснясь в общежитиях. А в селе остаются одни старики, и с последним из них уходит в небытие весь населенный пункт».

«Да, странный я все-таки человек. Пока все учатся, стремятся чего-то достичь, борются с проблемами, суетятся, все время куда-то спешат, закрыв глаза на временные трудности, ищут престижную работу с достойной оплатой, создают семьи и заводят детей, я, бросив учебу, покинув знакомый с детства город, днями и ночами, как бирюк, брожу по незнакомым селам, мечтая найти дорогу в другой мир. Однако последнее время у меня появилось какое-то новое чувство, которое раньше меня почти никогда не посещало. Это предчувствие конца, когда уже терять нечего, и можно принимать самые рискованные и немыслимые решения, как, например, вот этот побег. И еще — это чувство невыносимой усталости. Эта усталость не от учебы и домашних заданий, или какой-либо другой работы… Это усталость от жизни. Я устал жить, устал от постоянных разочарований, от колких событий, — мне они больше не нужны. Я хочу покоя…» — задумался Леснинский, машинально шагая вперед по улице и не обращая внимания почти ни на что вокруг.

Улица подошла к своему логическому завершению. Закончилась она Т-образным перекрестком. Прямо идти было дальше некуда: только налево или направо. Леснинский, ни секунды не раздумывая, повернул налево.

Почему именно налево? Это не было известно даже ему самому. Он опять шел, как будто, по указаниям своего внутреннего голоса, который стал для него личным сортом навигатора.

Леснинский посмотрел на часы. Была половина второго. Странно, но после разговора с охранником напрочь исчезло желание спать. Теперь приходилось искать, скорее, не место для сна, а место для пережидания ночи.

XV

Очередная улица мало чем отличалась от предыдущей. Разве что тем, что по правой ее стороне тянулся непроглядный лес, а дома были только слева. Вот по левому борту прошло одноэтажное здание школы, отделанное невзрачной серенькой плиткой. Чуть дальше — «круг» с автобусной остановкой, на которую автобус приезжает, наверное, раза три в сутки.

Пройдя метров двести после перекрестка, Леснинский снова уткнулся в то, от названия чего, возможно, произошел его псевдоним. В лес. Сама улица поворачивала налево, и пойти дальше по ней означало двигаться в обратную сторону, параллельно той, первой улице, с которой начался этот ночной путь. Игнорируя дорожную разметку, неутомимый странник рванул прямо. А вот прямо и все тут. Интуиция вновь не подвела Леснинского.

Войдя в лес по узкой тропинке, метрах в пяти он увидел самодельные столик и две лавочки, построенные, очевидно, для отдыха на природе.

Осенней ночью делать шашлык и петь песни после седьмой рюмочки желающих не было, и на скромной деревянной скамеечке можно было устроиться. Роль подушки может сыграть сумка. Это могла бы быть прекрасная ночевка на свежем воздухе, если бы не один камень преткновения: ХОЛОД.

На улице было градуса четыре выше ноля. Так, если подумать, ничего страшного. Ведь выходят же люди на улицу и в ноль, и в минус двадцать. Но одно дело идти и, тем более, идти быстрым шагом по улицам, и совсем другое — находиться постоянно на одном месте, и еще знать, что это надолго.

Во время этой ночной «прогулки» Леснинский совсем не чувствовал холода. Он почти даже забыл о холоде, уйдя в размышления о вечном и глобальном. И вот теперь, найдя подходящее место, где можно пересидеть ночь, он как будто встретился с холодом вновь. Старый враг, отступив на некоторое время и дав о себе забыть, вернулся и ударил с новой силой. Так бывает, когда после летних каникул возвращаешься в школу и вновь получаешь укол саркастической фразочкой от человека, который над тобой издевался в прошлом учебном году.

Холод пронизывал насквозь, куртки как будто не было, она уже не давала тепла. Потоки леденящего воздуха, не зная пощады, проникали прямо в душу. «Кто бы мог подумать, что холод, обычный холод, может быть так невыносим. Раньше, в далекие времена, когда я еще не был отравлен жизнью, я каждые выходные, даже лютой зимой, рвался гулять на улицу, где проводил много времени, совсем не ощущая холода. Да, я был постоянно в движении, тепло одет, но все же… Не это одно спасало меня от холода. Я был счастлив, мне было все интересно, утром я был в предвкушении прогулки, а под конец прогулки уже думал о вечере, ведь вечер не последнего выходного дня — это больше, чем просто прекрасно. Но то было тогда, давно… А сейчас… Только одиночество, тишина и деревянный столик с лавочками».

Леснинский решил даже не смотреть на часы. Он знал, что время будет тянуться очень-очень медленно, как тогда, в Кореньках, где пришлось ждать электричку. Перчаток не было: руки замерзали и начинали неметь, и приходилось постоянно тереть их друг об друга, чтобы хоть как-то согреть.

Леснинский решил было бросить свою ночлежку и пойти снова походить по улицам, чтобы было теплее, но понял, что вставать и куда-либо идти уже совсем нет сил. Он достал телефон, чтобы поиграть в «Diamond Rush»: на сегодняшний день это была его любимая игра — бегать человечком по комнате с препятствиями и собирать алмазики — однако через пять минут отключил игру. В некоторых случаях может наступить такой момент, когда нет сил уже даже на занятия, которые обычно приносят удовольствие.

Холод сковал волка-одиночку окончательно, и отобрал у него последние капли драгоценной энергии, оставшиеся после чрезвычайно долгого и пестрящего событиями дня.

Наступил момент отчаяния. Никакие попытки согреться или как-то обмануть свой организм, отвлекшись чем-то от холода, не приносили успеха. «В любом случае, я либо дождусь утра, либо помучаюсь еще немного, и просто умру. Первый вариант мне нравится больше, но и второй мне давно уже не страшен. Страшнее было бы, если бы меня заставили вечно жить в этом мире, без малейшей надежды на то, что я когда-либо и каким-либо образом смогу из него уйти. Если я умру, утром меня найдут, будут по базе данных выискивать моих родственников и, узнав, что все уж давно разъехались, а иных вообще нет на свете, похоронят меня где-нибудь на сельском кладбище, с неохотой выделив на это деньги из областного бюджета. Я не хочу, чтобы над моим телом надругались патологоанатомы, и поэтому оставлю на этом столике заявление, которое всегда ношу в сумке из-за того, что кончина может наступить в любой момент, например, вследствие несчастного случая: дескать, оставить мой внешний облик в целости и сохранности. Так и придет конец Леснинскому, недоделанному поэту и вечному страннику. Если же я дотяну до утра, то тут все понятно: ждет меня снова электричка. Отъезд куда-то дальше, на север».

«Но больше всего я хочу сейчас, чтобы она оказалась рядом со мной. Смешно, смешно даже думать об этом, мне никогда не удавалось даже поговорить с ней или посидеть за одной партой. Однажды только, всего один раз, мне удалось с ней поговорить… Хотя, даже и не совсем поговорить… Просто побыть рядом считанные секунды. Чем-то ее заинтересовал мой брелок, сделанный в виде уменьшенной копии игральной карты, девятки червей, запаянной в прозрачный пластик. В один из первых дней учебы она подошла ко мне, даже и не подошла, а будто бы подлетела на крыльях, как сказочная фея, на одно мгновение… «Какой интересный у тебя брелок», — сказала она, и тут же упорхнула вдаль. Невозможно описать словами, что я чувствовал в эти необыкновенно короткие и, одновременно с этим, бесконечно долгие секунды… Именно в тот момент она, прекрасная Аннет, коварная колдунья, пронзила меня своим взглядом, как ударом молнии, оставив в моей душе лишь капли теплого весеннего дождя…»

«Она тусовалась в кругах Бутаева и Холодова, тех одногруппников, которые относились ко мне с презрением и сторонились меня. Однажды, проходя мимо них по коридору, я услышал обрывки их разговора обо мне, в котором довольно отчетливо прозвучало слово «долбанутый», следующее сразу же после моего имени. Она поддерживала собеседников, кивала головой… Не знаю, с чего вдруг они решили меня обсудить: возможно, на предыдущей паре я опять сказал что-нибудь странное и не к месту. Она очень далека от меня, девушка из совершенно другой среды, которая меня, скорее всего, рассматривает как вообще бесполое, аморфное и непонятное существо, которое вместо зоопарка почему-то находится в ВУЗе. Но вот эта невозможность быть с ней вместе только придает еще большую остроту моему чувству. Она для меня как запретный плод, который всегда сладок.

Не знаю, увидит она когда-нибудь это или нет, но я напишу».

Леснинский еле двигающимися пальцами достал из сумки блокнот и ручку, вырвал листок и начал писать записку. Буквы получались невероятно кривыми, от холода руки утратили возможность выводить символы каллиграфическим почерком, каким мог писать Леснинский всегда, когда тепло. Буквы приходилось делать максимально похожими на печатные, чтобы их хоть как-то можно было разобрать. На выгравировывание короткой записки ушло минут тридцать, хотя в условиях теплого помещения это не заняло бы и десяти минут. С улицы, проходящей совсем близко от места отдыха, светили фонари, которые в этой части села, к счастью, оказались довольно яркими. По площадке со столом и скамейками был небрежно, пятнами разбросан оранжевый свет, и его было достаточно для того, чтобы можно было разглядеть текст.

«В этот час, который может стать для меня последним, я не могу не признаться тебе во всем. Ты можешь отнестись к этому как угодно: с иронией или безразличием, но я не могу не сказать этого. Я безумно влюблен в тебя, хоть и понимаю, что мне не стоит даже надеяться на ответное чувство. Для меня чувства всегда были сильнее и важнее разума, и никакими доводами я не могу заглушить эту неуместную, безответную и бесконечную страсть к тебе, и даже если я буду на сто процентов уверен, что ты никогда не станешь моей, это чувство не сможет угаснуть.

Твой тайный обожатель, недобитый романтик, Леснинский.

Сию записку просьба передать Нюте Ладинской, студентке Мерзкособачинского городского университета, группы «В-8», 2 курса».

Записка была положена на видное место. Вероятность, что она дойдет до адресата, была чрезвычайно мала. Но ведь всякое бывает.

«Да, конечно, — думал Леснинский, — кто-нибудь из обывателей мог бы назвать всю эту историю несчастной любви, записок в никуда и всего прочего «соплями» или «показухой». Мне часто приходилось слышать в последнее время такие определения по отношению к чувствам других людей, поражает также число записей в Интернете на подобную тему. Пришло поистине страшное время, когда люди стали называть чувства соплями. Вообще-то, сопли бывают при ОРЗ, а при безответной любви бывают чувства. Да, я сентиментальный человек, я могу плакать после прослушивания грустной песни. Возможно, из-за того, что чувства для меня так важны и всегда так ярки, мне неприятно, когда их сравнивают с физиологическими явлениями».

«Я ничего не оставил этому миру, я всегда был волком-одиночкой, сочинял какие-то второсортные стихи, но сочинял их от души… История моей безответной любви невероятно примитивна, но все же, возможно… Возможно и такие люди, как я, будут кому-нибудь интересны, и кто-то хоть один раз вспомнит обо мне, когда меня уже не будет».

«А теперь я буду просто лежать и смотреть на небо. Что бы в итоге со мной не случилось, ведь мне уже ничего не остается…» С этой мыслью Леснинский лег на скамейку, положив под голову сумку, сложил руки на груди и уставился в небо, темно-серое ночное небо, по которому в случайном порядке были разбросаны черные облака.

XVI

Спокойно, полусонно тянулись минуты. Не осталось больше никаких тревог, никаких забот, все, как будто, стало абсолютно безразличным.

Погода не изменилась: просто холод превратился во что-то обыденное, вошел в привычку, и казалось, как будто всегда так и было. Перед глазами снова начали мелькать какие-то причудливые картинки, и непонятно: сон это, или нет… Облака, еле заметные на ночном небе, рисовали какие-то узоры, и вдруг эти узоры оживали, становясь цветными, приобретая смысл, сюжет, сценарий… После — все снова рассеивалось, и становилось обычным небом…

Леснинский лежал на скамейке, почти не двигаясь. Время шло уже не так медленно: его, скорее, вообще не было. Ход времени не ощущался: казалось, что все происходит просто сейчас. А сколько длится это «сейчас», когда оно началось и когда закончится, было неизвестно… Да, впрочем, как-то и не было никакой необходимости это знать. Время и пространство переплелись друг с другом, стали непостоянными и изменчивыми и начали играть в какую-то странную игру…

Внезапно, Леснинский, как будто получив удар током, открыл глаза и подскочил на скамейке. Был ли это действительно сон, или что-то другое, какое-то неизведанное состояние человека, до сих пор оставалось непонятным, как неясной была и причина столь резкого выхода из этого состояния. Леснинский сразу же взглянул на часы: было пять четырнадцать. До электрички оставалось чуть больше часа, и пора было идти.

Странные, какие-то смешанные чувства завладели Леснинским в этот момент: с одной стороны, это невероятная усталость, измождение, недостаток сил, с другой стороны — радость от того, что ночь, эта мучительная ночь, которую необходимо было переждать, наконец-то ушла в историю. Но, кроме того, было и еще одно чувство… Его достаточно сложно описать словами: наиболее точно его можно назвать утренним чувством путешественника. Оно появляется тогда, когда утро начинается, скажем так, не совсем обычным образом: например, когда надо встать очень рано, чтобы куда-нибудь поехать. Когда все еще спят, а ты специально, не пожалев драгоценных часов сна, взлетел в выходной по будильнику, и собираешься в дорогу. И все утро становится как бы преддверием поездки, ее первой, вступительной, но неотъемлемой частью, и такое утро уже не может быть другим… Оно пропитано каким-то воодушевлением, ведь вот-вот хлопнет дверь, и впереди откроются бескрайние дали, будет и стук колес, и шум вокзала, и медленный-медленный отъезд от платформы, и мелькающие огоньки за окном, и выход на дальней станции, и все это будет не когда-нибудь, а сейчас, не просто скоро, а именно сейчас! Но ведь в этот раз утро, все же, не совсем такое. Нет привычных предпоездочных действий, таких, например, как наполнение термоса, проверка наличия железнодорожного билета в сумке, выход из дома на улицу, когда только-только выпала утренняя роса, и воздух необычайно свежий… Или, уже в процессе поездки, такой же утренний выход из гостиницы в городе N, с тем только отличием, что начинается не вся поездка, а какой-либо из ее дней.

Да и сейчас, вроде бы, даже и не поездка, а побег… И трудно назвать гостиницей ту площадку для отдыха на природе, где провел ночь бедный волк-одиночка. Но все же, несмотря на все это, несмотря на невыносимую усталость и упадок сил, это утреннее чувство путешественника появилось. Появилось темным утром, до рассвета, когда надо было идти из холодной «ночлежки» на вокзал, куда должен был подойти не какой-нибудь комфортабельный и ярко раскрашенный фирменный поезд, а обычная, задрипанная пригородная электричка, которая пойдет в неизвестность.

С пунктом назначения было, действительно, не все ясно. Первая электричка доставила беглеца из Кореньков — полузаброшенной деревни — в Грачевку — замшелое село. И там, и там вероятность попасться в лапы к людям приказа, охотникам за пушечным мясом, была невероятно мала. Следующая же электричка шла в столицу. Перед путником встал выбор: либо выйти на какой-нибудь неприметной станции, километров за двадцать до конечной, и дальше каким-то образом обходить столицу вокруг, либо рискнуть, и все же ехать до конца маршрута.

Леснинский пока не определился с тем, до какой станции все-таки ехать. С одной стороны, выйти в очередной деревне или селе было куда безопаснее. Но как, как оттуда добираться дальше? Обходить столицу пешком даже на расстоянии километров пяти от нее было бы слишком долго, да и где бы узнать дорогу. Не было даже никакой карты, а идти наугад, по компасу… уж слишком здесь дремучие леса, слишком много в них бурелома и прочих преград, заставляющих сворачивать, да и без этого заблудиться ничего не стоит.

Но дело было не только в этом… За всю свою жизнь Леснинский ни разу не был в столице. Серость, примитив Мерзкособачинска казались следствием его провинциальности, столица же представлялась современным мегаполисом из стекла и бетона, где все почти так же, как бывает в фантастических фильмах о будущем. «Хоть одним глазком бы взглянуть на главный город этого мира, перед тем, как этот мир покинуть насовсем», — мечтал Леснинский. Однако внутренний голос подсказывал ему все же выйти в Ивановском — станции, расположенной километрах в двадцати не доезжая столицы.

«Я не знаю, как я буду добираться от этого Ивановского на другую сторону области, чтобы сесть на следующую электричку в очередном безопасном месте, — но пока я даже не хочу об этом задумываться. При всем моем желании посетить столицу, при всем удобстве и простоте этого маршрута, внутренний голос мне упорно начинает твердить, что не стоит сейчас соваться в людные места. Да, внутренний голос меня еще никогда не подводил, и сейчас я надеюсь только на него».

Леснинский шел довольно быстрым шагом по впавшей в летаргический сон сельской улице. Рассвет еще и не думал заявлять о себе, осень заметно сократила день, взамен лишь добавив ему разноцветных красок. Половина шестого. Можно было не торопиться: до вокзала не так уж далеко. Но Леснинскому казалось, как будто времени осталось совсем мало, и он непроизвольно начал прибавлять шаг.

«Вот странно как устроен человек. То он опаздывает, бежит, нервничает, делает сто дел на ходу, и время летит необыкновенно быстро, то, напротив, ему приходится очень долго чего-то ждать, и стрелки движутся до невозможности медленно, как будто на часах садится батарейка. Мне кажется, что если сложить все то время, когда нам приходится ждать, с тем, которого нам не хватает, когда мы опаздываем (взятым с противоположным знаком), то получится примерно ноль. То есть избыток времени при ожидании и недостаток его при опоздании в среднем примерно одинаковы. И, если бы это время было распределено равномерно, нам бы никогда не приходилось ни ждать, ни догонять. Так вот нет же! К сожалению, все так просто только в математике. И как бы человек не планировал свой день… если он, конечно, это делает… как бы не расписывал его по минутам, ничего не выйдет. Все равно каждому из нас иногда приходится ждать, а иногда — пытаться обогнать время», — думал Леснинский, быстрым шагом двигаясь в сторону вокзала.

XVII

Спустя еще несколько десятков минут Леснинский оказался на вокзале. Зайдя в уже знакомый холл, он сразу же повернул налево и направился к кассам. «Больше всего мне сейчас интересно, где же этот охранник, выгнавший меня ночью? Что-то я его не наблюдаю… Народ появился, немного, но есть, ждут первую электричку. Вот зайдут сейчас какие-нибудь грабители, и где он?» — размышлял Леснинский.

Мысли о том, чтобы ехать в столицу, уже почти не возникало: слишком громко внутренний голос кричал об опасности такой поездки. В кассе был приобретен билет до Ивановского. Электричка уже стояла у платформы. Яркий желтый фонарь головного вагона освещал путь. Скорее, скорее… И дальше.

Через некоторое время электричка тронулась. Медленно проплывало за окном ставшее уже таким знакомым село Грачевка. Жуткая ночь прошла. По правому борту забрезжил рассвет. Небо становилось светлее, и в этой синеве окрестный пейзаж становился каким-то необыкновенно завораживающим… Поля, покрытые целыми облаками густого, какого-то ватного, будто бы искусственного тумана… Огоньки на платформах и в домах редких деревень, распластавшихся где-то вдали… Ярко-фиолетовый горизонт, из-за которого вот-вот должно появиться солнце, чтобы официально начать новый день, уже второй день этого побега…

Этот романтичный пейзаж захватывал полностью, и уже не было почти никаких мыслей, переживаний… То есть они как были, так и остались, но на время как будто отошли… Как будто вся эта картина куда-то отодвинула, столкнула на обочину все, что так грызло, мучило, огорчало, все эти бесконечные тяжелые мысли, и заняла их место. И лишь одно, одно чувство не смог сдвинуть в сторону даже этот невероятный железнодорожный рассвет…

«Почему, нет, ну почему я вижу эту прекрасную картину, и вижу ее один? Мне страшно, неимоверно страшно становится от того, что не найдется хоть один человек, с кем мы бы смогли вместе, через время, вспомнить этот рассвет… И не просто вспомнить, а одновременно, на одной волне представить эту картинку, в красках, в точности до мелочей! Нюта… Где бы ты сейчас ни была, кем бы ты меня ни считала, как бы ты ко мне ни относилась, не важно… Только тебе я посвящаю этот рассвет!»

Леснинский уже не замечал ничего, он как будто слился с пейзажем воедино, и просто смотрел в окно, полностью уйдя в свои размышления.

Спустя еще полчаса к путнику с серьезными намерениями начал подступать сон. Так бывает часто, когда после холода и долгой дороги пешком попадаешь в теплую электричку. Леснинский начал клевать носом. Он несколько раз почти засыпал сидя и просыпался каждый раз в тот момент, когда с головы из-за сильного ее наклона вперед слетала кепка. «Надо бы поставить будильник, чтобы не проспать свою остановку», — подумал Леснинский и установил сигнал на время, когда нужно было собираться к выходу. Электричка должна была прийти в Ивановское около девяти утра.

XVIII

Сигнал будильника, имитирующий звонок старинного телефона, прервал этот отвратительный сидячий сон. Он ничуть не прибавил сил: напротив, подарил невыносимо разбитое состояние на последующие несколько минут. «Следующая остановка — Ивановское», — объявила запись информатора.

«С одной стороны, если судить только по расстоянию, больше половины пути уже пройдено. Но эта часть дороги была довольно простой. А дальше… Предстоит как-то, совершенно неизвестным доселе путем обходить столицу и выходить на северное направление, а потом еще переходить границу… И как переходить границу миров? Аланин говорил, что между этими двумя мирами ее можно перейти просто пешком, как между странами. Да и после границы, надо найти хотя бы какой-нибудь поселок… И как там все, в этом Отличном Мире? Может, там и поселков никаких нет… А как-нибудь все вообще по-другому, что и представить невозможно. Это же другой мир!» — размышлял Леснинский, еле-еле отходя от тяжелого сна.

Можно предполагать… строить много разных предположений о том, что бы произошло дальше с Леснинским, как бы сложился его путь: дошел бы он через несколько дней до границы, был бы схвачен где-нибудь «людьми приказа» или просто развернулся бы и отправился домой, если бы не эта встреча… Такие встречи бывают не часто. Нет, скорее — такие встречи бывают очень редко. Таких встреч, вернее сказать, почти никогда не бывает.

Леснинский вышел на станции и окинул взглядом окрестности.

Ивановское на вид мало чем отличалось от Грачевки: те же деревянные бараки, те же ямы на том, что здесь называют дорогами, разве что яркая, солнечная погода, воцарившаяся сегодня с утра, немного развеивала унылую картину. Около станции был магазинчик, внешне похожий на маленький деревенский домик, который чудом оказался открытым.

Леснинский решил посетить местную торговую точку и приобрести какой-нибудь провизии. Справа, со стороны села, к магазину медленным шагом направлялся пожилой человек. Одет он был совершенно не по-здешнему: на нем была светло-серая кофта с какой-то эмблемой на рукаве, поверх нее яркая, разноцветная клетчатая безрукавка, тоже с какой-то надписью. В мире, где жил Леснинский, яркая одежда не пользовалась популярностью, а в определенной обстановке даже считалась дурным тоном, и, поэтому, почти никто так не одевался. Да и в продаже такого, как сейчас говорят, «шмотья», почти не было: ведь если нет спроса, то нет и предложений…

Неизвестного прохожего можно было принять скорее за иностранца, чем за местного жителя или даже иногороднего.

— Извините, — обратился незнакомец к Леснинскому, — Вы не знаете, как пройти на улицу Лесную?

— Ой, нет, к сожалению, не знаю, — ответил Леснинский, — я сам не местный…

И сразу же осекся. «Лучше никому не говорить, что я не здешний. Мало ли, кто это… Переодетый в иностранца «человек приказа», желающий обманом заманить меня в военкомат, например, как это сделали те люди, которые пришли ко мне в квартиру позавчера. Хотя это, конечно, скорее, мои фантазии. Вряд ли в таком глухом месте, где молодежи-то почти не бывает, будут ловить потенциальных солдат-срочников», — подумал Леснинский, но все же решил держаться подальше от незнакомого человека.

XIX

В магазине ассортимент оказался не таким уж бедным, каким он представлялся Леснинскому. Всякое по мелочи. Сделав несколько покупок, путник вышел на улицу и вновь увидел незнакомца: он сидел на лавочке возле магазина.

— Вот мы и снова с Вами встретились… — как бы между делом сказал тот.

«Вот черт! Он, кажется, шпионит за мной! — подумал Леснинский, — Или ему просто не с кем поговорить… Но все равно, надо сматываться!»

Странно… Невероятно странным было то, что внутренний голос в этот момент подсказывал Леснинскому обратное: как можно дольше оставаться около незнакомца.

— У вас не будет зажигалки? — спросил неизвестный, пока Леснинский еще не успел отойти.

— Нет, к сожалению, нет… — сказал Леснинский, не задумываясь остановившись и присев на лавочку рядом с незнакомцем. В этот момент путешественник-беглец как будто забыл все свои же правила безопасности на время побега: не разговаривать с кем попало, например.

— Вы, наверное, могли подумать, — начал незнакомец, — что я какой-нибудь карманник или назойливый пьяница-попрошайка? Нет, на самом деле, я просто бродяга. А Вы, если не секрет, путешественник?

— Да не то что бы даже путешественник… — ответил Леснинский, — я просто иду в один город и вот здесь у меня пересадочный пункт. А Вы, кстати, не могли бы мне подсказать, как попасть на север пригорода… ну, во Фроловку?

«Так, хоть у кого-нибудь я смогу спросить дорогу, — подумал Леснинский, — Тем более, этот дядька, видно по всему, вряд ли для меня опасен. Совсем он не похож на переодетого «человека приказа».

— А, ну так это ж просто! — ответил тот, — вон там станция, садитесь на электричку до столицы, а там надо перейти на другой вокзал, он рядом с этим, и до Фроловки…

— Ну да, это я знаю, но… дело в том, что мне хотелось бы ехать не через столицу, а каким-нибудь другим путем.

— А, понимаю, понимаю, — ответил Леснинскому незнакомец, — Вы хотите… ну, как бы сказать… чтоб Вас никто не заметил?

— Именно, — подтвердил Леснинский, — скажу Вам по секрету: я — беглец, и хочу пересечь границу миров, чтобы попасть в Отличный Мир.

Удивительно… За все время разговора у Леснинского почти не возникало мыслей наподобие «зачем я это говорю незнакомому человеку», «он же меня сейчас кому-нибудь сдаст», «мне не надо светиться» и так далее… Внутренний голос, как будто, блокировал эти мысли и настаивал на продолжении разговора.

— А ведь я сразу все понял. Увидев Вас здесь, я понял, что вы точно не местный житель, но сначала я подумал, что Вы просто путешественник… И не сразу до меня дошла мысль, что сейчас время призыва, тем более, началась локальная война, и загребают всех подряд. Эх, сколько я за свои десять лет бродяжничества видел и беглецов от призыва, и дезертиров, сбежавших уже из самих частей, сколько историй я от них услышал… Постойте, или Вы убегаете от чего-то другого? Ну, мало ли, всякое же бывает, враги какие у Вас есть, возможно…

— Видите ли, — начал Леснинский, — какая история… С одной стороны, Вы совершенно точно угадали: бегу я от военкомата. Но если бы только от него… Если бы это было так, я бы, скорее, просто скрывался в другом городе или в каком-нибудь селе, вот как это, а не искал бы дорогу в другой мир. Вы думаете, все это только из-за призыва? Он просто стал последней каплей. Слишком невыносима, слишком мучительна для меня стала серость, беспросветная серость последних лет… В какой-то степени, я бегу от своей же тоски. Родной с детства город стал для меня абсолютно чужим… Не знаю, приживусь ли я в этом Отличном Мире, понравится ли мне он, но, хотя бы, это будет сменой обстановки. Да, все, что я говорю, звучит как-то странно и вряд ли это может быть понятным…

— Если бы Вы знали… Если бы Вы знали, как я Вас понимаю! — неожиданно ответил старик-незнакомец, — я и сам, вот уже десять лет, бегу от своей тоски. И никак не могу убежать. Если позволите, я вкратце расскажу Вам свою историю. Кстати, меня зовут Арвидас Земетчин. На самом деле, фамилия эта не моя настоящая, это псевдоним по названию одного города… А Вас, если не секрет, как зовут?

— А я Дмитрий Леснинский. Кстати, Леснинский — это тоже псевдоним…

— Ну да, есть же такая станция в Отличном Мире — Леснинская… наверное, от этого происходит?

— Ух ты, станция? Надо же, а я и не знал, что такая где-то есть… Хотелось бы туда съездить… Нет, на самом деле, псевдоним мой происходит не от этого, и даже не от слова «лес», как думают многие… Просто, очень давно, еще лет десять назад, мне нравилась одна девушка, которую звали Леся… Я тогда еще учился в школе. Мое чувство к ней было безответным и довольно кратковременным, что было свойственно для тех времен, когда я мог влюбляться на пять минут… Когда страсть быстро загоралась, и так же быстро остывала… Сейчас такого уже не бывает… Я тоскую по другой, и чувство это уже ничем не убить… А так, времена прошли, а псевдоним остался. Ну да ладно, я что-то много говорю, мешаю Вам рассказывать свою историю.

— Да нет, что Вы, Вы ничем мне не мешаете, Вы просто ответили на мой вопрос, и мне это интересно. А я, знаете ли, тоже… вот Вы точно сказали это слово — «тоскую». Я тоскую по ней, все эти десять лет… Она была для меня всем… Мы встретились с ней совершенно случайно, противным дождливым осеннем вечером. Какой-то обыкновенный, примитивный уличный разговор сблизил нас. Мы невероятно быстро стали родными людьми, как будто были знакомы всегда… Мы жили на Лесной улице, друг напротив друга, и постоянно ходили друг к другу в гости. Я до сих пор помню нашу улицу, наши дома, герань на окне… все до мельчайших подробностей. Вечерами мы гуляли по пустынным переулкам, часами могли просто молчать, а порой говорили ни о чем… обнявшись, становясь единым целым… Я никогда более не встречал такого человека, с которым можно было бы общаться молча, передавая друг другу информацию как будто на уровне невидимых импульсов… и эта информация всегда передавалась без единого искажения. Когда Алина появилась в моей жизни, мне как будто все вокруг стало абсолютно безразлично… Куда-то исчезли все мои тревоги, переживания, все то, что раньше не давало покоя, будто бы растворилось в воздухе… И, хоть мы виделись только по вечерам и в выходные, мы всегда были вместе. Я знал, что у меня есть она, и все остальное казалось сущим пустяком… Это был, определенно, лучший период моей колдобинной жизни. У меня была родственная душа… А потом, в одну секунду, невыносимо короткую и безвозвратную секунду, она исчезла…

На глазах старика появились слезы. На несколько десятков секунд он прервал свой рассказ и молча уставился куда-то вдаль…

XX

— Так как же… как же так получилось, что вы с ней расстались? — спросил Леснинский.

— Один день, — продолжал Земетчин, — чтоб он был проклят, этот ясный, солнечный, не предвещающий никакой беды день!.. я как обычно возвращался с работы. Вечером накануне мы договорились с ней отправиться в небольшое путешествие, на два дня. Мы часто так ездили по каким-нибудь ближайшим городам, эти поездки были недорогими и недолгими, но, в то же время, невероятно интересными и незабываемыми.

Ничего не подозревая, я в прекрасном расположении духа поднимался по лестнице на второй этаж, где была ее квартира. Вот там, на этой проклятой лестничной площадке с сине-белыми стенами, меня и хватил удар, самый тяжелый удар из тех, которые когда-либо были в моей истории. Дверь оказалась заперта. В потайном ящике, куда она обычно клала ключ на тот случай, если куда-то уходила и предполагала, что я могу прийти чуть раньше нее, вместо оного я обнаружил записку. Развернув ее, я прочитал следующее:

«Прости. Я должна тебе признаться, я повстречала другого человека, мы знакомы уже полгода, и я без памяти влюблена в него. Сегодня я уехала с ним в другой город, не ищи меня, забудь меня. Я знаю, ты будешь очень расстроен, но я никогда бы не бросила тебя, если б меня не захлестнуло это пламенное чувство. Это чувство стало настолько сильным, что я уже не могу ни секунды провести без него. Ты очень добрый, честный человек, и я ничего против тебя не имею, просто… я сама не понимаю, как так получилось, что я полюбила другого. Я желаю тебе, чтоб ты был счастлив, и как можно скорее встретил другую, ту, которая не поступит с тобой так, как я. Но, поверь, я не могу остаться с тобой. Прощай.

Алина».

«Невозможно описать словами те чувства, которые захлестнули меня в следующие секунды, я даже почти ничего не помню… Наверно, эти чувства были настолько же сильными, как те, что захлестнули ее и заставили пойти на такой шаг, разом сменить все, перечеркнуть прошлое и отправиться в будущее, в котором мне уже не найдется места. Не помню, как я в тот день дошел до дома, зашел в свою квартиру, вспоминаю только тот момент, когда я уже сижу на диване в большой комнате, а передо мной серо-бежевая стена с порванными обоями, ее я помню точь-в-точь. Эта стена, в которую я смотрел несколько часов, до сих пор зияет у меня перед глазами, перегораживая горизонт моего воображения. К сожалению, я не умер. Это было бы лучше, но нет: дальше потянулись долгие, серые и мучительные дни. Дни, с виду, с точки зрения стороннего наблюдателя похожие на все предыдущие, но лишенные Алины, лишенные смысла.

Я перестал заниматься любимыми делами, забросил под лавку, в пыль все свои хобби, мне стало не до них, ничто не было интересно. По вечерам, сразу после возвращения с работы я пытался как можно скорее уснуть, но сон не всегда приходил сразу. Часами я просто лежал на диване и думал о том мучительном дне, о дне, после которого на самом дне оказалось мое настроение. Даже нет, не настроение, — это показатель переменчивый, — а все, все, что устоялось, стало стабильным, вошло в привычку, и без чего невозможна была спокойная и радостная атмосфера — все разом исчезло.

Думал я только об этом, потому что ни о чем другом думать уже не мог. Иногда я звонил кому-нибудь из знакомых, чтобы просто хоть с кем-то поговорить, но в результате вместо приятного разговора получался ожесточенный спор, и вместо поддержки со стороны я получал еще большую порцию негативных эмоций. Нет, ничего плохого эти люди мне не говорили, я звонил не кому попало. Я понимаю, они пытались меня поддержать, но от их жизнеутверждающих речей мне становилось только противнее. Можно только разумом понять горе другого человека, можно осознать весь ужас того, что с ним произошло, но невозможно почувствовать в точности все то, что чувствует он, как бы сильно этого не хотелось. Как ни крути, невозможно влезть в его чувства. Человек может примерить ситуацию на себя, но в этом случае — почти стопроцентная вероятность того, что у «испытуемого» она вызовет другие чувства, не такие, как у того, с кем это произошло, и не такие, какие мог бы ощутить в такой же точно ситуации кто-то третий. Может быть, более яркие, может быть, наоборот, более смазанные, приглушенные или… вообще какие-нибудь совсем другие. Вот здесь и начинаются непонимания, потом конфликты, философия, телефонные распри… Хотя на слух, со стороны, эти разговоры на конфликты или разборки совсем не похожи, просто обычные разговоры, но для меня они были слишком тяжелыми. Мне ничего не оставалось, как прекратить эти разговоры, утомляющие других людей, отрывающие их от своих дел и, к тому же, не приносящие в итоге никакого положительного эффекта мне, и полностью уйти в себя.

Она написала мне в той записке: «Найди себе другую». Плохо, оказывается, она меня знала. Другая-то мне не нужна. Абсолютно. Ее образ сохранился в моей памяти навсегда, он остался таким же четким, ярким и совершенным, и от него уже не избавиться, даже при желании. Но у меня, как раз, желания такого и нет, даже не надейтесь…»

Леснинский чувствовал, что с ним творилось что-то странное. Он, человек, который всегда больше любил говорить, чем слушать, сейчас уже долгое время с замиранием сердца слушает историю какого-то постороннего, неизвестного ему старика, как будто это не обычный рассказ случайного знакомого, а интереснейший роман в виде живой аудиокниги. И этот роман хотелось дослушать до конца. Леснинский как будто вообще забыл о том, что он бежит; он даже не задумывался о том, что время идет, и в один «прекрасный» момент стемнеет, а дни-то сейчас короче, и надо искать какой-нибудь транспорт хоть куда-нибудь, или место ночлега. Но об этом, на самом деле, задумываться действительно не было никакой надобности…

XXI

— И что же было потом? — спросил Леснинский.

— Прошли месяцы. Точнее, даже не прошли, а еле-еле проползли. Я стал понимать, что больше не могу существовать. Самым большим моим желанием было полное отключение сознания, чтобы ни о чем больше не думать и ничего не чувствовать… как в те моменты, самые прекрасные моменты, изредка наступающие среди безысходности бытия, когда человек погружается в сон, лишенный каких-либо сновидений. Он не замечает, что спит. Но, к сожалению, такое действительно было очень редко. Почти каждую ночь мне снился один и тот же сон, только в разных вариантах… как будто сотни различных экранизаций одного произведения. Мне снилось, что Алина вернулась ко мне, и как только не была поставлена режиссерами снов сценка ее возвращения… То я, будто бы, снова сидел в той, своей, квартире, уставившись в стенку, как вдруг сама по себе открывается дверь, и заходит она, в новом, ярко-красном платье, которого в реальности я на ней никогда и не видел. То, вроде бы, я стою на лестничной площадке, собираясь зайти в свою квартиру, и вдруг передо мной, взявшись из ниоткуда, распускается огромный двухметровый цветок, напоминающий розу или шиповник, и из этого цветка появляется она в образе эльфа… с такими, прозрачными крылышками… Я замечал ее среди прохожих на улице, каждую сотню пройденных метров снова и снова искал ее черты в незнакомых лицах, облака в небе рисовали мне ее портрет, я содрогался каждый раз, когда слышал по телевизору слово «Алина», употребленное кем-то всуе.

Я понял, что больше не могу видеть дом напротив, окна которого больше не светят мне промозглыми вечерами теплым, приятным огнем. Тогда я продал свою квартиру, бросил работу и знакомый до каждой плиточки город и уехал прочь.

К счастью, финансовая сторона меня не тяготила, хотя почему «к счастью»… В определенном смысле, к сожалению.

Когда мне было восемь лет, не стало моего дяди. У меня остались о нем только хорошие воспоминания. Невероятно добрый, приятный человек, который был для меня просто другом, да и разница в возрасте у нас была не такая большая: скорее, его можно было бы назвать старшим братом. Бедняга скончался от безответной любви, когда ему было шестнадцать.

Когда мне сказали это, я не поверил: я в то время уже знал, что умереть можно от болезни, например, или от старости, или от несчастного случая… а безответная любовь для меня была просто модным словосочетанием, значение которого я понимал, но не чувствовал. Дядя и оставил мне в наследство сто тысяч, которые ему, в свою очередь, достались от его… дедушки, что ли, не помню уже… но по законам этой страны дядя не мог их реализовать до 18 лет. После его смерти наследство перешло ко мне, но в то время я не совсем понимал, что такое сто тысяч здешними, да и не особо интересны деньги мне были в восемь лет… Тогда еще хотелось играть, веселиться, жить… На самом деле даже после 18 лет я эти деньги и не тратил, оставлял их на «черный день», который вот так внезапно и настал…

Я скитался по разным городам и странам, везде искал ее, хотя и понимал, что вряд ли где смогу ее найти… Где я только не был, чего я только не видел… Я путешествовал, жил в гостиницах… Все это не доставляло мне радости, только лишь приносило разнообразие, проливая неровными пятнами в общий серый фон моих дней тусклые, смазанные, но все же цветные краски. Так я стал бродягой, вечным бродягой… В какой-то момент у меня уже не осталось сил на дальние переезды, и я остался вот здесь, в этом селе Ивановское, где снимаю за какие-то копейки дряхлый, полуразрушенный домик у старушки, которая всегда живет в городской квартире и здесь уже не появляется. И дело не в деньгах, на них я смог бы снять роскошный особняк, но зачем мне он сейчас. Он будет пустынным без нее. Никакие материальные блага не будут меня радовать. Деньги обесценивает не только инфляция, но и безысходность. Тех времен больше нет. Теперь же я вечерами сижу один в этом небольшом деревянном домике, где разве что смотрю телевизор и слушаю радио, а днем единственным моим развлечением являются разговоры со случайными прохожими, ведь больше поговорить мне почти не с кем: лишь раз в одну-две недели ко мне заходят мои знакомые, бывающие здесь проездом. Но я Вам очень удивляюсь. Никто еще так подолгу не выслушивал мои заунывные истории. Я вижу, Вам они интересны.

— Еще как интересны, — сказал Леснинский. — Знаете, я уже долгое время… ну не настолько долгое, как Вы, конечно… совершенно один, с тех пор, как затеял этот побег, и единственный человек, который со мной разговаривал за это время, был неприятный охранник, выгнавший меня с вокзала. С того момента, как я отправился в путь, не прошло еще и суток, но мне показалось, что прошло уже как минимум дня четыре. Я сам, честно признаться, не люблю уличных разговоров с незнакомыми людьми, но в случае с Вами мне повезло: я встретил человека, близкого мне по духу.

Однако идет время, и мне надо собираться в путь… Только совсем, совсем я не знаю, как я поеду… Мне надо бы объехать столицу вокруг, так безопаснее, но, в то же время, мне хочется хотя бы одним глазком на нее взглянуть, ведь я там никогда не был. Но нет, все же, я пожертвую своим желанием увидеть главный город здешних мест, иначе мой побег может быть прерван в один момент каким-нибудь сотрудником милиции, которых в людных местах очень много… Но если объезжать, то как? Судя по Вашим словам, Вы давно здесь живете… Не знаете, случайно, как все-таки мне можно проехать «в обход»?

— Честно говоря, я не знаю дороги. Вряд ли есть транспорт, идущий отсюда на другую сторону области. Но я могу предложить Вам один вариант… Вы можете поехать с челноками, это мои старые знакомые, о которых я как раз недавно упомянул… они, кажется, часов в семь вечера должны проезжать здесь… Они возят из Отличного Мира домашнюю обувь, здесь ее продают, бизнес у них такой.

— Спасибо Вам большое! — не скрывая радости, поблагодарил старика Леснинский. «Теперь я наконец-то смогу отсюда выбраться, и как-то проехать дальше», — подумал беглец. — Но только я не буду для них помехой в их рейсе?

— Не будете, — убедительным тоном ответил Земетчин, — они уже не в первый раз возят тех, кто хочет попасть в Отличный Мир, но не может сделать это обычным путем: на поезде, там, или на самолете. Не знаю, правда, какой город Вам нужен уже в самом Отличном Мире: после границы ваши с ними пути могут не совпадать, но там уже система транспорта развита очень хорошо.

— Да это не важно, насчет города в Отличном Мире, — махнул рукой Леснинский, — но, выходит, они смогут даже перевезти меня через границу? Я надеялся максимум на подвоз до Фроловки…

— Конечно, для этого я их Вам и порекомендовал, — войдя в роль работника туристического бюро, представительным голосом ответил Земетчин.

— Но как я смогу пересечь границу? Ведь у меня ни загранпаспорта…

— По воз-ду-ху. Вы ее просто перелетите.

— То есть мы где-то будем пересаживаться на грузовой самолет?

— Нет. Вы перелетите прямо на грузовике. Нет, не спрашивайте меня, я сам не понимаю, как грузовик может летать. Но как-то летает.

XXII

Странно, но все это ни на секунду не показалось Леснинскому абсурдом или розыгрышем. Находясь в спокойной ситуации, он бы во все это не поверил и посчитал бы это, скорее, неудачной попыткой обмана, игрой на доверчивость, или, например, принял бы это за сценарий фантастического фильма. В фильмах летают не только грузовики. Сценаристы и режиссеры не брезгуют поднимать в воздух совершенно не предназначенные для этого вещи. Но в данный момент путник, измученный короткими переездами и длинными мучениями от холода, готов был поехать на любом виде транспорта, который только мог существовать в этих краях. Да, это побег, а не путешествие, и здесь важен результат, а не комфорт во время самого процесса поездки. В экстремальной ситуации, точнее, в момент, когда есть возможность сделать эту ситуацию более спокойной и благополучной, недоверчивость, свойственная Леснинскому последние годы, куда-то ушла, и в нем снова проснулся тот веселый, кудрявый мальчик, верящий в сказки дяди Ханеса.

Позже Леснинский не раз задумывался о том, что бы могло быть дальше, не будь бы этой встречи, случайной встречи возле сельского магазина… Это он. Он, самый близкий из всех близких, его собственный Внутренний Голос подсказал ему выйти в Ивановском, свел его с незнакомцем, благодаря которому он смог продолжить свой путь, не блуждая десятками километров по незнакомому лесу, не связываясь с потенциально опасными местами, не мучаясь с бесконечными пересадками… Да, действительно, такие встречи бывают не часто. Такие встречи бывают очень редко. Таких встреч, вернее сказать, почти никогда не бывает…

Леснинский все так же сидел на лавочке, смотрел на площадку перед магазином, деревья, с которых почти полностью облетела листва, покосившиеся деревенские домишки… Он пребывал в каком-то странном чувстве невероятного покоя, не свойственном не то, что для побега, а вообще для нескольких последний лет… Это чувство, почему-то с небольшим опозданием, пришло после предложения Земетчина уехать с челноками. Теперь не надо было никуда бежать, искать дорогу… Но, в то же время, было как-то грустно: было жалко Земетчина… «Почему, ну почему люди обречены на такие страдания?» — думал Леснинский. «И правда, ведь, любовь — такое чувство, которое совершенно не подвластно разуму. Да как, собственно, и другие чувства. Просто кто как переживает: один поскучал-поскучал два дня, и забыл. Может, не забыл, конечно, но просто переключился на кого-то другого или что-то другое, как бы, заново родился. А другой десять раз умрет — и никогда не родится заново. Всегда будет думать об одном и том же, понимая, что ничего не вернуть. Таков я, таков, очевидно, и Земетчин…»

Земетчин же отошел в сторонку, кому-то звонил по мобильному телефону: очевидно, своим знакомым, чтобы сообщить им о Леснинском.

Закончив переговоры, старик снова опустился на лавочку. Минут с двенадцать приятели сидели молча. Затем, как будто диктор, читающий сказку на старой пластинке, Земетчин снова начал разговор:

— Да, так вот и сидим… Помните, я у Вас спросил, где тут улица Лесная?

— Ну да… А я здесь вообще улиц не знаю, — пожал плечами Леснинский.

— Да если б и знали… Ее здесь нет. Это на первый взгляд очень странно, но всем приезжим, кого я встречаю здесь, я задаю один и тот же вопрос: «Где здесь улица Лесная», хотя сам прекрасно знаю, что в этом селе такой улицы нет и никогда не было. Но была она в том городе, где мы жили с ней… Друг напротив друга, «Лесная, 35» и «Лесная, 36»… Герань на окне, невзрачные коричневые шторы, порванные обои, теплые годы, безвозвратные годы… И теперь невольно я задаю такой дурацкий вопрос всем, кого еще не видел здесь, и каждый раз ожидаю услышать путь, путь к прошлому… Хотя и понимаю, что это смешно.

На несколько секунд снова воцарилось молчание.

— А Вы после того… ну… после вашей разлуки и после того, как Вы стали путешествовать, приезжали в тот город? — спросил Леснинский.

— Нет, ни разу, — ответил Земетчин, — однажды я хотел было на денек туда поехать, но потом понял… нет, мне просто невыносимо было бы снова увидеть ее дом напротив… с которым меня уже больше ничего не связывает. И свой дом, где больше не посидеть нам вечерами на балконе просто так, без цели, без повода, уставившись в луну, глядящую на нас с умилением…

Вот эта записка, — Земетчин достал пожелтевшую от времени бумажку из кармана куртки, — Я до сих пор храню ее у себя… Десять лет прошло вот так, как сегодня… Каждый день я просыпаюсь с мыслью о том, что этот день наконец-то последний, и завтра мне уже не придется целыми сутками думать о ней… Но нет, он не последний, и еще не последний, и еще не последний… Кстати, мне вот просто интересно, я, вроде, Вам не называл свой возраст… Сколько бы Вы мне дали?

— Ну… где-то 60, - предположил Леснинский.

— И я бы столько себе дал… А на самом деле мне только 45… Хотя сейчас я вообще не чувствую хода времени: для меня все еще продолжается тот день, яркий, солнечный день, не предвещавший никакой беды, когда какой-то злодей взял и расколол время на «до» и «сегодня»… и склеить его не сможет никакой «суперклей»… Странно, что у меня еще осталась какая-то капля юмора…

XXIII

Разговор снова прервался длительной паузой. Леснинский посмотрел на часы. Время приближалось к полудню.

— Челноки обещали заехать где-то около семи вечера, — предугадав возможный вопрос Леснинского, сказал Земетчин. — А пока я могу предложить Вам пойти в мой дом, посмотреть фотографии из путешествий, принять граммов по триста черного… Все лучше, чем сидеть здесь на холоде… Или у Вас, возможно, есть какие-либо свои планы?

— Да нет… Какие у меня могут быть планы в этом захолустье, — ответил Леснинский. — Это для меня всего лишь пересадочный пункт. Мне повезло, что я встретил Вас. Вы значительно упростили мою поездку. Когда я вышел на станции, на мгновенье я подумал: «Зачем, ну зачем я это сделал? Почему я не поехал через столицу? Вероятность, что меня кто-то там остановит, не так уж велика… Военкоматчики вряд ли бросятся на мои поиски так далеко, да и еще не настал тот день, когда я должен буду у них появиться». Да и к тому же мне хотелось посмотреть столицу, я ведь там ни разу не был… Но все же, вопреки рассудку, что-то заставило выйти меня именно здесь…

— И правильно сделали. Конечно, да, вряд ли Вас кто-нибудь там схватит, хотя в людных местах стражи останавливают многих, 95 процентов из которых ничего плохого не совершили… Особенно по поводу всяких этаких регистраций, прописок… Фу, это ж все бездушные документы, — Земетчин махнул рукой в сторону, как будто что-то выбросил, — но для них, почему-то, эти документы важнее всего… Нам не понять их, как им не понять нас… Но я даже не об этом. Я был в столице. Ничего в ней особенного нет… Такие же дома из серого и темно-коричневого кирпича, на центральной площади, только, довольно красиво, но тоже так себе, посредственно… Видел я города поинтереснее… И еще там все куда-то бегут, спешат… А улицы стоят в одной бесконечной пробке… Всем надо быстро, а в итоге все опаздывают… Нет, это не тот город, ради одного дня в котором можно было бы отдать целые годы… Был я много где, но один город мне понравился больше всех других. Этот город, как раз, находится в Отличном Мире, куда вы едете… Я был там поздней весной, шесть лет назад. Теплый ветерок, свежая листва, аромат распустившихся цветов… Вроде большой город, огромные дома, многоэтажки, все такие яркие, разноцветные… заводы, трубы на востоке, парк в центре, вроде все, как везде… но какое-то невероятное спокойствие царит на его улицах… нет никакой суеты, никаких пробок… А еще я помню аллею… Прекрасную аллею в городском парке, ранним вечером, когда в весеннюю листву игриво вкрадываются светло-сиреневые лучики заката…

— Ой, Вы знаете, — неожиданно сам для себя начал говорить Леснинский, — мне во сне постоянно снится какая-то аллея. Очень похожая на ту, которую Вы сейчас описываете. Минувшей ночью я опять ее видел, только очень короткое время. Там еще стояли скульптуры, из мрамора, кажется… ну белый такой камень… И еще арки такие, металлические, декоративные, с каким-то орнаментом, над дорожкой расставлены… И скамейки по сторонам, зеленые, с такой изогнутой спинкой…

— Поразительно… Конечно, возможно, это просто совпадение, но мы с Вами: Вы во сне, а я наяву, видели одно и то же. Все, что Вы говорите, было точно так же… в том городе, про который я начал рассказывать. И статуи, и арки, и скамейки… Как же хорошо, как четко в моей памяти сохранился образ этой аллеи… Возможно, Вы видели когда-нибудь этот город на картинке?..

— Нет, никогда не видел. Я даже не представляю, что это может быть за город… Я как-то даже не задумывался об этом, снится просто город, а какой, не знаю…

— Минувшей ночью, — медленно и убедительно проговорил старик, — Вы видели Анютинск. Нет, ничего нет прекраснее его вечерних огней… Как жаль, что я видел их всего лишь один раз… Умоляю, посетите этот город! Побывав там однажды, Вы влюбитесь в этот город, Вас захватит его волна…

Его надо только прочувствовать, один раз вдохнуть его прохладный вечерний воздух, и он навеки станет Вам родным… Я вряд ли еще раз туда смогу съездить. Побывайте уж Вы за меня.

Приятели шли по улице к дому Земетчина. До него от магазина было всего метров триста. Улица мало чем отличалась от всех тех, по которым успел Леснинский пройти в Грачевке. Те же колдобины, грязь… Но сейчас Леснинский всего этого почти не замечал, ведь наконец-то он был не один. Пусть это всего лишь едва знакомый человек, но так совпало, что он оказался невероятно близок по духу…

Улица поворачивала вправо, а впереди и чуть левее, на отшибе, стоял дом Земетчина. Несмотря на совершенно беспомощный вид старенького дома, в нем была какая-то своя прелесть… Особое, сугубо дачное очарование, которым обладает не каждый такой домик… Земетчин дернул за ручку, и деревянная дверь со скрипом отворилась. Дом состоял из двух комнат: первая была чем-то средним между кухней и столовой, а вторая одновременно была спальней и кабинетом. Типичная дача, на которую обычно свозят из города все, что уже устарело, но еще не совсем отжило свой век. Старик подошел к плите и стал возиться с чайником.

— Вам с сахаром или по-вердиевски? — спросил Земетчин.

— Мне по-вердиевски… Если я правильно понял, это означает «без сахара».

— Да, именно так. Это выражение я тоже узнал в Отличном Мире, когда там был. Там есть город такой, Вердиево. Я ездил туда по туристической путевке, и наш гид был из этого города. Когда мы всей группой зашли в кафе, в том же Анютинске, его официант спросил, с сахаром чай или без, и он ответил: «Нет, мне по-вердиевски!» Так и повелось…

— Вижу, Вам очень понравилось в Отличном Мире, Вы с таким воодушевлением все время о нем рассказываете…

— О, еще как понравилось! Вроде ничего такого особенного, с виду все как и во многих других мирах: дома, улицы, города… Но там какая-то невероятная атмосфера… Какое-то неземное спокойствие, и одновременно с этим совсем не скучно. Не знаю, как Вам, все это очень индивидуально, но мне показалось, что этот мир для меня родной.

— Так что ж Вы не переедете туда? Тем более, если у Вас есть знакомые-челноки, которые без всяких документальных формальностей могут перевезти вас в другой мир? Да и если б не было, Вы могли бы сесть на поезд, хоть этим вечером, и доехать до…

— До Номерогорска, — это их столица. Только я бы вышел чуть раньше, мне бы это было удобнее. Но одно, одно держит меня здесь. Считайте меня чудаком, но я до сих пор жду Алину. Мне кажется, что следующим утром я выйду на улицу, и увижу там ее… Хотя с чего вдруг она может оказаться в селе Ивановское? Нет, это бессмыслица, полный абсурд. Но почему-то я ожидаю ее здесь увидеть. Иногда я вижу из окна силуэт девушки, слышу ее голос… но когда выхожу на улицу, меня встречает лишь ветер… Ох, эти мучительные годы…

— А Вы пробовали как-то восстановить с ней связь? Ну, позвонить, что ли…

— Не поверите, но за все эти десять лет я лишь три раза отважился не то, что даже позвонить, а просто отправить ей СМС. Ни на одно из сообщений ответа не было. Конечно, она могла за это время сменить сим-карту, что, очевидно, и сделала…

Молчание. Оно воцарилось снова. Оно обволакивало комнату, проникало во все уголки дома. Грустная, пронзительная тишина, которую прервал лишь свист старого чайника, будто бы звавшего на помощь…

XXIV

Земетчин снова направился к плите. Занимаясь чайником, он продолжил разговор:

— У меня есть фотографии Отличного Мира и, в частности, города Анютинска. Если Вам интересно, мы с Вами можем их посмотреть.

— Мне бы интересно было сравнить то, что я видел во сне с тем, что есть на самом деле… я имею в виду аллею. У Вас есть ее фотография?

— Да, конечно, аллею я снимал в разных ракурсах, и даже в разное время суток.

— Мне, конечно, кажется, что все это просто совпадение: ну как может снится человеку город, которого он ни разу не видел… Хотя…

— Вы его не видели, но Вы его чувствовали… на каком-то сверхъестественном уровне. Мне так кажется… Сейчас Вы увидите фотографии, и узнаете на них образ из своего сна, я в этом уверен.

Пришло время выпить. Леснинский вспомнил, что у него осталась пачка печенья, которую он купил еще в гастрономе в Мерзкособачинске в самом начале своего пути. Теперь, во время чайной паузы, он решил наконец-то ее открыть. Леснинский достал из портфеля печенье. Глаза Земетчина от удивления стали круглыми:

— Откуда у Вас ЭТО?… Как… Где Вы это взяли?… — проговорил Земетчин.

— Вы про печенье? Я купил его в гастрономе в Мерзкособачинске… А что, собственно, в нем такого? Обыкновенное печенье…

— Это не обыкновенное печенье… Такого печенья я не видел нигде с тех пор, как побывал в Отличном Мире.

— Выходит, его производят там?

— Возможно, не только там, я точно не знаю… Возьмите упаковку и переверните, там должен быть адрес…

— Город Анютинск, Промышленный проспект, 73 корпус 2… получается, действительно там…

— Видите… Все указывает на то, что Вам нужно посетить этот город. Серия каких-то совпадений…

— Меня действительно последнее время преследуют странные совпадения… Только вот печенье я купил не потому, что оно там сделано: я тогда такого города-то и не знал вообще, да и адрес производства не читал… Мне просто название понравилось: как будто печенье названо в честь девушки, которая мне нравится… ну, я Вам немного проговорился уже у магазина на эту тему…

— Возможно, названо в честь города. Хотя название города, в свою очередь, тоже напоминает мне ремейк довольно распространенного во многих мирах женского имени. Да, я же совсем забыл про фотографии…

Приятели направились в другую комнату, где стоял комод с пронумерованными ящичками. Комоду, как видно, было уже лет пятьдесят. Выглядел он старомодно, но это только подчеркивало общую атмосферу дома, время в котором остановилось… Земетчин открыл один из ящиков.

— Как? Куда же они могли пропасть? — в недоумении произнес он, — Я же помню, что они всегда хранились в ящике № 19…

— Вы о фотографиях из Отличного Мира? — переспросил Леснинский.

— Да, именно о них… В 12-м ящике у меня были фотографии из Большой Пустыни, в 24-м — из Царства Снегов, в 7-м — из подземного бункера, а в 19-м — из Отличного Мира… А сейчас там пусто.

— Возможно, Вы перепутали номер? — предположил Леснинский.

— Нет, не может быть… Я же их часто пересматриваю, и номера уже все наизусть выучил, где что лежит…

— Куда же тогда они могли пропасть? Сюда не мог никто зайти посторонний?

— Да если б даже и зашел… Кому надо воровать фотографии? Украли бы телевизор, скорее всего, еще что-нибудь дорогое… Да и вроде бы следов никаких не было…

— Ну посмотрите еще, может быть не туда подложили, с кем ни бывает…

— Да все может быть… Но все же как-то странно…

XXV

Земетчин просмотрел все ящики, но искомых фотографий нигде не было. И без того печальное настроение старика упало ниже плинтуса. Ниже неровного дощатого пола оно не могло упасть только по той причине, что старик наконец-то нашел себе собеседника.

Весь остальной день прошел за просмотром других, никуда не пропавших фотографий, за разговорами, рассказом различных историй из вечного прошлого, которое, пока оно помнится, так и остается настоящим…

Часы пробили половину седьмого. Пора было возвращаться на «центральную площадь» села, расположенную возле магазина и станции: других достопримечательностей в селе просто не было. На эту площадь должны были приехать челноки. Приятели вышли из дома и направились по той же самой, хорошо знакомой улице, по темно-коричневому царству колдобин… Леснинский с небольшим волнением думал о том, какими людьми окажутся эти челноки: подобными Земетчину, Аланину и дяде Ханесу, которые были странными, но все же приятными для нашего путника личностями, или напоминающими Бутаева и Холодова, мимо которых невозможно было пройти, не услышав в свой адрес едкой сатиры.

«Кем бы они ни были», — думал Леснинский, — «В данном случае это не важно, ведь только они мне помогут пересечь границу миров, и уже то, что они решаются взять меня пассажиром, притом, что совершенно не обязаны этого делать, достойно уважения».

Вечерело. Впереди розово-фиолетовым пламенем горел закат.

Сегодня он был каким-то невероятно красочным и ярким, будто кто-то пролил на небо целое ведро мадженты. Закончив свою смену, солнце передавало ключи от неба загадочной бледно-желтой луне, которая уже вступала на свой путь с востока.

— Ума не приложу, куда ж все-таки могли деться эти фотографии, — бормотал себе под нос Земетчин.

— Вы точно их никуда не перекладывали? — неизвестно зачем спросил Леснинский, понимавший, что несколько часов назад они облазили все места в доме, где только могли лежать фотографии.

— Нет… Я их просматривал всего пять дней назад, и сразу же на место положил… Да и если б переложил — мы бы их с Вами уже несколько раз нашли.

— Ну, может быть, еще найдутся… Сами где-нибудь всплывут, так бывает обычно, когда вещь не ищешь, она потом сама находится, — попытался вселить в старика надежду Леснинский.

— Обычно так и происходит… Но в этот раз, мне кажется… что я их больше не найду. Знаете, у меня появилось какое-то странное ощущение, будто настал мой последний день… Хотя что ж здесь странного, такое ощущение у меня каждый день возникает. Просто сегодня все как-то необычно… И эта загадочная пропажа фотографий, и то, что я встретил Вас… Нет, последнему-то я очень рад. И, на самом деле, это чувство приближения последнего дня даже в чем-то приятное… Вместо привычной безысходности я вдруг почувствовал, что наконец-то все действительно закончится, и меня больше не будут тревожить и истязать никакие мысли и чувства… В первый раз за многие годы мной овладел покой, правда, смешанный с какой-то усталостью…

Приятели снова оказались на «площади».

— Минут через десять, — посмотрев на часы, сказал Земетчин, — они должны подъехать.

Старик присел на скамейку.

— Посмотрите, — сказал он, — какая сегодня красивая луна! И вообще, какой-то странный вечер… Одновременно и последние лучи заката, и луна, и звезды, все намешано, все как будто нереально, как в воображении какого-нибудь человека не от мира сего, которого обыватель мог бы назвать сумасшедшим, а мы бы с Вами назвали романтиком…

Со стороны переезда показался грузовик. Он был первым автомобилем, который проехал здесь за весь этот день.

— Вон, уже едут, смотрите, — сказал Земетчин, указав рукой на юго-запад, а затем снова направил свой взгляд в небо.

— А вот там, наверху, видите, яркая звезда… Я назвал ее Алиной…

— Так ведь это же Канопус… — сказал Леснинский.

— Да пускай Канопус… Для меня она все равно Алина… Теперь только ею я могу любоваться каждую ночь…

Через одно мгновение старик, как будто пораженный пулей, рухнул на скамейку.

Несколько секунд Леснинский находился в каком-то оцепенении: несвязные мысли не могли внятно объяснить ему, что все-таки произошло.

Затем осознание происходящего вернулось к нему.

— Что с Вами, Арвидас? С Вами все в порядке? — спросил он. Ответа не последовало. Леснинский слегка толкнул Земетчина, пытаясь его разбудить, но тщетно…

Старик был мертв. Леснинский дочитал живой роман до конца.

XXVI

Через несколько секунд Леснинский, еще не успев отойти от потрясения, услышал за спиной хлопок автомобильной двери.

Обернувшись, он увидел грузовик и двух людей, одетых в униформу с названием какой-то фирмы, идущих по направлению к нему. Тысячи мыслей, перебивая одна другую, атаковали Леснинского. «И как мне теперь им объяснить эту ситуацию? На скамейке лежит мертвый человек, а я тупо стою около этой скамейки. А вдруг еще подумают, что это я его убил? Да, и почему я до сих пор не позвонил и не вызвал врачей?» — Леснинский достал из кармана телефон.

Но непонимания не произошло. К скамейке подошли вновь приехавшие люди:

— Все… Нет больше старика, — мрачно сказал один из них.

— Я с ним только что разговаривал, — нервным голосом произнес Леснинский, — а он вдруг упал на скамейку и… Я сейчас врачей вызову…

— Не надо, не волнуйтесь, я сам вызову… — сказал второй из водителей грузовика, начиная набирать номер на телефоне. — Только вряд ли они что-нибудь смогут сделать… Тут, как бы Вам сказать… случай не медицинский.

Первый водитель подбежал к старику.

— Не дышит… И пульса нет… — сказал он.

— Да… — сказал другой, закончив все свои звонки, — Когда я его прошлый раз видел, пять дней назад, он ужасно выглядел… на нем просто лица не было… Но я не думал, что так быстро…

— Да, если так посмотреть, и не так уж быстро… Он все-таки десять лет уже с этим промучился… Просто я думал, что все это временно, и он еще будет счастлив, но нет…

Леснинский в полной растерянности стоял и молча смотрел на все происходящее. Все было как-то странно, как будто в кино. Или во сне…

Спустя несколько минут приехали врачи, которые официально констатировали смерть. Следом за ними прибыл ритуальный автобус, из которого вышли двое и направились к скамейке. Все было как в замедленной съемке, и будто бы в каком-то тумане… Земетчина аккуратно перетащили со скамейки на носилки и понесли в автобус. Из приоткрытого кармана его безрукавки выпала маленькая бумажка, сложенная вдвое, и, несколько раз перекувырнувшись, как осенний листок, упала на землю. Это была та самая записка, которую Земетчин хранил все эти годы. Леснинский подобрал записку и положил ее в свой портфель. Дверцы ритуального автобуса захлопнулись, и старика повезли на сельское кладбище, чтобы предать земле долгие годы беспросветной тоски… Леснинский долго смотрел вслед удаляющимся красным огонькам. «Ты не будешь забыт», — шепнул он куда-то в темноту…

Темно-синяя пелена позднего вечера заволокла село. Леснинский все стоял на площади и смотрел вдаль, на узкую улицу, освещенную бело-голубоватыми фонарями… улицу, по которой в последний путь отправился недавний знакомый, успевший за несколько часов стать хорошим приятелем…

«Как быстро иногда происходит какое-нибудь событие… Как будто удар молнии, одно мгновение… И если событие это настолько резко, неожиданно врывается в общих фон идущих дней, оно одно может затмить, как бы перекрыть все остальные, которые тоже могут быть отнюдь не маловажными… Просто удивительно, но за все это время после смерти Земетчина я даже ни разу не подумал о побеге, о предстоящей дороге и уже пройденном пути… Я совсем забыл на это время о том, что я вообще сейчас бегу в другой мир. А ведь это событие, прямо скажем, не повседневное. Хотя, на самом деле, какое там «время»: прошло-то всего около получаса. Да, как странно все бывает… Ведь мой побег перед его началом представлялся мне совсем не таким. Конечно, мои мучения от холода, конфликт с охранником на вокзале, ночевка почти что в лесу — все это было предполагаемым… Я не был уверен в том, что все будет именно так, но ожидал этого как один из возможных вариантов. Но мне бы даже в голову не могло прийти, что в каком-то диком селе, в одном из промежуточных пунктов моего пути, я встречу человека, настолько близкого мне по духу, причем встречу его в последний день его жизни…» — размышлял Леснинский, не замечая холода.

— Пойдемте в грузовик, — тихим, печальным голосом сказал один из водителей, — Нам пора ехать. Мы все равно уже ничем не сможем ему помочь…

— А от чего он мог так… в один момент? — спросил Леснинский.

— О, у него была тяжелейшая безответная любовь… После того, как он расстался с одной девушкой, его больше ничто не радовало… Он надеялся снова ее встретить, и никто, кроме нее, ему не был нужен… Он был романтиком, а это неизлечимо…

— Да, об этом он мне рассказывал… Просто я не думал, что от безответной любви по-настоящему умирают… Я думал, это образное выражение, а оказалось…

— Я не могу сказать, от чего он умер, если рассуждать с чисто медицинской точки зрения… Но это, по крайней мере, для меня, не было уж такой сильной неожиданностью… Все эти годы он медленно угасал.

Выглядел он последнее время гораздо старше своих лет. Жил один, потерял интерес почти ко всему, и только часами думал о своей Алиночке… Потом и с памятью у него стало плохо, как у дряхлого старика. Мы периодически заезжали к нему, когда ехали мимо, как и сейчас… и каждый раз он спрашивал меня, какое сегодня число… оставлял на комоде или на тумбочке телефон или ключи, и через пять минут начинал их искать, забывая, куда их положил…

— Да, в этот раз он по всему дому искал какие-то фотографии…

— А, ну да, фотографии… Он мне отдал их в мой прошлый приезд и попросил заламинировать, а сам, видимо, забыл об этом и подумал, что где-то их потерял. Вот я их привез… Но возвращать уже некому. Теперь я отдам эти фотографии Вам, — водитель отдал конверт с фотокарточками Леснинскому. — Все он забывал, что было совсем недавно, но то, что было давным-давно, до того, рокового дня, он помнил прекрасно… Как будто в тот день время для него остановилось… Сначала, первые годы он еще путешествовал, находил в чем-то интерес, но потом… Да, обидно терять хорошего друга…

XXVII

Путники подошли к грузовику.

— Вот, это наша тапковозка, — торжественно объявил водитель. — Заходите, присаживайтесь в люльку, там Вам никто не будет мешать.

— Куда? — переспросил Леснинский.

— Ну… там полочка такая есть сзади в кабине, за сидениями, ну как в поезде такая полка, мы ее люлькой называем. Когда едут в дальние рейсы, там один из водителей отдыхает, пока другой за рулем. А у нас расстояния обычно не такие уж большие, поэтому в люльке мы пассажиров возим.

Леснинский забрался в люльку. Кабина грузовика, снаружи казавшаяся маленькой и узкой, внутри была весьма просторной. Там легко могли уместиться человек пять.

— Гони! — сказал вошедший вместе с Леснинским водитель своему напарнику, который в это время сидел за рулем.

— А где останавливаться будем?

— Ну давай в Северном…

Замигал оранжевый огонек левого поворотника, предвестника долгого пути… Грузовик, кряхтя и подпрыгивая, поехал по улице, испещренной ямами, в сторону переезда: туда, откуда показался он в последние секунды Земетчина… Село Ивановское растворилось где-то позади в вечернем тумане, оставив неизгладимый отпечаток в памяти Леснинского. После переезда дорога стала чуть получше, а еще метров через пятьсот путники выехали на шоссе, где можно было разогнаться. По обеим сторонам дороги тянулся беспросветный лес, и лишь только изредка тусклыми огоньками мелькали какие-то деревеньки.

— А Вы давно с Арвидасом были знакомы? Просто, я вижу, Вы очень хорошо его знаете: Вы говорите сейчас о нем то, что он сам мне рассказывал, в точности, как из первых уст… — продолжил разговор Леснинский.

— Ой, не то, что просто давно… Со школьной скамьи. В пятом классе он к нам пришел учиться. Был он таким замкнутым, нелюдимым… Как пришел в первый же день, сразу сел за последнюю парту и ни с кем не разговаривал, разве что, по делу только иногда, спросит, в каком кабинете урок, например, или ручку попросит… А так — сидел и молчал часами, как будто он столб. Не знаю, почему, но меня такие люди всегда как-то притягивали… Я с ним заговорил однажды, не помню уж, с чего начался разговор. Он оказался очень интересным человеком, рассказал мне многое. Он открывался только тем людям, которые подходили к нему по-доброму: с теми одноклассниками, которые бросали в его адрес всяческие издевки… ну, понимаете, как это в школе бывает… он просто не разговаривал. Мы с ним подружились еще в те времена. Потом, уже после окончания школы, он уехал в другой город, где, впоследствии, и встретил свою Алину… а я остался в Мерзкособачинске.

— Как?! — удивился Леснинский. — Вы тоже из Мерзкособачинска?

— Да… Я жил там очень долго, с самого рождения до недавнего времени… Закончив пятую школу…

— Выходит, мы с Вами еще и учились в одной школе? — перебил его Леснинский.

— А Вы тоже в пятой? Меня зовут Иван Демихов, хотя вряд ли это Вам о чем-нибудь может говорить, ведь мы с Вами учились в школе совсем в разные годы. Так вот, закончив эту школу, я поступил в тамошний университет, ну, он там один… Потом работал абы где, сначала в какой-то конторе, потом в мебельном магазине, потом… да, наверное, местах в двадцати разных… Жил я все это время один, такой я по своей природе, не умел я никогда знакомиться, не любил всяких шумных компаний… С каждым годом мне все стало медленно, но верно надоедать. Весь мой день состоял из работы, дороги туда и обратно в переполненной маршрутке, постоянной ругани в этой маршрутке со всякими тетками, которые делают замечания всем по поводу и без повода, вечерних посиделок около телевизора или компьютера и сна. В выходные я просто так, без цели, часами бродил по улицам. Еще я вел свой дневник, он до сих пор у меня сохранился, в двенадцати томах… Этот дневник — как целая повесть…

Вообще, личный дневник — очень странная и противоречивая вещь. С одной стороны, человек его пишет тайком, прячет от посторонних глаз… Но, с другой стороны, может быть, не все, но многие, особенно одинокие люди, как и я… в глубине души надеются, что хоть кто-нибудь, возможно, не сейчас, а через большой промежуток времени, этот дневник случайно найдет и прочитает, хоть один человек, хоть одну строчку… потому что этот дневник, да и вообще все, что человек пишет, остается как бы единственной связью хоть с кем-то, кто теоретически может это прочитать, и сей факт хотя бы немного уменьшает одиночество… Потом это безысходное, беспросветное течение одиноких дней стало просто невыносимым. Я возненавидел весь мир. Изредка встречались люди, с которыми я мог поговорить по душам, но все они, будто в один голос, говорили мне, что единственный выход — принять все как есть, как должное, и смириться с существующим положением вещей, ведь мир уже никак не изменишь. Да, будь я не собой, а кем-нибудь другим, я бы так и поступил. Но так уж я устроен — я не могу принять как должное то, что считаю несправедливым и жестоким, будь это даже не действия отдельных людей, а сама жизнь. Три года назад, образно говоря, я был почти в петле, висел над обрывом. Стакан для меня был наполовину полон — но ядом. И только один день резко изменил прогнозируемый мною печальный исход событий. Я зачем-то купил газету с объявлениями, уже не помню, зачем. На обратной ее стороне я прочитал такую заметку: «Огурцы, помидоры, кабачки, оптом, в розницу, база, Отличный Мир, Юдино, далее адрес и телефон». Какой-то набор слов. Нет, огурцы и помидоры меня не интересовали. Но что означало словосочетание «Отличный Мир»? Может быть, название фирмы-поставщика? И ни о каком населенном пункте под названием Юдино в окрестных областях я ни разу не слышал. Тогда ж я и предположить не мог, что кроме этого мира, в котором я жил, существует еще множество других. Я решил в один выходной просто ради интереса узнать, где находится Юдино. Ну так, от нечего делать. Я пролистал весь Интернет, но упоминаний об Отличном Мире там было крайне мало, и только в одной статье я выяснил, что это просто вымышленный мир, придуманный кем-то и когда-то, ну как сказка. Да, что уж говорить, многие люди выдумывают свои миры, некоторые пишут о них целые книги. И на этом можно было бы поставить точку, если бы не один непонятный момент… Ведь кто-то объявление все-таки давал. Может быть, конечно, это было шуткой. Но все же я решил позвонить по телефону, указанному в газете, и представился оптовым покупателем. Спросил, как к ним доехать. Абонент из овощебазы, в свою очередь, спросил, откуда. «Из Мерзкособачинска», — ответил я ему. «А, Вы из Мира Вечной Борьбы?» — спросил он. «Откуда?» — не понял я. «Ну, Мерзкособачинск ведь там находится…» — замялся он. Наш диалог слепого с глухим продолжался долго, но в результате я понял, что… я… дозвонился. в другой… мир… — отрывисто и почти шепотом произнес Демихов.

XXVIII

— Да… Сегодняшний день для меня стал днем удивлений и открытий. Сначала я встретил Земетчина — человека, ставшего мне за несколько часов невероятно близким. Теперь я слушаю Вас и понимаю, что наши с Вами, так сказать, биографии предельно похожи. Только непонятным для меня остается одно: если наш мир, ну, тот, в котором мы сейчас находимся, действительно не единственный… если те миры, которые придуманы людьми, действительно существуют, и в них можно даже попасть, то почему тогда это до сих пор известно не всем, а только очень малому количеству людей? — спросил Леснинский, — ведь, по словам моего институтского приятеля Аланина, и поезд туда ходит, а известно об этом единицам…

— Не знаю… Но мне кажется, что межмировая граница открывается только тем, кому она необходима. Возможно тем, кто уже совсем отчаялся, в полной мере разочаровался в том мире, в котором он жил всегда, тем, кто впал в полную безысходность, и единственным лучиком в темном царстве действительности для него остается то, что представляет он сам, в своем воображении — вымышленный мир, в котором ему хорошо и тепло. Ведь, вспомните, какие люди обычно много фантазируют, выдумывают несуществующие миры? Чаще всего эти люди кажутся всем остальным… ну, какими-то странными, что ли. Реальность, привычная всем, им кажется как бы чужой, возможно, слишком суровой, жестокой, серой… или еще какой-то другой, но им, этим людям, в реальности, в существующей данности как бы тесно, неуютно, они чувствуют себя в привычном для всех нас мире как не дома. Многие из этих людей начинают заниматься каким-либо творчеством, иногда даже вне своего желания. Для них творчество — это не профессия и не хобби, а единственный способ существования. Кто-то из них сочиняет стихи или пишет романы о своих мирах, кто-то изображает эти миры на картинах, а кто-то передает свои образы загадочным языком музыки… А некоторые просто путешествуют в воображении, пусть и никак это не иллюстрируя, тайком… Погружаясь с головой в свои образы, эти люди хотя бы на сколько-то уходят от чужеродной для них реальности. А остальная часть людей, населяющих этот мир, просто не испытывает потребности переселяться в другой, потому что этот мир для них — родной дом. Просто им повезло, они родились в своем мире. И переезжать в другой мир для них просто нет никакой необходимости. Поэтому и граница миров им не нужна, они, возможно, о ней просто не задумываются. Или, возможно, задумываются, но так, в качестве обычных вечерних размышлений, не заходя слишком далеко, как мы с Вами… Это не значит, что они хуже или лучше нас, просто они в этом мире как дома, а мы — как в гостях, а иногда даже как в тюрьме… И это не значит, что все они посредственны: они тоже могут создавать произведения искусства, просто черпают вдохновение они здесь, в этом мире, а мы — далеко за его пределами… И в какой-то момент просто воображения или творчества становится для нас недостаточно, а реальность начинает грызть нас с неимоверной силой, и нам ничего не остается, как переселяться в другой мир. Вот Вы, сейчас, с одной стороны, совершаете побег в неизвестность, но, в то же время, просто едете домой… Не знаю, возможно, вообще все, что сейчас с нами происходит — всего лишь игра нашего с Вами воображения…

— Вы знаете, я думал обо всем этом, о чем Вы сейчас говорили… еще перед началом своего побега… Вы как будто читаете мои мысли двухдневной давности… Только я, возможно, еще не до конца в тот момент это все осознавал… Хотя, и сейчас не полностью все понимаю… Пусть это даже всего лишь игра воображения или, может быть, сон… Но сон этот мне необыкновенно приятен, и я не хочу просыпаться. Кстати, я даже не знал, что наш мир называется Миром Вечной Борьбы…

— Сам по себе он так и не называется… Так его называют жители Отличного Мира…

— А я даже понимаю, почему… Действительно, вся жизнь в нашем мире состоит из одной бесконечной борьбы… Кто-то борется за жизнь, кто-то борется с ней, кто-то уже устал бороться и не испытывает к этому никакого желания, но мироустройство не дает ему выйти из этой борьбы…

— Да… Вы знаете, я, переехав в 2009 году в Отличный Мир, в которым открыты границы на въезд и на выезд, стал много путешествовать по разным странам, а иногда и по другим мирам. Где я только не был… Был я и в Обычном Мире, на Земле. И вот там-то мне понравилось меньше всего… Нет, если судить чисто внешне, там много красивых мест, ничего не скажешь. Но красивые места есть во многих мирах. А Обычный Мир очень похож на этот, Мир Вечной Борьбы, из которого мы с Вами сейчас уезжаем, по своему устройству. Обычный Мир тоже… как бы точнее сказать… настроен под борьбу. Суровые законы природы, естественный отбор, побеждает сильнейший, а иногда и хитрейший… Там у них в ходу такая поговорка: «Хочешь жить — умей вертеться». Ну, сами понимаете… Там, как правило, больше ценятся люди, сильные физически и «сильные духом», как они выражаются, а не мы с Вами, сентиментальные белочки, большую часть своей жизни проводящие в своем же воображении… Еще я почитал историю Земли: Вы не представляете, сколько там было войн! Столько даже здесь не было… Вообще там чрезвычайно много насилия, нечестности, причем иногда исходящей от самой жизни. Нет, ничего не скажу, там, в Обычном Мире, тоже есть очень добрые и честные люди, и этих людей, вроде бы, не так мало, но… общее впечатление от этого мира у меня неприятное. И, если так разобраться, Мир Вечной Борьбы для меня был, возможно, даже более ужасным, но из него я все-таки смог вырваться, вот так, случайно, благодаря огурцам, помидорам и кабачкам, и мой случай не единственный. Из Обычного же Мира выбраться крайне трудно. Там люди уже научились летать в космос, но ведь мы с Вами находимся не в космосе, а в Межмировом Пространстве, или Пространстве Воображения, как его еще называют… Но, кто знает, быть может и из Обычного Мира кто-то уже переселился в другие миры… И еще я после поездки туда понял одно. Ключом существования Обычного Мира является борьба, а Отличного — красота. И ведь этой самой красоты нам иногда так не хватает. Да, в Обычном Мире красота тоже есть, и есть она там во многом. Но люди, вынужденные постоянно и часто против своего желания пребывать в состоянии борьбы, иногда просто бывают лишены времени и сил на то, чтобы увидеть, ощутить эту красоту…

— Да, красота… Она ослепила меня, в первый же день, и оставила след навеки… Жаль, что ее мне больше не увидеть…

— Вы о чем? — переспросил Демихов.

— А, да нет, это я так, о своем… — ответил Леснинский.

XXIX

Дорога летела вперед. За разговорами прошло уже больше часа пути.

Теперь же путники ехали в тишине, как будто заново переживая все то, о чем они сейчас говорили… Леснинский вспоминал этот бесконечный, перенасыщенный событиями день. Если все, что произошло в среду, можно было равномерно распределить в течение недели, то происшествий, а главное, переживаний четверга хватило бы на месяц с лихвой. «Ссора с охранником на вокзале, панорамы села Грачевки, ночевка в лесу, мучение от холода, встреча рассвета в электричке, приезд в Ивановское, знакомство с Земетчиным, его трагичная история, поход к нему в гости, поиск «утерянных» и просмотр лежащих на своем месте фотографий, смерть старика, приезд челноков, продолжение пути уже с ними, «находка» фотографий, рассказы Демихова… Как, нет, скажите мне, как все это смогло уместиться в один день, который даже еще не закончился?!» — думал Леснинский, смотря на пролетающие в темноте огоньки… — «Никогда еще за всю свою жизнь я не встречал в такие короткие сроки столько новых для себя людей. И не просто случайных знакомых, а тех, кто оставил в моей душе целые повести. И самое странное то, что все эти встречи, кроме встречи с охранником, конечно, происходят как нельзя кстати… Будто бы снова мой внутренний голос подсказывает мне, где надо разогнаться, где — остановиться и присесть на скамейку, а где можно ничего не предпринимать — все придет само».

Демихов открыл какую-то книгу и начал ее изучать. Его напарник, сидевший за рулем, все так же молчал; лишь иногда он начинал вполголоса напевать мелодию, в которой с трудом угадывалась «Ляна», в свое время сочиненная и исполненная Владимиром Асмоловым.

Впереди, по правой стороне дороги, посреди чистого леса засияло множество желтых огоньков, находившихся как-то очень близко друг к другу. «Что-то не похоже это на очередную деревню», — подумал Леснинский, — «огни какие-то совершенно другие, светят не так, как тусклые придорожные фонари…» Вскоре стали заметны светящиеся в ночи окна двухэтажного здания. Подъехав к нему, тапковозка остановилась.

— Вот и приехали… — второй раз за всю дорогу вымолвил несколько слов напарник Демихова. После этого он заглушил двигатель и вышел на улицу. За ним последовал и сам Демихов. Леснинский, не раздумывая, поспешно выбрался из люльки и тоже вышел вслед за ними.

Здание было окружено небольшим двором, по периметру которого тянулась низенькая каменная ограда, служившая скорее украшением, чем забором. Вдоль трассы были расставлены в ряд невысокие фонари в ретростиле, какие обычно ставят возле всяческих ресторанов и кафе, чтобы привлекать посетителей. Фонари светили ярко-желтым огнем: очевидно, это они и были заметны издалека, еще на подъезде. Наверху здания красовалась табличка, подсвеченная неоном, на которой было написано:

«Мотель Северный».

«А, это, наверное, тот самый «Северный», о котором в начале поездки говорил напарник. Видимо, здесь мы будем ночевать», — подумал Леснинский.

Его предположение тотчас же подтвердил Демихов:

— Это мотель «Северный». Здесь мы переночуем, а завтра утром снова отправимся в путь. Красивое место, не правда ли?

— Место действительно красивое, но… Вы понимаете, я как бы бегу, ну… чтоб не светиться…

— А, понимаю, понимаю! Не беспокойтесь, я все предусмотрел — заверил Демихов. — Видите ли, «Северный» — не совсем обычный мотель. У приезжающих сюда не спрашивают никаких паспортных данных и всего подобного… Мол, кто вы, когда и где родились, какого черта сюда приехали… Здесь до этого никому дела нет. Взяли ключ-карточку, заплатили, и вселяйтесь. Это единственный такой «мотель-инкогнито» во всей округе. Конечно, этим могут воспользоваться всякие недобропорядочные люди, которых действительно есть за что преследовать… Но, тем не менее, «Северный» не заслужил репутации прибежища бандитов. Очень уютное местечко. Хотя, на самом деле, если бы мы с Вами даже остановились на ночевку в обычном мотеле, где о Вас благодаря Вашему паспорту все всё знают, Вы бы все равно были полностью защищены от фатальных для Вас последствий. Во-первых, будь то реальность или всего лишь игра нашего с Вами воображения, в любом случае, завтра утром мы пересечем границу миров. За ней Вас никто не найдет. Во-вторых, военкоматчики вряд ли станут тратить свое время на Вас, если узнают, что Вы уже очень далеко от места своей прописки. Очень уж надо им бегать по лесам соседней области с волшебной дудочкой, призывающей духов. Им проще загрести кого-нибудь из числа тех, кого легче достать, и кто меньше будет сопротивляться.

— Да, и правда… — согласился Леснинский. — Вообще мне здесь нравится. Все так красиво оформлено, такая приятная обстановка… Странно увидеть такой островок цивилизации среди леса. Честно говоря, мне кажется, что мы с Вами уже в другом мире…

— И отчасти Вы правы. Знаете, кто построил этот мотель? Не поверите — жители Отличного Мира. Дело в том, что по этой трассе едет много дальнобойщиков, перевозящих товары из Отличного Мира в другие миры и обратно. Многие из них остались недовольны местными ночлежками, и по их просьбе построили этот мотель. На самом деле, частичку Отличного Мира Вы можете найти и в своем Мерзкособачинске. Скажите, Вы были в гастрономе на Центральном проспекте?

— Если я ничего не путаю, то именно туда я и заходил в начале своего побега, чтобы закупить немного провизии. Магазин на углу стоял, там еще был такой стеклянный фасад на два этажа, люстра огромная…

— Ну да, он и есть. Его построили в 2011 году по проекту архитектора Обреченных, известного в номерогорских кругах.

«Еще одно совпадение, — подумал Леснинский. — Разве ж я мог хотя бы предполагать в самом начале своего пути, что нахожусь, по сути дела, уже так близко к его конечной точке? Я зашел в магазин, построенный жителями другого мира, купил печенье, сделанное там же, о чем мне рассказал Земетчин… Странно все это… Но интересно. И, в то же время, больше походит на сценарий фильма, чем на реальную жизнь. Возможно, правда, все это во сне?»

XXX

Между тем, Леснинский, погруженный в свои мысли, даже не заметил, что они с Демиховым и его напарником уже давно находились не на улице, а в холле мотеля. Включив зрительную память, которая в фоновом режиме работала в момент размышлений, он все же вспомнил, как они несколько секунд назад зашли в здание через дверь из светлого дерева, которая была довольно тяжелой, и что он еще подержал эту дверь, чтобы она не закрылась перед носом напарника… Все эти действия происходили как-то машинально, будто за кадром, когда на переднем плане были совсем другие размышления…

Путники подошли к столику «Reception», за которым сидел администратор гостиницы, седой дяденька в пятнистом халате. В углу стола, рядом с разложенными веером рекламными буклетами и брошюрами, расположился внушительных размеров кот, по своему окрасу напоминающий халат администратора.

— Нам бы два номера, двух- и одноместный, — сказал Демихов, — до завтрашнего утра.

— Хорошо, сейчас узнаем, что у нас свободно, — медленно проговорил администратор. Повернувшись к коту, он, уже более громким голосом, спросил:

— Кузя! 202-й и 219-й у нас свободны?

Кот промяукал три раза.

— Свободны, говоришь… ну хорошо… — ответил администратор коту, после чего снова обратился к Демихову: — Да, вот Вам ключи… С Вас тысяча двести семьдесят… А, у Вас карточка… хорошо… На втором этаже, один налево, другой направо от лифта…

Приятели направились к лифту. Лицо Леснинского скривилось большим безмолвным вопросительным знаком:

— А кот…? — только успел пробормотать он.

— Не удивляйтесь, — ответил Демихов, — в Отличном Мире Вы и не такое увидите… Там без волшебства редко что обходится…

Путники поднялись на лифте вверх.

— Вот, держите, это Ваш ключ, Ваша комната в той стороне, — сказал Демихов Леснинскому, указав рукой влево. — Через полчаса, если хотите, спускайтесь вниз в кафе.

— Угу, — кивнул Леснинский. — Только вот, мне так неудобно… Но я отдам Вам деньги за гостиницу позже…

— Ой, об этом можете даже не беспокоиться. Эти финансовые мелочи я беру на себя, — ответил Демихов.

Леснинский шел по коридору, следя за номерами комнат. Наконец, по левой стороне он увидел табличку с номером «202». Интерьер комнаты нельзя было назвать богатым, но, в то же время, она была весьма уютной. Путник поставил свой портфель, по привычке, справа, при входе. «Ой, брелок… стеклышко треснуло. Надо бы подклеить… Наконец-то я смогу забыться сном не на лавочке для пикников в лесу, не сидя в электричке, а в человеческой кровати. Если, конечно, не считать сном вообще все то, что со мной сейчас происходит», — подумал Леснинский. Однако долго задерживаться в комнате он не стал и вскоре направился в кафе на первый этаж, куда его пригласил Демихов. В другой ситуации Леснинский вряд ли согласился бы идти в кафе с малознакомыми людьми: все, что было связано с процессом приема пищи, почему-то казалось ему чем-то очень личным, тем, что должно быть по возможности скрыто от посторонних глаз. Но чувство голода, усиливающееся с каждым часом, заставило на некоторое время пренебречь этой «скромностью». Все-таки, несмотря на самые разные события, произошедшие за последние два дня, побег оставался побегом. «Как бы мне с ними не разминуться, — подумал Леснинский, — Я же здесь ничего не знаю». Но, уже выйдя из лифта, в холле он заметил своих попутчиков. Зайдя в кафе, приятели сели за свободный столик на четыре места, одно из которых, соответственно, осталось пустым. «Только бы никто не подсел» — пронеслось в голове у Леснинского.

— Что Вы будете? — спросил Демихов.

— Да… Я даже не знаю… — замялся Леснинский, — То же, что и Вы обычно берете… Я же здесь впервые.

— Понял, — ответил Демихов. — Нам три… как обычно — сказал он подошедшему официанту.

XXXI

— Вот я думаю… — продолжал с той же медлительной интонацией мыслителя Леснинский, — Я еду в другой мир. Где, как и на что я там буду жить, где найду хотя бы работу? Ведь у меня там никого нет даже знакомых…

— Ой, ну что ж Вы беспокоитесь о таких пустяках, — с совершенно непринужденной интонацией произнес Демихов, — Вы же в Отличный Мир едете. Там с этим все гораздо проще. Андрей, — обратился он к напарнику, — открой-ка Интернет, тут уже должен отличномировой ловиться… Смотри квартиры, съемные, в Анютинске. Ну, что там? Дай-ка мне телефон… Так, вот… 1119 предложений. Вот, держите, выбирайте на вкус, тут все расписано, — Демихов передал телефон Леснинскому.

— Три тысячи, две девятьсот… У меня, наверное, не хватит…

— Ах, да, забыл Вам сказать. Когда Вы впервые въезжаете в Отличный Мир, Вам дается на границе карточка, на которой пятнадцать тысяч — въездной капитал, чтобы Вы могли там обосноваться. А дальше уж — дело за Вами…

— А как же мне ее дадут, ведь мы же с Вами… перелетать границу будем…

— Она сама собой появится у Вас в левом кармане в момент пересечения границы. Не забывайте, в Отличном Мире оч-чень много волшебства…

— А, вот оно что… Я вот эту, пожалуй, выберу, — показал на изображение квартиры на экране телефона Леснинский.

— Отправляйте заявку. Теперь работу посмотрим… Дайте-ка телефон… Так, что там у нас… сборка автобусов, добыча аметиста, обслуживание станции… Вот, это, наверное, Вам понравится: создание сувениров своими руками… Ремесленная мастерская на Ландграаба, 13…

— Идет. Отправляйте и сюда заявку, — сказал Леснинский.

— Стоит отметить, что в Отличном Мире совершенно иное отношение к деньгам и вообще материальным ценностям. Там деньги выполняют свою первоначальную функцию — они являются всего лишь универсальным средством обмена, а не возводятся в культ, не правят миром, не снятся людям по ночам и не заставляют их воевать друг с другом, — пояснил Демихов.

— Да, это все отлично, но… мне только что пришла в голову очень неприятная… нет, даже очень страшная мысль, — сказал Леснинский, — Если в Отличном Мире все всегда так хорошо, редко случаются неприятности, и счастье людям дается гораздо легче, чем в Мире Вечной Борьбы или, например, в Обычном Мире, то не может произойти такого, что от этого рано или поздно всем станет просто скучно?

— Нет, — поспешил успокоить философа Демихов, — настоящее счастье никогда не может надоесть… если оно действительно счастье. Надоесть может однообразие, скучно может стать от отсутствия интереса, стремлений… но не от счастья. Но в Отличном Мире скучно не будет, уж поверьте мне: я там три года прожил. Если человек, живущий там, в какой-то момент достигнет всех поставленных целей, придет ко всему тому, к чему когда-либо стремился, он не попадет в тупик: у него обязательно появятся новые стремления, возможно, из другой сферы жизни или творчества, а возможно, из той же — просто так этот мир изначально устроен… Поэтому сказка про ребенка, который мечтал скупить весь игрушечный магазин, и в итоге даром получил абсолютно все игрушки, которые впоследствии утратили для него интерес, в Отличном Мире не проканает. Отличный Мир создан, чтобы постоянно дарить людям вдохновение, красоту, радость, и редкие пятнышки маленьких неприятностей, которые в нем иногда происходят, не смогут затмить настоящего счастья и покоя — в самом хорошем смысле этого слова.

Последующее время прошло за ужином и разговорами на отвлеченные и непринужденные темы. Приятели рассказывали друг другу анекдоты, истории из жизни. Леснинский как-то быстро адаптировался, и стал чувствовать себя если не как дома, то как в гостях у очень близких друзей. Официант принес заказ уже через шесть минут.

— Быстро тут у Вас обслуживают, — заметил Леснинский.

— Ну так… Это ж «Северный»! — сказал Демихов.

Спустя полчаса к приятелям подсел сосед, который, поприветствовав Демихова, начал о чем-то с ним разговаривать, используя в речи непонятные профессиональные термины. Для Леснинского, успевшего к этому моменту освоиться, и, к тому же, закончившего свою трапезу, приход нового человека уже не стал поводом для стеснения. «Видно, их знакомый», — подумал он. После оживленного разговора с Демиховым вновь пришедший обратился ко всем, сидящим за столом:

— Позвольте мне сделать небольшое объявление, точнее, рекламу…

Возможно, немного не к месту, но я занимаюсь реставрацией всякого рода раритетных вещей, сувениров, сделанных из самых разных материалов.

Если кому-нибудь из вас понадобятся услуги реставратора, обращайтесь, — с этими словами он положил на стол визитку и собрался уйти.

— Не могли бы Вы отреставрировать мой брелок, — вырвалось у Леснинского, — в нем треснула пластиковая оболочка… — продолжил он, достав брелок и передав его реставратору.

Тот, повертев в руках брелок, ответил:

— Да, конечно, дело это не сложное, здесь за один день можно справиться… Сделаю.

— Только… мы завтра отсюда утром уезжаем, и… — начал Леснинский.

— А мы все равно Алинск завтра будем проезжать, там и заберем, — нашел вариант Демихов, — Савелий Исаич ведь там работает.

— Да, моя мастерская находится в Алинске, вот адрес, на визитке, — подтвердил реставратор.

«И что вдруг меня дернуло брелок ему отдать? Не мог я, что ли, позже об этом позаботиться. Во время побега только реставрацией сувениров заниматься», — удивился сам себе Леснинский. «Почему вот так происходит? — думал он, — Вот иногда я что-нибудь ляпну, чего и говорить-то изначально не хотел. Вырвется слово само собой, а оно ж не воробей… А потом иногда и стыдно становится, если что получается не к месту».

XXXII

— Завтра в девять утра встречаемся возле тапковозки, — сказал Демихов. — Ехать осталось уже недалеко.

— Отлично, — ответил Леснинский, — Доброй Вам ночи!

— И Вам!

Приятели разошлись. Леснинский направился в свою комнату. «Да… Уж и не надеялся я, что во время этого побега буду ночевать в гостинице, да еще и в такой… Вот интересно… Если все это — правда сон. Вот, предположим, я заснул во вторник вечером, и все это мне приснилось. Ну, у меня же часто бывают такие яркие и живые сновидения. И скоро я проснусь в своей комнатке, в Мерзкособачинске, мой взгляд снова упадет на этот бессмертный лакированный шкаф, на эти унылые порванные обои, на бесконечный календарь, дни в котором зачеркнуты красной ручкой, и я пойму, что никакого побега и не было, что это все мне приснилось. Страшно представить, насколько мне это было бы обидно! Все же, я не жалею о том, что убежал. Вот только не знаю, если б это все правда оказалось сном, решился бы я на побег после пробуждения? А если я уснул, например, уже во время побега, в среду вечером. Такое тоже вполне можно предположить, ведь чудеса и странные совпадения начались только утром в четверг. Тогда бы я понял, что никакого старика Земетчина не было, что я лежу на деревянной лавке, и дорогу дальше Ивановского мне никто не подскажет. Это было бы тоже обидно, но в этом случае я, по крайней мере, был бы уже в пути». Вскоре путник, затерявшись в сонных размышлениях, по-настоящему забылся сном.

Было тепло. На деревьях зеленая листва, действительно зеленая, как в детстве, а не серая, как сейчас… Леснинский шел по парку, будто бы, в каком-то курортном городе. На деревьях висели апельсины, ярко-оранжевые, будто из пластика. В наушниках играла какая-то быстрая и веселая песня на иностранном языке. Навстречу шла девушка, образ которой показался Леснинскому очень хорошо знакомым… Сердце его замерло. Это была Аня Ладинская. «Что ты слушаешь?» — поинтересовалась она, подойдя ближе. Леснинский дал Ане один наушник.

Парк с апельсиновыми деревьями каким-то образом исчез, и обернулся коридором университета. Смена декораций происходила как-то невидимо, сама собой, и эти метаморфозы совершенно не удивляли: казалось, что так и должно быть… Они все так же слушали музыку вместе, стоя в привычном коридоре, возле кабинета физики, вскоре должна была начаться пара… «Я ее никогда не слышала», — сказала Аня, отдав наушник Леснинскому.

Коридор вуза сменился полутемным коридором какого-то заброшенного здания… Что это? Старый корпус больницы в южной части города, где любили гулять местные «сталкеры»? Или что-то другое… По бокам приоткрытые двери, в которых выбиты стекла, с потолка капает вода, по полу разбросана облупившаяся штукатурка… «Давай соберем эти белые плиточки», — предложила Аня. Леснинский открыл портфель и начал укладывать в него один за другим осколки штукатурки с побелкой…

Очередной непонятный сон прервался звонком будильника.

Половина девятого. Память быстро вернулась к Леснинскому. «Скоро ехать», — подумал он. Но сновидение в этот раз упорно не хотело отступать.

Напротив, оно стало четким образом, который на некоторое время затмил все сознание. «Это была она… Как будто режиссер снов издевается надо мной, зная, что в реальности не увидеть мне больше этих небесно-голубых глаз… И зачем я складывал в портфель старую штукатурку? Что я с ней делать буду? Как парк мог превратиться в университет, а потом в заброшенное здание? Нет, чепуха, че-пу-ха! Но ведь это просто сон, во сне всегда все не так, и странность сна мы замечаем только после пробуждения… Но если бы в этом сне не было ее, он бы так и остался набором бессмысленных кадров…»

Леснинский спустился на лифте вниз, сдал ключ администратору, машинально, даже не вспомнив ни на секунду о его «ученом» коте, который еще вчера вечером так поразил очарованного странника… Толкнув дверь, он вышел во двор и направился к небольшой парковке. Там его уже ждали челноки.

— И снова здравствуйте, — сказал Демихов.

— Доброе утро, — как-то безразлично буркнул Леснинский.

— Что-то Вы сегодня будто не в себе, — удивился Демихов.

— Да, я сегодня видел такой странный сон… Не пойму, чего в нем больше — печали или света…

Приятели сели в грузовик.

— И что же в нем было? — продолжил разговор Демихов.

— Глупо будет пересказывать этот набор непонятных сцен, но… со мной во сне произошло то, что вряд ли может произойти в реальности… Вы представляете себе, что такое близость между людьми, и когда она взаимная? Нет, не подумайте ничего пошлого, я говорю сейчас не о том, о чем обычно поется в частушках. Близость именно духовная, непрерывная циркуляция душевной теплоты… И тот момент, когда человек нуждается в этой теплоте, но его обнимают лишь холодные ветра…

— Понимаю. Ваш диагноз тяжелый — вы влюблены.

— Да… Причем влюблен безнадежно, по уши. Знаете, у меня есть одна странность. Или странность эта не во мне, а в том, что со мной происходит.

Я влюбляюсь именно в тех девушек, быть вместе с которыми у меня меньше всего шансов. И ничего поделать с этим чувством не могу. Я не могу «переключиться» на другую, затушить разгоревшееся в моей душе пламя, тепло которого чувствует лишь мой личный дневник. Не я управляю чувством — чувство управляет мной.

— Вы попали в точку. Вот как раз об этом я хотел все время написать статью или рассказ, только мне никак не удавалось выстроить мысли в таком порядке, чтобы они стали хоть отдаленно похожи на текст, который не казался бы набором слов. Вы не представляете, сколько страниц своего дневника я исписал размышлениями на эту тему… Когда мне было четырнадцать, со мной приключилась тяжелейшая безответная любовь.

Колбасило меня три месяца. И я ничего не мог с этим поделать. Я напрочь потерял интерес к своим роликовым конькам, к компьютерным играм, буквально ко всему, чем в то время увлекался. С учебой я стал справляться плохо. Кульминацией всего этого был тот момент, когда в листке с контрольной работой я крупными буквами на полях написал «Я люблю Лину». Понадеялся, что не забуду стереть перед сдачей листка. Естественно, забыл. Нет, это был не прикол, я написал это не специально, не для того, чтобы на меня обратили внимание, а совершенно не задумываясь… Помню, учитель после проверки контрольных прокомментировал это как-то с юмором, что-то на тему: «Эх, годы молодые». Но больше всего меня удивляли люди, которые в один голос говорили: «Хватит сидеть и страдать, это бесполезно, забудь о ней и займись делом». Я что, по своей воле, что ли, сижу и страдаю? Не я решил, что я люблю ее. Я это только почувствовал.

Чувства — такая вещь… Невозможно влюбиться или разлюбить специально, и невозможно выбрать, в кого влюбляться. Это только невесту можно выбрать на известной телевизионной передаче, из трех предложенных вариантов… Невесту, а не любимую девушку. А настоящее чувство может только ударить, и иногда очень сильно, без предупреждения, исподтишка и застав врасплох…

XXXIII

Тапковозка уверенно двигалась по трассе в сторону Отличного Мира. Стрелка спидометра стабильно держалась около отметки в сто семьдесят. С утра воцарилась солнечная погода; наконец-то день не состоял из хмурого утра, плавно перетекающего в хмурый вечер. Машин на этом участке дороги было совсем мало. По сторонам коричневыми столбами мелькали голые деревья, с которых облетела почти вся листва… Прозрачный позднеосенний лес застыл в звенящем холоде, и яркими лучами пятничного солнца его уже не согреть…

Приятели ехали молча. Километрами уносились в прошлое холодные времена, оставив осколки льда в простуженной душе.

— Нравятся мне эти места, — нарушил тишину Демихов, — Вроде это еще и не Отличный Мир, но уже близко к нему. Вообще мне нравится ездить, летать, быть в движении… Поэтому, наверное, я и стал челноком. В Отличный Мир я попал благодаря помидорам, оптовую партию которых я заказал на овощебазе, куда дозвонился по тому объявлению. В итоге я эти помидоры действительно купил, ну а что мне еще оставалось, неудобно же: сделал заказ, а потом не забрал его. Конечно, помидоры в таком количестве мне были не нужны, и я их продал, уже в другом городе, в Исинбаево. Это дело мне понравилось, причем заинтересовала меня не столько торговля, сколько сам процесс транспортировки груза. Так я и стал челноком, только потом с помидоров я перешел на домашнюю обувь, которую производят у нас в Сенчино. Странно, но эти дороги, дальние переезды меня совсем не утомляют. Каждое утро я чувствую, что отправляюсь в новое путешествие, хотя все свои одиннадцать маршрутов знаю с точностью до каждого деревца. Просто, я все время в движении. Романтика вечерних дорог не отпускает меня. Как в той известной песне: «Я не стою — я еду, и это много значит»…

— А куда Вы эти тапки отвозите? — поинтересовался Леснинский.

— Да много куда, в основном по разным городам Отличного Мира, на ярмарки их поставляем, а там уж с ними разберутся. А иногда и в другие миры возим. Вот сейчас мы же из Мерзкособачинска едем. Тапки им привозим, а назад что-нибудь другое везем. Там у нас точка разгрузки на Южном шоссе, на рынке, где еще напротив заброшенная больница есть.

— Вот, кажется, она-то мне сегодня и приснилась, в последней серии моего сновидения…

— Кто она?

— Да эта заброшенная больница. Хотя я там был-то всего один раз, лет пять назад…

— Да, жутковатое местечко. Мы с Андреем тоже один раз зашли туда побродить по-сталкерски, когда ждали во время разгрузки и погрузки в Мерзкособачинске. Вроде и страшно, и интересно. Кстати, скоро мы уже к границе подъезжаем. Готовьтесь, сейчас будем взлетать.

— Да… Трудно представить, как грузовик — по сути своей транспорт, созданный для передвижения по земле, может подняться в воздух. Я до сих пор в это не верю, — сказал Леснинский.

— Ну что ж… Сейчас увидите, как это бывает, — ответил Демихов.

— Крылья! — сказал напарник.

Демихов нажал какую-то кнопку. Леснинский посмотрел в боковое окно. Откуда-то из кузова грузовика выехали складные крылья, похожие на крылья какого-то сказочного дракона. Грузовик начал набирать скорость.

— Сто девяносто… Двести десять… Двести тридцать… Отрыв! — объявил напарник.

Тяжелый, многотонный грузовик оторвался от земли и взмыл в небо.

Леснинский завороженно смотрел в окно. Пусть это даже сон или игра воображения, но теперь все осталось внизу. «Я не вернусь, — думал он, — Будь это даже сон, я не проснусь, как бы громко не звонил будильник». Земля, проплывающая под крылом, стала казаться бесконечным, однообразным коричневым покрывалом. Впереди было лишь светло-голубое, как ее глаза, бескрайнее небо…

XXXIV

— Все еще не верите? — спросил Демихов.

— Вот не верю. До сих пор не могу поверить. Хотя вижу — летим! Несомненно, летим! Но не верю своим глазам…

— Да… Я тоже, когда впервые летел, не верил в то, что происходит. Тогда я летел в соседнюю область на борту «Nomgorstellt Airlines». У них еще был какой-то старый, раздолбанный грАзовик, который взлететь-то с первого раза не мог, а приземлившись, еще несколько раз подпрыгнул на полосе. Но все равно полет мне понравился.

— Вынос! — объявил напарник.

— Что? — переспросил Леснинский.

— Это значит, что мы сейчас будем пересекать границу миров, — пояснил Демихов.

Грузовик начало трясти. Странно, но вместо волнения Леснинский почувствовал, что к нему со всех сторон начинает подступать чувство какого-то неземного спокойствия. Все переживания, все тревоги, все бескрайние обиды последних лет будто бы отошли куда-то на второй план: они не стерлись из памяти, но из актуальных, (надо вспомнить слово) событий современности они превратились в архивные документы, в страницы исторической хроники. Это спокойствие казалось чем-то странным: уже несколько лет чувство тревоги в полной мере не отпускало ни на секунду. Оно действовало всегда с разной силой: то набирало обороты, то немного сдавало позиции, но никогда не исчезало полностью. А сейчас тревоги действительно не было, совсем! «Как же так может быть, — удивлялся сам себе Леснинский, — Я раньше сидел у себя дома, еще даже тогда, когда мне не угрожал никакой военкомат, когда у меня не было никакой безответной любви, когда были еще те, одни из последних хороших, веселых и беззаботных выходных дней, все равно тревога, хоть и в очень малой дозе, присутствовала, и не отпускала меня из своих холодных объятий. Сейчас же я лечу на сомнительном транспортном средстве, по сути дела, в неизвестность. Но я совершенно спокоен и, кроме того, почувствовал, что ли, большую степень свободы… Свободы от жизни и смерти, свободу от всяческих гадких событий, от одиночества, от данности. Наверное, это именно тот покой, о котором говорил бедный старик Земетчин, рассказывая о своем путешествии в город Анютинск. И об этом же покое, видимо, хотел поведать мне дядя Ханес в своих сказках о необычном и загадочном мире. Только тогда, в те далекие времена я еще не совсем понимал, каков этот покой, какой смысл в это неоднозначное и даже в чем-то противоречивое слово вкладывал дядя. И только сейчас я понял, я прочувствовал этот покой, он обволакивает меня со всех сторон, не давая тревоге ни на сантиметр приблизиться ко мне».

Вскоре впереди и внизу появилась какая-то земля. Вначале она казалась бесконечным желто-зеленым ковром. Тапковозка начала снижение. Стали различимы поля, леса, цепь холмов, тянущаяся в обе стороны куда-то вдаль, перпендикулярно движению… Неизвестная земля становилась все ближе.

— Ой, что это, — с удивлением взглянул на приборы Андрей, — стрелка совсем в ноль ушла. Слушай, Ваня, ты когда свой ГрЫзовик последний раз заправлял? Топлива совсем нет.

— Да, вроде бы, во вторник… Когда мы из Серийска шли порожняком. Я думал, хватит…

— Как видишь, не хватило…

— А до Алинска никак не дотянем? Все равно же по инерции еще немного лететь будем.

— Нет, до него еще километров двадцать, а у нас совсем плохо с топливом…

— И, как назло, далеко от дороги в сторону ушли. Так бы хоть на дорогу сели, а там бы где-нибудь заправку нашли. А теперь рухнем.

— Ну давай, наклоняй влево, чтоб поближе к дороге. Ладно, где рухнем, там и рухнем, что ж делать.

«Если я правильно понял слова пилотов, сейчас мы упадем, и я умру.

Но я не жалею, что в один день порвал с привычной жизнью и сел в эту штуковину. Лучше один раз побывать в небе, и погибнуть свободной птицей, чем еще много лет бессмысленно существовать в Мире Вечной Борьбы», — пронеслось в голове у Леснинского за одну секунду.

С тридцатиметровой высоты грузовик рухнул вниз. Ударившись о землю, он еще несколько раз перекувырнулся, а затем лег на бок. Откуда-то сверху посыпались белые конфеты… Странно, но Леснинский совсем не испытывал боли. Все ощущения были похожи, скорее, на те, что возникают при игре в какой-нибудь симулятор на компьютере, или при просмотре 5D-кино.

— Вот теперь-то я знаю, где ты прячешь от меня «Rafaello», — первое, что сказал напарник, с неестественно веселой для только что произошедшего события интонацией.

— Если б я их не спрятал, ты бы их все по дороге съел, и к традиционному пятничному вечернему чаю ничего бы не осталось, — ответил Демихов тоже отнюдь не грустным голосом.

— Это верно! — подтвердил напарник.

Удивлению Леснинского не было предела. «Как люди, только что пережившие страшную авиакатастрофу, могут сразу же после нее говорить о каких-то конфетах, да еще и с таким юмором. И почему мне совсем не было больно?» — пребывал в недоумении путник.

— На бок легли, неудобно, — продолжал напарник, — но хоть не на крышу.

— Я хотел на колеса сесть, пытался его выровнять, а он уже почти камнем вниз пошел, потом закрутило его, я крылья успел убрать, и упали абы как… — говорил Демихов.

Только минуты через две дар речи вернулся к Леснинскому.

— Я ничего не понимаю, — обратился он к водителям, — Мы же рухнули, о землю сильно ударились, а я боли совсем не почувствовал.

— А, да, забыл Вам сказать, — поспешил ответить Демихов, — с моей стороны нехорошо было не предупредить, но я напрочь забыл об этом, пытаясь выровнять падающий грызовик. Дело в том, что в Отличном Мире так устроено, что человек не может пострадать в авто-, авиа-, железнодорожных и прочих авариях, ну просто так изначально «запрограммировано». Просто у меня в этот момент из головы вылетело, что Вы в Отличном Мире еще никогда не были, а для меня в таком падении нет ничего особенного. Мы уже так четвертый раз падаем.

— И все из-за того, что некоторые товарищи постоянно забывают вовремя заправиться, — добавил напарник.

— Ну да, бывает, что уж говорить, — сказал Демихов.

— Ах, вот в чем дело! Тогда ясно! — ответил Леснинский. «Хорошо они здесь устроились, падать не больно», — заметил он про себя.

— Ну что ж, давайте вылезать и переворачивать грызовик, — предложил Демихов.

XXXV

Приятели, открыв дверь, оказавшуюся наверху, как из люка НЛО вылезли на улицу. Здесь было гораздо теплее, по ощущениям градусов двенадцать. Перед ними открылось широкое поле. Вдали, на севере, виднелась темно-зеленая полоса леса, на юге же тянулась цепь холмов. «По-видимому, это те холмы, которые мы пролетали», — подумал Леснинский, еще не зная, что эта цепь холмов называется Алинской возвышенностью.

— Итак, — сказал Демихов, войдя в роль прораба, — я сейчас принесу лом и канат, они есть в кузове. Я пойду на ту сторону, где при обычном порядке вещей должен находиться левый борт, и, используя лом в качестве рычага, попытаюсь приподнять грызовик. Канат мы привяжем к правому борту, который сейчас наверху. Под левые колеса башмаки положим сбоку, чтобы он переворачивался, а не тащился боком по земле. Ты, Андрей, оставайся на этой стороне, бери канат и тяни его на себя со всей дури.

Дмитрий, если Вам не трудно, я бы Вас тоже попросил немного нам помочь… Хорошо бы, если б вы вдвоем тянули канат, так больше вероятности, что мы его перевернем.

— Да, конечно, — согласился Леснинский.

«Как приятно, пусть даже во время такой тяжелой работы, что тебя не отвергают, не рассматривают исключительно как обузу, как лишнее звено, а приглашают принять участие. Помню, как на уроке физкультуры в третьем классе со мной произошло обратное. Когда уже было тепло, весной, нас вывели на школьный двор играть в футбол. Класс поделился на две команды. Я не понял, в какую команду меня определили, и стал пытаться играть за первую попавшуюся. Мяч мне не доставался, я просто бегал по полю и предпринимал безрезультатные попытки поучаствовать в игре. В один момент кто-то из одноклассников сказал мне: «Слушай, иди в другую команду». Я это и сделал. Стал играть за другую команду. Через несколько минут кто-то из ее представителей тоже сказал мне: «Иди в другую команду». Так и хотелось ответить, как обычно говорят люди, которых для получения какой-нибудь бумажки загоняли по разным инстанциям: «Меня оттуда к вам послали». Вернее, это сейчас, будь я на том месте, мне бы захотелось так ответить, а тогда я ничего не сказал. Просто ушел на край огороженной площадки и стоял до конца всей игры. Потом, по тем временам, когда я еще не так остро все переживал, придя домой вечером в последний учебный день на неделе, я забылся, погрузившись в приятное времяпрепровождение, и почти не вспоминал эту физру. Но этот случай навечно запал мне в душу, и вспоминается даже сейчас, когда все уже позади. Ведь такие события не забываются», — размышлял Леснинский, вкладывая весь свой скромный запас физической силы в перетягивание каната.

Через семь минут совместными усилиями грузовик все-таки был перевернут.

— Ну что, тягач будем вызывать или бобров? — обратился Демихов к напарнику.

— Давай бобров, — ответил тот.

Пока Демихов куда-то звонил, Леснинский обратился к Андрею:

— Извините, кого вы собираетесь вызывать?

— Бобров, — совершенно без эмоций ответил напарник, будто это было в порядке вещей.

— «Бобры» — это название фирмы? — спросил Леснинский.

— Название фирмы, если я не ошибаюсь, «С ветерком», а бобры — это звери такие, деревья еще грызут… — ответил Андрей.

— И… для чего они нам?

— Ну как же, грызовик наш отбуксировать до города. Только он тяжелый, тут бобров шесть надо…

— То есть вы хотите сказать, что бобры будут буксировать…

— Да, — не дослушав вопроса Леснинского, ответил напарник, — Создается упряжка из бобров, они тянут либо повозку, либо то, что надо отбуксировать.

— Просто я видел упряжки из лошадей, но не из бобров…

— Ну, такие бобры, как в Мире Вечной Борьбы или в Обычном Мире водятся, для упряжек не подойдут, здесь у нас бобры другие…

Демихов закончил свой звонок и объявил:

— Через полчаса они должны прийти, я сообщил им координаты. А пока давайте сыграем в карты, в «дурака».

Из подручных материалов был сооружен столик для игры. Демихову ужасно не везло. В трех партиях подряд козырями были трефы; Демихов же одну за другой выкладывал на стол красные карты. Леснинский, последний раз игравший в карты двенадцать лет назад, постоянно выигрывал. Но в четвертой партии фортуна от него отвернулась:

— Дорогие товарищи, мне нечем крыть, — объявил Леснинский, — у меня осталась лишь одна девятка червей.

Партию выиграл Андрей, и она оказалась заключительной. Не успев начать следующую партию, приятели услышали откуда-то с запада непонятный шум. Вскоре вдалеке показалось что-то фиолетовое.

В последние два дня постоянно происходило что-то решительно необычное. Леснинский, не успевая оправиться от одного удивления, тут же получал другое.

Перед ним стояла упряжка из шести гигантских бобров, которых, встретив в привычном мире, можно было бы посчитать жертвами мутации.

В длину каждый бобр достигал, если прикинуть на глаз, метров полутора, метра в ширину и полуметра в высоту. Шерсть у бобров была ярко-фиолетовой.

Демихов пошел к грузовику и начал возиться с тросами, идущими от бобровой упряжки. Он прицепил тросы к «рогам» (так в народе называли буксировочные крюки, расположенные на переднем бампере) и залез в кабину.

— Покормите бобров сухариками, это необходимо перед дорогой, — сказал Андрей Леснинскому, — не бойтесь их, они вас не тронут, бобры добры.

Леснинский с некоторой опаской подошел к одному из диковинных представителей местной фауны. Бобр протянул вперед лапку. Леснинский насыпал в лапку немного сухариков из пачки. Существо, как видно, «отличавшееся умом и сообразительностью», направило их себе в пасть. Тот же сценарий повторился и с остальными бобрами.

— Ну, с ветерком! — сказал Демихов. Бобры двинулись в путь. «Да, — подумал Леснинский, — этот Отличный Мир все больше меня впечатляет.

Ну где еще можно упасть с такой высоты и не получить ни единой травмы?

Где еще я бы мог покататься на бобрах? Пусть это сон. Но какой!»

Озверевшие от сухариков бобры неслись под шестьдесят. Вскоре упряжка с грузовиком въехала в город. «Как здесь красиво облицованы дома, — первое, что заметил Леснинский, — Вроде обычные панельные многоэтажки, но все в светлых и приятных цветах, смотрятся совершенно по-другому. А так, с виду, вроде бы, город как город…» Удивленные жители фотографировали на зеркалки, телефоны и калькуляторы необычную процессию: такое даже здесь увидишь не каждый день. Бобры не вылезали на встречную, останавливались на красный: очевидно, они были не только добры, но еще и умны. Через несколько минут они подъехали к какому-то дому и остановились.

XXXVI

— Так, поспешаем на выход! — сказал Демихов.

— А… где мы? — поинтересовался Леснинский.

— Мы в Алинске. Помните, вы вчера вечером заказали реставратору отремонтировать ваш брелок? Он пообещал сделать к сегодняшнему дню. Вот мы приехали забрать.

— Ах, да… Я, честно говоря, и сам не рад был, что попросил… Теперь вам из-за меня пришлось сюда ехать. Вечно со мной такое, что-нибудь ляпну невпопад, а потом жалею.

— Да что в этом такого, ничего страшного. Нам заехать сюда ничего не стоит, к тому же, этот город в любом случае был бы нам по пути, если б мы даже не упали.

Демихов отправил бобров буксировать грузовик к заправке, находившейся метрах в ста впереди, а сам поспешил обратно ко входу в дом.

Приятели зашли в подъезд. «Впервые вижу такой светлый подъезд без грязи и вони», — подумал Леснинский. Лифт привез путников на шестой этаж. «Этот реставратор живет здесь», — сказал Демихов, после чего открыл дверь одной из квартир и беспардонно зашел в нее.

— Он не запирает входную дверь, или просто открыл ее заранее, ожидая нашего прихода? — поинтересовался Леснинский.

— Нашего прихода он ждал, но дело не в этом. В Отличном Мире многие вообще не запирают двери на замок, иногда даже когда выходят на улицу. Просто здесь почти нет преступности. Видите ли, здесь мироустройство не бьет людей, и у людей, в свою очередь, не возникает желания бить друг друга. Ну, слово «бить», как вы понимаете, не только в прямом, но и в переносном смысле… Знаете, почему на улицах здешних городов и поселков очень трудно встретить озлобленного или раздраженного человека? Да просто потому, что мироустройство его ничем не ударило. Мелкие неприятности здесь, конечно, могут быть, но таких событий, которые могут избить человека до полусмерти, в этом мире нет. Человек, пребывающий в состоянии душевной гармонии, стрелять и убивать не пойдет. И всяких краж, ограблений здесь тоже почти не бывает. Поэтому, какой смысл тратить время и силы на запирание и отпирание дверей, если, конечно, в этом нет какой-либо иной необходимости, — подытожил Демихов. — Эй, Савелий Исаич! Ты дома? — крикнул он куда-то внутрь квартиры.

Через несколько секунд в прихожую вышел реставратор. Одет он был соответственно обстановке: на нем был длинный бордовый домашний халат и гигантские, на несколько размеров больше необходимого, тапочки, больше похожие на лыжи.

— Убейте меня, но я его потерял, — первое, что сказал он.

— Вы о чем? — переспросил Демихов.

— О брелке, вы же за ним собирались зайти… Вчера на улице у меня упала сумка, у нее оторвалась ручка… Видимо, одно отделение было приоткрыто. Из сумки вывалилось много предметов, которые от удара разлетелись в разные стороны. Там, как раз, среди всего прочего были вещи на реставрацию, хорошо, что ничего бьющегося не было… Я, вроде бы, собрал все, что лежало вокруг места «аварии», но, вернувшись домой, вспомнил, что был еще ваш брелок… Перерыв все отделения сумки, я так и не смог его найти. Я, разумеется, возмещу стоимость брелка…

— Да что вы, не надо, — сказал Леснинский, — этот брелок я много лет назад в какой-то палатке купил, он копейки стоил…

Приятели попрощались с реставратором и удалились. «Вот и наказание мне за мой развязавшийся язык», — подумал Леснинский.

— Что ж, нам пора ехать дальше, — сказал Демихов. — Вы, как я понял, поедете сразу в город Анютинск? — спросил он Леснинского.

— Да, после рассказов старика Земетчина я просто не могу туда не поехать… «Побывайте уж вы за меня» — сказал он мне в тот вечер… Понравится мне там или нет, покажется мне этот город родным или чужим, но сейчас я могу ехать только туда… Только вот я не знаю, где здесь вокзал и как туда…

— Мы подбросим вас в Илонино. Там Вы сядете на 925-й поезд. Через часа полтора-два будете на месте.

— Я уж и не знаю, как Вас благодарить…

Приятели дошли до заправки. Бобров давно уже не было: видно, их отвязал кто-то из работников заправки. У забора, напротив дальней колонки, аккуратно припаркованный фиолетовыми зверьками, стоял их одинокий грузовик. Демихов несколько минут возился с колонкой, после чего залез в кабину.

Тапковозка выехала на дорогу. Заключительный, короткий участок пути предстояло проехать Леснинскому вместе с челноками, успевшими всего за какие-то двадцать часов стать настолько близкими знакомыми.

«Как противоречиво все иногда бывает… Побег, уход от привычного мира, подразумевающий долгое одиночество, на деле познакомил и сблизил меня со столькими людьми…» — размышлял очарованный странник.

После очередной развязки Алинск закончился. Вперед убегала неизведанная трасса. По правой стороне тянулась вереница холмов, на которых росли какие-то высокие хвойные деревья, с виду напоминающие кедры; по левой же сплошной стеной шел лес. Через несколько минут грузовик свернул по какой-то развязке влево и, преодолев хитросплетение улиц, выехал к большой станции.

Остановились.

— Вот и все, — немного грустным голосом произнес Демихов. — Приятно было с Вами пообщаться; теперь же наши с Вами пути расходятся, но, надеюсь, мы еще встретимся. Созвонимся, приезжайте к нам в город Сенчино. Вот станция, в здании вокзала касса, попросите билет на 925-й до Анютинска, плацкарт, купе или СВ, выберете сами, времени у Вас еще полчаса. А теперь мы прощаемся с Вами. Нам пора в путь.

— До свидания, благодарю Вас за помощь, — сказал Леснинский.

Грузовик, оказавшийся для беглеца спасением, выехал на улицу и вскоре скрылся за поворотом.

Купив билет, Леснинский отправился на платформу, указанную кассиром. Присев на скамейку, он огляделся по сторонам.

Вечерело. Деревянные домики, спрятавшись за разноцветными заборами, встречали первые, оранжевые и розоватые лучи заката. Около входа в небольшое, одноэтажное здание вокзала остановился автобус, из которого вышли три человека и побрели куда-то по улице… Откуда-то издалека доносилась едва различимая мелодия какой-то знакомой песни. Из трубы маленького домика, стоящего на одном из участков, в небо улетал полупрозрачный дымок, растворяясь в вечернем покое. Запах горящих дров обволакивал поселок. Кошка. Отражение в луже. Милое дачное местечко. Несмотря на то, что была поздняя осень, и народу на улицах было немного, поселок Илонино не казался вымершим, как Кореньки, пройденные в начале пути. Он, скорее, просто задремал этим тихим вечером.

XXXVII

К платформе подошел поезд. Десятый, необходимый вагон, оказался прямо по курсу. Проводник молча оторвал «контроль» на билете…

Леснинский зашел в плацкартный вагон и приземлился на полку. Что-то приятное, что-то давно забытое было в этой немой сорокасекундной сцене посадки в поезд. «Не помню, когда я последний раз садился в поезд именно так. Без всякой суеты, беготни, спешки, с предвкушением предстоящей поездки… Наверное, только в детстве. Попав в Отличный Мир, я как будто совершил путешествие во времени, причем в обе стороны одновременно. С одной стороны, внешне все здесь выглядит гораздо более современным, чем у нас, а с другой, я вновь почувствовал это спокойствие, эту размеренность, которая не приходила ко мне со времен далекого прошлого…»

Очарованный странник, одинокий путник, отчаянный беглец перебирал в уме все то, что произошло с ним во время этого сюрреалистичного побега, даже не подозревая, что основное удивление, по сравнению с которым все остальные покажутся сущими пустяками, еще не произошло. За окном мелькали бело-голубоватые железнодорожные огоньки, то и дело пролетали дачные поселки… Несколько раз поезд останавливался в каких-то многоэтажных городах наподобие Алинска… Вагон был полупустым. Лучи заката то и дело забегали в окно, бегали по столику и стенам плацкарта; чайная ложка ритмично ударялась о край стакана, вторя стуку колес…

«Как только я приеду в этот Анютинск, мне нужно сразу же пойти и найти эту аллею, — думал Леснинский, — хотя зачем сейчас, в темноте, бегать по незнакомому городу и искать какую-то аллею, которая никуда не убежит… не лучше ли пойти сразу на съемную квартиру, которую мне заказал Демихов по Интернету, адрес я знаю, а аллею идти искать завтра, по светлу и с новыми силами… Нет, не могу я ослушаться своего внутреннего голоса, который опять начал настойчиво указывать мне дорогу. Он говорит мне, что идти на аллею надо сейчас, и как можно скорее… И я вынужден ему повиноваться». Но тут же перед путником встал новый вопрос: «Я же не знаю даже названия этой аллеи, где я ее буду искать. Хотя… У меня есть ее фотография, которую передал мне Демихов… та самая, которую искал старик весь день… Я могу представиться туристом, остановить такси и показать водителю фотоснимок, мол, как туда доехать. Как я понял из рассказов Земетчина, это место туристическое, а таксисты такие места обычно знают».

Поезд остановился на вокзале Анютинска. Леснинский, как угорелый, выбежал из вагона. Сам того не заметив, пройдя подземный переход, он очутился на привокзальной площади. Подойдя к первой попавшейся машине с шашечками, он постучался в окно и сказал водителю:

— Я здесь первый раз, вот, на фотографии эта аллея, не могли бы Вы меня подвезти туда, — сказал Леснинский.

— Конечно, садитесь, — ответил таксист. Такси понеслось по вечернему городу. Через три минуты машина остановилась на какой-то улице.

— Вон там, слева, начинается эта аллея, просто я туда не могу заехать, там для пешеходов, — сказал таксист.

— Ага, спасибо! — ответил Леснинский, сунув таксисту полтинник и выйдя из машины. «Подумать только… Ведь я сейчас, вот в эту самую минуту, наконец-то достиг конечной точки своего побега… От всего, что произошло за эти двое суток, кружится голова. Теперь я наконец-то могу спокойно пройтись по аллее… Ведь правда, она действительно почти такая, какой я видел ее во сне… Я убеждаюсь в этом уже во второй раз, в первый раз я видел ее на фотографии.

Так, со мной уже происходит что-то неладное. В каждой десятой девушке, идущей мне навстречу, я вижу ее черты. Хотя после двух таких деньков, да еще после сегодняшнего сна это вполне естественно. В темно-сером пальто, как на нее похожа… Да нет, чепуха, ну что, в самом деле, не понимаю я, что не может она здесь появиться». Но разум наотрез отказывался работать. В этот момент существовали только чувства, идущие наперерез здравому смыслу.

«А если представить, что это и вправду она. Такой я ее никогда не видел. Она всегда такая веселая, все время в компании, все время шутит… А сейчас она идет куда-то вдаль по аллее, содрогаясь от холода, она совсем одинока…»

Шесть метров до сближения. Взгляд тех самых, небесно-голубых глаз ослепил Леснинского. «Мне нечем крыть… У меня осталась лишь одна девятка червей» — почему-то вспомнились слова, которыми закончилась недавняя карточная игра…

Четыре метра, три, два… Оба одиночества остановились друг напротив друга.

— Это случайно не твой брелок? — спросила она.

— Аня… Запретный огонь моих снов… Скажи, ведь это… это все правда наяву? — единственное, что смог вымолвить Леснинский, — я вижу один лишь туман, бесконечный туман… этот взгляд, он меня ослепил…

— Я не знаю, как я нашла тебя… На самом деле, я давно была влюблена… Просто я боялась признаться, прежде всего самой себе, что это так… Я специально сторонилась тебя, пытаясь заглушить в себе это чувство, но оно разгоралось все сильнее… Когда этот шутник Синицын на астрономии выпалил на всю аудиторию разоблачительную правду, я все поняла… А потом твой приятель, Лешка Аланин, сказал мне, что ты уехал… Я не могла себе места найти весь вечер… Зачем-то решила пройтись по заброшенному корпусу больницы, куда раньше всегда ужасно боялась ходить… Там, на куске штукатурки, валяющемся на полу, я увидела оставленное кем-то и когда-то слово «беги»… Утром я рассказала об этом Аланину. У него я узнала о твоем примерном местонахождении, он рассказал мне, как сюда добираться. Вчера вечером я села на какой-то восьмой поезд, которого в жизни не видела, и рано утром вышла в каком-то Алинске… Аланин сказал мне, что так ближе, чем если ехать до конечной. Там, в этом городе, на каком-то тротуаре я заметила этот брелок… Я, конечно, подумала, что это совпадение, таких же одинаковых сувениров тысячами выпускают… Но все-таки взяла… Потом я ехала полтора часа на какой-то электричке сюда, а дальше просто бродила по улицам города, и случайно попала на эту аллею…

Леснинский молча слушал Аню. Дар речи покинул его. Туман еле-еле начинал рассеиваться. Игра воображения, сон и реальность слились воедино, перепутались друг с другом, и уже не было понятно, где заканчивается одно, и начинается другое… «Только бы не проснуться, только бы не проснуться!» — думал Леснинский.

— На, держи, — Аня протянула брелок очарованному страннику, — сохрани его.

Леснинский вновь рассмотрел знакомый до боли брелок. Девятка червей, счастливая карта… И тот же треснутый пластик…

Эйфория вечернего города, всполох чувства в темно-синем небе…

Девять маленьких, нарисованных на карте сердечек, перевернули весь привычный мир, чтобы объединить два настоящих, пылающих сердца… чтобы столкнуть на полутемной аллее два одиночества, которые, разбившись друг о друга, растворились в бесконечном потоке разноцветных, мерцающих огоньков города-героя. Города, сияющего в ночи для двух героев…

2 сентября — 13 ноября 2012,

Московская область, Солнечногорский район.

Content

NUTRIA-1233
Огни Анютинска

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII