Мари Вебер

Лучшие парни

Приглашение

Нет нужды вскрывать письмо, чтобы узнать, что там.

«Все джентльмены университетского возраста, от семнадцати до девятнадцати лет соответственно, радушно приглашаются для испытания на получение ежегодной стипендии, даруемой мистером Холмом на обучение в Стемвикском мужском университете. Подходящих кандидатов просьба явиться 22-го сентября в девять часов вечера, к входу в Замок Холма над приморским городком Пинсбери-Порт, во время Фестиваля осеннего равноденствия.

Для наблюдателей: закуски для вечеринки будут предоставляться в перерывах. Напитки доступны в любое время. Чаевые и отличное времяпровождение. Те, кто не соблюдает правила, будут изгнаны вон с нашего мероприятия.

Участникам: тот, кто никогда не рискует, обречен никогда не рисковать. А тот, кто рисковал ранее, будет вытеснен, если попытается снова.

Для всех: мистер Холм и Холм Мэнор не несут ответственность или юридических обязательств за любой вред, смерть или обезглавливание, которые могут возникнуть в результате посещения экзаменационного лабиринта.

С уважением, Холм».

Каждая семья получала письмо с приглашением ежегодно на протяжении последних 54 лет правления хорошего короля Франциска, ровно за неделю до осеннего равноденствия. И каждый год, с ежегодным приглашением, каждая семья облегченно вздыхала, что независимо от того, есть ли у них юноши университетского возраста, их принадлежность к странной небольшой общины помнили, и что более важно, признавали. Шанс на получение стипендии в гимназии Университета Стемвик в Эмпирическом королевстве Кальдон было основным моментом жизни большинства мужчин, кроме ежегодной Сырной Ярмарки, поскольку это было в одно время года, такие вещи, как ум и физическая сила, превосходили богатство и политические связи.

Для простых, бедных людей из порта Пинсбери конкурс расценивался как шаг вперед к равенству. Для богатых это было безобидное соперничество между собой. И никому не было дела до того, как на это реагировала любая из других провинций Калдона, если они действовали безжалостно и честно, и устраняли беспорядки перед возвращением домой.

Тем не менее, зная содержимое письма, каждый получатель все равно открывал его. Богатые жены проверяли тип пергамента — быстро заказывали его для своих модных приглашений на ярмарки зимнего солнцестояния и охотничьих вечеринок своих мужей. Бедные проверяли и повторно уточняли содержание — чтобы убедиться, что ничего не изменилось.

Рен Теллур открыла его, чтобы посмотреть, сможет ли она соскрести чернила и определить, из каких веществ они созданы, используя самодельный микроскоп своего отца. Именно так она определила, что в этот раз надпись была создана из двух типов смолы: связующего клея, частичек золота и капли чего-то, что пахло удивительно, словно магия.

Глава 1

Проблема с откачиванием крови из раздутого трупа заключается в том, что иногда его живот непроизвольно вздрагивает, как только вы наклоняетесь над бледной кожей.

Проблема быть девочкой, ворующей липкую кровь, в том, что пока логика говорит о наличии пояснения для такого феномена, остальной разум твердит, что здесь одно из двух.

Либо клерки хорошего короля пытаются снова воскресить мертвых…

Либо я только что обнаружила первого в городе отъявленного вампира прямо здесь, в подвале местного гробовщика.

В любом случае, это не так важно, потому что — хоть кровосос и был бы интересным поворотом дня — мертвец только что шевельнулся, и спасибо, что я сама не окочурилась от сердечного приступа. Вместо этого, я отскакиваю назад.

— Какого черта… — и налетаю на другой стол с трупом позади меня. Стол громко скрипит на всю крохотную комнатушку в нашем еще более крохотном прибрежном городке, стоящем на границе крохотного зеленого королевства, считающего себя центром Небесного мира.

Я замерла. Черт. Я врезалась в стол так сильно, что он начал съезжать назад от напора моей задней части, куда лицо трупа теперь неграциозно стало прижато, и, когда я обернулась, всё вдруг начало скатываться, а вместе с ним и мертвая женщина, которая лежала сверху.

Я протягиваю руку, чтобы схватить плиту. Но деревянная конструкция тяжелее, чем я думала, и в следующую секунду стол выскальзывает сквозь мои пальцы и — нет, нет, нет, нет! Он попросту опрокидывает окоченевшее тело старой леди на холодный пол. Как белый дуб, сбрасывающий ветви летом.

Я замираю и жду, пока звук растворится. Вот только…

О, ты должно быть шутишь.

Мертвая леди начинает скатываться.

Рывком я протянула руку, чтобы схватить край стола, где она лежала. Но мои пропитанные кровью перчатки скользят по дереву в тот самый миг, когда тело леди скатилось до края, немедленно заставив привести стол в движение.

Стол качнулся и врезался в следующий. А тот в следующий.

И так далее, пока пятеро из восьми трупов находящихся здесь внезапно не восприняли фразу «из праха в прах» буквально, присоединяясь к пожилой леди на полу, что выглядело как в драме «Хищник королевской ярмарки».

Ну и тут, конечно, Берилл начинает вопить.

И это не просто крик, а ужасающий вой, как орут беременные горные василиски перед родами или морские сирены, охотящиеся на моряков. Наш город славится и тем, и другим, ведь очевидно, что славиться вещами, которые могут вас убить, лучше, чем не славиться ничем. А вообще, мама говорит, что это наша собственная версия гордости за город. Что вас не убивает, делает вас неотразимыми.

За исключением Берилла, который вряд ли был неотразимым хоть раз в жизни.

Я направила взгляд в сторону его визжащего лица, которое теперь становилось цвета молока под его вытянутым носом и подстриженной челкой.

Ох, черт…

— Берилл, замолчи!

Посмотрев на меня, его выражение лица обещало мне верную дорогу в ад, куда он обязательно меня отправит. Это, или он собирается взять свои безупречно облегающие трусы и умотать к черному выходу, наружу, где моя кузина Селени бдит на страже деревенской улицы.

К сожалению, он не нападает и не суетится. Он просто продолжает кричать.

Со стоном я хватаю свой стеклянный флакон и карабкаюсь к нему под низким изогнутым сводом, в котором уже слишком сжатый воздух, и другой рукой закрываю ему рот.

— Берилл, заткнись! Ты выдашь нас!

Он отстраняется, чтобы засунуть свой изящный носовой платок обратно в рот, пока его визг сбивается в задушенном фальцете.

Его карие глаза впились взглядом в мои в этом душном пространстве, которое освещено в виде ореола двумя масляными фонарями, свисающими с балки.

— Мисс Теллур. Живот этой штуки только что пошевелился. Я считаю, что выражать свое нервное состояние в такой ситуации полностью приемлемо, учитывая, что оно… — он сильнее сжал пальцы на платке, закрывающий половину его лица, — живое!

— Оно не живое, — я прошипела, в моей голове наконец-то закрутились шестеренки. — Тело просто вздулось. Живот отреагировал на разрез брюшной полости, который я сделала. Но если ты продолжишь пищать, мы наверняка присоединимся к нему на этих плитах!

Стеклянным флаконом, который я все еще держала в руках, указала на узкую, запятнанную маслом дверь перед нами, за которой находилось церковное помещение, и сверху висел сияющий медный колокол, и затаила дыхание. Этот колокол звонит каждый раз как кто-то входит или выходит, в частности, если мертвые действительно восстают. Будь то религиозное восхождение или восстание мертвых, добрые люди из порта Пинсбери считают, что было бы одинаково важно знать, что именно они пропускают.

Голос Берилла испускал свист:

— Что значит отреагировал? Мертвые не реагируют!

Я качаю головой, вспоминая, что об этом говорил Па.

— Иногда они шевелятся. Это нервы или желудочно-кишечный тракт. Ради бога, Берилл, ты сам захотел прийти, — я прижимаю палец к губам. — Так что цыц!

Он замолкает, но думаю, это только потому, что парень хорошенько вдохнул насыщенных паров разложения.

Я бросаю взгляд обратно на дверь в церковь и отсчитываю шесть ударов сердца, пока смотрю и жду. Священник еще не поймал меня. Однако он слышал мой ропот достаточно часто, чтобы поверить, что в комнате обитают призраки. Думает, что это наша мертвая армия — те, которые по-прежнему восстают ночью на болоте, потому что какой-то дурак забыл сказать им, что война закончилась двести лет назад.

Я жду еще чуть-чуть. Ручка не двигается и колокол не звенит. Я выдыхаю, расправляю плечи и, поворачиваясь к Бериллу, тихо говорю:

— Ты хочешь, чтобы меня и Селени отправили на исправительные работы?

— Конечно, нет, — он поворачивается к задней двери, где Селени отчетливо колотит снаружи. Звуки стука лошадей и повозок появляются, а затем исчезают.

— Они все равно не станут тебя туда отправлять. Отец твоей кузины откупит ее и убедит констебля, что ты сошла с ума. В лучшем случае, они распечатают твой портрет и повесят на доме твоих родителей, чтобы предупредить соседей. Да и вообще, я не думаю, что стал бы их в этом винить, Мисс Теллур.

Он дергает манжеты рубашки и жилет, затем сглатывает, приобретая необычный оттенок зеленого.

Я поджимаю губы. Я начинаю говорить ему, чтобы он взял себя в руки, но внезапно сгибаюсь.

Обстановка начинает тоже влиять на мой желудок.

Я протискиваю свою перчатку через вязаный шарф и натягиваю ее на нос, чтобы плотно заткнуть ноздри и замедлить начинающуюся бурю в животе. Послеобеденное солнце прогревало эту комнату до невыносимой температуры, как на кладбище и в подземных катакомбах в прошлом году, когда из-за штормов затопило болото. Мерзкое испарение задушило почти полгорода и распространило тошнотворный запах гниющей плоти.

— К тому же, — говорит Берилл, продолжая пятиться к двери, — у констеблей есть куда более важные дела, чем разбираться с людьми, ворующими кровь и органы у трупов.

Я смотрю на него.

— Что это еще значит?

— Ничего. Мы можем просто уйти?

В ответ я недовольно хмурюсь. Полагаю, он имеет в виду завтрашние состязания в замке Холма, в которых Берилл участвует, а я мечтала принять участие, сколько себя помню. Но тот факт, что мы с мамой можем вскрыть труп или решить уравнение лучше, чем половина моих сверстников, ничего значит, если речь идет о долгоиграющей традиции Калдонии касательно гендерных ролей. Общество скорее признает вышивку крестиком новым видом спорта, чем отбросит многовековую историю разделения ролей мужчин и женщин. И не важно, что мы с мамой можем сделать вскрытие или решить уравнение точно так же или лучше, чем половина моих одногодок.

Я прикусываю язык, чтобы не отпустить колкость.

— Ладно. Помоги мне вернуть трупы на место, и мы пойдем.

Я быстро подбежала к опрокинутым столам и телам, пока Берилл пялится на мертвяка позади меня, который все еще лежит на вертикальной плите — тот самый, который начал всё это с дергающимся животом.

— Берилл! — шепчу я. — Идем.

Он делает осторожные шаги в мою сторону.

— В мою защиту мисс Теллур, я не привык к трупам, не говоря уже о тех, которые шевелятся. Я могу только представить, как Селени — мисс Лейк, отреагирует. Я предполагаю, что она будет в ужасе.

Я тихо ворчу и останавливаюсь возле первого стола. Несмотря на высокое положение Селени в обществе, она присоединяется ко мне в этом стремлении почти каждый месяц и, хотя от нее можно ожидать чего угодно, паника редко является одной из этих вещей.

Я опускаю глаза и смотрю на флакон, в который сливала жидкость из организма. Отлично. Ни одна из драгоценных капель не пролилась.

Но крышечка…

Я не обращаю внимания на упавший стол и на запах, въевшийся в каждую ниточку моего шарфа… и разглядываю пол. Где крышечка от флакона?

— Рен, давай там побыстрее, — доносится утонченный голос Селени через заднюю дверь. — Берилл, скажи Рен поторапливаться. Нам нужно подготовиться к вечеринке у моих родителей.

— Мисс Теллур…

Я игнорирую их обоих и обыскиваю мертвое тело на полу вокруг стоящего стола. Затем вокруг тела женщины, все еще лежащей на полу. Кожа старухи сливается с темно-серыми черепичными плитками, как окаменевшая рука рыцаря, которую я когда-то откопала.

— Мисс Теллур…

— Я слышала, Берилл.

— Отлично, потому что я чувствую необходимость сообщить тебе…

— Я знаю Берилл, но я упустила крышку.

— Не о твоей кузине. Труп. Что-то происходит. Живот снова шелохнулся, и…

— О, ради всего святого, если ты так нервничаешь, просто иди к…

Булькающий звук раздается со стола над моей головой.

Я хватаю стеклянную крышку, на которую только что наткнулся мой ботинок, и медленно поднимаю лицо на уровне трупа. Один взгляд дает мне понять, что вызывает звук. Берилл прав. Это не просто еще одна странная судорога. Раздутый живот парня пульсирует.

Я хмурюсь. Нет, это не просто рябь. Это…

Я закрываю крышку флакона.

— Берилл, иди к двери.

— Что? Зачем? Он на самом деле жив? Я говорил тебе…

Я бросаюсь к нему и тяну нас обоих к черному входу, когда Берилл испуганно вскрикивает.

Глава 2

Я хватаюсь за ручку и распахиваю дверь настежь, в то время как хлопающий звук доносится со стороны мертвого тела, прямо на том месте, где я сделала первый надрез для осмотра. Я, видимо, сделала слишком глубокий надрез, слишком близко к кишечнику, потому что звук сопровождается внезапным взрывом, и газы вместе с жидкостью извергаются из покинутого душой тела, как из полуразрушенного вулкана. По этой причине капли разлетаются по всей комнате, оставляя пятна на нашей коже, волосах и лицах. Резким толчком я выпихиваю Берилла на мерцающий свет уходящего солнца, мы оба врезаемся в Селени в новой кружевной юбке, и падаем вместе с ней на землю.

— Какого…?

— Рен, попрошу изв…

Я не отвечаю, просто подпрыгиваю и тяну их за собой, вдыхая соленый океанический воздух, изгоняя зловоние смерти, затем поворачиваюсь и толкаю дверь гробовщика за нами. Черт. Я толкаю ее слишком резко и нить, прикрепленная к колокольчику над дверным проемом — нить, которую я всегда приподнимаю перед входом или выходом, чтобы не дать ему зазвонить — вздрагивает и звенит.

Звук слишком пронзительный, слишком громкий в каменном проходе, нарастающий эхом вверх по крышам, пробуждая комендантов, и вниз в старые подземные катакомбы, пробуждая упырей.

Селени судорожно делает вздох и вскакивает, в то время как ее кавалер Берилл становится цвета переспевшего яблока.

— Рен, во имя короля Фрэнсиса, что…?

— Ничего. Просто беги! — я хватаю ее за руку и толкаю к Бериллу, затем защелкиваю дверной засов, прежде чем помчатся за ними по узкому каменному проулку, который весь в грязи и булыжниках под нашими ногами. Стены гнилой древесины по обе стороны от нас, тонкая лента сапфирового неба, виднеющаяся сквозь дырявый карниз над головой.

Высокие, двухэтажные дома скользят мимо нас, темные и скрипучие, пока мы бежим сломя голову по извилистым улочкам. Левой рукой в перчатке я сжимаю запечатанный флакон, а правой поправляю тонкий плащ ближе к себе, укутываясь от леденящего холода, который пронизывает каждую выемку, каждый темный уголок нашего, более чем перенаселенного прибрежного города.

Позади нас, начинает звонить колокол во внутреннем дворе. Церковный страж.

— Сдаешь позиции, Рен, — я почти слышу, как говорят Сэм и Уилл.

— Наверху! — верещит Селени.

Я поднимаю голову и замедляюсь. В одночасье водопад помоев выливается на дорожку, на пятнадцать шагов впереди нас. Они разбрызгиваются на землю, стены и наши сапоги, пока женщина, закутанная в шаль и сбрасывающая их в окно, даже не удосуживается взглянуть на нас.

Вприпрыжку мы с Селени проскакали мимо кучи грязи в той же манере, что и в детстве, когда играли в прыг-скок вдоль реки Тинни. Мы ждем, пока Берилл осторожно ее обойдет, а потом поворачиваем за угол и снова бежим по узкому лабиринту еще множества других проходов.

Чуть выше середины улицы, которую по ширине пересекают кренящиеся холмики из хижин и аллей, мы добегаем до ступеней, которые пересекаем одним махом, и попадаем в центр мощеного сердца Пинсбери-Порт. А именно в забитый и дурно пахнущий послеобеденный рынок.

Взгляду открываются магазинные бутики и снующиеся туда-сюда люди, а высокий, эффектный флейтист, пытается заработать деньги, пока дети танцуют и хихикают. Я втаптываю свою подошву в землю, чтобы не задеть людей, впрочем, это не останавливает мое тело, и я продолжаю лететь прямо в человека, идущего перед магазином продающий травы.

— Взгляни… — мой сдавленный визг застревает в горле, когда лицо врезается в широкую спину господина, прямо между его массивными лопатками, именно в тот момент, когда Берилл и Селени останавливаются позади меня.

Бедняга отодвигается вперед достаточно, чтобы мое лицо отодвинулось от его влажного плаща рыбака.

— Извините, сэр, — с трудом произношу я. — Я…

Он оборачивается с темные глазами и темным взглядом, и мои слова пропадают, как влажные осенние листья, разбросанные у наших ног.

Ох.

Если бы я могла раствориться в воздухе как морская пена, я бы это сделала. Вместо этого, я стою на месте, с похищенной кровью в руке под раздраженным взглядом Люта Уилкса. Лучший рыбак в порту и школьный приятель, который учился двумя классами старше меня, пока пару лет назад я не перешла на домашнее обучение, а он должен был помогать своей семье на траловой лодке своего покойного отца. На его полных губах осталась та же трещина, от которой девушки приходили в дикий восторг. Та самая, о которой я несколько раз задавалась вопросом, была ли она на самом деле создана для поцелуев. Однажды я представила, как вскрываю его лицо, чтобы это узнать.

Глаза Люта отражали бурю эмоций, предположительно прервав его в каком-то деле. Его хмурый взгляд мелькал между моим растрепанным внешним видом, запятнанными трупом руками, помятому плащу и волосами, которые в какой-то момент распустились из пучка и стали как лес диких шиповников. В его взгляде медленно появляется осведомление, пока он смотрит то на Берилла, а затем на тяжело дышащей Селени согнутой пополам.

Спустя две секунды, его внимание снова переключается на меня. И вместе с этим, в его глазах появляется нечто благостное, по обыкновению отражающие цвет земляного погреба за домом Сары Гетрис, о котором никто из нас не должен знать, но в котором мы все равно продолжали слоняться.

Я моргаю, и кожа на моих запястьях становиться цвета граната. Мои кровавые пальцы, покрытые перчатками, внезапно кажутся очень кровавыми, а мои волосы очень растрепанными. Всё, о чем я могу думать — что, может быть, все эти разговоры про прилив чувств, всё же имели смысл, потому что они довольно таки анатомически сбалансированы.

— Рен, какого лешего? — Селени полусмеётся, полувопрошает. — Ты включила сигнал тревоги!

Я сглотнула и кивнула в ее сторону, но мой взгляд все еще на Люте, который пахнет солончаками, утренними морскими приливами и свободой. Его кожа стала более загорелой, с того последнего раза, когда я врезалась в него несколько месяцев назад, и Рой Беллоу назвал моего Па сумасшедшим, а мою маму независимой женщиной. Тогда, Лют помогал своей маме и брату в магазине стекольщика, где я «одалживала» специфический набор увеличительных стекол. Лют неодобрительно посмотрел на Роя. Но я взяла на себя ответственность высказать, что быть сумасшедшим и независимым намного лучше, чем быть испуганным ручным зверьком.

Этого определенно не стоило говорить.

С того случая, Рой дважды пытался напугать меня в переулке.

Лют немного наклоняет голову вниз, и прядь черных волос падает вперед, и вместе с солнечными лучами, подхватывающими его темные ресницы, отбрасывает тень в виде россыпи тонких линий по загорелым щекам. Как свет от вечернего костра. Он с умным видом поднимает одну бровь, будто понимает в чем дело, и бросает легкую улыбку.

— На этот раз вы хотя бы спрятали тело, мисс Теллур?

Я прикусываю щеку и замираю.

— Тело? Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Уилкс.

Он бросает быстрый взгляд позади нас, затем сжимает эти невероятно симметричные губы и кивает на мои окровавленные перчатки.

— Я полагаю, одна из ваших словесных речей, избавила Порт от еще одного глупца.

Ямочки. Глубокие, искренние, и дурацки отвлекающие, пока моя голова пытается обработать его слова. А когда поняла, я нахмурилась и почувствовала, как краснеют щеки. Ох. Я фыркаю.

— Если бы избавились от такого глупца, мистер Уилкс, то это ему было бы на благо и наверняка заслуженно.

Он посмеивается. Повседневный тон его голоса и взгляд серых глаз заставляют мою голову кружиться, как приторный запах рынка, оказывая влияние на мои чувства. Я хмурюсь, потому что у меня нет намерений ощущать такую сентиментальность, особенно в окружении Берилла и Селени. Поэтому, разумеется, я делаю единственное, о чем могу думать.

Я бросаю свирепый взгляд.

— Рен, я спросила, что случилось! — Селени стучит по моей руке. Взгляд Люта скользит по ней, затем переходит на Берилла.

Я моргаю. Точно. Кровь и сирены.

Прочистив горло, я поворачиваюсь.

— Ничего не случилось. Просто недоразумение. Я шла слишком быстро и Берилл закричал. Прости, что мы врезались в тебя, Лют, — я тянусь, чтобы отряхнуть от пыли его рукав плаща, но оставляю кровавую полосу. Я вздрагиваю и многозначительно смотрю на Селени, подавая сигналы головой «пошли». — Рада была снова повидаться.

Моя кузина не шелохнулась. С насмешкой ставит руку на пояс и указывает на своего парня.

— Пошли? Ты только посмотри на бедного Берилла. Он не может никуда идти! Ты травмировала его!

Что? Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он не травмирован. Он просто… Я вздыхаю. Похоже, он еле сдерживает в себе съеденный обед.

— Ладно, он травмирован. Но я не наносила ему никакой травмы. Тело мертвого человека было слишком вздутым, и я…

— Мертвое тело? — Лют откинулся назад и скрестил на груди руки. Эти ямочки стали еще больше.

Я замираю, слыша, как в моей голове разливается мамин голос.

— Рен, людей не так впечатляют мертвые тела как тебя. Нельзя просто так говорить о них на публике.

Я щипаю свои ладони и поворачиваюсь в сторону аллеи, чтобы найти взглядом священника. Ведь сейчас был бы самый удобный момент для его появления. Вместо этого, я вижу группу ребятишек с размазанными от соплей лицами, весело перешептывающихся и указывающих в сторону северных холмов, где располагается дорогая недвижимость. На самой высокой точке находится дом мистера Холма.

— Холм выдернет твои глаза своими торчащими зубами, если ты попытаешься туда залезть, — говорит девочка.

— И отгрызет твои пальцы! — попискивает еще одна.

— Мой старик говорит, что Холм спускается сюда по ночам, ищет детей, чтобы украсть, а потом когда кого-то поймает, запирает их в своем лабиринте. Это и есть тот самый тест на стипендию — увидеть, сколько ты сможешь освободить человек, прежде чем он их съест.

Самый маленький в компании кивает.

— Он тоже самое делает с теми, кто забирается к нему в дом. Запихивает под свой замок и напускает на них старых стражников.

Мальчик возле него содрогнулся.

— Так вы все равно завтра пойдете? — говорит внезапно с дрожью в горле первая девочка.

— Конечно. Я хочу знать кто умрет первый, — буркнул ее друг. Он небрежно смотрит в нашу сторону, и я с улыбкой ловлю его взгляд. Он отвечает свирепым выражением лица и оценивает взглядом причудливо смятый плащ Берилла. Он указывает на него своим друзьям, и они все начинают хихикать. — Очень надеюсь, он будет первым, кто там умрет, — говорит младший, перед тем как его взгляд становится восторженным, когда он видит красивые туфли Селени.

— Слабо поспорить на них? — говорит другой.

Я бросаю взгляд на Берилла. Одновременно с этим пекарь из ближайшей лавки рявкает на детей:

— Крысеныши, хватит бездельничать и слоняться туда-сюда! Я предупреждать вас больше не буду. Вы отпугиваете мне клиентов.

Берилл громко сглатывает, распрямляет грязные манжеты на рукавах и делает вид, будто не слышал как дети только что делали ставки на его скорую кончину.

— Мисс Теллур, наверное, мне стоит объяснить затруднительное положение, в которое вы меня только что поставили. Селени, то есть мисс Лейк, пожалуйста, извините меня за мою нынешнюю невразумительность, но я должен проинформировать вас, что ужасное положение вещей, которое сейчас имеет место быть, совсем не то, на что я надеялся, когда вы пригласили меня на такую инициативу. И, таким образом, я едва ли хочу говорить об этом, в страхе, что расстрою вашу хрупкую комплекцию.

— Замечательно. Тогда и не надо.

Селени вскидывает руку.

— Комплеция-момплекция. Кто-нибудь выкладывайте уже, пока я не придушила вас.

Только не перед Лютом. Я сверлю взглядом Берилла, чтобы он держал свой рот на замке. Девятнадцатилетнее лицо становится серьезным, но он стискивает губы и приподнимает узкий подбородок.

— Ладно. В таком случае, мисс Лейк. Тут ваша кузина… — его тон становится уверенней, как только он снова поправляет манжеты на рукавах и кивает на группу детишек с круглыми глазами, которые все еще наблюдают за нами возле пекарни. — Ваша кузина только что взорвала тело.

— Что сделала? — Селени поворачивается ко мне.

— Да неужели? — шепчет Лют.

— Поначалу, я думал, что бедный парень был жив, — Берилл откидывает свои короткие пряди со лба, — что в свою очередь устрашающее зрелище. Советую не представлять себе это, чтобы не упасть в обморок.

— Учитывая запах, который исходит от вас двоих, я удивлен, что она до сих пор не упала, — Лют с усмешкой смотрит на меня, пока щека Селени внезапно начинает дергаться.

— От него хоть что-нибудь осталось? — Селени требовательно спрашивает. Я тихонько покашливаю в свое плечо.

Беррил поднимает палец, чтобы поправить помятый воротник.

— Не уверена, — я наконец-то признаю. — Там будто извержение было. Даже на стены попало.

— Как и на ваши лица, очевидно, — Селени смотрит вниз, будто до неё только что дошло, что на нашей одежде и коже действительно есть частички трупа. — О, Боже, — ее щека снова подергивается. — О, нет.

— В свою защиту могу сказать, что газы в животе могут накапливаться и…

Глаза Берилла чуть не выпадают из глазниц.

— Газы, вы серьезно, мисс Теллур? Может, будете говорить тише?

Впрочем, в этом не было необходимости, потому что Селени начала заливаться таким пронзительным хохотом, что заставила наблюдавшую кучку детей глазеть еще сильнее. Даже несколько продавцов оборачиваются, чтобы посмотреть, пока их посетители колеблются между выбором покупок от кожаных ботинок до объедков.

— Мисс Лейк! — Берилл говорит это своим вторым устрашающим голосом, который он обычно использует для таких вещей как открытые локти, свободомыслие и каждый раз, когда я говорю о нижнем белье. — Я не вижу в этом ничего смешного, а так же в том, что наши лица в этой жидкости. Я непременно хочу пойти домой и принять ванну.

— О, Боже, Берилл! — Селини начинает отходить назад от повышающегося количества любопытных глаз, но внезапно доносится голос из магазина напротив нас.

— О, Селениии! А я всё думаю, ты или не ты!

Я замерла. Мне не нужно видеть владельца, чтобы узнать, кому он принадлежит. Она замужем за одного из владельцев бумажных магазинов в городе, к кому мой дядя привел меня на стажировку два лета назад. Дама протиснулась между двумя прилавками, держа в охапке свежие яйца.

— Твоя мать получила карты, которые она заказывала, дорогая? Наш посыльный отнес их в поместье.

Селени как всегда придает своему голосу оживленность:

— Да, миссис Холдер. Моя мама получила их этим утром, спасибо. Рада повидаться с вами!

— О, ну что ж, хорошо. Я бы хотела услышать, все ли ей понравилось. Если да, то возможно, она могла бы упомянуть об этом друзьям твоего отца в парламенте, — дама делает достаточно длинную паузу, что мне кажется она закончила свою речь, но я ловлю ее взгляд на себе и Люте. Я задерживаю дыхание, но ее действия не меняются, она только поправляет свою ношу в руках, будто предлагает, чтобы мы несли это вместо неё. Когда мы ей этого не предлагаем, она, очевидно, передумывает и отворачивается. Я позволяю себе расслабить плечи, но она останавливается, и что-то меняется в выражении её лица, пока женщина поворачивает назад в нашу сторону. Она делает шаг еще ближе, и мои легкие вонзаются мне в спину.

— Мисс Теллур, — резко говорит она. — Я еле узнала вас.

Она вглядывается в мои вещи, затем всецело на нас и нахмуривается.

— Юная леди, не хотелось бы рассказывать родителям юного Винсента о том, как вы проводите свое время. Не думаю, что они бы это одобрили, — она надувает губы, будто хочет еще что-то добавить и верит, что этим она делает мне одолжение. Но вместо этого, к счастью, она крепче сжимает руки вокруг своих покупок и больше ничего не говорит. Просто разворачивается и уходит, оставляя меня сгорать от стыда внутри, что отражается на моем лице при упоминании Винсента и понимании какими следующими могли бы быть ее слова.

То, что молодая женщина, сидящая посреди рынка — это соответствующее поведение, то же касается и Селени, у нее есть перспективы. Но для меня? Это еще одно доказательство того, что я не смогла удержаться в ученицах магазина «изящных писем и рукописей» ее мужа. «Апатия неприемлема для женщины любой должности», — сказала она клиенту в моем присутствии за день до того, как меня выгнали.

Селени бросает на меня взгляд, в котором читается, что если бы это не раскрыло мой секрет — это никогда бы не считалось апатией. Эти слова и письма нарушали порядок в моей голове столько, сколько я себя помню, и чистка лотков на стеллажах с письмами день ото дня, только подогревало возможность случится неразберихе. Я путала договора слишком много раз и меня уволили спустя две недели.

— Неудивительно, что они с мужем так часто пьют, — тихо произносит Лют, старательно избегая моего взгляда.

Селени усмехается.

— Как я сказал, — прерывает Берилл. — Я бы хотел пойти домой и вымыться.

Селени кидает на него взгляд.

— Я не могу идти домой с такими туфлями — мама меня прибьет. К тому же в доме Рен нет столько воды, чтобы вымыть ее одежду и волосы, — она хватает меня и визжит. — И сегодня вечеринка! Маме не понравится, если мы опоздаем, особенно когда там члены парламента! Нам сейчас же нужно привести себя в порядок, Рен.

Я машу рукой в сторону пристани.

— Да все в порядке. Мы быстренько окунемся в море. Полностью одетыми, — добавляю я, когда вижу что Берилл становиться как помидор.

— Ведь миссис Холдер права в одном, — продолжает говорить Селени, будто я ничего не говорила. — Винсент не должен видеть тебя такой. Нам нужно сделать тебя презентабельной.

— Винсент? Винсент Кинг? — Лют переводит взгляд с Селени на меня.

Я скривилась и обратила внимание на изменение в выражении его лица. Она кивает.

Хватая флакон покрепче, я надеюсь, что она промолчит, даже если я не знаю, зачем и почему мне важно, что думает Лют, но это зачем-то важно.

— Он пытается добиться внимания мисс Теллур, — выпаливает Берилл.

— Берилл, не… — но слишком поздно. В груди все сжалось, когда я вижу, как прежнее настроение Люта возвращается к своему изначальному омраченному состоянию.

Пару секунд он изучает меня, будто поглощает эту информацию и анализирует мое выражение лица. Чтобы он там не увидел, парень будто захлопывает свои мысли и сжимает губы в презрении. Он отстраняется от меня и смотрит вдаль. А когда его взгляд возвращается, отрешенность читается на его лице.

— Это напомнило мне. Прошу извинить, у меня есть кое-какие дела.

Он срывается пулей, будто не может убежать достаточно быстро, а я остаюсь смотреть ему вслед, задаваясь вопросом, что насчет Винсента его так расстроило. Или может быть тот факт, что мы идем на вечеринку богатого отца Селени?

Наверное, и то и другое. Лоуеры не слишком хорошо воспринимают индульгенции богатых.

В горле стоит ком, и я не обращаю внимания на сжимание в груди, которое только я сама могу понять.

— Мы должны поторопиться, — рывком Селени дергает мою руку, пока Лют растворяется в толпе.

Я отталкиваю желание пойти за ним. «Ну, серьезно, Рен, ну что ты ему скажешь?» И вместо этого позволяю ей протискивать меня вперед по пешеходным дорожкам между текстильщиком и магазином с дамскими шляпками, в то время как Берилл осторожно указывает на находящегося поблизости травника. Его пальцы зажимают нос, а поверх головы покосившаяся красная шапка. Располагаясь за шаткой серой стойкой, он снизу до верха проводит по нам взглядом и его глаза округляются, вероятно, от нас дурно пахнет лекарственной мятой и потом.

Я засовываю флакон с украденной кровью вместе со своими перчатками во внутренний карман пальто — тайный, который я вшила в подкладку несколько месяцев назад после того, как воры выхватили бутылку из моей руки и уронили на булыжники, после чего она разбилась. Они не знали, что разливая кровь таким образом, способствуют распространению чумы.

— Солдаты, на помощь! Чудовища! — разносится голос сквозь ряды рыночных прилавков позади нас. — Воры! Кто-то вскрыл тело и…

Мы не стали дожидаться пока священник закончит свою речь. Мы спускаемся по переулку к развилке, которая разбивает холм на две части, одна сторона ведет к дому, а другая — вниз к океану. Сворачивая в сторону последней, мы бросаемся по затененной каменной дорожке, в виде серпантина. Тропа вьется мимо покатых домов, смотрящих на море, точнее, вглядывающихся в жизнь нашего города и в лодку мертвого отца Люта.

На старый причал Пинсбери-Порт.

Глава 3

Все таки есть что-то в осознании того, что смерть не за горами. Что жизнь висит на нескольких нитях генетического материала, и что единственная надежда на лекарство может лежать в маленьком стеклянном пузырьке внутри моего ботинка, прямо здесь, на пляже, в сорока шагах от Селени и ее бойфренда.

На берегу единственного города, в котором я жила.

По словам папы, кроме аномальной смертности, Пинсбери Порт ничем не отличается от других мест. У нас обычное разделение на бедных и богатых, стариков и младенцев, болтливые констебли и разодетые старушки — всё аккуратно спрятано в нижней части крошечного зеленого королевства под названием Кальдон, так же известное как Изумрудное сердце короля Фрэнциса.

Оно расположено в центре более крупных скоплений королевств под общим названием Изумрудные земли.

Мама говорит зелень Кальдона и горы Рейн просыпаются с приходом рассвета и проводят день, растянувшись вниз по долинам и склонам холмов, пока не достигают нашего маленького городка вдоль Средиземного моря, где им нравится высасывать последние лучи послеобеденного солнца и несколько жизней. Потому что, по-видимому, зелень и смерть — это самое лучшее, что у нас есть.

А я упоминала о мамином настоящем озорном образе?

Комок слез подступает к горлу, когда я представляю, как она говорит это, и всё сжимается в груди, когда проплываю на спине по океану среди слишком реального осознания того, что прямо сейчас, в этот самый момент, ее жизнь высасывается вместе с множеством других. Реальность всего этого выбивает из меня воздух и заставляет отчаянно работать с Па.

Или прятаться здесь.

Я моргаю и пытаюсь сфокусироваться. Не хочу об этом думать.

Сокол Уитби верещит над головой, и Селени кричит с берега:

— Рен, как сегодня чувствует себя мама? Твой па придумал что-нибудь новое?

Волны накатывают на меня и вокруг меня, я позволяю вопросам раствориться вместе с лопающимися пузырьками, пока руки морской пены толкают меня к берегу, прежде чем они утягивают меня обратно на стеклянную поверхность океана.

Я притворяюсь, что не слышу ее, отчасти потому что мои ответы всегда одинаковые: «Не очень. Еще нет, но мы надеемся. Я не знаю…». Главным образом потому, что я не представляю, как объяснить тревожный страх и горе, которые приходят с такими вопросами. Это нельзя сравнивать с вещами, где ты можешь сунуть свой нос и сбежать. Эмоции накапливаются и обрушиваются волнами, а затем разбивают тебя о скалы, пока ты с криками в них не утонишь, а иногда просто хочешь раствориться.

Я проглатываю ком в горле. Если сегодня снова встану на эту дорожку, то не буду знать, как вернуться обратно, я не могу себе это позволить.

Вместо этого, я делаю вдох, отталкиваюсь ступнями и плыву на спине под лучами солнца отражающие гавань, погружаясь в мысли о логической устойчивости анализа крови и стволовых клеток. Я раз за разом прокручиваю проблему в голове, пытаясь найти решение того, что мы с Па упускаем. Как в нашем городе может происходить такая яркая жизнь, когда за последние десять месяцев мы так и не разобрались, как остановить критическую угрозу смерти человека.

— Решение здесь, в стволовых клетках, — он продолжает говорить. — Мы даже выделили странную мутацию, которая порождает эту недавнюю болезнь.

Как только мы думаем, что нашли лекарство, подопытный образец умирает.

И вскоре это будет мама.

Затем, это пугает меня. Потому что эта новая болезнь, кажется, порождается без всякой на то причины, кроме того, что она сосредоточена среди бедных в Порту.

— Рен! — звенит голос Селени, раздражая мои уши. — Святые мошки! Я с тобой разговариваю!

Я поднимаю голову и вижу, что она стоит в воде по щиколотку, подняв юбку до колен. Она хмурится и машет мне.

— Ты сказала, что поторопишься! Солнце садится и скоро вечеринка. Если ты не высохнешь, придешь домой мокрая, и твои волосы не возможно будет привести в порядок!

Я киваю и рассматриваю голубую даль неба, где солнечное пятно огибает золотистый шельф океана. Затем сокола, ныряющего вдоль долины, которая впадает в реку Тинни, где в военное время старинные рыцари разбили лагерь. У нас остался час, но в моем доме мало тепла, переодеться уже будет недостаточно. Как только наступит ночь, проснутся морские сирены, и любой, кто ценит свою жизнь, не будет настолько глупым заплывать в бухту так далеко.

Со вздохом я наклоняю голову назад, чтобы позволить воде покрыть мое лицо, пока один подбородок не остался на поверхности соленой воды, позволить холодной влаге унести запах трупа из моего носа, с кожи и одежды. Смыть с себя смерть. Смыть с себя всё на несколько ценных минут. Затем я выпрямляюсь и, окунувшись в последний раз, доплываю достаточно близко, чтобы почувствовать под ногами хрустящий песок, затем дойти до своей кузины и Берилла.

Селени только что закончила распрямлять жилетку Берилла, а большие мокрые пятна на его бриджах и рубашке говорят о том, что он чистил вещи на себе, чтобы не окунаться в воду. Когда я подхожу к ним, он кидает взгляд на Селени, затем краснеет как свекла, переместив взгляд куда-то вдаль.

Я смеюсь и слегка брызгаю в него водой.

— Если мокрая одежда и голые щиколотки приводят тебя в ужас, тебе лучше избегать зеркал, Берилл.

— Не дразни его за вежливость, — упрекнула Селени. — Было бы лучше, если бы он смотрел на меня как те двое мужчин на пляже? Неудивительно, что они не смоли поймать и рыбешки, таращившись сюда.

Я кидаю взгляд на двух невеж, рыбачащих с берега недалеко от нас. Я хмурюсь и борюсь с желанием обхватить себя руками вокруг своей плоской груди.

— Или они могут просто смотреть на женщин как на обычных людей, — бормочу я. Такой домысел. Так же как смотрит Па. Вперед перед собой, как будто мы все его друзья.

Селени сильно трясет жилетку и делает притворный вздох, как делала миссис Менч, когда я забываю надеть чулки под юбку. Селени копирует мимику и высокий голос женщины:

— Рен Теллур, твоя голова так забита мужскими идеями, что ты забываешь как вести себя среди женщин. Очевидно это вина твоих мамы с папой.

Я смеюсь, хватаю свой выполосканный плащ из ее руки и взбираюсь на берег, попутно выпрямляя юбку и волосы. Лопаясь от смеха Селени и Берилл следуют за мной по песку мимо лежавшей кучки нашей обуви, в которую я еще раз заглянула, чтобы убедиться в сохранности своего флакона. Затем я на мгновение останавливаюсь, чтобы впитать в себя последнюю каплю тепла, отдаваемого пляжем, подтягиваю чулки, и возвращаю на место пузырек и вымытые перчатки в карман плаща.

Хохот Селени и Берилла продолжается, и я встаю на ноги чтобы идти, когда Селени спрашивает:

— А вы оба получили свои Письма на Лабиринт?

Волны бьются и шипят, смешивая свой шум с её голосом. Я оборачиваю плащ вокруг руки и подхожу к своей обуви.

— Вчера получила, — я отвечаю, отжимая последнюю влагу из своей юбки, и поворачиваюсь в сторону загруженного и дымящегося причала, начинаю идти.

— Моей семье пришло два дня назад, — белый песок хрустит под ногами Берилла, когда они с Селени поднимаются и следуют за мной. — Что насчет вашего, мисс Лейк?

Селени взвизгивает:

— Оно пришло вчера. Правда, я не могу понять, почему в этом году с опозданием, но оно пришло на тисненой льняной бумаге с милой печатью. Мама уже заказала один из таких вариантов для наших приглашений на зимнее солнцестояние. Она говорит, что почтовая бумага так же важна для человека, как и его стиль — и то и другое говорит о статусе, благочестии и то, как ты к себе относишься.

Я молчу.

— Отлично. Получается, обе ваши семьи посетят мероприятие?

Я продолжаю путь в сторону площадки и даю слово Селени, потому что вопрос Берилла все равно больше адресован ей. Она ликует уже несколько недель. Моя кузина во всех отношениях похожа на меня, ей тоже семнадцать лет, такие же темные волосы и загорелая кожа, исключение только в положении и интересах наших семей. Она светский человек, а я пролетарский ученый. Ей нравится говорить о захватывающих текущих событиях, а мне нравится их исследовать.

Поэтому она отвечает сбившимся голосом:

— Конечно, мы посетим! Мы уже выбрали место, где будем сидеть на соревновании. И, Берилл, ты будешь потрясающим соперником. Только представь, каково это! О, я точно знаю, что ты победишь!

— Мой отец тоже надеется.

Я напряглась и почувствовала толику нарастающего чувства ревности, каково это соревноваться за такое дело.

— Берилл Джеймис, — прикрикивает Селени. — У тебя есть голова на плечах, чтобы всё это разрешить. Ты знаешь числа и уравнения как никто другой. И к тому же, ты сильный.

— Да. Как и все мои одноклассники, о чем отец мне постоянно напоминает.

Я немного сбавляю шаг, чтобы идти рядом с ними, поглядывая на Берилла.

— Возможно. Но тот факт, что ты сам это понимаешь, сыграет тебе на руку. Ты не будешь переполнен самоуверенностью. И ты один из самых умных людей, которых я знаю, Берилл. Даже если ты так много вопишь.

Он смеется и мягко со стеснением кивает мне головой.

— Спасибо, мисс Теллур. Я полагаю, что это просто практический опыт, которого, я боюсь, мне не хватает.

Моя кузина слегка касается меня худой рукой.

— Именно по этой причине Рен взяла тебя с собой на темное дело. И почему её отец отдал тебе свои старые записи и на прошлой неделе позволил присутствовать на опытах. Подумай обо все этих знаниях, которых нет у других участников. Ты даже исследовал мертвое тело!

— Мисс Лейк, вы мне льстите, — но лицо Берилла сияет от признательности, и он поднимает руки, чтобы уверенно одернуть свой намокший жилет, пока мы шагаем по песку, — у меня не было должной подготовки, хотя вы правы, у меня было больше опыта, чем у других ровесников. И если бы я хотел получить степень в медицине, это бы мне помогло. Увы, я иду в бизнес.

Я прикусываю язык и не позволяю этим словам еще больше жалить меня по больному месту. И отказываюсь упоминать о том, что если подготовку можно измерить, то у меня она как минимум так же хороша, как и у многих претендентов сражающихся на тесте за стипендию Стемвика в областях науки, инженерии, технологии и математики. Вместо этого, я продолжаю устало слоняться и притворяться, что это не колет меня в груди. Та боль, из-за которой я всё представляю, что могла бы сделать с теми знаниями, к которым стремятся Берилл и другие молодые люди. Какие вещи я смогла бы изучить. Какие болезни смогла бы исследовать и излечить.

Я скольжу взглядом по горизонту, а потом по лодкам, которые формируют порт в деревянных доках, где одна из них, принадлежащая Люту, уже пришвартована, и как обычно, блестит чище, чем остальные.

— Что на счет твоей семьи, Берилл? — щебечет Селени, провожая взглядом маму с двумя малышами. Моя кузина пристально проводит их взглядом. — Они пойдут на испытание Лабиринта?

В ее голосе звучат внезапные нотки укора, и мне не нужно спрашивать, дабы понять, на что она надеется. Она часто об этом говорит в течение последних семи месяцев, которые они с Бериллом официально встречаются, даже если он был сторонним механизмом в нашей жизни с тринадцати лет. Её желания хорошо известны нам троим — чтобы его семья находила время в надежде провести с ней, и, возможно, поприветствовала ее, как цветок в своё цветоложе, с распростертыми руками-усиками.

Иногда я думаю, что быть женой Берилла и завести детей её высочайшее стремление. Но есть определенные вещи, которые ни деньги, ни статус не смогут купить — благословление избранника или брак. Не взирая, на то, каким бы высоким не был статус у этой семьи. Особенно, если в глазах отца Берилла нет никого, кто занимает достаточно высокий статус для своего единственно сына.

Непрерывное молчание Берилла затянулось, поэтому я бросаю на него взгляд, в то время как мы поднимаемся на широкую набережную с ее дурно пахнущими рыболовными повозками и рядами лачуг с белыми занавесками, тянущиеся бесконечно, пересекая главную улицу, ведущую домой. Его поведение столь же сжатое, как и его голос.

— Да. Они придут.

Сладкая, обнадеживающая улыбка Селени остается на месте, даже когда вспышка разочарования и обиды застилает ее глаза.

Я кусаю щеку и придаю лицу невинное выражение.

— Так же как и семьи Шаффера и Ньютона, — я говорю обычным голосом. — Селени, твой отец упоминал, что они оба сильно жаждут узнать тебя поближе. Я слышала, что их сыновья надеются на большее, чем просто одобрение твоих родителей.

Берилл кашляет и чуть не спотыкается.

— Мисс Лейк, я не думаю что в этом есть необходимость, я сомневаюсь…

— О, это очень важно, если отец так пожелает. Так же как и твой отец требует от тебя что угодно, Берилл, — прежнее настроение Селени испаряется, взглядом выражая мне благодарность, и, несмотря на то, что ее отец никогда не говорил ничего подобного, я уверена, что он смог бы. Я ухмыляюсь, когда она поднимет подбородок вверх. — Я буду чрезвычайно рада узнать их ближе.

Громкий крик глушит ответ Берилла, каким бы глупым он не был, и толпа приближается к наклонной улице перед нами. Между парой разодетых финансистов и группой рыбаков с щетинистыми лицами, которые только что закончили разгружать свой груз, возникла суматоха. Судя по голосам, ни одна из сторон не проходит к согласию.

Я ускоряю шаг, но когда мы подходим к мужчинам, их голоса перешли в бормотание.

— Не нужно расстраивать город неподтвержденными новостями, — кто-то говорит.

— Это касается Порта, — отвечает другой. — Это слух, который существует.

Я нахмуриваюсь и оборачиваюсь к Селени и Бериллу. Еще одна болезнь?

— Знаешь, что я тебе скажу, — рычит один из рыбаков. — Если это правда, я их убью.

Глава 4

Я прижимаюсь к двум женщинам, чтобы мы смогли встать ближе, когда до меня доносится речь краснолицых мужчин, чьи волосы и тяжелые пальто пахнут солью и водорослями. Сплетни, о которых судачат, стихают настолько быстро, что я не могу уловить их контекст, если не считать упоминания о болезни. Что бы это ни было, это связано с причалом.

— Посмотрите, как их семьям нравится поддерживать своих детей, — говорит один из рыбаков крупного телосложения.

Я озираюсь вокруг в поисках Люта. Может, по этой причине у него было плохое настроение.

— Вот она! — некто вскрикивает. — Эй, Рен!

Уилл и Сэм Финч сотрясают воздух позади нас своими шумными голосами. Я поворачиваюсь и вижу их, одетых в узкие туники поверх бриджей, которые слишком обвисли, чтобы выглядеть прилично, с улыбками до ушей, которые уже не сулят ничего хорошего. Я улыбаюсь. Кое-кто в Верхнем секторе, вероятно, найдет свой двор перевернутым вверх дном к завтрашнему утру.

— Мы слышали, что кто-то навел шумиху у определенного гробовщика, — Уилл ухмыляется Селени и мне. Его каштановые волосы на затылке выглядят как хвост павлина. — Кое-что о призраке кровавого короля Генриха взрывающего тело, а затем звонящего в колокол. И тогда я говорю Сэму: «Сэм, это похоже на кое-кого. Почему бы нам в этом не разобраться?». И Сэм согласился, потому что он такой податливый. Так в чем, потрудись ответить, ты замешана и почему нас не пригласили?

— Разве не очевидно, Уилльям? — Сэм указывает на Берилла. — Они пытались убить того, кого на них вырвало. Посмотри на этого парня.

— В таком случае, всё же ответьте, почему нас не пригласили?

Я улыбаюсь им двоим. Ребят с разницей в возрасте меньше года, можно было бы счесть за близнецов, и говорю тихим голосом:

— Если бы Берилл или я имели причастность к телу или колоколу, то это была бы случайность. И мы вроде бы выяснили, что вы оба не переносите вскрытие, не говоря уже о виде крови.

Сэм игнорирует мои слова и поправляет узкую тунику.

— Значит, говорите, вы действительно совершили убийство? Потому что если это правда, Уилл точно упал бы в обморок, а я был бы полезен, — из неизведанных недр своих свободных брюк он достает рыболовный клинок и ловко перебирает его пальцами, как будто он некий фокусник. Затем подмигивает Селени. — Когда-нибудь видела битву на клинках?

Она закатывает глаза, а Берилл подавился слюной. Я жестами указываю на рыбаков, которые становятся все более взволнованными. Толпа становится больше, а голоса всё громче.

— Кто-нибудь из вас знает что происходит?

Сэм морщит лоб и озирается, будто внезапно понял, что тут вообще есть какой-то переполох.

— Без понятия, а что?

— Не важно, — перебивает Селени. — Потому что у нас нет на это времени верно, Рен? У нас итак достаточно проблем на сегодня, и я не хочу оказаться замешанной в чем-то ещё.

Я качаю головой. Может она и не хочет вмешиваться, а я хочу. Я хочу остаться и послушать, чтобы понять, почему лица этих мужчин перекошены от страха и беспокойства. И будто читая мои мысли Селени хватает меня за руку и шепчет:

— Рен, я серьезно. Нам нужно идти.

Сэм смотрит на неё, затем направляет свой клинок на меня.

— Найди нас позже, и мы объясним тебе, что тут происходит. И ещё, мы расскажем тебе, что мы видели на восточной стороне час назад. Кажется, что смертоносная чертовщина добралась и сюда.

Я вздрагиваю, пока Селени продолжает меня тянуть.

— Стойте. Вы видели доказательства болезни?

— Приходи ночью, Рен, — кивает Уилл. — Мы поговорим, а взамен нам нужны все взрывные подробности вашей последней жертвы. Так же, ты сможешь пожелать мне и Сэму удачи, перед тем как завтра мы пожертвуем наши бесподобные тела соревнованию в Лабиринте.

— Рен с удовольствием пошла бы, но у неё сегодня вечеринка, — Селени перемещает руку на мое плечо и сжимает его пальцами. — Но возможно, потом. А теперь, прошу нас извинить, — она пытается развернуть меня в сторону дома, но Сэм остается сосредоточен на чем-то позади нас, и когда я прослеживаю взглядом, в пятнадцати шагах от нас стоит Лют.

— Эй, Уилкерс, какого сухопара? — взывает к нему Сэм — Почему шум?

Лют всматривается в нашу сторону, его лицо хмурое. В его глазах отражается то же, что и в его тринадцатилетнем возрасте, когда он поймал кучку задир, смеющихся над внешностью его маленького брата, и то, как он раскачивался вперед-назад. Лют нашел их в переулке, после школы прижал в угол Бена, и разобрался со всеми остальными единолично. Несмотря на кровь из носа и разбитую челюсть, он выиграл.

Я предложила ему одежду и попросила Па зашить рану. И хотя мама Люта была не в восторге, Па сказал, что он хороший ребенок и эти мальчишки не имели права дразнить младшего за его особенный склад ума.

Это был единственный раз, когда я видела, как дерется Лют.

Я пытаюсь поймать его взгляд, но он занят приветствием парней, которые направились к нему. Если Лют и заметил меня, то он не подал вида, и я не знаю почему, но я хотела бы, чтобы он обратил на меня внимание, ведь это так глупо. Но я хочу. Затем Селени отталкивает меня, сопровождая речью о том, что солнце почти село и их ждет вечеринка ее родителей. И тут до меня доходит, что пузырек с кровью, выжигающий дыру в моем кармане, тоже ждет.

— Отлично, Рен, ты здесь, — женщина делает шаг в нашу сторону, когда мы выныриваем из толпы. — У тебя же есть мой заказ на завтра, верно? Три булочки и пять пирожных Лабиринта, — это миссис Лейси.

— И мой тоже, — добавляет ее сестра. — Только мне нужно шесть пирожных.

Я согласно киваю женщинам, после чего бросаю взгляд на Люта и парней.

— Конечно. Я приготовлю их сегодня вечером и принесу к утру, — я вежливо улыбаюсь женщинам, затем мы вместе с Селени поворачиваем в сторону, куда следует Берилл, и направляемся домой.

— Похоже, у вас будет насыщенная ночь, мисс Теллур, — говорит Берилл, когда мы его догоняем.

Я рассеянно воспринимаю попытку Берилла пошутить, и пытаюсь игнорировать желание снова взглянуть на Люта и толпу. Я бы предпочла провести вечер с ними.

Через четверть мили мы идем на мою улицу, где грязный воздух со слоями серого, витает по кровлям из дранки нашей покосившейся деревни, которая становится розового цвета в вечерних лучах. Как пар, собранный в расщелинах далеких гор, где редкостные василиски дышат огнем. Уже зажглись печи, и запах тлеющих щепок из навоза скота жалит ноздри и глаза, пока быстро готовятся ужины, прежде чем иссякнет дешевое топливо.

— Ладно, дорогая. Увидимся через час, — Селени с надеждой смотрит на мои волосы и машет рукой вместе с Бериллом, и в следующее мгновение они уходят, спешно поднимаясь на холм, подальше от сломанных домов и разбитых улиц, к речке, которая словно нить разделяет Низших от богатых домов. Это отделяет таких людей как Па, маму и меня от тех, которыми я раньше хотела стать: мои тетя и дядя, и мистер Холм из замка Холм, владельца легендарных экзаменов Лабиринта, которые Берилл и любой другой подходящий молодой человек собираются пройти завтра. На котором дети трясутся в страхе, а женщины и девушки подбадривают юношей чашками чая и пирожными Лабиринта, которые я буду печь сегодня.

Я смотрю как исчезают Селени и Берилл, затем проскальзываю к своей двери, прежде чем пожилая миссис Менч сможет заметить меня сквозь свое окно и поспешить с вечерними нравоучениями: «Ночью ты невероятно шумная, Рен. Кого сейчас лечит твой отец? Как твоя мама? Чем ты занималась весь день?»

Я втягиваю воздух и открываю защелку. «Я гуляла с мальчиками и показывала им свои щиколотки, миссис Менч».

Когда я вхожу, в доме горит приглушенный свет и внутри пахнет остатками дрожжей и специй, оставшиеся со вчерашней пробы испечь пирожные. Я заглядываю в маленькую кухню с умывальником, деревянной печью и маленьким круглым столом, окруженным тремя грубо высеченными стульями, на которых теперь, большинство времени, сидим только мы с Па. Я кидаю взгляд на родительскую комнату, где, скорее всего, лежит мама. Мои живот и легкие сражаются с желанием выбежать обратно, где воздух не ощущается как кокон, а мой страх не звучит так громко. Потому что здесь… Скорбь и страх как тикающие часы на каминной полке, которые все время нужно заводить.

Я сглатываю ком в горле и на мгновение останавливаюсь, чтобы послушать.

Шорох под половицами говорит, что Па все еще работает в подвале.

Отлично. Я иду к лестнице.

— И где ты была весь день? — он спрашивает меня, когда я спустилась по изогнутым, шатким ступеням в комнату, заставленную полками, где располагаются книги по медицине и алхимии, многие из его собственного творения. Он стоит между двух столов, а его усыпанные сединой волосы торчат в разные стороны, напоминающие клубок дыма. Один из этих столов мы используем для нарезки ингредиентов, а на втором храним коллекцию его изобретений оборудования и машин, последнее из которых было трансформирующим в нашей работе. Он называет это фракцией клеток.

— Я думал, ты вернешься в кровать, когда я ушел утром. С доставкой всё прошло хорошо? — он наклоняется над ближайшим столом, где сидит Розовая Леди — самая маленькая крыса, над которой мы ставим опыты. Как правило, я не даю имена нашим подопытным, но с того момента, как Па принес её сюда, я почувствовала, что именно она поможет нам дать разгадку к лекарству. Она дергает своим розовым носиком и кусает его за палец сквозь толстую перчатку. В целом, она довольно ручная, по сравнению с остальными десятью из нашего текущего имения.

Я приближаюсь, наблюдая за движениями мышц крысы. Па сказал, что если мы сможем найти лекарство, нам нужны живые подопытные. Я настояла, чтобы мы использовали только инфицированных мышей, которые до сих пор существуют в нескончаемых объемах.

И до сих пор, она продержалась дольше всех.

Я погладила ее по голове, затем достаю несколько монет, которые я получила за свою выпечку, и кладу их на полку, где собираю накопления. Мой скудный бизнес приносит немного, но прибавляя их к доходу Па, это прибавляет сбережений нам на жизнь. И это работа, которую я понимаю — то, как смешиваются ингредиенты, создавая химическую реакцию. Это успокаивает.

— Остальные пирожные были готовы к четырем, — я возвращаюсь назад. — Я доставила их все к десяти, и поэтому подслушала, как два констебля говорили о северянине, который умер за городом во вторник утром. Я проскользнула к могильщику, чтобы добыть немного образца из трупа для опытов, до того как эта жара превратить его в жидкость.

— Отличная мысль, — кивает Па. — Кто он?

— Продавец масел из деревьев, который приехал с караваном две недели назад. Они все уехали сегодня, кроме него.

Па удивленно приподнимает брови.

— Тот, который клялся, что масло излечило его от болезни?

Я достаю пузырек с кровью из своего плаща.

— Он самый.

Я ставлю его на поднос с металлическими петлями, расположенный на столе для оборудования, затем поворачиваюсь, чтобы снять с себя мокрый пиджак и вешаю его на крючок возле крошечного очага, который едва выделяет достаточно тепла, чтобы обогреть эту комнату.

— Там также попало немного брюшной ткани, — я беру длинное полено и кладу в крошечную железную печь.

Впервые услышав заявление этого парня на прошлой неделе, мы с Па сразу протестировали немного этого масла, но выяснили, что оно содержит не более, чем дешевое касторовое масло, смешанное с цветочной эссенцией. Но в утверждениях других людей из каравана, которые сказали, что продавец действительно восстал от некой «смертельной болезни», было что-то, что я не могла не заметить.

— Очень дельная мысль, Рен, — он поднимает тонкую, серебристую иглу и аккуратно втыкает её под кожу Леди. Крыса издает писк, но успокаивается сразу, как Па достает из кармана крошки от пирожного и кладет их перед ней. Она немного надкусывает их, неплохое утешение, и затем он смотрит на меня.

— Итак, что тебе удалось найти? — я стаю возле очага и позволяю слабому теплу касаться моих щек, перед тем, как я дам ответ. Чего бы я только не отдала, чтобы выпить сейчас чашку чая, ведь еда и напитки запрещены в лаборатории, чтобы избежать загрязнения.

— Без понятия.

Он поднимает бровь.

Я киваю. Именно. Возможно, здесь люди и умирают толпами, но есть только несколько тому причин, о которых я достаточно узнала от Па, чтобы опознавать большинство из них.

Я подхожу к ведру для стерилизации.

— Я бы провела более детальное вскрытие, если бы у меня было время, но со мной был Берилл. От умершего пахло ликером, и на вид ему было двадцать пять лет. Все кости целые и цвет кожи был таким, как и ожидалось, так как уже началось вздутие. На губах следы асфиксии, но от чего-то внутреннего, не от человеческой руки. В любом случае, не было признаков удушения или сердечной недостаточности. — Я беру немного спирта и быстро растираю его между ладонями и по рукам. И тут я кое-что вспомнила. — О, еще возле его рта было немного запекшейся крови.

Он хмурится и прекращает возню с Леди.

— Запекшаяся кровь? Будто бы она выделилась при кашле?

Я насухо вытираю руки и смотрю на него.

— Возможно, это был вирус?

— Без доступа к телу я не могу сказать точно, но… — Па помрачнел еще больше. — Ты надевала перчатки, когда делала вскрытие?

— Конечно.

Он вздохнул.

— Хорошо. Проверь, чтобы они были продезинфицированы. И еще, передай мне мой фонарик, — он протягивает руку, пока второй удерживает крысу и ждет, как я найду его любимый фонарик, который он просит. Тот, который располагается на одной из полок, расположенных вдоль двух дальних стен и занимающих пространство от пола до потолка. Деревянные выступы покрыты разваливающимися книгами, полупустыми бутылками и кусочками скелета — как человека, так и животного. К четырем годам я уже могла назвать каждую часть любого из них и нарисовать в точности все детали.

Я прохожу мимо черепа молодого василиска, который мы вытащили из заболоченного места в прошлом году, и беру фонарь за ним. Пустые глазницы жестокого чудовища смотрят на меня, когда я поворачиваю фитиль, а затем иду и поджигаю его свечой, после чего вкладываю в руку Па. Я киваю на Леди:

— Как она?

На его лице материализовалась осторожная улыбка.

— Это четвертая доза твоего пробного изобретения, которую я ей дал, и ее мышцы стали сильнее. Смотри… — он кладет на стол еще немного крошек, на этот раз, вставая перед крысой, от которых она пищит и выпрямляется, затем идет к ним, едва хромая на пути. Улыбка Па становится шире.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Трепет надежды вспыхивает в моей груди. Не просто вспыхивает — взрывается. Я не могу остановить улыбку, которая за этим следует — как отчаянная жажда услышать его слова о том, что мы, возможно, действительно сделали это. Это может быть лекарством для мамы. Потому что это самый определенный признак надежды, который я видела, среди всех подопытных.

— Думаю, подождем и увидим, да? Кстати, ты виделась с мамой?

К горлу подкатил ком вины.

— Я сразу спустилась вниз. А что… с ней все в порядке?

— Нормально. Сегодня ей просто немного больнее. Она поела раньше, чтобы вернуться назад и лечь, и я отходил ненадолго, навестил семью Строув. Я уверен, она хотела бы тебя увидеть до вечеринки, — он понижает голос до проницательного тона. — Это бы подняло ей настроение, Рен. Для вас двоих было бы полезно провести время вместе.

Я кусаю губу. Раньше мне нравилось приходить домой после проведенного дня вместе с Па и его пациентами. Мы с мамой сидели перед домом, смотрели, как мимо проходят соседи, придумывали истории об их жизни. Как, например, мы решили, что пожилая миссис Менч, на самом деле, дракон, застрявший внутри тела, что объясняет ее темперамент и помешанность на бижутерии. А мистер Кэмдон — её верный слуга, который всегда носит трость, когда идет рядом с ней.

Я поднимаю предметное стекло под микроскопом, которое, наверное, использовал Па. На нем засохшие коричневые капли крови. Откладываю его в сторону и продолжаю говорить ровным голосом, пока беру чистое стекло и осторожно капаю на него немного новой крови, которую принесла с собой, затем ставлю его под микроскоп.

— Я зайду к ней, перед тем как уйду. Как там девчонка Строув?

Его ответ затягивается, поэтому оторвав взгляд от стёклышка, я вижу его тучное выражение лица. Он наклоняет голову в привычной для него манере, означающее что лучше и не спрашивать.

Её болезнь развивается быстрее, чем мы когда-либо видели. Из здорового, задорного человека, к прикованному к постели ребенку в считанные недели.

— Кажется, что болезнь прогрессирует, — тихо говорит он. Затем добавляет: — Как ты сегодня себя чувствуешь?

— Нормально, — я отхожу от лупы и поднимаю верхнюю губу, чтобы показать свои десна, затем поднимаю руку, чтобы он осмотрел мои суставы. Когда он закончил, я подхожу к полкам, где достаю лоток с пузырьками, заполненными химикатами и связующими веществами.

Я вытаскиваю пробку и окунаю чистую, стеклянную палочку внутрь, чтобы достать одну каплю жидкости, затем капаю её на предметное стекло возле свежего образца с кровью.

— Вот, я начну тестировать эту следующую партию, прежде чем уйду.

— Нет, нет. Иди, готовься к вечеринке дяди Николая. Судя по тому, как выглядишь, ты уже опоздала. — Он поднимает Леди и возвращает ее в клетку.

— Не важно, опоздала я или нет, — я размазываю кровь по стеклышку, чтобы смешать с жидкостью. — Единственная, кто это заметит — это Селени.

Он посмеивается.

— Если тебе неважно опоздаешь ты или нет, это означает, что ты вообще туда не пойдешь. Это может подождать. А теперь иди.

Я пододвигаюсь ближе, чтобы посмотреть в микроскоп на предметное стекло. Как и все предыдущие, кровь мертвого мужчины проявляет признаки болезни. И, как и во всех предыдущих, в нем легкие ноты узнаваемости — то, как клетки обретают форму вокруг друг друга. Я качаю головой. Кому важно, если я опоздаю? Прогресс Розовой Леди ощутимый, и реальность того что мы, возможно, нашли лекарство я не могу просто игнорировать. Что если мама и девчонка Строув смогут излечиться?

— Я должна остаться здесь и изучить новый образец крови. Похоже, что у него была эта болезнь. Я схожу туда в другой раз.

— В следующий раз ты, возможно, упустишь шанс. Завтра равноденствие, там будет орда народа, и тебе нельзя игнорировать социальные обязательства ради просиживания над микроскопом и рудиментирования с экспериментами в темноте, Рен. Я посмотрю его кровь.

— Это намного важнее, чем посещение их вечеринки. Что если это настоящий прорыв, Па?

— Хорошая точка зрения, но сейчас остается только смотреть и ждать, а это я могу делать точно так же, как и ты, — его тон становится тверже. — Мама и Леди будут здесь, когда ты вернешься. Сейчас ты ничего для них не сможешь сделать. Так что иди и сделай что-нибудь там.

Он, конечно, прав. Селени сказала, что там будут члены парламента и университета.

Я киваю.

— В таком случае, я снова попытаюсь объяснить представителям из университета и правительства, насколько плохо обстоит дело с болезнью. Возможно, когда они услышат то, что мы видим, они пересмотрят…

— Это не то, что я имел в виду. Ты должна встречаться с людьми своего возраста, танцевать, отдышаться хоть чуть-чуть.

— Сегодня я провела время с людьми своего возраста.

Он хмыкает и поворачивается к клетке с Леди.

— Судя по твоему запаху, они все были мертвы. К тому же, я знаю, что это понравится твоей маме. Иди, смой с себя это, сделай что-нибудь с волосами, потанцуй с Винсентом Кингом и сделай маму счастливой.

— Знал бы ты, как от меня пахло до того, как я окунулась в океан, — бурчу я, но не спорю. — Я постараюсь, чтобы на этот раз они меня услышали и сделали что-нибудь, в конце концов.

— Ладно, — прочистив горло, он внезапно говорит уставшим голосом. — Только постарайся сделать так, чтобы тебя оттуда не выгнали, хорошо?

С небольшим чувством достигшей цели и гигантским всплеском первой надежды за долгие месяцы, я поднимаюсь по лестнице и обратно, где я быстро принимаю ванну с мочалкой, затем, дрожа от холода, выхожу в одной рубашке и сушу волосы перед крошечным очагом.

Когда перестала капать вода с волос, я расчесываю их и заплетаю длинные темные пряди в косы, связывая их нитью у основания моей шеи. Я надеваю одно из своих двух платьев, которые мне отдала Селени. Оно вполне модное для вечеринки Высших. Густая тафта со слишком свободным лифом для моей маленькой груди нашита над пышной юбкой, которая достаточно длинная, чтобы скрыть мои изношенные туфли.

Я смотрю на свое отражение в кухонном окне и посмеиваюсь. И почему я ожидала, что что-то измениться с последнего раза, когда я носила его. Не стоит принимать желаемое за действительность. Я выгляжу как кукла-фея, вырядившаяся на похороны. Я перевожу взгляд и проглатываю стыд, который грозился выбраться наружу. Это нужно сделать.

Прихватив одну из маминых шалей висящей на крючке на стене, я накидываю её, затем делаю паузу, чтобы выпрямить спину и грудь, прежде чем кладу руку на дверь её комнаты. «Ты не заплачешь, просто дыши».

Я сглатываю ком в горле и сжимаю губы. «Давай же — ты вскрываешь трупы и проводишь тесты на крысах. Для того чтобы встретиться с мамой, не нужно храбриться». Но мои руки все равно потеют, а горло сжимается так, что хочется вырвать. Потому что всё, что я чувствую в такие моменты это страх, злость и слабость. И этот раз не исключение.

Я просто хочу видеть маму такой, какой она была прежде. Здоровую. Жизнерадостную. Имеющую достаточно сил, чтобы в нужные дни дать мне толчок, когда я не могу этого сделать сама. И удержать меня, когда я не знаю, кто я — потому что в последнее время, больше всего я думаю, что понятия не имею, кем являюсь.

Вместо этого, я всё равно держу её — слабо угасающее тело из кожи и костей, которое является моей мамой. Я так отчаянно благодарна за то, что она здесь, но так отчаянно испугана, что не смогу удержать ее достаточно крепко. Я не могу исправить ее состояние. И когда ее не станет… Я не знаю, как потом исправить Па.

Делая глубокий вдох, я выпрямляюсь, проглатываю всхлип и стучу в дверь.

Глава 5

Мама сидит на кровати, в освещенной комнате с уловимым запахом дыма, ее голова лежит на приподнятой подушке.

Даже в ее состоянии усталости, она выглядит так же чудесно, как северные нимфы, приплывающие в полнолуние. Свет от ее лампы не сильный, но достаточный, чтобы мерцание освещало ее мягкие коричневые пряди и разглаживало ее болезненное лицо. Она расплывается широкой улыбкой.

— Ты выглядишь очень красиво, — ее голос звучит так, словно волны рассекаются о скалы. — Ты идешь на вечеринку Сары?

Я киваю и присаживаюсь на краешек ее ржавой металлической кровати.

— Замечательно. Ты проведешь там чудесное время, — мягко говорит она.

Я молчу, дабы не сказать ничего лишнего, что могло бы заставить ее почувствовать себя взаперти. В свое время у нее тоже были свои чудесные дни, когда была моложе. Мама никогда не говорила, но я знаю, что она по ним скучает. Вечеринки, платья, яркие огни и еда. Ребенком среди Высших, мама росла в роскоши со своей сестрой — моей тетей Сарой, пока не появился Па. Он был умным и выдающимся, его должность в университете по очистке трупов позволила получить больше образования, чем фактические студенты. Мама была лишена наследства сразу, как вышла за него замуж. Даже тетя Сара и дядя Николай запрещали Па посещать их дом, хоть и продолжали посылать мне и маме приглашения.

За все восемнадцать лет брака, мама ни разу их не посещала.

Однако она настаивала на том, чтобы их посещала я.

Я придвигаюсь ближе и сжимаю её холодную руку. Она едва заметно сдавливает в ответ. Я запрещаю своему сердцу тоже сжиматься, чтобы не расчувствоваться и не расклеиться.

— Как бы я хотела, чтобы ты тоже пошла.

— И позволить многим из них считать себя выше твоего отца? Нет уж. Я сделала свой выбор, и сегодня снова поступлю так же, — она говорит то, что говорит и всегда. Улыбаясь, добавляет, — сын Уилла Кеннета тоже будет там?

— Будет, — я держу свой голос ровно и держу ее руку, пока привычно рассматриваю ее запястье и шею. Ее пальцы слабые в моих руках, и я не могу увидеть темнее ли кожа под ее левым ухом — синяки возле лимфатических узлов.

— Как думаешь, он пригласит тебя на танец?

Я выжимаю улыбку, хоть и сама мысль о Винсенте Кинге перехватывает у меня дыхание.

— Ожидаю, что да.

— Его мать была моей старой подругой, — она пытается шевелить пальцами, чтобы погладить мои. — Винсент хороший мальчик. Вы двое всегда подходили друг другу, — взгляд на ее лице говорит о том, что её надежды не изменились, что я подчиню этого хорошего мальчика себе. До того, как она и Па состарятся. И до того, как ей станет намного хуже.

У меня не хватило духа сказать ей, что в настоящее время мы не так уж и совместимы. Где-то около 14 месяцев назад, если быть точным. И даже если бы мы были…

Мои мысли смущенно переключаются на Люта. На то, как недавно он заставил краснеть мои щеки. На то, как парень смотрел на меня, когда я говорила о трупах, как он не смотрел на меня, когда миссис Холдер говорила об унизительных вещах.

Мама поднимает бровь и глазами ищет мои.

— Если только…?

— Там много других хороших мальчиков из Высших, — быстро добавляю я, чтобы увидеть, как ее голова расслабиться от мыслей, даже если я чувствую вину, говоря об обнадеживающих вещах. Жениться на девушках из Низших для парней из Высших не является в порядке вещей. В отличие от девушек из Высших, которые выходят замуж за парней из Низших, что является, как говорит отец мамы «полнейшим крахом». Таким образом, я пыталась найти интерес в Высших для финансовой стабильности моих родителей, особенно в Винсенте Кинге, чья страсть к науке такая же ярая, как и моя, так было до прошлого года. Только сейчас…

Я поднимаю взгляд на мамину улыбку и сглатываю ком. Только сейчас я ничего об этом не знаю.

Потому что вот она я. В этот час. В этой реальности. Где львиная доля моего сердца умирает прямо на глазах, и в некоторые дни я не уверена, останется ли от меня хоть какая-то часть, которую могу отдать парню, не говоря уже о будущем. Не тогда, когда будущее моей мамы не определено.

Не тогда, когда я продолжаю хоть что-то с этим делать. Не тогда, когда созданное пробное лекарство действительно работает на Розовой Леди.

Я озираюсь по комнате в направлении порта, будто могу видеть тех людей сквозь стены. Чувство голода, которое испытывают они, которое испытываю я, чтобы мир изменился. Я прикусываю щеку. Мне не нужно беспокоиться о поиске мужа для себя, хочу сказать я. Я обещаю, что дам тебе что-то лучше. Вместо этого я найду для тебя лекарство. Но я не говорю этого, потому что я больше не могу обещать ей — принести звезду с неба. Поэтому я просто наклоняюсь и целую ее в лоб, стараясь не обращать внимания на то, как ее волосы сегодня кажутся еще тоньше. — Мама, я должна идти. Я вернуть так скоро, как смогу.

— Не спеши, — посмеивается она. — Я никуда не денусь.

Я аккуратно закрываю за собой дверь, но перед тем как она закроется, она шепчет:

— Я люблю тебя, Рен.

Моргнув девять раз и подавив вырывающуюся наружу бурю в груди, я сильнее закутываюсь в ее шаль и выхожу через парадную дверь.

«Я тоже тебя люблю, мама».

Шум какофонии доносится снизу улицы, когда я выхожу наружу. Люди стучат в железные барабаны, а громкие голоса заглушают топот бегущих людей. Я хмурюсь. Вечеринки по случаю фестиваля устраиваются бессчетное количество, но раздающиеся звуки смеха и громких возгласов кажутся почти сердитыми. Что там перед этим узнали Уилл и Сэм об этой суете?

«Забудь про тетю Сару, — говорит мне внутренний голос. — Иди, посмотри, что там за проблема».

Но разум также говорит: «Селени порвет тебя на кусочки, а мама будет разочарована, если ты не придешь. Шум просто от повышенного волнения».

Скорее всего, так и есть. Если бы случилось что-нибудь серьезное, поднялся бы бунт, еще когда я была внизу, а не перешептывания. Возможно, Сэм, Уилл и множество других соревнуются друг с другом за стакан крепкого, а полгорода их подбадривают. Люди Порта были бы сами не свои, если бы не гордились своими парнями, они неделями делают ставки на то, кто одержит победу. Даже если Низшие выигрывали только семь раз за последние пятьдесят четыре года. Сегодня они веселятся перед тем, как все начнется завтра.

Пожевывая губу, на секунду я задумываюсь, присоединяться ли к ним.

Вместо этого, я поворачиваюсь и начинаю двигаться вверх. Фонари мерцающим свечением ведут через мост в район Высших, где проходит вечеринка года тети Сары и дяди Николая.

Восхитительные усадьбы и пастбища, сады и мини лес из роз располагаются на верхушке как короны, возвышаясь над нашим прибрежным городом и берегом. Даже в вечернем сумраке они создают живописный образ под усыпанным бриллиантами небом.

Я стряхиваю с себя знакомый страх от того, что думаю, кто еще сидит в этом сумраке и что случиться, если призрак болота учует мой запах. Я уже чувствую их усики — их аура тянется вдоль притоков и дорог в поисках глупых путешественников, чтобы затащить в подземелья кладбищ.

Пронзительный крик разносится в воздухе, заставляя мою кожу будто разорваться. Он где-то за океаном — сирена ищет свою жертву. Я быстро молюсь затерянным морякам, и затем, звучно глотая ком в горле, сжимаю юбку, чтобы ткань не зацепилась и быстрым беззвучным шагом направляюсь к изгороди из крапивы и ягодной лозы.

Взметающаяся вверх пыль, ржание лошадей и хруст колес по гравию, проносящихся мимо меня карет с гостями, одна за другой сопровождают меня к дому дяди, который расположен всего в пяти владениях ниже от возвышающегося холма мистера Холма и его знаменитого Лабиринта на Холме.

Селени говорит, что лучшее время для расточительного праздника — это ночь перед равноденствием. Особенно это касается молодых девушек, надеющихся на замужество. Пускай же все, о чем будет думать будущий бизнесмен, будут воспоминания о красных губах и лиловой коже. Потому что неважно, какая семья победит, все они запомнят лишь девушек и вечеринку, которые заставят их чувствовать себя победителем. И насколько я слышала, это чувство — одно из тех качеств, которые мы должны искать в будущем супруге.

Завязав резинку на волосах потуже, я осторожно открыла ворота и начала лавировать по тропинкам запущенного сада моей тети, который в детстве я обожала. Раньше среди грязи и камней Селени и я играли в больницу для червяков, вскрывая беспозвоночных в добавок к «исследованию, как спасти их».

Это продолжалось до тех пор, пока об этом не узнали ее родители, ужаснувшись, какой же ребенок будет заниматься такими вещами.

— Одержимый, — прошептала я, просто чтобы мы могли посмеяться над реакцией моей тети.

С тех пор они решили, что мои визиты должны сопровождаться уроками вышивания крестиком от няни Селени, что считается более подходящим для юных леди, у которых слишком много свободного времени.

Я улыбнулась своим воспоминаниям. Обойдя эльфовидные кустарники и заросшие решетки, я подошла к заднему входу в дом Селени с освещенными теплым светом окнами и двойными дверями.

Атмосфера внутри напоминает сказку из книжной коллекции моей тети. Сияние свеч в кристальных люстрах отражается во всех окнах. Гобелены, камины и букеты свежих цветов придают комнате богатую атмосферу. Этому также способствуют группа официантов, несущих серебряные подносы с пирожными и напитками. В моем животе раздалось урчание. Гости наполняли свои тарелки, бродя среди столов с едой и фонтанчиков, а пикантный запах предвещал много тушеного мяса и овощного ассорти.

Я вдыхаю носом и разглаживаю плохо прилегающий лиф.

И только потом стучу в дверь.

Двери распахиваются.

— Я видела, как ты крадешься, шалунья! — прокричала Селени. — Пойдем, поможешь мне, — прошептала она, схватив меня за локоть и потащив в сияющую комнату с мраморным полом.

Музыка и свет льются сквозь нас. На клавесине играют вальс, который, по моему мнению, прекрасно отражают натянутую атмосферу среди гостей. Улыбаясь, я встречаюсь взглядом с ее мамой, моей тетей Сарой. Она стоит позади Селени и таращится из-под кучи каштановых кудрей, которые, по всей видимости, были уложены в замысловатую прическу. Приседая в реверансе и кивая головой, я спешу закрыть дверь, чтобы не впустить внутрь холод.

— Тетя Сара, благодарю за приглашение.

— Не за что, дорогая. Как твоя мама? — выражение ее лица меняется, как только она видит мои все еще влажные волосы и мятую юбку. Она наклоняется и принюхивается, затем хмурясь, смотрит на меня. — Рен, дорогая, ты снова барахталась в океане? — обращается она ко мне, ее щеки немного краснеют.

— Я барахталась дома, но пришлось поспешить. Я помогала па с кое-чем, но…

Тетя Сара опускает взгляд. Вздыхая, она машет рукой, будто спрашивая, зачем она даже пытается.

— Возьми немного еды для мамы, когда будешь уходить.

Кивнув, я снова извиняюсь и отхожу от нее, пока чувство стыда, пробирающее до самых костей и возникающее с тех пор как я здесь, снова не появляется в моей голове. Я проталкиваюсь на другую сторону комнаты, где находится самый большой камин. Размерами он превышает пять стоящих рядом мужчин. Камин ревет пламенем, а рядом подают вкусные напитки.

Селени стоит позади меня. Волосы прекрасно уложены, на ней кремовое с поясом платье, которые напоминает пирожное. Длина у него по-своему скандальная, так как оно не доходит ей до лодыжек.

— Все в порядке. Мама была в ужасе, потому что я выглядела «слишком ветрено», когда вернулась домой. В итоге она заставила няню потрать приличное количество времени, исправляя эту «атмосферу». Понятия не имею, о чем она.

— Она делает это из лучших побуждений, — все, что я ответила. Потому что верю, что это скорее всего правда. Или потому что в это верит моя тетя, будто все, что она делает, исходит из лучших побуждений. Не ее вина, что весь мир никогда не сможет стать достаточно респектабельным, чтобы заслужить одобрения моего дяди и тети.

— Я, правда, пытаюсь, — однажды сказала я им, много лет назад.

— Попытать и достигнуть — это два понятия, которые отражают, насколько сильно человек хочет достигнуть цели, — ответил мой дядя. — Мы можем лишь предоставить тебе подходящие возможности, дорогая. От тебя зависит, как ты ими воспользуешься.

То же он сказал, когда узнал, что мой отец забрал меня из школы для домашнего обучения. Так же было и с моей краткосрочной стажировкой в издательстве мистера Холдера, моя борьба за образование была не просто попыткой — это было связано с моей проблемой — совмещать буквы и цифры в голове. Даже мой школьный учитель согласился, что идея моего Па о повторяющейся науке и документации была правильной, а спустя два года он достиг огромного прогресса. Но это не значило ничего для моего дяди. Он просто не мог этого понять.

Впереди меня Селени хватает бокал глинтвейна с подноса и передает его мне. Я выпиваю его за пять глотков, мой желудок громко напоминает мне, что не ела весь день.

— Пойдем. Я представлю тебя. Здесь много друзей Берилла, я уверена, что ты ими заинтересуешься. О, и здесь также парочка политических пап, — сказала она тихим, высоким голосом.

— А родители Берилла здесь? — спрашиваю я, бросая взгляд на политиков, на которых указывает сестра.

Селени резко смеется в ответ, а затем обнимает меня.

— Тогда они идиоты. Кто не захочет провести с тобой время?

— Вот именно, — вздыхает она, поглаживая мою руку, а затем ведет меня прямо к группе своих друзей. Некоторых из них я знаю, исходя из прошлых событий.

Они болтают, стоя в кругу, под яркой росписью королевского замка Калдона, одетые в такие же причудливые наряды и с гелем на волосах, как и люди на картине. Я застенчиво смотрю на одетых в кружево девушек, сидящих рядом с безупречно одетыми парнями, вокруг которых стоит плотных запах одеколона. Если бы подражание старшим было главным показателем, по крайней мере, десять парней получили стипендию Холма.

— Привет, — говорит девушка с локонами и в тугом корсете. — Мне нравится твое платье. Коричневый подходит к твоим глазам.

Я ожидаю продолжения сарказма, но девушка лишь продолжает улыбаться. Я снова усмехаюсь.

— Благодарю. То же самое подумала о твоем.

— Я Молли.

— Рен.

— Я в курсе. Селини рассказывала о тебе.

— О, а вот и они, — Берилл прочищает горло, сохраняя такое выражение лица, по которому невозможно определить, что всего лишь пару часов назад возился с трупами. — Мисс Лейк, я только что рассказывал Вашим друзьям, что вы двое никогда не пропускаете фестивали Лабиринта.

— Ни одного не пропустили. Даже если бы я была смертельно больна лихорадкой, — отвечает Селени со смехом, взмахивая рукой над головой. — Главным образом из-за того, что познание настоящей личности мистера Холма стало целью моей жизни.

Она опускает мою руку, подходит к Бериллу и, беря напиток из его рук, немного отпивает из бокала. Затем прижимается к нему поближе, по этому жесту я понимаю, как сильно она переживает из-за его родителей.

— О, неуловимый Холм. Человек-загадка или убийца? Вот настоящий вопрос, — говорит высокий парень, который стоит с левой стороны от Селени.

Я смотрю на него и вздрагиваю. Этот парень мог бы отрастить себе полноценную бороду, она хорошо бы смотрелась с его темными бровями. Но больше всего впечатляют его глаза. Они холодные. Отчужденные.

Расчетливые.

Дрожь бежит по телу, и я принимаю решение избегать любых темных углов, где находится он.

— Действительно, страдание, Жермен. Разве ты не слышал, что два года назад рассказывал мой брат о состязании?

Мы смущаемся из-за слов Лоуреса. Я вспоминаю историю о своем брате, которую он рассказывал все те два раза, когда мы виделись. Его брат вырвался вперед после трех испытаний и мог бы победить, если бы не забыл привальную формулу гармонического осциллятора. Он попытался занять место оппонента, после с истерическими смешками вышел из Лабиринта, и единственная вещь, которую рассказал, это что упырь пробрался ему в голову и прошептал: «А, в конце концов, мошенники встречаются с праотцами».

Он поступил в недорогой университет и, судя по рассказам Берилла, больше никогда не врал из страха, что совесть подтолкнет его к безумию.

— Поэтому я и считаю Холма жутким, — Элоиз чопорно смотрит на руку Лоуренса. — Мама всегда говорила, что он общается с мертвыми.

— Я слышал, что он не человек, а существо, созданное двумя выпускниками Стемвика, — говорит парень с огромной тарелкой пирожных.

— Ну, а я слышала, что он волшебник смерти, — замечает Селени тихим голосом, поднимая руки и сгибая пальцы так, что свет проблескивает сквозь них. — Он выходит в ночь перед осенним равноденствием, чтобы напиться кровью своих жертв. А когда он покончит с этим, то украшает стены Лабиринта криками их душ. Поэтому его магия возрождается каждый год, и поэтому чудовища из Лабиринта никогда не бывают голодными.

Я сдавленно смеюсь вместе с ребятами. Селени выдумала эту историю одним осенним вечером, впоследствии мы пугали ею друг друга, а затем и всех детей.

Это длилось до тех пор, пока мы не повзрослели и не осознали, что некоторые моменты могут оказаться правдой.

Так же, как случайные смерти участников соревнований за стипендии не были сказками и слухи о людях, бродивших не далеко от дома Холма, которых больше никто не видел. Сэм однажды рассказал, что однажды утром его мама слышала крики, доносящиеся из садов Холма.

— Она думает о его страсти к экспериментам, — говорит он. — Возможно, проводил опыты на каком-то бедном парне.

— Селени, ты просто ужасна, — хихикает Молли.

— Должно быть что-то, что убивает так много Низших, — пытается пошутить парень с пирожками. — Их болезнь развивается благодаря Холму.

Улыбка пропадает с моего лица. Я убираю свои ноги в красивых туфлях с мраморного пола и отворачиваюсь. Очевидно, он не знает никого инфицированного, иначе ему бы в голову не пришло сказать такое. Но с другой стороны, я должна быть ему благодарна, он напоминает, почему я здесь.

Я медленно осматриваю всю комнату, пока… а вот и они. Мой дядя стоит с другой стороны зала, разговаривая с группой мужчин, которые, если судить по парче на их карманах, могут быть либо политиками, либо членами правления Университета Стемвика. Либо и теми, и теми. Я изучаю их лица и хорошо убранные волосы. Неважно, о чем они говорят, большая часть их речи состоит из беззаботного фырканья.

Отлично.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, чем занимается Селени. Сестра полностью поглощена Бериллом. Я готова пройти сквозь круг ее друзей, но слышу:

— О, Холм человек, и он точно не волшебник, — это говорит парень с бровями, его тон становится еще мрачнее. Я замечаю, что он наблюдает за нашими лицами. — И могу вас заверить, он еще недолго будет оставаться в тени. Приходите завтра. Я не просто собираюсь раздавить остальных парней в игре… — он опускает на нас свой взгляд и поджимает губы, демонстрируя свой дерзкий образ. — Я собираюсь победить и мистера Холма.

Глава 6

Селени хихикнула.

— Могу ли я узнать, как ты, Жермен, собираешься это сделать?

— Довольно просто. Нарушить правила и показать миру, какой на самом деле шарлатан мистер Холм.

Ребята заливисто смеются, некоторые закатывают глаза.

— Давай не начинай, — говорит Лоуренс.

Высокомерное выражение лица парня с темными бровями отражает искренность его слов.

Молли поднимает руку.

— Многие годы Холм единолично финансировал многочисленные университетские программы. По крайней мере, признай это.

— Деньги-шменьги. Я говорю о игре, — он приподнимает левую бровь и темными глазами внимательно следит за окружающими. — Его «магические фокусы» в Лабиринте просто смешны. Если он так жаждет отдать деньги на благотворительность, почему не устроить обычный процесс? Вместо этого он развлекает себя, устраивая неподобающие фокусы, которые смогут показать даже уличные клоуны. А еще он вовлек всех вас в эту игру. На руках этого человека кровь как минимум пяти участников.

— Справедливо, — говорит незнакомый мне парень. — Но согласно официальному заявлению поместья, все эти смерти были вызваны тем, что мальчики не следовали правилам конкурса.

— Но так ли это? — Жермен смотрит на свой бокал. — Или это то, что он должен был сказать, чтобы продолжать действовать? Посудите сами, в программу какой университетской стипендии входит смерть молодых парней? Не говоря уже о том, как они умерли.

Мы ежимся, будто от холодного ветерка из случайно открытого окна. По коже пробежали мурашки. Вспомнилось последнее событие — четыре года назад тело парня было настолько изуродовано, что пришлось обойтись без традиционных похорон. По слухам, на его теле были следы от укусов размером с кулак.

— Боюсь, мы немного отошли от темы. Вероятно, мисс Лейк уточняла, как Вы планируете разоблачить его.

Жермен во второй раз отпивает из бокала, мне кажется, что он не слышит слов Берилла. Пока коротышка с широкими плечами, которого я замечаю, прежде чем подхожу к компании, не выходит из-за спины Жермена. Он стучит по спине Берилла.

— О, бедный парень… Испугался? И не зря. В лучшем случае, твое участие выльется во что-то непредсказуемое. Ты понимаешь, о чем я. Тебе же лучше остаться здесь с мисс Лейк. Поэтому вы, ребята, можете попытаться показать свои способности, — он скрещивает руки и ухмыляется, точь-в-точь как Жермен. — Иначе нам придется убрать вас по одному.

Я удивленно поднимаю бровь. Берилл, может, глуповат, но только мне и Селени позволено насмехаться над ним.

Я фыркаю и поворачиваюсь к этому олуху.

— Возможно, поэтому мистер Холм устроил состязания именно в таком ключе. Чтобы убедиться, что его не пройдут люди с ограниченным интеллектом.

Широкоплечий парень и Жермен поворачиваются и смотрят мне прямо в глаза.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Жермен.

Я быстро смотрю на Селени и Берилла и продолжаю мысль:

— Я слышала, что в испытании задействуются не только ваши умственные способности, но и психические и интуитивные чувства. Возможно, Холм понимает, что интересы бывают разные, так же как и возможности для обучения. Здесь он поступает справедливо.

— Могу предположить, Вы намекаете на кандидатов из Низших, мисс… Теллур, не так ли? — прищуривается Жермен. — Именно это делает испытание таким нелепым. Сделав испытание доступным для всех, он пренебрег одной верной идеей — отдать награду самым достойным. Зачем тратить деньги на обучение кого-то менее способного?

Я вскипела:

— Менее способного?

— Чем меньше навыков, тем меньше мотивации. Я говорю о тех, кто мог бы улучшить свой статус, если бы они старались лучше. Есть причина, почему Низшие живут именно в своем районе, мисс Теллур. И хотя справедливости ради им позволено бороться за стипендию, но приравнивая их к нашему обществу, мы лишь подчеркиваем, насколько бессмысленно это испытание.

Я открываю было рот, но не нахожу нужных слов. Они застревают где-то между моей головой и разъяренным хребтом.

— Я же считаю, что правильно дать шанс каждому, — тон Селени дает понять, что кому-то нужно следить за языком.

Жермен качает головой.

— Но не когда впустую тратятся деньги. Все мы понимаем, что бессмысленно сравнивать образование Высших с теми, кто едва окончил восемь классов в школе. Поэтому борясь в посредственном конкурсе за свое будущее обучение, мы лишь подтверждаем посредственность системы.

— И все же ты участвуешь, — говорю я тихо.

— Но даже в случае победы участник должен сдать вступительные экзамены в Университет Стемвика, — торопливо меняет тему Молли.

— Хоть кто-то со стипендией не смог их сдать? — продолжает настаивать Жермен. — А деньги есть деньги, мисс Теллур.

Я не против участвовать в игре ради победы. Это не означает, что я рад проходить его наряду с остальными участниками.

Отпивая глоток, я кладу руку на бедро.

— Если таково твое мнение, тогда, возможно, в соревновании должны позволить участвовать и девушкам, — я дерзко оглядываю нашу группу. — В этом случае, у твоих друзей могут появиться настоящие соперники.

Эти слова. Как брызг крови. Я сразу же жалею о сказанном. Выражение его лица лишь подтверждает мои опасения.

Жермен оглядывает меня с головы до ног, задерживая взгляд на моей груди и бедрах. Он похабно ухмыляется и смотрит мне прямо в глаза, хотя свои слова он адресовал Селени.

— Мисс Лейк, я слышал, что Ваша кузина — сплошное удовольствие, но и представить себе не мог насколько. Вам стоит приводить ее к нам чаще. Думаю, мне понравилось бы узнать получше ее… изнутри.

Я краснею, но не отвожу взгляд. Лишь выпрямляю спину в ответ на удушающую атмосферу в этой комнате с ее высокими потолками и разодетыми в нелепые платья гостями с их сияющими лицами.

Опуская взгляд на нижнюю часть его тела, я говорю тихим голосом:

— Мистер Жермен, спешу Вас уверить, если бы Вам была дана возможность узнать получше мою внутреннюю сторону, я бы осталась крайне недовольна вашими стараниями.

Если на мой прошлый комментарий ответом было нервное молчание, то сейчас он сопровождается взрывом смеха и ледяным взглядом.

— Ох, время для торта, — говорит кто-то.

— Думаю, нас зовет мама Селени, — отвечает другой голос.

Жермен сжимает челюсть и наклоняет свою голову ко мне:

— Возможно, Вам стоит проверить свою теорию, мисс Теллур, — говорит он тихо.

Я только открываю рот для ответа, но его дружок с широкими плечами хватает тарелку с каминной полки и берет с нее кусочек торта Лабиринта. Трудно понять выражение его лица. Оно практически злое. Он смотрит на торт, пробует кусочек, прежде поднять его над головой.

Смотря прямо на меня, тихим голосом он произносит:

— Осторожнее, мисс Теллур. Женщины, которые не держат язык за зубами, оказываются не в самом лучшем положении. Например, как твоя мама. Продолжишь вести себя как она — кончишь так же. Умоляя людей купить ее пирожки и живя с сумасшедшим мужем, который убивает своих пациентов.

Я замираю, ощущая двадцать разных эмоций, сжимающих воздух в моей груди. Но продолжаю смотреть ему в глаза и не позволяю волне гнева и стыда отразиться на моем лице. Хотя чувствую, как мои щеки становятся цвета уходящего солнца.

— Рубин и Жермен, — прикрикивает Селени, — хватит. Ваши замечания сквозят неуверенностью, а оскорбительные манеры лишь испортили вечер, как и мнение о вас моей кузины. Я надеюсь…

— Селени, дорогая, — голос моей тети, как стук вилки по фарфору, раздается с другой стороны комнаты. — Приведи своих друзей в большой зал. Время для вальса, — она быстро хлопает в ладоши, стараясь прервать нас и заставить двигаться.

— Ох, и, Рен, — звенящий голос моей тети становится еще громче. — Я попросила мистера Кинга составить тебе компанию для первого танца.

Она хлопает снова, затем подвигается, чтобы пропустить своих друзей вперед. Я поворачиваюсь в указанную ею сторону. Винсент, сын Кеннета, спокойно стоит в кремовом костюме около нашей недавно рассеянной группы. Я хмурюсь. Все это время он был здесь? Он слышал этот разговор?

— Мисс Теллур, — он протягивает мне руку, сопровождая ее широкой улыбкой, которую я видела на лице его отца, пока он давал консультации. Улыбка, которую он ненавидит, потому что она «выглядит слишком скудной», но сейчас он пародирует ее так идеально, что я съеживаюсь. — Приятно снова видеть тебя. Похоже, ты познакомилась с моими друзьями, — он кивает в сторону Жермена. Взяв мою руку, он ведет меня в большой зал, прямо в центр танцующих тел. Затем берет мои руки в свои.

Музыка звенит и плывет по комнате с сине-белыми стенами, Винсент поднимает руку для танца. Он двигается более умело, чем я, его руки уверенно обхватывают мою талию. Мы начинаем танцевать вместе с остальными тридцатью двумя парами, заполняющими собой сверкающее пространство. Чувствует ли он, как мое тело извивается от его горячих рук?

— Мисс Теллур, у Вас на лице милый румянец, — говорит он приятным голосом. Его светлые волосы по-мальчишески спадают на лоб, хорошо дополняя его озорной подбородок и красиво отточенные черты лица, которые в точности повторяют мимику его отца и которые ни капельки не изменились с детства. Однажды он отрезал локон своих волос, чтобы мы смогли провести генетический эксперимент и отточить свои навыки. Сейчас же эти милые черты лица ловят на себе взгляды девушек, в частности благодаря недавнему его решению оставить науку ради кресла в городском управлении Высших.

Наклоняясь, он говорит тише.

— Я знаю, твоя тетя утверждает о моих притязаниях на этот танец, но я честно признаю, мои родители и я надеялись, что ты будешь здесь.

Я киваю и пытаюсь благодарно улыбнуться, стараясь не упоминать, что хотя внимание его родителей очень приятно, но мое смущение никак не связано с ними. Скорее, это я пытаюсь оценить, какую версию Винсента я получу сегодня вечером — тот, который скоро проигнорирует меня, или тот, который чего-то от меня хочет. В то же время пытаюсь скрыть пронизывающее до глубины души отвращение из-за оскорблений Жермана и Рубина. Мне бросает в дрожь от одного воспоминания. Я вполне в состоянии пойти в другой конец комнаты, где стоят они, следя за другими участниками, за ситуацией в комнате и в частности за мной, и снова вступить в перепалку.

«Они как охотники, выслеживающие добычу», — замечаю я про себя.

Но я не стану. Я остаюсь, сдерживая себя и качаясь в такт музыке, пока Винсент прижимает к себе. Кружа меня, он следит за моим взглядом, указывая подбородком в сторону Жермена.

— Ты немного жестко с ним обошлась, не думаешь?

Я моргаю. И сразу же хмурюсь. Он одаривает меня улыбкой, похожей на ту, которой улыбается мне па, когда я совершаю ошибки в эксперименте.

— Жермен просто высказал свое мнение, не его вина, что оно не совпало с твоим. Тебе не следовало оскорблять его, — тихо говорит он. Притягивая к себе мою руку, он сжимает ее крепче и подмигивает. — Хотя бы не так жестко.

— Мистер Жермен оскорбил моих близких и был груб со мной.

Маска исчезает с его лица, и Винсент, как прежде, пожимает плечами. Незатейливо. По-мальчишески.

— Я полностью поддерживаю. Но я знаю его всю свою жизнь и не думаю, что эти угрозы сказаны впустую. Даже если он перегнул палку, тебе следует простить его в некотором роде ужасные коммуникативные навыки. Вдобавок, его отец — политик. Что ты можешь сделать?

«Как и твой отец, — хотела сказать я. — Как и ты. Или кем ты станешь».

Вместе этого, я изучаю его уверенные голубые глаза и чувствую, как разум мой снова возвращается к диалогу с его друзьями. Неужели это так сложно?

Я не знаю. В голове полнейший беспорядок. Я думаю, что замечания на счет Низших были несправедливы, а комментарии Жермена обо мне неприличны. И я думаю, что все, кого я считаю своими друзьями, чувствуют себя так же. Несмотря на это в свете недавних событий, знакомые Винсента лучше улавливали его меняющийся настрой. Что же касается меня, то я лишь небольшой отголосок наших прошлых отношений, что только сильнее усложняет ситуацию. Я смущенно хмурю лоб и неловко замечаю, что кожа на моих руках покраснела. Возможно, я становлюсь слишком сентиментальной.

Винсент смеется:

— Не нужно огорчаться, моя милая. Просто думаю, женщине, которую я собираюсь представить обществу, нужно быть готовой к будущим испытаниям, — он мило наклоняет голову. Свет отражается в его глазах, и парень игриво добавляет, — однако ты выглядишь очень мило, когда краснеешь.

Я краснею еще сильнее из-за озадачивающей смеси лести и обиды от выговора, вдобавок к неожиданно заявленным намерениям. Я даже не знаю, что из этого правда. В этот момент Селени прокружила мимо нас в такт музыке и прошептала:

— Ты в порядке?

Да. Нет. Я не знаю.

Я чувствую себя словно дикий зверь, запертый в клетке, и который, скорее всего, сбежит.

Я украдкой смотрю на Винсента, затем на золотые часы, свисающие с потолка в виде шара. Сэм, Уилл и другие парни наверняка все еще в пабе, полностью увлеченные своей четвертой кружкой сидра. В мой груди раздается странный трепет — а Лют тоже там?

— Конечно, — отвечаю ей, солгав, среди цокающих туфель танцующих под музыку.

Однако, может быть, это и не ложь. Я выпрямляю спину и сосредотачиваюсь на том, что мама волновалась бы, если бы увидела, как я себя веду. Я представляю ее счастливый образ вместо Жермена, который сейчас сверлит взглядом дырку в затылке Берилла, пока тот ухаживает за Селени. Та в свою очередь улыбается и хохочет, прекрасно умещаясь в объятьях его рук. Я выравниваю дыхание и пытаюсь улыбнуться Винсенту как порядочный человек.

— Как сейчас дела на работе у твоего отца?

— Замечательно. Он оказывает влияние на Дом Лордов, чтобы внести настоящие изменения в Кальдоне.

— А как твои личные стремления? — тихо добавляю я беззлобно и без всякого намека на совместное товарищество, которое было между нами, в отличие от холодной дистанции, которая установилась в этом месте.

Но это не важно. Его взгляд похолодел, и эта напряженность, которая появилась четырнадцать месяцев назад, когда он сменил направление своей карьеры, снова нахлынула на его выражение лица.

— Мой отец взял меня в качестве ассистента в парламент, что, как ты можешь понять, открывает возможность для налаживания контактов. Как только я закончу обучение, мое положение будет обеспечено.

Он говорит это на автомате. По телу бежит дрожь, я хочу узнать больше, спросить, что случилось с ним, напомнить, что он не хотел жить как его отец. Он хотел изучать анатомию и строение клеток, создавать лекарства как я, мой па и его друг Лоуренс.

— Что на счет тебя? — спрашивает он натянутым тоном. — Как продвигается исследование болезни? Обнаружила что-то новенькое?

С этих вопросов вот уже год он начинает каждый наш диалог, будто это единственная позволенная ему связь с прошлым.

— Ты поняла, в чем дело? Знаешь, откуда она взялась? Ты нашла лекарство?

Хмурясь, я честно отвечаю:

— Еще нет, но возможно мы близко. Если бы медицинское сообщество или политики узнали об этом, и провели более подробное исследование, или хотя бы заинтересовались…

Настал его черед хмуриться. Снова он сжимает рукой мою талию.

— У них есть, чем заняться. Недавно стало известно, что они хотят скорее узнать источник болезни, чем найти лекарство.

Я начинаю было спорить, но он, как и все его окружение, говорит тихо и настойчиво:

— Продолжай искать. Я знаю, что ты сможешь найти лекарство. Когда ты это сделаешь, мои избиратели будут обожать тебя. Они даже не будут возражать против твоего острого языка, — добавляет он с ухмылкой, закружив мимо трех старых джентльменов. Затем парень снова берет меня за руки.

Наконец танец заканчивается, аплодируют все, за исключением Винсента, который продолжает прожигать меня взглядом.

— Ну раз мы договорись, давай поговорим о чем-то другом. Например, о тебе. Поскольку признаюсь, у меня были иные причины рассчитывать на твое появление здесь.

Мое тело замирает. Залпом допивая напиток, я ловлю на себе взгляды группы женщин, стоящих за его спиной. С головы до ног разодетые в облегающие лифы и многослойные юбки, сшитые по последней моде, они наблюдают за нами. Поджатые губы говорят о том, как бы они желали, чтобы вместо меня в объятиях Винсента, ловя на себе его полный нежности взгляд, были их дочери. Я подавляю свои эмоции и позволяю появиться чувству вины. Дядя Николас был бы горд.

Винсент оборачивается, будто спиной чувствуя взгляды тех женщин. Он берет меня за руку и ведет из наполненной раскрасневшимися лицами комнаты в более укромный уголок.

— Мои родители надеялись, что ты и твои родные смогут присоединиться к ним завтра на пикнике в честь открытия.

— Я уверена, они были бы счастливы, мистер Кинг, но…

— Хорошо. Остался более интимный вопрос, мисс Теллур… — он тянет меня в укромный уголок, подальше от посторонних глаз, и с самонадеянностью приближает свое лицо к моему. — Надеюсь, я буду почтен получить от тебя некую вещь на память, чтобы она была со мной во время испытания.

Вещь? Он будет почтен? Удивленно поднимая бровь, я вспоминаю, что девушки и раньше дарили подарок участнику, но впервые об этом просили меня. Желудок сжало сильнее.

— Может быть, платок или ленту для волос? — предположил он.

Я не знаю, что ответить, поэтому лишь киваю и с неловкостью произношу:

— Благодарю. Может, я подумаю над этим и дам тебе знать, когда приеду?

— Конечно, — улыбка становится спокойной, как и его дыхание на моей шее. Мне хочется остановить эту бессмыслицу. Умолять его стать другом, по которому я скучаю, с которым мы восхищались совместными открытиями. Это лучше чем та роль, которую он сейчас играет. Когда в последний раз я упомянула это, он раздраженно напомнил, что повзрослел и что самое время мне вырасти тоже.

Я сжимаю челюсть и осматриваюсь вокруг, ища способ сбежать. Взглядом ловлю группу мужчин, идущих по лестнице в конце коридора во главе с моим дядей. Они направляются к его кабинету. Как только они скрываются из вида, Винсент прослеживает мой взгляд.

Он хмурится и смотрит на меня — и вдруг его пальцы оказываются под моим подбородком, наклоняя его к себе.

— Мне очень хотелось бы побольше узнать о твоих экспериментах. Так ты говоришь, что уже близка?

— Да, я…

Он кладет палец на мои губы и наклоняется под неудобным углом, и — О, святой Фрэнсис — мне кажется, он собирается меня поцеловать. Я отшатываюсь.

— Мистер Кинг, что вы делаете?

Он опускает палец и отступает с удивленным видом. Затем кивает.

— Приношу свои извинения за излишнюю прямоту. С вами это очень легко, — он протягивает руку. — Но в качестве покаяния, могу я пригласить Вас на еще один танец?

Я не хочу больше танцевать. Я не хочу танцевать с Винсентом. Что бы он ни делал. Я хочу, чтобы мой желудок перестал сжиматься, и сбросить с плеч этот груз — пульсирующее давление, которое говорит, что что-то не так со мной и Винсентом, его друзьями и этим местом, и что любая другая девушка на моем месте была бы польщена, тогда как я просто хочу уйти.

— Думаю, что один — это предел моих возможностей. Кроме того, я только что поняла, что не отдала дань уважения своему дяде. Вы меня извините?

Он на мгновенье замирает, затем так же быстро расслабляется и кланяется.

— Конечно. С нетерпением жду вашего возвращения.

Я отстраняюсь, надеясь, что он найдет целесообразным пригласить другую девушку, и оставляю его, направляясь к винтовой лестнице, когда о группы, окружающей мою тетю, доносится громкий смех. Они обсуждают отпускные турне, которые совершат в этом году. Я проглатываю комок и протискиваюсь мимо тел гостей, от которых пахнет мылом и духами, и которые, по-видимому, наслаждаются этой темой. Неужели мама и папа надеются, что у меня будет такая же комфортная жизнь?

Потому что я чувствую себя в ней неуютно.

Я ускоряю шаг и протискиваюсь через арку, ведущую в кабинет.

Лестница и площадка безлюдны. На блестящем бальзамическом дереве ни пылинки под моими тихими шагами или пальцами, когда я провожу по обшитым панелями стенам, идя по щедро устланному коврами второму этажу. Наверху меня встречает широкий коридор с тремя дверьми по обе стороны и тени мужских фигур, тянущиеся из второй комнаты справа и голоса. Это часть дома дяди Николаса.

Я натягиваю шаль повыше на плечи и направляюсь в сторону голосов, когда в воздухе разносится голос дяди.

— Они уже знают?

— Сегодня вечером об этом объявили в порту. Мы хотели дать рыбацким лодкам время до того, как правила вступят в силу в следующем месяце.

Мои шаги замедляются.

— Это необходимо было сделать для защиты будущего порта и побережья. Население слишком выросло, чтобы поддерживать нынешний уровень потребления.

— Тем, кто зарабатывает этим на жизнь, будет нелегко, — дядя тихо присвистнул.

Я прищуриваюсь. Рыбацкие лодки? Порт? Делаю последние шаги к открытой двери и, заглядывая внутрь, обнаруживаю там десяток мужчин с напитками в руках, разговаривающих официальным тоном.

— Ну, вы знаете, — говорит один из них. — Мы мало, что можем сделать. Это наша обязанность — принимать трудные решения на благо всем — а не в пользу немногих. — Его глаза вспыхивают и останавливаются на мне, и в комнате внезапно воцаряется тишина.

Глава 7

— Прошу прощения, — бормочу я. — Меня просили принести дань уважения маминому зятю.

Я жду, когда дядя Николас что-то скажет, пока мое сердце колотится так громко, что, наверное, все в комнате это слышат, глядя на меня под проволочными клетками с чучелами экзотических птиц, свисающих с потолка. Дядя купил и развесил их много лет назад, словно замерших в полете или в процессе пения, но даже для того, кто увлечен наукой о жизни и смерти, я всегда воспринимала их болезненно.

Кажется, спустя целую вечность, дядя Николас улыбается и приглашает меня в освещенную комнату.

— Ах, Рен, рад, что ты смогла присоединиться к нам, — но выражение его глаз не меняется, когда мужчина оценивает мое платье и внешний вид.

Я протягиваю ему руку.

— Спасибо за приглашение, сир.

— Конечно, конечно, — если он и думает о моих почти сухих волосах или слишком свободном платье, то не показывает этого. Просто поворачивается к своим гостям. — Джентльмены, это моя племянница, мисс Теллур. Мы взяли на себя ответственность оказывать ей гостеприимство, когда это возможно. Рен, эти люди из совета Стемвикского университета и уважаемого парламента Калдона.

Из стоящих в комнате десяти мужчин, один — отец Винсента, а пятеро, как я подозреваю, из университета, где раньше работал мой отец, потому что на их лицах появилось узнавание, когда звучит моя фамилия. Прежде, чем они успевают что-то сказать, я быстро добавляю:

— Очень приятно познакомиться. Спасибо за работу, которую вы делаете. Убеждена, она очень важна.

Я не уверена, должна ли делать реверанс, но, в конце концов, опускаюсь наполовину, что больше похоже, будто спотыкаюсь.

На их лицах появляется выражение удовлетворения.

— Это очень важно, — говорит тот, кого дядя Николас, кажется, называл Миллнером. — Мы счастливы работать на благо наших избирателей.

— Теллур. Как местный алхимик?

Я замираю, у меня даже шея холодеет. Я бросаю взгляд на дядю Николаса, но член правления продолжает без паузы. — Как он? Он все еще принимает пациентов и проверяет воспаление тканей у крыс?

— Да, он принимает пациентов. И с недавнего времени его работа включает в себя исследования по лечению этой болезни.

— Ах, да, — пожилой человек поворачивается к своим коллегам.

— Недавно появившаяся калечащая болезнь. Она проявляется медленно и атакует нервную систему, оставляя человека парализованным, пока не остановятся его сердце и легкие. Это интересный феномен, который, увы, кажется, влияет только на бедные районы Калдона.

— Из-за отсутствия личной гигиены, без сомнения, — говорит один из членов парламента, а отец Винсента кивает, словно это обычное дело. — Университет уже начал ее изучать?

— Только для того, чтобы убедиться, что она не представляет угрозы.

— Но это растущая угроза, — говорю я. — Она проявляется все чаще, а симптомы заметны уже в течение нескольких недель, а не месяцев.

— Да, ну, всегда есть свои особенности. Но по сравнению с длинным списком других проблем, которые постоянно предстают перед нами, эта наименьшая, — член совета парламента мягко улыбается мне, затем поворачивается к остальным.

У меня отвисает челюсть. Как они могут относиться к этому так небрежно?

— Люди умирают. Моя мама умирает от этого.

Отец Винсента смотрит на него с грустной улыбкой, но молчит, когда член парламента поворачивается ко мне и говорит:

— Наш университет обсуждает образовательную инициативу, чтобы научить портовых людей правильной санитарии следующей весной. Я надеюсь, это немного утешит вас.

Я смотрю на него. Он серьёзно? Я выступаю вперед.

— Вы не понимаете… — но лоб дяди Николаса раздраженно морщится.

— Вот почему мы взяли на себя бедную Рен, — говорит он. — Чтобы она получила хорошее образование в высшем обществе и была порядочной. Если бы она была более склонна к определенным вещам, она бы уже поймала неплохую рыбку. Не так ли, дорогая? — он одаривает меня натянутой улыбкой, которая на самом деле намекает, что мне пора бежать искать Селени.

Моя голова и грудь готовы взорваться. Я хочу поспорить — сказать, что болезнь не имеет отношения к санитарии, учитывая, что поражает на клеточном и нервном уровне. Сказать, что они знают о ней недостаточно, поскольку она новая, а если бы они на самом деле изучили ее, то, по крайней мере, знали бы, что хоть эпидемия и возникла в Нижнем Порту, она вполне может распространиться. На самом деле, недавний вызов Па в Верхний район, говорит, что это уже началось.

Я хмурюсь. Может, если бы мы поместили маму в клетку, как те чучела птиц, эти люди уделили бы ей больше внимания. Может, они заметили бы ее.

Но я стою молча, потому что, если скажу еще что-нибудь, то повышу голос и расплачусь, а их интеллигентное безразличие обернется для меня лишь смущением.

— Вы хороший человек, Николас. А вам, мисс Теллур, повезло, — сердечно говорит один из мужчин. — Не у всех есть такая возможность. Я думаю, из этого выйдет что-нибудь хорошее.

Я смотрю на него. Затем просто расправляю плечи и тихо отвечаю:

— О, не беспокойтесь. Будет.

Делая еще один реверанс, я выхожу за двери прежде, чем мои дрожащие колени подогнутся, и делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами, найти Селени и сказать ей «Спасибо за вечер, а сейчас я иду домой».

Один из членов парламента бормочет:

— Я удивлен, что кто то разрешил ее отцу лечить их после того, как его псевдо эксперимент с университетским оборудованием убил ту женщину.

Я останавливаюсь у стены в полутемном коридоре и дважды моргаю, чтобы отогнать жар, яростно заливающий глаза, и слова, готовые вылететь изо рта. Мой отец никого не убивал. Миссис Симс все равно умерла бы. Отец просто позволил ей надеяться на эксперимент, который, как он говорил, вряд ли сработает. По крайней мере, она умерла с чувством, что у нее был выбор — и что кто-то готов продолжать бороться за нее. Даже, если это был смотритель морга. И даже, если он не имел на это права.

— Ваша племянница очень воодушевленная, — приглушенно говорит мистер Кинг.

— Да, — говорит мой дядя. — Жаль только, что яблоко упало недалеко от дерева родителей.

Я, прикусывая губу, отгоняю дрожь. И начинаю идти. Не хочу слышать, что на это скажет мистер Кинг.

Я прохожу ровно пять шагов, когда дверь в кабинет дяди захлопывается за мной с мягким, решительным стуком. Я сжимаю челюсти и продолжаю идти, когда от сквозняка одна из дверей впереди тихо скрипит и открывается. Она приоткрывается достаточно, чтобы выпустить полоску света и новые голоса.

Я замедляюсь. Это комнаты моего дяди, больше здесь никого не должно быть. Может это Селени? Я тихо подхожу к просвету, кладу руку на ручку и прислушиваюсь, нет ли там ее или моей тети.

Их нет. Смесь мужских голосов, возбужденно шепчущихся о соревновании в Лабиринте. Один из них смеется и становится так холодно, что тепло на мгновенье покидает стены.

— Мы быстро уложим всех, чтобы у них не было времени предупредить других игроков.

— Но если мы уберем слишком многих, разве это не будет выглядеть очевидным, Жермен?

Жермен? Я холодею и отдергиваю руку. Что они там делают?

Подойдя ближе, я заглядываю в комнату, через узкую щель. Видно только трех парней — Жермена, Рубина и еще одного, с которым я познакомилась ранее, но не знаю его имени. Лица двоих последних раскрасневшиеся и растерянные. У Жермена — серьезное и сосредоточенное.

— Это соревнование, — рычит он. — Если Холма не устраивает, как мы играем, то пусть не устраивает это. Но он не может просеивать лучшие умы в Калдоне и рассчитывать, что они будут играть в рамках правил.

— Но то, что ты предлагаешь, может навлечь на нас неприятности, — шипит безымянный. — Ты же понимаешь, что мы можем убить людей.

У меня по спине бегут мурашки. Убить людей. Я заглядываю в щель и вижу, что Жермен насмешливо смотрит на говорящего парня, потом на кого-то за пределами моей видимости.

— Добро пожаловать в новую игру, мальчики. Она такая, какая есть. Хотите победить? Должны рискнуть. Просто, если что-то случится, убедитесь, что это выглядит, как несчастный случай.

Каждый мой нерв парализован. Это странно. И далеко от победы над Холмом в его собственной игре. Он поднимает все совершенно на другой уровень — с целью навредить.

Шорох за моей спиной заставляет меня резко подпрыгнуть, и я ловлю себя на мысли, что хватаюсь за ручку двери, когда разворачиваюсь. Голос звенит, как бой часов.

— Какие негодяи, любят нечестные ловушки. Представляете, каково соревноваться с такими?

У меня перехватывает дыхание, когда я отхожу от комнаты и оглядываю коридор, но вижу только пустоту. Пока мой взгляд не упирается в стену в двенадцати футах от меня, где, полностью скрывшись в темноте, стоит пожилой мужчина и наблюдает за мной. По его таинственному выражению лица у меня возникает подозрение, что только что прервала что-то вроде романтически-гериатрической встречи. Я стараюсь не представлять себе ничего такого, но оглядываюсь в поисках дамы.

К счастью, ее нет.

Он машет на закрытую дверь в кабинет дяди и продолжает говорить, словно мы прервались на середине разговора.

— Или хотя бы быть в парламенте с этими пожилыми людьми, — он наклоняет голову. — Проблема, моя дорогая, должно быть в санитарии, — его голос идеально имитирует голоса политиков, затем он щелкает пальцами и смеется. — Боже мой, сколько мнений от самоуверенных людей. — Он подносит к губам трубку и затягивается, но дым не идет.

Я смотрю на трубку, потом в его лавандовые глаза. Она не зажжена. Он друг дяди Николаса? И давно он здесь? Я обращаю внимание на морщинистое лицо мужчины, на седые бакенбарды, намекающие на озорство, под великолепными бровями, которые кажутся почти нереальными. Кроме того, его кустистые волосы, дополняются довольно пестрым костюмом, который великолепно сливается с гобеленами по обе стороны от входа, в проеме которого он стоит.

Я расслабляю плечи.

Он перестает хихикать и стучит по трубке прежде, чем с любопытством посмотреть на меня.

— У Вас есть имя, девочка?

— Может быть, — я оглядываюсь на дверь Жермена и остальных позади, а потом снова смотрю на гигантские голубые пуговицы на жилете старика. — А у вас?

— Конечно, у каждого есть имя. Мое — Келлен, — он моргает в ожидании.

Прекрасно.

— Рен. Рен Теллур.

— И как я понимаю, Вы как раз собирались уходить, Рен Теллур.

— Собиралась.

— Ну, значит, это сделает один из нас. Я? Я ухожу, когда мне хочется, или когда кому-то видеть меня не хочется, — рифмует он. Затем снова затягивается незажженной трубкой и, прислонившись к стене, весело улыбается. — Но прежде, чем вы уйдете, скажите мне, откуда вы родом, Рэн Теллур?

Я смотрю на его трубку. Что именно он в ней курил? Обычно я бы с удовольствием поболтала со стариком, но не тогда, когда парни в соседней комнате говорят об убийстве людей.

— Я живу за мостом, на портовой стороне. Это дом моего дяди. Кстати, я не знаю, почему вы здесь, но не думаю, что ему это понравится.

— Держу пари, тем парням тоже. И все же… — Келлен разводит руками. — Мы все здесь.

Я не то фыркаю, не то хихикаю, когда из-за приоткрытой двери доносятся голоса Жермена и Рубина. Справедливое замечание.

— Похоже на то. А вы откуда?

— О, отовсюду и ниоткуда одновременно.

Да, ему определенно стоит отказаться от смеси трав в его трубке. Я перевожу взгляд обратно на комнату, где шепот парней достиг максимального накала, и поворачиваюсь, чтобы вернуться к двери, но мужчина продолжает:

— Простите, что акцентирую на этом внимание, но Вы, похоже, очень обеспокоены теми людьми в кабинете вашего дяди.

Он слышал? Конечно, он слышал.

— Ничего страшного, они постоянно меня выводят из себя. Как и большинство людей.

Его брови взлетают вверх.

— Они? А почему, позвольте поинтересоваться?

— Потому что они ничего не смыслят в жизни реального мира, — я машу рукой. — А сейчас, прошу прощения…

— Вы так думаете? — мужчина замирает с трубкой на полпути ко рту и пристально смотрит на меня, словно проверяя, серьезно ли я говорю. Затем кивает.

— Ну, да. И как же Вы хотите, чтобы они поступили, Рен Теллур?

Я раздраженно мнусь на месте. Я не знаю. Я даже не знаю, почему трачу время на разговор с ним, и почему его это интересует. Но он стоит здесь, ожидая какого-то ответа, поэтому я, наконец, пожимаю плечами и говорю:

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы они слушали людей, за которых принимают решения. Может быть разные голоса, а не это единство мужчин средних лет, — я вежливо откашливаюсь. — А теперь, если позволите, мне действительно пора. И я не хочу показаться грубой, но думаю, что большинству людей не нравится, когда за ними шпионят. Даже если…

— Шпионят? Ах, но разве это не то, чем Вы сейчас занимаетесь, мисс Теллур? Кроме того, я не шпионю и не лгу. Я просто слушаю, как закручиваются разговоры. Если люди забывают, что я здесь и говорят то, чего не должны говорить, в этом едва ли моя вина. Например, Вы знаете, что они там замышляют? — он указывает трубкой на комнату Жермена, цокает языком и доверительно наклоняется вперед. — По-моему, это неспортивно. И даже неприятно.

Он качает головой, клацает зубами о трубку и отряхивает серо-лиловый рукав. Затем отталкивается от стены и идет ко мне.

— И кстати, мисс Теллур, я верю, что Вам нужны разные голоса. Продолжайте пытаться.

Он проходит мимо меня и спускается по лестнице. Я прищуриваюсь и оборачиваюсь.

— Мистер Келлен, — шепчу я вслед ему. — Мистер Келлен?

Но в ответ старик только мурлычет какую-то песню и удаляется вниз по лестнице.

Качаю головой и смотрю на его шикарный костюм, не зная, что и думать, пока мои чувства снова не обостряются, и я не возвращаюсь к двери, за которой все еще слышу бормотание парней, и Рубин говорит:

— Разве это правильно, Жермен?

Голос Жермена настолько тих, что мне приходится наклониться вперед, чтобы не пропустить ни сова.

— Вы, ребята, просто позаботьтесь об этом. Мы же вдвоем, позаботимся, чтобы вам заплатили.

— Хорошо, тогда решено. Другие участники не поймут, что их скосило. Завтра, когда они все…

— Вот ты где, интересно, что тебя задержало, — глубокий голос Винсента заставляет меня подпрыгнуть уже второй раз за сегодня. Я выскальзываю на середину коридора, но он уже выходит на площадку рядом со мной. Винсент бросает взгляд на дядин кабинет, дверь в который явно закрыта, затем на щель передо мной, из которой льется свет. Он смотрит на щель, в которую слышно голос Жермена, затем поднимает бровь, смотрит на меня и говорит с упреком:

— Знаешь, подслушивать не очень женственно, моя дорогая.

Я сглатываю, пока он изучает меня, затем его лицо становится заинтересованным.

— Итак, что ты слышала? Что-то, что я должен знать?

Я должна рассказать ему, что они планируют. Завтра Винсент идет на соревнование и должен знать. Но я не говорю, потому что Селени кричит снизу:

— О, Рен, вот ты где!

Мы оба смотрим вниз, как она на каблуках поднимается по лестнице с Бериллом, и краем уха я отмечаю, что голоса парней за дверью замолкают, в то время как голос Селени становится громче.

— Мы собираемся играть в игру «Говори или проваливай». Ты с нами? Где остальные?

Я подношу палец к губам, но слишком поздно, потому что дверь передо мной распахивается, и четыре пары глаз смотрят прямо на нас, когда широкие плечи Жермена заполняют пространство.

Его щека кривится вместе с краями губ, когда он смотрит на меня, затем переводит взгляд на Винсента.

— Винсент. Рен. Какой приятный сюрприз.

Краем глаза я вижу, как Селени и Берилл хмуро смотрят на сборище, вторгнувшееся в комнату отца Селени. Жермен смотрит на них, потом поворачивается к парням, которые стоят, скрестив руки на груди.

— Похоже, мы пропустили вечеринку в холле, джентльмены, — он выдавливает улыбку. — Возможно, нам стоит присоединиться.

Винсент кладет руку мне на плечо.

— Думаю, нам с Рен нужно подышать воздухом. Мы скоро догоним вас. Извините нас, мисс Лейк.

Я смотрю на Селени. Внезапно у меня в животе все переворачивается, а нервы начинают гудеть от напряжения, я не хочу дышать с ним воздухом.

— Прости, — говорю я и качаю головой. — Я… Мне нужно идти, — протискиваюсь мимо Винсента и спешу к лестнице. Вздрагивая от вздоха Селени, я протискиваюсь между ней и Бериллом и спешу на нижний этаж.

Я не оглядываюсь — просто направляюсь к двери в сад — подальше от них и вечеринки. От света, Винсента, Жермена и того будущего, которое могло бы быть финансово стабильным, мудрым и предположительно комфортным. У меня стучит в голове и все, что я знаю, это то, что должна предупредить Сэма, Уилла и остальных о том, что завтра кто-то попытается обойти Лабиринт мистера Холма. И я не могу избавиться от ощущения, что Винсент тоже что-то замышляет в связи с его надеждами на меня.

Глава 8

Я бегу через сад. Мимо очаровательного, похожего на коттедж, каретного сарая и конюшни. Мимо коров и вниз по холму к дороге, где над пустырем, словно призрак, распростерший свою белую свадебную фату, поднимается туман.

Я вздрагиваю, плотнее натягиваю мамину шаль, и продолжаю идти сквозь густую сырость, несмотря на то, что слышу голос Винсента, зовущий меня, и потрескивание в воздухе, сообщающий о том, что сейчас охотятся не только призраки. Рыцари-упыри, чьи тела погребены под замком Холм, любят появляться, когда прячется луна. Они охотятся на заблудших путников вдоль Кинг Кросинг (королевского перешейка) на реке Тинни.

Я мчусь по деревянному мостику на портовую сторону, с его туманными узкими переулками, которые кажутся такими же знакомыми, как моя кожа, и едва успеваю перевести дыхание, как что-то шуршит и щелкает, словно палка ломается под чьими-то ногами на огороженном кладбище по соседству. Тонкий запах серы щекочет нос и опаляет горло.

Я не жду ясности. Я точно знаю что это и не заинтересована в том, чтобы сегодня вечером мне вскрыли грудную клетку. Я бросаюсь вниз по извилистой каменной мостовой к пабу, придерживаясь главной улицы, чтобы избежать боковых переулков, до тех пор, пока туман усеивающий землю, не становится настолько густым, что я могу видеть не более, чем на несколько футов перед собой. Туман сгущается, а улицы становятся все более и более шумными по мере того, как все больше и больше людей начинает появляться из мрака. Безопасность в толпе.

Но мой настороженный взгляд становится более хмурым, а нервная пульсация в животе усиливается. Почему они сегодня не дома? Я вглядываюсь в туман в тот момент, когда толпа хлынет и льется мимо меня, едва не опрокидывая, их голоса наполнены недоумением и яростью.

— Что происходит? — спрашиваю я спешащую мимо женщину.

Она не смотрит на меня, только кричит что-то о парламенте и идет дальше. Я спрашиваю снова, в этот раз у мужчины и он говорит:

— Они закрывают порт.

— Что это значит? — кричу я ему вслед. Вспоминается разговор в кабинете дяди Николаса. Я ускоряю шаг и следую за мужчиной и его спутниками по дороге, которая теперь также забита портовыми людьми, как и раздавленными фруктами и выброшенными бумагами.

Воздух сотрясается от шума, и я вздрагиваю, когда появляется группа молодых людей, швыряющих бутылки и выкрикивающих угрозы в ночь. Я огибаю их и иду в ногу с потоком людей, спускающихся по наклонной дорожке к пабу Соу.

— Прошу прощения. Извините, — повторяю снова и снова. Я ныряю под локти стариков и женские руки, которыми размахивают, как костлявыми ветвями.

— Эй, осторожнее!

— Шевелись, девчонка!

Я отхожу в сторону прежде, чем осознаю, что кричат не только мне. Все набрасываются друг на друга и, похоже, готовы начать драку. Я наклоняюсь пониже и пробираюсь между ними к входу скрипучего старого паба с выветренной, низко подвешенной вывеской, которая гласит:

ПРЕКРАСНОЕ НАСТРОЕНИЕ И ЕДА У СОУ.

РАЗГОВОРЫ БЕСПЛАТНЫЕ, КОНСУЛЬТАЦИИ — НЕТ.

ЕСЛИ ЧТО-ТО НУЖНО, ИДИТЕ СПРОСИТЕ ВАШУ МАТЬ.

Двери открыты, но на десять футов перед ними — куча народа. Я протискиваюсь между тел и просачиваюсь внутрь, в помещение столь же большое, как весь мой дом, и в то же время, едва ли в нем можно свободно вздохнуть. Это место похоже на банку соленых сардин. Люди с потными лицами выстроились вдоль стен, столов и лестниц, а воздух наполняют запахи трубочного табака и кислого пива, которые никогда не выветрятся из одежды. Яростные крики снаружи — ничто, по сравнению с оглушительным шумом внутри.

Я стремлюсь к высокой стене слева, за спинами ряда молодых загорелых лодочников, чьи нервные движения предупреждают меня, что они готовы к бою. Это похоже на карнавальное зеркальное отражение вечеринки, с которой я только что пришла, где все немного не так, и льющийся смех, который звенит между шелковых костюмов и напудренных щёк, превращается в изобилие оборванных, голодных лиц и неприкрытое разочарование.

Обитатели кричат на рыбака, стоящего на стойке в наполненном дымом воздухе. Я подтягиваюсь и взбираюсь на шаткий стул в углу, с которого могу рассматривать комнату достаточно долго, чтобы найти Уилла и Сэма.

Там. Ближе к входу. Ребята сгрудились возле массивного стола из черного дерева с той же стороны, что и я, вместе с другими парнями. По меньшей мере, пятеро из них — рыбаки. Фактически… Я снова оглядываю комнату, и у меня сжимается в груди. Почти все здесь — рыбаки, даже если горькие, гомонящие голоса не позволяют выделить отдельно говорящих.

Не то чтобы это имело большое значение, потому все они говорят одно и то же.

— Если они хотят решать за нас, то должны пожинать плоды, как и все мы!

— Океан принадлежит всем! Мы живем за счет него! — их слова колют меня, словно иглы. Вот о чем говорил дядя Николас. Вот что обсуждали сегодня в городе и рыбаки и бизнесмены. Вот почему казались такими расстроенными. Слухи об этом уже просачивались.

Хватая юбку, я соскальзываю со стула и вдоль стены пробираюсь в сторону Уилла и Сэма, пригибая голову, чтобы ненароком не получить удар от какого-нибудь разъяренного моряка. Как только я добираюсь до них, сразу прячусь за их стульями.

— Тсс!

Оба смотрят в мою сторону с напряженными лицами и взъерошенными волосами, когда Джек, Тиндалл и другие парни выкрикивают согласие с чем-то, что только что прокричал местный мясник.

— Я все думал, когда же ты придешь, — Уилл подтягивает свои длинные ноги, чтобы я втиснулась между ним и Сэмом. — Ты слышала, что нас закрывают?

Сэм ухмыляется, глядя на мое платье.

— Выглядишь модно, Рен. Почти так же, как и я, — его каштановые волосы прикрывают один глаз, когда он наклоняется. — Как дела у богатых деток?

— Ужасно. Что происходит?

— Друзья твоего дяди ограничивают рыбную промышленность порта. Говорят, чтобы защитить порт и наше будущее.

Джейк смотрит на нас пронзительным взглядом.

— Конечно, они так говорят — это не их бизнес на кону.

— Джентльмены, прошу вас! — рыбак на стойке паба поднимает руки, призывая к тишине. — Нам все еще позволяют ловить рыбу. Они лишь ограничили, где и сколько можно ловить в день. Это не идеально, но они пытаются сохранить побережье.

— Ограничение улова, моя задница! — кричит кто-то. — Какова цена вопроса?

— Говорят, они использовали несколько источников, чтобы рассчитать его, — отвечает мужчина на стойке. — Но этого должно хватить, чтобы накормить наши семьи, а часть продать.

— Часть продать?

— Что значит «должно быть достаточно»? Откуда им знать?

— Нас никто не спрашивал!

Я смотрю на Сэма, Уилла и Джейка, которые кричат вместе с ними, и у меня перехватывает дыхание. Никто в кабинете моего дяди не имел ни малейшего представления о том, к чему приведет это решение, потому что никогда не повлияет на них напрямую. Что же до трети мужчин и семей в нашем порту Нижний Пинсбери?

Это все их средства к существованию.

У меня в желудке все переворачивается. Где Лют?

Я осматриваю толпу, но с того места, где я сижу, не могу найти его черные волосы и толстую синюю куртку среди двухсот других толстых синих рыбацких курток, заполняющих комнату. Он уже знает?

— Они угрожают нам этим каждые несколько лет, — зло говорит Джейк, снова переводя взгляд на нас с Сэмом. — В палате лордов любят говорить о введении ограничений на рыбный промысел, но, на самом деле, они никогда этого не делали, — он вдруг бросает на меня быстрый взгляд, словно осознавая, что я здесь, и его темно-зеленые глаза тут же опускаются на мое платье. Он наклоняет голову и понижает голос. — Лучше никому не говорить, что ты только что оттуда, иначе тебя разорвут на куски в этой толпе.

— Верно. Спасибо, — у меня горит шея, потому что я не подумала об этом раньше. Я не думала ни о чем, кроме как уйти с вечеринки. Я плотнее закутываюсь в шаль и стараюсь казаться меньше, хоть и убеждаю себя, что эти люди меня знают. Я — одна из них. Надеюсь, они помнят этот факт, и не будут слепо обижаться на глупое платье. Хотя — я оглядываюсь — судя по их лицам, сегодня они в агрессивном настроении.

— Кстати, вы продвинулись в изучении той болезни? — Уилл наклоняется и говорит так тихо, что слышим только мы с Сэмом.

Болезнь. Я качаю головой.

— А что? Ты что-то знаешь, о чем стоит мне рассказать?

Уилл смотрит на Сэма. Оба колеблются, и Сем, наконец, говорит:

— Может это и ерунда, но за городом, где мы были сегодня, есть община, и четверть из них не могли ходить и есть. Некоторые кашляли кровью. Говорят, что это началось меньше месяца назад.

По моей спине пробегает холодок.

— Мы не знали, эта ли болезнь или какая-то другая, но они показали нам несколько могил, сказав, что людей просто парализовало, а потом они умерли, — Уилл сглатывает. — Напугали нас до смерти. Мы сбежали оттуда и доложили об этом констеблю, но… подумали, что расскажем об этом тебе и твоему отцу.

Я прикусываю губу. Я тоже не знаю, та ли это болезнь. Но харканье кровью напоминает того парня, которого я видела сегодня.

— Спасибо. Я займусь этим.

Мои слова заглушает очередной крик людей вокруг, затем рыбак на стойке паба поднимает руку, пытаясь вернуть контроль над толпой.

— Послушайте! Мы уже переживали перемены и переживем их снова. Главное…

— Главное, что нам только что вынесли смертный приговор! — кричит кто-то.

— Погоди, погоди, — мужчина предпринимает еще одну попытку. — Давайте сохранять головы…

— Сохранять головы? — кричит отец Джека со своего места перед нами. — Сейчас время не для спокойствия — а для действия!

Джейк поворачивается, и его зеленые глаза темнеют под жесткими рыжими волосами, которые торчат как солома из-за постоянного попадания соленых брызг на лодке.

— Он прав. Мы должны заставить их отменить это решение, чтобы показать, что мы не слабые. Они должны чувствовать то же, что и мы.

Сэм и Уилл энергично кивают, а я следую их примеру. Это словно тяжелая болезнь. Если бы политики на самом деле понимали, к чему приводят их решения — к чему они приводят — среди бед, уже преследующих наш город, они, возможно, поняли бы. Нам просто нужно найти способ заставить их понять.

Если не учитывать тот факт, что когда я смотрю на Уилла и Джейка, есть что-то в их лицах, дающее понять, что они не собираются писать письма или отправлять представителей от нашего имени.

Я облизываю губы и пытаюсь спросить, что они имеют в виду, но парни уже подпрыгивают вместе с толпой, согласно крича что-то, а через мгновенье уже не просто кричат. Они стучат кулаками по столам и поднимают над головой стеклянные бутылки, а я вдруг понимаю, что одна из немногих женщин в комнате, полной довольно взволнованных мужчин. И если страсти накалятся чуть больше или упадет одна из этих бутылок…

Сэм, Уилл и парни уже забрались на табуреты. Они машут руками над головой. Я немного отодвигаюсь, чтобы они не свалились, но по их раскрасневшимся щекам и горящим глазам видно, что они еще не скоро спустятся. Я бегу к стене и почти добираюсь до нее, когда какой-то джентльмен вскакивает со стула, чтобы присоединиться к крику, и следующее, что я помню, его гигантское медвежье тело спотыкается об мое. Едва взглянув на меня, он выпрямляется и, поднимая пустую кружку, ревет:

— Разве мы позволим этому продолжаться?

Я пригибаюсь, чтобы увернуться от его руки, но мое платье не пускает меня. Что за… Я оборачиваюсь и вижу, что нога джентльмена стоит на моей юбке. Я не могу двинуться, чтобы он не порвал поясной шов или не оторвал ее совсем.

— Прошу прощения, сэр, — я толкаю его и пытаюсь сдвинуть его ботинок, но он слишком занят криками.

— Друзья мои, мы сражаемся не друг с другом, а с теми, кто принял это решение! — кричит он. — Может, они тогда и не хотели, чтобы мы высказали свое мнение, но я предлагаю сделать это сейчас!

Поднимается такой громкий рев, что сотрясает деревянные доски под моими ногами, пронизывая до самых нервов. Я снова пытаюсь пошевелиться и в этот раз слышу треск рвущейся ткани, но мне все равно. Крики отдаются ударами в легких у каждого присутствующего, и гудит весь зал. С последним яростным рывком мое платье рвется настолько, что я могу доползти до стены, к которой прижимаюсь и дюйм за дюймом двигаюсь к двери, пока энергия толпы растет, а их лица краснеют.

Вот что имел в виду Берилл в погребе гробовщика, когда говорил, что констеблям есть о чем волноваться, кроме того, что мы будет откачивать кровь. Потому что у них на носу чертов бунт. И, конечно, Берилл знал.

Его отец в парламенте. Его отец помог принять это решение. Я хмурюсь. Самое меньшее, что Берилл мог сделать — предупредить нас.

Отец Джейка кричит:

— Значит, давайте сразимся с ними! Давайте посмотрим, что они чувствуют, когда их дети голодают!

— Сразимся с ними! — кричит другой голос.

Я подныриваю под руку мужчины и пытаюсь проскользнуть мимо него, но в тот момент, когда оказываюсь внизу, он опускает локоть. Я не могу увернуться достаточно быстро, чтобы избежать столкновения, но внезапно вижу другую руку, которая появляется, чтобы вмешаться. Кто-то протягивает руку и хватает за плечо, у меня получается увернуться, как раз в тот момент, когда мужчина резко прижимается к моему телу, что в другое время было бы сочтено слишком смелым. Я отшатываюсь и оборачиваюсь.

И встречаюсь лицом к лицу с пронзительными глазами Люта, его непослушными волосами и плотно сжатыми губами.

— Что ты здесь делаешь? — шипит он. Обнимает меня за плечи и подталкивает к двери.

— Лют, — несмотря на то, где мы находимся и раздраженный взгляд, мои щеки заливает глупый румянец.

Он игнорирует меня и в то же время толкает, наполовину пытаясь увернуться от группы мужчин, которые прыгают вверх-вниз, становясь громче и наглее, когда сталкиваются с нами. Я спотыкаюсь о половицы и ботинки и, наконец, хватаю его за запястье, чтобы не упасть.

— Мистер Уилкс! Ты можешь перестать толкать меня. Я уйду, когда сочту нужным, большое спасибо, — мне удается зафиксировать ноги настолько, чтобы развернуться и заставить его остановиться.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую, затем наклоняется и машет подбородком в сторону комнаты.

— Ты видела, что на тебе надето, Рен? Тебе нельзя тут находиться. Ты должна уйти.

Я приподнимаю бровь, чтобы скрыть смущение.

— Я имею такое же право находиться здесь, как и все остальные. Они знают, кто я, — я не говорю ему, что уже уходила.

Его дерзкие глаза скользят по моему платью, затем возвращаются к лицу с тревожным взглядом.

— Эти люди собираются разнести эту комнату на куски и разорвут тебя на куски вместе с ней, потому что ты выглядишь, как одна из них.

— Одна из кого? Из верхушек? Только я не такая, и каждый здесь знает это.

Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу, как они щелкают.

— И это ничего не будет значить ровно через десять секунд, после того, как тебя заметят. Им все равно. Сегодня вечером ты пришла оттуда. А в таком наряде ты не из этой группы.

Я вздрагиваю и сжимаю кулак от его колющих слов. Я пришла сюда, потому что мне не все равно. Потому что я живу здесь. Предубеждение нелепо, и из всех людей Лют больше остальных должен это знать. Он не вписывается сюда больше, чем я.

Я хмуро смотрю на ближайшую часть комнаты, где все парни уже стоят на столах, а толпа вокруг них держит руки и шляпы в воздухе. Все-таки Лют прав. Уйти из Верхней части, не зная, что город в волнениях, можно было случайно, но это не имеет значения. Общее настроение ясное. Здесь вот-вот взорвется энергия и ярость.

Вгляд Люта смягчается и он наклоняется, чтобы прошептать:

— Просто… прошу.

За шипение в воздухе следует щелчок и в следующий момент мужчина у стойки поднимает табурет, а внутри меня что-то начинает кричать, нам всем нужно уходить. Нам нужно уходить немедленно.

А потом через комнату пролетает бутылка и врезается в кого-то возле стойки. И паб взрывается хаосом.

Глава 9

Я поворачиваюсь к Люту, но он уже снимает куртку и набрасывает мне на плечи. Он натягивает ее на меня, чтобы скрыть платье, затем обхватывает рукой мою голову и прижимает к себе.

Звук бьющихся бутылок и яростных ударов кулаков о кость стоит в ушах, пока Лют проталкивает нас черед дверной проем на забитую людьми улицу, где убирает руку с моих плеч и хватает меня за руку, когда я задыхаюсь.

— Да что, во имя Калдона, с ними произошло?

— Они в ярости. Все. Оглянись, Рен.

— Я знаю, что они в ярости! Но они вымещают злость друг на друге, а не на тех, на кого злятся. Они даже не думают.

Его серые глаза вспыхивают, когда парень вытаскивает меня из толпы тел на другую сторону улицы, затем прижимает нас к стене, когда новый поток марширующих пробегает мимо. Как только они проходят мимо, он сворачивает в переулок и отпускает мою руку.

Сохраняя хорошее место обзора паба, он быстро осматривает меня — от пальцев, сжимающих одолженную им куртку до подола платья, подметающего камни под ногами. У меня дрожат руки, и я крепче сжимаю куртку в надежде, что он не заметит. В следующую секунду Лют, очевидно, решает, что со мной все в порядке, потому что наклоняет голову в сторону переулка и его черные волосы падают на скулу.

— Давай отведем тебя домой пока тут все не началось…

— Эй, что тут у нас? Фантастическое платье для прекрасной леди? — незнакомый мне грубый джентльмен смотрит на нас с людной улицы. Двое мужчин приближаются к нему сзади, и я ощущаю запах алкоголя и гнева, когда он тычет большим пальцем в сторону паба. — Думали, мы не заметим, как вы крадетесь из Соу?

Лют меняет свою позицию.

— Мы не ищем неприятностей. Она просто направляется домой.

— А сейчас? — мужчина делает два шага вперед, в то время как его глаза слишком медленно оценивают мое тело. — Судя по всему, возвращается в высшее общество. Может, она сможет объяснить, почему она выглядит словно только что с вечеринки, пока мы тут обсуждаем законопроект?

Я чувствую, как дрожит тело Люта, когда он берет меня под локоть.

— Она не имеет к этому никакого отношения. Если ты хочешь устроить драку, Бут, паб в твоем распоряжении. А теперь, прошу нас извинить, туман слишком густой, чтобы привлечь хищников. Советую вам быть начеку.

Я поднимаю взгляд. Туман с океана сгустился настолько, что мы едва видим в шести футах перед собой, но либо он новенький в городе, либо слишком пьян, чтобы понимать, что означает ночной густой туман, потому что, вместо того, чтобы отреагировать, он просто смотрит на своих товарищей.

— Ты защищаешь ее связь с теми модными людьми, Лют? — его губы кривятся в усмешке. — Или, может, ты просто занят с ней свойским общением?

— Я защищаю твое право сохранить свою глотку в целости и сохранности, — у Люта низкий голос. Он подталкивает меня локтем, чтобы я шла за ним дальше в переулок.

Но я не успеваю сделать и шага, как он отпускает меня, а кулак крикуна взмывает в воздух в пьяном порыве. Я отворачиваюсь и пригибаюсь в тот миг, когда Лют поднимает кулак, чтобы ударить мужчину прямо в подбородок. Костяшки пальцев нападавшего едва коснулись моей щеки, когда Лют толкает его в сторону его друзей, которые спотыкаясь, отступают в сторону, позволяя ему упасть.

— Что за…?

Вот ты и доигрался, Уилкс.

Все трое поворачивают к нам лица, и мои легкие застревают в горле, а щека пульсирует, как проклятая. Ах, одежда.

Лют рукой обнимает меня за спину и вынуждает идти, но это бесполезно — я уже бегу. Он следует за мной, по окутанному туманом переулку, затем мы сворачиваем в другой, пока мужчины, преследующие нас, выкрикивают проклятия в темноте. До тех пор, пока внезапно в воздухе не раздается треск, а потом щелчок, сопровождаемый серным запахом, как я чувствовала раньше, который струится из тумана.

Лют замедляется, затем убирает руку с моей спины и резко разворачивается, когда я протягиваю руку, чтобы подтолкнуть нас к ближайшей стене. Он поворачивается ко мне лицом, используя спину как щит, чтобы скрыть нас от тусклых, светящихся глазниц, которые, как известно, сопровождают такой звук.

Щелчок превращается в долгий низкий стон характерного крика упыря, и наши с Лютом тела замирают. Оно ищет нас. Должно быть, свет уличного фонаря отразился от нас и привлек его.

Я закрываю глаза, чтобы сделать нас менее заметными, и начинаю считать удары сердца, чтобы успокоить нервы. Только соленый запах горячей кожи Люта наполняет мою голову и легкие, и очень скоро от этого запаха у меня начинает кружиться голова. Потому что я вдруг осознаю, что его сердцебиение ускоряется под мышцами, натренированными годами в море.

Мое сердце бьется так же быстро, как и его, пока я не перестаю различать их. Также, как и его тихое дыхание, которое так близко, что сливается с моим.

Я открываю глаза и смотрю на него. Его взгляд прикован к моему.

Я тону. Выражение его лица не испуганное, а противоречивое. Он выглядит так, словно только что изменилась погода, к которой он не был готов, и пытается решать, насколько грозовой она станет, прежде, чем справиться с ней.

Я открываю рот, и его взгляд опускается на мои губы, затем возвращается к моим глазам. И замирает.

Пока взгляд не превратился во что-то большее. Что-то сбитое с толку, потрясенное и очарованное.

Звук трех мужских голосов становится ближе, и я вздрагиваю, когда стон упыря внезапно меняется. Хулиганы, должно быть, услышали его, потому что разразились криками и ускорили шаги, но на этот раз они удалялись от нас.

Ни Лют, ни я не двигаемся, пока слушаем гротескный стон упыря, который заикается и поворачивается в сторону топота сапог мужчин, стучащих по каменной мостовой. Тошнотворный запах серы рассеивается так же быстро, как и появился. Руки Люта расслабляются, а в следующую секунду он опускает их от отступает так быстро, словно я обожгла его.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю и пытаюсь восстановить дыхание, которое почему-то сбивается.

— У меня будет синяк на щеке, не более.

Лют делает отборное замечание насчет «поговорить» с Бутом завтра, затем, словно вспомнив о компании, в которой находится, закрывает рот и пристально смотрит на меня. Он проводит рукой по волосам.

— Уверена?

Я пожимаю плечами и начинаю уверять, что я в полном порядке, но он тревожным взглядом впивается в мои глаза. Мне приходит в голову, что парень спрашивает не только о стычке с теми мужчинами. Он спрашивает в порядке ли я в связи со всем происходящим сегодня.

Мои мысли метнулись к пабу, пьяным людям, упырю. Потом к дому тети — с Жерменом и Винсентом. У меня перехватывает горло. Меня начинает подташнивать от неприятного осознания того, что, по какой-то причине, я чувствую себя в большей безопасности здесь, внизу, среди шумного паба и зловещих переулков, чем там, наверху. Я чувствую себя безопаснее с ним.

Я сглатываю и не знаю, что ему ответить, потому что все, о чем могу думать, это о том, как это чуждо, но приятно. Поэтому просто говорю.

— Я в порядке. А ты? — не дожидаясь ответа, я добавляю. — Ты же знаешь, упыри на самом деле не едят людей. Они просто вскрывают грудную полость в поисках души.

Он поднимает брови и смотрит на меня с непроницаемым выражением. Внезапно я мочка на его губе дергается в улыбке.

— Я… не знал этого.

И поскольку я еще не закончила выставлять себя дурой, я киваю.

— Они просто ищут дом.

Он откашливается и продолжает смотреть на меня, но, к счастью, выражение его лица меняется прежде, чем я успеваю рассказать еще что-нибудь о ночной жизни упырей или о том, как анатомически идеальны его губы в этот момент. Он перестает тереть затылок и поворачивается, а когда опускает руку, на его пальцах — кровь.

Я хмурюсь.

— Лют…

Он смотрит на нее и качает головой.

— Это случилось несколько дней назад — зацепился в лодке. Должно быть, от толчка в пабе рана снова открылась. Со мной все будет в порядке. Давай просто доставим тебя домой.

— Я могу и сама. Позаботься об этом и своей семье, — я указываю на кровь на его ладони.

— Моя семья в порядке, а твой отец никогда мне не простит, что я позволил тебе идти одной домой. — Он показывает на туман.

Мой папа.

Он провожает меня домой ради моих родителей.

Осознание этого не должно уколоть, но колет. Мне следовало бы оценить его заботу, но вместо этого во мне вспыхивает безумное желание. Я не могу не желать, чтобы он провожал меня домой ради собственного удовольствия. Ибо чтобы я там не видела, на его лице у стены, когда парень стоял ближе, чем кто-либо другой и предлагал свое дыхание, пространство и тело для защиты, не требуя ничего взамен. Моя шея становится теплой, и я отталкиваю нахлынувшее желание. Ты просто устала, Рен. Поторапливайся.

Прежде, чем он успевает заметить румянец на моем лице, я поворачиваюсь в сторону дома, но боком задеваю что-то твердое в тумане, клубящемся вокруг моих колен. Я опускаю взгляд, и с моих губ срывается ругательство.

Лют прослеживает мой взгляд на землю, где рядом со мной распростерлось тело, почти незаметное в тумане.

Мертвое тело.

Что это? Я наклоняюсь.

— Рен, подожди, — Лют хватает меня за рукав и показывает на широко открытые глаза мужчины, которые смотрят на нас.

Я уже знаю, что он умер. Я также знаю, что, возможно, он умер от заразной болезни. Жаль, что у меня нет перчаток. Присев на корточки, чтобы лучше рассмотреть труп, я осторожно кладу правую руку на его ногу, чтобы пощупать мышцы. Они крепкие. Когда я осматриваю остальную часть его тела, внутри меня растет беспокойство.

Он не просто умер — он умер только что. И как у того парня из похоронного бюро и у людей, которых описали Сэм и Уилл, на губах у мужчины несколько сгустков крови.

— Он приходил на пристань ловить рыбу, — говорит Лют. — Я не видел его несколько недель. — Лют осматривает землю, затем указывает на следы, ведущие от тела куда-то в туман. — Вопрос в том, кто из сегодняшних бунтовщиков это сделал?

— Никто, — я проглатываю комок в горле. — Думаю, его унесла болезнь. — Я встаю и отхожу от тела. — И я думаю, кто-то посадил его здесь, потому что не знал, что еще делать.

Лют смотрит на меня. Я не говорю ему, что знаю это по крови вокруг рта, по тому, как сократились мышцы тела под моими прикосновениями — а он не спрашивает. Он просто кивает.

— Я отнесу его в лабораторию твоего отца.

— Не без перчаток, — я смотрю на туман, а потом на вершину холма впереди, где тускло светят праздничные огни поместья. — А к тому времени, как мы вернемся, что-то другое заберет его.

Словно в подтверждение моих слов сквозь мрак просачивается запах серы.

Я поджимаю губы и смотрю на Люта, и его глаза говорят тоже самое — нам нужно уходить. Но вместо этого он произносит:

— Держись, — и исчезает на тридцать секунд в тумане в том направлении, откуда мы только что пришли. Когда он возвращается, в его руках грязное полу разорванное одеяло, которым он накрывает грудь и лицо мертвеца. — Видел, как оно зацепилось за столб. Может это кто-то из бунтовщиков, но все же… — он выпрямляется и не глядя на меня говорит. — Каждый имеет право на немного уважения. Я сообщу о нем констеблю на обратном пути.

Я моргаю и смотрю на него — на человека, который не боится находиться рядом со смертью, мертвыми телами и упырями, и который даже не вздрагивает, отдавая им должное.

Я жду, когда он поднимет глаза и кивнет, что готов, а затем, не говоря ни слова, поворачиваюсь, и мы идем по переулку к моему дому.

Его шаги в два раза длиннее моих и вскоре мы уже далеко от тела, я ускоряю свои шаг, чтобы идти вровень с парнем с напряженными серыми глазами и постепенно усиливающимся напряжением. Я до сих пор слышу, как толпа внизу скандирует протесты и призывает чуму на членов парламента и их семьи.

Аллея переходит в переулок, и мимо трусцой пробегает несколько человек, но их освещенные фонарями лица полны не только ярости, но и страха.

— Как ты думаешь, они пойдут за членами парламента в Верхний район? — спрашиваю я.

Лют оглядывается, затем качает головой.

— Скорее всего, они уничтожат пару портовых предприятий и лягут спать. Особенно, когда осознают, что хищники вышли. Они так поступают только потому, что чувствуют себя в ловушке и хотят быть услышанными, но они не зайдут так далеко, чтобы испортить праздник равноденствия. Они подождут, пока все закончится, чтобы оказать реальное сопротивление — хотя парламенту стоило бы отложить решение на какое-то время, на всякий случай.

— А ты? Что ты собираешься делать?

— Ты об ограничении? — его губы кривятся, когда он смотрит на булыжную мостовую перед собой. — Судя по бумагам, что я видел, это довольно серьезно. Я не знаю, как кто-то сможет прокормить семью с разрешенными квотами.

Он не сможет обеспечить свою семью? Я смотрю на него.

— С мамой и братом все в порядке?

Его глаза выражают удивление.

— Они еще не знают об этом, — тихо говорит он и продолжает идти.

— Правда в том, — добавляет через мгновенье, — что Бен откатился назад на несколько шагов назад после растяжения лодыжки в прошлом месяце. Большая часть одежды с рукавами вызывает у него раздражение кожи, а это значит, что они с мамой сидят дома большую часть времени.

Меня передергивает из-за его слов. Из-за них троих. Его брат родился с разумом, который работает не так, как у всех — он словно пятилетний в четырнадцатилетнем теле. Но это значит, что у него много потребностей, которые требуют постоянного внимания их матери.

— Я попрошу отца зайти, проверить, как он.

Ответ Люта так тих, что едва слышен прежде, чем растворяется в ночи.

— Спасибо.

Когда мы подходим к дому, он не поднимается по разбитой каменной дорожке. Просто останавливается и ждет, засунув руки в карманы, а его смущенный взгляд устремлен всюду, кроме моего лица, хоть я стою в семи дюймах от него в густом тумане, настолько плотном, что шумы, огни и все вокруг нас исчезает. И на мгновенье мир состоит только из нас двоих, нашего дыхания и многозначительной тишины. Он держит руки в карманах и внимательно рассматривает свои туфли, словно они вдруг стали очень интересными.

Я снимаю его куртку и возвращаю ее. Он принимает, не произнося ни слова. Затем кивает.

— Спокойной ночи, мисс Теллур, — и поворачивает обратно к дороге, направляясь домой.

— Лют.

Он останавливается в шести футах от меня. Смотрит на меня своими глубокими, как океан глазами. И спокойно ждет, пока я обдумываю свои слова.

И вдруг я осознаю, что стою в разорванном платье с покрытой мурашками кожей перед парнем-рыбаком, который совсем не похож ни на Винсента, ни на Жермена, ни на кого-нибудь из них, а все вокруг — словно море, а у него растрепанные волосы и серые горящие глаза на не очень привлекательном лице.

— С тобой все будет хорошо сегодня — в тумане?

Он слабо улыбается.

— Всегда.

Я сглатываю.

— Я знаю, ты разберешься. Я имею в виду, рыбалку. Но спасибо. За то, что помог мне сегодня.

Он открывает рот, словно хочет что-то добавить. Может рассказать о том, что внезапно проявилась на его лице. Это вызывает во мне странный голод, который словно усиливается рядом с ним сегодня.

Вместо этого, он просто наклоняет голову и поворачивается, чтобы уйти, но стук копыт и колес останавливают его. На мою улицу выезжает карета, громко грохоча по камням, гальке и выбоинам. В поле зрения появляются две лошади, за которыми следует красивая черная карета. Это не Селени, но какой еще Верхний приедет сюда сегодня?

— Эй, — окликает кучер лошадей и карета останавливается прямо передо мной, в то время как Лют возвращается, чтобы встать позади меня, а затем занавес на окне отодвигается.

Лицо мистера Кинга смотрит на нас. Позади него — Винсент. Я замечаю удивление и вспышку раздражения в глазах Винсента, в то же время чувствую, как напрягается тело Люта. У меня внутри все обрывается. Я обхватываю себя руками и выдыхаю:

— Добрый вечер, мистер Кинг.

— Мисс Теллур, — говорит отец Винсента. Его лицо застывает, пока он оценивающе оглядывает картину. Могу себе представить, что он об этом думает. — Мой сын был обеспокоен Вашим поспешным уходом сегодня вечером и хотел убедиться, что вы благополучно добрались домой. — Его взгляд метнулся к Люту. — Похоже, что это так.

Я облизываю губы.

— В порту сегодня были некоторые волнения, — говорю я, словно добавление разумных объяснений могли бы успокоить подозрения, омрачающие выражения лиц Винсента и его отца. — Мистер Уилкс оказал мне помощь в борьбе с хулиганами.

— Понятно, — он шмыгает носом, словно пытаясь понять, лгу я или нет. — Винсент сказал, что Вы рано ушли, чтобы продолжить изучение болезни матери. Я знаю, он верит в работу, которую Вы помогаете делать своему отцу, и я лишь надеюсь, что его прогрессивная позиция не станет прискорбной. Ну, ночь холодна, и, видя, сколько неотесанных персонажей вокруг… — он щурится, и хотя не смотрит на Люта, все и так понятно. — Я предлагаю вам зайти внутрь.

— Отец, думаю, было бы разумно…

Отец Винсента качает головой, чтобы заставить сына замолчать, затем стучит по карете и закрывает занавеску.

Как только они отъезжают, я поворачиваюсь к Люту.

— Лют, я…

— Мистер Кинг прав, мисс Теллур. Вы не должны делать того, о чем Вы или ваш друг будете жалеть.

Я моргаю. Его тон и поведение полностью изменились до отчужденности, граничащей с холодностью. Я оглядываюсь и снова смотрю на него. Что случилось?

Прежде, чем я успеваю объяснить, что Винсент не совсем мой друг, тем более не пара, и если уж на то пошло, я даже не знаю, о каком сожалении они все говорят, как у старой миссис Менч загорается свет, и она высовывает свою голову из окна.

Лют разворачивается на каблуках.

— Спокойной ночи, Рен, — он уходит в туманную тьму.

Глава 10

Я открываю дверь и быстро вхожу внутрь, стараясь не разбудить спящих родителей или не привлечь еще больше внимание миссис Менч. Моя голова в тумане из-за того, что только что произошло. Напряжение между Лютом и мистером Кингом вполне оправдано — он один из политиков, подписавших квоты на рыбную ловлю. Но изменившееся поведение Люта и его комментарии, словно он был… кем?

Причислять меня к ним?

Я прокручиваю в памяти эту сцену. Я сделала что-то, что указало на это? Но единственное, что бросается в глаза — это намек мистера Кинга на то, что моя работа достойна сожаления, хотя, кажется, он поддерживает интерес Винсента ко мне.

Я стараюсь не позволить никому из них затронуть мою гордость, и, хватая фонарь за дверью, чиркаю спичкой, чтобы зажечь его, затем пишу отцу записку, чтобы он сходил проведать брата Люта, когда у него будет время. Затем я проскальзываю к двери комнаты родителей, чтобы взглянуть на них. Папа обнимает маму, которая выглядит двое старше своих тридцати восьми лет. Ее дыхание затруднено и неровно. Папа грубый и крупный из-за часов, проведенных в согнутом положении над медицинскими столами и пациентами в течение последних двадцати лет.

Я на цыпочках подхожу к ним и целую обоих в голову, затем поворачиваюсь, чтобы уйти, когда мое внимание привлекает пятно на маминой груди. Я наклоняюсь ближе. Это синяк. Темно-фиолетовый с чернотой.

Такое случается. Бывает у всех. Это не значит, что болезнь прогрессирует.

Тем не менее, я скольжу взглядом по ее шее и лицу — чтобы остановиться на пятнышке крови на ее подушке. Я подношу лампу как можно ближе, чтобы не потревожить ее и рассматриваю темное пятно не больше лепестка цветка мерримаха. Затем прослеживаю взглядом до еще одного такого же пятнышка возле ее губ.

Я отстраняюсь и задерживаю дыхание в попытке сдержать крик. Затем тщательно осматриваю ее кожу в поисках других пятен. Их нет.

В них нет необходимости. Потому что мой разум уже сопоставляет все сходства между ее ситуацией и мертвецами, которых я видела и о которых слышала сегодня.

У нее есть синяки, а у других не было. У нее другая болезнь. Медленная. Я осторожно выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. И прислоняюсь к ней, пока моя вздымающая грудь не начинает ровно подниматься и опускаться. Затем иду к лестнице в подвал.

Внизу я поворачиваю фитиль фонаря и даю глазам привыкнуть к свету прежде, чем подойти к полке, где у левой стены выстроились крысиные клетки. Крысы шуршат и пищат, когда я прохожу мимо, пока я не дохожу до конца, где содержится Леди. Металлическая ручка не шевелится. Я нажимаю на нее. Никакого движения.

Я поднимаю лампу и смотрю сквозь тонкие прутья. Маленькое тело Леди лежит неподвижно, словно доска, с крошечной капелькой крови вокруг рта. В этот раз я не сдерживаю крик. Я позволяю ему вырваться из моего горла тихим разрывом праха и души, пока надеваю пару перчаток и протягиваю руку, чтобы вытащить ее. Я проверяю ее. Ее конечности, десна, безжизненно глядящие на меня глаза. Она мертва.

Не просто мертва — они истекает кровью изо рта. Значит, наше лекарство не только бесполезно, но еще и вредит. За последние десять месяцев болезнь ни разу не заканчивалась кровотечением.

Это совпадение. Или, может, есть еще один вирус, который просто случайно попал сюда.

Или… болезнь может меняться.

Закрыв глаза, я засовываю тело Леди обратно в клетку и отступаю, чтобы осмотреть комнату. Моя собственная кровь закипает от осознания.

Через мгновенье я подхожу к микроскопу, который мы с отцом использовали ранее. Он поставил рядом две новых стеклянных тарелки со свежими каплями крови и этикетками. Я выбираю ту, на котором отец сделал пометку «женская», взятую из нового образца два часа назад и кладу на поднос, затем настраиваю объектив. Хмурюсь и переключаюсь на тарелку с надписью «мамина», тоже датированную двумя часами ранее, когда в животе поднимается тошнота.

Что-то не так. Эти образцы выглядят совсем по-другому. Отгоняя страх, я заменяю тарелку с ее кровью на ту, в которой утром был кровь торговца маслом. Но я уже знаю, что увижу.

Я настраиваю объектив, пока клетки не фокусируются. Затем еще раз. И снова, пока ужас не сжимает мою грудь.

Судя по всему, болезнь в крови мамы и Леди не просто ускоряется.

Теперь она совпадает с той, что была у покойника. Их болезнь трансформируется.

Я смотрю на клетки, потом — на доски потолка — одна из них трескается прямо там, где комната мам и папы. И сдерживаю рвоту, подступающую к горлу, когда надежда, которой я была окрылена всего несколько часов назад, рухнула на землю. Я срываю перчатки, когда у меня начинает кружиться голова под весом того, что это значит.

Это значит, что мы потерпели неудачу.

Это значит, что лекарства, которое, как я считала, мы нашли, не существует.

Я поворачиваюсь к клетке и смотрю на окоченевшее тело Леди, когда меня жжет осознание. Это и мамина судьба. Умереть быстро. Быть запертой в собственном теле, быть задушенной собственными легкими, без возможности вырваться.

Запертой.

Прямо как Леди.

«Они делают это только потому, что чувствуют себя запертыми в ловушке и хотят, чтобы их услышали» — вспыхивают в голове слова Люта.

Рыбаки. Бунтари. Моя мама.

Мои глаза распахиваются. Я тянусь к полке над клеткой и быстрым рывком скидываю ее содержимое на пол — книги, банки, кости. Затем поворачиваюсь и осматриваюсь, ища, что еще могу уничтожить, потому что внезапно понимаю, почему люди из паба так безрассудно набросились на меня сегодня. Они боятся, что за них сделают выбор, который приведет их семьи к жизни — или смерти, над которой они будут не властны.

По этой же причине я разозлилась на тех, кто был в кабинете дяди Николаса.

«Вам, мисс Теллур, повезло. Не у всех есть такая возможность. Я думаю, из этого выйдет что-нибудь хорошее».

Какая возможность? Какой выбор? Какая жизнь?

Мы не можем даже заставить нас слушать, когда говорим о наших нуждах. «Я верю, что вам нужны разные голоса», — сказал тот странный мистер Келлен. А потом спросил: «А что именно вы хотели бы, чтобы они сделали по-другому?»

Я смотрю на плиту, на которой мы осматривали мертвых. Что я могла бы сделать по-другому?

Я перестала бы притворяться, что мы с отцом найдем лекарство, используя наше рудиментарное оборудование и мои незрелые навыки.

Я заставила бы их прислушаться к нуждам нашего города. Я бы вылечила маму.

Я бы стремилась к реальному будущему — будущему, в котором я не просто включена в чей-то план, но которое — мое. Я бы…

Мой взгляд падает на письмо Лабиринта, которое безжизненно упало на пол с полки, с которой я столкнула книги. Я беру пергамент и просматриваю его, хотя помню каждое слово с пятилетнего возраста.

Все джентльмены университетского возраста (от семнадцати до девятнадцати лет соответственно) радушно приглашаются для испытания на получение ежегодной стипендии, даруемой мистером Холмом на обучение в Стемвикском мужском университете. Подходящих кандидатов просьба явиться 22-го сентября в девять часов вечера, ко входу в Замок Холма над приморским городком Пинсбери Порт, во время Фестиваля Осеннего Равноденствия.

Для наблюдателей: закуски для вечеринки будут предоставляться в перерывах. Напитки доступны в любое время. Чаевые и отличное времяпровождение. (Те, кто не соблюдает правила, будут изгнаны вон с нашего мероприятия.)

Участникам: тот, кто никогда не рискует, обречен никогда не рисковать. А тот, кто рисковал ранее, будет вытеснен, если попытается снова.

Для всех: мистер Холм и Холм Мэнор не несут ответственность, или юридических обязательств за любой вред, смерть или обезглавливание, которые могут возникнуть в результате посещения экзаменационного лабиринта.

С уважением, Холм.

Что-то тревожит мой мозг. Что-то в письме не дает мне покоя, когда я возвращаюсь к началу фразы: «Все джентльмены университетского возраста».

Не джентльмены? Персоны.

— Рен?

Я подпрыгиваю и роняю письмо на стол, когда скрипит дверь и свет освещает ступени и лицо отца. Он трет рукой глаз.

— Я думал, ты вернешься позже.

Я качаю головой.

— Я ходила к пабу Соу повидаться с ребятами.

Он хмурится и наклоняет голову.

— Ты ходила в город? С тобой ведь все в порядке?

— Они наложили ограничения на рыбную промышленность, — я кладу пальцы на стол перед письмом. — Они ограничивают объем разрешенной к отлову рыбы.

— Я слышал, — он продолжает изучать меня взглядом, убеждаясь, что я в порядке, а также принимает во внимание тот факт, что я даже не изменилась или не начала печь. — Все только об этом и говорили, когда я ходил к Строу.

— Но как они могут так поступать? Просто решать что-то подобное за всех? Особенно, когда это их даже не затронет, — я оглядываюсь. — И… И Леди, — я поворачиваюсь к ее клетке. — Па, Леди умерла.

Он спускается по лестнице и ставит фонарь на стол рядом с моим.

— Я знаю.

— Так что насчет девочки Строу? Она еще жива?

В свете лампы его глаза блестят и становятся влажными.

— Сегодня ее парализовало.

Именно так. Конечно. Я сильнее прижимаю пальцы к столу, пока не чувствую, как пульсирует моя кровь, пока не чувствую, как они немеют и шепчу:

— И это нормально? Мы просто должны жить с этим? — я протягиваю руку к лестнице и шепчу. — А как же мама? Ты видел сегодня кровь на ее подушке? Ты слышал ее дыхание? Что произошло с медицинским сообществом, если они просто позволят этому случиться?

Лицо отца бледнеет, взгляд устремляется на лестницу. Он не видел маминой крови. Мое сердце разрывается, и я вскидываю вверх обе руки.

— Папа, что мы делаем?

Он все еще не двигается.

— Мы разберемся с этим, Рен. Я обещаю.

— Нет, не разберемся! По крайней мере, не скоро, — я указываю на пузырьки и тарелки вокруг нас. — Только не с этим древним оборудованием! — я кричу, даже не зная, почему кричу на него, ведь это не его вина. Он не виноват, но я не могу остановиться.

— Не обижайся, но ты уже много лет говоришь мне, что у нас нет запасов, чтобы проверить методы как следует. Даже, чтобы создать новые лекарства от простых инфекций. Мы не можем даже необходимые нам мертвые ткани получить, не нарушая закон!

Он моргает и молча смотрит на меня, затем садится на низкий табурет и его тело внезапно становится, как у старика. Более того, это его настоящее состояние. Уставший. Потерпевший поражение. Я вижу это в его глазах.

— Я определенно не считаю, что мы должны сдаться, но я согласен, что мы можем зависеть от поддерживаемых государством исследователей в этом вопросе, Рен.

— Подожди… — мой голос срывается. — Ты серьезно? — горячая волна затуманивает мое зрение, и я моргаю, чтобы отогнать ее. — Па, что ты говоришь?

Он грустно смотрит на меня.

— Я увидел Леди, когда вернулся домой. Я просто не успел ее убрать.

Хорошо, и?

— Полагаю, ты видела образцы крови, которые я взял сегодня, — тихо говорит он. — Неделю назад с продавцом все было в порядке. — Голос отца становится скрипучим. — А кровь твоей мамы стала похожа на его. Рен, болезнь трансформируется и… Кажется, у меня закончились идеи.

О чем он говорит? О, эпидерма, каково кровавого надрыва, он говорит? Что он потерял надежду? Что не верит, что мы найдем лекарство? Верил ли он когда-нибудь? Или он просто позволил мне думать, что я смогу стать кем-то большим, и мы действительно изменим ситуацию?

Я оглядываюсь, и горячие слезы наполняют мои глаза. Все это было шуткой — мы просто играли в притворство и псевдонауку. Я не практикующий ученый. Я ребенок, развлекающийся фантазиями о том, кто мы и что можем сделать.

Его глаза светятся.

— Я знаю, чего ты боишься, но это неправда. Я все еще верю, что кто-то, в конце концов, найдет выход. Просто я не уверен, что это будем мы. Но я не хочу, чтобы ты теряла надежду.

— Надежду на что? Что мама чудесным образом выздоровеет? Что умрет достаточно людей, чтобы исследователи, наконец, занялись этим? Или может, парламент найдет выход? Это не надежда — а зависимости, и это печально.

— Я знаю, что мы ничего не можем сделать, кроме как продолжать свои попытки. Когда-нибудь эта болезнь постучит в их двери, и мы будем надеяться, что сможем им что-то показать. Тогда они обратят внимание. Сейчас болезнь слишком новая. Неизвестная. До тех пор мы будем делать то, что знаем. Мы уже создали антибиотик от слабой лихорадки, и ты почти разобралась с вакциной от болезни легких. Даже если… — его голос угасает, как и надежда, вокруг которой я строила наши последние шесть месяцев. Надежду, что мы с ним спасем маму. Сделаем что-то стоящее — более стоящее, чем просто наблюдать, как люди страдают от болезни, для которой у нас нет даже подходящего названия.

Я стискиваю зубы и говорю как Джейк, его отец и остальные мужчины в пабе «У Соу»:

— Может, нам нужно принести ее к их дверям.

Он вскидывает голову так резко, что я на мгновенье забываю, что ему уже далеко за тридцать.

— Юная леди, это совершенно исключено…

Я уже качаю головой.

— Я не говорю о заражении, па. Я не сумасшедшая.

Он замедляется. Смотрит на меня.

— Тогда, тебе лучше объясниться.

Я не знаю, как объяснить. Потому что я даже не знаю, о чем именно думаю. Я оглядываюсь.

— Я просто… имею в виду, что нам необходимо их влияние и положение.

Он тупо смотрит на меня, словно мои намеки не доходят до него.

— Нам нужны льготы Верхних, па.

— Значит, собираешься вступить в брак с Винсентом?

— Нет, я говорю о том, что нам необходимо их положение больше, чем они сами. Я имею в виду, что мы должны стать ими, — мои слова вылетают все быстрее вместе с участившимся дыханием, когда мысль стабилизируется. — На прошлой неделе ты говорил, что если бы у тебя была хотя бы половина их запасов и технологий, ты смог бы разобраться с этим. Если бы я училась в одном из университетов, у меня был бы доступ к лабораториям, как у тебя когда-то. Я смогла бы помочь маме и стать настоящим ученым. Ты всегда говорил, что я создана для этого. А если я смогу? Что, если я смогу учиться в университете, как мужчины? Что, если…?

— О, моя дорогая Рен, — он встает и идет ко мне, как раненный щенок или рассерженная утренняя птица, и улыбается мне со всей любовью, которую, по-моему, можно испытывать к ребенку. — Если бы мы с мамой могли бы что-то подобное желать для тебя, то хотели бы увидеть это при жизни. Но как бы я не аплодировал тому, что у тебя на уме, мы оба знаем, что это невозможно. Они никогда не пустят тебя. И как бы мне не было больно это признать, мы никогда не смогли бы этого позволить, даже если бы они пустили.

— Но если бы я смогла сдать квалификационные экзамены, им пришлось бы хотя бы задуматься об этом.

— Я не имею в виду, что они тебя не пустят. Я говорю, что они даже не позволят тебе это проверить. Общество еще не готово к таким шагам, девочка моя.

— Но, если они не будут знать, что это я? Что, если…? — Я взмахиваю рукой. — Что, если я войду, как мальчик?

Он хихикает.

— Именно отсутствие общепринятых ограничений сделало бы тебя великим ученым. — Он похлопывает меня по щеке и смеется. — И если бы кто-то смог бы это сделать, то я голосовал бы за тебя. Но это не сработает. Они проверяют каждое имя, каждую семью, каждую деталь жизни кандидата — как следует — прежде, чем позволить им сдать экзамены.

Мои пальцы опускаются на письмо Лабиринта одновременно с взглядом.

— Если бы не было иного теста, я смогла бы войти.

Он кладет руки мне на голову и фыркает прежде, чем прижать уши и отпустить.

— Ты — особый вид, девочка моя. Странная и пугающая красота ума, — он целует меня в лоб и снова гладит меня по щеке. Затем быстро моргает и пытается прочистить горло. — Но мне нужно проведать твою маму. — Он бросает взгляд на клетку Леди и с тяжелым вздохом направляется к лестнице.

Я смотрю ему вслед.

Он достигает верхней ступеньки, когда я тихо спрашиваю:

— Ты думаешь, ей становится хуже? Я имею в виду маму.

Он снова откашливается, но не отвечает — и не нужно. Его сутулые плечи и усталая походка говорят за него. Он поднимается по лестнице и не оборачивается, не оглядывается, и что-то мне подсказывает, что если бы он это сделал, его лицо было бы мокрым. Я оставляю его наедине с его достоинством и смотрю, как он медленно поднимается по ступенькам, а мое лицо увлажняется горькими слезами.

Когда он уходит, я возвращаюсь к письму Лабиринта и стою, постукивая по нему целых три минуты.

«Вам, мисс Теллур, повезло. Не у всех есть такая возможность. Я думаю, из этого выйдет что-нибудь хорошее».

Я трясу головой и снова проверяю письмо.

«Все персоны…»

Я беру ножницы для резки костей и четыре раза переворачиваю их в руках.

Затем сжимаю зубы и подношу их к своей ослабленной гуле. И делаю надрез. Затем еще.

И вижу, как мои локоны начинают падать на землю.

Глава 11

Утро осеннего равноденствия начинается не с обычной суеты скрипящих повозок, а с пронзительного петушиного крика, проникающего сквозь стекло моего окна.

Миссис Менч назвала бы это предзнаменованием. Знак того, что на горизонте снова появилась смерть.

Я щурюсь. Конечно, это так — смерть наступает каждый день. И все же, неприятная дрожь пробегает по моей коже.

Я закрываю глаза и позволяю тусклому серому свету проникать сквозь грязные окна, падать на мои веки и тонкое потертое одеяло, обернутое вокруг меня, ожидая золотых лучей с их теплой смелостью. Но вместо этого раздается стук по крыше прямо над моей головой, и я открываю один глаз, смотрю на стекло и убеждаюсь, что начался дождь. Еще один плохой знак. Я снова вздрагиваю и прячу голову под одеяло, пока тихий скрип половицы не выдергивает меня из-под него.

— Рен, — шипит кто-то.

В ногах моей кровати стоит призрак, окутанный тенью.

— Ты не спишь? — шепчет голос.

Я всматриваюсь в серую мглу и прикусываю себе язык, когда в поле зрения появляются очертания носа и подбородка Селени.

О, именем Калдона…

— Что ты здесь делаешь, Сел?

— Подвинься, пока я не замерзла насмерть, — она толкает меня, чтобы примоститься рядом. Я вскрикиваю. Ее тело настолько холодное и влажное, что к тому времени, как она устраивается среди одеял, я замерзаю.

— Прости, — бормочет она, скручиваясь, чтобы не дрожать под одеялом. — На улице холодно, а я почти не спала прошлой ночью. Куда ты делась? Ты бросила меня на произвол судьбы! Кроме того, я попробовала один из ваших тортов на кухне — они прекрасны и все еще теплые. Хорошая работа.

— Я ходила в паб Соу, — я тру глаза и думаю, как выглядит город после прошлой ночи.

— К Соу? — она хмурится. — Ты ушла с моей вечеринки в паб? Неудивительно, что Винсент с отцом поехали проведать тебя. Ты могла пострадать просто от общения с этими ребятами! Я слышала, были беспорядки! Это все, о чем говорили мужчины после твоего ухода.

— Все было хорошо. Лют проводил меня домой…

— Лют? — она поднимает голову и смотрит на меня в темноте. — Лют Уилкес? Проводил тебя домой?

Я не отвечаю.

— И?

— Что, и?

Она усмехается и бьет меня по руке.

— Рен Теллур, признайся, что ты влюблена в Люта с десяти лет. А вчера я видела, как ты покраснела — что не так? Винсент знает?

— Все не так. Он просто хотел убедиться, что я благополучно добралась домой. И он делал это ради моих родителей. Так что я, правда, не понимаю, какое отношение это имеет к Винсенту.

Она смеется и переходит на легкомысленный тон.

— Хм, может, такое, что Винсент продолжает намекать, что собирается ухаживать за тобой? Или потому — как я уже упоминала — что ты сохнешь по Люту целую вечность.

— Я не сохну. Мы почти не разговариваем.

— А не врешь ли ты мне? Потому что лжецы попадают прямиком в преисподнюю, а мне бы не хотелось, чтобы ты провела вечность с Жерменом и Рубино, — карие глаза Селени пристально смотрят на меня, вынуждая снова возразить.

Прекрасно. Я откашливаюсь.

— Он просто проводил меня домой, потому что он порядочный. Я могу находить его приятным или нет, в этом нет никакой разницы, потому что он не испытывает того же.

Она тихо вскрикивает.

— Я знала, что он тебе нравится! Хотя… — она поворачивается ко мне. — А как же Винсент? Я слышала, прошлой ночью он пытался поцеловать тебя.

У меня во рту пересохло.

— Пытался.

Она снова хихикает и вздыхает.

— Богатый мальчик преследует тебя, а твое сердце принадлежит бедному. Это поэзия Тиннинга, вот что это такое, — она кладет руку на лоб. — Я бы хотела, чтобы Берилл поцеловал меня. А потом мы бы поженились…

Я закатываю глаза. Фу.

— Если ты пришла на рассвете, чтобы поговорить об этом, я тебя вышвырну. А потом расскажу Бериллу, что ты набиваешь ватой лиф своего корсета.

Она вскакивает.

— Ты не сделаешь этого! Я умру! Поклянись, что не сделаешь!

— Тогда держи свои фантазии о Берилле при себе. Так чего ты хочешь?

Ее настроение серьезнеет.

— На самом деле, речь о Берилле. Рен, я боюсь за него. То, что Жермен и Рубин говорили перед всеми… — она понижает голос. — Я знаю, что состязание в лабиринте, такая же игра ума, как и все остальные, но что, если они говорили всерьез? Что, если они на самом деле собираются вышибить мозги другим игрокам? Ну, знаешь, фигурально выражаясь.

— Подозреваю, они попытаются.

— Стоп, ты так считаешь? — ее голос срывается, когда она приближает свое лицо к моему. — Почему? Что ты знаешь? Потому что, когда я заговорила об этом с Бериллом, он отмахнулся. Но он нервничает — видела бы ты, как он играл с компанией в дартс после твоего ухода. Я думала, что, он пострадает первым, я просто уверена.

Хорошо, что еще темно, и она не видит моего лица. Бедный Берилл. И все же… наверное, ей стоит волноваться. Мы все должны. Не только Берилл может получить травму. Все могут. Каждый из нас. И я в том числе.

Мои мысли замирают.

Я.

Потому что я буду рядом с ними.

Селени отстраняется и смотрит сквозь полумрак.

— Ты ничего не говоришь, а значит, не уверена, что с Бериллом все будет в порядке!

Я снова провожу рукой по лицу, потому что не знаю, что сказать ей. Мне нужно доставить торт и вовремя вернуться, чтобы успеть подготовиться. Мне нужно найти мужскую одежду. И выяснить, что на уме у Жермена, потому что она права, Жермен — недотепа, а Берилл — в опасности, как и я, и Уилл, и Сэм. Я тщательно подбираю слова.

— Я не знаю, что задумали Жермен и Рубин, но я подслушала, как они говорили о том, чтобы убрать конкурентов не самым лучшим способом.

Она хватает меня за плечо.

— Я так и знала. Что именно ты слышала?

— Ничего, кроме этого. Но мы предупредим их. Берилл и остальные не дураки — знают, что делать. — Я сжимаю ее руку, пока мои мысли мчатся вперед, к тому, что нам нужно сделать. Каким образом Жермен может навредить соперникам и Холму — но так, чтобы Холм ничего не заподозрил?

Из ее горла вырывается сдавленный звук.

— Я презираю Жермена и его друзей.

— Я тоже. Но все будет хорошо, — обещаю я. И я не шучу.

Она замолкает, держа меня за руку, только нервно постукивает пальцами по животу. Я слушаю и, наблюдая, как комната постепенно светлеет вместе с пасмурным дождливым небом, думаю о приготовлениях. Мне нужна не только мужская одежда, но и способ замаскировать лицо. И могу ли я что-нибудь взять с собой? Я хмурюсь. Ежегодно, по крайней мере, один человек пытается протащить с собой клинок или деньги, и ежегодно такой человек вылетает обратно через гигантскую изгородь и приземляется в толпу.

Из-за чего возникает вопрос о планах Жермена и вариантах его воплощения, если они ничего не смогут пронести с собой.

Кроме того, возникает вопрос, не опознает ли Лабиринт во мне девушку и не вышвырнет ли меня за ворота. Так же, как и с другими вещами, которые запрещены.

У меня сжимается желудок. Об этом я не подумала. Что, если у Холма есть возможность узнать это?

Удар грома сотрясает оконное стекло и заставляет нас с Селени подпрыгнуть. Я перекатываюсь к окну, чтобы посмотреть, насколько все плохо и не сгорел ли город дотла прошлой ночью. Нет. Все по-прежнему, только намного лучше.

Я вздыхаю и принимаю сидячую позу. Мне нужно доставить пирог. Смотрю на Сел.

— Мне нужно разнести пироги, а потом я буду…

Она поднимает руку.

— Стоп. Какого рожна? Поверни голову.

Я поднимаю бровь и поворачиваюсь только, чтобы услышать ее визг.

— Что ты наделала?

Моя рука поднимается, чтобы коснуться локонов, которые теперь едва ли длиннее моих ушей. Я забыла. Я отворачиваюсь, словно могу это скрыть.

— Ничего. Я остригла их и все.

— Ты не просто остригла их — ты их убила!

— Ш-ш-ш! Мама с папой услышат…

— Но зачем? — снова визжит она, поднимаясь на колени. — О чем ты только думала? То есть ты видела их? Ты выглядишь… выглядишь… — ее испуганный взгляд перемещается с моих волос на лицо и обратно на волосы. — Как…

— Надеюсь, как мальчишка.

— Что? — теперь ее голос звучит на полную громкость.

— Ш-ш-ш! Селени, пожалуйста! Никто не должен знать. Даже мама с папой. По крайней мере, пока.

— Если не считать, что все узнают, едва увидев тебя! — Селени прижимает руку к моему лбу. — Ты заболела? Или что-то не то съела? Посмотри на меня.

Я отстраняюсь.

— Я не больна — все в порядке.

Она в ужасе откидывается назад и изучает меня.

— Думаю, тебе лучше объясниться. В подробностях.

Я делаю вдох, задерживаю дыхание — и выдыхаю так быстро, как только могу. Но мой голос все равно дрожит.

— Вчера вечером я пыталась поговорить с представителями университета и парламента о маме. Мало того, что им было все равно, Сел, они четко дали понять, что ничего не сделают. — Я опускаю взгляд, у меня перехватывает дыхание. — Но мама на самом деле плохо себя чувствует. Ей становится все хуже, и слишком быстро — на этой неделе ей уже трудно вставать с постели.

Я останавливаюсь прежде, чем рыдания вырываются наружу — не замечая, что они уже вырвались и совпали с приглушенным криком петуха, который возобновил свое кукареканье.

— О, Рен, — лицо Селени вытягивается вместе с голосом.

— А как же ваше последнее лекарство? Ты говорила, что оно многообещающее.

— Так оно и было, — я вытираю глаза большим и указательным пальцами, чтобы избавиться от угрожающей сырости, и больше ничего не объясняю, чтобы не разразиться проклятиями или слезами. Мне нужно уйти. Убежать. Спрятаться. Если я собираюсь участвовать в конкурсе, мне не следует об этом говорить. Мне нужны ясный разум и сфокусированные эмоции.

— Та-а-а-к, а при чем здесь твои волосы?

Я облизываю губы. Затем облизываю их еще раз и пытаюсь не выглядеть смешной.

— Сегодня я решила попытаться принять участие в конкурсе на стипендию мистера Холмса.

Она хмурится.

— Ты что?

Я повышаю голос.

— Я буду участвовать в конкурсе мистера Холма.

— В Лабиринте? Что за?

— Тсс! Ради бога, Сел — я войду, чтобы проверить, смогу ли я сделать это. А так как я почти ни в чем не уступаю парням — то почему бы и нет? — я встаю с кровати и направлюсь к своему единственному маленькому платяному шкафу, из которого чуть сильнее, чем следовало, выдергиваю блузу.

— То есть, у меня, может, и нет хороших шансов на победу, но, что если есть? Может это заставит людей прислушаться ко мне и отцу. Может они и, в самом деле, задумаются, а не принять ли меня в университет.

— А как же твои родители? Что будет, если тебя поймают? Тебя могут отдать под суд или что-то в этом роде.

— Я не нарушаю закон. Я участвую в мероприятии для частных лиц. Если они позволят мне играть, знают они, кто я, или нет, ответственность на них. Я буду приходить и уходить, делать все, что пожелают мои родители. И, насколько мне известно, Лабиринт все равно не позволит мне играть.

Она скрещивает руки на груди.

— Ты меня разыгрываешь, да?

— Нет.

— Тогда я не шучу, Рен. Это странно. Даже для тебя.

— Я ради этого обрезала свои волосы.

Она кивком соглашается со мной и продолжает смотреть на меня со своего места на кровати.

— Ну, тогда ты знаешь, что это худшая идея, которая когда-либо у тебя была, верно? И, без обид, но это о многом говорит.

— Понимаю, — я натягиваю блузку через голову.

— Это глупо.

— Знаю.

Она встает и сглатывает так громко, что я не знаю, давится ли она слезами или ее тошнит, но когда я поднимаю взгляд, в ее глазах мелькает искорка страха, плечи распрямляются, а рука сжимается.

Я хмурюсь.

— Ты ведь никому не скажешь? Потому что я не делаю ничего плохого. Я просто устала от ощущения, что все так, как есть и может быть только так.

Она смотрит, как я надеваю шляпку, которая, я знаю, выглядит нелепо, но не даст людям задуматься, что под ней. Секунду спустя, она подходит к моему шкафу, достает одежду и начинает переодеваться, тихо говоря:

— Я не собираюсь доносить на тебя. Потому что я иду с тобой.

— Тебе не обязательно. Я вернусь через пару часов — мы еще поговорим…

— Не только на доставку, дура. Я иду с тобой в Лабиринт.

Теперь моя очередь замедлиться, повернуться и посмотреть на нее. Она шутит.

У нее серьезное выражение лица.

Я качаю головой.

— Не выйдет. Если нас будет двое, будет легче попасться. К тому же, без обид, Сел, это явно не из круга твоих интересов.

— Кто сказал? — она натягивает чулки. — Значит так, Рен, я участвую во всем, во что ты втягиваешь нас с самого рождения. И я все выдержала. Может, я не такая уж и ученая, но у меня гораздо больше ума, чем у половины парней, а интуиции побольше, чем у тебя. И даже если тебе это не нужно, это нужно Бриллу, потому что я не позволю тебе присматривать за ним ради меня. И я не позволю, чтобы моему лучшему другу и будущему отцу моих детей без меня оторвали голову.

Я изумленно смотрю на нее.

Она абсолютно серьезна.

Она надевает туфли.

— Конечно, я не стану стричь волосы, но я заколю их покрепче, и мы найдем мне кепку. А теперь… — она останавливается и поднимает глаза. — Как нам найти мужскую одежду, не привлекая внимания? Потому что, если мы попытаемся украсть ее у наших отцов, нас запрут в наших комнатах до окончания конкурса.

Я щурюсь на нее и покусываю изнутри щеку. Это либо гениальная идея, либо наихудшая из всех. Я склоняюсь к последнему.

Она выгибает бровь.

— Я приняла решение, так что перестань вести себя так, будто у тебя есть право принимать его за меня. А теперь, ответь на мой чертов вопрос.

Я расслабляюсь и через мгновенье киваю ей с легкой улыбкой.

— Хорошо, довольно справедливо. За исключением одежды… — я пожимаю плечами. — Я собиралась заскочить к могильщику, чтобы позаимствовать что-то у трупа.

Она фыркает.

— Конечно, собиралась, — но поскольку это Селени, она даже не спорит.

Мы молчим, пока загружаем корзины выпечкой и выскальзываем за дверь, пока мама с папой нас не услышали.

Дождь льет как из ведра, пока мы с Селени разносим продукты — печенье и лепешки постоянным клиентам, пироги Лабиринта тем, кто может позволить себе праздничный завтрак. В каждом посещенном нами доме все говорят только о предстоящей вечеринке. Мы слушаем, вежливо дрожа у их печей или на крыльце, пока вода потоками стекает с нашей одежды.

— Вы пойдете в Холм Мэнор этим вечером, леди? — интересуются отцы.

— Да, — отвечаем мы.

— Надеюсь, у вас найдется что-то нарядное, я слышала, вечеринка будет экстравагантной, — улыбаются жены. — Ходят слухи, что мистер Холм привез фрукты и мясо с Райнских гор. Может, будут даже стейки из василиска.

— Мясо василиска ядовито, — вежливо говорю я, считая, что они должны знать на случай, если им когда-нибудь предложат.

— Есть ли молодой человек, на победу которого ты возлагаешь надежду, Рен? — спрашивают старые приятели.

— Нет, — потому что мы с Селени не мужчины.

К тому моменту, как все продукты доставлены, наша одежда и волосы промокли до нитки, а тела промерзли до костей. Мы поднимаем повыше корзины в руках и ныряем вниз по переулкам к старой портовой церкви, затем через передний двор на задний, где, по словам миссис Менч, периодически прогуливается ее покойный муж. Что весьма прискорбно, учитывая, что он ушел в могилу, надев костюм, который был на нем в момент рождения, то есть ничего, а это большая травма для того, кто увидел бы его в наши дни.

Мы с Селени аккуратно обходим надгробия и приближаемся к хижине могильщика, расположенной в дальнем конце кладбища. Я достаю два сохраненных пирожка и стучу в узкую дверь.

— Мне нужны два комплекта мужских костюмов, — говорю я, когда старый Тимми отвечает. И пихаю ему под нос пирожки. — Примерно моего размера, если есть.

— Мальчишечья одежда? — он смотрит на меня, на пирожки, затем на Селени прежде, чем кивнуть и исчезнуть. Через минуту он возвращается и сует одежду в руки Селени прежде, чем взять у меня пирожки. — Передай отцу мои надежды, что твоей маме станет лучше.

— Спасибо, — все, что я говорю, и дверь закрывается, а мы с Селени поворачиваемся и спешим к моему дому.

Мы только убрали корзины и закончили переодеваться в праздничные платья: она — в платье, которое было на ней сегодня утром, и уже высохло от тепла духовки, я — в ее старое платье из желтого хлопка, от которого мои глаза кажутся золотыми. Я едва заканчиваю со шляпой, достаточно гибкой, чтобы мои волосы выглядели заколотыми, а не остриженными, когда с порывом холодного воздуха в дверь входит папа. Он совершенно запыхался и выглядит немного возбужденным, но я отмечаю, что дождь прекратился. Я похлопываю по широкополой шляпе, низко надвинутой на глаза.

— Все в порядке, па?

— Да, хорошо, просто еще раз проверял девочку Строу, — он снимает пальто. — Как мама?

Я останавливаюсь на полпути к маминой комнате с чашкой горячего чая в руках, словно объясняя. Он кивает и идет за мной в их комнату, где забирает чай и ставит его на тумбочку.

— Рен здесь, чтобы увидеть тебя, — говорит он, а я хмурюсь, потому что она и так это видит.

Мама улыбается и поднимает голову. Она манит меня к себе, указывая туда, куда она смотрела — на крыши домов, которые ведут к морю, где из-за рассеивающихся дождевых облаков выглядывает солнце.

— Как ты себя чувствуешь?

Она кивает и обнимает меня, а я стараюсь не смотреть на кровавое пятно на ее подушке. Ее волосы и кожа пахнут сиренью, болезнью и домом. Все, что я могу — это не сжимать маму слишком сильно, потому что с напоминанием о вчерашнем откровении нахлынули страх и горе, что все происходит быстрее, чем должно, что я только одолжила одежду мертвецов, даже когда все во мне кричит, что смерть не слишком далеко от наших дверей.

Я чувствую ее позвоночник и ребра через тонкую ночную сорочку.

Я опускаю на нее взгляд и внезапное чувство стыда за то, что иду в Лабиринт, перехватывает мне горло. О чем я думаю? Вот где я должна быть. Я нужна ей здесь, возможно, в последние дни или недели. И все же, я бы все отдала, чтобы тут не находиться.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я пропущу фестиваль и просто останусь с тобой, мам. Селени может идти, а…

— Иди, мы не будем этого делать, — говорит папа позади меня. — Вы с Селени соберетесь и пойдете развлекаться. Мы с мамой прекрасно обойдемся без тебя. Без шума даже счастливее, — он подмигивает. — Мы оба будем здесь, когда ты вернешься.

Не обращая на него внимания, я крепче обнимаю маму и прижимаюсь к ее теплой щеке.

— Чего ты хочешь, мам?

— Я хочу, чтобы ты была храброй, — шепчет она.

— Конечно. Это не…

Ее пальцы находят мою руку и удерживают на месте, в то время как другая рука приподнимается, чтобы поправить шляпу на моей голове. Она прижимается своей щекой к моей, на губах мамы слабая улыбка. Она гладит меня по голове и шепчет:

— Я имею в виду, в Лабиринте.

Каждый мой нерв цепенеет.

— Я слышала вас с Селени наверху, — шепчет она мне на ухо так тихо, что папа не слышит. — И если ты собираешься войти, то сделай это храбро и покажи всему миру, кто ты. А когда закончишь, возвращайся ко мне.

Следующее, что я помню, она отпустила меня, закрыла глаза и опустилась на подушку. Когда я смотрю на отца, он кивает.

— Насладись вечеринкой за нас троих, дорогая.

— Но мама…

Она слабо сжимает мою руку, словно говоря, что она, может, и слаба, но она та, кто родила меня, так что мне лучше повиноваться.

Я медленно считаю шаги до дверей, но идя, жду, пока отпустит горло, а глаза перестанут слезиться. Я вытираю щеки тыльной стороной ладони, расправляю плечи и поворачиваюсь, чтобы подняться на чердак, где ждет Селени.

— Все в порядке? — спрашивает она, плюхаясь на мою кровать.

Я пожимаю плечами и надеваю сухие носки и боты, потому что, если я сделаю что-нибудь еще, например, заговорю, то сотворю какую-нибудь глупость, например, заплачу. Как только обуваюсь, я вытаскиваю вторую пару ботинок для Селени и запихиваю их в плетеный мешок вместе с рубашками, брюками и шапками мертвых парней, которые мы возьмем с собой в лабиринт. Затем я нахожу в ящике коробку с булавками, с помощью которых мама, обычно, делала мне прическу и помогаю пригладить длинные каштановые локоны Селени так, чтобы они выглядели прямыми, или подстриженными как у мальчишки под шляпой. Закончив, я отступаю и оглядываю нас обеих.

Селени наклоняет голову и изучает нас в зеркале, затем подходит к фонарю и снимает часть масляного фитиля.

— Для наших лиц, — говорит она на мой немой вопрос.

Хорошая мысль.

Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить родителей, я забираю из подвала письмо, где замечаю, что отец вытащил Леди из клетки. Я отворачиваюсь и, стараясь не думать об этом, засовываю бумагу в карман на случай, если оно понадобится в качестве доказательства… чего? Моего права войти? Быть там? На самом деле, я не знаю, как Холм решает, кому позволено, а кому — нет. Нервный приступ скручивает мой желудок и мне приходится на мгновенье напрячься, чтобы успокоить дыхание. Самое худшее, что они сделают, это вышвырнут тебя, а люди с презрением посмеются. Ты знаешь, как жить и с тем, и с другим.

Глубоко вздохнув, я возвращаюсь наверх, где у дверей меня ждет Селени. Я заглядываю в комнату родителей. Сказать что-нибудь? Но я не знаю, что именно, поэтому просто выхожу из дома с Селени и прохожу по четырем каменным плитам, которые соединяют наш дом с мощеной улицей. Как раз, когда петух издает еще один приглушенный крик.

Глава 12

Замок Холма располагается на самой точке Пинсбери-Порт, украшающей собой дальние поместья Высших. Они простираются до самой пристани, заканчивающейся в миле от моря. Нам с Селены открывается вид на дорогу, также на верхушки вековых камней и черепичные крыши, отражающие лучи вечернего солнца, сверкают, как точечные жемчужины, переливаясь над огромными зелеными холмами и изгородями даже самых скрытых домов.

Легенда гласит, что прадед короля Фрэнсиса, король Эдмундтон, даровал поместье прадеду Холмса в награду за его магию, что изменила ход Великой Океанической Войны. И хотя взаимоотношения между королевскими отпрысками и потомками Холмса остаются неизвестными, по слухам, во время национального кризиса карета с гербом Короля Фрэнсиса была замечена в Поместье Холма глубокой ночью.

Вдыхая запах влажной земли и листьев, я задумываюсь, что думает король Френсис об Испытании Лабиринта. Возможно, кто-то из членов семьи посещал его лично.

С пристани доносится дуновение ветерка, направляясь прямиком к реке, пока мы с Селени начинаем наш путь. Как дракон, вдыхающий назад свое пламя, исчезает тонкая пелена дождя и тумана, потихоньку отступая в крошечные уголки Рейна. Прилив соленых брызг, как парфюм, остается на наших волосах и коже. Они несут с собой звуки возбужденных голосов, крики, что становятся громче, и несвязный смех. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что даже некоторые из лиц, встретившиеся в пабе, выглядят ярче.

Вскоре склон становится более крутым. Ноги скользят в туфлях, а сырой гравий скрипит под их давлением. Скрип, скрип, скрип — звук был заглушен голосами и криками приближающихся семей, которым явно нравилось изменение в погоде. Вода охлаждала наш пыл, а заходящее солнце было последним шансом, чтобы согреться. Люди, мимо которых мы проходили, приветствовали нас. Их горящие глаза говорили, что хотя правительство не на нашей стороне, то хотя бы погода сопутствует нам. Так же думали многие мальчишки, которых мы отправляем в лабиринт сумасшедшего.

Рядом со мной Селени, сдавленно рассмеявшись, указывает на детей, бегающих взад-вперед. Они пытаются пробраться к реке, пока мамаши зовут их обратно:

— Только недалеко! Мы не отыщем тебя, если тебя съест василиск!

Я смеюсь вместе с ней, но смех выходит пронзительнее обычного. Мои нервы на пределе. Капелька пота стекает по моей спине. Взглядом я ищу Люта, Уилла или Сэма, но на глаза попадаются только родители и дети, чей возраст увеличивается параллельно нашему приближению к старту.

— Походка у тебя девчачья, Рен. Нужно было попрактиковаться вести себя как мужчины.

Разве? Я оглядываюсь посмотреть на ее походку и еле сдерживаю смех. Походка ее была чем-то средним между развратной обезьяной и беременной мышью. Всматриваюсь в мужчин и парней, шагающих рядом с нами. Что же особенного в их походке? После небольшого наблюдения я начинаю шантаж шире, не заботясь о задранных юбках и сильно раскачивающихся бедрах.

Я усмехаюсь и подталкиваю ее локтем, как это делают Уилл и Сэм:

— Похоже?

— Да, так лучше, — она выпрямляет плечи, подняв подбородок совсем как Берилл, когда он шагает с другими парнями, на лице появляется выражение откровенной скуки. Мы обе смеемся над ее попытками. — И все же я думаю, правильнее было переодеться у тебя дома и прийти сюда. Это дало бы нам больше времени на практику.

Я качаю головой, а рядом проносится группа десятилетних хулиганов с моей улицы. Босыми ногами они бегут по камням и кричат, и кричат.

— В этом случае наши шансы быть узнанными лишь возрастут. Сейчас же у них не остается времени на подозрения.

— Я надеюсь, потому если нас узнают, моя мама больше никогда не позволит общаться с тобой. «Это последняя капля, Селени. Рен разрушит всю твою репутацию. Я запрещаю вам видеться», — произносит Селени, подражая голосу моей тети.

Я подавляю еще один смешок частично из-за того, что даже мысль об этом болезненна. Но с другой стороны, выражение тетиного лица будет хорошей платой за страдания.

Кто-то беспрестанно продолжает пинать мою сумку с одеждой, я инстинктивно прижимаю ее к себе. Подождав, пока женщина пройдет мимо, Селени шепчет:

— А теперь серьезно. Что делать, если нас узнают?

— Мы скажем, что пролили что-то на наши платья на фестивале, а так как у нас не было больше одежды, мы позаимствовали ее у людей. — Я снова осматриваю сгущающуюся толпу. Их лица блестят от пота, а шаг замедляется по мере приближения к вершине холма, где находится вход в поместье. — Но, как я уже говорила, нас не узнают, потому что никто не ожидает, что мы так оденемся. Мы просто будем казаться двумя мальчишками в группе из пятидесяти других. Я думаю, что большая проблема запомнить и использовать другие имена.

— Ренфорд, — бормочет она.

— Седжик, — говорю я.

Она кивает.

— Ага, и я надеюсь, что не забуду говорить низким голосом.

— Меня больше волнует, чтобы ты не прижалась к Бериллу и не поцеловала его, когда переоденешься.

Тревога наполняет ее глаза.

— О, Рен, можешь это представить? Бедный Берилл упал бы замертво от удивления.

— После того, как пришел бы в ужас.

Мы обе начинаем хихикать, когда достигаем вершины холма, который на самом деле является горой, и смех превращается во вздохи, когда перед нами возникают высокие живые изгороди и широкий вход, ведущий к поместью мистера Холма.

Мы с Селени проходим эту дорогу уже семнадцать лет, а волнение каждый раз, как в первый. Как бы загадочны и экстравагантны не были мистер Холм и его замок, все же есть причина, по которой очень немногие люди когда-либо добирались до его собственности и возвращались обратно, чтобы рассказать о них. Это — невозможно.

Если человека не остановят слухи об исчезновениях и пожирающих мозги баньши, охраняющих территорию, то это сделают тридцатифутовые колючие изгороди, окружающие весь периметр. Один укол — и, в лучшем случае, тебя будет рвать неделю, в худшем — ты умрешь. И они не только окружают поместье, но и расположены внутри него, охраняя как сам замок — так и Лабиринт.

— Мистер Холм любит уединение, — однажды сказала я Сэму. — Интересно, что он с ним делает.

— Я знаю, что сделал бы я, — улыбаясь нам обеим, сказал Сэм. На что я проинформировала его, что это никому не интересно..

Но даже сейчас, когда мы рядом, единственное, что видно, кроме двенадцати крыш замка, — это тридцатифутовый проем с открытыми воротами, чтобы пропустить толпу на сверкающую подъездную дорожку, окаймленную богатой зеленой лужайкой.

Маленькая девочка, идущая рядом с нами, визжит и указывает наверх, пока ее мама пытается удержать малышку за руку. Я прослеживаю ее взгляд до семи лоскутных воздушных шаров, которые появляются в поле зрения от входа, и внезапно Селени тоже визжит. Они плывут, словно гигантские пузыри морской пены над внутренними изгородями и лужайками, а под ними прикреплены корзины с людьми.

Девочка машет руками двум женщинам, которые смотрят вниз. Они машут ей в ответ и ее глаза округляются, как морские ежи.

— Мам, можно я поеду в одной?

— Это для храбрых людей, а не для детей, — поддразнивает ее брат. — Ты должна быть старше.

Она бросает на него сердитый взгляд.

— Я храбрая. Я поеду на нем, когда подрасту на два дюйма, — она подпрыгивает, словно хочет вытянуться во весь рост, и Селени ловит мой взгляд прежде, чем малышка освобождается из руки мамы и прыгает вперед к широким металлическим воротам. Через несколько мгновений мы тоже подходим, только для того, чтобы быть зажатыми со всех сторон собирающимися и вливающимися в ворота зрителями фестиваля.

Я смотрю на колючие изгороди, тянущиеся к небу по обе стороны. Сколько людей погибло из-за них?

Я хватаю Селени за рукав, чтобы не быть разделенными под натиском толпы.

— Нам нужно найти твоих родителей?

Она качает головой и, откинувшись назад, кричит мне в ухо:

— Они придут со своими друзьями. Я сказала им, что буду с тобой или Бериллом…

Что бы она ни сказала, ее слова заглушаются, когда толпа проносит нас через ворота, и мы оказываемся с другой стороны широкой каменной дорожки, такой гладкой, что в лучах заката она кажется золотой. И тогда я чувствую это. Легкое дрожание воздуха.

Даже для того, кто верит в науку и то, что я все могу реально увидеть, осязать и объяснить, я всегда знала, что здесь возможно необъяснимое. Воздух наполнен магией, которая дрожит вокруг моей кожи.

Дорога впереди поворачивает направо — к другим воротам под аркой из зарослей кустарника — а за ними, над терниями и густой листвой, словно корона возвышается массивный замок на сто комнат. Насколько мне известно, единственные из потовых людей, которые когда-либо видели его изнутри, — это конкурсанты, которые никогда не будут рассказывать об этом из страха или из-за подписанного соглашения, я не знаю. Но Лоуренс как-то сказал нам, что, по словам его брата, замысловатые залы замка производят впечатление паучьего логова, а загадки мистера Холма заставляют вас чувствовать, будто твой мозг опутан паутиной.

Селени дергает меня за руку и показывает на фасад поместья, который раскинулся слева от нас в окружении зеленых лужаек и каменных террас, каждая из которых каскадом спускается от самого дома до равнинного луга внизу. А за ним — пологие склоны холмов, которые тянутся на многие мили вниз, к морю. По террасам и лужайкам разбросаны группы людей, сидящих на одеялах или в палатках, с детьми, бегающими под белыми фонарями, зигзагами, протянутыми от столба к столбу. Они подпрыгивают на ветру.

Только на самом деле это не фонари, а что-то вроде электрических солнц. Это новая технология этого года и, насколько я слышала, изобретение самого Холма. Я еще не подобралась достаточно близко, чтобы изучить одно из них, но даже университет мало знает об их строении, что, по словам мамы, является еще одной из причин, почему он так угоден, как благодетель. Вопреки вчерашней оценке Жермена, изобретения Холма — не просто иллюзия. Я даже изучила некоторые из них достаточно для того, чтобы попытаться воссоздать их. Однако, большая часть из них недоступна для моего понимания, и даже для папиного.

Хотя, стоя здесь, я могу понять, почему большинство людей считают Холма иллюзионистом. Белые огни определенно выглядят как иллюзии. Словно над светящимися лицами установлены тысячи звезд, чтобы предоставить/предложить тепло, безопасность и освещение.

Это выглядит магически.

Селени дергает меня за руку и ее голос дрожит.

— Давай найдем еду и Берилла.

Я киваю. Нервы на пределе. И веду нас к ближайшей террасе перед Лабиринтом изгородей и домом, где группа музыкантов играет вечерний вальс.

— А где должна сидеть семья Берилла?

— С тетей его матери, — она указывает на лужайку справа от ступенчатых уровней, где некоторые участники из Верхних уже установили красивые белые льняные палатки, больше похожие на маленькие коттеджи, чем на простое место для ночевки.

Я морщу нос. Конечно же, Верхние привезли с собой половину своих домов. Наверное, и слуг тоже.

Я поворачиваюсь к обычным людям и всматриваюсь в их лица — многие, из которых были полны ярости прошлой ночью, но сейчас светятся смехом. Тем, который отвлекает от горя и внутренней боли, которая завтра все еще будет внутри. Я прикусываю губу и игнорирую мысль, что слишком хорошо это знаю.

— Похоже, никто здесь особо не огорчен квотами на рыбную ловлю, — шепчет Селени.

— Огорчены… Они просто не хотят испортить этим свой праздник, — я тяну ее вниз по каменной лестнице, ведущей во второй внутренний дворик, который заполнен длинными банкетными столами, покрытых фонтанами шипучих напитков, льющихся в кубки. Мы отделяемся от толпы и переходим в третий внутренний дворик, где оборудованы ямы для костра, чтобы, судя по запаху, приготовить закуски. В животе урчит, и я понимаю, что умираю с голоду.

Мы переходим от террасы к террасе, беря по кусочку со столов, уставленных таким количеством мяса, которого Селени не увидит за весь год, гигантскими слоями хлеба, пудингов и пирожных Лабиринта, проходя по галереям, предназначенным только для вина. Это праздник для чувств, учитывая выбор музыки, парящей над нами в идеальном дополнении к запахам, зрелищам и звукам.

Толпа вокруг нас наполняет свои карманы и тарелки, а я следую за Селени, чтобы взять еще несколько деликатесов, и надеюсь, что меня не стошнит из-за беспокойства, которое полностью меня захватило. Я перекидываю сумку через плечо, беру пару кусочков хлеба с сыром и поворачиваюсь, чтобы сосредоточиться на задаче. Мне нужно найти Сэма и Уилла, чтобы рассказать им о Жермене. Необходимо убедиться, что я знаю, как не раскрыться перед ними в Лабиринте.

На то, чтобы найти группу местных уходит минута. И еще мгновенье, чтобы найти семью Сэма и Уилла внизу одной из террас. Они поставили маленькую спальную палатку и, похоже, расположились на своем месте возле одной из больших ям для костра. Я оглядываюсь, но не вижу ни Сэма, ни Уилла. Тем не менее, со стороны их семьи звучит смех с ноткой ожидания, и какая-то часть меня хочет на некоторое время присоединиться к ним.

Эта мысль с осознанием того, что фестиваль совсем не тот без папы и мамы, приносит боль. В отличие от прошлых лет — сейчас для меня нет здесь места — места, где я могу находиться. Боль от осознания этого факта нарастает, и я жду, когда она пройдет. Потом съедаю свой хлеб с сыром и брожу еще немного, пока Селени не поворачивается и не хватает меня за плечо.

— Приготовься. Я вижу ребят.

«Ребята» — это Берилл и ее друзья. Они сидят наверху, спиной к живой изгороди, образующей Лабиринт — словно заявляют, что их место внутри. А может, просто пытаются хорошо осмотреть празднество, потому что Берилл машет нам, как только мы начинаем подниматься. Он с Лоуренсом и кучей парней, которых я никогда не встречала. Плюс несколько, которых лучше бы не встречала.

— Моя дорогая мисс Лейк, где вы были? — Берилл поднимается со своего места.

— У нас полчаса, — шепчу я Селени прежде, чем она подходит к нему. Я поворачиваюсь посмотреть, нет ли поблизости Сэма или Уилла.

— Прелестная шляпка, — раздается мужской голос между двух девушек. Я смотрю на Жермена, а девушки рядом с ним хихикают, потягивая какой-то шипучий напиток.

— Похоже, ты планируешь остаться старой девой.

— Тогда нас будет двое, — говорю я и продолжаю искать ребят.

Жермен хихикает. Он встает, стряхивает с себя девушек и подходит ко мне со смесью удивления и презрения на лице. Он протягивает руку, чтобы постучать по полям моей шляпы, и его глаза вспыхивают.

— Теперь я понимаю, почему ты нравишься Жермену. Тебя трудно приручить.

Моя рука инстинктивно поднимается, чтобы оттолкнуть его пальцы от своей шляпы, но он уже уронил ее и его выражение лица из расчетливого становится холодным, когда он смотри мне за спину и делает шаг назад.

Я чувствую присутствие Винсента раньше, чем слышу его.

— Мисс Теллур, я искал вас повсюду. Я рад, что вы здесь. После вчерашнего вечера, признаюсь, я уж было начал сомневаться.

Я хмурюсь и глаза Жермена вспыхивают при виде моего явного замешательства. Интересно, почему?

Винсент появляется передо мной с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая становится шире до тех пор, пока его взгляд не падает на мою шляпу и одежду. Он держит рот на замке, но создается впечатление, что он недоволен моим выбором наряда. В следующее мгновенье его улыбка возвращается, он отводит меня в сторону от Жермена и понижает голос:

— Я знаю, что ваша прогулка вчера вечером с мистером Уилкесом была невинной, но могу я посоветовать вам, быть более осторожной? В частности, мой отец был очень озабочен его внешним видом.

Я поднимаю бровь.

— Прошу прощения, мистер Кинг, но я полагаю…

Он прижимает указательный палец к моим губам.

— Тсс. Не будем больше об этом говорить. Только, пожалуйста, знайте, что это событие подтолкнуло меня к принятию решения. У меня был долгий разговор с отцом, и я рассказал ему, какой у вас есть невероятный стимул и как полезен может быть ваш блестящий ум для нас. Для меня. После некоторых колебаний он согласился. — Он тянется рукой к шее, чтобы расстегнуть воротник.

Я хмурюсь еще больше. Согласился на что. Что происходит? Чего он хочет?

— Мисс Теллур, вот что хочу сказать — после праздника равноденствия я готов официально просить у вашего отца разрешения ухаживать за вами, — он расплывается в странной и даже немного гордой улыбке, а его щеки становятся цвета свеклы.

Я смотрю на него.

— Я приму ваше молчание за радость, — он поднимает мою руку и быстро чмокает в тыльную сторону ладони. — И, прошу, не забудьте, что я не забыл ваше желание закончить исследование болезни легких. Я планирую обеспечить вам доступ ко всему необходимому лабораторному оборудованию. В уединении нашего дома, естественно. — Его дыхание учащается по мере того, как он продолжает — словно сама идея возбуждает его. — Представляю, как будут реагировать люди, если вы предложите им здоровье. Они полюбят нас, Рен.

Я качаю головой. Болезнь легких? Это исследование было больше года назад. Мне понадобилось два года, чтобы проверить лекарство, но оказалось, что оно не работает. Что-то пошло не так, и лекарство стало нейтрализовать само себя. Я подтягиваю сумку и пытаюсь сосредоточиться на его словах.

— И? Что ты думаешь?

Что я думаю о том факте, что он собирается официально ухаживать за мной?

Слова застревают у меня в горле. Я думаю, что это слишком странно и слишком быстро. Или, наверное, предложение слишком опоздало, на год. Может, я была бы в восторге еще два года назад. Но сейчас?

Я только чувствую, как мир вокруг сжимается.

Его взгляд падает на мою сумку.

— Я прав, надеясь, что ты принесла мне подарок?

Я сжимаю сумку.

— Кажется, я оставила его у дяди и тети. Я должна найти его, — с этими словами я разворачиваюсь и спешу вниз по лестнице, которая ведет прочь от него, к свободному пространству, где воздух, люди и мысли достаточно чисты, и я могла бы снова перевести дыхание, пока пытаюсь остановить вращение вечера и события, которые совершенно вышли из-под контроля.

Мое будущее в моих руках, повторяю я на бегу. Я не сказала «да». Мое будущее все еще в моих руках.

Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до крайних лужаек, где под белыми фонарями собираются портовый народ, среди которого я могу затеряться. Здесь проходит карнавал с гигантскими качелями, подвешенными на деревьях, на которых качаются артисты.

Я прогуливаюсь и смотрю, как ахают и охают дети, а мужчины ходят на ходулях с изображением павлинов и зебр. В одной стороне танцуют люди, в другой — официанты разносят напитки, пока в углу сада разыгрывается представление. В воздухе витает запах сахарных нитей, которые делают в горячих вращающийся чашах. Умельцы раздают их вместе с кукурузой и жареными каштанами.

Мои плечи расслабляются. Так-то лучше. Здесь я могу думать.

Я прохожу мимо группы незнакомых ребят, которым родители читают последние лекции по решению уравнений. Я хихикаю и успокаиваю свои нервы. Если они до сих пор не готовы, то несколько советов в дорогу уже не помогут.

— Рен!

По склону лужайки ко мне спускаются Селени и Берилл.

— Мы пришли за сахарными нитками! — когда они приближаются, Селени понижает голос. — Я рассказала Бериллу, как ты вчера подслушала Жермена и Рубина.

О. Я смотрю на Берилла.

— Ты знаешь какие-нибудь подробности? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Нет.

— Ну, в таком случае, мне бы очень хотелось…

Пока он говорит, я перевожу взгляд на траву.

Вот только я перестаю слушать. Потому что мой взгляд останавливается на Люте.

Глава 13

Лют с матерью и братом сидит в стороне от толпы, рядом с еще одной женщиной и мальчиком, который выглядит вдвое младше брата Люта. Бен полностью одет, а мама Люта выглядит почти расслабленной — и то и другое, как я подозреваю, в эти дни кажется победой. Я толкаю Селени локтем.

— Эй, я догоню тебя через минуту.

Она прослеживает мой взгляд, затем смотрит на меня.

— Если нет, то найди меня через десять минут, — говорю я и ухожу.

Лют вручает каждой даме по тарелке с едой прежде, чем отнести одну Бену.

— Привет, Джеймс, — говорит он другу брата. — Твоя еда уже у твоей мамы. Бен, приятель, ты голоден?

— Лют, ты тоже поешь.

Лют ерошит каштановые волосы брата, затем берет виноградинку, которую держит его брат, и подбрасывает ее в воздух, чтобы поймать ртом. Его брат смеется.

— Хорошая работа, Лют.

— Спасибо, — Лют ухмыляется и оглядывается, и его взгляд останавливается на мне. В его глазах вспыхивает что-то похожее на удивление, или, даже удовольствие, а может, это просто мое внезапное чувство надежды после разговора с Винсентом. Парни стукаются кулаками прежде, чем Лют выпрямляется и подмигивает мне.

— Мисс Теллур. Наслаждаетесь вечером?

— Так и есть. А как насчет вас двоих? — Я машу Бену, который кладет в рот виноградину и смотрит на меня. Он поворачивается к Люту.

— Кто это?

— Это Рен. Помнишь, она приходила и играла с тобой, когда ты занимался спортом? Ее отец иногда приносит тебе лекарства.

Я останавливаюсь, как вкопанная. Я не подозревала, что Лют помнит это, ведь дело было так давно.

— О, — Бен морщит нос. — Она тебе нравится, Лют?

Лют улыбается.

— Да. Она мне нравится, Бен. Она хороший человек.

— А маме? Маме она нравится?

Я улыбаюсь, а Лют смеется.

— Да, маме она тоже нравится.

— Хорошо. Тогда она и мне нравится.

Я улыбаюсь еще шире и сажусь на траву перед ним.

— Рада тебя видеть, Бен.

— Рен, смотри. Смотри, как я поймаю ее, — Бен пытается подбросить виноградинку в воздух, как это сделал Лют, но она падает ему на колени. Он берет ее и пробует снова, на этот раз в нескольких дюймах от своего рта. Фрукт попадает в цель, и Бен поднимает руки. — Та-да!

Я хлопаю в ладоши и хихикаю, потому что это лучшее, что я видела за весь день. В целом, это самый восхитительный момент за всю неделю.

Меня поражает осознание этого.

Это самый восхитительный момент за всю неделю.

Я замираю с восторженной улыбкой на лице и наслаждаюсь этим моментом. Минус — предложение Винсента. Минус — мамина болезнь. И только радость Бена от того, что он произвел впечатление на себя и Люта и принял меня без колебаний, пока мы здесь сидим втроем, близко-близко друг к другу на росистой траве под белыми деревьями и звездным небом — плюс. В атмосфере музыки и смеха Бен говорит:

— Посмотри еще, Рен! Посмотри на меня еще!

— Она смотрит, приятель, — взгляд Люта смягчается вместе с его поведением, и в глазах появилось что-то похожее на удовлетворение. Он тычет Бена в руку. — И ты не ответил на мой вопрос — ты будешь хорошо вести себя с мамой, пока меня не будет?

Его брат бросает попытки отвлечь меня и быстро запихивает в рот кусочек еды, затем отворачивается, словно не слышит его.

— Бен?

Он вздыхает.

— Да, я буду хорошим. Куда ты идешь?

— Я же говорил тебе — всего на день, а потом вернусь.

Мне тоже хочется спросить, куда он идет, но не спрашиваю, потому что очевидно, что парень не ответил Бену по какой-то причине.

— Рен уходит? — спрашивает Бен.

— Ты собираешься представить нас своей подруге, Лют?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на их маму. Она сидит в десяти шагах от меня, и выражение ее лица мгновенно меняется от заинтересованности к узнаванию.

— О, Рен! Я не узнала тебя в этой шляпе. Как поживаешь, милая? Как твоя мама?

Я начинаю быстро говорить: «Она в порядке», но ее взгляд заставляет слова замереть на моих губах. Я сглатываю и испытываю желание сказать правду этой женщине, чей тон дает ощущение тепла, словно держа тебя за руку, пока мир снова не придет в норму.

Я моргаю, чтобы прогнать жар из глаз, поднимаю подбородок и тихо говорю:

— Мы не знаем, сколько у нее времени, но спасибо, что спросили.

— Мне жаль это слышать, — ее лицо вытягивается, и она озабоченно смотрит на Люта. — Мы можем что-нибудь сделать?

— Не думаю, но спасибо, миссис Уилкес, — я вздрагиваю и отворачиваюсь прежде, чем вспыхнет чувство вины от столько очевидной в этот момент вещи — я здесь, на вечеринке, пока моя мама дома умирает.

Словно читая мои мысли, мама Люма мягко говорит:

— Ну, я рада, что ты здесь. Я хочу, чтобы мои дети ловили радостные моменты в жизни при любой возможности, и я уверена, что твоя мама считает так же.

Я начинаю чаще моргать и благодарно киваю, а Лют прочищает горло.

— Кстати, о минутках, мам. Бен и Джеймс со мной. А вы, леди, идите и возьмите еще по кусочку фазана.

Его мать начинает спорить, потом подмигивает мне и соглашается.

— Если ты будешь вести себя, как джентльмен, и пригласишь мисс Теллур на танец, сынок.

Я вздрагиваю. Что? Затем обращаю внимание, что по лужайкам все громче разносится вальсирующая мелодия. Это сигнал, что они готовятся официально открыть вечер. Я поворачиваюсь к Люту и на его лице такая же реакция.

— Да, Рен, танец! — Бен хлопает в ладоши и подпрыгивает, исполняя джигу, пока мы с Лютом не расслабляемся и смеемся.

— Только ради тебя, Бен, — Лют вскакивает и протягивает мне руку. — Мисс Теллур?

Парень поднимает меня и кладет свою большую, грубую руку на мою, в то время как другой мягко обвивает меня за талию, и я мгновенно превращаюсь в комок смущенных нервов.

Я пытаюсь сконцентрировать на музыке, смотрю на свои ноги, затем перевожу взгляд на него. Похоже, в танцах он смыслит не лучше меня. Он топчется по моим ботинкам и разражается смехом, пока Бен подбадривает нас.

— Должен предупредить тебя, я плохо разбираюсь в танцах.

— Как и я.

— Отмечу это как одно из моих достижений.

Он самодовольно улыбается, видя мою приподнятую бровь.

— Зато у тебя определенно есть талант взрывать трупы. К сожалению, я не могу похвастаться тем же. Но все же мы одинаково нелепы в вальсе, — черная челка спадает ему на глаза, взгляд его мелькает на моих розовых щеках, затем на протяжении целого па задерживается на губах, и, наконец, он смотрит мне прямо в глаза.

Сомневаюсь, что он делает это намеренно, но его повадки вызывают чувство, будто с головой окунаешься в море, которое вот-вот обрушится на меня. Но я уверена, что Лют лучше половины всех политиков и остальных людей этого мира, и никакие деньги не могут сделать его или всю его семью еще богаче.

Я стараюсь придумать достойный ответ, который успокоит сердце, вырывающееся из груди, и сохранит здравый рассудок. Ведь невозможно сравнивать мое внутреннее состояние с тем, что творится вокруг.

Через секунду он закрывает глаза, от этого намека на прошлую ночь перехватывает дух. В то же время появляется желание узнать, каковы на вкус его губы. Интересно, думает ли он о том же.

Определенно думает, если судить по выражению его лица.

Мое дыхание становится медленным, пока мысли приходят в порядок.

Раз…

Два…

Я сбиваюсь на третьем па…

Танцуй, Рен. Или скажи что-то.

— Мистер Уилкес, если желаете, я могу показать Вам мертвеца, — наконец выдавливаю из себя я.

— Лют!

— С удовольствие посмотрю на него, мисс Теллур, — говорит Лют прежде, чем повернуться к Бену.

— Лют! — Бен поддевает ногой брата, — кое-кто…

— Это начинает надоедать, — раздается голос позади нас. — Прощу прощения, не хотел вас прерывать, но, мистер Уилкес, второй раз за день вы проявляете сомнительный интерес в отношении мисс Теллур.

Отпустив руку Люта, я поворачиваюсь и вижу Винсента, стоящего в трех шагах от нас. Его голос и взгляд выдают еще сильнейшую злость. Он быстро переводит взгляд с меня на Люта, на лице застыла маска неодобрения.

— Не хочешь поговорить, дружок?

Они не отводят глаз друг от друга. Люк оценивающе смотрит на Винсента и через мгновение указывает на безопасный уголок вдали от Бена.

— Ошиблись, выбирая сторону поместья, мистер Кинг? — голос звучит тише по мере его приближения.

Я сижу рядом с Беном, которому мать только что принесла кусок торта. Она смотрит на меня и улыбается:

— Благодарю за компанию, Рен.

— Спасибо Вам, миссис Уилкес, — отвечаю я, но, услышав напряженный голос Винсента, я морщусь.

— Судя по всему, ты влезаешь на мою территорию, Уилкес. Говорю это лишь раз, держись подальше.

— Прошу прощения, но я в замешательстве, — усмехается Лют. — Мы все еще говорим о вашем великим поместье или о чем-то другом? Можете уточнить?

Винсент наклоняется и поднимает руку в мою сторону.

— Думаю, очевидно, о чем я говорю. И как джентльмен… рыбака, прошу тебя уважать мои намерения. Мисс Теллур — моя давняя подруга и представляет для меня особый интерес.

— Думаю, мы должны оставить за мисс Теллур право решать, кто ее друзья и каковы интересы. Но если вы беспокоитесь именно об этом, поверьте, я отношусь совершенно серьезно к чести мисс Теллур.

— Я не уверен.

— Насчет чего? Ее способности решать или ее чести?

Руки Винсента сжимаются в кулаки.

— Я только хочу сказать, держись от нее подальше, Уилкес. Или в следующий раз я попрошу не как джентльмен. Я ясно изложил свои намерения, и она их приняла. Мы поняли друг друга?

Лют сохраняет спокойствие.

Я напрягаюсь. О чем он говорит? Я не принимала. Я собираюсь озвучить это, но один взгляд на озабоченное лицо Бена, смотрящего на меня, останавливает меня.

Лют смотрит на Винсента, переводит на меня вопросительный взгляд, затем сжимает зубы. Когда он снова открывает рот, то просто говорит:

— Прекрасно.

Винсент отступает, кажется, с облегчением.

— Хорошо. Давай оставим это так, — затем уже громче добавляет. — Мисс Теллур, думаю, состязание вот-вот начнется. Мои родители ждут, что вы проведете время с ними. Я сказал, что вы сейчас придете.

От его слов и тона у меня мурашки по коже. Если бы здесь не было Бена и миссис Уилкес, я бы поругалась с обоими, но мне не хочется быть источником еще большего стресса для мальчика и его семьи. Я поднимаюсь, словно все равно собралась уходить, когда по террасам и лужайкам разносится звук рога, привлекая всеобщее внимание. Винсент кивает Люту и спешит вверх по склону к входу в Лабиринт.

Как только он уходит, Лют подходит ко мне и, не глядя на меня, холодно говорит:

— Мисс Теллур, благодарю вас за беседу. Надеюсь, вы хорошо проведете время с семьей мистера Кинга.

Я усмехаюсь.

— Мистер Уилкес, мистер Кинг неверно преподнес информацию. Да и этот ваш разговор обо мне — видимо мое мнение никого не волновало, на что я очень обижена… — но мои последние слова были заглушены детским криком на лужайке.

— Они сейчас начнут.

Я смотрю на звезды, чтобы проверить время. Они действительно вот-вот начнут. Я оглядываюсь в поисках Селени, но она уже бежит ко мне, когда с террасы на вершине холма раздается голос:

— Господа всех возрастов, добро пожаловать на праздник осеннего равноденствия и Лабиринт мистера Холма. У нас есть несколько правил, правил и праздничных объявлений, так что, пожалуйста, прислушайтесь к нам. Если вы этого не сделаете, то можете лишиться уха из-за разнообразных опасностей, которые вам предстоит здесь испытать.

Глава 14

— Скорее! — шипит Селени. — Они уже объявляют о фестивале.

— Придержи портки, все в порядке. Объявление постоянно длится целую вечность. А теперь, стой спокойно! — я толкаю ее локтем. — Если мы не сделаем все правильно, неважно, как быстро мы туда доберемся — твои волосы выдадут нас. Что, во имя Калдона, ты с ними делала? Каталась по траве?

Она краснеет, когда я закалываю еще одну шпильку, чтобы выпрямить ее локон прежде до того, как она засовывает свои голые ноги в потертые бриджи за кустами чертополоха, где мы переодеваемся. Она завязывает шнурки на поясных петлях и затягивает их вокруг талии, как и я, затем выпрямляется, чтобы мы могли оценить работу друг друга. Я глажу ее по голове. Она справится. Я протягиваю ей мальчишескую кепку, затем тянусь за своей шапкой, чтобы натянуть ее как носок на свои короткие волосы и уши.

Селени морщится, глядя на меня.

— Я никогда в жизни не носила ничего более ужасного. От этой одежды у меня мурашки по коже. Те люди умерли в ней или из-за нее?

Меня так и подмывает сказать, что она, на самом деле, хорошо выглядит, но это только оскорбит ее.

— Ладно, но разве мы не похожи на девушек? — нахмурив брови в сомнении, я отступаю на шаг. — Потому что ниже шеи все отлично, но лицо все еще похоже на твое.

Она щелкает пальцами, затем роется в сумке и достает обрезанный масляный фитиль. Нанеся на пальцы почерневший жир, она размазывает его под и над глазами по нашим лицам, пока моя кожа не становится гладкой и зудящей, совсем не такой, как, по-моему, должна быть у большинства мальчиков или мужчин. Закончив, она оценивающе смотрит на меня и удовлетворенно кивает.

— Теперь ты — парень, хоть довольно грустный и нечистый. Просто будь осторожна, чтобы это не стерлось.

Я обхожу ее по кругу и, когда мы снова оказываемся лицом к лицу, улыбаюсь. Если я хоть немного похожа на нее, то я — неузнаваемый оборванец, живущий на улицах безымянного города.

— Ты готова?

Она кивает, хоть и выглядит так, словно ее сейчас вырвет. Внезапно я задумываюсь, готова ли я. Мне страшно и я понятия не имею, чего ожидать, кроме того, что в любой момент в Лабиринте или вне его нас могут узнать.

Что если Лют или его мама заметят нас? Или Винсент или Жермен опознают?

«Стоп, Рен. Соберись. Ты ничем не отличаешься от Сэма, Уилла или Берилла. Если они могут это сделать, то и ты сможешь».

Я заставляю себя расслабить плечи и выдохнуть, затем запихиваю свою одежду и масляный фитиль обратно в сумку и туго завязываю ее. Я засовываю ее в кусты чертополоха, за которыми мы только что переодевались, и стою, глядя на террасы, где собираются толпы.

Глубокий вздох.

Мы идем.

— Ты в порядке? — шепчет Селени.

— Нет. А ты?

— Нет.

— Тогда все верно. Давай сделаем это.

Мы изо всех сих стараемся подражать мужчинам, когда идем наверх по крутому холму к Лабиринту, который никто, кроме участников никогда не видел изнутри. Мистер Холм не допускает зрителей. Разрешено пользоваться только его лужайками, едой и развлечениями, пока гуляющие ждут периодических объявлений от диктора или парней, которые появляются из лабиринта, когда их дисквалифицируют.

Парней всегда встречает комбинация разочарования из-за их проигрыша и любопытство из-за любых подробностей, которые они могут рассказать. Например, кто выигрывает, кто проигрывает, а кто, скорее всего, погибнет.

Никаких разговоров о том, что представляет собой Лабиринт, или эти мальчики, скорее всего, окажутся на службе в армии короля Франциска.

Голос диктора, которого многие считают самим Холмом, разносится по поместью.

— Теперь, когда вас проинформировали насчет вашего участия, мы надеемся, что вы устроитесь так, чтобы насладиться оставшейся частью вашего пребывания у нас. Пожалуйста, наслаждайтесь едой, напитками, кострами и удобствами, и не теряйте своих детей, чтобы собаки-оборотни не искали их для вас.

— Бусы! Бусы для вас! — кричит женщина, как только мы достигает середины холма. Это старая миссис Менч, которой, видимо, поручили раздавать праздничные ожерелья.

Я наклоняю голову, и мы останавливаемся прямо перед ней. Я улыбаюсь и протягиваю руку, а соседка осматривает меня с головы до ног, потом хмурит брови сперва на мою, а потом на одежду Селени. Я напрягаюсь и жду, когда она потеряет спокойствие, узнав меня, но женщина просто кивает и вручает нам по ожерелью.

— Спасибо, — говорю я, практикуя низкий голос.

— Пожалуйста, молодой человек. Иди, найди себе приятную подружку, чтобы подарить его. А теперь ступай.

Мы проскальзываем мимо нее и идем, я чувствую мгновенное облегчение Селени.

— Теперь на настоящий тест, — она поднимает голову и смотрит вперед, где Берилл и остальные парни ждут окончания слов диктора.

— Не забудьте проверить написанное от руки расписание, вывешенное у каждого входа на террасу, там указано время на все события, включая полеты на воздушном шаре, театры, воздушную аэробику и бросание хлебного пудинга, а также когда можно будет погладить легендарного василиска. Но будьте осторожны — они очень любят свежую плоть. Старая байка.

Смех волнами разносится среди людей, когда мы проскальзываем через толпу, многие из которых пропускают нас с комментариями: «Удачи, ребята» и «Это больше испытание характера, чем ума».

Добравшись до вершины холма, мы пробираемся вдоль тридцатифутовой изгороди к единственному входу в Лабиринт, который, как говорят, является единственным входом и выходом. Перед ним около пятидесяти парней, все примерно нашего возраста и такие же нервные, как и толпа.

— Там, — я показываю на Берилла, который стоит с Лоуренсом позади Сэма и Уилла.

— Я велела ему найти их и предупредить о Жермене.

Когда мы приближаемся к четверке, несколько лиц поворачиваются в нашу сторону, будто интересуясь, какими конкурентами мы будем. Остальные скользят по нам взглядом и просто кивают, словно принимая нас за одного из них, а затем снова бросают взгляды на группу девушек, которые болеют за них. Парни легонько подталкивают друг друга локтями и ухмыляются.

— Кто-нибудь видел мисс Лейк? Она здесь? — кричит Берилл поверх их голов.

— Здесь, — говорит Селени, тут же закрывает рот рукой и бросает на меня панический взгляд. Когда он поворачивается, она надвигает кепку на глаза и добавляет низким голосом. — Прости, я думал, ты спрашиваешь о ком-то другом.

Он все равно подходит, и я чувствую, как кровь Селени пульсирует в ее руке, прижатой к моей — но затем Берилл улыбается.

— Не переживай. Ты идешь туда? — он указывает подбородком на ворота Лабиринта.

Она кивает.

— Высматриваешь свою девушку?

Я осторожно пинаю ее ботинком.

— Так и есть. Ну, удачи тебе. — Берилл протягивает руку.

Я протягиваю ему свою, крепко встряхиваю его, а в следующее мгновенье он снова оглядывает толпу.

— Прошу извинить меня, парни… — он приподнимает свою шляпу и уходит, а я с облегчением вздыхаю, когда Селени наваливается на мое плечо.

— Я выдам нас, да? — шепчет она.

— Ты выдашь себя. Ты все испортишь и останешься одна. Как и я.

Она начинает отвечать, но внезапно сверкает вспышка и над вечеринкой с грохотом разрывается фейерверк. За возгласами одобрения следуют еще фейерверки. Один похож на летящего по небу василиска, его чешуя и пасть сверкают мириадами цветов, а длинный хвост развевается. Другой — словно косяк рыб, плавающих в рифах, как у нас на побережье. Охи и ахи нарастают с каждым взрывом, пока петарды не заканчиваются градом искр, таких ярких, что кажется там, где мы стоим с Селени уже рассвело.

— Леди и джентльмены, а теперь добро пожаловать на праздник равноденствия — пятьдесят пятую ежегодную стипендию до получения полного образования в Стемвикском университете!

Толпа ревет, и мы с Селени ревем вместе с ней, потому что ради этого, действительно стоит пореветь.

— Конкурсанты, прошу вас уделить нам несколько минут внимания, пока мы будем обсуждать с вами особые правила. Как обычно, мероприятие займет несколько часов. В течение этого времени в Лабиринт, замок и логово будут допущены только участники. Если вас обнаружат на запрещенной территории, вас, возможно, растерзают дикие звери, а ваши останки будут переданы властям. В этом случае все ваши вещи, включая еду, одежду и бабушек, которые остались на этой территории, будут конфискованы. С бабушками будут обращаться в соответствии с навыками выпечки, если они у них есть.

Собравшиеся вновь разражается хохотом, но на этот раз в нем чувствуется неуверенность.

— Сейчас… если вы не являетесь одним из участников, просим вас отойти.

Я хватаю Селени за локоть, чтобы удержать на месте, пока остальные парни вокруг нас толкаются ближе, а зрители отступают, чтобы освободить больше пространства.

— Юные студенты, подающие надежды, мистер Холм хотел бы вас поздравить с храбростью, проявленной при участии в его конкурсе. Пожалуйста, еще раз вспомните, что вы делаете это на свой страх и риск, и мистер Холм, а также его поместье не несут ответственности за то, что произойдет, когда вы окажетесь внутри Лабиринта. Ваш способ игры определит, выживите ли вы и в каком виде появитесь по окончании. Мистер Холм настоятельно рекомендует отступить сейчас, если у вас слабое сердце, желудок или позвоночник.

Я чувствую, что Селени смотрит на меня. Я сжимаю челюсти и смотрю прямо перед собой на ворота. «Просто пройди через ворота, Рен. Когда пройдешь, разберешься со всем остальным».

— Правила таковы:

Первое: в Лабиринт допускаются только те вещи, которые на вас надеты. Если вы не носите одежду, прошу просто учесть, что все, э, открытые предметы имеют большой риск быть травмированными. Кроме того, если вы столкнетесь с какими-либо движущимися механизмами внутри, было бы разумно держать все предметы как можно ближе к себе.

Второе: тест разбит на несколько частей и только от вас зависит, сколько времени вы потратите на каждую из них. Хотя они относятся к различным разделам Стемвикского образовательного стандарта, включая математику, технологию, науки и инженерию, они также являются серьезным испытанием характера. Конечно, выбор способа игры — за вами. Тем не менее, отстаньте на любом из этапов — и вы пожалеете об этом.

Третье: вам настоятельно рекомендуется мыслить нестандартно, и, по факту, по-другому и не получится.

Четвертое: при входе на первый этап конкурса, у вас будет ровно восемнадцать часов, чтобы пройти его или быть исключенным.

Пятое: вмешательство в сам конкурс или нанесение травмы другим игрокам будут причиной немедленного исключения, тюремного заключения и публичного наказания, в зависимости от тяжести нарушения.

Считайте, что вы предупреждены. А теперь, — голос становится одновременно громче и глубже, — вы готовы бороться за поступление в лучший университет королевства нашего прекрасного короля Франциска? Тогда сделайте шаг вперед сейчас или молчите вечно, — раздается металлический скрип открывающихся ворот и раздаются радостные возгласы. Парни стремятся внутрь, пока их заплаканные матери пытаются поймать и обнять их.

— Сейчас только игроки, прошу, — повторяет диктор. — Сейчас только игроки. Всех остальных прошу отойти.

— Я — игрок, — тихо говорю я. Спокойно. Как призрачный лист, шуршащий в воздухе. Укрепляя свою решимость.

Я, стоя рядом с Селени среди множества тел, толпящихся вокруг, которые возбуждены до такой степени, что предвкушение стекает потом по их коже. Она издает возглас отвращения, а я пожимаю плечами, словно говоря: «Думаю, нам лучше привыкнуть к этому», прежде чем поднимаюсь, чтобы подпрыгнуть на носочках, как все остальные.

Пока что-то не цепляет мой взгляд, и я оглядываюсь, что бы увидеть, что Лют тоже подпрыгивает. Что за? Он стоит по другую сторону Уилла и Сэма, в самой гуще давки, как и мы с Селени. Что он здесь делает? Почему он не в стороне вместе со своей мамой и Беном?

Я поворачиваюсь к Селени и указываю на него. Она выглядит удивленной, затем шепчет:

— Может это из-за квот на рыбную ловлю. Интересно, нужно ли ему это.

Я сглатываю. Конечно, он здесь. Он говорил, что рыбная ловля больше не сможет содержать его семью. Я подпрыгиваю и кричу громче, хотя мысль о том, что он здесь из-за этого, терзает меня. Он всегда хотел быть только рыбаком. Теперь, из-за закона он вынужден идти другим путем.

— Ну что, ребята, готовы к бойне? — кричит Жермен, стоя перед Лютом. Усмешки крепко приклеены к их с Рубином ртам, когда они осматривают группу.

Я снова смотрю на Люта. Он не знает о планах Жермена. Я хватаю Селени за тунику и тяну в его сторону. Мы должны подобраться достаточно близко, чтобы я могла предупредить его.

— Конкурсанты, можете войти, — объявляет диктор.

Ворота перестают скрипеть. Затем с лязгом распахиваются внутрь.

Тела вокруг меня приходят в движение — толкаются, пихаются, вгрызаются ботинками в землю, чтобы получить хоть какое-то преимущество. Я хватаю Селени за тунику и вталкиваю нас на место позади Берилла, Сэма, Уилла и Люта.

Селени смотрит на меня, и я киваю.

Ребята перед нами кричат и бросаются вперед.

Мы прыгаем за ними.

Глава 15

Как только мы входим в ворота, парни позади нас толкаются и прижимают нас к телам впереди, пока мужские бедра, локти и руки не прилипают к каждому изгибу моего тела. Я бы съежилась, если бы могла дышать, но слишком занята, пытаясь удержаться на ногах, чтобы думать о чем-то большем, чем найти воздух и не быть растоптанной в потной давке.

Чья-то рука хватает мою и краем глаза я вижу, что Селени выглядит так, словно тонет. Я вытягиваю ее и толкаю вперед, а в следующее мгновенье парни перед нами вырываются на свободу, и мы врываемся в квадратный сад, достаточно широкий, чтобы вместить три экипажа.

Это коробка. Под ногами — трава, а вокруг живые изгороди высотой почти с замок, небо над головой и несколько висящих белых ламп. И никакого выхода, кроме того, через который мы только что вошли.

Скрежет металла пронзает воздух, и ворота с лязгом захлопываются.

Я моргаю и оглядываюсь вместе со всеми, чтобы увидеть, кто вошел, а кто нет. Тишина опускается вокруг нашего дыхания, которое, чем дольше мы ждем, тем медленнее и тяжелее становится. Одна минута превращается в две напряженные.

Затем в три.

— Что это? — бормочет парень позади Селени.

— Мы как загнанный скот, — говорит другой.

— Может, он и правда скармливает соперников своим зверям.

— Не смешно, Рубин, — рычит Лоуренс.

Одну из изгородей сотрясает движение и сопровождается звуком, похожим на шипение змеи. За ним следует удар, затем крик, и мы с Селени одновременно дергаемся, когда я замечаю пустое место слева от нас, где только что стоял парень. Справа от меня раздается еще один скользящий звук, и я оглядываюсь как раз в тот момент, когда раздается еще один крик. Потом еще. Шорох становится громче, вот он, совсем близко, и парня рядом со мной подхватывает и тащит по воздуху к изгороди. Она смыкается вокруг него, словно пасть, пожирающая добычу, и в следующую секунду он исчезает.

— Пригнись! — кричит кто-то и в этот момент тонкая вьющаяся лоза взлетает и хватает одного из друзей Уилла за руки. Быстро, как молния, она тащит его в листву.

Мои глаза расширяются. Лозы повсюду — парят над нами и вокруг нас, скользя туда-сюда, словно пробуя воздух на вкус. Несмотря на то, что это невозможно с научной точки зрения.

Я сжимаю руку Селени, закрываю глаза и жду, когда схватят и нас, потому что нас не должно быть здесь. Но этого не происходит. И так же быстро, как начался, шорох прекращается, лозы исчезают, и живая изгородь возвращается в нормальное состояние. Что не было нормальным.

— Что, во имя Калдона, это было? — кричит Лоуренс.

— Тс-с, тс-с, правила ясны — допускаются только вошедшие первыми. И никакой контрабанды, — словно бой часов, слова пульсируют со всех сторон, пока не отдаются эхом в моих костях и коже. Я хмурюсь.

— Но теперь, когда мы по-честному разделались с ними — торопитесь, торопитесь, найдите свой путь. Не останавливайтесь сейчас, будь, что будет.

Голос и музыкальная мелодия безошибочны. Это мистер Келлен, странный пожилой джентльмен с дядиной вечеринки. Только что он говорил и вот уже стоит перед нами, хлопая в ладоши под хор вздохов и проклятий. Только вместо трубки, он держит чашку чего-то дымящегося, поднимает ее и пьет, ожидая пока мы замолчим.

Я смотрю на него. Мистер Келлен — это Холм? Я следую за Бериллом и Сэмом и тяну Селени, потому что понятия не имею, видит ли он нас или его магия способна чувствовать нас. Почему бы и нет?

— Добрый день, господа, — говорит он, когда парни замолкают. — В стене позади меня вы найдете четыре двери.

Он ухмыляется и делает еще один глоток чая, когда живая изгородь, перед которой он стоит, шелестит и появляются четыре серебряные двери, каждая из которых в трех футах от другой.

В толпе раздается восклицание:

— Ах!

— За эти дверями решится ваша судьба, — Келлен протягивает свою тонкую руку, с указательного пальца свисает цепочка, на которую прикреплен ключ. — Идите по тропе, следуйте за голосом мистера Холма и, возможно, вы пройдете первое испытание, — гипнотизирующая улыбка появляется на его лице. — Если вы справитесь, продолжайте двигаться к следующему препятствию. Потерпите неудачу, и я буду решать вашу судьбу.

Как гипнотизер, он раскачивает ключом перед собой. И могу поклясться, у него это выходило. Я не могла отвести взгляд, я смотрела лишь в его лавандовые глаза и этот маячащий ключ.

— Ваша цель — ключ. Первый, кто отыщет его и использует с умом, выйдет из Лабиринта. Целый и невредимый, — Келлен резко дергает ключ, и он исчезает в ладони. От неожиданности я моргаю. Затем он отступает на пару шагов. — Найдите ключ и откройте двери в свое будущее, — повторяет он. Покрывая рябью его ноги, туман поднимается с земли. Он поднимается все выше и выше, обволакивая его ноги, руки, а затем и голову с серебряными волосами. Мальчишки начинает перешептываться.

Его голос снова пронзает воздух.

— Выбирайте любую дверь. Те, кто вошел вместе с вами, становятся вашей командой, пока один за другим они не будут выбывать из игры и останется победитель. Но сейчас главным вопрос становится, как хорошо вы умеете считать? — слова тают в воздухе, звучит музыка, туман становится все гуще, пока не раздается взрыв, и на месте, где стоял Келлен, не оказывается никого.

— Ваша первая подсказка, — его голос раздается в моей голове. На том месте, где он стоял, прямо на земле появляются четыре слова.

КАКОВ ВАШ ТАЙНЫЙ СТРАХ?

Мы с парнями изумленно смотрим друг на друга.

— Так что… нужно выбрать дверь? — раздается голос.

— Но какую? Как определиться?

— Они отличаются?

— Какая разница? Он сказал торопиться, — Жермен шагает к самой дальней двери, дергает ручку и проходит внутрь. Через пару секунд Рубин следует его примеру. Будто прорвало плотину, площадка погружается в хаос.

Я пробиваюсь в сторону, чтобы избежать толкучки, и хватаю Берилла за рубашку, пытаясь протолкнуться поближе к Уиллу, Сэму и Люту. Даже если Берилл почувствовал, то не придал этому значения, вероятно потому, что все сейчас занимались тем же.

— Какая дверь? — кричит Берилл Лоуренсу.

— Иди за Жерменом, — отвечаю я низким голосом.

Он слушается меня и следует за еще тремя ребятами, стремящимися туда же. Селени и я пропускаем мальчишек вперед, пока неожиданно не приходит моя очередь. Я прохожу через дверь, ведущую Кардон-знает-куда.

Как только мы вошли, изгородь покрывается рябью, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, дверь только что растворилась. И все же я обернулась, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. Выхода нет, остается идти вперед. Я не могу поверить в реальность происходящего, но на осмысление нет времени. Снова смотрю вперед и вижу, что Лют остановился на указкой тропинке, распадающуюся через 13 футов на две дополнительные. Задняя часть синего жакета Рубина исчезает в левом ответвлении, еще трое мальчишек, за которыми мы шли, направляются по правому.

Лоуренс хватает Берилла за рукав:

— Постой! — он указывает на изгородь.

Вокруг росли Ловушки для сна, к которым одно прикосновение заставит взрослого человека потерять сознание на пять часов. Па и я постоянно используем экстракт этого растения в приготовлении снотворных. Но посадить его здесь? Я осматриваюсь. Смысл не в том, чтобы пройти препятствие быстрее, а чтобы пройти его до конца.

— Усыпляющая трава, — говорит Лоуренс. — Она вырубит нас.

Лют понимающе кивает:

— Не прикасайтесь к изгороди, ребята. Ну что, парень, пойдешь первым? — спрашивает он, указав на Лоуренса.

Лоуренс крепко сжимает челюсть и идет вперед по тропинке, в это время еще три парня проходят через исчезающую дверь позади нас. Прокричав «Вперед!», они бегут туда, где недавно исчез Рубин. Но как только они хотят свернуть на тропу, изгородь сжимается, обрастая вокруг них и открывая проход совсем в другую секцию. Лабиринт растет и меняется.

— Что за…? — Сэм смотрит на Уилла.

Не обращая на них внимания, Лоуренс идет в единственном возможно направлении. И только мы входим внутрь, стены как в прошлый раз закрывают путь назад.

Тут же появляются еще две дорожки. Лоуренс смотрит на нас.

— Сейчас поворачивай налево, — командует Берилл, но прежде чем мы успеваем подойти, плющ прогибается, заставляя нас снова повернуть направо.

— Да мы по кругу ходим, — кричит Сэм.

— Тогда нужно идти быстрее, — Уилл проходит по одному из трех открывшихся путей, мы в спешке следуем за ним, пока Лабиринт снова не изменился.

— Слишком много путей! — говорит Лоуренс.

— Продолжай двигаться, — Селени толкает его на одну из дорожек, но что-то не дает мне покоя. Не просто так появляются новые пути…

Ядовитые кусты начинают расти быстрее. Я смотрю на звездное небо, затем как появляются новые тропинки. Напряжение нарастает.

Вижу еще один новый проход, в этот момент вся стена впереди нас начинает дрожать, она, кажется, еще больше. По крайней мере, когда я смотрю на нее.

Дорожки сужаются.

Я кричу остальным, что проходы сжимаются, что у нас мало времени на выбор. Но это не нужно. Как только мы сворачиваем в новый уголок, стены сжимаются еще сильнее. По выражению лица парней было понятно, что это уже пришло им на ум.

Берилл смотрит на Люта.

— Есть идеи? Что есть… — он обрывается на полуслове, широко раскрытыми глазами он смотрит на что-то позади нас. Вместо слов из него выходит тихий стон.

Лют и я одновременно оборачиваемся, по Лабиринту проносится вопль, исходящих из соседнего прохода. Но то, на что уставился Берилл, пробрало меня до дрожи.

Невозможный мираж появился рядом с нами. Это был отец Берилла. Рядом с ним стоял Берилл, когда он был еще ребенком и когда пытался привлечь внимание отца. Но мираж исчезает, а отец Берилла в миг превращается в василиска, несущегося прям на нас, точнее на Берилла. Это реальность. Это Лабиринт.

Я дергаюсь назад, у Селени перехватило дыхание, а Лоуренс кричит во всю мощь. Воздух начинает сгущаться вокруг меня, вдруг передо мной появилась моя мама, лежащая в могиле, которую засыпают землей. Я пячусь и трясу головой. Что происходит? Почему я это вижу? Но так же, как в видении Берилла, картинка меняется, и уже я лежу в могиле, а надо мной стоит взрослая версия Винсента, он бубнит о том, какой уступчивой женой я была, и как я помогла приобрести ему нужно репутацию.

Но глаза наворачиваются слезы по мере изменения видений. Крики начинают доноситься со всех сторон, видимо, каждый встретился со своими страхами. Сейчас предо мной картинка, как стою с ужином в руках, а Винсент говорит нашим детям оставить его в покое. Он подходит и кладет руки мне на лицо, прежде чем поцеловать. Своим лицом и глазами он походит на упыря.

Я наклоняюсь, и меня рвет на траву у ног.

Подняв взгляд, я замечаю, что никто за мной не наблюдает. Селени кричит на ее версию Берилла, который целует другую женщину. Лют рыдает, смотря на иллюзию Бена, стоящего над могилой его и их матери. Я не вижу, на что смотрят Сэм и Уилл, но судя по из изумленному взгляду, они тонут в море.

Что Холмс делает с нами? Может он распыляет туман, содержащий компонент, от которого мутнеет рассудок. Иначе…

Я заставляю себя смотреть сквозь мальчишек, сквозь их видения на кустарники. Нужно выбираться отсюда. Нужно двигаться.

Я хватаю сестру за руку и толкаю остальных.

— Парни, нужно уходить!

Возможно, в другой части лабиринта мы успокоимся.

Движения приводят Люта в себя. Он трясет головой и моргает, видя мою версию Винсента, продолжавшего меня преследовать, не смотря на мои попытки избавится от него. Он хмурится и наклоняет голову, затем щелкает челюстью и поднимает глаза к небу. Схватив меня за плечо, он командует остальным повернуть направо, затем налево, а потом прямо. Снова подняв глаза к небу, он еще раз указывает налево.

Используя звезды, он ведет нас на восток подальше от входа в Лабиринт.

Мы идем по одной тропе, затем по другой. С каждым нашим шагом девятифутовая листва растет еще больше. Но, во всяком случае, мы двигаемся в правильном направлении.

Я размышляю.

Когда открывается очередной проход, Лют снова толкает нас влево. Споткнувшись, он выругался, ведь мы наткнулись на Жермена, Рубина и Винсента, которые стоят перед своими видениями. Уголком глаза я смотрю на иллюзию Винсента. Перед ним его собственной лицо, а впереди комната, наполненная сидящими мертвецами, которые направляются к нему. Они были инфицированы.

Что-то падает рядом со мной, а через мгновения я пинаю Уилла, который упал на землю.

— Это не по-настоящему, — огрызнулась я, — иди за Лютом.

Я хватаю его за рубашку и поднимаю, затем бросаюсь вперед.

Лабиринт продолжает меняться, а мы все падаем, поднимаемся, бежим сплошной колонной. Внутри нарастает ощущение, что время упущено и единственная важная вещь — это убежать от видений. Но мы застряли в бесконечной петле из последовательных ночных кошмаров.

Последовательность.

Как в математике.

Я резко останавливаюсь, Сэм и Селени врезаются в меня. Я закрываю глаза и пытаю вспомнить, что говорил Келлен. Что он спросил? «Как хорошо вы умеете считать?»

Я пытаюсь посчитать количество пройденных поворотов и приблизительное число шагов для преодоления каждого. Потребовалась минута, чтобы я вспомнила те подсчеты, которым учил меня Па. Но Лют прав. Это связано со звездами. Лабиринт — это уравнение.

— Это уравнение Форада, — кричу я.

— Что? — Лют и Винсент уже не смотрят на свои видения, их взгляды направлены ко мне.

— Уравнение Форада. Посчитай ходы по звездам, сложи их вместе и используй формулу, чтобы найти правильный путь.

Берилл кивает, хотя его рот застыл в продолжительном крике. Сэм вертит головой, он не получил достаточно образования, чтобы знать это. Но Лют и Винсент уже смотрят в небо и высчитывают формулу вместе со мной.

«Посчитай шаги, Рен. И вперед».

Начав подсчет, передо мной внезапно возникает видение. С кричащим упырем, тянущим руки к моему лицу.

«Не обращай внимания, Рен».

Крик становится громче и мучительнее, разрывая на куски мою душу.

Не закрывай глаза. Не отводи взгляд. Уравнение несложное, пять поворотов налево плюс три закрытых позади…

Я начинаю считать вслух вместе с Лютом и Винсентом. Вскоре Жермен и Селени присоединяются к нам, пока перед нами не открывается новый проход.

Мы проходим внутрь, вспышка серебра мелькает в растительности впереди. Дверь. Я не знаю, ведет ли она назад, откуда мы пришли, либо к следующему препятствию. Мне все равно. Я хочу выбраться отсюда.

Лют сжимает мое плечо и подталкивает вперед, затем поворачивается и хватает Селени, потом Сэма, пока Рубин, Винсент и Жермен открывают что-то, похожее на затвердевший в ощутимый кусок метала.

— Бежим, Берилл, — кричит Лют.

Но Берилл не спешит, он уставился на растущую изгородь, из которой мы только что выбрались.

— Где Лоуренс? — спрашивает он. — Где Лоуренс?

— Нам нужно идти, приятель! — кричит Лют. Селени оборачивается, в глазах ее застыл ужас, но Лют уже подбежал к нему и схватил, пока я бегу к двери, через которую только что прошел Жермен. Я пытаюсь не дать ей закрыться.

— Давай помоги мне! — кричу я Селени. Эта штука тяжелее обычного.

Селени подчиняется, но начинает кричать, ведь зеленоглазый упырь прыгает с изгороди прямо на нас. Изо всех сил я держу дверь максимально открытой, Лют с Бериллом проходят внутрь, Селени и я ныряем за ними.

Дверь захлопывается, мы с Селени и Винсентом наваливаемся всем весом, пока не слышим щелчок.

Щелчок, похожий на звук выключателя.

Глава 16

— Ребята, все в порядке? — спрашивает Сэм. — Уилл?

— Я здесь.

— Лоуренс исчез, — голос Берилла дрожит.

— И ты должен быть этому рад, — стонет в темноте Жермен. — Теперь, почему бы тебе не стать полезным и не включить этот чертов…

Зажигается свет и я, щурясь, всматриваюсь в лица Винсента, Жермена, Рубина, Сэма, Уилла, Берилла, Селены, Люта и какого-то парня, которого никогда не встречала.

— Отличная работа, — говорит Жермен, поднимаясь на ноги. — Это ты, Винс?

— Нет. Это произошло автоматически, — Винсент отодвигается от двери, меня и Селени и встает, чтобы осмотреть пространство.

Это комната из белого камня не больше кабинета дяди Николаса, только без полок, окон и дверей, кроме той, через которую мы только что прошли. Я поднимаю руку, чтобы убедиться, что моя шляпа все еще на месте, прежде чем украдкой глянуть на смазанное грязью лицо Селени. Пока все хорошо. Она ловит мой взгляд и говорит одними губами:

— Ты все еще парень.

Я киваю на это и следую за Винсентом, чтобы отойти от двери на случай, если войдет еще кто-то.

Но едва моя рука отпускает ручку, она растворяется, как дверь в изгороди Лабиринта.

— Что за черт? — бормочет Сэм.

— Похоже, мы заперты в коробке, — говорит Уилл.

— По-моему, это называется саркофаг, — пытается пошутить Берилл.

Смеется только Селени.

Берилл пожимает плечами и подходит к единственному отдельно стоящему предмету в комнате — узкому столу, на котором лежат монета, книга и яблоко. Затем он переходит к дальней стене, где к гладкой каменной поверхности прикреплена панель с кнопками. Винсент и Рубин следуют за ним, и я собираюсь, но меня останавливает выражение лица Люта.

— Эй, паренек.

Лют смотрит на Винсента так, словно вот-вот бросится через комнату и задушит его.

— Паренек.

Я поворачиваюсь и… о. Жермен говорит со мной. Он хмурит свои густые брови в мою сторону, затем на Селени и новенького парня.

— Имена?

Я напрягаюсь.

— Это Седжик. Я — Ренфорд. Другого — не знаю.

— Типпин, — вставляет новенький.

— Хорошо. А сейчас ты должен мне помочь, Ренфорд.

Я фыркаю и начинаю говорить ему, чтобы он заткнулся, но Селени останавливает меня предупреждающим взглядом.

Прекрасно. Я шагаю туда, где у левой стены с единственными предметами в комнате — двумя часами висящими посредине между полом и потолком: одни справа, а другие — вверх ногами — слева и огромной картиной маслом — четко между ними — стоит Жермен.

Жермен кивком указывает на картину.

— Это точная копия этой комнаты.

— Точная копия минус мы, — я осматриваю ее на наличие других аномалий.

— Сюда, подсади меня. Я собираюсь осмотреть ее, — Жермен поднимает ногу и ждет, когда я сцеплю под ней пальцы. Когда я это делаю, он вкладывает весь свой вес в мои руки и отталкивается. Я делаю шаг вперед — прислоняюсь к стене для поддержки — и стараюсь не представлять, как было бы приятно случайно поскользнуться и уронить его на задницу.

Оттуда, где Рубин и Берилл возятся с панелью с кнопками, раздается шум драки.

— Конечно, это код, болван, — огрызается Рубин. — Ты должен ввести правильную комбинацию.

— Эй, ребята, — Жермен указывает на миниатюрную кнопочную панель на картине — ту самую, которую я пытаюсь расшифровать, глядя на его костлявый зад. — Здесь набор цифр, — кричит он. — Попробуй 8-8-6-1.

Берилл одним пальцем набирает код, и панель мгновенно загорается. Но и только — до тех пор, пока внезапно с глупым хихиканьем воздух не сотрясает придурковатый голос Келлена и не заставляет Жермена дернуться назад так сильно, что я теряю хватку. Мы оба падаем на пол и, к несчастью, мой локоть, каким-то образом попадает ему в грудную клетку. Ой. Он издает удовлетворительный вопль, от которого даже Лют улыбается.

— Вижу, вы уже внутри, — разносится по комнате трескучий голос Келлена. — Хорошая работа — хотя будь осторожен, потому что верх внизу и все вокруг твоего мира будет медленно вращаться. Выбирайте с умом, сделайте правильный вывод, чтобы найти ключ к своему будущему. Сделайте неразумный выбор и навеки попадете в Лабиринт. Вопрос в том, насколько хорошо вы умеет нестандартно мыслить?

Раздается жужжащий звук, и подсветка кнопок снова выключается.

— Нестандартно мыслить, — бормочет Сэм. — Не смешно, господа.

— На самом деле это смешно, — говорит его брат. — Потому что мы в коробке, а…[1]

Сэм хлопает себя по лбу.

— Вы двое, затнётесь, а? А ну, подвинься и дай мне это сделать, — Рубин отталкивает Берилла в сторону своими широкими плечами, чтобы самому нажать на кнопки, а Жермен, держась за грудь, идет к ним, чтобы тоже посмотреть.

Я как раз возвращаюсь к картине, когда рядом со мной возникает Лют. Я напрягаюсь и не смотрю на него. Мне неизвестно, что из моего видения он видел. Достаточно, чтобы сложить два плюс два? А если он узнает меня, что тогда?

Я мнусь, ожидая его комментария или вопроса, почему я здесь, но он не звучит. А когда я поднимаю глаза, он не смотрит на меня. Вместо этого, он просто указывает на угол картины.

Я прищуриваюсь и встаю на цыпочки, пока мне не удается хорошо рассмотреть то, что сначала, мне показалось, подписью художника, но на самом деле, это перевитые вместе четыре слова:

ПОЧЕМУ ТЫ НАХОДИШЬСЯ ЗДЕСЬ?

— Прямо как вопрос на изгороди в Лабиринте, — бормочу я.

Лют читает слова вслух прежде, чем направиться в угол комнаты, который совпадает с тем, что на картине. Я следую за ним. В отличие от картины, камень в нише в реальной жизни пуст. Я ищу любую щель или рычаг, а потом замечаю, что Селени, Винсент и Типпин делают то же самое с остальными углами комнаты и полом.

Я смотрю на Люта, а затем снова на картину.

Почему ты находишься здесь?

— Хорошо бы ответом оказался не очередной праздник ужасов, — ворчит Берилл. — Потому что драма, разыгравшаяся в лабиринте, выглядела совершенно лишней.

— Холм, вероятно, считает себя довольно остроумным, задавая такие глубокие жизненные вопросы, — говорит Жермен, стоя у панели.

Селени понижает голос.

— Да, но что он значит? Вопрос.

— Если он, как тот из лабиринта, и есть какой-то намек, — бормочет Винсент, — то это очередное заблуждение, а не ключ. Он обращается с нами, скорее, как с крысами, а не как со студентами. И теперь, он посадил нас в клетку.

— Хорошо… но что делают крысы? — я осматриваю комнату в поисках чего-то знакомого. — Они возвращаются к тому, что им знакомо.

— И к чему же?

Несмотря на его слова, я понимаю, что последние две минуты он доказывал мою точку зрения. Винсент смотрел на слова на картине и вырисовывал их пальцем на грязной земле. Я присмотрелась. Похоже, он интерпретировал их в цифры.

Я удивленно поднимаю бровь. Он проверят, являются ли буквы скрытым кодом.

Я взглянула на Люта, но он полностью сосредоточен на Винсенте, который через мгновение встает, откидывает назад свои золотые волосы и говорит:

— Жермен, попробуй это.

Он предлагает различные комбинации, который вводит Жермен. Сначала одно, затем другое, еще одно, но единственной реакцией было повторяющееся сообщение от Келлена.

Я трясу головой. Цифры и буквы перемешались в моей голове, с ними было что-то не так.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоиться и сосредоточиться, ведь, как и в лабиринте, Холм не просто так оставил их здесь. Почему ты находишься здесь?

Почему все мы здесь?..

Крик пронзает комнату и растворяется так же быстро, как и появился. За ним следует звук удара метала по камню.

Мы дружно оборачиваемся.

— Что, черт возьми, происходит? — злится Винсент.

Сэм указывает на пол.

— Он… упал.

— Кто?

— Парень.

Я осматриваю нашу группу. Нас было десять. Осталось девять. Начинаю пересчитывать: Жермен, Рубин, Винсент, Сэм, Уилл, Лют, Селени, Берилл и я.

— Типпин?

— Он был здесь, — Сэм осторожно кладет руку на камни, где недавно стоял Типпин. Его лицо было белым как простыня. — Похоже, он что-то понял, ведь нажал на точку на стене. Вот только чертов пол раздвинулся и поглотил его в кромешную тьму.

— Хорошо, новый план. Никто ничего не трогает, не предупредив остальных, — произносит Лют.

— Согласен, — говорит Жермен. — Я не хочу умереть из-за ваших глупых ошибок. Теперь давайте просто методично пройдемся по всей этой комнате.

Что мы и сделали несколько раз. Те же стены, те же трещины, те же уровни и углы, кроме того, где исчез Типпин, та же картина на стене, которая как бы указывают, что подсказка связана с ней, но мы не понимаем как.

— Ох, вы, наверное, шутите, — ругается Рубин. — Если я проиграю этот тест, потому что связался с идиотами… — он расправляет плечи и смотрит на Селени и Уилла.

— Что на счет того, что лежит на столе? — обратился к нам Уилл. Он подходил к ним раз пять, переставляя в соответствии с картиной, складывал их, убирал со стола, чтобы потом вновь положить на свои места. — На картине они лежат так. Но если мы попытаемся расположить их зеркально… — произносит он, перекладывая монету, книгу и яблоко. Берилл бросается ему на помощь, нахмурившись, к ним подходит и Рубин. Но ничего не происходит.

— Возможно, нам нужно ответить на вопрос, — предполагает Селени.

— Прошу прощения, — ворчит Жермен.

— Он сказал, что, возможно, нам следует ответить на вопрос, — Лют предупреждающе смотрит на Жермена.

Берилл смотрит вверх:

— Какой вопрос?

— Вопрос на картине, — указывает Селени. — Почему ты находишься здесь? Может, это своего вида шифр, ответив на который, мы узнаем, как открыть замок.

— Что?.. Типа мы все по очереди должны сказать, почему мы здесь? Это смешно, — смеется Жермен. — Мы находимся здесь, потому что никто из вас дураков не может выбраться отсюда. Если ты не собираешься помогать, хотя бы не мешай работать взрослым.

— Я начну.

Все взгляды были направлены на Берилла. Он пожал плечами.

— Терять нечего, не так ли? — он чешет затылок и смотрит на грязный пол. — Я здесь, потому так захотел мой отец. И чтобы я получил то будущее, которого хочу.

Его слова были встречены кивками одобрения от нескольких парней.

Селени была следующей. И хотя ее руки тряслись, она произнесла низким голосом:

— Я нахожусь здесь, потому что хочу узнать, что такое Испытания Лабиринта.

— И я, — я смотрю куда угодно, только не на Люта. — А еще потому что хочу получить высшее образование.

— Я думаю, многие понимают, почему я здесь, — говорит Жермен. — Чтобы победить.

Все посмеиваются, потому что хоть он и дурень, зато честный.

— Очевидно, что мы здесь ради славы и любви, — произносит Сэм за себя и Уилла. Мы заливисто смеемся, поскольку и они говорят правду.

— Я здесь из-за квот, которые накладывают на рыбную ловлю, — тихо говорит Лют. — Мой брат… у него есть определенные потребности. И теперь, когда нашего отца нет, я должен заботиться о нем и нашей матери, — он смотрит на кожу на костяшках пальцев. — У меня нет никаких иллюзий, что я выиграю, но я должен хотя бы найти способ, чтобы заработать на лучшую жизнь для них, понимаете?

В комнате воцаряется тишина. Даже Жермен и Рубин перестают хихикать, а когда я перевожу взгляд с Люта на Винсента, последний смотрит на него с досадой. И Берилл… Лицо Берилла тоже выражает досаду, но по-другому. Клянусь, он сейчас заплачет.

Винсент фыркает.

— Ну, я здесь, потому что мои родители могли бы воспользоваться деньгами. Если мое будущее будет оплачено, это позволит им не жертвовать ничем другим. И я твердо чувствую свою ответственность за вклад мудрости и таланта в улучшение нашего мира.

Я внимательно смотрю на него. Это самый поверхностный ответ, который я когда-либо слышала от него. Как и все остальное в эти дни. Только оболочка, без сердца. В прошлом я бы потребовала от него настоящего ответа — лучшего ответа — правды от друга. Только мне уже все равно.

— Говорит, как дитя политика, — шепчет Уилл и Селени кивает.

Берилл смотрит на Рубина.

— Твоя очередь, парень.

— Не твое дело, почему я здесь. Но, чтобы доказать, что вы ошибаетесь — я здесь ради славы, — он поднимает руки и ждет. — И-и-и, как я и предсказывал… ваши сладкие признания ничего не сделали, чтобы освободить нас. Только зря потратили время, — он возвращается к столу рядом с Уиллом.

Жермен и Берилл снова возятся с панелью, а я занимаю место на полу, откуда могу изучать комнату и картину. Десять минут Жермен нажимает все комбинации, которые только могут прийти в голову, затем вскидывает руки и объявляет, что она сломана, и тоже падает на пол, а Винсент стает и тоже пытается делать тоже самое. Я закрываю глаза, чтобы отстраниться от них всех и сосредоточиться.

Кто-то толкает мою ногу и садится и, даже не открывая глаз, я знаю, что это Селени. Я чувствую, как у нее напряжены нервы. Я открываю глаза, чтобы уверенно ей улыбнуться — только это не она. А Лют.

Он секунд десять пристально смотрит на меня — достаточно долго, чтобы я моргнула, — затем отводит глаза.

Мой желудок ухает в бездну. Может, он все-таки знает, кто я.

Я украдкой бросаю на него взгляд и мой ответ, ясный, как день, отражается на его красивом каменном лице. Пока Винсент вводит еще несколько комбинаций цифр, Лют стукается своей ногой о мою и натянуто бормочет:

— Так это ты, слава Калдону.

Его губы дергаются.

— Часто одеваешься парнем?

— Не больше, чем ты.

Появляется легкая ухмылка.

Винсент отворачивается от клавиатуры и говорит комнате:

— Знаете, мой отец посоветовал бы никому не отдыхать, пока мы не разберемся с этим делом.

Улыбка Люта мгновенно исчезает. Он понижает голос.

— Уверен, его отец тоже посоветовал бы тебе следовать за своим кавалером.

Раздражение заставляет кровь бурлить в венах. У меня пересыхает во рту, и я начинаю шептать, что Винсент не мой кавалер, но взгляд Люта останавливает меня.

— Я видел твои страхи в лабиринте, — тихо говорит он. — Похоже, вы выбрали приятное будущее, мисс Теллур.

Приятное?

Встряхнув черной челкой, он поворачивает голову в сторону Винсента, но не отходит от меня. Сжав челюсть, с холодком в голосе он произносит:

— Оно того стоит. Уверен, твое будущее так же прекрасно.

Он шутит? О чем он говорит? Это был страх, а не мой выбор. Прежде чем я успеваю ответить на его грубость, он встает и подходит к Сэму, а я остаюсь гадать, что во имя короля Фрэнсиса с ним происходит. Я продолжаю смотреть, пока не ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд.

Я поворачиваюсь к Винсенту, он таращится прямо на меня. Глаза прищурены, светлые волосы идеально зачесаны. Он хмурится, затем переводит свое внимание на Люта.

Разозлившись на них обоих, я хлопаю по кепке, чтобы убедиться, что она все еще на месте, затем кладу голову на пол, потому что моему мозгу нужно отдохнуть от всех этих разговоров и глупых предположений Люта. Ну а Винсент — это Винсент, кем бы он ни был.

Их группа продолжает что-то бормотать, но я отключаюсь от них и мысленно возвращаюсь к словам Келлена, которые слышала уже три раза благодаря этой проклятой цифровой клавиатуре. «Верх, низ и все вокруг…»

— Почему ты здесь?

Мои плечи расслабляются на прохладном каменном полу.

— Верх, низ и все вокруг… — слова и цифры на картине меняют порядок в моем периферийном зрении.

Я еще немного поворачиваю голову, чтобы оказаться еще ниже, чем уже лежу, и, по какой-то причине, комната выглядит ярче с этой точки обзора. Фактически…

Я хмурюсь, сильнее натягиваю шапку на голову — и делаю стойку у стены, любуясь видом. Комната — почти точное зеркальное отражение самой себя вверх ногами — с цифровой панелью посреди стены, часами, которые теперь переворачиваются и, на самом деле, сама картина выглядит более точной.

— Почему мы здесь? — бормочу я.

— Эй, паренек, что ты делаешь? — спрашивает Жермен. — Сейчас не время для игр.

— Ш-ш-ш, — я поднимаю один палец, чтобы измерить расстояние между полом и потолком и картина висит просто идеально, чтобы это было совпадением. — Смотри. Почему мы здесь, а не… там? — я указываю на потолок.

Рубин стонет.

— О, — говорит Селени.

Это так просто, что я чуть не смеюсь от смущения. Как мы могли испробовать все комбинации, кроме очевидной? Я перевожу взгляд на парней.

— Джентльмены, кажется, мы должны…

Громкий удар сотрясает пол, за ним следует чье-то бульканье. Я падаю, переворачиваюсь на ноги и вижу Уилла, корчащегося на полу с пеной, пузырящейся из его рта. В следующую секунду на Рубина набрасывается Сэм — толкает его головой в грудь и сбивает с ног.

— Что за…? — рычит Жермен и набрасывается на Сэма, но Лют с Бериллом прыгают, чтобы остановить его.

Я карабкаюсь к Уиллу. Пена изо рта капает ему на шею и пол. Я наклоняю его голову набок, чтобы он не задохнулся, когда замечаю каплю крови на его дрожащей шее, словно его ужалили. Я хмурюсь и вглядываюсь в нее повнимательнее. Потом в него. Его симптомы очень похожи на…

Я поднимаю глаза. Рубин и Сэм катаются по полу, и кулак Рубина что-то сжимает. Лют тоже это заметил, потому что оставил Берилла и Жермена драться, бросился к Рубину и наступил ногой ему на запястье, достаточно сильно, чтобы намекнуть, что сломает его. Он наклоняется ко мне, а я торопливо разжимаю пальцы мальчишки, чтобы показать большую колючку толщиной с мой большой палец.

— Что это? — требовательно спрашивает Сэм.

Я поднимаю ее.

— Это шип живой изгороди, — говорит Селени.

— Таков был план твоих дружков? — кричит Берилл на Жермена. — Убить нас всех шипом?

— Надо использовать все, что дает Лабиринт, — говорит Жермен.

Берилл отступает назад и открывает рот, словно разучился дышать. Он сжимает руку в кулак и смотрит, готовый нанести удар, хотя улыбка Жермена говорит, что он будет рад.

— Достаточно уже, — Лют втискивает себя между ними.

Я роняю колючку, а Селени давит ее сапогом, пока сок не иссякает и не испаряется при прикосновении с воздухом, а я возвращаюсь к Уиллу. Его тело трясется все сильнее, и я нажимаю на пульс, чтобы проверить давление.

— Эй, Винсент. Не хочешь помочь? — говорит Селени и, когда я поднимаю взгляд, она смотрит на него и то, что он не двинулся со своего места у стены, где наблюдает с пассивным интересом.

Я начинаю выражать согласие с ней, но отвлекаюсь на слабеющее дыхание и пульс Уилла. У него аллергическая реакция — отек горла. Я поднимаю голову и осматриваюсь, но здесь ничего, чтобы снять отек или вскрыть ему трахею.

— Мы должны вытащить его отсюда. Ему нужна помощь. Думаю, яд может перекрыть ему дыхательные пути.

Я поворачиваюсь к Селени.

— Попробуй снова кнопки — нажми 1-9-8-8.

Она подскакивает, чтобы нажать на них и к сладости передышки вместо повтора голоса Келлена раздается звон и вся комната начинает трястись.

— Никому не двигаться, если он ошибается, — говорит Жермен.

Внезапно пол загрохотал, громко звякнула металлическая цепь, и вся середина дальней стены скользнула в сторону.

Глава 17

Еще один громкий лязг разносится по комнате и в тот момент, когда Берилл негромко вскрикивает, металлическая стена начинает снова опускаться. Лют и Сэм хватают Уилла за руки и тащат его за собой, а мы спешим протолкнуться внутрь, пока панель не упала и снова нас не заперла.

В тот момент, когда мы выбираемся, жужжание ускоряется, шестерня с лязгом становится на место и стена закрывается с глухим стуком, от которого вибрирует земля. Мы падаем на землю, задыхаясь и кашляя, и смотрим на ночное небо, усеянное звездами, на вершину горы, возвышающейся над частью Калдона, которую я не узнаю.

Звуки фестиваля в отдалении постепенно овладевают моим вниманием.

Я сажусь и замечаю массивную стену из камня и живую изгородь, простирающуюся позади нас, насколько я могу видеть в темноте. Я делаю паузу. Еще темно.

Нас не было всего несколько часов.

А ощущение, будто несколько дней. Мое тело уже молит о пощаде — не от теста на сообразительность, а из-за эмоционального стресса. Потому что, если к первому я была готова, то вот ко второму — нет.

Я оборачиваюсь в поисках Селены и Люта, но, вместо этого, мой взгляд натыкается на Сэма. Он оглядывается вокруг со странным лицом, которое становится безумным, когда он вскакивает, чтобы осмотреть округу.

— Где Уилл? Уилл! Кто-нибудь видел Уилла?

Мы с Бериллом, Лютом и Селени вскакиваем, чтобы осмотреть холм. Только что он был здесь, а в следующее мгновенье исчез. Селени подходит ко мне и шепчет:

— Мы не найдем его, Рен. Я уверена, что Холм вытащил его с экзамена.

— Почему никто не смотрел? — голос Сэма повышается. — Мы должны вернуться и…

— Его вытащили, приятель, — голос Люта спокоен, когда он становится перед Сэмом. — Лучше так, чем позволить ему остаться и, возможно, умереть. Если парень был прав насчет его реакции на сонный шип, твоему брату нужна была медицинская помощь.

Сэм откидывается назад и тяжело дышит, пока обдумывает логику Люта. Он прижимает к виску два пальца, и замирает так прежде, чем прочистить горло и поднять глаза.

— Тогда ладно. Но одному из вас лучше присматривать за ним… — он указывает на Рубина. — Иначе я убью его.

Губы Рубина кривятся.

— Эй, все честно — такова игра. Ничего личного.

Сэм поворачивается, чтобы ударить его, но Лют перехватывает его руку.

— Оставь его, Сэм. Он просто выбил его из соревнования, он не убил, — он смотрит в мою сторону. — Давайте минутку остынем.

Сэм соглашается, но продолжает сердито смотреть на Рубина, который пожимает плечами и оглядывается.

— Куда теперь, гении?

Берилл указывает на подножие горы, где в огромном озере, окружающем что-то, что кажется островом, отражаются звезды.

— Уже гораздо лучше, — говорит Винсент и делает глубокий вздох. — Что угодно, лишь бы на воздухе, парни.

— Ну, ну, ну, да неужели, — раздается голос. — Кажется, осталось еще несколько игроков.

Я поворачиваюсь и вижу группу парней, идущих к нам. Они все в поту и выглядят напряженными, но, все же, более расслаблены, чем мы в данный момент.

— Хотя мы могли быть единственными, кто остался.

Говоривший — высокий парень, наверное, такого же возраста и телосложения, что и Лют, но с акцентом и манерой говорить, словно он из одного из домов далекого северного лордства. Он оценивает нас.

— Все же, жаль. Учитывая, что конкуренция теперь вдвое выше, чем пару минут назад.

Жермен смотрит на группу позади парня.

— Смешно. Я не вижу конкуренции.

— О-о-о, — ворчат ребята.

— Громкие слова, приятель.

— Может, хотите это проверить?

Берилл поднимает руки.

— Нам не нужна драка. Мы только вышли, — он обращается к лидеру группы. — Не хотите рассказать, что за дела?

Парень кривит губы и продолжает изучать Берилла. Затем Жермена, Винсента и остальных. Через минуту он кивает на свою группу.

— У нас палатки на том склоне. Можете занять ту, что с другой стороны холма. — Он указывает на одинокую палатку справа от нас. — Теперь, если вы…

Воздух оглушительно гудит, от него дрожат барабанные перепонки, словно ожила сама атмосфера. Я съеживаюсь и закрываю уши, Селена и остальные делают то же самое.

— О, прекрасно, кажется мы все здесь. Хотя, некоторых из нас нет, — сквозь шум пробивается голос Келлена. Я хмурюсь и поворачиваюсь в поисках старика, но вижу только группу парней и свою команду.

— Где он? — кричит кто-то.

— Не знаю. Тс-с.

Звук рукоплесканий Келлена разносится по всей территории.

— Я упоминал, что вы заслужили отсрочку? Передышку — и я настоятельно рекомендую вам ею воспользоваться. Только остерегайтесь того, кто бродит по этим холмам, ибо сейчас стремятся убивать твари худшие, чем мои звери.

— Звучит многообещающе, — сухо говорит Винсент.

— Переживи ночь, а завтра твой путь будет свободен. Найди путь на остров, под которым ключ, что ты ищешь, он, может быть, близко. Но предупреждаю — попробуй сегодня или в сумерках — и ты рискуешь жизнью. А сейчас, возможно, вам стоит задуматься, насколько хороши ваши инженерные навыки?

В следующее мгновенье жужжание в воздухе исчезает, мои уши и кожу покалывает, как от морских ежей, а парни, которые только что смотрели на нас, карабкаются обратно тем же путем, которым пришли.

— Вы его слышали? Кричит высокий, — он сказал — остров. Посмотрим, есть ли там лодка!

Они серьезно? Они пойдут туда сегодня? — спрашивает Берилл. — Холм же сказал не делать этого.

Винсент пожимает плечами.

— Может они просто хотят занять лодку.

— Ага, но что, если она единственная? — Рубин смотрит на нас.

— Ты видел габариты большинства из них? — говорит Жермен. — Мы можем захватить их и их лодку. Кроме того… — он указывает на воду, где у линии деревьев видны блики от металлических мачт. — Я насчитал там, по меньшей мере, пять.

— Вопрос вот в чем — дожидаясь утра, мы сделаем то, что должны, или это часть теста? — Винсент смотрит на Жермена. — Мы должны рискнуть или эта вода действительно опасна?

— Почему бы нам не спросить у рыбака? — Берилл поворачивается к Люту, который уже пару минут осматривает остров и воду.

Лют кивает Сэму.

— При таком направлении ветра вы столкнетесь с довольно сильным течением. И хотя я не знаком с этим озером, в водах вокруг этих мест бывают опасные водовороты. Я бы не решился лезть ночью в любой водоем, который не видел днем.

Сэм кивает.

— Видел, как в прошлом году в один из них затянуло китобойное суденышко. Двое погибли.

— Мы говорим не об океане, а об озере.

Я игнорирую Винсента.

— Так вы двое рискнете или нет?

Лют и Сэм качают головами, и Лют говорит:

— Нет, если мы можем подождать несколько часов до рассвета. Было бы разумно, отдохнуть за это время, — он смотрит на Жермена и Рубина и бормочет. — Подозреваю, нам силы пригодятся.

Винсент раздумывает и кивает.

— Если вы, ребята, хотите подождать, я не против. Вы — эксперты по воде, а я устал. — Он поворачивается и, пригладив волосы, направляется к палатке.

— Плюс, я уверен, есть не один способ перебраться, — добавляет Селени. — Верно?

Она права. Холм сказал инженерные, а не просто гребные.

Когда ей никто не отвечает, я просто киваю и направляюсь за Винсентом. Потому что правда в том, что я тоже устала. И хочу пить и сходить в туалет.

— Странно, что никто не встречает Холма в обычной жизни, — Сэм следует за нами к небольшому лагерю по травянистому холму. — Словно Холм одновременно везде и нигде. Интересно, на скольких публичных мероприятиях он был, а никто и не заметил?

— Я уверен, что кто-то знал, — отвечает Берилл. — Иначе, как бы его пригласили? Я имею в виду, есть люди, которые должны знать, кто он — по крайней мере, кто-нибудь из парламента и университета. В конце концов, разве он не один из них?

— Я видел его, — тихо говорю я. Потому что я не уверена, что Келлен и Холм — один и тот же человек. — Однажды на вечеринке, у друзей.

Мне не нужно смотреть на группу, идущую позади меня, что бы почувствовать их шок и мгновенные вопросы. Селени поворачивается и смотрит на меня огромными глазами.

— Ты видел? — кажется, говорят они. Но она только шипит:

— Ты никогда не говорил мне!

Голос Берилла становится выше на октаву.

— У каких? Какой он был? Он говорил с тобой?

Я пожимаю плечами, будто не знаю, правда в том, что знаю я не так уж и много. — Он был таким же, как сейчас. Эксцентричным. Но и добрым тоже.

Жермен разражается смехом.

— Добрым? Что за описание? Ты говоришь, словно девчонка о своей маме.

Селени напрягается. Я не меняю шага, но корчу ей гримасу.

— Смотри, ты заставил его покраснеть, — смеется Рубин, но смех затихает в том момент, когда мы поднимаемся на вершину горы, где горит небольшой костер и установлен белый шатер.

На боку палатки гигантскими черными буквами написано четыре слова. Оформленные в том же стиле, что и на других этапах, которые мы прошли. На этот раз они спрашивают:

ЧЕГО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ?

— Пинту эля и поспать, — стонет Рубин.

— Облегчить мочевой пузырь, — говорит Селени максимально грубым голосом и быстро направляется к одному из многочисленных рядов низких кустов.

Жермен и Рубин направляются к другим зарослям, которые выглядят как кусты кровяника, переплетенного с липой. Я прищуриваюсь и подумываю, крикнуть им вслед, чтобы они не трогали ягоды, но они, наверное, тоже пошли облегчиться.

Винсент уже перемещается в палатке. Полог шуршит и из отверстия высовывается его голова, достаточно далеко, чтобы бросить к нашим ногам кучу свернутых постельных принадлежностей.

— Нашел вот, если кому-то понадобится.

Сэм бросается к одному из них и расправляет его прежде, чем мы успеваем подойти к костру. Из рулона вываливается емкость с водой. Он поднимает ее, отвинчивает крышку, затем плюхается на землю и снова оглядывается на каменное здание, из которого мы только что выбрались. Стиснув зубы, он переводит взгляд на кусты, в которых все еще прячутся Рубин и Жермен.

Я хватаю одну постель для себя, другую для Селени, и располагаю их так, чтобы мы лежали головами друг к другу. Закончив, я беру емкость с водой, которая была завернута в моей постели, и бреду в том направлении, в котором она пошла.

— Как ты? — шепчу я, приблизившись достаточно близко, чтобы облегчиться и не нарушить ее уединения.

— Честно? Я думаю, мы сошли с ума, Рен, — она издает дрожащий смешок, который тут же переходит в всхлип, и я понимаю, что она гораздо больше напугана, чем показывала.

Я заканчиваю, застегиваю брюки и протягиваю ей емкость с водой.

— Что случилось? У нас все прекрасно. Посмотри, как далеко мы зашли!

Она кивает.

— Дело не в этом. Да, это было ужасно, и я не смогла бы добраться сюда без тебя, но… — она поднимает испуганное лицо. — Мне только что пришло в голову, что, не смотря ни на что, нас поймают. О чем я тогда думала? Я была так сосредоточена на том, чтобы попасть внутрь, что не думала, как отсюда выйти! Когда я проиграю, меня разоблачат, и что будут делать мои родители? Что подумают Берилл и его семья?

Ох.

Но сейчас уже немного поздно.

— Послушай, — рычу я, чтобы она пришла в себя. — Истерика сейчас ничего не исправит. И ты даже не знаешь, разоблачит ли нас мистер Холм. До сего момента он выгнал уже достаточно людей, но мы все еще здесь. Насколько нам известно, он точно знает, кто мы такие, и все же допускает это. Поэтому, он может сохранить твою личность в тайне даже, когда ты вылетишь. В любом случае, фактически, мы зашли очень далеко, в то время как половина участников уже вылетела. Это о чем-то говорит. А значит, тебе нужно собраться с мыслями и взять себя в руки, ради Бога.

Она сглатывает. Затем делает глубокий вдох, выпячивает подбородок и кивает.

— Хорошо. Это верно, — она открывает емкость с водой и делает большой глоток прежде, чем вернуть его.

— Хорошо, — я поднимаюсь. — Теперь, ты будешь в порядке?

— Да. Кроме того, я ненавижу то, как эти парни обращаются с Бериллом. И как они поступили с Уиллом? Мои родители были бы шокированы. И родители этих парней должны быть тоже, — она машет рукой в их сторону, когда мы спускаемся к палатке. — И ты же понимаешь, если бы это была группа женщин, они бы уже разбили лагерь, приготовили ужин и проверили лодки, ведь так?

Я хихикаю, затем наклоняю голову, раздумывая.

— Зависит от того, за что они боролись бы.

Ее тон становится серьезным.

— Я понимаю, что вряд ли удержусь здесь, Рен. Но я наблюдала за Жерменом и Рубином — они еще не закончили. Они планируют что-то большее.

— Значит хорошо, что мы вместе.

Она смотрит на меня с веселым выражением лица.

— Я и за Винсентом наблюдала. И… мне кажется, он может быть с ними заодно.

Я останавливаюсь. О. Я прикусываю губу и молчу, главным образом потому, что не знаю, что и думать. Кроме того, что она очень редко ошибается. Я киваю.

— Понятно.

А потом мы подошли к лагерю, где Лют и Берилл расстелили свои постели рядом с Сэма и нашими постелями вокруг костра, в котором уже бушует пламя.

Словно в подтверждение слов Селены, большая горсть ягод кровяника собрана и сложена возле палатки.

Я поворачиваюсь к парням.

— Ребята, вы их не трогали?

— Нет, но Жермен пытался заставить нас их съесть, — Сэм морщит лоб и кривит лоб. — Сказал, что они с Рубином нашли еду и даже притворились, что съели немного. — Он качает головой. — Можно подумать, мы полные дураки.

Берилл отнимает от губ емкость с водой.

— Стой, почему? Что случится, если съесть их?

— Их используют для быстрого умерщвления покалеченных животных. — Лют смотрит на Селени, изучая ее мгновенье, затем бросает взгляд на меня. — Трое Верхних отправились осмотреться.

Сэм засовывает руки в карманы и выглядит сердитым.

— После того, как захватили палатку.

Я коротко киваю — хотя не знаю, отвечать ли на его немой вопрос, Селени ли это, но да, она в порядке. И хоть это не было важным, я отметила, что Берилл не был включен в компанию Верхних. Он здесь, с нами. Более того, кажется, он доволен этим.

Я опускаюсь между Бериллом и Селени и пытаюсь оценить, как он держится. Был ли он готов к такому? Такого ли ожидал? Берилл оглядывается при каждом звуке. Словно прислушивается к существам в темноте. «Те, кто стремится убивать», — сказал Холм.

Я вздрагиваю и протягиваю руку, чтобы подбросить еще одно полено в костер, прежде чем снова увидеть слова на пологе палатки. Чего же ты хочешь?

Лют сидит под ними с полузакрытыми глазами, но его тело достаточно напряжено, чтобы сказать мне, что он полностью проснулся и оценивает происходящее. Я изучаю его, пока Селени зарывается в свою постель так, что на виду остается только лицо.

— Разбуди меня, когда придет время расшифровать очередную загадку, — бормочет она.

Из другого лагеря доносятся громкие голоса и смех, а через несколько минут подходят Винсент, Жермен и Рубин.

— Ребята, вы пропускаете, — говорит Рубин. — Винсент заставил Жермена рассказать, как он уговорил мисс Чемберлинг позволить ему себя поцеловать. — Он хихикает и ныряет в палатку. Потом останавливается и машет Бериллу. — Давай, приятель. Присоединяйся к нам.

Когда Берилл игнорирует его, он пожимает плечами.

— Как хочешь. Многое теряешь, — исчезает внутри.

— Какой педант, — говорит Сэм. — Все они. Они выиграют и закончат так же, как и их отцы — высокомерные дураки. Знаете, что отец Джека сказал нам, что мы должны убрать их, пока у нас есть шанс? — его резкий смех звучит так, словно ему очень хотелось бы выбрать этот вариант.

Щеки Берилла бледнеют при свете костра, но он остается непривычно спокойным. Его карие глаза сосредоточены на углях.

Еще один взрыв смеха из палатки заставляет нас снова подпрыгнуть. Кто-то пустил газы. Селени морщит нос и шепчет:

— Удивительно, что у кого-то из них вообще есть девушка.

Как по команде их разговор переходит на девушек, и Селени смотрит на меня, когда Винсент говорит:

— Всегда есть мисс Смит, если ты никому не нужен.

Жермен хихикает.

— Думаю, я лучше пойду к твоей маме, а это о чем-то говорит.

— А как насчет сладкой рыбки, мисс Пэриш? — добавляет Рубин.

— Ну, ты даешь. Кто не хочет испытать с ней шанс? Но единственный парень, которого она замечает, тот мальчишка из Кингсфорда.

Я замираю. И стараюсь не показать, что моя кровь только что зажгла огонь вокруг моих костей. Говорившим был Винсент.

— А как насчет тебя, Берилл? — Кричит Жермен из палатки. — Как тебе Лаура Пэриш? — Они все смеются, а потом неожиданно выходят, спотыкаясь, и садятся рядом с Сэмом, Лютом и Бериллом, явно не замечая, что у всех троих ребят напряглись плечи и сузились глаза. Даже Берилл выглядит готовым к драке.

— Нет, Берилл уже выбрал свою девушку, — говорит Рубин. — Селени все для него сделает — не так ли?

— Не говори так о ней, — рычит Берилл.

— Что не имеет смысла, потому что, без обид, Берилл, она намного выше тебя по статусу. Даже если твои родители не в восторге от нее.

— Предлагаю вам закончить этот разговор, пока он не зашел слишком далеко.

Лют поднялся со своего места и небрежно засунул руки в карманы, хотя его глаза потемнели от гнева.

— Дело не в том, что они не любят ее, — тихо говорит Берилл. — Просто они не знают ее.

— Потому что они слишком высокомерны для собственной выгоды. Они не хотят общаться даже с родителями Винсента, а его отец — чертов председатель парламента, — ворчит Жермен. — Или, может, мы чего-то не знаем о мисс Лейк. Ты влюбился в нее, потому что должен был, а, Берилл?

Отблески огня на камнях заставляют щеки Берилла покраснеть.

— Не говори так о мисс Лейк.

Винсент усмехается, а Селени застывает в своем одеяле рядом со мной. Я начинаю говорить, но ее рука резко останавливает меня. Она сжимает мою руку, давая понять, что хочет послушать.

— Или что? Что мы должны знать, Берилл?

Берилл встает рядом с Лютом, его голос дрожит.

— Я еще раз прошу тебя вспомнить, что ты говоришь о ней.

Винсент поднимает руку, чтобы потереть подбородок и смотрит прямо на Люта. И медленно говорит:

— В таком случае, как насчет того, чтобы поговорить о мисс Теллур?

Жермен хихикает и поднимает бровь.

— Я слышал, ты, наконец-то, предложил ей официально встречаться. И я не виню тебя — эта девушка — фейерверк. Как далеко ты продвинулся с ней?

Винсент не сводит глаз с Люта, на его красивом лице играет легкая улыбка.

— Не так уж далеко, скажу я вам.

Моя грудь замирает. Я не могу дышать. Чувствую, как мое лицо заливается краской унижения, и я начинаю вставать, но Селени крепче сжимает мой рукав, чтобы пригвоздить меня к сиденью.

— С этого момента я буду очень внимателен ко всему, что ты скажешь, — предупреждает Лют. — Рен Теллур лучше любого из вас, а мне бы не хотелось, чтобы ты ушел отсюда в гробу. — Пламя освещает его кипящее яростью лицо.

— Думаю, что могу говорить о мисс Теллур вполне прекрасно, — Винсент морщит нос. — Тем более что она, предположительно, не представляет для тебя интереса, — он наклоняет голову. — Или… представляет?

— Жаль, что ее тело не слишком женственное, — Жермен принимает вызов. — Но, черт возьми, ее ум и этот лукавый рот. Она может помочь тебе в карьере.

Винсент не сводит глаз с Люта. Лишь поднимает бровь.

— Именно к этому я и стремлюсь. Плюс, если она на половину такая дикая в…

Лют бросается через костер и бьет Винсента кулаком в челюсть. Винсент отступает, Рубин и Жермен бросаются к Люту, но Сэм уже рядом с ним, замахивается на них.

— Эй, эй, эй! — мы с Селени вскакиваем — ее лицо горит от ярости. Но Берилл встал между ними и расталкивает их. Я никогда не видела его в такой ярости.

— Хватит, — рявкает он. — Все успокойтесь! Не стоит продолжать.

К моему удивлению, парни повинуются — даже Жермен. Они, запыхавшись, отскакивают назад, и смотрят друг на друга. Винсент, Жермен и Рубин с одной стороны, Берилл, Сэм и Лют — с другой.

Винсент откашливается и смотрит на них, словно оценивая их крепость. Затем кивает и в следующее мгновенье, опускает руку, отмахиваясь от них.

— Ладно, ребята. Он прав. Нет необходимости затевать это сегодня, — он поворачивается и начинает уходить, затем быстро, как молния, останавливается и наклоняется к Люту.

— Но мы с тобой еще не закончили. Ни в коем случае. — Затем Винсент заходит в палатку, и остальные следуют за ним.

Я сглатываю и не смотрю ни на кого из них, чтобы выражение лица не выдало меня. Вместо этого, я смотрю на огонь и представляю, будто ничего этого не слышала, и мои глаза не пытаются смахнуть слезы. Я не могу позволить себе сейчас разрыдаться. Не здесь. Не перед ними. Не в свете огня, выглядя усталой и не выспавшейся. По крайней мере, пока.

Я сижу в тишине приближающегося рассвета, пока огонь не погаснет, и сверчки не перестанут петь. Дыхание ребят замедляется, слышится чье-то похрапывание. Поднявшись, я карабкаюсь по гребню, ищу место, где смогу перевести дыхание.

Но чувство спокойствия не приходит. Глубоко вздохнув пять раз, мое тело непрерывно начинает трястись как в лихорадке. Потому что я понимаю, что хотя мне плевать на мнение Винсента и Жермена обо мне, но я не могу забыть, что Лют и Сэм услышали все.

Возможно, они в некотором роде думает обо мне так же.

И возможно… просто возможно, отчасти они правы. Я хорошо притворяюсь таким мальчишкой, как они, но не могу понять, кто же на самом деле я.

Я хмуро смотрю на палатку, где виднеются слова Келлена. Чего хочешь ты?

«Чего же ты хочешь, Рен? Что хочет бесформенная девушка?»

Я опускаю глаза, взгляд падает на Люта. Точнее на то место, где он должен быть. Я наклоняюсь вперед и понимаю, что он исчез. Дуновение ветра и треск ветки намекают, что я не одна. Я оборачиваюсь, готовая встретиться с любым упырем, мальчишкой или неземным существом, но передо мной стоит Лют.

При свете луны на его лице отражается нежность и сила. Приходится приложить максимум усилий, чтобы не просить его не думать обо мне плохо. Ведь я прячусь здесь так долго, чтобы привести нервы в порядок.

— Надеюсь, вы не против компании, мисс Теллур?

В груди становится жарко, я дрожу еще сильнее. Нервно глотая, я смотрю на него. Я не знаю, хорошая ли это идея. Нужно узнать, какой у него настрой.

— Это зависит… — тихо говорю я, — кто спрашивает?

Он удивленно поднимает бровь:

— Прошу прощения?

— Дружелюбный ты или Странный Лют, который злится каждый раз, когда рядом оказывается Винсент? Я по горло сыта мужской глупостью со вчерашнего вечера.

Вероятно, это было несправедливое отношение к нему, ведь из-за меня он ударил Винсента. Но сейчас мне не до психологических игр.

Прикусив губу, он опускается на землю в двух шагах от меня, его челка сползла на одну сторону.

— Прости за это. Они говорили грубо и неправильно. И говорили неправду, — разозлившись, он сжал челюсть. — Рен, ты достойна победить в испытании даже больше, чем они.

Понадобилось мгновение, чтобы до меня дошел смысл сказанного им. Его слова для меня — целебная мазь, они изгоняют ту боль, которую я ненавижу. Я расслабляюсь, и становится легче дышать. Я не обхожу стороной тот факт, что он обращается ко мне по имени.

Не глядя на меня, он продолжает:

— Хотя я могу задать тебе тот же вопрос. Я знаю одну версию Рен Теллур, которая обсуждает трупы, оттирает кровь с моего пальто и, замаскировавшись, участвует в мужском состязании. Другая ее версия выходит замуж за того высокомерного педанта. Рискну предположить, по финансовым соображениям…

Я поворачиваюсь и смотрю на него в замешательстве. Я сжимаю челюсть, пытаясь не сказать чего лишнего. Интересно, зачем?

— Мистер Уилкес, могу Вас заверить, Вы ошибаетесь. И я не одобряю такие предположения.

— Приношу извинения. Сама идея, что ты добиваешься его из-за любви, была довольно нелепой. Поэтому я подумал про место в обществе. А учитывая, что его отец ввел ограничения на ловлю в порте, естественно я не поддерживаю…

— Остановитесь, — я поднимаю руку. Дрожь пробирает все тело. — Просто… перестаньте, — я трясу головой, мой голос тоже дрожит. — Ни один мужчина не будет говорить за меня, мистер Уилкес. Не Вы и тем более не мистер Кинг. Я никогда не говорила о своем стремлении быть с ним, это Вы придумали сами. И к Вашему сведению, у меня нет желания связывать себя узами с мистером Кингом. Лучше бы я вышла замуж за… козла. И как уже было сказано, мне хватило мужской глупости для одной ночи. Если Вам нечего добавить, боюсь, Вам стоит уйти, — добавляю я мрачным тоном.

Выражение его лица менялось с жесткой неприязни на гримасу абсолютного спокойствия. Его глаза похожи на океан звезд. Люд приподнимает бровь и не говорит ни слова.

Я нахмурилась еще больше.

— Ну и?

Он мотает головой и издает смешок, вокруг его глаз я вижу маленькие морщинки.

— Рен Теллур, ты самая странная женщина, которую я встречал.

— Если это извинения, то они ужасны.

— Я прошу прощения, что поверил словам Винсента, не спросив тебя. Здесь ты права, это было лишь ошибочное предположение.

— Ты забыл об оскорблениях. Но все равно спасибо.

Он потирает подбородок.

— Но ты, и правда, странная.

Я подняла на него взгляд.

Засмеявшись, он откидывается назад, опустив локти на траву.

— Это комплимент! Посмотри на себя, ты даже волосы отрезала. Ради всего святого, что ты здесь делаешь?

— В Лабиринте? Доказываю, что могу пройти его.

— Именно, — он поворачивает голову в мою сторону. — Неукротимая. Так бы тебя назвала моя мама.

Я бросаю в него травинкой.

— Возникает ассоциация с океаном с непрекращающимся штормом, в котором водятся сирены.

На его лице появляется улыбка.

— Можешь предположить, почему я так его люблю?

Я замираю.

Он опускает взгляд и смотрит на озеро.

Через мгновение он прочищает горло, голос его звучит неровно, сухо.

— Так ты не будешь возражать, если на днях я накажу мистера Кинга еще одним крепким ударом?

Тепло разливается по моей груди и животу.

— Конечно. Возможно, я помогу тебе в этом.

На мгновение лицо его озаряет улыбкой, но вскоре выражение лица становится серьезным. Он наклоняет голову и встречается со мной взглядом. Было в его манере что-то дикое, решительное, непоколебимое.

— Прости меня, Рен.

По неизвестным мне причинам, в горле появляется ком. Будто он прикладывает мягкий, заживляющий бальзам на раны, о которых я уже успела забыть. Я хлопаю ресницами и перевожу взгляд на озеро, затем на потухший огонь и палатку.

Палатка и эти слова.

Чего ты хочешь?

Я хочу, чтобы мама выжила.

Я хочу получить право на достойное обучение.

Я хочу быть женщиной-ученым.

Я хочу быть творцом своего счастья.

Я хочу…

Я смотрю на Люта, лежащего пластом на земле. Руки его под головой, он смотрит на звезды. Тепло вспыхивает и обвивает, проникая в мою кровь и посылая тепло по венам к коже. Я мягко наклоняюсь и целую Люта в щеку. Он замирает. Отклонившись назад, я пытаюсь уловить его реакцию. Он выглядит удивленным.

Мгновение спустя его взгляд падает на мои губы. Как покрытое туманом болото на еще не проснувшейся земле тяжелеет его взгляд. Я изучаю его губы, они действительно анатомически прекрасны.

Затем он подносит руку к моему лбу и убирает в сторону челку. По телу проходит электричество, смешанное со спокойствием. Как дикий огонь, бегущий по тихому морю.

Он проводит пальцами по моей щеке и кладет руку на подбородок. Теперь мы оба дрожим. А затем я касаюсь его губ своими, он отвечает на поцелуй, и это самое приятное ощущение, которое я когда-либо испытывала. Будто поднимается ветерок, и по телу бегут мурашки, мне тепло и уютно.

Я запускаю руки в его волосы, провожу по его лицу, пока не добираюсь до его шеи. Чувствую его пульс, похожий на утренние приливы. Мое сердцебиение такое же сильное. Еще минута, и я отстраняюсь. Кажется, что удары настолько сильные, что слышны в палатке.

Я краснею, что служит причиной его улыбки с ямочками на щеках. А мне хочется рассказать ему, что происходит с телом человека после смерти, но крик поднимается со стороны острова.

Лют привстает, я, надеясь на объятие, поспешно сажусь рядом.

Как будто ответ на стоны упырей, по озеру прокатывается тихий крик, из-за которого волосы встали дыбом.

Лют смотрит на меня:

— Видимо, в озере водятся сирены.

Я содрогаюсь. Похоже, они догадались, что мальчишки пытались добраться до острова.

Глава 18

Наконец, крики сирен стихают, мы с Лютом просидели вместе до самого рассвета. Рядом с ним, руки сплетены между собой, прислушиваясь к иным обитателям и следя за лагерем внизу.

Не уверена, задремала ли я рядом с ним, но я резко очнулась в холодном поту от нахлынувших воспоминаний, который сейчас казались давним сном. Винсент изучал мутирующий вирус, вызывающий странное поведение и смерть у скота. Я работала над пробой антибиотика, созданного мной и Па из легочной жидкости.

— Эй, Рен, смотри сюда, — в его одетых в перчатки руках находилась игла. Поманив меня вперед, чтобы я оценила его навыки, он ввел вирус в чашку с чистой коровьей кровью. За доли секунд вирус начал атаковать и растворять мембраны здоровых клеток.

Я уставилась на него. Это было невероятно. Отвратительно, конечно, но непостижимо, как такие маленькие организмы могут действовать сообща, как армия, готовящаяся пойти войной на здорового хозяина.

Ухмылка появилась на его лице, его золотые волосы соскользнули по щеке.

— Нужно протестировать его против твоего антибиотика.

Я засмеялась и покачала головой.

— Ты же знаешь, что не выйдет. Кроме того, твоему отцу наверняка интересно, где ты сейчас пропадаешь.

Наклонившись, он подмигнул мне.

— Мой отец — глава парламента. Ему все равно, где я, пока мы с тобой улучшаем свои знания.

Я моргаю и чувствую, как воспоминания снова возвращают обиду из-за поведения Винсента прошлой ночью. Возможно, я никогда его не любила как мужчину, но как друг он был незаменим. Или же это лишь мои мечтания.

Лют ворочается рядом со мной:

— Ты в порядке?

— Да, — скрещиваю руки на груди, тем самым даю понять, что не хочу говорить об этом. Чувствуя мой настрой, Лют просто обнимает меня, и мы сидим молча, пока воспоминания не исчезнут и лучи солнца не заскользят по восточному горизонту. Утро расцветало в прекрасном пении птиц.

Поднявшись, я чувствую, как затекли мышцы в пятидесяти разных местах. Судя по выражению лица Люта, он испытывает те же ощущения. Он берет кепку и надевает мне на голову, сопровождая свои действия быстрым и застенчивым поцелуем в лоб. Мы спешно возвращаемся в лагерь, пока остальные нас не хватились. Я бужу Селени, Лют толкает локтем Берилла и Сэма.

— Ветер благоволит нам, — шепчет он Сэму. — Но здесь будет сильное течение.

Кивнув, Сэм встает и отворачивается, чтобы справить нужду.

— Нужно поработать над парусами.

Я съеживаюсь и отвожу глаза. Подойдя к палатке, я постукиваю прежде, чем войти.

— Мистер Кинг, мы…

Я замираю.

Жермен, Рубин и Винсент пропали.

Что за? Их постели были не расправлены.

— Э… — я открываю шире вход и внимательно смотрю на склон. — У нас проблема. Высшие ушли.

Я смотрю на Люта. Как они могли уйти, не заметив нас?

— Идиоты, — зарычал Сэм. — Давно их нет?

— Видимо, довольно давно, — Селени указывает на склон крутой горы, половину которой уже преодолели три Высших, прокладывая себе путь к озеру. Если быть точнее, к берегу, где рядом с ивами пришвартованы лодки. Четыре других парня уже там, пытаются толкнуть одну из них в воду. Видимо, не все из другого лагеря потащись карабкаться ночью.

— Ребятишки даже не могут установить подходящую мачту, — Сэм завязывает брюки и, повернувшись, смотрит на нас. В следующую секунду он начинает спускаться за ними по склону.

Мы хватаем свои бутылки с водой и карабкаемся вслед за ними, и нам не требуется много времени, чтобы понять, что расстояние с горы вниз гораздо дальше, чем кажется. Мы несемся и скользим вниз по крутому травянистому склону, и через дюжину минут нас бросает в пот. К тому времени, как мы почти приблизились к Высшим, они добрались до лодок. Они забираются в одну, потом в другую.

— Быстрее! — кричит он и указывает на третью лодку. Через несколько секунд, оттолкнув ее от берега, они заходят в воду, чтобы забраться внутрь. Рубин оборачивается и машет нам с ухмылкой, сияющей, как яркий день.

— Знаете, я и в правду начинаю их ненавидеть, — говорит Берилл.

Преодолев еще десять шагов, наши уши достигает звук взрыва. Лодка, в которую они сразу забрались, была поглощена дымом. Вспышка пламени поднимается вверх и охватывает паруса, спустя тридцать секунд от лодки совсем ничего не остается. Видимо, они использовали угли с костра.

Только Селени указывает на две другие лодки, как раздается крик. Оглядываясь, мы видим трех ребят из другого лагеря, бегущих позади нас.

Еще больше зайдя в воду, Берилл всем весом навалился на корму.

— Эта не подходит. Кто-то добрался до нее первым, — Люк указывает на льющийся внутрь лодки поток воды. Присоединившись ко мне и Сэму, мы начинает топить ее со всех сил.

— Не хочу прерывать вас, но уберите руки от лодки, или ваш друг пострадает, — произносит чей-то голос, сопровождаемый визгом Селени.

Резко обернувшись, мы видим, как один из трех парней прижимает к себе Селени, в другой руке держит кровопускающие ягоды, и поднеся ее ко рту девушки.

— Ого, вы издеваетесь, ребята, — говорит Сэм. — Отпустите его. Мы можешь вместе поплыть на лодке.

— Так говорил один мертвый идиот из нашего лагеря, съев ягоды, которые вчера ему дали ваши друзья. — Он дергает голову Селени назад, поднеся отраву, как можно ближе к ее рту.

Ее глаза расширяются, дыхание учащается, она резко дергает ногой, целясь либо в его мужское достоинство, либо в голень. Но он уклоняется, затем делает вид, что собирается зажать ей нос.

— Жизнь за жизнь. Либо отдайте нам лодку.

Селени отыскивает меня взглядом. На ее лице страх смешался с уверенности в его блефе. Глазами она указывает на его трясущиеся руки. Я хмурюсь, ведь она права. Это мальчик никогда не убивал человека, по его виду можно сказать, что испуган в равной степени с остальными. Прикусывая губы, я просчитываю шансы нашей с Селени правоты.

— Ладно, забирайте, — Лют убирает руки и отходит от лодки, взглядом командуя нам с Сэмом поступить так же. — Мы наедем другой способ.

— Но…

— Мы найдем другой способ, — обращается Лют к Сэму.

— Правильный выбор, — говорит парень, держащий Селени. Он кивает остальным ребятам, они быстро бегут мимо нас, чтобы забрать лодку. Когда они полностью спустили ее на воду, парень спиной потащил Селени к лодке, и прежде чем запрыгнуть внутрь, он освобождает ее и выбрасывает ягоды.

Тройка парней освобождает паруса, ветер взбивает и надувает их. И через мгновение они следуют за Винсентом, Жерменом и Рубином, чья лодка качается на волнах в тридцати футах от нас. На расстоянии шестидесяти футов от них первое судно с другими парнями проплывает уже четверть дистанции между нами и островом.

Тихо выругавшись, Сэм осматривает берег.

— Мы бы их сделали.

Селени удовлетворительно кивает, натирая свои трясущиеся руки.

— Он был напуган больше меня.

— Что делает его еще опаснее, он не может здраво мыслить, — произношу я.

Искоса я смотрю на Берилла. Он стоит на одном месте вот уже несколько минут, таращась на Селени. Он, потирая шею, смотрит на меня, затем поворачивается обратно к воде и быстро стягивает с себя рубашку.

— Полагаю, нам придется плыть.

— В озере сирены, — одновременно говорим мы с Лютом.

— Предлагаю использовать эти доски для плота, — говорит Сэм, осматривая лодку на воде.

— Это же займет время, — Селени уставилась на обнаженный торс Берилла, который, на удивление, оказался довольно накачанным.

Подняв бровь, я поворачиваюсь и осматриваю берег и нашу базу с еще дымящимися углями, белой палаткой и черными словами, слишком маленькими, чтобы их увидеть, но все же всплывающими в моей голове: «Что ты хочешь?»

Палатка дрожит на ветру, я практически могу слышать шелест веревок и белой ткани.

Так похожих на паруса лодок.

Я прищуриваюсь.

— Лют. Что произойдет, если мы привяжем парус не к лодке, а к человеку?

Он прослеживает мой взгляд и с удивленным видом начинает осматривать палатку. Я могу видеть, как шерстинки работают у него в голове. Через мгновение он кивает.

— Вообще, это может сработать. Вы трое займитесь расчетами, пока мы с Сэмом разберемся с палаткой.

Восемнадцатью минутами позже мы стоим на вершине склона. Селени, Берилл и я оцениваем размер парусов и длину веревки, пока Сэм и Лют разбирают еще три палатки, две из которых они притащили из соседних лагерей. Закончив, они связывают веревки и ткань морским узлом, пока не выходит что-то среднее между воздушным змеем и праздничными шариками, за которыми мы наблюдали прошлой ночью.

— Разделимся согласно весу и размерам, — Лют протягивает мне веревку. — Сэм и я возьмем вас, потому что вы полегче. Берилл, тебе придется лететь в одиночку. Ты справишься?

Бериллу нужно отдать должное, он умело скрывает любое проявление страха. Наклонив голову, он начинает завязывать веревку, которую Сэм намотал ему на руки и вокруг груди. Я наблюдаю за новой отважной версией Берилла. Что на него нашло? Похоже, Селени думает о том же, ведь на лице ее светится восхищение. Она не двигается с места, пока я не подталкиваю ее к Сэму.

Как только Лют привязывает шароподобный парус к себе и затягивает мои веревки, он притягивает меня к себе. Спина к груди, талия к талии, мои бедра к его. Он натягивает веревку достаточно долго, чтобы убедиться, что мы плотно связаны. Затем, наклонившись ко мне, шепчет:

— Ты готова, Рен Теллур? Шагай вместе со мной.

Только я хотела спросить, что он имел в виду, как внезапно он начинает бежать и спрыгивает с крутого холма. Это была проверка, чтобы понять, как быстро и с какой части склона мы должны прыгнуть, чтобы поймать идеальный порыв ветра. Получилось намного выше и быстрее, чем мы могли предположить, поэтому приземление наше включало в себя бесчисленное падение вниз лицом. Та же ситуация была у остальных ребят.

Но к тому времени, когда солнце поднялось достаточно высоко, затапливая своим теплом небольшую долину, мы уже действительно поверили, что задуманное может сработать. В любом другом случает — смерть.

— Скрестим пальцы, — бормочет Лют. И на этой ноте мы вместе с Сэмом, Селени и Бериллом делаем финальный забег. Случившееся дальше больше походило на магию. Прямо перед тем, как достигнуть второго уступа скалы, воздушные потоки подхватывают паруса и расправляют их, позади нас. Затем они подрывают нас с земли, и мы взлетаем на десять футов от земли. Преодолев горы, мы летим над водой.

Сэм улюлюкает, а я и Лют заливисто смеемся. Даже высокочастотный крик Берилла вскоре превращается в вопль возбуждения и гордости. И на мгновение, когда теплота и дух Люта переплетается с моим, я понимаю, что хочу чувствовать это всю жизнь. Навеяло воспоминания, как Ма и Па играли на берегу моря. Их смех, волосы в соли и долгие часы с обвораживающей улыбкой мамы. Я хихикаю, хотя глаза наполняются слезами из-за пронизывающего ветра и приносящих боль воспоминаний.

Я концентрируюсь на радостном крике Сэма, но он прерывается воплями Селени. Она призывает посмотреть вперед, там внизу лодка, отобранная у нас тремя мальчишками, попала в водоворот. Мы смотрим, как они пытаются отрегулировать паруса. Но поток воды слишком силен, и уже через минуту они начинают беспомощно мельтешиться и орать друг на друга.

Мы пролетам мимо них. Преодолев половину пути, Лют, наклонив голову ко мне и прикасаясь губами к моему уху, шепчет:

— Должен признаться, я не был до конца уверен, что это сработает.

Повернув голову в сторону, я пытаюсь посмотреть на него:

— Тогда зачем ты согласился?

Я улавливаю его мягкий смешок:

— Умереть в одиночестве или с опасной девчонкой, привязанной к моему телу? Звучит, как хороший способ уйти на покой.

Я смеюсь и отмечаю, что, если мы упадем, он будет подушкой и потому умрет только один из нас. Затем я указываю вперед — на первую отплывшую лодку. Они так близко от берега, что могут дойти до него пешком, но ее атаковали две сирены в попытках залезть в внутрь.

Я берусь за веревки, обвязанные вокруг моей груди, и немного наклоняюсь вперед. Я никогда раньше не видела океанских упырей так близко и по спине пробегает холодок. Это сочетание красоты и ужаса. Полурыбы-полуженщины с мерцающей, словно голубое небо на свету, чешуей. Но их волосы и глаза напоминают полуразложившиеся трупы.

— Они все такие? — кричу я.

Он кивает и прижимается губами к моему уху.

— Легенды гласят, что это были женщины, принесенные в жертву морю, которое спасло их, превратив в рыб. Их человеческие половины продолжают разлагаться, в то время как нижние части бессмертны. С тех пор они мстят людям.

Я киваю и смотрю, как мальчишки в лодке сворачивают паруса и вырываются из лап женщин-рыб, выводя лодку на сушу.

— Лодка Винсента тоже только что прибыла! — слышу слабый крик Берилла и смотрю влево, где трое Верхних выскочили из нее и быстро исчезли в лесу.

— Куда? — окликает Сэм.

Перед нами простирается полог густой низкой зелени, словно лужайка из деревьев. Лют дергает за одну из веревок, и ветер тащит нас вверх, открывая лучший вид на лесистый остров и не давая врезаться в ветви, к которым мы быстро приближаемся.

Сэм и Берилл делают то же самое, и минуту спустя в поле зрения появляется каменное строение. Оно похоже на большую белую спираль, закрученную прямо посреди леса.

— Цельтесь туда, — кричит Лют остальным, на что Селена активно кивает и указывает вниз на две группы ребят, которые, похоже, тоже направляются туда. Они несутся через листву, словно дикие звери и я едва могу разобрать их крики друг другу: «Держитесь тропинки».

— Мы приближаемся слишком быстро, — вскрикивает Берилл и мой желудок сжимается, потому что он прав. Несмотря на все тренировки, к посадке мы не подготовились.

— Цельтесь на тропинку впереди того места, где они бегут! Вокруг нее поляна, — кричит Лют в ответ. — Сложите руки вместе и потяните левую сторону вниз, будто подрезаете паруса. Спуститесь как можно ниже к земле, и, надеюсь, вы зацепитесь за ветку! Или убьетесь, — добавляет он так, чтобы услышала только я.

Прежде чем я успеваю крикнуть, что это небезопасно, Лют уже показывает Бериллу на примере, как это делается. Слова застревают у меня в горле, когда он опускает нас прямо к деревьям и внезапно появляется поляна. Спиной я чувствую, как Лют напрягает мышцы, когда наклоняет нас вперед, и на его руках пульсируют вены. Он говорит:

— Начинай бежать на счет три.

А затем я бегу, и он бежит, и вот мы уже не бежим по воздуху, а спотыкаемся и ударяемся о землю и это нечто среднее между землетрясением и падением на тебя дома.

Мы останавливаемся, и я теряю желание двигаться до конца своей короткой жизни.

Пока Лют не развязывает узлы на веревках и не сбрасывает их, чтобы скатиться с меня. Когда он улыбается, его лицо в нескольких дюймах от моего.

— Я все время забываю, что ты постриглась.

Моя рука взлетает вверх, но шапки нет. Должно быть, ее сдуло над водой или, что более вероятно, во время посадки. Я пытаюсь прикрыть голову руками и ползаю вокруг в ее поисках, но это бесполезно. Она исчезла.

Лют наблюдает за мной с нескрываемым весельем.

— Я бы упомянул об этом над водой, но мне это нравится. Тебе идет.

— Очень мило, — саркастически говорю я. — Только теперь об этом узнают и остальные.

Он смотрит туда, где Сэм и Селени, прихрамывая, поднимаются на ноги и пытаются выпутаться из веревок после смертельно опасной посадки. Сэм продолжает вскрикивать.

— Думаю, они уже знают, — Лют кивает на Берилла, который одной рукой зажимает нос, который, похоже, сломан, а другой прикрывает глаза от солнца и смотрит на Селени. Кровь стекает по его подбородку на обнаженную грудь, он хмурится и наклоняет голову, пока Селени пытается поправить одежду. Кепки на ней нет, а волосы растрепались, как у кошки, попавшей в бурю.

Лицо Берилла принимает выражение седьмого уровня ужаса, которого я никогда прежде не видела.

— Селени? — шепчет он. Он моргает, затем оглядывается вокруг, его взгляд проходит по мне прежде, чем вернуться к моему лицу. — Мисс Теллур? Что вы двое творите?

Селени поворачивается к нему и быстрым, словно молния, движением тянется, чтобы схватить кепку, но обнаруживает, что ее нет. Она смотрит на меня достаточно долго, чтобы понять, мой головной убор тоже пропал, затем выпрямляется, вздергивает подбородок и подходит к Бериллу. Она быстро отнимает его руку от носа и говорит, как ни в чем не бывало:

— Рен здесь, чтобы выиграть, а я — чтобы помочь. И это хорошо, потому что взгляни на свое лицо, Берилл! Твой нос! Вот, позволь мне…

— Сел… Мисс Лейк! Все в порядке! Пожалуйста, я…

Его бесполезное сопротивление заглушается леденящим душу воплем Сэма. Я карабкаюсь посмотреть, что с ним, но уже вижу, что это его лодыжка. Я наклоняюсь, чтобы дотронуться до него, но кожа слишком быстро становится синей. Он отдергивает ее, но я успеваю заметить, что по его лицу струится пот, а нога вокруг ботинка распухает.

Я поднимаю взгляд на него и Люта.

— Она сломана.

— Это случилось при посадке, — стонет Сэм. — Кстати, рад тебя видеть. Ты выглядишь, как мальчишка.

— Хватит болтать. Нам нужно зафиксировать ее.

Он скрипит зубами.

— Нет, нам нужно двигаться прежде, чем…

На лесной тропинке позади нас раздаются крики и выбегают Винсент, Жермен, Рубин и еще один парень с другой лодки. Они едва бросают в нашу сторону взгляды, устремляясь к спиральному каменному зданию в тридцати футах от нас.

— Василиски! — кричит Рубин, и вдруг земля сотрясается и воздух сотрясает ужасающий рев.

Лют хватает Сэма за руку и перекидывает ее через плечо, чтобы поднять его. Сэм кричит, но он не останавливается — только покрепче прижимает Сэма к себе и начинает бежать, когда мы направляемся вслед за остальными.

Каменное здание перед глазами больше напоминает мавзолей, чем спираль, и, когда мы скачем к единственному видимому в нем проему, я замечаю, что надпись на нем в том же стиле, что и на палатке. Но я, должно быть, устала, потому что мой мозг перетасовывает буквы и читает «Столовая для мертвых», что на древнем языке означало бы, что либо войти могут только мертвые, либо намеренно заперто внутри этого места.

У меня нет времени думать об этом, потому что василиск размером с чертова кита прорывается сквозь деревья. Его толстое тело змеится по земле, извиваясь в грязи быстрее, чем мы можем бежать, когда его морда с клювом бросается на нас.

Лют втолкнул Сэма и меня внутрь как раз перед тем, как Рубин захлопнул за нами дверь, а василиск издал еще один пронзительный рев, который эхом разнесся по помещению, заставив задрожать несколько фонарей.

Снаружи щелкает дверной замок.

— Из всего…

— Эта штука появилась из ниоткуда!

— Трое из парней исчезли как раз перед тем, как он их схватил — вы это видели?

Дрожа, я игнорирую Жермена и Рубина и проверяю, вошли ли Берилл и Селени. Затем смотрю на Люта, который рассматривает комнату, в которой мы только что заперлись.

Только это не комната. Это круглая пещера, высеченная из белого камня, со склепами по кругу.

Лют подносит палец ко рту и медленно поворачивается к нам лицом. Жермен молчит. Я слышу, как Рубин сглатывает.

Это не подземное убежище. Это катакомбы древних рыцарей и надпись над дверью снаружи была предупреждением.

Мы действительно вошли в столовую мертвых.

Глава 19

Каждое наше движение отзывается слишком громким эхом. Слишком навязчивым. Стоны Сэма отскакивают от стен, рубашка пропитывается потом. Он пытается спрятать стон в рукаве, но это делает звук его боли еще более мучительным.

Я поворачиваюсь, чтобы подставить плечо под его вторую руку, чтобы уменьшить вес на его лодыжку, и уже собираюсь помочь Люту вести его, когда замечаю, что на нас смотрит Винсент.

Он разглядывает мои волосы, лицо и одежду мертвеца. Любой намек на смущение и стыд на лице Винсента за его поведение прошлой ночью быстро сменяется искривленными губами и вспышкой подозрения, направленной на Люта прежде, чем его глаза снова встречаются с моими.

— Мисс Теллур.

Я смотрю на Селени и Берилла — грудь последнего теперь покрыта кровью из носа — и Винсент прослеживает мой взгляд достаточно долго, чтобы издать резкое фырканье.

Сэм снова стонет и Жермен шипит:

— Кто-нибудь заткните его, пожалуйста?

Мы с Лютом еще сильнее выпрямляемся, прежде чем Лют указывает на единственный свободный выход из усыпальницы. Узкое отверстие, ведущее в темноту. Я вздрагиваю, когда Селени шепчет:

— Берилл, я не хочу этого делать.

Чтобы он ни сказал, чтобы успокоить ее, это останется между ними, но Винсент снова смотрит на меня и поджимает губы прежде, чем кивнуть Жермену и Рубину.

— Давайте проверим комнату, — затем бормочет в мою сторону. — Мы обсудим это позже.

Я поднимаю бровь. О, конечно, обсудим.

Все трое двинулись осматривать круглое пространство, но ничего не нашли. Склепы старые и запечатанные, как и стены, а все гравюры и могильные ценности, что здесь были давно унесены погодой или грабителями.

Мы ждем, пока они закончат беглый осмотр, затем следуем за Жерменом, Рубином и Винсентом к единственному отверстию в дальнем конце комнаты. То, что раньше скрывало его, сейчас висит кусками толстой штукатурки и металлических прутьев, словно что-то прорвалось сквозь него, а потом здание так и не было восстановлено.

Я снова вздрагиваю и крепче сжимаю Сэма в своей хватке, когда я, он и Лют ныряем в соседнюю комнату, которая вовсе и не комната, а проход по крутой лестнице в каменном тоннеле. Болезненное дыхание Сэма отражается от потолка и делает и без того душный воздух гуще. Более затхлым.

Пахнет серой.

Мы шаг за шагом спускаем его вниз, где нас выталкивают через другую дверь в очередную комнату с новым комплектом мерцающих фонарей.

Вздох Селени такой же громкий, как и проклятия Жермена.

По обе стороны низкого помещения выстроились каменные гробы. Они втиснуты в стены, словно часовые в коробках, на идеальном расстоянии в пять шагов друг от друга над полом, который резко опускается вниз. А впереди на их крышках вырезана рыцарская печать Калдона.

— Словно армия мертвецов, — бормочет Винсент.

— По крайней мере, гробы закрыты, — шепчет Берилл.

— По крайней мере, они вправду мертвы, — говорит Рубин.

Я пытаюсь держать рот на замке, ведь я не уверена, что они мертвы.

Лют изучает меня взглядом, и я понимаю, что он думает о том же. Кивком он указывает на покатую землю впереди нас. Наклонившись, я смотрю в том направлении.

Проход уводит нас под землю.

Нервно сглотнув, я крепче хватаюсь за Сэма, стараясь минимизировать его болезненные касания земли. Хотя атмосфера вокруг кричит о смерти, выход был только один — двигаться вперед.

— Где тот другой парень? — шипит Берилл. — Тот, который убегал с тобой от леса?

Жермен даже не оборачивается. Продолжив идти, он отвечает:

— Упс. Кажется, мы забыли его снаружи.

Берилл смотрит на Селени, и проблеск страха отражается на его сломанном, опухшем лице. Но боялся он не за себя, а за Селени.

Я могу его понять. Я переживала за нас всех.

— От вас слишком много шума, — говорит Винсент.

— Эй, мы не тащим по суше стонущую сирену, — усмехается Рубин. — Да и чего здесь боятся? Упыри появляются только ночью.

Но все равно он сбавляет тон и пытается ступать тише.

Игнорируя слова Рубина, Винсент бросается вперед к виднеющемуся впереди углу.

— Похоже, нам туда.

Но подойдя ближе, мы поняли, что это была лишь глубокая ниша с еще большим количеством старых гробов. У некоторых из них треснули и развалились крышки, внутри виднелись саванны и кости.

Он поворачивается и, нахмурившись, говорит:

— Тупик.

Будто мы не заметили, что впереди ничего. Ни других дверей, ни окон. Нам остается только двигаться вперед по длинному туннелю, наполненным серой, которую, будто растворяют в себе идущие впереди проходы. Чем дальше мы идем, тем сильнее становится запах, вызывая жжение в носу и глазах. Сейчас я пытаюсь долго не смотреть на бесчисленное число свисающих саркофагов. Есть в них что-то жуткое даже для тех, кто работал с мертвецами.

Когда мы достигаем десятого отверстия, ведущего в длинный коридор, серный запах вспыхивает и атмосфера сгущается. Мерцающие огни здесь тусклее, и то ли из-за странного слоя серой дымки, то ли просто из-за того, что здесь меньше воздуха, они шипят медленнее и отбрасывают тени, освещая старые, желтые каменные стены, отмеченные серией резьбы, отсутствующей в предыдущих проходах. Интересно, кто здесь похоронен и как долго. И сколько других участников прошло мимо них за эти годы.

Капля воды падает мне на нос и стекает на щеку. Я вглядываюсь в тени, и Сэм рядом со мной тоже вздрагивает. По моим подсчетам, мы находимся под самой глубокой частью озера, окружающего остров.

Сэм внезапно спотыкается, и когда я оглядываюсь, замечаю, что его глаза остекленели, а голова опрокинулась в обмороке. Я смотрю на Люта.

— Ему нужно отдохнуть, — шепчу я.

Лют сжимает челюсти, потому что мы оба знаем, что здесь этого не произойдет. Поэтому продолжаем идти.

Проходит еще двадцать минут, пока мы проходим коридоры, точно такие же, как те, уже покинутые нами, и к тому времени, когда мы достигаем, по моим подсчетам, девятнадцатого заполненного гробами прохода, влага капает вниз, как туманный дождь, и воздух настолько пропитан запахом гниющих яиц, что Рубин и Берилл начинают задыхаться. До тех пор, пока Селени ловко не отрывает два куска ткани от своих штанишек и не заставляет их обернуть вокруг своих лиц… Берилла — довольно деликатно.

Я толкаю Люта и Сэма вперед, затем переступаю девятнадцатую дверь, только чтобы застыть на месте.

Берилл, Селени, Винсент и остальные на ощупь пробираются к нам, и я отодвигаюсь в сторону, чтобы впустить их, но они тоже замирают, затаив дыхание.

Комната, в которую мы только что вошли, короче остальных, с дверным проемом в дальнем конце. Она также выше, по крайней мере, в три этажа, с гигантскими изящными колоннами, простирающимися от пола до потолка, где с каменных цепей свисают каменные люстры, чтобы безжизненно висеть над длинными столами, которые выглядят жутко, как надгробные плиты.

Чтобы это ни было, изначально оно строилось не как гробница. Это строилось для короля и это помещение — своего рода банкетный зал.

А может быть и то и другое вместе.

Рубин кашляет в свой импровизированный шарф.

— Что за?

Лют наклоняется и так быстро зажимает ему рот ладонью, что Рубин даже не успевает среагировать, а Винсент бьет его по затылку.

— Ш-ш-ш, ты, болван, — Винсент подносит палец к губам и указывает подбородком на стену.

Рубин оглядывается вокруг, и его лоб бледнеет, словно до него дошло, где мы находимся. Так же, как и до меня, когда мои глаза привыкают к темным стенам.

Склепы, окаймляющие их сделаны из того же камня, с теми же гравюрами и на том же расстоянии друг от друга, что и в последней комнате, что мы прошли. Вот только они открыты.

И вместо кусков ткани и крошащихся костей, они наполнены упырями.

Одетые в белые одежды смерти, их кости и плоть выглядят почти человеческими с закрытыми веками. Как и желтое свечение кожи, созданное серным воздухом, отравляющим их постоянно разлагающиеся тела, которые никогда не отдыхают, только спят.

Я смотрю на Люта и показываю на их руки. Правая, как стрела, нацелена на отверстие в дальнем конце зала. А на вытянутой руке вурдалака, сидящего ближе всех к двери, болтается тонкая цепочка с ключом.

Мой желудок ухает в пропасть. Это не просто столовая мертвого короля. Это банкетное логово.

Внезапно раздается громкий звук рвоты. Рубин наклоняется, теряя шарф с лица и остатки жидкости из желудка. Не важно, насколько тихо он пытается это сделать, звук отдается эхом по комнате, и мы все дергаемся к нему, как будто пытаясь заглушить звук. Но потом он заканчивает, и все замедляют движение, стараясь, чтобы звук затих как можно быстрее, ничего к нему не добавляя.

Мы замираем на месте, кажется, на целую вечность. Стоим там. Наблюдаем. Выжидаем.

Чтобы посмотреть, откроются ли их глаза.

Проходит долгая минута, прежде чем Винсент, наконец, сподвигает нас двигаться вперед.

Мы с Лютом поднимаем Сэма как можно выше, чтобы он не царапал ногами пол. Медленно идем по коридору. Широко открытые глаза замерли на омерзительных лицах. В каждом шаге заложен страх их пробуждения.

Винсент, Жермен и Рубин двигаются быстрее, чем мы, и вскоре уже спешат вперед. К тому времени, как они добираются до проема, через который я вижу две смежные комнаты, мы уже прошли половину пути. Лют ускорил шаг, когда все трое нырнули внутрь, но в следующее мгновение Винсент появляется снова и смотрит в нашу сторону.

Я хмурюсь. Что он?

Винсент бросается в сторону, ставит ногу на выступ гроба и подтягивается достаточно высоко, чтобы выдернуть свисающий ключ у последнего упыря. С грохотом парень падает на пол, затем поднимается и мчится к двери.

Берилл ругается, и Селена пытается утихомирить его, но это уже не имеет значения — глаза упырей вспыхивают, один за другим, как зажженные фонари.

И тут раздаются стоны.

Такие глубокие, такие голодные, что от этих звуков у меня дрожат кости.

Одним махом Лют хватает Сэма и закидывает его за плечи, затем кричит Бериллу, чтобы мы с Селени бежали к двери. Внезапно комнату наполняют не только стоны, но и струи серного тумана. Они становятся такими густыми, что дымка почти закрывает проход.

Мы бросаемся к дыре в стене, и в следующую секунду мы все впятером ныряем в нее и мчимся в следующую комнату. Только чтобы быть остановленными металлической стеной, перед которой стоит Рубин, стуча в нее кулаком и крича.

— Они поднялись без нас. Скорее, помогите мне! Они ушли без нас!

— Куда? — Берилл кричит, но Рубин только указывает на металл и продолжает кричать.

Мы с Лютом одновременно роняем Сэма и бросаемся искать, какой рычаг заставляет стену открываться и закрываться. Руками я обшариваю щели, каждую впадину и пространство, но ничего не нахожу. О, боже, я ничего не могу найти!

Комната начинает содрогаться от стонов упырей.

— Они идут! — кричит Селени.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в дверной проем, и вижу, как они один за другим вылезают из гробов, погруженные в какую-то общую задумчивость. Из всех…

Я бросаюсь к боковой стене, той, что покрыта такой же странной резьбой, как и гробницы, и нащупываю на ней какие-то метки. Здесь должен быть рычаг.

— Мне казалось, Жермен говорил, что они просыпаются только по ночам, — хнычет Рубин.

— Похоже, что нет, — огрызаюсь я. — Теперь шевелись.

Потолок и пол начинают трястись, сыпется пыль и галька, а проход между нами и залом упырей издает скрежещущий звук. Я оглядываюсь и вижу, что Лют пинает ручку в стене рядом с ней.

— Думаю, он для того, чтобы запечатать отверстие, — хрипит он.

Рубин смотрит на нас.

— Слишком поздно. Мы все умрем.

— Ради бога, возьми себя в руки! — Берилл оставляет попытки с Селени открыть металлическую стену, и бросается, чтобы помочь Люту, но в ту же секунду Рубин бросается к Селени и тянет ее к залу упырей.

— Рубин!

Мы с Лютом прыгаем, чтобы схватить его, но Берил уже у цели, наносит Рубину сильный удар в челюсть. Он спотыкается и отпускает Селени на достаточное время, чтобы Берилл успел схватить ее, а затем вскакивает Сэм и кричит, прежде чем броситься на Рубина. Он швыряет Рубина на землю, и они скользят туда, где собрались упыри. И на секунду вопли Рубина и нежити сливаются в один.

А затем рычаг Люта начал издавать скрежет и стена с потолком загрохотали, над проемом начал крошиться и осыпаться камень и плита внезапно упала на место.

— Сэм! Сэм! — кричу я и бросаюсь к двери. — Сэм!

Это совсем не хорошо. Он и Рубин застряли снаружи с упырями, пока мы задыхаемся и кашляем в комнате полной пыли и ужаса, который словно жгутом сжимает мое горло.

— Рен, дверь!

Селени бросается к металлической двери напротив нас, которая только что открылась. Какой бы рычаг не тронул Лют, он поднял ее, одновременно с опусканием другой.

Я хватаю Люта и бросаюсь к ней, когда Берилл кричит:

— Подождите, я застрял!

Я оборачиваюсь.

Нога Берилла застряла в щели между стеной и упавшей дверью.

— Берилл! — Селени карабкается, чтобы освободить его. Когда это не помогает, она начинает откапывать его ногтями. Я бросаюсь ей на помощь, но Берилл вытягивает руку, останавливая нас. Его обнаженная грудь в крови бледнеет, лицо освободившееся от шарфа искажено болью, а когда он говорит, в его голосе слышится гнев.

— Это не сработает. Я никуда не уйду, пока меня не заберет Холм.

Я все равно продолжаю копать, пока Селени говорит:

— Но ты должен двигаться — ты должен продолжать идти — мы почти у цели!

Его щеки вваливаются, когда он втягивает в себя воздух и морщится.

— Она прочно застряла и, кажется сломана.

Она приседает на корточки и смотрит ему в глаза.

— Берилл Джеймс, мы не оставим тебя здесь. Теперь помоги нам…

Он обеими руками притягивает ее лицо и крепко целует в губы.

— Мисс Лейк, я говорю серьезно, я никуда не пойду. Так что иди, и вскоре увидимся.

Позади меня металлическая дверь издает визг, будто вот-вот упадет. Лют протягивает руки, чтобы удержать ее.

— Рен, эта штука движется.

Селени поворачивается, чтобы посмотреть на него, затем поднимает взгляд на меня. Вздыхает. Затем кивает.

— Вы двое, догоните Винсента и Жермена. Я останусь с Бериллом.

Я игнорирую ее и продолжаю копать вокруг ноги Берилла, которая, судя по весу валуна, определенно сломана.

— Ни в коем случае.

Металлическая дверь начинает трястись, осыпая нас пылью. Она хватает меня за руки и отрывает их от камней.

— Рен, иди. Я справлюсь.

Я качаю головой.

— Берилл действительно ранен, Селени.

— Я знаю. Но ты не можешь нам помочь — только Холм может. Так найди его, — она убирает мои руки от обломков и заставляет меня встать и посмотреть на нее, когда металлическая дверь издает звук, словно начинает прогибаться. — Я пришла поддержать Берилла. И показать, на что мы способны. Но, Рен, я не такая, как ты. Я хочу, чтобы ты победила — я хочу, чтобы ты показала им, что можешь. Но моя победа заключается в другом, и это мой выбор. Я всегда хотела быть женой, матерью и помощницей для своего мужа, и я знаю, что ты можешь так не думать, но это то, чего хочу я. И я горжусь этим. Так же, как я буду гордиться тем, что сделаешь ты.

Я смотрю на нее и моргаю. Думаю, я знаю это. Наверно, я всегда это знала.

— И я считаю, что это желание так же благородно, как и то, что делаешь ты, если это та жизнь, которую я хочу и выбираю. Поэтому я остаюсь здесь с тем, чего хочу. А ты собираетесь пойти получить то, что хочешь ты. Все ясно?

Я прикусываю щеку и смотрю на нее, затем на Берилла.

И киваю.

Потому что это честно. Ее жизнь может быть не приемлема для меня, но она принадлежит ей.

Стены дрожат, и мне в глаза сыпется пыль, когда металлическая дверь скрипит и напрягается на петлях.

— Рен, эта штука падает, — говорит Лют сквозь стиснутые зубы.

Выражение глаз Селени становится жестче.

— Ты выиграешь, Рен Теллур. Так, чтобы Винсент и Жермен пожалели, что не родились женщинами. А потом сожги эту ужасную одежду мертвеца, которую ты носишь, потому что я не хочу, чтобы меня снова видели с тобой в ней.

С этими словами она толкает меня к двери, которую держит Лют, отступает назад, когда вспыхивает свет, и широко улыбается.

— Увидимся с вами двоими снаружи.

Упыри все еще кричат, когда я шагаю внутрь. В следующий момент Лют опускает руки, и металлическая дверь падает. И вдруг комната, в которой мы с ним оказались, кренится, и земля уходит из-под ног. Внутри меня все замирает, помещение начинает переворачиваться верхом вниз.

Глава 20

Примерно через десять и три десятых секунды движущая комната замедляется и останавливается с глухим стуком.

Лют берет меня за руку, и мы ждем, когда откроется дверь.

Но этого не происходит.

Он подходит, чтобы толкнуть ее, а я оглядываюсь в поисках рычага, но его нет. Коробка, в которой мы находимся, сделана из гладкого металла и ничего больше.

— Эй? — кричу я. — Мистер Холм? Мистер Келлен?

Верхний свет становится ярче, издавая жужжащий звук, затем он светит на стену перед нами, которая начинает пульсировать, и появляется вопрос:

КТО ТЫ?

Я смотрю на Люта.

Он хмурится и крепче сжимает мою руку, в то время как металлическая стена содрогается и визжит, дверь открывается, и мы смотрим прямо в лицо мистера Келлена. Вернее, мистера Холм. В зависимости от того, какое из его имен настоящее.

— Добро пожаловать, Рен Теллур из порта, чей дядя — хозяин кабинета, и которая присоединилась к моему спорту. Очень приятно видеть вас снова, — он усмехается и наклоняет голову, словно оценивая меня. — Я рад, что вы последовали моему совету.

Я замираю. Он знает, кто я и что я участвую в его конкурсе.

Я указываю на металлический пол и спрашиваю не о том, как давно он об этом знает, или что собирается делать, или даже какой совет он имеет в виду.

— Нашим друзьям в катакомбах нужна немедленная помощь…

— Ах да, ваши друзья. Не беспокойтесь, они уже близко и скоро будут в безопасности. Но теперь… — он щелкает зубами. — Похоже, вы последние двое. И еще двое уже прошли, — словно довольный этим заявлением, он вытаскивает трубку из кармана лилового жилета, постукивает ею по руке и отходит в сторону, чтобы не мешать нам увидеть больше. Он взмахивает рукой над каменной верандой, выходящей в бальный зал, еще более великолепный, чем в сказках Тети Сары.

Мы с Лютом выходим из металлического лифта на мраморный пол с золотыми кружевными узорами. Свет от гроздьев свисающих люстр падает на золото, заставляя его светиться под гигантскими цветочными композициями, внушительными банкетными столами и пенистыми фонтанами. Это создает впечатление, что вся комната не только живая, но и является сердцебиением дома.

Только без людей.

Я ловлю взгляд Люта. Где Винсент и Жермен?

Я поворачиваюсь к мистеру Холму.

— Вы знаете, куда ушли два других игрока, сэр?

— Два? Два? Как я уже сказал, они уже прошли, — он наклоняет голову и смотрит на меня, потом на Люта. Затем улыбается. — Так же, как вы оба последуете за мной, — он разворачивается на каблуках в сторону огромной золотой двери, расположенной точно в центре веранды. — Но лучше проявите осторожность, когда будете ступать, чтобы ваша игра не закончилась. — С этими словами он надевает воображаемую шляпу и идет вперед короткими, отрывистыми шагами, постукивая трубкой по пуговице пальто.

Я смотрю на Люта достаточно долго, чтобы до меня дошел смысл слов мистера Холма. Он все равно позволит мне соревноваться. Лют подмигивает мне, и мы спешим догнать Холма и последовать его примеру. Три шага влево. Три вправо. Пять вперед.

Это похоже на танец, повторяемый в идеальном ритме, пока звук его трубки, стучащей по пуговице, не становится единственным звуком в моих ушах, пока он не становится похожим на маятник часов.

Мистер Холм не оглядывается до тех пор, пока не достигает гигантской богато украшенной двери, где он произносит бессвязное слово, и она бесшумно распахивается перед ним. Я шепчу Люту:

— Ключ все еще у Винсента, — но сомневаюсь, что он меня слышит, потому что, когда я поворачиваюсь, мы входим в гостиную размером с небольшой дом, и его глаза становятся круглыми, как блюдца.

Гостиная сделана в том же стиле, что и бальный зал. Белый с золотом мрамор, с тремя слегка задрапированными окнами от пола до потолка, выходящими на лабиринт живой изгороди, через который мы прошли прошлой ночью. Вместо цветочных композиций и фонтанов, как в холле, перед нами стоит длинный деревянный стол, на котором разложены лабораторные принадлежности и частично смешанные жидкости.

Я поднимаю глаза на мистера Холма, который неторопливо идет к коллекции позолоченных ковров и синих бархатных диванов в дальнем конце комнаты, на которых вальяжно возлежала разодетая свита.

У Люта перехватывает дыхание и у меня тоже.

На самом деле, все мое тело замирает.

Человек, выглядящий намного старше и нормальнее, чем на любой картине, которую я видела, сидит в одном из официальных кресел. И все же, я узнала бы его царственный нос, серебряные локоны и изумрудно-зеленый костюм где угодно.

Мы предстали перед королем Фрэнсисом.

В широкой плоти с веселым лицом.

Я падаю на колени одновременно с Лютом, но Его королевское высочество уже машет нам украшенной драгоценными камнями рукой, чтобы мы встали, а четверо стражников слева меняют свою наблюдательную позицию. На них такие же нагрудники с рыцарским гербом, какие мы видели в катакомбах.

Мистер Холм щелкает каблуками, и звук эхом разносится по комнате.

— Теперь, когда мы все здесь, можно начинать. Мистер Кинг, мистер Уэллс, пожалуйста, присоединяйтесь к нам. — Он указывает подбородком на скамейку позади меня, на которой, очевидно, сидели Жермен и Винсент. Они покидают свое место и шагают к нам, и Жермен хихикает над чем-то, что только что сказал Винсент, пока он не подходит к нам и не наклоняется.

— Наверное, не стоит бросать работу пекаря, девочка. Нам всегда нужны женщины на кухне.

Винсент смотрит прямо на меня и мягко улыбается.

— Мисс Теллур.

— Так приятно видеть, что мы все здесь, — Мистер Холм повышает голос. — Теперь позвольте мне официально представить вашего зрителя для окончательной оценки теста. Наш прекрасный король, правитель всего Калдона, Его Королевское Высочество король Фрэнсис, да правит он долго.

Я снова начинаю склоняться, но король дергает рукой, как будто в этом нет необходимости, и наклоняется вперед.

— Я благодарю вас за ваши усилия, — он складывает пальцы под подбородком с выражением, которое говорит, что он пришел ради этого. — Я весь во внимании. Пожалуйста, начинайте.

Кивнув, Мистер Холм встает по другую сторону стола.

— Значит, теперь за нами будут наблюдать во время выступления, — говорит Жермен.

— Что я тебе говорил? — шепчет Винсент. — Как крысы в лабиринте.

— Его королевское высочество здесь только для того, чтобы наблюдать. Тем не менее, задача, которую вам поставили специально для него, — мистер Холм не смотрит на Винсента, просто поворачивается к королю. Его Королевское Величество наклоняет голову, прежде чем поворачивается назад, чтобы указать на единственную дверь прямо через комнату от нас, которая так хорошо сливается со стеной, что кажется частью мрамора.

— Обратите внимание, что для открытия двери за моей спиной требуется ключ. По ту сторону вы с ликованием найдете свое будущее. Но для того, чтобы пройти через нее, вы должны сначала точно завершить это последнее испытание.

— Я обещал Его величеству устроить сегодня вечером особое представление. Помимо фейерверков, мы создадим воздушных змеев, которые будут светиться как пещерные черви в ночном небе. Ваша работа — создать состав свечения, используемый для покрытия этих воздушных змей. Но позвольте мне предупредить вас — как и в большинстве химических реакций, время имеет значение.

Холм указывает на стол с лабораторными принадлежностями.

— Перед вами скамья с четырьмя отдельными наборами. Каждый из них имеет то же оборудование, те же химикаты и те же соединения. И я дам вам подсказку, — его голос дрожит от волнения. — Часть процесса уже подготовлена для вас. Но… вам предстоит выяснить, какие ингредиенты были смешаны, и на каких этапах, а какие этапы соединения и химические вещества еще не завершены.

Он отступает, засовывает руки в карманы жилета и смотрит на нас.

Я хмурюсь и оглядываюсь. Подожди, он серьезно? Создание соединения свечения сложно, но не настолько. Это больше похоже на приготовление торта — много ингредиентов и подробное время. Но в остальном, по сути, то же самое. Я смотрю на Винсента. Мы с ним делали их с моим отцом и брали их в поле, чтобы выпустить. Они продержатся несколько часов и будут выглядеть так, будто на землю спустились звезды.

Глаза Винсента говорят, что он тоже это помнит. Он качает головой, глядя на Жермена.

— Должен быть подвох. Это слишком просто.

Только Жермен молчит, уставившись на свою коллекцию припасов. И когда я смотрю на Люта, его лицо — зеркальное отражение лица Жермена.

Никто из них не знает, как это сделать.

— Пожалуйста, обратите внимание, что вы можете разговаривать друг с другом, обмениваться припасами и вести небольшие беседы — Нас обволакивает голос мистера Холма. — Тем не менее, вы не можете делиться своей готовой смесью. Вы также не можете поделиться рецептом того, как её можно создать. Господа экзаменаторы лабиринта — время идет.

Я поворачиваюсь от Люта к набору, чтобы взять пару перчаток. Только их нет. Я прищуриваюсь. Почему бы ему не предоставить перчатки?

Отмахнувшись от этого, я подтягиваю рукава к кончикам пальцев и начинаю.

Если я разберусь с этим достаточно быстро, то смогу помочь Люту.

Сначала я анализирую два кувшина смеси, которые уже были подготовлены. Один зеленый, один прозрачный — мне просто нужно выяснить, какие этапы. Я опускаю стеклянную указку отдельно в каждый и наливаю немного жидкости из них на блюдо, чтобы посмотреть, смогу ли я почувствовать то, что уже было добавлено в них. Я быстро составляю список на доступной почтовой бумаге, затем помещаю тарелки под микроскоп и начинаю добавлять отдельные химические вещества, чтобы посмотреть, смогу ли я сузить список необходимых компонентов.

Затем собираю оставшиеся ингредиенты и начинаю измерять их, один за другим, рядом с третьим кувшином.

— Кажется, твой парень еще сопротивляется, — шепчет Винсент. Он крутится рядом со мной, вглядываясь в мою смесь и заметки, его пальцы в перчатках лежат рядом с моими голыми.

Я поднимаю бровь. Где он взял перчатки?

— Похоже, твой парень тоже.

Он ухмыляется.

— Напоминает старые времена, не так ли?

Он идет дальше, водя руками в перчатках по столу, потом обходит меня и делает то же самое с Лютом. Потом с Жерменом.

Я качаю головой. Если он пытается запугать нас, то это не работает. Это просто раздражает.

«Сосредоточься, Рен».

Я возвращаюсь к измеренным ингредиентам и начинаю смешивать их в кувшине. Если я чему-то и научилась за годы работы с отцом, так это тому, что иногда простейшие эксперименты оказываются самыми сложными, просто потому, что я склонна слишком много думать о процессе или действовать слишком быстро.

Лют изучает соединения перед собой и записывает их состав на бумаге. Его голые пальцы прижимаются к столу и вычеркивают каждое химическое вещество, когда он расшифровывает его. Умный.

Я возвращаюсь к своим смесям и кладу руки на стол, чтобы сосредоточиться. Затем беру зеленый, чтобы сначала налить в свою прозрачную жидкость. Я как раз добавляю его, когда кончики трех пальцев начинает покалывать. Я игнорирую это и окунаю стеклянную палочку, чтобы размешать раствор.

Покалывание усиливается. Я хмурюсь и опускаю глаза. Надо было надеть перчатки.

Хотя…

Дело в том, что я не верю, что любой из этих химических веществ даст такое специфическое ощущение. Я потираю пальцы о штаны, чтобы остановить покалывание, но как только я возвращаюсь к кувшину, стол вздрагивает, и по комнате разносится крик.

Глава 21

Раздается второй крик, и что-то с глухим стуком падает на пол. Боковым зрением я вижу, как Жермен падает в позу эмбриона. Он дрожит и открывает рот, как будто задыхается.

Что за?

Король и его свита встают, в тот же момент рыцари окружают Его величество, пока когда он спрашивает, что происходит и просит что-то сделать для мальчика.

Я оглядываюсь в поисках мистера Холма, но он, должно быть, тоже помогает королю, потому что я его не вижу. Мои пальцы начинают дрожать. Не обращая внимания на вопросы Его Королевского Высочества, я опускаюсь туда, где Жермен бьется в конвульсиях, а Лют уже стоит на коленях и расстегивает парню воротник. Он отдергивает его, чтобы я мог проверить пульс Жермена. Он слишком быстр, чтобы парень был в безопасности.

Я осматриваю его тело, грудь, губы, затем перевожу взгляд на стол, где лежат химические соединения Жермена. Это не из-за соединений, которые мы использовали. Происходит что-то еще. Что-то не так.

Винсент.

Я оборачиваюсь и вижу, что он все еще стоит на своем месте, небрежно сливая первые два кувшина вместе. На его лице самодовольное выражение удовлетворения. Не просто самодовольное — холодное.

Я прищуриваюсь, когда он закрывает крышку кувшина, затем поднимает его и смотрит на меня. Он начинает трясти смесь.

Моя кожа покрывается льдом. Он убил собственного друга. Перед королем и Холмом, ни больше ни меньше.

Чья-то рука хватает меня, и глаза Жермена расширяются от ужаса. Он сжимает мои пальцы, словно умоляя помочь ему, его дыхание становится затрудненным.

— Винсент… — он задыхается.

— Что он натворил? — И тут я замечаю, что мое собственное дыхание становится странным, а горло сжимается. Что сделал Винсент?

Давай, Рен, думай. Я наклоняюсь, чтобы понюхать дыхание Жермены, и замечаю синеватое пятно вокруг его рта. Вот только теперь оно окантовывает и белки его глаз.

Ягоды кровяника? Покалывание в пальцах усиливается. Оно уже доходит до моих локтей.

Лют кашляет рядом со мной, потом давится, и его тоже вдруг начинает трясти.

— Лют!

Не знаю, как Винсент это сделал, но он дал нам дозу ягод кровяника. Я снова смотрю на его безучастное лицо, потом на стол, где начинают появляться заметные фиолетовые полосы. Прямо там, где он провел рукой в перчатке.

Перчатки. Те, что он использовал, были выброшены рядом с кучей других — рядом с нашими перчатками. И на них фиолетовые пятна.

Факт в том, что он принес сюда ягоду, размял ее и нанес там, где, как он знал, мы прикоснемся руками…. Это блестяще, и тошнотворно, и от мысли, что он когда-то был моим другом, меня тошнит. Я поворачиваюсь к Жермену, которому все еще пытается помочь Лют, и снова считаю пульс. Учитывая, что он еще не умер, значит, доза разбавлена. Что логично, учитывая, что она была принята прикосновением к дереву.

— Он использовал кровяник, — говорю я вслух. — Яд просачивается через наши руки.

Руки Люта дрожат, когда он кивает.

— Насколько все плохо?

— Яд достаточно токсичен для того, чтобы если не противодействовать ему, мы все скоро умрем.

Лют наклоняется и делает вид, что не дрожит, хотя синее пятно уже начинает расползаться по его губам.

— Что тебе нужно?

Я возвращаюсь к своим занятиям в лаборатории с отцом. К природным токсинам и их противоположностям. Я встаю и оглядываюсь в поисках вазы с цветами.

— Мне нужны пифонии.

— Как украшения на веранде? — не дожидаясь ответа, Лют отталкивается от пола и, спотыкаясь, выходит из комнаты, но через тридцать секунд возвращается с целой вазой цветов. Его ноги дрожат так сильно, что он едва может стоять. Как и мои. Яд поражает наши легкие и нервную систему.

Я помогаю ему сесть. Так. Желтые бутоны размером с пуговицу. Я не обращаю внимания на дрожь в руках и туловище и начинаю вытаскивать цветы. Лют срывает листья и бросает их на пол, а потом переворачивается, прижимая руки к груди.

Я не останавливаюсь, чтобы помочь ему — просто протягиваю руку, хватаю стакан и использую его основание, чтобы размолоть лепестки прямо на мраморе. Как только я заканчиваю, то хватаю влажный комок и засовываю его под язык Жермена, затем под язык Люту и себе, так как мое дыхание становится все более тяжелым, а зрение начинает затуманиваться.

Сквозь полумрак я вижу, как Винсент ставит кувшин со смесью, которую только что закончил. Жидкость в стакане вспыхивает, как яркая голубая звезда.

Я хочу сказать ему, чтобы он шел в ад, но не делаю этого, потому что мое тело внезапно взрывается агонией, когда мои органы начинают дрожать и разрушаться во внутреннем землетрясении. И не только в моих нервных окончаниях и угасающем разуме, но и в той части меня, которая знает, что победа Винсента означает, что я потерпела неудачу.

Моя мама с ее болезнью.

Моя вера в то, что я смогу пройти этот тест.

Мои слабые надежды на будущее.

И как я ни стараюсь не думать об этом, все, что я слышу в своей голове, — это предположение дяди, что, возможно, я слишком похожа на своих родителей, чтобы стать другой.

Комната начинает вращаться. Король и его друзья, холодный мраморный пол — все начинает мерцать, как мираж, вызванный ядом. Я моргаю и хватаю Люта за руку, когда наступает темнота, а Винсент бросается к мраморной двери.

В следующую секунду Лют, шатаясь, поднимается на ноги, тянет меня за собой и подталкивает нас туда, где Винсент возится с ключом и замком. Только мы делаем всего два шага, как Лют падает. Я пытаюсь поднять его, когда его тело начинает биться в конвульсиях, как у Жермена.

Лют скрипит зубами, словно ему нужны все силы, чтобы удержать сознание, а затем кивает на Винсента.

— Иди.

— Я не закончила эксперимент.

— Откуда ты знаешь, что это не эксперимент? Иди.

Я дергаю его за руку.

— Если я пойду, ты пойдешь со мной.

Руки Люта скользят вверх и обхватывают мое лицо, его горячая кожа прижимается к моей. Я чувствую, как его сердце бьется в ладонях, прижатым к моим щекам.

— Я уже выиграл, — шепчет он.

Он отталкивает меня.

— Теперь беги, — потом его руки ускользают, и мое зрение слабеет, хотя я слышу его в своем сознании, в ушах, во рту, и его слова так сильны, что я отбрасываю страх и, спотыкаясь, иду вперед.

Комната вертится с каждым неуверенным шагом. Я бегу и падаю через пространство до двери, которую Винсент уже открывает. Я бросаюсь к его рубашке и царапаю пальцами его спину как раз перед тем, как порыв дневного воздуха откидывает его на меня.

Он удивленно оборачивается, потом хихикает и хватает меня за талию, чтобы я не упала.

— Вот почему ты мне нравишься, — он кладет руку мне на подбородок и наклоняется к моему лицу, пока его губы не оказываются в дюйме от меня. — Ты боец. Прими мое предложение, и я все равно подарю тебе мир, — его рука сжимается сильнее, и с каждой унцией ярости, которая у меня есть, я отшатываюсь назад и рукой бью его под ребра в диафрагму, в то время как мое дрожащее колено дергается, чтобы соединиться с его семейными драгоценностями.

— Прости, — выдыхаю я. — Твой мир слишком мал. Я пихаю его, отталкивая в сторону, и ныряю в дверной проем, где я внезапно вылетаю на балкон, выходящий на вход в лабиринт и фестивальные площадки средь бела дня — мои глаза охватывают море гуляк.

Свет такой яркий, что я закрываю глаза. Шум оглушительный — но к нему примешивается крик чаек и соленый воздух порта. До тех пор, пока нарастающий поток голосов не становится достаточно ясным для меня, чтобы различать слова и фразы.

Они спорят о правилах рыболовства.

Я щурюсь. Не просто спорят. Фестиваль выглядит наполовину разрушенным. Палатки Верхних снесены, а террасы заняты Нижними.

Я оглядываюсь на дверной проем, но Винсента нигде не видно. Только Холм, король и его спутники стоят в тени. Я хочу скрыться вместе с ними. Назад в лабиринт, к Селени, Бериллу и Люту. Особенно Люту.

— Дамы, господа и друзья, — доносится откуда-то голос диктора. — Прошу внимания.

— Кто это? — кричит один из зрителей.

Мои трахеи сжимаются, и я начинаю задыхаться. Противоядие действует недостаточно быстро.

— Что здесь происходит? — требовательно кричит отец Винсента. — Где мой сын?

— Друзья и общество, — слова диктора рикошетом отскакивают от садовых стен и эхом разносятся по лужайкам с той же интенсивностью, что и у меня в голове. — Представляю вам победительницу стипендиального конкурса в этом году — мисс Теллур.

Грохот толпы соперничает с биением моего сердца в ушах, когда я спотыкаюсь и падаю на колени. У меня сжимаются руки и живот.

Тем не менее, я смутно отмечаю, что их шок переходит в смех.

— Это что, шутка? Выведите настоящего победителя!

— Это Рен? Что случилось с ее волосами?

Видимо, пока они не поймут, что он серьезен, их слова не замолкнут.

— Что происходит?

— Это спорт парней!

— Как ее вообще туда пустили? Как это случилось?

— Она из Нижнего порта, вот как! — раздается голос.

— Победил один из наших Нижних!

— Бедняжка даже чулок не надела, — голос миссис Менч звучит громче остальных. — Я так и знала.

Я смотрю вниз на толпы людей и покрытые зонтиками лужайки. Затем замечаю декана и членов Совета Стемвикского университета, стоящих рядом с диктором, которого они, вероятно, приняли за мистера Холма.

Они не ликуют. Они ничего не делают, только морщат свои длинные носы.

И все становится черным.

Глава 22

В какой-то момент я начинаю чувствовать свое тело и понимаю, что все еще жива. Мозг начинает сопротивляться ядовитым ночным кошмарам, сопровождающимся ощущением постоянного падения. Но разум подсказывает, что что-то не так. Будто мое тело прошло сквозь выход победителя, но есть осознание, что я не победила. Более того, казалось, что ключ к большому лабиринту все еще утерян, а я брожу кругами, пытаясь расшифровать послание.

— Как крысы в лабиринте.

Разве не это сказал Винсент в гостиной Холма?

Вот только крыса эта царапала мою кожу, пытаясь попасть внутрь. Эта болезнь, которая продолжала адаптироваться, и баночки с кровью, и пробирки с мутирующим вирусом внутри. Эти видения смешались в моей голове вместе с воспоминаниями о тех днях, когда мы с Винсентом вместе решали тесты.

Кровь пульсирует по всему телу, пока противоядие очищает его от яда и прогоняет упырей из моего сна. Но крысы продолжают царапаться.

Это продолжается до следующего дня после моего выхода из Лабиринта, когда я открываю глаза, чтобы увидеть солнце и лицо Па.

— О, так и думал, что ты скоро очнешься, — улыбнулся он.

Я выдавила слабую улыбку:

— И какой вердикт?

— Ты будешь жить.

— Как я и предполагала. А что на счет другого вердикта?

— Твоя мама и я, все равно, любим тебя, и можем даже гордится тобой.

— Смешно.

Он моргает:

— Если хочешь знать, вынесено несколько решений. Во-первых, ты действительно победила в состязании. В официальном заявлении сказано, что финальным испытанием был тест, но Холм не уточнил, по какому предмету, и прочее связанное с силой характера и так далее.

— Что на счет других участников? — я вспоминаю о Люте, затем о Сэме и Берилле, Уилле и Селени.

Он приносит мне кружку чая и помогает сесть.

— Все, кроме парня, съевшего кровопускающие ягоды, живы и благополучно возвращены домой. Некоторые слегка более потрепаны, чем перед началом. Все, как в предыдущие годы. Мама Люта прислала записку, что он очнулся этим утром.

Я перестаю пить чай, испытывая огромное чувство облегчения, но затем хмурюсь. Но как, как они выжили? Как они сбежали от сирен, василисков и упырей? Как Холм так быстро спас их?

Я не стала спрашивать Па об этом, ведь ответа у него было. Ответ знал лишь мистер Холм. Что там сказал Па? «Все, как в предыдущие годы».

Возможно, это настоящая магия или страх перед странным маленьким человеком.

Несмотря на это, мне было жаль парня, который погиб.

Па прочищает горло и пьет из своей чашки.

— Целый Порт ожидает следующего вердикта, позволит ли университет сдать экзамены. Вопрос актуальный, наряду с решением о представительстве рыбной отрасли. Некоторые из них… — он закусывает щеку, пытаясь подобрать слова, — не скрывают своей реакции на отказ любого из этих вопросов.

Я удивленно поднимаю бровь, некоторые из имен всплыли у меня в голове. Мы уставились друг на друга, а затем Па достал свои записи о новой сыворотке против болезни, которую он разрабатывает.

Глава 23

Понадобился еще один день на получение официальных новостей. Согласно громкому комментарию миссис Менч для всех мимо проходящих, совет Стемвика был занят не только спорами о политике и высоких стандартах высшего образования для мужчин, но также они оценивают значимость женщин как стипендиатов Холма. Особенно, когда кажется, что их финансирование в гораздо большей степени зависит от ежегодных взносов Холма.

И поддерживая позицию Порта, поместье Холм ясно выразило свою позицию: либо позволить мне сдать экзамены, либо лишить их финансовой поддержки.

Па с каждым днем волновался все больше и больше. Каждые пять минут между работой над новым препаратом и проверкой самочувствия мамы он выглядывал в окно тогда, когда, по его мнению, я не смотрела.

Его волнение отразилось на состоянии мамы, она начала больше спать.

— Просто я пытаюсь избавиться от его напряжённых нервов.

На что я сглатываю и сжимаю ее руку, зная, что это неправда.

Это следующая стадия болезни, мы не можем от нее избавиться.

Всей душой я хочу хотя бы на мгновение увидеть Сэма и Уилла, убедиться, что они в порядке. Или попросить Селени найти Люта и узнать, что он думает.

Но я этого не делаю. Па излечил Сэма и Уилла. Семья Люта позаботится о нем, как и моя — обо мне. Так все устроено, сейчас я сижу рядом с увядающей мамой, пока на горизонте рождается страх за предстоящие события. Я чувствую, как она, ожидая, иногда вздрагивает.

Я не пеку и не доставляю заказы, я не вижусь с Селени, не вижу море. С Па и Ма мы томимся в ожидании, а я пытаюсь не выглядеть так, будто меня тошнит от осознания происходящего. Даже если меня примет университет, моих знаний не достаточно, чтобы спасти маму. В любом случае она умрет, в этом я уверена. Разве что новое лекарство Па сотворит чудо.

Стоя в лаборатории, я морщу нос от вяжущего запаха спирта. Я смотрю на клетки с крысами, пробники и образцы с кровью, изо всех сил пытаясь понять, что несут в себе царапающие толчки в моей голове. Я что-то упускаю. Оно прямо передо мной, но я не могу понять что.

Затем приходит письмо.

Взбив мамину подушку, я смотрю на освещенных солнцем чаек, когда Па врывается с запечатанным в толстый желтый конверт письмом, напоминающим маму в слоях желтого одеяла.

Он задерживает дыхание, пока смотрит, как я взвешиваю его в руках. Толстая бумага в моих руках немного тяжелее, чем я ожидала, для простого ответа нет или да. Я хмурюсь, возможно, они решили избежать экзаменов, прислав решение о дисциплинарных мерах. Может, это официальное приглашение. Радостное волнение испечет под гнетом логики. Я видела их лица после испытания, сказать, что половина из них была в ярости, было бы большим преуменьшением.

Я протягиваю письмо Па.

— Открой его.

Но он качает головой.

Я смотрю на него, а затем перевожу взгляд на маму. Сломав восковую печать и достав содержимое, я не глядя, протягиваю бумаги ей.

— Сначала ты прочти.

Ее глаза становятся влажными, кивнув, слабой рукой она берет бумаги и просматривает первую страницу. Пока мы томимся в ожидании, она протягивает руку за следующим листом, затем еще за одним, вчитываясь в содержимое каждого.

— Все десять листов состоят из предостережений и оговорок, — наконец, шепчет она. — Но… — моргнув, она замолкает и переводит взгляд снова на первую страницу, словно проверяя, не упустила ли она чего.

— Хелен, что они решили? — Па стоит рядом с мамой, на лице у него настоящая тревога, кажется, что он упадет в обморок.

Ее губы растягиваются в улыбке, а по лицу стекают тонкие, едва заметные слезы.

— Я горжусь тобой, — говорит она. Затем переводит взгляд на Па.

— Правление согласно позволить Рен участвовать во вступительных экзаменах.

Как только содержимое письма отразилось на ее лице, заставив плакать, реальность озаряет и меня. Я стою в лучах солнца, одетая в пижаму, хотя сейчас только шесть часов вечера, и смотрю на счастливо улыбающуюся маму с радостью в ее изнеможенном голосе и любящим взглядом. Я создаю этот образ в своих мыслях и эмоциях, потому что именно такой я ее помню. Таким человеком она не была уже очень давно, и я не знаю, когда увижу снова.

Мне приходит в голову, что ни один человек, каждая клеточка которого полна жизни, не может вызвать такую ужасную болезнь.

Что если Па и я все это время были неправы? Что если распространители болезни не люди?

Откуда она появилась? Растения? Животные? А что если ее распространяют…?

Крысы.

Па все еще радуется письму. Наполненный родительской гордость, он садится на кровать рядом с мамой и, закрыв глаза, берет ее руки в свои. В это же время нарастающее чувство беспокойства распространяется по всему моему телу.

Я хочу рассказать ему свою теорию. Но тогда Па поймет, что это значит. Возможно, мы с ним стали причиной крысиной болезни.

И я молчу. Не хочу портить им этот момент.

Сглотнув, я отодвигаю письмо, чтобы они могли быть поближе друг к другу. Но мама хватает меня за руку и тянет к себе. Взяв меня за подбородок, она подвигает мое лицо к своему, пока мы не соприкасаемся носом. А затем шепчет:

— Покори этот мир и сделай его таким, каким он должен быть. Не позволяй старым предубеждениям сломить себя. Ты должна жить будущим и никак по-другому. Ты поняла меня?

Она смотрит мне прямо в глаза еще мгновение, пока я не киваю. Так не хотелось отпускать этот миг, когда ее пальцы так крепко сжимают мою руку, как я бы хотела сжать ее. Я целую ее в лоб.

— Я люблю тебя, мама.

Когда я встаю, Па сжимает мое плечо, а затем прикасается одной рукой к маминой щеке, а другую, запуская в волосы, и просто улыбается. Сидя рядом с ней и держа в руках ее лицо, он выглядит таким хрупким. Она не просто его жена, она его лучший друг.

Те, кто говорят, что женщины самые слабые из существ, никогда не видели силу женской любви.

Не сказав ничего, я целую мамину руку, а затем спускаюсь в лабораторию.

Уходя, я слышу мягкий голос Па, поющий ей песню.

Под нее они танцевали свадебный танец.

Я иду к полкам в подвале, беру накопленные за шестнадцать месяцев экспериментов пробирки и начинаю изучать их.

Глава 24

Праздничная вечеринка для победителя стипендии Холма традиционно проходит через десять дней после окончания испытания Лабиринта и проводится родителями стипендиата. Весь Порт знает, что обычно гостями мероприятия, которое организовывается максимально изощренно в зависимости от бюджета семьи, становится круг общения победителя. Это подразумевало проведение экстравагантного вечера, напоминающего цирковое представление, в котором ни я, ни Па не были заинтересованы.

К слову, никто из нас не поднимал эту тему, я даже сомневаюсь, что он помнит о вечеринке. Мои же мысли были устремлены к маме и Па, к моему эксперименту, к вступительным экзаменам в Стемвик, которые должны пройти через четыре дня. Эти слова я повторяю Селени.

— Именно поэтому мы с мамой решили провести вечеринку для тебя, — щебечет она.

— Сел, прошу тебя, — качая головой, говорю я, не отводя взгляда от пробирки. — Сейчас неподходящее время.

Она наклоняет голову и ждет, пока я не взгляну на нее.

— Ты сидишь здесь днями, Рен. Я понимаю, что ты готовишься к экзаменам и работаешь над новой идеей для мамы. Но тебе не помешало бы перевести дыхание.

Я пристально смотрю на нее. Она не в курсе, что я не готовлюсь к экзаменам. Каждую бодрствующую минуту последних трех дней я заново изучала структуру болезни жидкости легких, лекарство, которое было ближе всего к разгадке заболевания, и болезнь коров, которую изучал Винсент. Кроме того искала ключевые симптомы и, если мои предположения окажутся правдой, создавала новое лекарство.

Я просто отвечала:

— Попробуй сначала уговорить Па.

— О, мой отец убедит твоего. А что на счет Люта? Полагаю, ты хочешь видеть его среди приглашенных.

Хотя я отвечаю ей лишь кивком, сопровождающимся непонятными звуками, она смотрит на меня с пониманием.

— Значит, от него все еще нет вестей.

Я трясу головой и поворачиваюсь обратно к чашке Петри, игнорирую страхи, вызванные этим признанием.

Поднявшись по лестнице, она исчезает, а я продолжаю проводить эксперимент.

На следующий день тетя Сара появляется с корзинкой, полной вкусно пахнущего мяса и овощей, и огласила маме и Па предложение о праздновании. Когда Па вежливо отказал, дядя Николас лично начал убеждать его, а затем провозгласил, что с этого момента Па становится желанным гостем в их доме.

— Нужно было сделать это давным-давно, — дядя Николас протягивает руку, кивком указывая на меня и Селени. — Надеюсь, мы сможем оставить прошлое в прошлом и двигаться дальше, как настоящая семья.

Па мощным ударом попадает прямо в челюсть дяди Николаса и отправляет его прямиком на деревянный кухонный пол.

Я поднимаю бровь, стараясь спрятать улыбку, пока Селени тяжело вздыхает.

— Он заслужил, — бормочет она.

— Справедливо.

Дядя Николас встает и, вытирая рукавом щеку, снова протягивает руку.

В итоге вечеринка, которую не хотели ни я, ни Па, но которую хотела мама, была запланирована на вечер после вступительных экзаменов.

Со скоростью шторма приближаются экзамены, и вскоре Па и я сидим среди миллиарда записей на полу их с мамой комнаты, рядом стояли чашки с чаем, пока восходящее солнце озаряло мои трясущиеся ноги.

— У тебя все прекрасно получается, — мягко говорит мама. — Не забывай задатки сильной женщины, которые всегда у тебя были. Твоему Па никогда с ней не сравнится.

Па, смеясь, переводит свой взгляд на нее, через мгновенье звук пронзает меня. Впервые за всю неделю он искренне смеется, и это звучание, как редкий солнечный луч, светит из окна и разливается по маминой постели. Я улыбаюсь, и они оба усмехаются в ответ, сейчас у нас все хорошо, мы в порядке. На сегодня достаточно обещаний.

Я встаю, чтобы наполнить кружки чаем, пока Па дает маме новую порцию разработанного им лекарства. Я замечаю, что Па одет в ту же одежду, что и два дня назад. Та же ситуация с мамой. Я морщу лоб и наблюдаю за ними. Вот что будет, если я сдам экзамен? Он будет ухаживать за мамой, или, еще хуже, останется совсем один?

Реальность всплывает передо мной.

Я вздрагиваю, наливая чай, когда раздается звон часов. Пришло время. Я прекращаю собираться исписанные конспекты, на которых пишет Па.

— Мне нужно быстро кое-что проверить.

Я целую их обоих, затем бегу снова проверить, что происходит с моим экспериментом, и обнаруживаю, что результаты исходная деформация клеток болезни показала то, что я уже начала подозревать. По телу прошла дрожь.

Глава 25

Экзамен проходит в секретной комнате дома местного констебля, расположенного в Высшем районе, пока остальные парни из Высшего района сдают его в университете.

Половину пути Селени глумилась над этим.

— Давай начистоту. Получается, тебе позволено сдать экзамен, но не позволено сдавать его в университете как любому другому кандидату.

— По всей вероятности, они пытаются предотвратить массовые судебные иски от Высших, — говорит Па.

Селени трясет головой.

— В любом случае, это неправильно. Берилл сказал, некоторые потребовали, чтобы Рен проходила тест отдельно, подальше от хрупкой психики остальных парней. Есть опасение, что она будет лишним стрессом, — фыркает она. — Видимо, твои женские хитрости, Рен, способны сделать из них идиотов.

— Они и без меня хорошо справляются, — говорю я, скрывая эмоции. Сжав их руки и глубоко вздохнув, я поднимаюсь на крыльцо и с высоко поднятой головой прохожу внутрь.

Констебль пожимает мою руку и мягко произносит:

— Удачи, мисс Теллур.

Затем ведет меня в комнату, где за передвинутым столом в креслах сидят три университетских профессора и два члена правления. Дверь позади меня закрывается, без вступительных слов один из профессоров тянется к куче бумаг и чернильному перу:

— Мисс Теллур, давайте начнем.

И мы начали.

Вот только это не было похоже на начало, скорее на продолжение того, что я ждала всю жизнь, но не осознавала. Будто частичка меня была похоронена под землей, а теперь она поднимается вверх к солнцу.

Это и был мой расцвет.

Выпив немного воды, я отвечала на вопрос.

Потом отвечала снова. Совмещенный письменный и устный экзамен шел практически шесть часов, не считая трех десятиминутных перерывов и кусочка хлеба с сыром, упакованных тетей Сарой и Селени. Четверть вопросов из теста не были для меня проблемой, над остальным пришлось попотеть. К концу дня слова и числа перемешались, а в моем обремененном мозгу поднялась паника.

«Притормози, Рен. Передохни».

Я закрываю глаза и ритмично прокручиваю перед глазами пейзажи, пока ко мне не возвращается сосредоточенность. А через несколько минут мы заканчиваем и я пожимаю им руки, пока член правления сообщает мне:

— От имени нашей группы, уполномоченной наблюдать за вашим тестированием, поздравляю вас с тем, что вам разрешили это сделать. Вы узнаете результаты вместе с нашим решением через несколько недель.

Дверь открывается и появляется констебль. Я следую за ним в гостиную, где пахнет одеколоном, и, когда поднимаю глаза, рядом с дядей вижу Винсента и его отца.

Мистер Кинг разговаривает с дядей Николасом.

— Просто пришли узнать как дела у мисс Теллур. Винсент сдал экзамены несколько дней назад благодаря личным знакомствам, а, поскольку он принял решение добиваться руки мисс Теллур ухаживаниями, то счёл необходимым оказать ей свою поддержку сегодня.

Я сглатываю желчь, поднявшуюся к горлу.

«Ваш сын пытался убить меня и стоит за убийством мальчика», — хочу сказать я. И я сказала бы, если бы это хоть немного помогло. Жермен и Рубин уже сказали, что он заплатил им за помощь в победе, но поскольку ничего напрямую не указывает на Винсента, они сидят под домашним арестом, пока он ходит на свободе.

Я морщу нос. Из него выйдет хороший политик.

И все же… даже грехи политиков рано или поздно раскрываются. Однажды они понимают, что грехи становятся клеткой.

Я подхожу, глядя на него. Его светлые волосы растрепаны. Он выглядит отчаявшимся. Ему не по себе.

— Что тебе нужно на самом деле? — шиплю я.

Его губы растягиваются в натянутой улыбке.

— Пусть прошлое останется в прошлом.

Я поднимаю бровь.

Он смотрит на отца и понижает голос.

— Я готов не обращать внимания на твою маленькую интрижку с мистером Уилксом, если ты забудешь о моих проступках. Мы можем вернуться к нормальной жизни и мой отец не должен ни о чем знать.

Я моргаю. Он шутит?

— Я могу оценить твой ум лучше, чем кто-либо другой, — продолжает он. — Мы когда-то были друзьями, Рен, и, осмелюсь сказать, я ни разу не осудил ни тебя, ни риск, на который ты пошла. Даже там, в лабиринте. Я хочу сказать, ты высказала свою точку зрения. Теперь ты можешь отступить. Я ценю то, что ты можешь мне дать. Ты ценишь мои деньги. Ясно как день.

Я на самом деле смеюсь. И гораздо громче, чем намеревалась, отчего его лицо заливается краской.

Как прогрессивно с его стороны.

— Мистер Кинг, я предпочла бы думать о своем будущем не как — как вы описали нас в лабиринте — крысы в клетке?

На его идеально точеном лице отражается вспышка страха. Четко. Ясно. Такой же страх я видела на его лице, когда он видел, как больные люди поднимаются из могил, преследуя его.

Склонив голову, изучаю его реакцию. До этого момента мне и в голову не приходило, что нечто столь нелепое может быть его величайшим страхом. И почему? Я чувствую, как в голове начинает пульсировать, словно приближая меня к какому-то открытию.

По коже пробегают мурашки от воспоминаний, которые всплывали в Лабиринте. О том, как Винсент предложил позаимствовать ему моей вакцины от легочной болезни, чтобы протестировать ее на клетках коровьей болезни.

Винсент работал рядом со мной в тот день, когда у одной из крыс проявились первые симптомы болезни. Винсент опрокинул коктейль, которого не должно было быть в нашей лаборатории — и перевернул несколько клеток, позволив крысе убежать. И его исчезновение на следующие три дня, а затем полное изменение его личности и выбора карьеры через два месяца.

Я понимаю на него взгляд.

И осознаю.

Я знаю, что он сделал.

Я открываю рот. Закрываю его. Как раз, когда отец Винсента говорит:

— Николас, я хвалю тебя за то, что ты поощряешь идеалы, к которым стремятся молодые умы. Они редко приносят плоды, но я верю, что они должны самостоятельно понять, что важно. Хорошо, что ты дал выплеснуться страстям мисс Теллур, пока она не изменит свои убеждения.

Я одариваю Винсента улыбкой, которая быстро переходит в ярость. Это не мы с отцом создали болезнь.

Это сделал он.

И если бы я могла, я бы убила его за это.

Вместо этого я сжимаю кулаки и тихо говорю:

— Так же, как прошли страсти вашего сына?

Глаза Винсента вспыхивают, когда его отец поворачивается ко мне.

— Прошу прощения, мисс Теллур?

Я облизываю губы.

— Так вот почему ты изменил решение на счет своей карьеры, Винсент? Из-за того, что ты своей страстью создал в лаборатории? Быть ответственным за создание болезни — это вам не шутка.

— Мисс Теллур, я не понимаю, какое отношение мой сын…

Как человек, который потратил последние несколько месяцев на бег, последнее чего я ожидала, это увидеть, как бежит Винсент Кинг. Особенно от девушки.

Но через десять секунд после моего последнего слова и вопроса дяди Николаса: «Это правда, мистер Кинг?», Винсент покраснел как пылающий закат и бросился к двери.

Но там его останавливает констебль.

— Подожди-ка минутку, друг.

Винсент бросает на нас дикий взгляд, словно загнанный зверь, и я понимаю, что мне это не должно доставлять удовольствие, но доставляет. Болезнь, которую он случайно распространил, убивает мою маму, и я могу это доказать. Я бы поставила на это свою стипендию.

— Мисс Теллур… Рен, — говорит Винсент. — Ты должна понять. Я просто возился с кое-какими тестами. Я подумал, что мы могли бы понаблюдать, что он сделает с крысами. Я не собирался освобождать одну из них.

— Рен, иди, готовься к вашей с Селени праздничной вечеринке, — говорит дядя Николас. — Думаю, нам с Кингами нужно поговорить.

Я киваю. И даже не бросив на Винсента более ни единого взгляда, поворачиваюсь к нему спиной и выхожу за дверь.

Глава 26

— За победу Рен! — провозглашает дядя Николас. — И за Селени!

— За Рен и Селени! — восклицают гости.

Их приветствия сопровождаются звоном бокалов и трелью музыкальной серенады, за которыми слышен звук пробок, выскакивающих из башни золотых бутылок, пока официанты подносят дорогие напитки каждому взрослому в этой комнате.

— Чтобы все были покладистыми, — хихикает Селени. — По крайней мере, так говорит мама. Но думаю, это больше для успокоения ее и отца, потому что, судя по тому, как они себя ведут, можно подумать, что сам король Франциск должен явиться, — она заговорщицки понижает голос, играя рукавом голубого платья с оборками. — Я даже слышала, что, возможно, ей придется приложиться к папиному нюхательному табаку, чтобы пережить это — и отец не спорил. Он просто нервничал и поставил дополнительных наемных охранников у всех дверей наверху и по периметру дома, на случай, если вспыхнет бунт.

Я смеюсь и оглядываю шумную комнату, и внешние сады. Все они переполнены политиками и детьми — и Верхними, и Нижними, — которые, кажется, гораздо меньше заинтересованы в беспорядках, чем в вечеринках, с тех пор, как Нижние обратили внимание на Верхних на фестивале равноденствия. Намек на переоценку ограничений на рыбную ловлю последовал быстро и с тех пор интерес, в основном, вызывали мы с Селени.

— Девочки, которые вели себя, как мальчики, — шепчет пожилая женщина позади нас.

Я оглядываюсь на женщину и подмигиваю.

— Мы даже целовались с мальчиками в Лабиринте, — говорю я. На что она окрашивается в два оттенка красного и говорит что-то о том, какие пошли молодые леди в наши дни.

За исключением количества женщин в комнате, смущенно глядящих на нас с Селени, я не считаю, что бы «идем» к чему-то плохому.

— Рен Теллур, ты ужасна, — хихикает Селени, но привлекает еще больше внимания. Затем испускает резкий вздох. — Только что прибыл Берилл с родителями. О, Рен, — она поворачивается ко мне. — Как я выгляжу? Что мне делать? Я должна их встретить. Так — выжди две минуты, а затем подойди, поговори с нами. И сделай так, чтобы я звучала хорошо, — она быстро чмокает меня в щеку, разглаживает платье и бежит туда, где рядом с модно одетой парой и старухой в шляпе, опираясь на трость, в гипсе стоит Берилл.

Я устремляю взгляд мимо них на открытую дверь, чтобы посмотреть, кто еще вошел — и скрываю разочарование. Папа с мамой еще не приехали. Как и Лют.

Я прикусываю губу. Возможно, им тяжело.

Или возможно…

Может эмоции Люта утихли, и пришла реальность.

Я поднимаю подбородок и поворачиваюсь, чтобы найти Сэма и Уиллла, но встречаю женщину, сопровождающую двух молодых девушек в плохо сидящих поношенных хлопчатобумажных платьях и косами, заплетенными вокруг раскрасневшихся розовых лиц.

— Простите, — говорит старшая, — вы напишите нам что-нибудь на наших платках?

Они обе протягивают грязные лоскуты и смотрят вверх ожиданием во взглядах и слегка дрожащими руками.

Я смущенно улыбаюсь им и достаю из рукава свой платок.

— Только если вы подпишите мой, — а тут уже они улыбаются так же неловко, как и я, и это уже не кажется таким странным.

Как только я заканчиваю, меня по имени окликает Селени, и, когда я поворачиваюсь, она подзывает меня. Они с Бериллом стоят возле его родителей, глядя в мою сторону. Я убираю платок и подхожу ближе, когда кто-то шепчет:

— Сын Гордона, должно быть, серьезно относится к мисс Лейк, раз здесь оба родителя.

Когда я приближаюсь к ним, родители Берилла с приглушенными улыбками приветствуют меня и слабо кивают, я не знаю, чего я ожидала, но явно не этого. Берилл — шатен, а его отец — рыжий с веснушками и добродушной улыбкой, а мать — миниатюрная. И хотя я полагала, что они отнесутся к ней с холодком, они оба кажутся доброжелательными с ней. Они пахнут корицей.

— Мы только что говорили о Винсенте, — сообщает Селени. — Отец сказал, что его будут держать у констебля, пока не доставят в суд.

— Нам очень жаль об этом слышать, — отец Берилла ласково смотрит на меня. — Это такая трагедия для всех вас.

Я киваю и протягиваю руку ему и его жене.

— Спасибо. Кстати, я — Рен. Кузина Селени.

Берилл краснеет.

— Прошу прощения. Папа, мама, это мисс Теллур. Мисс Теллур, это мои родители, мистер и миссис Джеймс, и одна из их знакомых — миссис Дэнфорд.

Мисс Дэнфорд отвернулась, чтобы с кем-то поговорить, но мама Берилла улыбается мне и оглядывается.

— Ваши родители здесь, мисс Теллур?

Я улыбаюсь ей в ответ и не позволяю усилиться своим страхам.

— Они надеются приехать.

— О, они будут здесь, — Селени берет меня за руку и сжимает. — И они будут рады узнать, что Берилл только что сказал, что принял решение, — она гордо смотрит на него. — Он решил сделать карьеру в парламенте.

Отец Берилла откашливается.

— Мой сын, кажется, в последнее время обеспокоен социальными вопросами.

Он смотрит на Селени, которая быстро краснеет.

— Полагаю это как-то связано с друзьями, которых он завел, не так ли? — он кладет руку на плечо сына и похлопывает его. — Думаю, мы с женой должны познакомиться с вашими родителями, мисс Лейк. Мисс Теллур. Прошу вас обеих простить нас.

Я смотрю, как они уходят, когда мисс Дэнфорд заканчивает разговор и поворачивается к нам. Она носит ярко-зеленую шляпу, оттеняющую довольно морщинистое лицо, которое выглядит странно веселым. Но меня привлекают ее глаза. Лавандовые.

Она берет меня за руку.

— Мисс Теллур, как я слышала? Очень приятно познакомиться, — ее пальцы обхватывают мои и странное ощущение, словно подталкивает меня. В ней есть что-то знакомое. — Надеюсь, вам понравилось в Лабиринте? Вы, определенно, проявили себя там, ведь так?

Я замираю. И моргаю. Нужно ответить, но я не знаю, что сказать, потому что все, о чем я могу думать, это то, что этого не может быть. Я качаю головой и подхожу, чтобы посмотреть на нее поближе, но она резко разворачивается и говорит звенящим голосом:

— А сейчас, если вы извините меня, уверена, где-то есть лабиринтный пирог с моим именем. — И уходит в боковой коридор.

— Вот вы где, — я подпрыгиваю, когда раздается голос Сэма. — Мы везде вас искали, — он ковыляет к нам на костылях, рядом с ним — Уилл — его волосы такие же растрепанные, как всегда.

Уилл усмехается.

— Нам пришлось съесть четыре десерта, потому что не с кем было их разделить. Потом нам пришлось начать этот сладкий голубиный пирог.

— Вы ведь не поливали соком? — я смотрю на них и их полные тарелки, не выпуская из поля зрения мисс Дэнфорд, когда она входит в коридор, который находится в противоположном направлении от еды.

— Может, — он слегка кланяется и подмигивает Селени. — Добро пожаловать на любые последующие развлечения. Только не говори своей маме.

Берилл усмехается, прежде чем его лицо принимает серьезное выражение.

— Кстати, я обратился к отцу с просьбой пересмотреть инициативу по рыболовству в Палате Лордов. Он хочет запросить более полное исследование влияния, чтобы понять, не было ли что-то упущено.

— Скажи им, что еще, — тихо взвизгивает Селени и хватает его за руку.

Она подпрыгивает на каблуках, а он краснеет.

— Я официально сообщил им, что буду ухаживать за мисс Лейк.

Моя улыбка расплывается шире и сопровождается объятием, которое обещает, что я покричу с ней позже, когда это не будет еще больше смущать Берилла. Так вот почему она светилась как огненный жук с тех пор, как он вошел.

— Молодец, парень, — Уилл хлопает его по спине. Затем морщит лоб. — Значит, старик не против?

Селени берет Берилла под руку.

— Очевидно, он был слишком смущен, чтобы твердо стоять на своем.

— Ну, в свою защиту…

Они продолжают говорить, но я смотрю на угол, за которым исчезла мисс Дэнфорд. Я извиняюсь и следую за ней.

Она проскользнула по коридору к открытой двери гостиной. Она стоит там спиной ко мне целую минуту, когда из комнаты доносится несколько мужских голосов, и я не уверена, подслушивает она или не решается войти. Если мисс Дэнфорд и знает, что я здесь, то не подает виду.

Через секунду она замирает.

— Мисс Теллур, вы не с другими гостями.

Я распахиваю глаза.

У меня пересыхает во рту, когда она поворачивается и изучает меня своими лавандовыми глазами над морщинистыми щеками и симпатичным синим костюмом с необычно большими пуговицами. И голос очень похож на бой часов.

— Тебе что-то нужно, дорогая? Или ты здесь только, чтобы подслушивать?

Я качаю головой.

— Я не понимаю. Вы…

Ее усмешка становится шире и она делает шаг вперед, чтобы рассмотреть меня с ног до головы, прежде чем ее взгляд возвращается к моему лицу.

— Я ожидала, что из всех участников конкурса, ты знаешь, что все не всегда так, как кажется, Рен Теллур из Порта, — она поджимает губы и откидывается назад, продолжая рассматривать меня, затем осторожно достает из кармана пустую деревянную трубку. Она поднимает и смотрит на нее, затем одним быстрым движением взмахивает ею перед собой.

В этот момент она превращается в пожилого седовласого мистера Келлена в пурпурном жилете и с пустой деревянной трубкой.

Прежде чем я успеваю моргнуть, она снова взмахивает деревянной трубкой, как волшебной палочкой, и возвращается в женскую версию того, кем является.

Я закрываю глаза. Открываю их. Она все еще тут. Я щурюсь.

— Кто вы?

Она хихикает и это тот же приятный звук, который я слышала когда-то ночью в коридоре возле кабинета моего дяди.

— Женщина должна найти свой собственный путь, да? Будучи единственным живым наследником в длинном ряду Холмов, я не могла позволить, чтобы это имя умерло вместе с моим отцом. Так что… — она пожимает плечами. — Хоть мне и не дали образования, которое традиционно необходимо для ведения бизнеса, он обеспечил мое обучение, — она слабо улыбается и постукивает трубкой по руке. — Другое. А сейчас… — ее губы растягиваются в слабой улыбке. — Если я не могу посещать школу, то, по крайней мере, я могу повлиять на тех, кто ее может.

В следующее мгновение она радостно хлопает в ладоши и одаривает меня улыбкой.

— Добрый вечер, Рен. И еще раз поздравляю с победой. Я ожидаю, что ты сделаешь много хорошего для мира людей, — она возвращается в гостиную.

— Но ключ был у Винсента, — быстро говорю я.

Она замедляется и наклоняет голову.

— Да, мисс Теллур, ключ был у него. Я никогда не говорила, был ли ключ фактически или лишь характеристикой. Я надеюсь, какой-то из твоих интеллектуальных талантов уже ухватился за это.

С этими словами она снова взмахивает трубкой перед собой и принимает совершенно новый облик — лысеющего мужчины средних лет в костюме и галстуке — и, кивнув мне, шагает в дверь, чтобы присоединиться к мужчинам.

А я остаюсь смотреть в пустоту.

Я хмурюсь и поворачиваюсь, чтобы… сделать что? Я не знаю, но в тот момент, когда я проскальзываю назад к вечеринке, голос говорит:

— Я слышал, что короткие волосы у женщин могут войти в моду.

Лют.

Я не знаю, таять мне, смеяться или плакать. Я хочу спросить, где он был, что происходит, но его глаза находят мои и эти вопросы откладываются на потом, затем я смотрю на его одежду и улыбаюсь. Не думаю, что когда-либо видела его в брюках, а не в рыбацком костюме.

— Выглядишь хорошо.

Он демонстрирует ямочки на щеках и убирает с лица прядь темных волос.

— Я как раз собирался сказать то же самое о тебе, — его глаза сканируют мое платье, которое для меня купил папа, хотя оно стоило почти все пенни, которые мы смогли накопить, и я просила не делать этого. — Хороший выбор, — он наклоняется и понижает голос, окидывая взглядом комнату, в которую мы только что вошли, хотя весь его тон говорит, что сейчас он предпочел бы быть где угодно, только не на вечеринке Верхних. — Как ты со всем этим справляешься?

Я кривлюсь.

Он смеется.

— Тогда поблагодари Калдона за хорошую еду. А твои дядя с тетей кажутся очень гордыми, — выражение его лица становится серьезным. — Как, по-твоему, прошел тест?

— Честно? Понятия не имею, — я сглатываю. — Но Винсент…

— Мама рассказала мне сегодня вечером, как только я вернулся, — Лют впивается в меня взглядом и проникает вглубь — словно пытается что-то прочитать или, может, сказать мне что-то, я не знаю. Наконец, его голос дрожит, словно от усталости. — С наступлением хорошей погоды нам с людьми отца пришлось выйти на рыбалку. Ушел сразу, как пришел в себя после ягодного яда, и только что вернулся, — его рука соскальзывает с волос вниз, чтобы взять мою ладонь, которую он сжимает и ждет моего ответа.

Но я не отвечаю, потому что, если сделаю это, то, наверное, обниму его прямо здесь. Забыв о вечеринке, забыв о людях. Вот чего я хочу.

Он, должно быть, читает мои мысли, потому что кивает, притягивает меня к себе и прижимает к груди так же, как я прижимала маму последние несколько месяцев. Я дрожу и вдыхаю его соленый запах, и даже с обещанием, что новое лечение, которое папа нашел для мамы, или лекарство, над которым я работала, может быть разработано вовремя, чтобы спасти ее, я удивлена накатившей волной чувств. Я оседаю в его руках, когда тяжесть Винсента, теста и мамы едва не сбивает меня с ног. Пока в какой-то момент я не осознаю, что он не просто удерживает мое тело, думаю, вероятно, он удерживает мое сердце на месте.

— Мы можем забыть об этой вечеринке и уйти? — шепчу я.

Он хмыкает, затем отодвигается, чтобы посмотреть на меня.

— Даже я испытываю здоровый страх перед твоей кузиной. Она содрала бы кожу с наших век, и Берилл пришел бы в ужас, — но даже когда он это говорит, я чувствую изменение в его поведении. Его тоне. Какое-то напряжение. Что-то затягивает.

Я, хмурясь, наблюдаю, как он немного отстраняется от меня. Кивнув, я выпрямляюсь и отвожу взгляд, предоставляя ему пространство.

— Как твоя мама и Бен?

Он пожимает плечами.

— Кроме испуга, что я вернулся домой на носилках, они в порядке. Но фестиваль — это единственное волнение, с которым Бен может справиться в течение нескольких недель.

— Как долго ты пробудешь дома?

Он не смотрит на меня.

— Недостаточно долго. Завтра я снова уезжаю. Мужчины пытаются поймать столько рыбы, сколько сможем, на случай, если переговоры о регулировании пойдут наперекосяк. — Он начинает говорить что-то еще, но голос тети срывается на бессвязное восклицание, и когда я оглядываюсь, то вижу родителей. Мама сидит в кресле-каталке. Отец стоит за ее спиной, защищая и испытывая неловкость.

Лют кивает им прежде, чем наклониться и прошептать мне на ухо:

— Если у тебя найдется минута, я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Прежде чем я успеваю ответить, он извиняется, чтобы дать им побыть со мной. И я киваю, потому что уже прочла в его глазах, что у него на уме. То же, что и у меня. Вопрос о том, сможем ли мы устоять перед сложностями наших жизней.

Мое дыхание становится прерывистым. Я смотрю, как тетя обнимает маму, и задыхаюсь от слез, потому что именно к этому мы все возвращаемся, не так ли? Погоня за мечтами и выборы — моей мамы и ее сестры — их мужей и детей. Люта и мой. Его — остаться дома и изменить мир для его мамы и брата, мой — поступить в университет в надежде изменить мир для таких людей, как моя мама.

Я отталкиваю эти мысли, даже когда боль угрожает затопить меня. Мама и тетя поворачиваются ко мне с глазами полными слез, на которые, я даже не подозревала, что они способны. Потому что мама дома. В своем первом доме.

Я улыбаюсь при мысли об этом.

Бросив последний взгляд на Люта, который пошел искать Сэма и Уилла, я подхожу к женщинам и крепко обнимаю маму. Мамины руки сегодня немного окрепли. Я смотрю на отца. Его сыворотка, кажется, сдерживает прогресс болезни. Может быть, я все-таки успею.

Выражение его лица говорит, что он предпочел бы убежать отсюда с нами втроем. Но он этого не сделает.

Он просто стоит и выглядит… одиноким.

Оставив тетю Сару развлекать маму, я выволакиваю папу на улицу и тащу к садовой стене, где мы сможем постоять в уединении, глядя на море, рядом с недавно посаженным розовым кустом, вокруг которого еще взбитая и разрыхленная земля. Мне кажется, сейчас она немного похожа на папино сердце.

Не говоря ни слова, папа кивает, словно знает, что я думаю о свежей земле и живом сердце, затем опирается руками на стену.

— Кстати, мне нравится твой друг Лют.

— Мне тоже.

— Ты была так занята раньше, рассказывая мне о Винсенте — которому я, кстати, оторву окровавленные конечности — что забыла рассказать мне, как прошел тест.

— Я знала, наверное, четвертую часть материала. С остальным мне пришлось побороться.

Он смотрит на меня.

— Целую четверть, а? Это моя девочка.

Моя девочка.

Утренний страх снова начинает подниматься во мне. Я его девочка и скоро, возможно, стану единственной, кто останется. Если я поступлю в университет, я не просто потеряю маму. Я также потеряю и жизнь с ним. И Люта. Я теряю все, что знаю, в погоне за тем, в возможности чего мы еще не уверены. И если мама уйдет… Я заставлю проиграть и папу.

— Папа, — мой голос срывается. — А если я ошибаюсь? Что, если для мамы уже слишком поздно и, поступив в университет, я оставлю тебя одного?

Он похлопывает меня по руке.

— Ты следуешь за своими мечтами, а не чувством вины, Рен.

«Но что, если мои мечты не так просты? — почти сказала я. — Может в этом и проблема».

— Что, если мои мечты — это что-то одно, а не все? Образование и мама. Папа и Лют. Создание лекарства, не бросая то, что у меня есть. Почему будущее, прошлое и настоящее не могут быть моими местами?

Я просовываю руку в его ладонь и смотрю на океан — весь синий и оранжевый от плавающих водорослей, простирающийся до пурпурного неба, и проглатываю полный рот страхов.

— Я буду скучать по тебе, когда ты будешь в университете, малышка.

Я крепче сжимаю его руку. И принимаю самое сложное и самое легкое решение в своей жизни.

— Пап. Я хочу отложить отъезд.

— Это… что? Нет, — он качает головой. — Они примут тебя…

— Сделают они это или нет, я хочу подождать, — я сжимаю его руку. — Учеба в университете отнимет много времени, а сейчас вы с мамой нуждаетесь во мне больше, чем когда-либо. Мы оба знаем, что если мое лекарство не сработает, я не успею вылечить маму, — я сглатываю. — Лекарством будет либо то, что мы сейчас разрабатываем, либо нет.

Он отнимает свою руку, чтобы повернуться ко мне лицом.

— Теперь слушай меня. Ты поедешь в этот университет. Конечно, это займет много времени. А ты как думала?

— Я не это имела в виду, — я смотрю мимо него на воду, затем делаю вдох, чтобы мой голос не дрожал. Смотрю на этого человека, который был не только моим отцом, но и другом всю мою жизнь. Возможно, я уже теряю маму. Я не готова потерять и его. Даже по другой причине. Я не готова потерять его из-за горя.

— Я продолжу исследования, но мы будем делать это вместе. Я останусь и буду заботиться о вас обоих, потому что именно так поступают в семье. А когда все изменится, я, может быть, поступлю в университет.

Я редко видела его сердитым. Так, чтобы его трясло от гнева. Но сейчас он именно такой.

— Рен Теллур, слушай и слушай хорошо. Мы с твоей мамой воспитывали тебя не для того, чтобы ты бросила семью или забыла о ее нуждах. Но мы также воспитывали тебя не для того, чтобы ты жертвовала своими мечтами ради других.

— Но что, если мои мечты и то, и другое? — шепчу я. — Что, если я могу исполнить и то и другое, только медленнее?

Он изо всех сил качает головой, а его дыхание становится утомленным.

— То, что ты сделала — что прошла в этом состязании — не что иное, как чудо. И я достаточно стар, чтобы понимать, что когда происходит чудо, ты смотришь ему прямо в лицо и принимаешь, как таковое. Так что теперь я смотрю тебе в лицо и принимаю это. Как бы это ни выглядело — чем бы ни закончилось для нас — ты пойдешь вперед с высоко поднятой головой.

— А ты?

— Рен, я твой отец, а не ребенок.

— Верно, но я тоже уже не ребенок, папа.

Он усмехается и тихо говорит:

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, дитя.

Его прерывает визг, когда к нам спешит мамаша с дочерью, которая состоит из растрепанных каштановых волос, кожи и тощих ног, тонких как у цыпленка. Я наблюдаю, как они плетутся к дому, когда девочка поднимает глаза и, сначала изумленно, а затем смущенно улыбается.

Папа обнимает меня за плечи и сжимает.

— Мы прожили с тобой целых семнадцать лет. Может, теперь ты нужна другим людям. В конце концов, для чего еще нужны исследования, если не ценить людей, ради которых мы их проводим? Мы начали нашу работу ради твоей мамы. Ты закончишь ее ради нее и других.

Я смотрю на него и моргаю, игнорируя все, что собиралась сказать. Вместо этого я наклоняюсь и крепко целую его в щеку.

Он улыбается.

— Вот это моя девочка, — он кивает в сторону двери, через которую я вижу стоящих Селени и моих друзей. — А теперь иди, заканчивай свое веселье. Пойду, проверю твою маму. Я дам ей еще десять минут, а потом отвезу отдохнуть.

Я начинаю спорить, что помогу, но выражение его лица останавливает меня. Поэтому я просто смотрю, как он уходит, прежде чем последовать за ним в сверкающий дом моих тети и дяди.

Берилл и Селени разговаривают с его родителями. Уилл и Сэм болтают с Молли. А Лют…

Лют тихо разговаривает с женщиной, которую я знаю как Холма. Они смеются над чем-то, и мне вдруг приходит в голову, что кукарекающий петух в день Лабиринта был прав. Смерть витала в воздухе, и она явилась. Но, возможно, это была смерть наших более страшных личностей.

Я снова поднимаю взгляд на Люта и Холма, а она резко поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее глаза мерцают ласковым пониманием, которое говорит, что она знает, о чем я думаю. Ведь, в конечном счете, главное — то, как мы используем наше время.

Я поворачиваюсь к Люту, который, видимо, чувствует это, потому что останавливается посреди разговора и смотрит прямо на меня. И вопросительно поднимает бровь.

— Как насчет того, чтобы уйти отсюда? — одними губами говорю я.

Глава 27

Еще до того, как мы добрались из дома Селени до главной дороги, соль в моей крови дрожит, тянет, приглашая нас с Лютом, мчаться к берегу нашего маленького портового городка. Когда мы бежим мимо полей, по мосту и вниз узкими извилистыми улочками перед нами сверкает звездная вода. Смею предположить, что Лют не отстает от меня в своих брюках, лучших из всех, которые когда-либо были у него.

— Ты уверен, что не порвешь свои вещи? — я задыхаюсь, когда мы выходим на дорогу к пабу Соу.

— Не обещаю, — он смеется. — Но они определенно раздражают.

Я спускаюсь по вымощенным булыжниками ступенькам в другой переулок и иду по нему, пока мы не оказываемся на длинной дорожке перед пристанью, где среди длинного ряда других лодок, пришвартована лодка Люта. В серебристой воде отражается ночное небо, волны вздымаются белыми пятнышками пены, похожими на звезды.

Я соскальзываю с деревянного выступа, когда ветер раздувает мои волосы на сотни коротких прядей. Наша кожа ощущает брызги соленых волн, дико плещущихся о причал, когда Лют спрыгивает вниз, чтобы присоединиться ко мне на песке.

Ботинки — первое, что нужно снять.

Платье — второе.

Лют издает низкий смешок.

— Конечно, ты надела брюки под вечернее платье.

Я не отвечаю — просто задираю юбку через голову, дергаю, но она не снимается. Что-то уперлось мне в шею.

Лют хватает ткань и придерживает ее, чтобы она не порвалась.

— Перестань дергаться. Ты забыла о пуговице, — его пальцы касаются моей спины, пока он распутывает петельку.

Я жду, пока он расстегнет ее — а затем легкое платье остается у него в руках, а я выскальзываю из лабиринта в своих штанах с трупа и блузке к морю. Я наклоняюсь, чтобы подвернуть их, затем снимаю чулки, пока волны поднимаются на пять шагов.

Парень отбрасывает платье в сторону и падает на песок, затем закидывает руки за голову и смотрит вверх. Ночное небо сегодня в полном великолепии, демонстрирует свои созвездия, словно соперничая с моим платьем.

Он ничего не говорит.

Я ничего не говорю.

Мы просто слушаем, как бьются волны, а на расстоянии перекликаются сирены.

Я не знаю, насколько нас хватит. Он лежит на спине. Я стою у воды и нервничаю. Во тьме, где небо простирается, как чернильный холст, от одного края мира к другому, а прилив и отлив, как часы, или сердцебиение, или ровное дыхание Люта. Никто из нас не произносит ни слова.

Пока, в конце концов, напряжение не становится маятником между нами.

Его дыхание меняется, он садится, кладет подбородок на колени и смотрит на море.

Я наблюдаю за ним. Его лицом. Он трет костяшки пальцев. Его глаза не поднимаются на меня. Он ничего не говорит, но его молчание оглушительно. Лют прочищает горло и звук мягкий, словно пена, которая сейчас касается пальцев моих ног. Поэтому, когда он, наконец, начинает говорить, его голос, в равной степени, соленый и штормовой, и я не знаю, что беспокоит меня больше — что он все еще не смотрит на меня или что его лицо приобрело решительное выражение.

— Рен, я подумал… — он проводит рукой по волосам. — Я знаю, что грядут изменения, и…

С другой стороны, возможно, я не готова услышать, о чем мы оба думаем. Я делаю три шага, необходимые, чтобы океан полностью укрыл мои лодыжки и холод кусает мою кожу.

— Давай не будем об этом. Давай просто насладимся моментом, прежде чем двигаться дальше.

Его глаза затуманиваются, как небо перед бурей. Темные. Земные. Ожидающие объяснений. Когда они не следуют, он кивает.

— Рен, что происходит?

У меня вдруг перехватывает дыхание. Потому что я… Я не знаю. Мне просто хочется убежать.

И я смеюсь, потому что в этом вся суть. Мне постоянно хочется убежать — даже от этого разговора.

Но я не бегу. Я остаюсь и поднимаю взгляд. И пусть его вопрос дойдет до моего сознания.

— Думаю, мы оба понимаем, что происходит, — наконец, говорю я, и когда я снова поворачиваюсь к нему, его лицо непроницаемо, он просто смотрит на воду.

Моя грудь сжимается. Я киваю и смотрю вниз. Взбиваю пену, и еще раз.

— У тебя есть семья, о которой нужно заботиться, у меня — мама и папа, и, возможно, учеба. Если я поступлю, я буду в другом городе, и…

— Ты поступишь.

— Ты не можешь этого знать. Но если да, то…

— Тогда я хотел предложить идею, которая не обязывала бы тебя, но, возможно, помогла бы.

Я не хочу показывать свои эмоции. Надежда, что у него есть план… что, хоть я и пытаюсь уравновесить маму с папой и университет, может, он тоже хочет попробовать — чтобы это ни было — так же сильно.

— Я знаю, что ты беспокоишься о родителях. Хуже того, твой отец останется один, если ты не успеешь помочь матери. И я знаю, что твоя стипендия обеспечит им пособие, но твой отец сказал мне, что они планируют остаться жить здесь. Как я и думал… — он смотрит на меня и его глаза яркие, красивые и до боли грустные. — Я хочу, чтобы ты знала, я буду навещать его каждый день. А когда я буду в море, то меня сменит моя мама.

Я моргаю. О.

Он проводит рукой по своим черным просоленным волосам.

— И здесь нет никаких условий — никаких ожиданий. Просто мое предложение, как друга.

Как друга.

Мое сердце бьется о ребра. Он просто предложил мне мир и себя в качестве друга — и я благодарна и одновременно унижена и обижена, и не знаю, что с этим делать. Я смотрю на него.

— А если я не поступлю?

— Ты поступишь, потому что мы оба знаем, что теперь тебе здесь не место, — тихо говорит он. Я напрягаюсь и начинаю отвечать, но выражение его лица говорит, что эти слова причиняют ему такую же боль, как и мне. Он качает головой. — Не место, пока ты не получишь, что хочешь и не принесешь сюда.

Я задыхаюсь. Потому что знаю, что это правда. Так должно быть. Так было всегда. Я могу вписаться везде, но я не буду принадлежать ничему и никому. Даже ему.

Я отвожу взгляд. И произношу это вслух, потому что лучше я скажу это за нас обоих, чем услышу это от него.

— Спасибо за предложение. Я благодарна тебе больше, чем ты думаешь. Если я поступлю, я хотела бы поговорить с тобой. И я согласна — думаю, оставаться друзьями — наилучший план. Значит от…

— Что? — его голос так тих, что почти тонет в шуме волн. Его глаза сверкают в мою сторону, но я не уверена, вызов это или раздражение.

— Остаться друзьями — лучший план, — повторяю я. — Поступлю я или нет…

— Я этого не говорил, — осторожно шепчет он.

Я застываю.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты хочешь только этого.

Я выхожу из воды и приближаюсь к нему. К его фигуре, которая наклоняется ко мне, а не отшатывается от меня.

Эти серые глаза горят, когда он смотрит на меня.

— Если тебе нужна только дружба, я приму это с уважением, но… — он качает головой.

— Ты только что сказал, что мне здесь не место, Лют. А ты… твое место там, — я бросаю взгляд на море.

Одним быстрым движением он поднимается на ноги, берет меня за руку и с минуту смотрит долгим взглядом, его горящие глаза говорят мне сотни вещей, но я не могу расшифровать ни одной из них, а волны продолжают вздыматься и отступать, словно, как и я, не уверены точно, где они должны быть. Принадлежать всему и ничему одновременно в массе, которая не принадлежит ни человеку, ни земле, потому что море — это просто отдельная сущность.

Море — просто отдельная сущность.

Вода ритмично бьется о мои ноги и вскоре уже плещется в моей голове. Я закрываю глаза и позволяю ее шепоту проскользнуть сквозь меня пока, в следующий момент, он проникает прямо в мою душу и не переворачивает все мои предположения. Убеждение, которое я просто неправильно поняла.

Я хмурюсь и смотрю на Люта. Как он назвал море? Неукротимым.

Что, если со мной, и правда, то же самое? Что, если я не принадлежу ничему… потому что я принадлежу себе? Может именно в этом сила моря, а, может быть, и моя сила? Не важно, чему я не принадлежу. Важно, что я принадлежу себе.

Вот почему я вошла в Лабиринт.

Поэтому я выживу, если потеряю мать.

Поэтому я выживу, если потеряю Люта.

Я буду принадлежать себе.

Я позволяю улыбке тронуть свои губы и притягиваю руку Люта к груди, где, чувствую, в моем сердце пульсирует кровь, когда я смотрю на него. Этот человек, стоящий среди брызг океана, так близко, что мог бы слиться со мной. Капли воды скользят по его лицу, словно пальцы по голой коже. Они цепляются за его ресницы, губы и подбородок, и он прижимает мои пальцы к моей груди, прежде чем отстранить их и положить на свою.

Чтобы почувствовать его дыхание и сердцебиение. Потому что, возможно, я принадлежу и им.

Наконец, он выдыхает и, наклонившись, шепчет:

— Чертов ад, пожалуйста, скажи хоть что-то. Скажи, что ты хочешь завоевать мир, но позволишь мне сделать это с тобой — даже, если я сделаю это отсюда. Потому что ты — дикое море, опасные бури и созвездия в мире, где для всех, кого я знаю, я — якорь, — он наклоняется вперед, будто его сердце так же напряжено, как и голос. — И ты напоминаешь, что мне под силу сделать невозможное.

Он робко смотрит на меня, словно боится, что я запротестую.

— Я знаю, что до университета — день пути, но я не против этого расстояния, если ты…

Мои пальцы на его анатомически совершенных губах прервали его комментарий. Он поднимает бровь и дожидается моей сдавленной улыбки, прежде чем скользнуть рукой по моей шее и притянуть меня ближе, большим пальцем касаясь моего подбородка. Я притягиваю его к себе до тех пор, пока атмосфера между нами не перестает существовать и остаемся только мы, море и небо.

Он открывает рот, чтобы снова заговорить, но я уже лопаюсь по швам своего естества, а океанские брызги вокруг нас кружатся и падают в воздух, жизнь, магию. И вдруг — его руки в моих волосах, его губы на моей щеке, скользят вниз, к моему подбородку, затем ко рту, и каждый вздох говорит, что я пропала.

Рука к руке. Нерв к нерву. Губа к губе. Дыхание переплелось. Сгораю дотла. Все во мне принадлежит мне, но и ему тоже. Этому парню, который хочет, чтобы я преуспела. Который готов взять на себя мир со мной вместе, и, в процессе, возможно, мы создадим свой новый мир.

Я отстраняюсь и смотрю на него.

— Мне жаль, что ты не выиграл конкурс, Лют.

— Победа никогда не была моей. Моим Лабиринтом была ты. Твой разум. Твое сердце. Твое доверие. В надежде, что ты назовешь меня своим.

Я становлюсь на цыпочки и обхватываю ладонями его лицо.

— Мистер Уилкес, я когда-нибудь объясняла вам процесс разложения трупа животного?

Глава 28

Когда в тихие утренние часы на крыльцо каждого дома в Пинсбери пришло в письмо, после осеннего равноденствия, которое так потрясло, по крайней мере, половину крошечного королевства Калдон, прошло не более двух недель, и миссис Менч, по понятным причинам, пришла в ужас. В конце концов, мистер Холм посылал его, даже не задумавшись, какой эффект оно произведет. Социальным переменам, как и людям, нужно давать время, а в последнее время их было слишком много. Приличия должны соблюдаться даже, если некоторые безрассудные молодые люди считают, что традицию нужно менять.

Миссис Менч только надеялась, что это не станет привычкой. У нее было достаточно волнений, по крайней мере, не по ее вине, целых пять месяцев. И это о чем-то говорило.

Тем не менее, она, как и все остальные в Пинсьери, разорвали запечатанный пергамент в тот момент, когда послания упали на булыжную мостовую, потому что впервые за последние пятьдесят лет никто не имел ни малейшего понятия о его содержимом. О двух письмах в один год от мистера Холма никто никогда не слышал.

Короткая записка была написана от руки лиловыми чернилами на сорокафунтовом пергаменте.

«Все господа всех возрастов приглашаются на празднование мисс Теллур ее поступления в Стемвикский Университет для начала зимней четверти. Торжество состоится ровно через неделю, 13 октября в год нашего короля Франциса (да здравствует он долго), в поместье Холм. Гостей ждут в шесть часов вечера перед входом в Холм-Мэнор и приветствуются до часу ночи следующих суток.

Для участников: прохладительные напитки будут предоставлены в любое время. Спальные места не предоставляются (поэтому, просим уйти до часу). Поздравления, почитание и восторг по отношению к мисс Теллур приветствуются. (Те, кто не подчинится, будут выкинуты прочь от нашего поздравительного волнения).

Для несогласных: Никто не любит обиженных, так что — оставайтесь дома.

Для всех: Мистер Холм и Холм-Мэнор несут лишь частичную вину, обязательства и юридическую ответственность за грядущие социальные изменения, которые могут произойти в результате того, что ваши дети посчитают, что в их власти и праве стать кем и чем угодно и тем самым изменить ход истории.

Искренне ваш, Холм».

Перевод: mariya0812, Vorobiova, owl_sensei

Примечания

1

Прим. пер.: Think outside the box — мыслить вне коробки, мыслить нестандартно, а герои находятся в коробке).

Content

Мари Вебер
Лучшие парни

Приглашение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания