Екатерина Михайлова

Письмо психологу. Способы понять себя

© Е. Михайлова

© ООО «Издательство «АСТ»

* * *

Глава 1. Призрак на договоре (как это случилось)

Меня привлекают женщины с веснушчатыми руками. Что делать?!

Григорий, 31 год

Сидишь себе, работаешь – и вдруг оказывается, что ты давным-давно занимаешься этим странным делом…

А случилось все не так уж и давно, всего-то лет пятнадцать назад, когда уже существовала электронная почта – «емеля», «мыло», «мейл», – но еще можно было жить не вполне по ее законам. Многие пользовались компьютером просто как пишущей машинкой с памятью, которая, впрочем, иногда подводит. Старая добрая «Эрика» – та, что «берет четыре копии», – никогда не отправляла в небытие напечатанное, да и залить ее можно было хоть вареньем, хоть адской смолой. Но сила удара имела значение: без нее четвертый экземпляр получался бледненький, не жилец.

Не знаю, возможен ли в наше время счастливый брак. Тем более что я очень ответственная и требовательная натура.

Подскажите, что можно об этом почитать?

Милана, 23 года

Распечатанные письма из почты ИГИСПа[1] тогда мне просто клали на стол. Случалось это раз в полгода и оттого запоминалось. Ответить означало обречь себя на бесконечную и бессмысленную переписку. Не ответить – повести себя как официальное лицо, то есть унизить и нагрубить. Корректно и уклончиво писала – мол, вопрос важный, перепиской не решается, а что если…

К переписке с психологом рвались люди не совсем обычные, оригиналы. Допустим, бывший военный пишет: «У меня дочка, у дочки образование, и вдруг она на ровном месте захотела стать психологом, прочтя вашу книгу. Пожалуйста, ответьте…» И шесть вопросов про обучение – где лучше, куда проще, как потом искать работу, сколько получают… Дочка, возможно, все эти вопросы если не решила, то обдумала. Она ни при чем. Это папа беспокоится, места себе не находит. Видимо, не получилось у него с самой дочкой об этом поговорить. С кого спрос? С того, кто «книжку написал».

Скажите, если к вам приходить на прием, за сколько примерно раз вы сможете мне помочь?

Когда ждать первых результатов? А можно со мной будет ходить подруга? Просто она хочет стать психологом, ей интересно посмотреть, я ей абсолютно доверяю!

Алиса, 23 года

Когда писем было мало, доходили в основном такие – неформатные, с чудинкой. Любое письмо немного настораживало, потому что обычно люди так не делали. Или писал человек, который и впрямь не знает, кого еще спросить, – или тот, кто на чем-то зафиксировался: может, слово какое-то зацепило, вот он и докапывается, требует разъяснений, рвется изложить свою точку зрения. Вступая в переписку по-настоящему, и человеку толком не поможешь, и времени потратишь уйму, и с собственной ролью тут не все ясно. Кроме того, сам факт письма в организацию – пусть даже конкретному человеку – напоминал о советской традиции: «письма трудящихся» и «дорогая редакция» еще помнились, и уж с этой «уходящей натурой» совсем не хотелось ассоциироваться.

Наверное, когда что-то начинается, в первых рядах неизбежно оказываются люди странные и необычные, потом – всякие, потом идут неизбежные повторы и штампы, а живой процесс уходит в другое пространство, и там звучат другие голоса. Сегодня понятно, что именно начиналось: наш брат психолог только-только стал фигурой публичной, получать это образование бежал стар и млад, на телеэкране мелькали знакомые лица коллег, а о горькой судьбине хороших слов и мыслей, попавших в контекст массовой культуры, тогда как-то не думалось. Как говорила королева фей в одной ирландской сказке: «Если бы я знала вчера то, что знаю сегодня…» Раз уж даже она не знала, нам – надеюсь! – простится тогдашняя наша склонность поумничать в экспертной роли, робкое (и оттого еще более дурацкое) самодовольство от непривычной востребованности, несбывшиеся надежды, иллюзии и амбиции…

Дело наше – я имею в виду психологов-практиков, работающих индивидуально, с группами, с семьями, да хоть с организациями, – дело трудное, ибо живое. Никакой опыт, никакое знание не страхует от ошибок, сомнений и постоянной необходимости принимать то, что невозможно изменить. Но трудное оно еще и потому, что мы работаем «в миру» – и мы, и наши клиенты все время испытываем на себе влияние всего, что происходит вокруг и пронизывает саму нашу работу. И во времена надежд и иллюзий, и во времена апатии и бездумности, и в любые другие времена наше дело – помогать клиентам помочь себе самим, как и насколько это возможно. Но отвечать на письма – это совсем другая работа.

Предложила мне ее Ирина Умнова. Мы сидели в уже не существующей кофейне филипповской булочной на Тверской и пытались посмотреть на эту возможную работу и новую для меня роль с разных сторон: дело интересное, но удастся ли избежать назидательности, кича, недопустимых упрощений? Кто будет писать в новый для наших читателей журнал Psychologies, кто войдет в круг его авторов, что за «компания» собирается на его страницах?

Я знала, что моя собеседница готова бороться за «психологическую правду» и сделает все возможное и невозможное, чтобы разговор с неведомым читателем получился интеллигентным и достойным.

И посмотрев французскую версию журнала Psychologies – надо же знать, во что ввязываешься! – я за эту другую работу взялась, о чем ни разу не пожалела. Нулевой номер вышел десять лет назад.

Здравствуйте, уважаемая эксперт! Не могу себя заставить пойти к психологу. Выворачивать душу перед чужим человеком непонятной профессии я не могу, но накопилось много вопросов, на которые сама не могу ответить. Вот некоторые из них: как поднять самооценку и поверить в себя; какие психологические причины бессонницы у моей мамы; считается ли увлечение вышиванием признаком ограниченности?

С уважением,

Юлия, 33 года

Вот не может человек пойти к психологу и «выворачивать душу перед чужим человеком». А задать четыре разноплановых вопроса, на которые невозможно ответить, – пожалуйста. И задает. Письмо словно пишется вместо встречи, и это способ ни на какую встречу не прийти. Человек, который готов увидеться с психологом, – я вижу это у своих клиентов – готов запустить некий процесс, и процесс будет развиваться. Даже если это разовая консультация, за полтора часа много всего произойдет: нас двое, мы общими усилиями устанавливаем контакт, влияем на происходящее, выбираем общий язык, о чем-то договариваемся – мы на территории неожиданного, и мы вместе. Более того, мы готовы вызвать к жизни последствия этой встречи: нужно, чтобы человеку было о чем подумать, когда он вернется в свою привычную жизнь.

Но если имеешь дело с письменным текстом, ты никогда не узнаешь, как этот человек позвонит тебе по телефону, как он сядет, сделает паузу, начнет что-то сбивчиво говорить, впервые посмотрит в глаза – ничего этого не будет. Ты чудовищно ограничена в возможностях – порой вообще непонятно, кто с кем разговаривает. Этот мир теней и отражений очень отличается от реальной работы, даже от консультации по скайпу или по телефону…

Кому это нужно, зачем вообще этим заниматься – и зачем была сделана эта книжка, вот в чем вопрос. Прагматический аспект – пиар, извините – рассматривать не будем, и не потому, что это ниже моего профессионального достоинства, вовсе нет. Просто этого рода возможности СМИ сильно преувеличены (допускаю, что самими же СМИ).

В реальности же количество – и качество, что существенно, – людей, с которыми ты можешь и хочешь работать, по-прежнему создается рекомендациями бывших клиентов и небольшого круга уважающих друг друга коллег. Наше ремесло – одно из немногих, где можно не беспокоиться о «трудоустройстве после сорока», – труднее как раз молодым.

Великолепная Анн Анселин Шутценбергер[2], царственно въезжая на свою мастерскую в инвалидном кресле, как-то раз со всей суровостью заявила разновозрастной интернациональной аудитории: «Я стала “бестселлером” в восемьдесят. Так что все вы можете еще подождать!» С моими тридцатью пятью годами практики пока можно помалкивать и с оптимизмом смотреть в будущее.

Но правда и то, что я – пишущий практик. Двадцать пять лет в свободное от основной работы время «скриплю перышком», решая на разном материале увлекательнейшую – возможно, только для меня – задачу: передать человеческую интонацию средствами письменной речи, описать нашу работу с группой или одним человеком. Всегда хотелось найти пространство разговора, не заданное ни стереотипами обыденного мышления, ни суконным профессиональным языком. А если это разговор, то должен звучать не один голос.

В свое время коллеги поругивали меня за то, что в «Веретене Василисы»[3] слишком много речи участниц групп: мол, что они могут интересного сказать? Но девочка-косметолог из салона красоты, прочитавшая книжку, спросила: «Они у вас что, под гипнозом? Почему они такие умные, тонкие?» Если «гипноз» понимать не буквально, то да: они такие и есть, просто удалось создать пространство, в котором это проявляется. И моя роль как автора книги в том и состояла, чтобы мир услышал, какие «они» умные и тонкие, смелые и серьезные, язвительные, отчаянные, всякие – живые. Если об этом не расскажу я, то кто услышит их?

Когда-то мы с Леонидом Кролем написали первую совместную книжку «Человек-оркестр: микроструктурный тренинг общения»[4]. Давно написали, в 1988 году. В те времена мы немало думали о тайнах человеческого почерка (в широком смысле, конечно) – сочиняли бесчисленные упражнения для наших групп, пытались уловить какие-то закономерности. У человека есть множество возможностей выразить что угодно, включая себя самого. Но разные проявления этого – голос, дыхание, взгляд, тело, сами слова и их расстановка, движение мысли и движение правой брови – словно нанизаны на невидимую нить. Ее не видно, но именно она не дает всему раскатиться, дезинтегрироваться. В нашем ремесле эта «нитка» важнее если не всего, то многого.

Я писала тогда в послесловии, что почерк друга или походка старушки-соседки при всей своей малости и неважности куда основательнее надувающихся и лопающихся пузырей социальных институтов. Конечно, сегодня надувается и лопается что-то другое, но нить по-прежнему есть – и ее по-прежнему не видно. Письма читателей журнала Psychologies – это, пожалуй, самый трудный на моей памяти «квест», в котором ее не видно совсем, но только на нее и можно положиться, только ей и можно отвечать.

Мне трудно выбрать между женой и любовницей. В принципе, меня все устраивает. Никто никому не мешает, никто ни с кем не пересекается. Любовница в курсе, что я не собираюсь уходить из семьи, но при этом собирается рожать ребенка и рассказать все моей жене, так как у жены не может быть детей по здоровью. Подскажите, как мне подготовить жену к такому нелегкому разговору?

Максим, 31 год

Факты? Темы? Муж изменил, ребенок не слушается, родители не понимают, боюсь старости, не могу найти себя – и еще от силы тридцать «бродячих сюжетов». История, изложенная в письме, обработана и профильтрована в голове пишущего; вопроса не задашь, нет лица, нет живой реакции, свою ситуацию автор рассказывает так, как ему предписано образованием и массовой культурой. Я же точно знаю, что человек в жизни так не говорит, он так именно пишет! Игра идет по чужим правилам и не на твоем поле, но… Ниточка все равно вибрирует еле слышно. И настраиваться на минимальный знак этой скрытой жизни – почти незаметный сигнал, излучение, пару необычных слов на полстраницы текста – бесконечно интересно. Так собаки берут след по запаху после дождя – и так мы ищем грибы, когда их мало.

Вот и вышло, что эти письма стали небольшой, но важной частью моей жизни.

Я к вам пишу, чего же боле?!

Уважаемая Екатерина, доброго времени суток. Я HR-менеджер, работаю с людьми в крупной компании. С некоторых пор поймала себя на том, что предвзято отношусь к людям в красном. Причем красного цвета может быть любой, даже самый малюсенький штрих-аксессуар – заколка, бусина, полоска на шарфике или галстуке. Как только я вижу красный цвет в любом его проявлении, настроение мое портится, и я понимаю, что точно этому кандидату снижу баллы за резюме. В чем тут может быть дело? Может быть, в том, что, когда я была маленькая и повязывала пионерский галстук, мой дед говорил, что красное носят только шлюхи и коммунисты? Но я же не спрашиваю людей об их политических пристрастиях, это в конце концов не мое дело, пусть они хоть трижды коммунисты.

Значит, дело в том, что то ли я себя считаю шлюхой, то ли их?

Ирина, 26 лет

Чего ждут, чего хотят наши авторы? О, это непростой вопрос. Они ведь знают, что из множества писем выбирается всего четыре. Знают, что целиком письмо не публикуется. Наверное, догадываются и о том, что журнал выйдет не скоро – даже если письмо будет выбрано, ответ опоздает на месяцы. Как ни странно, некоторые из них всерьез обижаются на то, что их письмо «не выбрали», даже трясут редакцию: как так? мне же нужно! Им вежливо отвечают. Они все равно обижаются, что поделать… И категорически не готовы принять тот факт, что их письмо – одно из многих и что вероятность ответа была довольно мала с самого начала. Это странное убеждение – должны ответить! я же написал! – словно намекает на какую-то важную потребность, отраженную в нем кривовато, но устойчиво. Большинство авторов не демонстрируют ее столь рьяно, но она всегда где-то рядом.

Может быть, главное в ней – это острая жажда высказаться. Выдохнуть, прошептать или проорать что-то свое, получить или не получить ответ, но обязательно сказать свое. Даже когда письмо заканчивается вопросом, это все равно завершенное действие: человек сказал то, что собирался, высказывание отлилось в статичную форму. Мы еще вернемся к этому невероятной силы желанию и подумаем о том, чем оно вызвано.

Иногда видно, как с автором что-то происходило, пока письмо писалось: вот молодая женщина начала размышлять о своей жизни, стали возникать вопросы, а с ними и ответы; она скорее делится размышлениями и самостоятельными выводами, чем «выговаривается».

А иногда письмо больше похоже на хорошо отредактированную заготовку – так иногда люди заранее придумывают (даже репетируют), что скажут психологу на первой встрече. С той разницей, что в нашем случае встречи не будет. В тот момент, когда человек выдыхает, ставит точку и нажимает send, он уже «свое сказал». Возможно, ему и ответ не нужен.

Письмо, даже самое живое, дышащее, – это в любом случае текст, то есть совершившийся факт. «Что написано пером…» Письмо – слепок, отпечаток неведомого нам процесса, а слепок статичен. Может быть, человек через десять минут увидел свою ситуацию другими глазами, но мы этого не узнаем. Письмо-то уже отправлено! С этого момента жизнь автора и жизнь его произведения разошлись и начали существовать по разным законам. Если угодно, можно думать о наших письмах как об особой форме народного искусства.

Так что есть своя правда в том, что отвечаешь не автору: она связана не только с публичным журнальным пространством, но и с тем, что автору ответить по-настоящему не очень-то и возможно. Ты точно не попадешь, не поймешь, это вообще не разговор. Но тогда кому и зачем отвечаешь? Подумаем и об этом.

Как люди могут так предавать и спокойно жить после этого?!!! Узнала сегодня, что муж много лет мне изменяет, а теперь его очередная девка еще и беременна!!! Сначала я просто не могла поверить. Даже сейчас все кажется кошмаром, вот проснешься – и ничего этого нет. Я как будто жила не с этим человеком! Что это было?! От кого я родила двоих детей?!!

Лариса, 42 года

Есть письма, на которые ответить нечего. Тяжелое ощущение бессмысленности любых разговоров особенно сильно, если читать сто или двести писем подряд. Не потому, что люди эти как-то особенно несчастны – психолога-практика этим не испугать. Поражает другое: полное отсутствие привычки себе помогать – пользуясь профессионалами, здравым смыслом, информацией из Сети, чем угодно! – и привычки о себе заботиться.

«Десять лет назад со мной это уже было, я подумала, что пройдет, я ведь все делала правильно, но вот пять лет назад стало совсем невыносимо, наверное, надо было решать еще тогда, но я не могла поверить, что все так несправедливо и теперь совсем не знаю, что и думать…» Или, в версии light: «Вот мы, Саша и Маша, хотим быть вместе, но Саша женат; что нам делать, подскажите!»

Идет ли речь о здоровье, о пьющем муже, о затянувшихся тяжких отношениях – да хоть о престижной высокооплачиваемой работе! – в каждой строчке синдром приобретенной беспомощности. Хочется верить, что писано это просто в минуту уныния и отчаяния – такие минуты бывают у всех. Ведь и старая присказка «пишите письма» переводится как «все пропало». Может, утром все увидится иначе.

Но как вспомнишь бессчетные примеры из частной и общественной жизни… и все про то, что «хотели как лучше, а получилось как всегда»… Если вдуматься, это «всегда» звучит приговором любой попытке что-то изменить к лучшему. То есть – приговором всей моей работе. И принять этого я не могу. Потому что точно знаю: обычные люди, живущие в тех же краях и получившие примерно те же «инструкции по беспомощности», порой оказываются свободнее, умнее и лучше оных инструкций. И да, многие меняют свою жизнь к лучшему. Иногда с помощью профессионалов, а чаще сами. Они тоже нуждаются порой в поддержке, – но только они способны ею воспользоваться. Может быть, на самом деле я отвечаю им?

К 20 годам я выполнила всю намеченную моими родителями для меня программу: медаль, диплом, замужество, должность, ребенок, нужное подчеркнуть. В юности возражать не решалась, тем более что давление было не тупое и агрессивное, а с наилучшими намерениями и вполне логически обоснованное. Только жить своим умом так научиться нельзя… Видимо, мне предстоит выработать спокойный взрослый взгляд и научиться больше понимать и меньше оценивать. Это – большой проект, но мне нужно подумать о самых первых шагах. С чего обычно начинается реабилитационный курс для раскаявшихся отличниц?

Дарья, 29 лет

Есть еще одно обстоятельство в нашей общей жизни и жизни нашего языка. Отношение к слову – и особенно к слову письменному, печатному – у нас особенное. В нем есть родное и знакомое сочетание доверчивости и подозрительности. С одной стороны, мы выросли в вере в почти всемогущее Слово: «словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести» – разумеется, «к штыку перо приравняв». Все-таки скорее убить, чем спасти… Мощная, грозная, почти материальная сила. Печатное слово к тому же подразумевало, что его кто-то разрешил – то есть оно одобрено реальной или воображаемой властью. Все же понимали, что статья театрального критика в невиннейшей городской газете могла решить судьбу спектакля – надо смотреть, пока не сняли, «просто так не напечатают».

А когда-то и грамотных было мало: почтение и одновременная неприязнь к «шибко умным и сильно грамотным» ощущалась долго, даже гигантские волны интернетовского беспредела их лишь размыли. Но есть (причем у тех же самых людей) и другое отношение к слову: скептическое, с кривой ухмылкой и вечным прищуром: знаем мы, как это все устроено; сказать-то что угодно можно. Как говорил Шукшин в «Калине красной», – ты слушай, но слова пропускай…

Вспоминаю гениальный вопрос одной нашей ученой дамы в начале 1990-х – она собиралась на зарубежную конференцию и звонила в оргкомитет: «Вот тут у вас написано, что дедлайн тогда-то, а когда на самом деле?» Ее, конечно, вежливо не поняли, но интересен не ответ, а вопрос. В нем отражается кусочек картины мира, в котором «как сказано» (и уж тем более написано) и «как на самом деле» – это по определению разное. Как будто мы все время играем в «веришь – не веришь».

Практическая психология и психотерапия вроде бы говорят на языке клиента, живого человека. Но как только появляется «экспертность», весь противоречивый ком спутанных и очень непростых чувств по отношению к «правильному» слову тут как тут. Тем более что речь идет о том, как этому самому живому человеку жить.

Решение – для меня, конечно – в определении собственной роли. Я здесь не для того, чтобы в моем лице говорила наука, а для того, чтобы кто-то услышал себя и задумался о себе. Давно и твердо верю: один из смыслов нашей практической работы и всех писаний вокруг нее в том, чтобы обычный человек стал сам себе хоть немного интересней. Работая с письмами, добиваться этого намного труднее, чем в обычной практике, – но только это и стоит потраченного времени и усилий.

Маме 77 лет, она бывший руководитель. Никогда не были с ней близки и не жили вместе. Меня вообще няня вырастила, посторонний человек… Так что детства с домашними праздниками, печеньями по выходным, книжками перед сном, бантиками и рукоделием у меня не было. Была мамина работа!!!!! От нее сейчас один негатив. Все делаю не так, продукты покупаю гнилые, помешана на уборке (ага, это тоже плохо!), не разделяю с ней любви к сериалам, ну и так далее… Иногда посещают самые отчаянные мысли, помогите, пожалуйста…

Алина, 47 лет

Привокзальный хор

Меня дико раздражают волнистые попугайчики. Вижу и слышу бессмысленных тварюшек каждый день, когда привожу ребенка в детский сад. Вообще ненавижу, когда щебечут, и люди тоже.

Это мизантропия? Или какой-нибудь безобидный комплекс?

Анна, 39 лет

Года через два после выхода нулевого номера журнала появилось отчетливое желание повозиться с нашими письмами, поискать какие-то закономерности или хотя бы их следы.

Вот тогда и возникло ощущение хора, который сперва казался хаотичным, как шум на вокзале. Помните? Вы стоите в огромном гулком помещении, где объявляют поезда: кто-то кого-то громко зовет, плачут дети, ругаются носильщики, галдят на непонятном наречии восточные люди, пыхтит и лязгает состав – в жизни от этого хаоса закрываешься, уткнувшись в книжку – а там и посадку объявят. Читая подряд нашу почту, выключаться нельзя – иначе зачем читать? Но тогда происходит обратное: ты начинаешь слышать все голоса разом, воспринимать весь «вокзал». И это довольно тяжело, но ничего не поделаешь: по «основной специальности» я научена включаться, а не выключаться. Работа такая – и важное для этой работы умение. Оно мешало, но не подвело и на этот раз.

Когда включаешься в сплошное, пусть и посильными порциями, чтение писем, оказываешься в очень странном пространстве. Как в оркестровой яме, начинают выделяться отдельные инструменты: вот валторна настраивается… арфа – она одна в оркестре, кажется… а вот скрипочки, их много… Хаос как будто уже не вполне хаос, если узнаешь голоса инструментов. Появляются новые люди, раздаются новые звуки – есть и монотонность в этом, и пестрота, и энергия. И – самое главное: возникает ощущение не упорядоченного, но и не случайного многоголосья. И это все-таки не вокзал, где расписание поездов задает появление и исчезновение людей, «пассажиропотока». Нестройный, но все же хор. Или оркестр. Или весенний лес с голосами разных птиц: поди пойми, это про охоту, любовь или территориальные притязания…

Но как было странно, что все это слышу только я – и как было жаль, что они не слышат друг друга! Как было жаль, что они сами не могут оценить степень обычности или необычности, близости или странности – чего? Конечно, не сюжета или жизненной ситуации – они лишь повод и рамка. Личный взгляд, прямая речь, почерк, тембр – вот ради чего стоило слушать наш нестройный хор. Когда авторы получили возможность читать друг друга, начался нормальный, но имеющий свои издержки процесс: сегодня письма «отутюжены» не только законами жанра, но и оглядкой на других авторов.

Эта книга – возможность отдать должное письмам, которые рождались без этой оглядки. И в этом смысле она так же отстала от жизни, как отстает от нее каждый следующий номер журнала: между событиями и размышлениями в жизни автора письма и опубликованным ответом всегда разрыв по времени, иногда немалый. Так что разговор в настоящем времени – условность.

Работа над книгой оказалась куда тяжелее, чем это можно было себе представить. Она никогда не была бы сделана без Натальи Ким, много лет редактировавшей ответы для журнала и обладающей потрясающим слухом, нюхом и чувством слова (а еще она – невероятный рассказчик: в ее устных историях герои говорят так, что их можно увидеть и про каждого сочить пьесу). Взявшись вместе со мной разбираться в нашей почте, именно она не позволила впасть в отчаяние и бросить эту работу, временами казавшейся неподъемной, а то и бессмысленной. Наташа, мы сделали это!

Когда о книжке еще речи не было, мы понимали, что в нашей странной и отчасти «зазеркальной» ситуации не знаем толком, с кем разговариваем. Но и наши авторы на самом деле не знают, кому пишут: вроде бы тексты публикуются мои, интонация моя, но физиономия после всех фотошопов явно не моя, а называют они меня сплошь и рядом «Екатериной Михайловной», лишая тем самым настоящего имени. Это по-своему гениальная коллективная оговорка: в своей журнальной версии я не вполне человек – скорее, дружелюбный призрак на договоре. И по-своему это справедливо: отвечая, я ведь тоже не с авторами разговариваю. Да, такое странное пространство коммуникации, где мы не пересекаемся, такое «место невстречи».

Пожалуй, это главное отличие от обычной работы консультирующего психолога, где как раз надо встретиться.

Представьте себе человека, который с чем-то очень личным выходит на площадь. Его лица не видно – он в маске. И всей площади будет слышно не его: будет слышен громкий ответ того, кому он это «свое» на ухо прошептал.

Я врач-хирург. Я очень боюсь, что мои коллеги узнают о моей нетрадиционной в их понимании ориентации – сейчас время агрессивное для таких, как я и мой партнер. Много лет скрывать что-то истинное о себе – это тяжелый труд, в результате развился невроз, неадекватность реакций… Мне кажется, что я должен что-то сделать со своим восприятием себя в этом мире, но это очень страшно и я не знаю, с чего начать…

Сергей, 42 года

Уважаемая Екатерина Львовна, я сужусь с бывшим мужем из-за гаража и собаки. Я всем сердцем люблю нашего пса, хотя заводила его не я. А вот гараж строили на мои деньги! Ведь с точки зрения психологии я имею моральное право отдать ему гараж в счет собаки?!

Эля, 34 года

Согласитесь, ситуация странная и двусмысленная. Меня то и дело спрашивают (обычно студенты), есть ли письма на самом деле. Не верят. Есть, милые, еще как есть. Только живут они в особом поле полуанонимности, неопределенности, где совершенно неясно, кто и с кем разговаривает. О себе я знаю только одно: говорю в какое-то особое пространство, где у слушателей много разных способов услышать и понять разное. Больше, чем в театральном зале.

Скорее, как в психотерапевтической группе: кто бы что ни сказал, это всегда сообщение группе, а ее участники точно услышат разное в зависимости от того, что у кого из них болит, что для кого важно, что кого пугает или влечет. Только на группе с этим потом можно работать, а у нас реплика «ведущего» заканчивается в момент сдачи номера, а уж кто что услышал и понял, я не узнаю никогда.

Меня спросили как-то, сколько раз объявились авторы, на чьи письма я ответила. Прописью: один. Они совершенно не жаждут ни моей, ни своей материализации.

Здравствуйте, Екатерина Михайловна! Давно слежу за вашими ответами, они иногда меня полностью удовлетворяют, но есть нюансы, которые я бы хотела у вас прояснить…

Вера, 38 лет

«Екатерина Михайловна» с подретушированным лицом, не меняющимся годами, – это кто-то вместо меня, своего рода «дупло», в которое можно что-то сказать. И точно так же, по законам нашего зеркального лабиринта, две опубликованные строчки из письма и еще чуть-чуть в моем пересказе – это все, что увидит мир вместо них.

Редакция, бывало, корила за слишком «пестрые» и туманные ответы: мол, есть в ответе и то, и это, и еще что-то, а нужна конкретика. Что спросили – на то конкретно и отвечаем. С этой логикой я не соглашусь никогда. Конкретный ответ – кому?! Он по определению будет глуп и неточен, а потому оскорбителен. Нельзя давать конкретных ответов «сюда», когда говоришь на самом деле «туда». Обращение по имени – условность, форма. Я же говорю не с автором, но о нем.

«Давайте вместе подумаем…» означает «вы, я и все читатели журнала». «Вы пишете, что…» – это я вытаскиваю из небытия авторский голос, но могу это сделать, только сплетая его с собственным. Мы с автором письма словно поем дуэтом перед публикой. А среди публики люди есть всякие. Возможно, без моего участия в этом представлении они прореагировали бы иначе: чужую беду рукой разведу. Ну и дура, что она себе думает, тоже мне проблема, и вообще – так не бывает! Мои же тридцать с гаком лет консультативного приема подсказывают, что бывает еще и не то. Страшное и странное, кажущееся неважным и кажущееся обычным – все бывает. Мне важно создать такое разное и сложное эхо, чтобы читатели увидели за «скелетиком» сюжета разное и сложное. Чтобы узнали свое в чужом – те, кто сможет и захочет. Даже если кажется, что «это» не имеет к их жизни никакого отношения.

Когда порой получается создать в воздухе «хрустальный шар», отбрасывающий в чем-то узнаваемые блики, у читателя может – если будет на то его воля – появиться чуть больше интереса то ли к себе самому, то ли к кому-то из близких и дальних, чьи образы мелькнут в голове в связи и по поводу. А вдруг и там увидится, почувствуется или подумается что-то новое? И тогда могут быть заданы другие вопросы и даже получены другие ответы.

Но для этого нужно стать «преобразователем первоначального сигнала», а не просто сказочным «дуплом», повторяющим и усиливающим сказанное. В словарном значении «интерпретация» – это перевод. В хороших словарях простое какое-нибудь слово имеет множество значений, за ним открывается целое пространство, где есть и выбор, и неожиданные ассоциации, и опора на контекст. И не будем забывать, что в дупло кричат, шепчут или повествуют, когда больше с этим пойти некуда.

Мне 24 года, и я девственница. Не могу сказать, что эта старомодность сильно меня беспокоит)… Близкие подруги стараются меня подогнать, ибо время идет. Но куда бежать и есть ли в этом смысл? Что я могу сделать, если сердце молчит?

Анонимно, 24 года

Очень прошу не публиковать письмо или изменить личные данные, слишком много боли уже испытали все, кто втянут в нашу непростую ситуацию. Мой сводный брат, за которого я привыкла отвечать, много лет тяжело болен. Наш с ним общий отец ничего об этом не знает и не должен знать (сердце). Маму мы потеряли 3 года назад…

Н. В., 30 лет

Вы скажете, что я поэтизирую наших авторов, а я отвечу: так называемый «обычный человек» может быть интересен себе и другим, если дать ему такую возможность. Просто он к этому не привык и обычно не доходит до места, где это может с ним произойти.

…Я пишу вам, хотя понимаю, что это бесполезно: вы получаете сотни таких писем, и нет надежды, что выберете именно мое, не ответите все равно… но все же вдруг?..

Татьяна, 22 года

На поверхности может лежать сущая ерунда, но только если оставаться на поверхности. «Че-то я в депру впадаю после ночного клуба», – примерно такое вспоминается начало у одного письма. Во мне, конечно, тоже порой звучит пожилая тетка со шваброй, и уж ее-то ответ предсказуем: так не шастай по клубам, дура. И я говорю этой «тетке в себе»: цыц! Девчонка впервые заметила связь между развлекухой и унынием, тоской «после бала». Это довольно тонкий феномен, не будем оставаться в заданной плоскости, тут все куда интереснее. Такое письмо может кому-то показаться не стоящим внимания, даже глупеньким – и к его глубинному измерению путь будет закрыт. Вопрос о соотношении и конфликте праздника и его неизбежного конца, о битве Масленицы с Великим Постом – совсем не простой вопрос. Это и о том, почему писать лучше ночью, а редактировать с утра, поскольку «мощь кофеина и азарт полночный легко принять за остроту ума». И об условии, поставленном Золушке, – о смысле и мудрости ограничения магического, праздничного времени. Наконец – об открытии внутреннего мира, живущего своей жизнью и чуть ли не впервые замеченного. В этом случае внимание привлекает непонятная смена настроения, в других речь идет о неожиданной догадке или попытке понять какую-нибудь свою привычку.

И – честное призрачное! – момент, когда эта девочка, куря вторую пачку, бледненькая и подурневшая, вдруг задумывается о том, что с ней всегда происходит «после бала», и вдруг видит в этом закономерность, стоит дорогого. И прошу уважаемых читателей воздержаться от шуток про похмелье: у этого слова неспроста есть переносный смысл. Для многих наших авторов существование внутреннего мира вообще неочевидно – они пишут лишь о том, что с ними случилось. (Кто-то, напротив, увяз в бесконечной рефлексии – но такое встречается в нашей почте намного реже.) Это письмо, короткое и простенькое, драгоценно: вопрос только-только возник, взгляд на себя как на существо не до конца понятное и даже чем-то себе самой интересное, непривычен.

Большая честь быть «дуплом» – преобразователем сигнала, переводчиком, голосом на площади – для этой девочки и всех свидетелей ее «поворота к себе». Она никогда не придет ни на какую консультацию, и не надо. Но она что-то заметила и поделилась этим – я услышала, выбрала ее письмо, усилила в ответе контексты, устроила «эхо» и легкую джазовую импровизацию, разрабатывающую основную тему. Было там и про Золушку, и про утренний взгляд на некоторые вещи, вечером казавшиеся чудесными, и много еще про что.

И из всех возможных читателей, которым только что не было дела до этой темы, мне особенно важна та «тетка», которая всегда права и в любой момент готова изречь, наложить резолюцию или просто рявкнуть. Она может быть реальным человеком или чьим-то внутренним голосом, частью, одной из ролей. У кого-то это и вовсе «дядька», но с той же готовностью осуждать и поучать. Мы все с ними знакомы – как в реальном мире, так и в своем внутреннем. Если «тетка» хоть на секунду усомнится в своей абсолютной правоте и испытает что-то иное – моя работа сделана.

Очень легко посмеяться над дикими ошибками, нелепыми умозаключениями или проблемами, которые кому-то покажутся надуманными, второстепенными или настолько глубокими, что о них и разговаривать нечего. (Это наша «Внутренняя Тетка» не дремлет, она всегда найдет повод для критики, обесценивания или назидания типа «раньше надо было думать».) Но когда мы сами – все, и я тоже! – говорим о том, что в нашей жизни трудно, странно или очень больно, мы так же уязвимы и порой неказисты, боимся быть смешными, не уверены в чьем-то понимании. А теперь представьте, что вы об этом не говорите, а пишете. И что литературным шедевром это не будет. Ваша единственная жизнь, уникальная личность, детские воспоминания, мгновения счастья, раздумья, победы и поражения не видны из двадцати предложений, в которых вы пытались объяснить, спросить или поделиться.

Вот и с авторами писем в Psychologies в точности так. Некоторые письма могут вызвать гомерический хохот, раздраженное пожатие плеч или острое желание учить жить и исправлять грамматические ошибки. Это хороший повод подумать о том, что вас так задело – и не остановиться на первой своей реакции. Авторов своих я в обиду не дам, честное призрачное.

Помогите! У меня ушла дочь к женатому и от него забеременела! Повторяет мою судьбу! Боюсь, что придется ей рано или поздно делать аборт или родить никому не нужного ребенка, который отцу не будет нужен совсем, а для нее станет обузой! С ее внешностью могла бы найти хорошего и надежного человека… Вокруг нее всегда было много поклонников, приличных мальчиков ее возраста! Не знаю, как до нее достучаться, пока не произошло непоправимое! Я ночами не сплю, все время думаю об этом, но выхода не вижу совсем… Это я во всем виновата! У нас в семье очень трудные взаимоотношения между всеми… Все несчастные люди со своими обидами и комплексами, и я не знала как и не смогла объединить их в одно целое…

Валентина, 40 лет

Когда нам плохо, когда мы в беде, когда узнали что-то «не то» про своих детей, или про родителей, или про себя самих, мы видим только это и важным тоже кажется только это. Мучительные и неразрешимые вопросы, задаваемые в письмах, часто отмечены такой маетой из-за крайней значимости какой-то «стенки» или тупика и битья головой об эту стенку. Когда колотишься в ограниченном пространстве, обычно глупеешь и перестаешь походить на себя в моменты свободы, силы, радости. Сознательное и намеренное превращение простого в многослойное, даже таинственное и уж точно сложное – это мой способ думать и работать, в том числе и с ощущением безысходности, и придуман он не мной. Тот, кому интересно, лучше переживает боль и быстрее выходит из кризисов и трудных жизненных ситуаций.

Ведь именно потому, что все в человеке так сложно устроено, у нас есть будущее и надежда: даже из самой чудовищной беды, самой горькой потери, самого шокирующего опыта может вырасти что-то иное. Если речь идет все же не о выживании, а о жизни, сохранение многоголосья, многообразия и «выхода за плоскость» очень важны. Линейное и плоское ведет в тупик всегда, упрощение картины мира – дурной знак, идет ли речь об отдельном человеке, семье или культуре.

Как самостоятельно оказать поддержку разочарованному во многом важном для него…

Светлана, 39 лет

Меня мучает моя нелюбовь к сводному брату. Он малыш, а я взрослый парень, но я совсем не могу отнестись к нему с любовью и радостью…

Олег, 23 года

Меня привлекают мужчины только после 40, почему?

Инна, 20 лет

Слушайте, как шумит на разные голоса то, что кажется то вокзалом, то оркестровой ямой, то нестройным хором или ночным лесом – наша корявая, непричесанная, непредсказуемая почта. Возможность побыть его эхом, переводчиком и много кем еще – повод для странного рода словесного творчества, в котором профессиональное знание порой мешает. Руку на сердце положа: работа «призрака на договоре» – вообще довольно сомнительное занятие, но за все эти годы желание хоть немного показать миру то, что ему не может быть слышно и видно, окрепло. Иначе стоило бы просто собрать наиболее удачные ответы, оставить все как есть – то есть от письма строчку, – и дело в шляпе. Это было бы проще, но не слишком увлекательно.

Credo quia absurdum[5]

Я по образованию медик, уже давно на пенсии, последние годы работала в поликлинике, а до этого несколько лет в абортарии. Я скрывала это от дочери, и совсем недавно дочь взяла мою трудовую книжку и увидела мое место работы. С тех пор она со мной не разговаривает. Мы живем вместе, я чувствую себя виноватой и жалкой, она отдаляется, как я совсем скоро потеряю ее любовь и привязанность ко мне, как уже потеряла уважение… Помогите, я в отчаянии.

Римма, 58 лет

Как выбираются письма для ответа? Разные темы и разный возраст авторов – забота редакции. Сам отбор сначала двадцатки, а потом уже рабочей четверки писем в разные годы происходил по-разному. Часто мне помогали справиться с горой писем, иногда нет[6]. При прочих равных условиях важно разнообразие интонаций, поскольку работать придется на уровне этих невнятных вибраций. Отзвуки, вариации на тему, эхо, попытка вычитать ненаписанное – вот на что придется опираться. Это и улавливание, и усиление, и достраивание контекста. Но не авторская колонка как повод высказаться: ведь если сказанное совсем не имеет отношения к миру пишущего, ты перестаешь быть «связным».

Письмо же порой очень условно и напоминает то ли лубок, то ли плакат, притворяется простеньким, оперирует штампами. Наш анализ должен этот лубок деконструировать. Как бы ему не поверить или поверить не совсем. И вытащить оттуда что-то живое, интересное и совсем не плакатно-лубочное. Прежде чем заниматься ответом, приходится перевести вопрос, притом на несколько языков сразу.

Миф тяготеет к тому, чтобы выделять простые причины, которые объясняли бы сложные вещи. Моя работа – делать прямо противоположное.

Уважаемая психолог! Что мне делать, если ненасытен в сексе? Может быть, правда обливать ее и себя холодной водой? Может, не захочу ее хотя бы мокрую?

Никита, 27 лет

Скажите, может ли в стихах отразиться потенциальная личная жизнь моего потенциального возлюбленного?

Лана, 22 года

Моя жизнь пуста и одинока, хотя есть семья, работа, круг общения. Какие ошибки повели к тому, что на шестом десятке я не нахожу вокруг ничего, что стоило бы любить?

Надежда, 51 год

Почему они пишут так? Думаю, часто авторами движет необходимость облечь нечто в устойчивую и понятную форму, выбрать жанр. На консультации им поможет этого не сделать специалист, в группе помогут другие участники. А в пространстве письменной речи автору никто не поможет. И он использует подручные средства, чтобы все-таки – для себя же или для «воображаемой меня» – сделать свое сообщение понятным. Он выделяет главную тему, упрощает, избавляется от деталей, которые не кажутся важными – и даже не ему самому, а воображаемой аудитории. Вот и лови «на ощупь» вторые, третьи и двенадцатые смыслы, отсеченные от незатейливого сообщения вроде «муж ушел, поэтому мне плохо».

Помогите, я не знаю, еще куда обратиться мне, читаю журнал, вы говорите вроде понятные и правильные вещи, но вот скажите – как мне теперь жить?.. Мы прожили с мужем 4 года в любви и согласии, а потом ниоткуда явилась его первая любовь, и его ветром сдуло… Что это было, скажите? А как же любовь? А как же я без него, я же без него ходить не умею, дышать не хочу, думать ни о чем другом не могу – что я сделала не так, что он ушел по первому зову какой-то телки…

Евгения, 37 лет

Можно, конечно, просто внедрить другой миф: вам, женщина, плохо не потому, что ушел муж, а потому что вы эмоционально не завершили эти отношения (или это задевает ваше нарциссическое всемогущество, или актуализирует страх социального неуспеха, или что-нибудь еще). Осознай, заверши, прими ответственность, повысь самооценку… и станет хорошо. Это альтернативный миф, популярно-психологический. А вот и его плоды:

Здравствуйте Екатерина. Как вы считаете можно ли отнести психологические тесты к самообучению, самопознанию, саморазвитию, самосовершенствованию, самоопределению, психоанализу или, по вашему мнению, психологические тесты относятся к совершенно другой области. Обязательно ли психологические тесты нужно интерпретировать? Только психологи могут использовать правильно тесты при своей работе или обычный человек тоже может их интерпретировать самостоятельно.

Антон, 28 лет

Женщина, которая пишет «муж ушел, поэтому мне плохо», может быть гораздо сложнее и умнее этого утверждения. Ее больше, она бывает разной даже сейчас, когда плохо. Просто она никогда не связывала свою домашнюю катастрофу с другими чувствами и событиями своей жизни. С тем, что она на самом деле испытывала к мужу, например – она привыкла считать это само собой разумеющимся и для себя даже словами не называла. Это было не очень нужно, пока было частью жизни. Это только в американских фильмах и в психотерапии все «проговаривается», в семье – редко и по жизненным показаниям.

«Катастрофа» в переводе с древнегреческого означает «переворот, полное изменение». Случившееся затронуло сотни нитей и струн, сломался уклад, рассыпались привычки. И то, что казалось ясным и само собой разумеющимся, оказывается, значило совсем другое! Говоря о случившемся с любым, кто готов выслушать, человек пытается хоть как-то сориентироваться в ситуации и в себе. Повторяется, мучительно и нескладно старается описать («слов не нахожу»). Что-то умирает в муках, что-то рождается; мысли и чувства перепутаны («сама себя не узнаю»). Есть такая любопытная старая частушка: «Мене милый изменил, я измененная хожу» – корявое просторечие по-своему прекрасно уловило как раз то, с чем приходится справляться человеку, переживающему крушение отношений, уклада, перспектив.

И вся эта «бытовуха» нашей почты – неблагодарные дети, уходящие мужья, нелюбимая работа, давящая мама – в общем-то, правдива. Но, к счастью, это еще не вся правда. Если душевная жизнь объясняется только этим, то перед нами народно-психологический, житейский миф, вскормленный сериалами. Официальная психологическая версия говорит свое – про самооценку, эмоциональную незрелость или какое-нибудь манипулятивное поведение. Объяснения в обоих случаях кажутся исчерпывающими, и ведь не поспоришь.

Но если бы у человека была такая плоская голова, что причина и следствие связывались бы линейно, например: «работа не устраивает – я несчастна» или «муж ушел – я умираю от обиды» – нам было бы вообще не о чем говорить. В этих схемах никакой душевной жизни нет вообще. И конструкция «работа не устраивает – а все из-за моей низкой самооценки» немногим лучше, такая же плоская.

В последнее время стала чаще задумываться – где я настоящая. Кто-то считает, что человек за всю свою жизнь так и не в силах себя понять до конца. Что мы сами для себя? – и есть главный ребус. Другие – что это «чужая душа» вообще-то потемки, а уж себя-то знать мы должны и можем. Многие говорят – мол, просто слушай внутренний голос, прислушивайся к сердцу – оно всегда подскажет. Оно и есть – ты. Только вот что делать, когда в голове противоречивые мысли и чувства? Почти всегда. Как понять, какие из них – твои?

Кира, 23 года

Письма порой выглядят как стилизация или даже подделка. Люди, которым показываешь эти тексты (коллеги, студенты), часто говорят: «Да ладно, так не бывает» – имея в виду не факты, а способ описания. Я-то знаю, что письма подлинные. В сложившихся границах жанра «письма психологу» люди именно так и изъясняются – но разговаривать с ними на этом языке нельзя.

Со стороны я кажусь уверенной и позитивной, но испытываю беспокойство из-за своих возможных ошибок в одежде, речи и поведении. Например, всегда ношу с собой запасные колготки…

Ульяна, 24 года

Иногда что-то похожее мелькает в личных вопросах, которые слушатели задают в коридоре после лекции или семинара. Времени мало, настоящей консультации человек не хочет, но спросить ему важно.

Поэтому он проделывает то же, что многие наши авторы: придает вопросу «понятность» и законченность: я воспитываю сына так-то, я прав? Меня мама раздражает, это от дефицита безусловной любви? Не могу простить, значит, личностно не расту? При этом, если ему или ей – не дай Бог! – ответить так же определенно, человек чувствует себя скверно, как будто его отвергли, унизили. Чем? Тем, что на нарисованную картинку (вроде дорожного знака или вырезанного из бумаги силуэта) на полном серьезе отвечают с такой же степенью упрощения. Тем самым человеку говорят: «Ты такой же, как твое сообщение». А он попал в рамки условного жанра «вопрос психологу» и честно пытается в них уложиться. Иногда я даже думаю, что эти вопросы после лекции – своего рода бессознательные провокации, «проверка на вшивость». Когда спрашивают в такой форме, форме надо не поверить. Более того, не поверить – но признать ее право на существование.

Когда вопрос – «дорожный знак» (телеграмма, открытка, плакат), он по определению уплощен и интересным быть не может. Интересно то, что за ним, где-то там, далеко и глубоко. Но ситуация такова, что этого почти не видно, можно только верить, что это там есть. Я верю. И так же, как и с нашими письмами, у меня очень мало времени и нет возможности помочь человеку самому перейти на другой язык. Мне-то показали вот этот «дорожный знак», да еще в маленькое окошечко, на ходу, между делом.

И мне важно как-то сказать, что да, я понимаю: сейчас, в этой ситуации, ты не можешь сказать ничего другого, но я догадываюсь, что эта «открытка» и твои истинные вопросы – не одно и то же. И, если подумать о том, чего напрямую сказано не было, то я спросила бы вот о чем… Кажущееся простым, как грабли, письмо – это тоже поневоле мифологизированное сообщение, которое нужно хоть чуть-чуть «развернуть обратно» к живой, спутанной, нескладной душевной жизни, которая, может быть, за ним есть. Может быть. Мы не знаем наверняка.

С осторожностью предположу, что для авторов некоторых писем язык открытки – единственный им доступный язык: смотрят же люди телевизор, и ничего! Для описания отношений и эмоций существует некоторое количество штампов, это удобно и создает иллюзию разговора. Много лет назад дети в школе писали в тетрадочках под диктовку: «Словарь зимы: пушистый иней, искрящийся снег, трескучий мороз» – и так далее. Потом из этого набора надо было собрать описание зимнего пейзажа. Если такие штуки проделывать систематически, пейзаж можно вообще перестать видеть, он даже мешает. Набор штампов в нашем случае всегда где-то рядом, как будто и наших авторов учили описывать отношения или душевное состояние такими вот готовыми трафаретными формами: телевизионная имитация живого поработала на славу. Но, во-первых, у меня есть восхитительная возможность выбирать письма. А во-вторых, я отвечаю не автору, а с его помощью и с его подачи – всем-всем-всем. И в полном согласии со своим профессиональным и человеческим убеждением говорю: да, открытки существуют, но с живыми людьми не стоит говорить на этом языке, потому что у нас с ними может быть и другой. А сложившийся способ изъясняться мы примем как неизбежность, как условие задачи. Уж так случилось, что на нашем «вокзале» разговаривают вот так, но не будем огорчаться по этому поводу. Полное имя открытки когда-то звучало как «открытое письмо» – и это как раз наш случай.

На реальной консультации человек часто говорит: «Я вот шел и думал, что я скажу – но скажу другое». Потому что он уже здесь, возник контакт, и мы сели, и у нас полтора часа: заготовка-открытка быстро переворачивается текстом вниз. Нет смысла ее зачитывать, когда мы оба здесь. Человек пришел в частное, камерное, слушающее, внимательное пространство.

Но почта журнала – пространство публичное. Все публичные пространства – хор ли, вокзал ли, журнал ли – заведомо упорядочены, ими кто-то управляет. Здесь есть свои условности, которые по умолчанию принимают и те, кто пишет письма, и я, и те, кто читает журнал. (Читает, скорее всего, в метро или в парикмахерской, а не под лампой с зеленым библиотечным абажуром – если вообще берет в руки бумажное издание.) И читателя не смущает реклама тапочек через три страницы после вдумчивого разговора о механизмах сновидений или семейных тайнах. И даже если смущает, он привык и все понимает: это еще одна условность, таковы правила игры.

Но мне бесконечно важно, чтобы все-таки было слышно что-то еще, кроме условностей.

Я узнала ужасную историю о прошлом своей матери из писем, которые она прятала, а я случайно нашла… Хоть бы ее вообще не было в моей жизни!!

Валерия, 41 год

Мой друг смертельно болен. Я, наверное, трус, но я перестал к нему приходить и звонить, только пишу sms. Я не знаю, как с ним разговаривать, мы же оба знаем, что его скоро не будет… До слез доводит эта ситуация, что мне делать?..

Самвел, 35 лет

Вот и приходится брать на себя усложнение картинки. Нет возможности предложить читателю на материале письма представить себе, что будет, если… Или что было бы, если бы не… Или представить себя на месте кого-то другого… Иногда я это делаю, но не часто: «жмет» объем. Но и это – не прямое предложение сделать именно так и узреть истину. Это просто еще одна возможность посмотреть на привычное и как бы понятное из другой точки – а что кто увидит, зависит не от меня. Когда выходишь «за плоскость», иногда открываются другие возможности. Может быть, увидится что-нибудь интересное и новое.

И как раз с этим я могу помочь, сидя в своем «дупле» и улавливая слабые, неявные сигналы: «Что тут еще? Что-то запятые расставлены странно. А вот это похоже на чье-то высказывание о ней, которое она повторяет как свое… Вот как будто обращается к другому человеку, а здесь больше похоже на дневник, диалог с самой собой… Вот мысль оборвалась – отвлеклась или мысль такая, что ее додумать страшно? Что же здесь, кроме открытки? Что?»

Получается, что письма у нас почти зашифрованные, с секретом. На первый взгляд, они могут показаться только образцами массовой культуры, но за этим фасадом все равно неповторимая жизнь, единственный на свете собственный опыт, настоящее страдание, настоящая надежда. Просто этот внутренний мир не находит способа о себе рассказать и пытается говорить понятно, то есть «как все» – отчего и получается странный «эффект открытки».

Но я твердо знаю, что это по большей части лишь побочный эффект публичного пространства, в котором люди поневоле предъявляют стандартные, стилизованные роли. А моя работа – показать другим людям, читателям, что можно о себе и о других думать иначе.

В конце концов, вся психотерапия и все психологическое консультирование стоят на том, что у людей может быть иначе. Даже в тех обстоятельствах, изменить которые мы не в силах.

Глава 2. «Дорогая редакция…» (эпистолярный пасьянс)

Прежде чем раскладывать наш «эпистолярный пасьянс», показалось уместным дать всякие определения и рассуждения, выработанные науками, для которых изучение писем – нормальное и традиционное дело. Некоторые из них я с удовольствием представляю читателю. На полноту и глубину «справка» не претендует – все-таки это не литобзор диссертации. И все же есть что-то завораживающее в этих стройных, суховатых текстах.

Судите сами…

Справка

Письмо (сообщение) – текст на бумаге или других материалах, используемый при переписке между двумя и более адресатами. (Википедия.)

Письмо — написанный текст, посылаемый для сообщения чего-н. кому-н. (Толковый словарь Ожегова.)

Письмо — грамотка, уведомленье, сообщенье на бумаге, лист; южн. зап. писанье, письменная речь, беседа, посылаемая от одного лица к другому. Станешь писать письмо ко своим, припиши поклон от меня. Письмецо придет и вестей принесет. Маку в мешочке, насыпано, а не перетрясется? (письмо). Маком по белой земле посеяно, далеко вожено, а куда пришло, там взошло? (письмо). Письмами крепится, стар. давать какое-либо обязательство на письме, на бумаге. Письмо крепь, руки не давай, говор. крестьяне, боясь всякого рукоприкладства. Письмо – рука, а где рука, там и голова. (Толковый словарь Даля.)

Письмо (от греч. epistole ‘письмо, послание’) – текст, имеющий форму письма, открытки, телеграммы, посылаемый адресату для сообщения определенных сведений. Письмо относится к древнему виду письменных сообщений, которыми обмениваются коммуниканты, лишенные непосредственного контакта. (Стилистический энциклопедический словарь русского языка.)

Об эпистолярном жанре (комментарий специалиста).

«Эпистолярный» – «письмо», по-гречески «эпистола», «литература писем», «эпистолография». Эпистолярный жанр – это жанр письма. Форма письма, удобная для выражения внутреннего мира человека, как говорят памятники разных эпох, разных авторов, охотно использовалась как чистая условность в сочетаниях биографического, этического и дидактического характера. Написание писем считалось словесным искусством, так как подчинялось четким стилистическим нормам, разработанным риторикой. <…> Сегодня не существует удобного образца эпистолярной формы, каждый тип писем получает свое название в зависимости от его основной мысли. Письма, соответствующие только одному конкретному типу, встречаются сравнительно редко, гораздо чаще встречаются письма, сочетающие в себе сразу несколько типов.

<…> Риторика систематизировала и выделила главные типы писем, разделив их на 21 тип, при этом свое название каждый тип писем получал в зависимости от основной мысли письма. Для каждого из них устанавливается свой трафарет.

Письма бывают: 1) дружеские, 2) рекомендательные, 3) пренебрежительные, 4) упрекающие, 5) утешительные, 6) порицающие, 7) вразумляющие, 8) угрожающие, 9) хулительные, 10) хвалебные, 11) совещательные, 12) просительные и т. д. Конечно же, письму необязательно соответствовать только одному типу, часто встречаются письма, объединяющие сразу несколько типов.

В наше время письмо, по существу, находится за пределами литературы. При написании писем их художественная сторона не играет большой роли, поэтому из письма получается произведение, интересное и важное только для пишущего и для получателя. (Докторевич И. С. Письмо как эпистолярный жанр в композиционно-речевой структуре разговорного языка (Пятигорский гос. лингвист. ун-т, 2009).)

Проблема жанров речи является одной из ключевых для анализа текста и языка в целом. Последнее время внимание лингвистов все более привлекают малые жанры, причем до сих пор в их изучении имеются значительные лакуны… (Никишина Е. А. Жанр «письмо в газету» в 20-е гг. XX в. в Советской России и в эмиграции (на материале писем-просьб) // Русский язык в научном освещении. 2013. № 1 (25). С. 158–182.)

Письмо как жанр возникло в результате приспособления формы личной и деловой переписки для нужд журналистики. Будучи опубликованным, письмо становилось достоянием аудитории, в силу этого представлять данный жанр могут в полной мере только такие письма, которые имеют общественную значимость и потому лишь попадают в сферу интересов аудитории. Привнесение в деловую или личную переписку идей, значимых для общества в целом, было необходимым условием становления письма как самостоятельного жанра журналистики. Значительное влияние на характер жанра оказали всевозможные прокламации, листовки, воззвания, распространявшиеся среди населения в периоды всевозможных общественных катаклизмов – восстаний, революций.

Эпистолярную публицистику в жанровом отношении следует отличать от публикаций самых разных жанров (начиная с заметки и кончая полноценным очерком), которые помещаются под рубрикой «Письма наших читателей» во многих газетах и журналах. (Князев А. А. Энциклопедический словарь СМИ. Бишкек: Изд-во Киргизско-российского славянского ун-та, 2002.)

Пожалуй, стоит на этом остановиться, а то уже захотелось порассуждать о «письме в газету» и о том, какие «общественные катаклизмы» оказывали влияние на характер жанра в последние двадцать пять лет. Конечно, оказывали. И катаклизмы, и обширная переписка, которую уже давно и постоянно ведем мы все «по электронке» – даже за десять лет существования журнала информационное пространство необратимо изменилось…

Вот о глобальных процессах рассуждать мне здесь точно не стоит, справки должны быть краткими – посмотрим-ка лучше нашу почту.

Какая-то до боли знакомая цитата вертелась в голове, когда ясным октябрьским утром мы с Натальей Ким впервые сели посмотреть на наши эпистолярные сокровища в полном объеме. Без нее даже подступиться к этой громадине было невозможно: кроме нас двоих никто и не помнил, что там было и когда, а чего не было. (От ужаса перед огромностью задачи мы порой «для разгону» долго говорили обо всем на свете и поглощали слишком много кофе, за что себя неустанно корили – только сейчас понятно, что делалось это именно от ужаса и в конце концов помогло с ним справиться.)

Цитата же оказалась более чем к месту – она тоже помогала не дрогнуть перед горой писем и даже порадоваться тому, что «наша почта» не всегда столь драматична:

…тридцать две штуки. В них заключались мольбы, угрозы, кляузы, доносы, обещания произвести ремонт на свой счет, указания на несносную тесноту и невозможность жить в одной квартире с бандитами. В числе прочего было потрясающее по своей художественной силе описание похищения пельменей, уложенных непосредственно в карман пиджака, в квартире #31, два обещания покончить жизнь самоубийством и одно признание в тайной беременности (М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»).

Ну хорошо, а каковы же «в общем и целом» наши письма?

Если не пытаться классифицировать людей, а смотреть только на сами тексты, кое-что становится заметно… Более того, типичные жанры наших писем удивляют и заставляют задуматься, потому и появилась эта глава.

Сразу скажу: всякая классификация сложных явлений уязвима и неполноценна по определению, а мотивы «составителя каталога» вызывают много вопросов. Есть одно прелюбопытное рассуждение о природе страсти к упорядочиванию, созданию «полочек» и «клеточек». Этим рассуждением мне случается смущать своих студентов, порой очень уж буквально понимающих диагностические типологии и забывающих, что «карта не есть территория». Вот оно:

Цивилизации собирают и перечисляют предметы и слова. <…> Систематизаторы составляют каталоги разных типов и уровней. <…> От зоопарка до Основного закона (конституции) – везде работает этот механизм. <…> Коллекции, описи и энциклопедии нужны как аргументы в пользу того, что данное сообщество (нация, религия, класс, профессия, идеология и др.) безусловно правы в попытках самоутверждения и в борьбе с другими классами, религиями и философиями, что они священны, божественны, что они верны, наконец. В них – полнота и Истина. <…> Только найди правильную классификацию, только поройся в архивах, только выстрой правильные цепи рассуждений с помощью Маркса, Фрейда, Христа, Фуко, только прикупи еще рысаков определенной линии для полноты твоего коннозаводства – и ты придешь к Истине и некоторому абсолюту.

Каталогизатор, собиратель, писец держит в руках Вселенную (символически, разумеется). Ибо он знает порядок вещей, а тот, кто познал этот порядок в своей узкой сфере (хотя бы в собирании марок или пивных бутылок), тот как бы причастен к Порядку Всего, к символической иерархии реальности. Более того, он может претендовать на высочайшее место в этой иерархии. <…> Сложность в том, что в XX веке появились и какие-то другие коллекции и каталоги. Не всегда можно назвать их альтернативными, но там собрано что-то не то, а иной раз и вообще черт-те что[7].

Я точно не держу в руках Вселенную, передо мной лежали лишь горы писем – и возникало сильное ощущение, что они писаны по каким-то правилам (образцам, канонам?), знали об этом авторы или нет. Поскольку эти правила явно принадлежат не миру психологии, а миру литературы, стоило хоть что-то о них узнать. И – о счастье! – оказалось, что вопрос не просто изучен, а имеет богатейшую и древнюю традицию. Отсюда «Справка» – ссылка на высокие источники. Они дают повод поделиться собственными наблюдениями, отчасти совпадающими с классикой, отчасти выделяющими в жанрах писем то самое «черт-те что», которое в прошлом веке проникло даже в музеи.

Никогда бы не подумала, что выступит – выскочит, вырвется! – на первый план, если думать о письмах именно как об эпистолярном жанре. Пережив первый и последующие приступы удивления, я позволю себе сформулировать вопрос: о чем говорит именно такая «коллекция»? Какая – сейчас узнаете.

Посмотрим на нее вместе и вернемся к вопросу – может, и ответы какие-нибудь неожиданные появятся.

И будем помнить о том, что письмо не обязано ложиться на какую-то одну «полочку», а главное – что мы относим к этим «полочкам» тексты, а не людей.

Парад планет (отчет о достижениях с упоминанием отдельных недостатков)

Достижения могут быть собственные или чьи-то – семьи, ребенка – но всегда описываются подробно, с фактами, убедительно и доказательно. Если про красоту и стройность, то в сантиметрах и килограммах; если про профессиональные успехи, то с рейтингами и перечислением красных дипломов; если про финансовый успех, то с объектами недвижимости. Часто присутствует акцент на самостоятельном и трудном пути к этим достижениям, преодолении препятствий, упорном стремлении к результату, победах, одержанных дорогой ценой. С настоящими отчетами эти письма роднит структура: были поставлены такие-то цели, совершены такие-то действия, получен такой-то результат. Но в настоящем отчете принято описать также неполученные результаты и «наметить пути к устранению отдельных недостатков», по понятным причинам отчет обычно оптимистичен. Мол, удалось не все, но мы знаем, как с этим работать дальше.

Я оптимистка по натуре. Часто я свечусь счастьем и энергией. Это мое основное положительное качество (оно дополняется дружелюбием, чувствительностью, склонностью к помощи другим людям и т. д.).

Но я очень чутка к проявлениям отрицательных эмоций людей, дерзости, попыткой сбить меня с толку. Теперь я пытаюсь искать причину таких проявлений и смысл выраженного по отношению ко мне или другим людям действия. И мне легче, чем было раньше.

Но иногда меня может выбить из колеи какая-то мелочь. И тогда по цепной реакции мне резко перестает нравиться мое тело и все вокруг – люди, погода, мои занятия и хобби. Я погружаюсь в какую-то бездну. И каждый раз очень сложно выбраться оттуда. Использую разные методы, но хотелось бы относиться проще к тому, что делают люди, и легче высказывать свое мнение по поводу их деяний (из-за того, что на меня они сильно влияют, чаще всего я молчу, неспособная что-либо сказать).

Что делать в моем случае, подскажите, пожалуйста?

Анжела, 31 год

А «проблема» в письмах этого рода – это те самые «отдельные недостатки», которые оказываются известной ложкой дегтя и отравляют всю жизнь. Если сильно упрощать, то главный тезис таков: работаю над собой постоянно, уже достигнуты максимальные результаты и в том, и в этом, но… пока я не похудею на 3,7 кг, это не жизнь. Совершенство достигнуто почти во всем, но «почти» не считается. Иногда упоминаются другие люди, которые не могут похвастаться такими достижениями, но «это» им почему-то досталось – или тоже не досталось, но они почему-то не страдают. Интересно, что об «этих других» часто говорится довольно пренебрежительно, особенно в тех письмах, где признается неизбежность общения с ними и нежелательная, но все же важность этого общения. Скрытый сюжет писем этого рода – рассказ о том, как планомерный и трудный путь к совершенству зашел в тупик, а вознаграждения не последовало, какое-то нелепое пятнышко перечеркивает все труды и отравляет жизнь, реальность отказалась складываться в правильную головоломку, а зеркальце говорит не совсем то, что обязано. (Очень трудно удержаться от психологической интерпретации этого сюжета, но стараюсь изо всех сил.)

У меня проблема: я зациклилась на своем внешнем виде в день свадьбы. Грызу и извожу себя каждый день на протяжении двух лет из-за того, что платье было не таким, о котором я мечтала, а прическа начала разваливаться на банкете. Виню себя за то, что поздно начала искать платье, полагая, что при наличии денег в Москве можно купить все, что пожелаешь. На деле оказалось все совсем не так. Поехала в Европу. Там платья шьют от двух до шести месяцев, у меня же было всего две недели. Очень многие модели сшить не успевали, другие не подходили. Пришлось брать демонстрационный образец 48-го размера, ушивать его до 44-го и ехать домой. Оставшееся время я психовала, рыдала, искала другое платье в Москве, но так ничего и не нашла. В платье не устраивал верх, качество строчек, было ощущение, что я купила старую вещь. Я настолько зациклилась на этой проблеме, что не догадалась ушить верх, в результате платье мне было слегка великовато. <…> Не могу себе простить своих ошибок, так как невозможно повернуть время назад. В общем, я так сильно расстраиваюсь, страдаю из-за того, что мне не удалось хорошо выглядеть в такой важный день, что решила обратиться к профессионалам. Два года я больше ни о чем толком думать не могу!

Анастасия, 21 год

Идея обращения в журнал с личным вопросом никогда не была мне близка: я и сейчас считаю, что это занятие для скучающих домохозяек. Тем не менее вопрос назрел. Моя карьера сложилась настолько удачно, что двигаться дальше мне просто некуда. К сожалению, поменять компанию или вид деятельности тоже нет возможности, подробности опускаю. Разведен, с женой наконец приемлемые отношения, с сыном общаюсь. Учу всему, чему должен учить нормальный отец (горные лыжи и т. д.) Много читаю, что в моем кругу встречается нечасто. Научился планировать путешествия и развлечения на год вперед, объездил мир. Как говорится, жизнь удалась. Я точно знаю, что удалась не благодаря моим блестящим качествам или невероятному трудолюбию, а исключительно из-за отсутствия реальных конкурентов такого уровня профессиональной подготовки, лени и косности окружающих меня милейших людей. Проблема в том, что большую часть дня мне нестерпимо скучно. Я знаю, чем закончится совещание: изобразив оживленное обсуждение, они примут мое решение просто потому, что оно продуманное и даст нужный результат. Вытерпеть три часа симуляции кипучей деятельности бывает нелегко. Что скажет очередная Барби на свидании – тоже понятно по первым трем предложениям. К сожалению, нетрудно догадаться о разгадке детектива или о развязке фильма. Я постоянно недоволен собой, потому что способен на большее. А большего, похоже, не дадут. Не уверен, что у вас есть ответ, но существуют ли какие-то модели выхода из моего вполне «звездного», но крайне некомфортного положения?

Валерий, 37 лет

И вот вопрос: какова ожидаемая роль «призрака на договоре», следующая из жанра? Похоже, от него ожидается ответ «правильного зеркальца», который в этом случае принципиально невозможен. Тот, кому отчитываются, заведомо должен обладать таким правом, иначе бы его отчета не удостоили. Но подсказать, как достичь полного совершенства или перестать страдать от его нехватки, он не сможет – а все остальное не считается.

Вспоминается одна девушка на тренинге: она очень стеснялась, говорить отказывалась, потом что-то все-таки сделала или сказала… Группа, полная желания поддержать, радостно говорит: ну вот, смотри, гораздо лучше, молодец! А барышня, надменно сверкнув очами, отвечает: «Мне просто лучше – не нужно! Мне нужно, чтобы все было, как я хочу!»

Бог и родители не обделили меня – я красива, умна, успешна, любима. Два высших образования получила с легкостью, вышла замуж по любви и по расчету одновременно, что по моим понятиям есть идеальное сочетание устремлений. У меня престижная работа, мной довольны, я довольна. Ребенок родился в срок, в хорошей клинике, оперировал зав. отделением, 8/9 по шкале Апгар. Откормила полтора года, после вышла на работу. И вот после этого выхода на работу мне стало казаться, что, возможно, я не во всех аспектах своего существования могу уважать себя. Это ощущение отравляет меня. Я прошла рекомендованные тренинги личностного роста, занялась йогой, но все же я далека от своего идеала, как я его вижу. Посоветуйте, пожалуйста, какую-либо литературу по психологии личности, чтобы я смогла понять, что именно меня так не устраивает в себе и как это устранить?

Кристина, 28 лет

Монолог-причитание

Нет в них никакого вопроса, к себе в том числе, и рассуждений аналитических тоже нет про всякие «почему» да «отчего». Если вопросы, то риторические, а тема – затянувшаяся ситуация, тупик, все пропало, «пишите письма».

Поглядывая на московские стены, щедро уделанные граффити, я давно заметила огромное или маленькое ЗАЧЕМ – именно так, без вопросительного знака. Никому и в никуда, никакого вызова и протеста, «пишите письма». Вот и эти письма-монологи констатируют неподвижное, неразрешимое и тягостное равновесие или порочный круг. Даже зрительно они всегда плотные, сплошные, много запятых и почти нет других знаков препинания, ну разве что точка порой попадается. Складывается впечатление, что все советы и мнения – друзей ли, других близких – уже выслушаны, на все нашлись свои возражения. В том смысле, что все равно ничего не получится, это по одной причине, то – по другой, так вот и живем, что тут поделаешь, изменить все равно ничего нельзя, только и остается, что констатировать безнадегу, бормотать свое заклинание. Но принять все как есть или найти в этом какой-то свой смысл тоже не получается, да и задачи такой не стоит.

Уже третий год копаюсь в себе и не могу понять что не так. Я встречаюсь с мужчиной – он мой ровесник. Оба работаем – я в банке, он предприниматель. Живем в разных городах. Встречаемся раз в неделю на съемной квартире. Вместе проводим отпуск. О личном не разговариваем. Вообще мало разговариваем. Проблема – я цепенею перед ним, я испытываю к нему трепет обожания, страх потерять, злость от беспомощности – боюсь что-то спросить, выяснить. Много чего есть сказать, а когда вместе – молчу. Устала. Какой-то чемодан без ручки… Расставались, но опять… Все опять…

Таисия, 36 лет

В чем вопрос, я даже не могу сформулировать. В последнее время меня ужасно мучает моя крайняя раздражительность. Причем на всех и по пустым поводам. Не могу сказать, что жизнь у меня сложна – я не работаю сейчас, по собственной воле совершенно. И самое смешное, именно с целью привести в порядок внутренний мир, успокоиться. Как-то все казалось, что именно из-за работы, постоянного цейтнота я не могу успокоиться, не могу перестать орать на сына, на жену. Денежные вопросы нас не беспокоят – пока все нормально и не предвидится осложнений. В моей жизни все вроде нормально по-бытовому. Есть и проблемы…

Михаил, 30 лет

Очень редко такой тип речи встречаешь на реальной (очной) консультации, но когда встречаешь, тоже поражает отсутствие контакта (взгляда, например – на то она и очная). И часто человек, произносящий такой текст, слегка раскачивается, будто то ли укачивает себя, то ли монотонным движением подтверждает главное «сообщение» – ничего не меняется, выхода нет. Ну, на консультации мы этого так не оставим и начнем с того, что все-таки контакт установим, а то и спровоцируем. А письмо такого рода – их было бы больше, но при первичном отборе модераторы сразу отбрасывали все эти годы письма, в которых вопроса нет совсем, даже и риторического – напоминает о довольно распространенной установке «Хуже не будет, лучше не станет» и старой шутке по мотивам известного высказывания Гераклита Эфесского: «Все течет, но ничего не меняется».

Я замужем, имею трехмесячного ребенка. Почти все мое свободное время занимает ребенок, который к тому же очень беспокойный. <…> Муж проводит время за интернетом, сидя на форумах, либо рассматривая картинки с обнаженными женщинами и качая порнофильмы… <…> Он говорит, что ему это интересно и он и дальше будет этим заниматься, нравится мне это или нет, – это у него что-то вроде хобби. С другой стороны, меня беспокоит его нежелание возиться с ребенком, ведь у ребенка есть не только мать, но и отец, и одной мне очень тяжело. Ко всему прочему, мы стали меньше общаться, меньше проводить время вместе, уделять внимание друг другу, а про слово «романтика» я уже совсем не говорю. Я чувствую себя ненужной, неценной, хотя делаю все возможное: и ухаживаю за собой, и все свои домашние обязанности пытаюсь выполнять, и супругу пытаюсь угодить и все прихоти его исполнять, но мужа я чувствую все дальше и дальше.

Галина, 20 лет

У меня просто нет никакого желания что-то делать со своей жизнью. Умом понимаю, что так нельзя. Хандра и апатия меня просто душат. Каждый раз, просыпаясь, я думаю – все! сегодня все будет по-другому. И ничего. У меня так всегда. И в отношениях тоже. Он меня старше, помыкает мной, заставляет делать только то, что он хочет. Он женат. Моя жизнь катится в тартарары…

Алена, 21 год

Что касается роли слушателя/читателя, то, похоже, для автора другие люди просто не существуют, они могут быть какие угодно, ибо не видны. Если вспомнить некоторые душевные состояния, когда мы меряем шагами комнату, бормоча под нос примерно одно и то же, то понятно, что тут даже с собой никакого диалога нет, а другие голоса и лица и вовсе в других галактиках. Хочется надеяться, что и авторы писем-монологов в другие моменты себя чувствуют и видят свою жизненную ситуацию по-другому.

Обыкновенная история (хроника)

Этот жанр немного походит на предыдущий, но есть существенная разница: все-таки наличие читателя не исключается, все-таки не совсем монолог-причитание, а чаще всего есть не только тупик, но и его «историческое обоснование». И тем не менее – «хроника», и в медицинском смысле слова тоже. Если такие письма читать вслух (а это всегда бывает интересно, поскольку даже предубежденный чтец в какой-то момент немного входит в роль автора), то возникает не трансовое причитание с раскачкой, а подробная и немного буксующая скороговорка. Так говорят те, кого часто недослушивают и перебивают, а надо успеть сказать все, еще так говорят на приеме у врача, когда история болезни пухлая, жалоб много, а доктор явно спешит.

В этих письмах есть и вопрос, иногда бывает не жалобная, а деловая или даже юмористическая интонация, но все равно их основное содержание – рассказ о том, как вышло именно так, как вышло, и почему иначе это быть не могло. История проблемы, как правило, долгая, детали присоединяются: много лет у подруги проблемы одна за другой, я не в силах держать с ней дистанцию, потому что боюсь, что ей будет больно, у нее кроме меня никого нет, а тут еще я сама заболела, муж ушел, на работе идут сокращения, наверное, я что-то делаю не так.

Помогите мне разобраться в себе! Я сама уже полностью запуталась… Дело в том, что я не могу уйти от своего мужа вот уже года два-три. Моя жизнь постепенно превращается в ад, сколько было гадостей за это время, слез, ругани, уговоров – похоже, что все бесполезно. Я не чувствую надежности, уверенности в нем и завтрашнем дне. Ему ничего не стоит не прийти ночевать домой, напиться с друзьями («свободными»), он слабохарактерный человек, я его и на работу устроила после того, как год он сидел на моей шее. У нас ребенок – 6 лет, мальчик. Сейчас я очень хочу второго, но не могу решиться на это… а годы-то уходят… <…> Пока я еще молода? у меня больше шансов построить новую семью, а с ним что у меня будет через 10 лет – я даже представить не могу. Да, материально я от него никак не завишу – у меня зарплата даже чуть больше, чем у него… Короче? рассказ получился сумбурный, но я вся переполнена эмоциями, я не знаю как себя с ним вести… а здесь все, как есть, не напишешь.

Алина, 26 лет

«История жизни» и «история болезни» если не совпадают, то плавно перетекают одна в другую, а речь может идти и об отношениях, и о здоровье, и о психологических особенностях. В наших «хрониках» все обычно длится давно даже у молодых людей, картины другой жизни не описываются, даже если она бывает или была. Очень часто авторы говорят, что «запутались», «не знают, что делать», «пробовали справиться, но не получилось» – и эта длинная история именно хронического, рецидивирующего положения дел, развивающегося по собственным законам. История классической созависимой жены пьющего мужа, которая живет от запоя до запоя, всплескивая руками и все на что-то надеясь, – классика жанра. В этой истории может высказываться желание изменить жизнь, но не взгляды и представления. Скорее всего, лучше не будет, а дозы растут: факты обычно говорят об этом.

Героическая беспомощность вечного сведения концов с концами, метаний между значимыми людьми, борьбы с какой-нибудь собственной слабостью или привычкой подразумевает, что жизнь именно такова: вечная попытка справиться с тем, с чем справиться в принципе невозможно, но и отказаться от попыток справиться невозможно, что поделать, вот так живем. «Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело» – и неважно, в каких декорациях это случилось, а что вы хотите, это жизнь.

Мне 31 год, у меня две дочери, замужем почти 13 лет. Живем вроде бы неплохо, но после рождения второй дочери мой муж во время ссор начал поднимать на меня руку. Все началось, на мой взгляд, когда я при первой серьезной ссоре, в которой дошло до драки, позвонила его родителям с просьбой помочь мне его угомонить, объяснить ему, – как старшим, которых он уважает, – что он в любом случае мужчина и не должен на женщину поднимать руку. Но приехав, его мама, мягко говоря, дала свое благословение, «мол, если она дала тебе пощечину, то ты имеешь полное право ее избить». На годик младшей дочери он меня избил на глазах у детей, в том числе старшей (12 лет), пиная меня ногами, говорил: «Вот посмотри, эта женщина, которая сама себя называет матерью, во всем виновата». <…> Я пыталась уходить, что-то изменить, и не говорю, что я ни в чем не виновата, нет. Но бить!!! Мне плохо самой по себе: постоянные эмоциональные срывы, агрессия, неуверенность, самоуничижение, лишний вес, и т. д., и т. п. От унижения, когда тебя избили, хочется в петлю или отомстить…

Нонна, 31 год

Истории эти рассказываются действительно как обычные, простые: жизнь бьет, автор держится и в каком-то смысле невероятно устойчив, поистине непотопляем, иначе как все это можно выдерживать! В этих письмах нередко признается собственная роль в том, как «сложилось», но чаще всего в виде смутной вины: наверное, я что-то делаю не так, чего-то не понимаю, но стараюсь изо всех сил, а все равно не получается. В отличие от писем-монологов письма-хроники допускают существование решений и «товарищей по несчастью»: однажды я попросила нескольких добровольцев из числа студентов одновременно читать вслух три таких письма… Представьте, без всяких репетиций они зазвучали довольно гармонично, хотя и невесело – «спелись». И при минимальном звуке – чтении почти шепотом – это больше всего походило на разговоры вполголоса в очереди в районной поликлинике, хотя читали молодые и здоровые люди.

Недавно я защитил кандидатскую диссертацию. Добивался я этого целый год. Примерно в это же время стала формироваться психологическая проблема, с каждым разом становясь острее и острее. Дело в том, что в среднем раз в месяц меня тянет выпить алкоголь, чтобы «расслабиться», но все заканчивается тем, что я срываюсь на свою жену по поводу и без повода, иногда это может привести к конфликтным ситуациям на работе. А потом я хожу подавленный с чувством огромной вины. Я прекрасно понимаю, что употреблять алкоголь мне нельзя и сознательно пытаюсь контролировать этот процесс, но не всегда это удается. Я знаю, что если я выпью, то запустится уже известный для меня механизм…

Дато, 26 лет

Хоровое исполнение подкрепляет представления о том, что «истории болезни» будут становиться все объемнее, поскольку вон нас сколько, и у всех столько подробностей, и не все еще обследования сделаны, а врачи здесь разные, как повезет, к кому попадешь. Ну а читатель, которому приписывается профессиональное знание жизни, – это, конечно, по роли врач. Только не профессор-чудотворец, а усталый земский доктор или не менее усталая участковая врачиха: толку-то от них немного, но куда же еще обратиться, может хоть выпишет чего-нибудь, может, полегчает.

«Поступил сигнал…» (жалобы в инстанцию)

И снова письма, не содержащие вопросов о себе и уж тем более о своем внутреннем мире, существование и важность которого в рамках этого жанра вообще неочевидны. Авторы не могли действовать иначе, поскольку они знают, как надо и что правильно – а кто-то эти правила нарушает и у этого кого-то «чуждая система ценностей». Композиция письма часто напоминает обличительную речь в суде, могут даже выделяться отдельные пункты обвинения. По форме может запрашиваться и ответ на какой-либо вопрос, но это обычно вопрос «технологический», касающийся эффективности воздействия на тех, кто неправ и не разделяет взглядов автора («как убедительнее донести мою точку зрения», «как заставить понять»). Естественно, много оценок и сильных выражений, но это не описание своих эмоций («я сержусь»), а характеристика кого-то другого («его возмутительное поведение»).

Молодой человек изводит меня истериками на тему того, что я его ревную. Я действительно ревную его, и, надо сказать, что он дает немало поводов своим бесконечным флиртом со всеми подряд, от молодых девушек до женщин в преклонном возрасте и даже мужчин. Он просит и даже заставляет меня никак не показывать подобные, по его мнению, безосновательные эмоции. Но ведь сам не хочет идти на уступки. Говорит, что не может избавиться от этой своей черты, которая сложилась в течение многих лет. Но ведь и мне не легко. Постоянные ссоры на этой почве не дают нам спокойно жить. Мы оба лидеры по натуре и люди довольно эмоциональные. Я не даю поводов для его ревности, но если такое случается, то он припоминает мне это при каждом удобном случае. Жизнь с ним становиться невыносимой, и кто-то из нас может однажды не выдержать и порвать отношения. Меня эти мысли посещают регулярно. Мне жаль свои нервы!

Валерия, 23 года

Моя старшая сестра завела себе любовника молодого, да не какого-нибудь и не просто так, а спит с молодым человеком своей дочери! Племянница уехала в Германию учиться на год, этот вроде как ходит к Марине (сестре моей) помогать, пока Лены (племянницы) нет. И я точно знаю, видела, что Марина с ним занимается сексом!!! Я не стала лезть, хотя все в душе кипит, и хочется Марине надавать по башке за такое недостойное поведение. Но тут не это главное. Я медсестра в КВД, и моя коллега показала мне его карточку. Чем только эта скотина не болела, от чего только не лечилась! Он же может заразить и Марину, и Лену, когда та вернется! Кому из них мне первой сказать? Или надо с этим скотом сперва поговорить начистоту, чтобы отстал от семьи нашей?!

Лилия, 38 лет

Вообще гнева разных оттенков в этих письмах много, но это никоим образом не взрыв с потерей контроля, а планомерное и размеренное выражение праведного гнева, которому может помешать изливаться только сдержанность. «Жалобы в инстанцию» могут иметь разную тематику, их пишут женщины и мужчины, чаще всего объектом является близкий человек (дети не исключение). Значимость отношений с этим человеком следует из факта родства, совместной работы или иной объективной связи, но сам человек описывается как «чужой», даже если это собственный ребенок. Им можно гордиться или его стыдиться, но если он ведет себя так, пусть пеняет на себя, его «сдадут» (обращение к специалисту в рамках этого жанра – что-то вроде вызова полиции в ситуации семейного скандала: не понимаете по-хорошему, обратимся к специалистам).

Сыну 11 лет. Очень открытый, веселый мальчик. Как к члену семьи вопросов к нему почти нет. Учится на «отлично». Поведение нормальное. Но совсем не может за себя постоять. Реакция на любой конфликт – паника и бегство! Сегодня убежал даже от тех, кто был явно физически слабее его и младше! Хотя и сам был не один.

Виктор, 39 лет

Проанализировав поведение мужа, я выделила следующие основные моменты:

1. Он желает, чтобы его принимали именно таким, какой он есть (лично его слова).

2. Есть либо его мнение, либо неправильное.

И эти основные два момента накладываются на любую ситуацию, получается недопонимание, результатом чего являются мои слезы (я в положении), нервы и долгие разговоры. Но как я поняла недавно, все разговоры мои бесполезны, так как действует пункт 2.

Также немаловажные причины ссор:

а) он всегда хочет делать только то, что ему хочется в настоящий момент времени (будь то просмотр какой-либо передачи или игрушки на ПК). Пример: когда я ему говорю, что в выходной день по 10–12 часов видеть его сидящим за компьютером невыносимо, он твердит, что ему нужна свобода и он хочет так жить;

б) от отношений он хочет нежности, внимания и понимания, хотя сам не дает ничего;

в) многие поступки свидетельствуют о том, что он просто привык жить один (возможно, я себе придумываю, но кажется, что иногда он забывает о присутствии кого-либо вообще рядом с ним), ему уже почти 35 лет, а у него впервые появилась девушка, а теперь и жена. В ЗАГС сам меня повел, принуждать не понадобилось.

Ольга, 45 лет

Приведу пример, чтобы проиллюстрировать мой запрос.

Соседка по этажу, на территории которой находятся краны нашей водопроводной системы, периодически перекрывает воду. У нас в квартире подача воды прекращается. Или же она решает, что напор воды большой и уменьшает его. И тогда наша стиральная машина не может работать. Если мы беспокоим ее, то она кричит. Сама же предупреждать нас об отключении не хочет. Разделять систему не разрешает, так как в ее квартире «будет грязь от газовой сварки». Похоже, у нее две цели: практическая – протекает унитаз или еще что-то и гедонистическая – наслаждается властью над нами в этой ситуации. Я себя чувствую загнанной в угол, помогите!

Алла, 45 лет

Предполагаемая роль читателя (того же «призрака») – следователь, судья, член комиссии по делам несовершеннолетних и т. д. Авторы жалоб в инстанцию при этом отнюдь не смотрят на психолога снизу вверх и в случае чего могут легко пожаловаться и на него, «найти управу», «раз она не справляется со своими обязанностями».

Меня и моего любимого человека целенаправленно доводит 8-летняя дочь. Она хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой за развод. Для этого она по утрам не хочет вставать, когда надо идти в школу, и говорит, что не встанет, пока «этот» находится в квартире. Чтобы сохранить отношения с человеком, который мне дорог, чтобы ему не было оскорбительно находиться в доме, я отвезла дочку к матери бывшего мужа. Теперь она говорит, что ее предали и хочет поменять мою фамилию обратно на фамилию бывшего мужа. Ее там подстрекают свекровка бывшая и ее сестра. Я сказала, что пока она не изменит своего наглого обращения со мной и моим выбором, пусть домой не думает. А фамилию я ей сменю, когда выйду замуж за близкого и дорогого мне человека, который терпеливо ждет, когда дочь начнет называть его папой.

Елена, 28 лет

«Да, я такой!» (песни протеста)

Чем-то эти письма похожи на «жалобы» – с той разницей, что авторы представляют не точку зрения фигур власти и авторитета, а напротив – открытый бунт против них, а заодно и против каких-нибудь правил и ценностей, считающихся общепринятыми.

Меня страшно раздражают мои подруги с детьми. Они больше ни о чем говорить не могут – только про своих «кровиночек» да «лапочек». Вы скажете, что это потому я так реагирую, что у меня своих детей нет? Да есть! Трое у меня детей, все сыты, обуты, одеты, учатся нормально. Что ж так они носятся с этой темой, понять не могу. Будто про книги, кино, природу, политику, искусство нельзя поговорить. Раньше было можно, а теперь нельзя – одни сюси-пуси на уме. В общем, я так понимаю, либо мне придется со всеми рвать отношения, либо им объяснить, что со мной так не надо. Как Вы посоветуете?

Эльвира, 38 лет

Это могут быть правила социального поведения, традиционное отношение к социальным институтам (семья, материнство), традиционные же семейные роли или сексуальная ориентация. Часто в тексте упоминается негативная реакция окружения, реальная или возможная, и готовность ее выдержать. Письма эти весьма энергичны, а их авторы часто молоды (хотя есть и исключения).

Сами признания в своем «отклоняющемся поведении» могут быть гневными, резкими, но могут и содержать оттенок самоиронии (вспоминается одно такое письмо от девушки, публично ковырявшей в носу – там явно присутствовала даже буффонада, гротеск). Поиска поддержки и понимания в них обычно нет, и хорошо видно, что авторы на нее и не рассчитывают, поскольку в их мире никакой поддержки им не видать. Заявить о своем «неприсоединении», автономии и праве быть неправильными важнее, чем разбираться в причинах и механизмах этого, поэтому «песни протеста» обычно короткие и не идут дальше сообщения «все достали, а я вот такой!» И все же…

Я люблю людей, постоянно с ними общаюсь, в силу профессии (преподаватель вуза) бесконечно терпелива и спокойна. Я человек полутонов, вкрадчивых намеков и элегантных па. В топе своих студентов в пятерке лучших преподавателей ввиду способности понять и выслушать любую точку зрения и переменить свое мнение, если чужое лучше аргументировано.

Однако, сталкиваясь с консьержками в многоквартирных домах (и только! замечу, что в административных и промышленных зданиях этого нет), закипаю, как электрический чайник. <…> Только не советуйте их полюбить, потому что эти тетки – все, что я не люблю в человеке сразу, оптом, и относиться к ним хорошо я физически не в состоянии. Потому что они сформировавшиеся и заскорузлые и бессмысленно им что-то говорить и доказывать, ведь они этого не просят.

Мария, 25 лет

От читателя тем не менее ожидается хоть какая-то терпимость, а в самих текстах порой заметна попытка объясниться (не оправдаться, а именно объясниться). Роль, которая ожидается от психолога-призрака – понимающий старший, который не поддастся на провокативную браваду и готов поговорить по существу и уважительно.

«Со мною вот что происходит…» (диагностический запрос)

В этих письмах, и их довольно много, описывается состояние, переживание, поступок или привычка, вызывающие у автора вопросы «на понимание». Речь может идти о чем-то давнем и постоянном («сколько себя помню», «с самого детства», «что бы ни происходило, я…») или о неожиданном и новом («в последнее время стал замечать», «у меня вдруг появилось»). Порой речь идет о житейских привычках-чудачествах, о сновидениях и фантазиях, чаще – о чем-то, что встревожило, напугало или создает проблемы, но в обоих случаях «это» озадачивает. Что на самом деле происходит и как к этому относиться – вот суть скрытого или явного запроса. Иногда речь идет о «невидимой миру» особенности, что добавляет к нему оттенок признания: никто не знает, что на самом деле у меня вот так, я решил(а) написать, потому что…

У меня боязнь стрижки. Последние года три ношу длинные волосы (примерно до плеч), люблю за ними ухаживать, расчесываю, мою шампунями. Время от времени родители заставляют стричься, и хотя они говорят лишь о том, чтобы немного подкоротить волосы и придать форму, это выводит меня из себя. Мне дают денег на хорошего мастера, не ставят никаких условий по поводу стрижки, но каждый раз я упираюсь около месяца, стригусь по минимуму и потом долго еще себя некомфортно чувствую. Я люблю свои волосы – темно-коричневые с рыжим отливом, красиво завивающиеся, и сам факт их подстригания меня очень нервирует. Дело доходит до легкой панической боязни, и порой мне кажется, что со мной действительно что-то не так. Все бы ничего, но я мальчик. Быть может, это фобия или подростковый протест?

Сергей, 19 лет

Недавно обнаружила в себе, что меня жутко раздражает, когда мой муж ложится спать днем. И не потому, что в это время мне приходится вести себя тише; не потому, что я думаю, будто он мог потратить это время на что-то полезное. А почему, не могу понять. Вспоминала свое детство, когда меня укладывали спать родители, и не нашла раздражения, обиды или других негативных чувств. Помогите разобраться!

Елена, 29 лет

Эти письма – не жалобы, не призыв о помощи, не способ выговориться, а попытка разобраться, поскольку автор испытывает (делает, думает, чувствует) что-то, что не вписывается в его/ее представление о своем внутреннем мире. Авторы допускают тем самым, что человек может не все о себе знать и понимать, и верят в понимание как самостоятельную ценность и ключ к решению проблем. И маленькие, и серьезные проявления «чего-то непонятного» описываются подробно и точно, иногда сопровождаются эмоциональными комментариями («глупо, но…», «это напрягает»), но это именно комментарии. Даже когда такое письмо содержит «что делать?», ему предшествуют вопросы другого рода: что бы это значило, о чем это говорит, почему? Более того, во многих таких письмах встречаются и собственные гипотезы о том, как «это» связано с внешними событиями, детским опытом, другими своими особенностями.

Очень хотелось бы разобраться, почему я все порчу: этикетки, тетрадки, журналы, джинсы, какие-то более дорогие вещи. Если что-то оказывается в опасной близости от меня, то я обязательно, хотя бы немножко, но что-нибудь подпорчу (разрисую, разрежу, надорву и т. п.) Иногда настолько велико искушение, что даже не задумываюсь о том, моя вещь или чужая. Иногда получается это даже неосознанно. В последнее время кажется, что так я поступаю и не только с вещами, но и со своей жизнью. Почему это происходит?

Так было с детства и до сих пор осталось.

Калерия, 20 лет

Воспитываю двоих сыновей, 5 и 10 лет. Сама в семье росла одна. И представляла в детстве, что у меня есть живая кукла. С этой куклой обращалась в своем воображении очень жестоко. Подробности помню слабо, но издевалась, это точно. Боюсь, что во мне какая-то скрытая жестокость, от которой сегодня страдают мои дети. Они живые и жизнерадостные мальчишки, наказываю их редко. Вспомнила о кукле недавно, на первый взгляд, без какого-либо повода, теперь думаю постоянно. Что это могло значить? Спасибо.

Ирина, 38 лет

Психолог-призрак для этих авторов – прежде всего интерпретатор, своего рода переводчик с языка бессознательного. Иногда эти возможности авторами сильно переоцениваются: понятно, что короткое и лишенное контекста описание необычной привычки или какой-нибудь «нелюбви к желтым цветам» для ответа недостаточно, а предлагаемая такими письмами роль «эксперта» больше напоминает гадалку или ясновидящую.

Посоветуйте, пожалуйста: дурацкая привычка воображать, как меня кто-то из близких обижает словами, а потом извиняется, – о чем она говорит? Понимаю, что это какой-то комплекс, но не соображу, в чем дело.

Эльма, 26 лет

Давно за собой заметил, что я не могу смотреть в глаза людям, с которыми я говорю, мне легче выбрать любую точку и смотреть в нее, но в то же время я могу их внимательно слушать. В чем заключается проблема?

Андриан, 17 лет

Несколько лет назад я развелся с женой спокойно, без нервов, остались друзьями. У меня новая семья, жена встретилась с давним поклонником, сын взрослый, живет в другом городе, все хорошо вроде бы… Но я почему-то вдруг стал одержим мыслью… отремонтировать дачу бывшей жены, сделать из нее конфетку. Не понимаю почему! Ведь мы уже не вместе и не планируем соединяться. Но эта дача буквально снится мне, я придумываю дизайн, мебель приглядываю – зачем, ради чего?!

Николай, 48 лет

В последние 1–1,5 года стала замечать за собой навязчивые фантазии о сексе с мнимым братом (брата у меня никогда не было). Во время интимной близости со своим молодым человеком воображаю, что он мой брат, что родители спят за стеной, а он, пользуясь моментом, соблазняет меня. Эта фантазия сопровождает каждую нашу интимную близость… Скажите, с чем это может быть связано? Со мной что-то не так?

Лина, 24 года

«Психолог по призванию» (консультативный запрос)

Главный вопрос таких писем – как помочь кому-то: другу, коллеге, собственному ребенку или матери. Подробно описывается проблема, но проблема не своя, а чья-то: автор выступает в роли психотерапевта-любителя или «психолога по призванию», полного благих намерений, но не очень уверенного в своих правах, границах ответственности и опасающегося вызвать сопротивление или навредить. Скрытая тема этих писем – пределы, до которых можно вторгаться в жизнь и пространство другого человека со своими представлениями о том, что для этого «другого» хорошо. Другая их общая черта – подразумевающаяся важность участия в ситуации: авторам действительно нужно как-то определиться с мерой этого участия, но не вмешаться они не могут.

Я работаю в театре бухгалтером. Моя коллега по театру, мать двоих детей, без пяти минут заслуженная артистка России, компрометирует себя – открыто «ухаживает» за молодым актером, только что из института. Она прекрасная женщина, умная, тонкая, что она в нем нашла – это ее дело, но главное все же не в этом, а в том, что по театру ползут некрасивые слухи, которые совершенно унижают ее достоинство. Она единственная, кто об этом даже не догадывается! Подскажите, в какой форме можно деликатно объяснить ей, что стоит все же прекратить подобное поведение?

Михаил, 51 год

В нашей семье назрела проблема, разрешить которую, кажется, некому, кроме меня. Дело в том, что моя мама (ей 53 года) совершенно не следит за своим здоровьем. Она работает учителем в школе уже почти 30 лет, и последние лет 10, а то и больше, она отказывается проходить ежегодный медицинский осмотр. Более того, со времени моего рождения (а это уже 25 лет) она ни разу не брала больничный, хотя болела, и не раз, но все свои болячки, будь то грипп с температурой под 40 или больной зуб, переносила на ногах. <…> Но все мои попытки отправить маму к врачу натыкаются на препятствия. Я очень хочу, чтобы моя мама занялась своим здоровьем, готова платить за ее лечение, лишь бы она согласилась. Но как ее уговорить? Руки опускаются, не знаю, что делать!

Яна, 25 лет

И еще одна общая для этих писем черта – отсутствие у авторов опыта поведения в подобных ситуациях. У подруги девочки-десятиклассницы умерла мама… конечно же, в жизни семнадцатилетнего человека это первый опыт соприкосновения с чьим-то горем, это не «примеряется» на себя; боязнь совершить какую-нибудь бестактность борется с верой в то, что «друзей не бросают в беде». В письмах этого рода всегда идет речь о ситуациях, к которым авторы не могли быть готовы и которые бросают вызов их привязанности, такту, умению помочь, но не становиться при этом жертвой или вечным спасателем.

Доброе время суток. У моего знакомого в автокатастрофе на о. Крит погибли жена, дочь (10 лет), сын (4 года), теща. Излишне говорить, что он и его родственники пребывают в глубоком шоке. Какие слова подобрать, чтобы помочь человеку, сделать его сильнее. Потому что, какое искреннее бы ни было бы соболезнование, оно, к сожалению, напоминает о безвозвратной потере. А хочется найти достойные слова поддержки. Заранее большое спасибо.

Юлия 32 года

Письма созависимых подруг азартных игроков или гиперопекающих матерей балбесов, вечно попадающих в какие-то передряги, к этой категории не относятся: там речь идет о том, как она «всю жизнь положила» на долгосрочный и малоэффективный проект, и эти письма относятся к жанру «хроник». В нашем же случае можно говорить не столько о «спасении», сколько о новом и неожиданном опыте, заставляющем задуматься о том, что такое помощь и какой ценой она может обернуться для автора и его/ее «героя». Известно, что консультирующие психологи обычно не обсуждают с клиентами проблемы третьих лиц: тут уместен скорее законный профессиональный вопрос: «Чем это важно для Вас?» Понимание своих истинных мотивов, когда речь идет о помощи кому-то, действительно важно. Любопытно, что и супервизия профессионала, пришедшего обсудить какой-нибудь трудный случай, часто начинается с того же вопроса. Поэтому будем считать мою роль в отношении авторов наших писем ролью супервизора, более опытной коллеги начинающего консультанта.

Моему молодому человеку 24 года. Недавно мы узнали, что он серьезно болен. Болезнь неизлечима, но не смертельна. Ему очень тяжело от осознания того, что он нездоров, даже больше психологически тяжело, чем физически. Иногда на него стали находить приступы какой-то черной хандры. В такие минуты он всерьез начинает говорить о смерти как о выходе из этой ситуации. Он всегда был здоров, его ничего не беспокоило, а теперь он считает себя неполноценным и ущербным, хотя это совсем не так. Я пытаюсь его всячески приободрить, растормошить, но с каждым днем это становится все сложнее. Мне никак не удается доказать ему, что его жизнь еще не закончилась, что все самое лучшее еще впереди, что жизнь прекрасна уже сама по себе… Мне иногда кажется, что однажды он может воплотить в реальность свои слова о смерти… Я так боюсь за него!.. Умоляю, подскажите, как помочь ему снова обрести интерес к жизни, как поддержать его?

Екатерина, 20 лет

«О Господи, и это пережить…» (реквиемы)

Переживание утрат, горя – тема этих писем. События описываются довольно сжато, особенно когда речь идет о смерти близкого человека, тяжелых болезнях, травматическом опыте. Основное содержание писем – именно переживание, процесс переработки случившегося. Идет ли речь об ограблении, после которого человеку тяжело входить в квартиру, потере любимой работы, аборте или недавней смерти мамы, авторы пишут о том, как они справляются с потерей, их вопросы об этом. Порой вопрос прямо не задается, но из текста видно, что человеку важно поделиться, проговорить болезненное переживание («я не жду советов, просто так важно рассказать кому-то, кто поймет»).

Отец моего мужа угасает от рака. Стремительно. Супруг (его сын) и свекровь (его бывшая жена) спокойнее реагируют. А я перестала спать ночью, плачу. Он хорошо ко мне относится, но мы не общаемся. Мой свекор сложный человек, у него всегда были сложные отношения с сыном (моим супругом). Он разведен, есть дочь взрослая, но в той семье никогда не жил… <…> Буквально за неделю стал с затуманенным взглядом, лежит и спит целыми днями. У нас малыш 2 лет. Вдруг сыночек попросился в гости к деду, он живет в соседнем доме. Они с супругом зашли в гости. Дед сказал, что в этот день захотел, чтобы к нему пришли с внуком. И они стали ходить каждый день. Сыночек просится каждый день гулять и к деду. Они разбирают пропеллер, фонарик, что-то еще делают. Супруг говорит, у них некогда такого контакта не было. А тут у них между собой наладился теплый контакт. И вот он вдруг за неделю совсем стал угасать. Муж переживает, конечно, он спит дома не с нами, а у отца. А я по ночам теперь спать не могу эти дни. Все время думаю про свекра. Мне его жаль, мне мужа жаль, сыночка жаль. <…> А почему я сейчас так остро реагирую на ситуацию, понять не могу. Может, я не прожила те потери в полной мере и это выплеск того прошедшего горя? Все время трупы снятся (видимо, отжившие старые убеждения). Помогите, пожалуйста, разобраться с моими эмоциями.

Инна, 36 лет

Я была сама виновата, я знаю, компания и водка, все, чтобы как у других… но получилось изнасилование. Сказала бабушке, маме боюсь. Баба кричала, плакала и сказала, что у нее то же было в 15 лет… и что мы как прокляты, выходит. Я сейчас живу у нее, потому что боюсь ехать обратно – они там все живут, в том районе, где наша с мамой квартира. Папы у меня не было, теперь я думаю: может, я тоже от такого родилась случая… Это ужасно мучает! Я нормальная и понимаю, что не к бабкам, в смысле всяких мошенниц, которые снимают «порчу», надо идти, я в это, конечно, не верю. В церковь не ходила никогда и не знаю, что там делать мне и как сказать такое, если я даже маме не могу… Хоть я и сама виновата, но что я это понимаю – не легче… Помогите, пожалуйста, не знаю, как жить теперь…

Ксения, 17 лет

На материале этих писем хорошо видно, как мало известно нашим авторам о закономерностях переживания утрат, какие нереальные требования они порой к себе предъявляют и до какой степени им важно быть услышанными. Рассказ о потере или травме, который хотя бы прочитают, словно позволяет выйти из первоначальной «заморозки» – фазы шока – и признать случившееся горем, утратой, травмой. Довольно часто в этих текстах упоминается невозможность разделить свои переживания с близкими из реального окружения – кому-то стыдно, кто-то перестал им доверять, а кто-то вынужден «держаться», поскольку отвечает за этих близких, которым еще хуже.

Завтра будет 40 дней, как ушла из жизни моя мама. Ушла, боровшись месяц за жизнь. Инсульт. Я все время слышу ее голос с вопросами «Как со мной это могло произойти?» или «Я умру, да?». И я чувствую вину за все прошлые обиды, за то, что не уберегла. У меня нет семьи. Остались вдвоем с папой. Есть потребность быть одной. Но папе нужно мое внимание и забота. Я с ним встречаюсь, он не понимает, говорит, что я изменилась по отношению к нему, но свои эмоции душит. Мне ничего не хочется. Нет радости, нет каких-либо желаний. Все ровно. Лишь когда слышу мамин голос, вижу ее – плачу. Одна. Помогите, подскажите, пожалуйста, как выйти из этого состояния… Спасибо.

Марианна, 48 лет

От «эксперта» не ожидается ничего, кроме уважительного внимания и, возможно, основанных на опыте наблюдений: случившееся не отменить, но важно знать, как возвращаются к жизни. Если бы я искала название для своей роли читателя и комментатора таких писем, я бы назвала ее «повитухой горевания».

С моим молодым человеком мы встречаемся уже больше трех лет. Не скажу, что наши отношения «безоблачны», но тем не менее с трудностями справляемся, планируем дальнейшую совместную жизнь. Никогда не думала, что сделаю аборт. Когда я узнала, что беременна, сперва растерялась, но никакого сожаления не было. В отношениях необходимо было что-то менять, и я подумала, что время перемен пришло. Первые два дня разговоров об аборте не было, сообщение о беременности родителям мною было отложено на более позднее время (как же я теперь сожалею, что не сказала родителям тогда, все бы было иначе). Когда я почувствовала что мой молодой человек что-то мне недоговаривает, начала разговор первой, выяснилось, что он еще не готов… причем в свои года (он мой ровесник) мы имеем свою квартиру, достаточное количество денег, а главное, поддержку наших семей… Я была опустошена, напугана той неизведанностью, с которой столкнулась… В тот момент, когда мне нужна была его поддержка, я слышала, что этот ребенок СЕЙЧАС ему не нужен, что у нас еще будут дети, но чуточку позже… Что нужно сначала пожениться, что я могу родить этого ребенка, молодой человек будет со мной, но я потом пожалею об этом (он создаст такие условия)… Я была непререкаема… Когда он понял, что этих аргументов не хватает, сказал что употреблял наркотики и много пил (он уезжал по работе на 2 месяца), что ребенок может иметь аномалии в развитии, я послушалась и сделала это. Как же было тяжело носить этого ребенка, зная, что через несколько дней ты убьешь его. Прошло полтора месяца, боль не прошла, я понимаю, что совершила ошибку. Впоследствии в наших разговорах прояснилось, что он преувеличил факты употребления алкоголя и наркотиков. Когда вижу детей, начинает щемить сердце. Боль, стыд. Иногда закрою глаза и вижу, как мой малыш стоит передо мной, а я его убила, убила, потому что испугалась будущего. Не знаю, что делать, хочется убежать куда-то далеко-далеко…

Арина, 21 год

«Пока земля еще вертится…» (работа над ошибками, ситуацией, собой)

В письмах этого жанра, наконец, появляется движение. Не только события, но и мысль пишущего развивается, делает усилия; заметны элементы внутреннего диалога. По содержанию они довольно разнообразны, но их объединяет более активное, чем во всех предыдущих случаях, отношение к ситуации и возможности ее менять к лучшему. Нередко автор сам дает ответ на поставленный вопрос, как бы проверяет идеи и предположения, размышляя о своей роли, исправлении сделанных ошибок, выборе стратегии. Другая любопытная черта, объединяющая эти тексты, – своеобразное смирение, понимание невозможности прямо влиять на другого человека, настойчивая попытка определить, где проходит граница ответственности автора, а в чем ситуацию нужно просто принять как данность.

Мы ссоримся с моей девушкой часто из-за того, что ей всегда хочется делать все по-своему. И она так и делает. Я с этим часто соглашаюсь, чтобы сделать ей приятное и не ущемлять ее права, но это полбеды. Она стала заставлять и меня все делать так, как хочет она, несмотря на мои желания, идеи и принципы. А когда я ей отказываю, она обижается. Мотивируя это тем, что это я ее разбаловал, позволяя ей изначально слишком много и прося того, чтобы я начал на нее немного давить (взять, как говорится, в ежовые рукавицы). Но как только я это начинаю делать, ей опять не нравится и она обижается. Дело в том, что не у нее, не у меня не было серьезных отношений до нашей встречи. Может, это и есть та самая причина? Может, ей просто хочется еще погулять и насладиться жизнью? Но когда я поднимаю этот вопрос и предлагаю ей пообщаться с другими, она обижается, говоря, что я ее толкаю на то, что она не хочет. Тогда я пытаюсь, открыто поговорить с ней обо всем, что происходит, и предлагаю какие-то варианты решения наших проблем, она замыкается…

Майк, 24 года

Моему сыну 21 год (исполнится в апреле), а ведет он себя еще как 15-летний пацан: весь в мечтах и планах, но дальше пока дело идет очень плохо. С профессией вроде уже определился, но продолжает «метаться». Хочет учиться, но не учится. Хочет работать, но не работает. Два раза уже поступал в колледж на очное обучение, но оба раза бросал на первом же курсе. В этом учебном году устроился на вечернее обучение, установочная сессия прошла нелегко: во второй ее половине заболел гриппом и пропустил несколько лекций, что будет дальше – не знаю. Поговорили о том, что может выбранную профессию начать осваивать с обучения на курсах (3 месяца), согласился, нашли вечерние курсы и теперь он вышел на занятия. <…> Контролировать – невозможно. Заставить – каким образом? Говорить, говорить, говорить – это все, что я пока делаю. Может, разговариваю неправильно или что-то все-таки стоит предпринять?

Алевтина, 39 лет

Авторы не склонны обвинять тех, кто оказался вместе с ними в центре кризиса, и допускают, что у других участников ситуации тоже есть какая-то «своя правда», которую невозможно не учитывать. При этом запрашивается не столько одобрение или подтверждение правильности действий, сколько другой взгляд на ситуацию: если я чего-то не замечаю или что-то преувеличиваю, мнение нейтрального, не вовлеченного в коллизии наблюдателя может быть полезным. Поскольку в ходе написания текста возникают новые соображения, что-то вспоминается или связывается, письмо обычно получается довольно длинным и лишено четкой структуры, это скорее «поток сознания», чем текст, составленный по законам композиции. Эти письма более других напоминают речь клиентов на «настоящей» консультации, потому и «психологу-призраку» предлагается роль Консультанта, который не владеет «самым сокровенным знанием» и не сделает за клиента его работу, но может ее сопровождать и поддерживать.

«Настоящим сообщаю…» (служебные записки)

Неожиданная разновидность писем, учитывая «душевную» тематику журнала и интонацию большинства материалов: больше всего они напоминают ответ на приказ (когда-то были такие шутливые наклейки): «Говори мало, уходи быстро». Это подчеркнуто четкие, сухие, порой даже с выделением «пойнтов» описания ситуации или проблемы – как если бы речь шла не только не о себе, но даже не о близком человеке. Это походило бы на протокол или историю болезни, если бы эти письма не были еще и короткими. Из них убрано не только все эмоциональное, но и вообще все «лишнее» – оттенки, детали, сравнения. Часто убран и вопрос: видимо, предполагается, что и так понятно, каким он может быть.

Я не в порядке.

Симптомы:

Сильное нервное напряжение, чаще всего без причины.

Постоянная усталость, бессилие.

Очень хрупкое настроение. Можно расстроить парой слов на целый день.

Слезы каждый день по любому поводу, истеричное состояние.

Голова не работает. Часто ощущение, что она вообще отключена.

Из-за этого: боюсь договариваться с людьми о встрече, не могу рассчитывать на себя, ближе к встрече вдруг могу ужасно не захотеть никуда идти или нет сил.

В университете не могу нормально учиться и общаться.

Анна, 19 лет

Парадокс жанра в том, что как раз эти письма наименее информативны: то, что описывается таким языком, может происходить по десятку причин. Их авторы словно подчиняют текст каким-то правилам вроде «кто ясно мыслит, тот коротко и ясно излагает», только происходящее с ними очень далеко от этой самой ясности. Возможно, – осторожно предположу я – выбор жанра дает иллюзию наведения порядка если не в жизни, то хотя бы в голове в момент написания письма. Когда мы уязвимы, растеряны, не понимаем ситуацию и знаем, что состояние это следует подавить любой ценой, мы порой говорим себе: «Соберись! Возьми себя в руки!» Вот они и собрались, взяли себя в руки… Если назвать случившееся так, как принято (правильно) называть такого рода явления и дать беспристрастную оценку, то и вопрос приобретает смысл технического: что-то вышло из строя или работает как-то не так; для получения помощи нужно четко описать неисправность.

В течение трех лет встречались с женщиной, оба несвободны, обоих все устраивало. Неоднократно договаривались о том, что не будем поднимать тему развода. Обстоятельства моей жизни сложились таким образом, что я готов расторгнуть брак и обдумать возможность заключить новый – с этой женщиной. Как только я сообщил ей эту новость, она ушла со связи насовсем. Я пока не развожусь и не могу понять, каковы могут быть в ее случае мотивы – неужели ее действительно устраивала такая жизнь.

Олег, 36 лет

Правильно и по-деловому описывая ситуацию, автор словно присоединяется к тем, кто не предается бесполезным эмоциям, а ищет решение, берет под контроль, ставит достижимые цели и задачи и прочая, и прочая. Языковые стандарты совещания, бизнес-тренинга, заявления, объяснительной записки прикладываются к насквозь субъективному, а речь в письме часто идет именно о том, чего автор не понимает и на что повлиять не получается. Что же касается деловой стилистики, то она ведь всего лишь «дресс-код», но одежда не кожа: страсти на службе кипят, рациональный язык их не отменяет, а только маскирует.

На работе сложная обстановка. Моя начальница в последнее время очень нервничает из-за сложной ситуации на работе и часто срывается именно на мне, хотя серьезных ошибок я не делаю. Мне кажется, что я просто ей позволяю так себя с собой вести. Но я ее очень уважаю и не знаю, как мне правильно себя с ней вести в данной ситуации. Я стараюсь ее понимать, но все чаще оказываюсь виноватой во всяких пустяках. Пытаюсь разговаривать с ней, разъясняя недоразумения. Она извиняется, но потом все повторяется снова.

Екатерина, 29 лет

Читающему такое письмо словно предлагается «поговорить всерьез и по-взрослому» о том, о чем на языке письма говорить никак нельзя, поскольку в деле замешаны чувства, отношения, внутренние и внешние конфликты. И хотя в предлагаемой психологу-призраку роли то ли мастера-наладчика, то ли инструктора по нормализации всего на свете есть что-то лестное, она ничем не поможет ни автору, ни читателю журнала, узнающему в авторе себя.

На бегу SMS

На эти письма сразу обращаешь внимание: они совсем короткие. В отличие от «служебных записок», написаны разным языком, «пальчики» авторов оставлены, темы могут быть какие угодно. Сначала хотелось назвать их стиль телеграфным, но кто помнит, что это такое? Телеграммы почти ушли из жизни, тчк. Ближе всего эти письма-реплики к эсэмэскам: на коленке, на бегу, за рулем – где и кому угодно.

У меня проблема: я лжец. От этого страдают мои друзья и любимая, да и я сам тягощусь этим. При этом, когда я пытаюсь себя контролировать, такого контроля хватает месяца на два, потом я «срываюсь». Тем паче это происходит по мелочам… Что делать?

Alluckard, 21 год

Я нахожусь в постоянном напряжении из-за неуверенности в завтрашнем дне. Мне надо поступать в вуз, но ни одна специальность мне не по душе, боюсь ошибиться в выборе. Как мне принять правильное решение?

Екатерина, 16 лет

Мой молодой человек меня не уважает, постоянно хамит и не ценит меня. Что с этим делать?

Ольга, 19 лет

Авторы молоды, иногда очень молоды. Интересно, что за годы нашей работы с почтой не нашлось ни одного такого письма от человека старше 25. И они спрашивают об очень важных вещах – конечно, все больше об отношениях. И даже иногда успевают «на бегу» поделиться каким-нибудь своим соображением: их это все правда волнует и они по-своему серьезны. Они просто выросли в коммуникативном пространстве, где всего слишком много и ни на что нельзя потратить больше минуты, а то не успеешь остальное. Их внимание привыкло постоянно находиться в пяти разных местах, перепрыгивать, ненадолго хватать что-нибудь и тут же бросать, и скакать дальше.

Кроме краткости как таковой, реплики-эсэмэски отличаются от всех других писем отсутствием начала, а часто и конца: редкие «здравствуйте», никакой «Екатерины Михайловны». И так понятно, что написано психологу-призраку, она же знает, как ее зовут, – как будто письмо – это реплика в разговоре, который уже начался. Но тут даже интереснее: авторы словно предполагают, что читающий делает это в том же режиме, в котором пишущий – пишет: если мы получаем SMS, номер-то высвечивается! Кстати, знаю с десяток очень технологически продвинутых людей, которые получают особенное удовольствие, сочиняя «высокохудожественные» SMS-сообщения с тщательно расставленными запятыми и без сокращений и смайликов. Это очень современные и довольно еще молодые люди, а их страсть к эсэмэскам «с завитушками» они сами определяют как форму протеста против небрежного и невнимательного общения. Знай наших! Только лет им всем все-таки уже не восемнадцать, а их речевые нормы сформированы куда раньше.

Уже пять месяцев я встречаюсь с любимым человеком. Это уже даже большее, чем просто свидания. Но вдруг этот человек не тот, с кем я могу пойти по жизни. Что, если я ошибаюсь? Наверно, это уже надумано, но как мне избавиться от таких мыслей?

Ольга, 18 лет

Здравствуйте!!!!!! Вот я успешная, красивая, умная девушка, а в отношениях не везет. У меня много парней-друзей, сама учусь на спортфаке, а отношений ни с кем нет. Что мне делать, подскажите, пожалуйста, спасибо заранее.

Анна 20 лет

У меня сейчас большие проблемы с родителями. Я чувствую, что они относятся к тому типу людей, с которыми в обычной жизни не стала бы общаться и обходила стороной. Скоро мне поступать в институт и скоро мне исполнится 18, и я серьезно задумываюсь, стоит ли мне уйти, снимать квартиру и подрабатывать или остаться с ними и как-то подавлять себя?

Аноним, 17 лет

Если я не нравлюсь девушкам, то это навсегда или есть надежда?

Константин, 18 лет

И в этой, и во многих других SMS-репликах основания для надежды есть. Потому что у авторов еще есть время.

Роль психолога-призрака не задана – кто-то мимо пробегал, кто-то между делом услышал, мало ли какие комментарии можно прочитать на форуме! «Ответить всем» – вот что приходит в голову. Но «рваная» форма не исключает интересного содержания, только его еще нужно из этой формы вытянуть, соединить «точки» – «линиями». Вот пусть эта роль и называется «реставратор клочков» или «толкователь намеков». Им все равно, а мне приятно.

* * *

Ну вот, такие они, наши письма. Разумеется, жанры не обязаны быть «химически чистыми»: порой они смешаны или чередуются. И все же – давайте еще раз взглянем на список…

• Отчет о достижениях

• Монолог-причитание

• Хроника

• Жалобы в инстанцию

• Песни протеста

• Диагностический запрос

• Консультативный запрос

• Реквиемы

• Работа над ошибками, ситуацией, собой

• Служебные записки

• SMS

Что видно, что следует из этого списка? О, не так уж и мало.

Во-первых, письма, будь они хоть психологу-призраку, хоть кому угодно, все равно больше подчиняются эпистолярным законам, чем каким бы то ни было еще. Законы стары как мир, и наши авторы были бы удивлены, узнав, что большинство их посланий писано по канонам, заданным и изученным давным-давно. Разве что SMS выбиваются – тут поработали технологии.

Во-вторых, в половине наших жанров присутствует и даже преобладает потребность «высказаться». Казалось бы, между «монологом-причитанием», «хроникой» и «отчетом о достижениях» мало общего, но одна существенная черта налицо: важно сказать свое. Так нам казалось с самого начала, и более внимательный анализ это подтверждает. Ведь и те, кто возмущался, что, мол, писали, а им не ответили, получали любезное и правдивое напоминание о том, что выбирается четыре письма из сотни, но все равно чувствовали себя задетыми, отвергнутыми. На мой взгляд, это один мотив, одна потребность – в признании, внимании, подтверждении того, что автор и его проблема важны.

Много лет назад мне доводилось бывать на прямых эфирах радиостанции «Свобода» – тогда водилась там славная программа Татьяны Ткачук «Личное дело». Гостей в студии бывало когда двое, когда трое – на разные темы звали разных людей. Сиживали мы за круглым студийным столом и с ветеринаром, и со священником, и с пластическими хирургами – ну и с коллегами, конечно.

За пять лет ни один звонок в студию не был настоящим вопросом, он только его изображал: «Здравствуйте, у меня вопрос к отцу Григорию. Отец Григорий, вот вы говорите, что <…>. А я считаю, что все дело в дошкольном воспитании, просто мало хороших детских садиков! Вот у нас в городе их всего три…» (Дальше следует описание трех садиков и их несовершенств – пока не прервет ведущая.)

Гости программы, будь они хоть сто раз эксперты, – всего лишь повод для высказывания. Если угодно, наша работа состояла в том, чтобы разогреть аудиторию и дать ей законные основания для горячих монологов о своем.

Люди звонили разные, но за пять лет уже можно было понять: в жизни их катастрофически недослушивают – возможно, с самого детства. «Эксперт» выслушать обязан, таковы правила игры. А его ответ, возможно, чем-то интересен другим слушателям – но дозвонившемуся не только не нужен, а даже как бы мешает: я в эфире, меня слушают, и уж я скажу!

Когда запрашивается ответ психолога, то отношение к этому еще более двойственное. С одной стороны, он как бы обязан знать все и «читать в душах» даже тогда, когда души ему в этом не помогают.

С другой – как хорошо, когда психолог советует какую-нибудь глупость или что-нибудь невыполнимое! Для многих людей важна уверенность в том, что никто не может являться экспертом в их жизни. Это похоже на разговор в поликлинике: «Ну что врач сказал?» – «А, да что они могут сказать!..» (Менять врачей или поликлинику никто при этом не собирается – «везде одно и то же».)

Очень, очень важно сказать свое, а вот надежды быть услышанным и тем более понятым – ее куда меньше. И это говорит о мире, в котором живут наши авторы. Точнее – о том, как они себе представляют мир, в котором живут.

Второе, что бросается в глаза, – противоречие между верой в то, что «среда и обстоятельства определяют все» (с родителями не повезло, в нашем городе нет ничего, в моем возрасте работу не поменяешь), и идеей «кузнеца своего счастья». Авторы «хроник» и «монологов» верят в обстоятельства непреодолимой силы, авторы «отчетов о достижениях», «жалоб в инстанции», «работ над ошибками» – в столь же непреодолимых себя. Странным образом в нашем материале обе эти крайности уживаются.

Но вот зона дифференцированного видения – на что влияю, а на что нет; что принять, а что изменить; на что готов или не готов – мала. А ведь именно эта зона создает пресловутую «работу над собой», придает ей смысл. Как будто привычная система убеждений не переосмысливается, редко проверяется на соответствие реальности. Огромное количество обобщений-скрижалей оформляют пейзажи и интерьеры, в которых живут и действуют наши авторы…

Третье, что нельзя не заметить, – страсть к оценкам. Ярче всего она видна в «жалобах», «отчетах о достижениях» и «консультативных запросах», но проникает и в другие жанры. Словно кругом сплошные зачеты и экзамены: авторы сами много оценивают, но и их без конца оценивают и судят – и от психолога ожидается и даже требуется, чтобы еще одной оценкой стало больше. Это может «одеваться» как вопрос – «нормально ли то, что со мной происходит, или это отклонение», или «что я делаю не так», или «почему у меня не получается, ведь я стараюсь», – но дело не в вопросе как таковом, а в потребности получить авторитетное подтверждение своей пятерки или двойки. Анализ, рассмотрение чего-то с разных сторон, рассуждение, гипотеза редко интересуют наших авторов – в основном в «работе над ошибками». В большинстве писем воображаемая фигура психолога – это своего рода «начальник по административно-психологической части», разбирающийся в душевном хозяйстве и знающий, где лежат запасные лампочки взамен перегоревших.

Как ни печально об этом говорить, наши авторы в большинстве своем испытывают серьезный дефицит поддержки и принятия. Удивительно ли, что и о своих детях они часто пишут как о «не оправдавших ожиданий»… К ним относились точно так же, откуда же возьмется иное?

Не только ребенок, но и всякий другой человек зачастую рассматривается как объект, в отношении которого можно совершать какие-нибудь правильные или неправильные действия. Свобода воли этого «другого» часто не подразумевается вообще. Это может формулироваться как «я ее (или его) все равно заставлю» или как вопрос «что мне сделать, чтобы он (или она)…» – в общем, скажите, что я прав, и посоветуйте, с какой отверткой правильнее наладить, «построить», укротить или даже спасти. Речь идет не столько об отношениях, сколько о том, кто на кого воздействует, кто кому подчиняется. Порой возникает впечатление, что в мире авторов идет давняя и привычная «холодная гражданская война». В семье ли, на работе или в дружеском кругу влияние важнее контакта, сопротивление влиянию важнее сотрудничества, изменники должны понести наказание, а жертвы среди мирного населения неизбежны. Неслучайно о насилии – эмоциональном, физическом, сексуальном, каком угодно – часто пишется как о чем-то плохом, но само собой разумеющемся. Если угодно, как о неизбежном и нормальном. (Вспоминаются слова из одного монолога в «Грозе» Островского: «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие!») Ну что же, признаем, что за полтора века нравы в «нашем городе» не слишком смягчились. Может, оттого и нашим авторам чаще мила «черно-белая ясность войны», чем попытка представить себя на месте другого человека.

Слоган журнала Psychologies – «найти себя и жить лучше» – был в свое время придуман грамотными профессионалами: авторы писем изменение понимают прежде всего как изменение ситуации, а не себя самого. Хотя и говорится в некоторых письмах, особенно в «отчетах о достижениях»: я развиваюсь, хожу на разнообразные тренинги… Мало, очень мало писем, где хотя бы в виде упоминаний было движение, динамика, рассказ о внутренних изменениях.

Раскладывая «пасьянс жанров», очень хотелось удержаться от интерпретаций конкретных живых людей: конечно, их жизнь намного богаче и сложнее их текстов. Разговор «по мотивам писем» и смысл-то имеет как раз потому, что в письме, даже самом незатейливом, спрятаны другие возможности и другие стороны того же человека. Зато именно письма рассказывают о явлениях и процессах того мира, в котором родились. Историкам и социологам они расскажут одно, психологу – другое. Итак…

За всяким действием стоит какая-то потребность. Взявшемуся за перо автору не обязательно «плохо», им может двигать интерес, желание понять, азарт борьбы – но что-то движет обязательно. В менее благополучном случае человеку не хватает слушателя или поддержки, в более благополучном – другой точки зрения на мир и себя, но чего-то «не хватать» должно обязательно. Оглядывая большое и пестрое поле нашей почты, позволю себе осторожно сказать несколько слов о том, какие потребности выступают на первый план именно как коллективные – то есть о том, чего в первую очередь недостает авторам в нашем общем мире… Возможно, это ничего не скажет об их уникальной человеческой ситуации, но косвенно немало говорит о «пейзаже» последнего десятилетия и о его непростой истории.

Остро не хватает возможности высказаться и быть услышанным (потому и пишут, собственно).

Точно не хватает одобрения, как не хватало от мамы с папой, первой учительницы, нынешнего начальника, причем не хватает всем – и жестким, и мягким, всем. Если бы это было не так, то жанр «Жалобы в инстанцию» вообще бы не существовал, ведь его главное «послание» – хоть вы скажите, что я прав!

Не хватает принятия, уважения, поддержки и доверия.

Даже молодым не хватает будущего, видения перспективы, представления о том, что жить по-разному интересно в любом возрасте. Не хватает надежды и оптимизма.

Очень не хватает безопасности – эмоциональной, физической, любой.

А еще им отчаянно мало хороших ролевых моделей преодоления, совладания, творческого и мирного решения сложных ситуаций. Похоже, что большинству наших корреспондентов никто толком не показывал, как можно справляться с жизнью. Те модели, которые они видят вокруг, им не подходят. Возможно, эти модели относятся к другому историческому периоду: не хочу «тупо терпеть» или «героически преодолевать», как родители, а как по-другому, не знаю – но все-таки верю, что научиться можно…

Еще раз бросим взгляд на список. Он неполон, но впечатляет. Выгляните в окно, а еще лучше выйдите на улицу. Можно также зайти на пару интернет-форумов и просмотреть новости за неделю. Вы обнаружите очень похожие области хронического или острого дефицита, преимущественно неосознанного.

Но в отличие от миллионов людей, которым точно так же не хватает всего этого, наши авторы пытаются говорить. А любая попытка «проговаривать» проблему или состояние уменьшает ее власть над тобой – а возможно, и над другими, раз сказанное попадает в публичное пространство. И что бы там ни происходило в окружающей действительности, они начали задавать вопросы о своей единственной жизни, допуская иные, чем привычные, решения. Спасибо им за это.

Глава 3. Что осталось за кадром (письма, не дозволенные цензурой)

А однажды – уже во время работы над этой книгой – оказалось, что писем-то на самом деле было куда больше! Просто премодерация сразу исключала те, где встречалась ненормативная лексика, а заодно и не содержавшие прямых вопросов, ну и какие-то еще. Например, откровенно сумасшедшие, а также те, в которых развлекались всякие милые извращенцы, описывая свои сексуальные подвиги и/или фантазии.

Конечно, и с этими письмами стоило познакомиться. Когда-то нас учили, что знание патологии помогает лучше понять норму. Показалось, что в этих непрочитанных письмах должно проявиться что-то, что и в обычных тоже есть, – но, возможно, в письмах, отвергнутых с порога, это проявится ярче.

Посмотрим.

Ну вот, к примеру:

…, … …, …! Как все задолбало! Эта … … жизнь достала, больше не могу, что делать?

Конечно, ответить тут нечего – это просто яростный крик, то ли острое отчаяние, то ли человек кулаком грозит небесам и всему миру. Больно! Уронив молоток на ногу, мы тоже вряд ли заговорим стихами – не исключено, что к воплям будет примешиваться грубая ругань, выражающая суть момента. Из-за трех одинаковых существительных и одного отглагольного прилагательного письмо ушло в «неотвечаемые», но вообще-то похожих писем в почте немало. Другие авторы выражают примерно ту же эмоцию чуть пристойнее, но общая идея – «а-а-а-а, больше не могу!!!» – хорошо знакома.

Автор – женщина за пятьдесят. Что именно ее «задолбало», никто никогда не узнает – ни в жизни, ни в журнале. Все письма этого рода про одно: про неумение справиться с жизнью, острое переживание бессилия. Просто в большинстве случаев это как-то оформлено – что называется, обосновано и проиллюстрировано – как будто нужно доказать, что для таких эмоций есть веские основания! А по сути – тот же выплеск обиды или отчаяния. Вопрос «что делать?» – чистая формальность. Вопящий или рыдающий ребенок не задает вопросов, а просто выражает свое состояние. Попрыгав на одной ноге и огласив окрестности некрасивыми воплями, всякий взрослый человек – особенно если один – рассмотрит наконец свою ушибленную ногу и начнет действовать, принимать решения: нужен ли врач, приложить ли лед, ну и так далее. Не исключено, что оказав себе первую помощь, он даже вернется к той ремонтной задаче, которую решал с помощью молотка – продолжит свою жизнь и дела.

И жалобные или гневные монологи тоже чаще всего заканчиваются переходом в более взрослое и разумное состояние, жизнь продолжается. Только в нашем случае человек успевает нажать send – и понеслось…

Когда попадается такое письмо-вопль, особенно хочется верить, что момент острой боли прошел, человек побушевал, сколько было нужно, – да и начал подбирать с пола расшвырянные в ярости предметы. (Не исключено, что и молоток среди них есть…)

А если письмо хоть как-то помогло выдохнуть, выкричать, выплюнуть накопившуюся боль, – что ж, это хорошо. Вот только отвечать было бы очень трудно, ведь в реальности этому душевному состоянию нужен слушатель, а не переводчик…

А вот целая коллекция других «неотвечаемых» – эти были отложены не из-за мата, а по причине абсолютной невозможности раскрыть тему.

У меня гипертрофированное чувство ответственности. Это нормально?

Стоит ли посвящать свое время семье, когда кругом так много разводов?

Меня беспокоит экология. Неужели мы губим мир, в котором живем?

Есть одна привычка, которая меня беспокоит. Мне лучше принять ее как данность или все-таки попытаться от нее избавиться?

Вот это последнее практически шедевр закрытости: пока не узнаешь, что за привычка, ничего не сможешь сказать и о том, что для автора лучше, но как же это объяснить? Да и кому?

Стоит ли начинать отношения на ретроградном Меркурии?

Не могу ее забыть, как мне поступить?

Меня раздражают полные мужчины, это проблема?

Что-то мне эти вопросы напоминают, где-то я такое видела…

Ну да, конечно: это как раз то, что оставляют от любого письма в журнале, даже какое-то специальное название для этого существует, КОНЕЧНО, появление этого типа писем связано с тем, что в журнале публикуется одна строчка – и именно та, в которой есть вопрос. И наши читатели, пролистывая журнал на бегу, подумали, что другие именно так и пишут. Выяснить и тем более доказать это невозможно, но какое печальное недоразумение! Люди поступили со своим вопросом именно так, как с любыми другими поступает редакция журнала – и попали в «неотвечаемые»…

«Извращенцы» наши в точности такие же, как знакомые всем колл-центрам «ночные психи», монотонно и с большими подробностями бормочущие в трубку про то, как и кого они имели, имеют или могли бы – то есть в реальности не могли бы – иметь. Любой канал коммуникации, где можно остаться анонимным, притягивает некоторое количество людей с такими проблемами, с ними разговаривают – вернее, не разговаривают – и риелторы, и службы телефонной поддержки, и уж конечно «телефон доверия». Если оставить в стороне всякие сексологические тонкости, в этих текстах, в особенности у молодых, поражает сходство с абсолютно «проходными» письмами о том, «как необычно у меня это было».

Что угодно, ибо ключевые слова «у меня».

Схема примерно такова.

Я работаю там-то, и у нас там есть одна девочка (мальчик). У нее (него) имеется грудь (попа, ноги, другие анатомические детали). Я вчера потрогал ее за…, а она (он)…. И тогда мне захотелось… А потом расхотелось… А потом опять захотелось так-то и так-то… Я часто фантазирую, как я … … и чтобы она … …. Может это быть потому, что в детстве меня купали в корыте, или я от природы очень необычный?

«О девичьем» по той же схеме.

У меня вчера был секс с молодым человеком, и он не говорил ничего. Меня устраивает моя внешность, и я слежу за собой, но он хочет со мной спать молча, а я не хочу. Я спросила, нравится ли ему моя грудь (ноги, попа, другие анатомические детали), а он не ответил… И тогда мне расхотелось… А потом опять захотелось… У меня красивые уши (пятки, мизинцы), мальчики балдеют от моих волос (пупка, локтей), но я хочу этого молодого человека!!! Это может быть из-за того, что я наблюдала секс родителей в 14 лет, или я просто такая от природы???

Дуэт этих молодых голосов звучал бы так: «Пусть весь мир знает, что я ужасно сексуален (меня хотят все-все-все). Мне можно то, что нельзя другим (мне можно демонстрировать свое красивое тело, а мужчины пусть облизываются и говорят о нем). Секс – это лучший в мире повод для самоутверждения!!!»

«Реплика в сторону»: скажите мне, что со мной все в порядке и мои предпочтения и фантазии имеют объяснение, у меня часто бывает ощущение, что со мной что-то не так. И мне совсем не с кем про это поговорить.

Такие письма – что дозволенные, что недозволенные – были бы по-своему забавны, но при ближайшем рассмотрении начинаешь видеть в них и другое. Молодые люди обоих полов в реальной жизни не слишком успешны, перспектив особенных не наблюдается, с коммуникацией тоже как-то не очень – сексуализация жизни в целом действительно работает как психологическая защита. И на здоровье, пусть работает.

Не оказалось в письмах, не дозволенных цензурой, ни скелетов, ни сокровищ…

Глава 4. По следам одного сюжета (наброски на полях)

Был когда-то такой советский журналистский штамп: «за каждым письмом – человеческая судьба». Это из времен, когда «дорогая редакция» на свой лад эти судьбы если не вершила, то могла помочь или помешать, опозорить или восславить. Но я не об этом, приключения «четвертой власти» – не моя тема.

Я о том, что за каждым письмом гораздо больше, чем так называемая «человеческая судьба». Особенно если под «судьбой» понимается сюжет. Сюжет, story – это важно, но за этим ходят в кино и книжные лавки. Лет пятьдесят назад в моей семье жила чудесная женщина Марья Павловна Мочалова, бабушкина домработница из владимирских крестьян. Марьпална – светлая ей память – была проста до святости, добра и работяща, а единственным ее крошечным пороком была страсть к телепередачам.

Посмотрев «постановку», она любила рассказать сюжет. Мои домашние закусывали губы до крови, чтобы смешочками не обидеть добрую нашу Марьпалну, но удержаться было непросто. Для полноты картины добавлю, что рассказчица сильно окала, как и положено в ее родной деревне Топорищево. Вот, к примеру…

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Муж у ней был, постарше. Сошлась с одним, с офицером. Ну, под поезд и бросилась («Анна Каренина»).

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Муж у ней был, черномазый. Ну, он ее и порешил («Отелло»).

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Сошлась с одним, тоже молодой. А родители против были. Ну, они друг друга и порешили («Ромео и Джульетта»).

Сюжеты посложнее, вроде «Евгения Онегина», Марьпалну озадачивали и сердили: «наворотили сами не знают чего». И пересказать в своей фирменной манере она их не могла, а что за радость от «постановки», когда нельзя рассказать, чем началось и чем кончилось, кто кого «порешил»?

Так вот, сюжеты в нашей почте, конечно, есть. Иногда авторы писем и даже коллеги считают, что дело именно в них. Мне же кажется, что если это и так, то лишь в каких-то редких и из ряда вон выходящих случаях. А обычное «наше» письмо интересно чем-то иным – например, тем, как сюжет излагается и какие неявные линии просвечивают, подмигивают, оттеняют рассказ. И отвечать на какие-то из этих линий можно, а на какие-то – нельзя: гадко же пугать сотни читателей рассуждениями о возможной психической патологии чьего-то ребенка и так же глупо и жестоко говорить о решениях, которые могли сработать двадцать лет назад, но не сегодня. Поэтому порой приходилось отказываться от разговора на тему, чреватую каким-то вредом для тех, кто узнал бы в героях себя, своих друзей или – и такое бывает – врагов.

Но и самое обычное письмо допускает три-пять разных «разворотов»: как посмотреть.

Какие из них уместны, а каким суждено только слегка «фонить», – зависит от письма, но не только. Кое-что зависит от меня: и опыт реальной работы с разными темами ограничен, и свои профессиональные и человеческие предрассудки у меня есть.

А еще есть интересы журнала и его правила. Иногда так и подмывало уйти в «параллельные пространства» и оттуда рассказать что-нибудь по мотивам письма, но вообще о другом. Однако некрасиво и неправильно: тут тебе не сольный концерт, не распоешься. И так-то воли дали мно-ого!

Время от времени, конечно, бывали редакционные указания: пожестче, поопределеннее, Екатерина Львовна! Читателям нужен конкретный ответ! (Вот уж во что не верю, так в эту потребность читателей.) Только соберешься найти какой-то ход, чтобы определенности прибавилось, но при этом чтоб жить не учить и чушь не пороть, как новое указание поступит: мол, больше личного, потеплее. Или еще что… Но, как говорила моя покойная бабушка, на каждый чих не наздравствуешься. Уважить «работу с нашими авторами», со мной то есть, – это пожалуйста. Работу вообще уважаю. Войти в положение милой моей редакции, в чем-то пойти навстречу, прислушаться к советам – что называется, почту за честь (с редакторами мне вообще всю жизнь везло и всех их поминаю добрым и благодарным словом). А вот «изгибаться вместе с курсом» явно не стоило: уж если чего не думала, то никогда и не писала. Тем более что и из возможного всегда можно было выбрать куда больше ходов и поворотов, чем требовалось для сдачи материала.

И все же хочется показать – ну хоть разок! – что оставалось «за кадром» уже после этой самой сдачи. Эти тихие голосочки «неотправленных писем» все еще шепчутся на моем «рабочем столе». Пожалуй, стоит взять для примера письмо как раз сюжетное, где речь идет о событиях и их понимании автором. И пусть это будет самый что ни на есть рядовой сюжет. Из тех, о которых любительницы отечественных сериалов со вздохом говорят: «Очень жизненно».

Добрый день, уважаемая эксперт Екатерина Михайлова.

Неделю назад я узнал, что у меня есть внебрачный сын. Женщина, с которой мы кратко были близки много лет назад, прислала мне его фотографию. Она ничего не хочет от меня, просто информирует. Она пишет, что сын вырос хорошим человеком, что его растил ее муж с 3 лет и он его называет отцом. Что она решила по достижении сыном 18 лет ему рассказать, кто его родной отец, и отцу, то есть мне, тоже рассказать – она предприняла усилия, чтобы меня найти, нашла через «Одноклассников». Самое смешное, что она не пишет, какова была и была ли реакция сына на это известие, – может быть, она, конечно, сперва мне написала и ждет ответа. Я не очень понимаю, зачем она это делает. Зачем мне пишет на эту тему, если, как она говорит, «ничего не хочет, ни денег, ни участия в воспитании, так как он уже воспитан»? Чего она на самом деле хочет все же, как это понять? Я не могу обсуждать этот вопрос ни с женой своей (особенно потому, что у нас с ней нет детей по ряду медицинских показаний), ни тем более с моей матерью, она человек старый и была бы неприятно удивлена, узнав про мой роман с той женщиной, – они были знакомы… Так что же хочет эта женщина, как понять?

С уважением,

Евгений, 49 лет

Ну вот он, «сюжет». Автор спрашивает: так что же хочет эта женщина, как понять? Пришел бы на консультацию, я бы спросила: чем это для вас так важно? Человек взрослый, под пятьдесят, растерян, расстроен и не понимает, чего он сам хочет и чувствует. «Самое смешное, что она не пишет, какова была и была ли реакция сына на это известие» – вспомните, когда мы говорим про некое событие «самое смешное», уж точно никому не смешно. Жизнь не то чтобы прожита, но сложилась. Детей нет, да и не будет, скорее всего. Мама, похоже, властная: пятидесятилетнему сыну неуютно даже подумать, что она узнает и будет «неприятно удивлена» его романом двадцатилетней давности. Половина текста – пересказ письма «той женщины». В середине почти жалобное: зачем она мне пишет на эту тему, если ничего не хочет? Жил человек в своем мире со старой матерью и бездетной женой, все коллизии в прошлом, впереди одни похороны. И вдруг потянуло сквозняком, стабильный мир разгерметизировался – оказалось, что будущее было, а у кого-то и теперь есть…

Если брать за основу эту линию, ответ получается суровым. Жанр – «горькая правда». Например, такая.

Ну что ж, Евгений, давайте посмотрим на факты. Много лет назад – вам тогда было тридцать – вы были «кратко близки» с женщиной. О своем сыне все эти годы ничего не знали, роман давно закончился. Вы не были лубочным злодеем, покинувшим беременную подругу, вас просто не поставили в известность. Не могу об этом судить, но вы-то наверняка знаете почему. «Та женщина» предпочла растить дитя сначала одна, потом с мужем, но не с вами – даже в качестве воскресного папы-визитера. Вы тоже предпочли какую-то другую жизнь, другие отношения. Прошли годы, все уже немолоды… кроме мальчика, конечно. Создается впечатление, что вы и дальше предпочли бы ничего не знать, но вас настойчиво «разбудили» и заставили в одиночестве встретиться с иной картиной мира, в котором есть жизнь и молодость, а недоговоренностей и семейных тайн нет. Ваша семья явно живет по другим правилам: у вас не принято говорить о том, что может кого-то расстроить и нарушить чей-то покой. Вы словно приготовились достойно и прилично доживать без новостей и волнений: ближайшие лет тридцать видно, как на ладони. С этой «подводной лодки» уже никто никуда не денется: в свой срок похороните маму, улучшите бытовые условия, может быть, даже сделаете ремонт… (Почему-то кажется, что у вас в доме и без ремонта должно быть очень, очень чисто.) Главное – не создавать проблем и никого не ставить в неловкое положение, чтобы было тихо. Ваш вопрос – так чего же она хочет?! – звучит как сердитое и жалобное: «Зачем меня потревожили?!» Евгений, а какая разница, чего она хочет? Вы ведь вправе не отвечать или ответить формально, «та женщина» живет своей жизнью, вы – своей. В этой истории все справедливо, все в выигрыше. У мальчика есть будущее и правда, у той пары – ощущение своей правоты, у вашей жены – надежное замужество, у мамы – власть и поддержка, а у вас – покой и предсказуемость. Они вернутся, поскольку раскачивать свою «подводную лодку» вы явно не собираетесь. Польза и смысл ситуации для вас в том, что вы окончательно поняли, как вам дорог ваш небольшой мир с искусственным климатом и звукоизоляцией. Другой мужчина в ваших обстоятельствах мог бы, к примеру, порадоваться, что его род не угас – для кого-то это важно. Или засыпать «ту женщину» вопросами, сходить на исповедь, напиться с друзьями – да мало ли! Пока не произойдет что-то из ряда вон выходящее, мы не слишком задумываемся о том, что для нас по-настоящему важно, а резкая встряска заставляет это прочувствовать и понять. Вот вы и поняли.

И, конечно, это не единственный угол зрения. Повторяющийся вопрос – чего же хочет та женщина? – можно понимать не только в его конкретном значении. В письме полно отсылок к тому, чего хотят (или не хотят) от автора все упомянутые женщины. Их в этой истории три. Есть и трое мужчин, чувства и реакции которых непонятны, и это автора беспокоит. В его картине мира все решают женщины. Интересно, почему так. Если развить эту линию, получится совсем другой ответ. Начало, пересказывающее сюжет, – а как иначе, письма же не публикуются, читатель должен хоть что-то себе представить – может быть и то же, а дальше будет поворот совсем в другую сторону. Скажем, так.

В вашем письме виден настойчивый интерес к тому, чего хочет от вас «эта женщина». Возможные реакции жены и мамы тоже для вас важны: ни за что на свете нельзя огорчить бездетную жену и рассердить мать. Получается странная картина: вашей жизнью во многом управляют решения, принимаемые женщинами, их возможные мотивы и эмоции. Ведь и о рождении сына вас когда-то не поставили в известность: его мама решила, что знать вам этого не надо. А теперь, когда мальчик вырос, она решает по-другому и считает, что у вас обоих есть право знать о существовании друг друга. Вас сильно задело, что ни слова не сказано о реакции сына, – неудивительно! И у меня возникает вопрос, который на консультации я бы точно задала: Евгений, чем для вас так важны желания и мотивы «этой женщины»? Как получилось, что они важнее собственных? Спросить невозможно, но кое-что в голову приходит. Вам до сих пор крайне важны оценки вашей матери. Сам факт того давнего романа, как вы считаете, мог бы вызвать ее неудовольствие, – вы пишете, что она была бы неприятно удивлена, так как «они были знакомы». То есть существование сына не так важно, как отношение мамы к вашей «краткой близости» с неподходящей женщиной двадцать лет назад!

Не берусь судить о мамином характере, но могу себе представить, что именно нужно делать с мальчиком, чтобы у него сложилась на всю жизнь такая установка. Мама должна быть всесильной (не только в раннем детстве, как у всех). Испытывать на себе ее неудовольствие настолько тяжело, что мальчик готов на что угодно, лишь бы его не вызвать. Недовольство выражается не в криках и подзатыльниках, а в язвительных замечаниях или молчании с поджатыми губами и презрительно поднятой бровью. Вопросов задавать не следует, ответа не будет. Когда опала закончится, знать нельзя: каждый раз страшно, что это навсегда. Все последующие отношения – по определению – будут окрашены привычным и безысходным вопросом: «Так чего же хочет от меня эта женщина?»

Вы можете продолжать думать об этом или все-таки попробовать задать себе другой вопрос. Простой, но непривычный: «Так чего же хочу в этой ситуации я?» Выбор за вами.

А еще можно было бы сосредоточиться не на женщинах этой истории, а на мальчике. Или даже на мальчиках – неизвестном автору сыне и Евгении в детстве. Для этого есть основание – горькое «самое смешное, что она не пишет…» Кстати, нам ничего не известно об отце автора, то есть о его первых представлениях о том, зачем вообще человеку папа. И тогда получается совсем другой «срез»: было ли у автора то, что было (и есть) у его внебрачного сына, растил ли его мужчина? Думал ли хоть кто-нибудь о том, что Евгений «имеет право знать» в его восемнадцать лет? И это еще одна история и еще один ответ. Например, такой.

Большинству людей важно знать историю своего рождения, хотя у родителей об этом спрашивают редко. Принято считать, что достигший разумного возраста человек имеет право знать о своем происхождении, и многие выросшие без отца «бывшие дети» действительно этого хотят. Ищут, расспрашивают, пытаются встретиться, иногда вступают в конфликт с матерью – зачем тебе это, ты ему не был нужен тогда, не вороши, ничего хорошего ты не узнаешь! У человека, ничего не знающего о своем биологическом отце, как будто недостает какой-то важной части ответа на вопрос «Кто я?» Само существование отчества в русском языке символизирует что-то важное: даже после смерти на памятнике остается след, словно мир живых должен знать, что похороненные здесь Сергей Николаевич или Софья Львовна были и навек останутся сыном Николая и дочерью Льва. У детей, которым повезло с отчимом, вопросов и беспокойства гораздо меньше – отцовская фигура не плод фантазий, место не пустует, оно занято реальным человеком. Он делает «работу папы» как умеет: чему-то учит, хвалит и ругает, поздравляет с днем рождения, дает деньги на карманные расходы, обсуждает возможное будущее. Кстати, эти истории бывают очень удачными – и чаще, чем принято считать.

Женщина порой вполне сознательно стремится к браку с тем, кто станет «хорошим папой» ее ребенку, а успех этого проекта очень и очень ценится: «Он мне сына вырастил!» Вот мы и подошли к теме вашего письма.

Мне кажется, что вы беспокоитесь не о том, Евгений. Мама вашего внебрачного ребенка всего лишь сделала то, что сейчас во всем мире принято считать обычным: избавила сына от сомнений и вопросов, признала его статус взрослого и разумного молодого мужчины, которому лучше знать о своем происхождении.

И хотя вам кажется, что это некий жест в ваш адрес, вы тут не главное действующее лицо.

Вы скорее недостающий элемент пазла. Возможно, вы ощущаете, что вас использовали: когда-то не поставили в известность, а теперь без вашего ведома «сделали отцом». Но это вопрос давних отношений с матерью сына: похоже, доверия между вами не было и тогда, а уж теперь о нем и говорить-то странно. Вы ничего не пишете о своем детстве – видимо, считаете, что это к делу не относится. Но именно в детстве мы узнаем, кто такой папа и какова его роль в семье – на собственном опыте, если он есть, или от окружающих, если отцовской фигуры в семье нет. Подумайте о том, как ваша сегодняшняя тревога связана с обстоятельствами вашего собственного рождения, детства, юности. Вы наверняка представляете себя на месте сына, вам важна его реакция – и важна больше, чем вы готовы сейчас признать. А поскольку вернуться в неведение невозможно, стоило бы сосредоточиться на собственных (сколь угодно противоречивых, неясных и неожиданных) чувствах. Вопрос, который сейчас так вас беспокоит, прячет десятки других вопросов. Интересен ли вам этот юноша, важно ли для вас внешнее сходство, завидуете ли вы ему, пугает ли вас возможность встречи – и это далеко не все. Ваши реальные действия – хотя бы ответ на ее письмо – очень нуждаются в некоторой предварительной душевной работе. Готовы ли вы к ней – это отдельный вопрос.

Это тоже не последняя возможная версия, более того – «спектрально раскладываются» очень многие письма. Просто обычно это происходило исключительно у меня в голове или, самое большее, в черновиках. Три-четыре линии есть почти в каждом письме, текст словно мерцает потенциальными акцентами. И так жаль бывало отказываться от каких-то вторых и третьих планов, «выпрямлять» ответ! Всегда пыталась хоть как-то сохранить оттенки да подтексты, хотя за это и доставалось.

Впрочем, благодарили тоже именно за это. Иногда кто-то говорил слова, от которых все неудобства и огорчения «призрачных» трудов становились неважны, «и стоило жить и работать стоило». Одно такое высказывание я даже записала: «Сначала думаешь – ну что тут можно найти интересного, все же на поверхности! А потом читаешь ответ и видишь, что в вопросе свернута целая Вселенная. И тайны, и бездны, и маленькие простые детали, и детство, и грядущая старость – миры! Значит, и в моей жизни тоже?»

…А ответ на то письмо, опубликованный в журнале, получился вот каким:

Евгений, а так ли уж важно, чего от вас хочет эта женщина? Важнее другое: что в этом вас зацепило настолько, что написалось письмо. Мне кажется, что вы как-то напряглись и приготовились защищать своих близких от этих «голосов из прошлого»: пожилая мама и ваша нынешняя жена могут по разным причинам расстроиться, а ведь это ваш мир, и вы отвечаете за его спокойствие и устойчивость. Мне кажется, что если бы «та женщина» – мать вашего внебрачного сына – хотела чего-то конкретного, денег или протекции для мальчика, вам было бы проще. Это был бы почти шантаж, что возвращало бы ощущение морального превосходства. А так вы в растерянности и тревоге, поскольку мотивы поведения мамы мальчика неясны. Назову лишь некоторые – мы понимаем, что это всего лишь возможность. Есть в мире такая точка зрения, что своих биологических родителей надо знать – во всяком случае, что взрослые дети должны иметь на это право. Молодой человек увереннее себя чувствует, когда вместо фантазий об исчезнувшем отце у него появляется конкретный образ, живой человек, к которому можно как-то относиться, которому можно даже задать вопросы. Допускаю, что мама вашего сына разделяет эту веру. В каком-то смысле ее письмо вам свидетельствует, что она вырастила сына и готова признать его взрослые права: если вы не станете уклоняться от этого общения, мальчик сам разберется. Уверяю вас, она приложила усилия и вступала с вами в переписку не для вас, а для сына и, отчасти, для себя. Завершился важный этап ее жизни, никаких тайн в ее семье больше нет. А еще от ее письма в вашем пересказе веет явно задевающей вас нотой превосходства: у меня все хорошо, нам ничего не надо, вот взрослый сын, которого вырастил другой мужчина, я расставляю все точки над i, а ты решай. Дальнейшее зависит от того, как вы восприняли это известие: только как угрозу покою, или все-таки в существовании этого молодого человека для вас есть и какой-то иной смысл.

Е.М.

Глава 5. От руки (уходящая натура, или четыре письма разными чернилами)

Иногда письма приходили в редакцию по почте. Их становится все меньше, но они были всегда. Штампы, марки, помятый конверт… Иногда не совсем понятно было, почему автор взялся за перо: далеко не все такие письма приходили от людей, не имеющих электронной почты. Конечно, и такие случались: бедность, возраст или пребывание в местах не столь отдаленных объясняли выбранный способ связи. Что касается содержания, оно примерно такое же, как в письмах, полученных по электронной почте.

Вот только читаются они немного иначе: почерк, рисуночки на полях, даже вырванный откуда-то листок добавляют что-то неуловимое, но существенное. Главное, конечно, почерк. Сегодня многие говорят, что совсем перестали писать от руки: незачем. Тем важнее отдать должное этой части нашей почты: музейные экспонаты заслуживают отдельного рассмотрения и почтительного поклона.

Перед нами три письма от молодых женщин – они очень разные. Общее между ними то, что их авторы могли бы написать и не от руки, то есть выбрали этот способ сами. И это заставляет с особым вниманием смотреть на почерк, поля, цвет чернил: мне как будто сказали больше обычного. Что же?

Здравствуйте, уважаемая Екатерина Михайловна! Меня зовут Анастасия, мне 18 лет. У меня есть молодой человек, мы вместе около года. В последнее время у него часто случаются нервные срывы – все дело в его матери: все свое свободное время (а у нее его предостаточно, так как она домохозяйка) она тратит на новую онлайн-игру. У них в квартире один компьютер, он находится в комнате моего молодого человека. Он просил ее забрать компьютер к ней в комнату. Но она отказывается – утверждает, что там нет места. Она может играть по 7–12 часов в сутки, порой оставаясь у него на ночь. Я могла проснуться в четыре утра от стука пальцев по клавиатуре. Если домочадцы долгими уговорами заставляют ее перестать играть, она становится раздражительной, начинает кричать и жаловаться. Но самое ужасное не это. Ни у нее, ни у моего молодого человека нет документов – паспортов, гражданства, свидетельства о рождении. Следовательно, мой молодой человек не может продолжить учебу, устроиться на работу, но его маму это не заботит. Одного сына она потеряла: он сидит в тюрьме за хранение наркотиков. Я не хочу, чтобы с моим любимым человеком произошло что-то плохое: он талантлив, я верю в то, что у него может быть светлое будущее, но ему нужна помощь родителей. Мне очень жаль его, его маму и брата. Подскажите, что делать!

Обратный адрес – Петербург. Правильный детский почерк: разборчивый, школьный, с нажимом – уж сейчас и нет, кажется, таких почерков. Поразительно, но совсем нет и грамматических ошибок (описки незначительные), все продумано. Девочка без линеек пишет, без полей, но очень ровно: «линейки» и «поля» у нее внутри. А главная тема письма – как раз границы и их нарушения.

Для ответа его не выбрали – писем такого рода в почте множество, про зависимости и иже с ними приходилось отвечать то и дело. Может быть, это письмо интересно тем, что девушка Настя как будто не понимает, с чем имеет дело и куда попала или вот-вот попадет. Легко догадаться, что письма сходной тематики обычно принадлежат глубоко увязшим в проблеме людям, которые уже опутаны созависимыми отношениями и годами ходят по кругу.

Если б я отвечала на это письмо прямо, жестко и без купюр, получился бы вот такой черновик ответа…

Дорогая Настя, задайте себе несколько вопросов. Первый: почему ваш молодой человек так беспомощен и до сих пор ничего не сделал для того, чтобы появились документы, возможность учиться или устроиться на работу? Второй: на что живет эта семья? Если мама – неработающая домохозяйка, один сын сидит, а другой – на грани нервного срыва и тоже не работает, то кто-то эту частную психиатрическую больничку содержит, и это немаловажный факт. Для вас этой фигуры как будто нет, а она очень важна. Именно этот человек знает, почему у вашего молодого человека и его матушки нет документов и именно у него, возможно, есть какие-то свои планы в отношении этих людей.

И третий вопрос: на чем основана неограниченная власть мамы и практика отсутствия каких бы то ни было границ? Ведь у людей нет ничего своего – а стало быть, и понятия «чужого» тоже нет: время суток, пространство и компьютер как бы ничьи, а по сути, захвачены мамой. Замечу, что даже при очень тесном житье мама, как правило, не рвется находиться в той комнате, где ее сын спит с девушкой. Вас тут ничего не настораживает?

Когда туалет не запирается, люди вламываются друг к другу без стука, ночь не отделяется от дня и никто не знает, когда платить за квартиру, – это называется «дисфункциональная семья». Роли в таких семьях смешаны и смазаны так же, как границы. В вашей истории взрослая женщина ведет себя как интернет-зависимый подросток, а ее сын – как беспомощная мать этого существа: заламывает руки, а изменить ничего не может. В таких семьях предмет зависимости может распределяться: один пьет, другой по уши увяз в компьютере, третья по ночам опустошает холодильник, а кто-то влюбился без памяти и не может забыть или расстаться. Механизм един, патологическая семейная система одна.

Дорогая Настя, вы – молодая и разумная девушка и, судя по письму и даже по почерку, любите наводить порядок в жизни. Пожалуйста, подождите так уж сильно присоединяться к этой системе. Вообще говоря, даже бывать в этом доме не совсем хорошо для вашего здоровья. Если есть возможность заниматься любовью на каком-то другом диване, лучше найти этот другой диван. А что касается светлого будущего для вашего молодого человека – приглядите, пожалуйста, за тем, чтобы это желание не переросло в одержимость его спасением. Потому что именно так появляются на свет классические жены алкоголиков. Я не утверждаю, конечно, что он что-то употребляет, но судя по раскладу, это не исключено – не сегодня завтра, с горя, что называется.

И пожалуйста, никуда с ним «за руку» не ходите: если он еще способен на самостоятельные действия, то сможет залезть в Интернет, пока мама спит, – ну спит же она когда-нибудь? – и выяснить, каким образом выправить документы. Но знаете, вообще говоря, существуют нотариусы, приходящие домой, существуют запросы в архивы по электронной почте (у большинства учреждений сейчас есть сайты), есть технологии, с которыми вам необязательно занимать очередь в шесть утра и сидеть в ней… Здесь вопрос только в том, насколько мальчик способен отсоединиться от явно патологической семейной системы и все-таки начать жить как-то иначе (возможно, даже с вами), – или он, так сказать, верный сын своей семейной традиции. В таком случае, дорогая Настя, как ни грустно мне это говорить, перспективы неважные. Но уверяю вас, справиться с этим – не в ваших силах. Почитайте, что сочтете возможным, на тему «созависимость» и «дисфункциональная семья». Оставьте на видном месте адрес питерских «Анонимных созависимых». И откройте глаза: вы столкнулись с чем-то, чего не понимаете (и слава Богу, что не понимаете, поскольку вы и не нарколог, и не алкоголичка). Это не изменится только лишь силой любви и добрых намерений.

Еще раз подумайте, хотя и страшновато, как эти люди оказались в своем болоте. Например, действительно ли документов нет – или оба паспорта просто у кого-то. Можно даже догадаться, у кого. И он по-своему прав: мама запросто могла бы набрать кредитов или отчудить что-нибудь в этом духе, а так ее не видно и не слышно, но сивухой от нее не пахнет и она не валяется под забором, жива-здорова – просто как бы отсутствует в реальном мире. Велико искушение заменить мальчику маму, которой у него нет. Настя, пожалуйста, не вставайте на этот путь.

Конечно, для журнала такой ответ неприемлем: обычно с нашими авторами обращаются куда мягче, а главное – проблемы описываются гораздо оптимистичнее. Ну и объем, конечно. Вот смотрю на письмо и думаю о том, что основания для о-очень сдержанного оптимизма в этом случае есть – конечно, если говорить только о самой девушке Насте…

Письмо очень ровное – по интонации, по строчке, по размещению на листе. Почерк очень разборчивый – хоть и шариковой ручкой писано, но видно, где раньше были бы «нажимы» и «волосные линии»; как если бы писал человек, учившийся в школе много лет назад, когда почерк ставили.

То есть это человек упорядоченный, готовившийся написать, излагающий свою версию истории по возможности корректно, чтобы все понятно было: тезис – пример. Очевидна внутренняя склонность все выстраивать в последовательности, выводить причинно-следственные связи. Когда я представляю владелицу такого почерка в этом безумном семействе, то совершенно понятно, что она не имеет ни малейшего опыта общения с «неправильными» людьми, дико ей это все, а сравнить не с чем, поскольку в ее мире люди не живут без документов и вообще – не живут так.

Главная ее тема – это «мама губит моего молодого человека». То есть она имеет дело с совершенно очевидной семейной патологией, но рассматривает это как житейскую проблему – не повезло с будущей свекровью. На самом деле для нее реальная опасность – в эту борьбу вляпаться и оказаться в этом больном-пребольном семействе… ну, брака-то заключить нельзя, поскольку у молодого человека паспорта нету, поэтому и за нее можно не очень сильно волноваться.

Если обратили внимание, в финале говорится, что ей хотелось бы для него светлого будущего – но она не говорит «для нас». Поэтому я не исключаю, что понаблюдав это все с близкого расстояния, она совершает некоторое количество действий – в журнал пишет, например – но и без моих предупреждений не собирается класть на это жизнь. И еще: как и в других «Жалобах в инстанцию», в этом письме много оценок, но ничего не говорится о собственных чувствах. Скрытая тема – наведение порядка, что наша милая Настя считает до какой-то степени своей обязанностью. И тут есть «крючок»: известно, что повышенная потребность контролировать как раз характерна для «кандидатов в созависимые». Как, впрочем, и трудности с выражением эмоций. И без ответа останется вопрос: иллюзия простого – раз-два – «наведения порядка» – это только от дефицита житейского опыта? Или, что куда серьезней, это отражение уже сложившихся убеждений? Если так, то со временем из Насти вырастет та самая «Тетка», которая всегда права и всегда знает, как кому жить. Но это уже совсем другая история.

А вот и следующее письмо. Откуда? Ставрополь. Почерк немного растянутый – такой бывает у много пишущих людей, когда важно не утомить руку. Объем впечатляет. Стиль, мягко говоря, не молодежный, подчеркнуто литературный. А история печальная, если продраться сквозь завесу некоторого самолюбования, которое – сознательно или невольно – автор использует «для отвода глаз». Читая это длинное-предлинное письмо, разные люди – я проверяла! – сначала на автора злились и обзывали нехорошими словами разной степени научности, а потом как-то притихали и говорили: что-то здесь есть еще, что-то не так. Попробуйте и вы сейчас не полностью поверить тому, что автор демонстрирует.

Здравствуйте! Чувствую, что не могу справиться со своими проблемами самостоятельно, а потому пишу вам – надеюсь узнать о себе что-то новое и, возможно, получить совет. С чего начать? Наверное, стоит сперва рассказать о себе.

Мне двадцать лет, студентка-заочница, учусь на факультете философии. Поступила на этот факультет отчасти потому, что было любопытно узнать, что он из себя представляет, а отчасти потому, что в то время учиться совсем не хотелось, но понимала, что нужно хотя бы куда-то влезть. Не замужем, живу с матерью и бабушкой, с отцом общаюсь нерегулярно, да и нет, если честно, особого желания. В детстве была на него обида за невнимание ко мне и матери, за то, что он очень выпивал и продолжает выпивать и сейчас. За это не могу в полном смысле уважать его как человека, страшусь быть похожей на него, а мать меня иногда с ним сравнивает (нет, я не пью, но силой воли похвастаться не могу, как и он).

Есть молодой человек, с которым у нас разница в возрасте составляет одиннадцать лет, но я ее ощущаю редко. Мы, конечно, оба эгоцентричны, любим спорить – из-за этого в наших отношениях не обходится без ссор. К тому же, он хочет серьезных отношений, хочет, чтобы я переехала к нему – меня же пока такое развитие событий не привлекает. Понимаю, что рано или поздно проблему нужно будет решать, но отношусь к ней несерьезно. Признаться честно, далеко не всегда ощущаю любовь к этому человеку, порой отношусь к нему просто как к другу, иной раз даже как к вещи, думая о том, что он может быть мне чем-то полезен и я всегда могу с ним расстаться.

В том, что касается сексуальной жизни, у меня тоже не все гладко. В начале наших отношений я пребывала в состоянии некоей романтической влюбленности в этого человека, но не было влечения. Мне крайне редко удавалось испытывать оргазм – чаще всего его не было, и порой я отказывалась от секса, а порой уступала ему. Правда, месяца три-четыре тому назад со мной случилось нечто неожиданное: я словно очнулась от состояния летаргического сна, во мне стало преобладать чувственное начало, что отразилось и на сексуальной жизни, и на вообще эмоциональном состоянии. До этого мы с моим молодым человеком рассорились, фактически по моей инициативе примерно неделю или больше не встречались, но потом я из преимущественно рациональных мотивов вернула его. То есть мне не было сильно плохо и одиноко в то время, что мы не общались, – возможно, потому, что я много отвлекалась: смотрела фильмы, читала и т. д. Тогда я не работала, причем очень давно, – все сидела дома, тунеядствовала, но к учебе я относилась серьезно всегда. И все же у меня есть одна черта, состоящая в том, что я откладываю важные дела – например, подготовку к сессии, – и только когда критический момент наступает, когда приходят экстремальные условия, я развиваю активность и очень тщательно все выполняю.

Тут оговорюсь и скажу, что после того, как я окончила школу, осталась без друзей и подруг. В своей группе общаюсь с одной девушкой, но она живет в другом городе и видимся мы, соответственно, только в периоды сессий. Правда, сейчас возникло отторжение к ней. Но обо всем по порядку.

Так вот. Моя жизнь в период с окончания школы и по сей день, в сущности, была связана с одной лишь учебой. Я превратилась если и не в ботана, как говорят, то уж точно в философа. Я отдалилась от жизни, но это меня мало беспокоило. Нездоровый образ жизни (неуемное курение) привело к бронхиту, но мне и сейчас трудно порвать с этой привычкой.

Так вот, совершенно неожиданно для меня в мае я как будто ожила, прорвалась через стену и увидела подлинный мир вокруг себя, а не тот иллюзорный, в котором жила. Моя самооценка повысилась, впервые за долгое время помимо раздражения я стала способна испытывать и другие положительные эмоции, улыбаться, смеяться, улучшилась сексуальная жизнь, но главное – то, что мне захотелось активно жить, действовать, творить свою судьбу. Тогда же я и увидела, что моя подруга – то есть та девушка, с которой я общаюсь в университете, – не такая, какой я видела ее до сих пор. Она предстала мне как человек хитрый и завистливый.

Но состояние душевного подъема продолжалось недолго: к концу сессии я ощутила усталость и упадок жизненных сил. Правда, потом через какое-то время я снова воспряла, нашла работу, но после увольнения снова сникла, заболела бронхитом, а на следующей установочной сессии предстала уже все такой же жалкой, простодушной, слепой и лишенной жизненной энергии…

…Глядя на себя в зеркало, не нравлюсь себе так же, как недовольна я и собой как человеком… Мне противны моменты, когда я забываю обо всем и ослабеваю, позволяю собой управлять…

…Мне очень нужна ваша помощь. Буду крайне признательна за ваш отклик, каким бы он ни был и в любом виде. Жаль, но электронного ящика у меня пока нет, обратиться к специалисту напрямую в своем городе пока тоже не вижу возможности, к тому же, боюсь ошибиться в выборе. Но вам я верю. В качестве дополнения решила выслать вам результаты прохождения мною теста Люшера, так как считаю, что это, возможно, поможет представить более полно картину моего состояния. Надеюсь, не слишком загружаю вас, заранее большое спасибо.

Конечно, я могу ошибаться, но, похоже, мы имеем дело с колебаниями фона настроения и энергии, которые имеют не психологическую, а иную причину. И я допускаю, что причина эта может быть скорее «медицинской» – во всяком случае, на настоящей консультации я бы задавала специфические вопросы о частоте смены описанных автором фаз, о том, как на нее влияют простые и более чем материальные факторы (вроде недосыпа, погоды, месячных). Разумеется, все это восторга бы не вызвало – пришлось бы сначала очень постараться установить хороший прочный контакт. Но консультация «смежных специалистов» кажется здесь желательной: без поддержки хорошего клинициста я бы за такой случай не взялась.

Начитанная и немного «интересничающая» девушка верит в загадочные психологические механизмы и рассыпает по тексту намеки на психологические же причины упадка сил, пассивности и уныния. А теперь представьте, что эти причины слегка «притянуты за уши», а в реальности есть действительно непонятные колебания состояния, когда девушка Алла то расплывается, то опять оживает – надолго или нет, но по неизвестной причине. Ее решения принимаются в зависимости от того, на какой период приходятся. Даже люди видятся ей несколько по-разному в зависимости от периода. Иногда она практически не может учиться или работать, объясняя это ленью и кокетливо называя себя тунеядцем.

Первое впечатление заносчивости и «выпендрежности», которое производило это письмо, неслучайно – они не позволяют признать, что что-то не так с ее обменом веществ или иными механизмами такой природы. Ее речь – это что-то вроде сценического костюма, сотканного и сшитого из прочитанных ею книг: он и прячет, и защищает, и отвлекает внимание на декоративные детали, а самое главное – не дает возможности сосредоточиться на грубой реальности: неожиданной и беспричинной смене настроения. Факты и не вполне осознанное ощущение говорят: что-то не так, нужна помощь. Заговорить о потребности в помощи в ее случае можно только так – задрапировавшись в винтажные словеса, почти на грани пародии.

Она же пишет, что ненавидит моменты, когда ослабевает и позволяет собой управлять, да? Представьте, каково такому человеку признать, что все в ее жизни зависит от каких-то обменных процессов – то так она видит мир, то так… это кому угодно тяжело признать. Может быть, надменность и некоторая вычурность ее и держат над этими болезненными перепадами, позволяют смотреть на них более отстраненно. Может быть, ее своеобразному стилю речи и мышления стоит и спасибо сказать: будь она девушкой попроще, ее бы на этой волне качало сильнее.

В какие-то моменты ее совсем прибивает – вплоть до того, что она работать не может. А она рассказывает все так, будто просто ленива…

Мне кажется, иногда ей физически бывает трудно встать, концентрации внимания никакой – конечно, говорить об этом как о «неорганизованности» и верить, что в решительный момент можешь собраться, только слабовольна, как папа, но собраться все-таки можешь, – не так страшно, как признать власть каких-то совершенно непонятных, но могучих сил.

То, что при первом прочтении поражает декоративностью и искусственностью: «Однако как интересно было бы узнать чуть больше о своей душе, которая для меня по-прежнему загадочна!» – может быть единственным доступным ей способом справляться. Есть некое глубокое ощущение неблагополучия, которого она не понимает, а мыслит психологически, философски: «я», «обстоятельства моей жизни», «моя личность», ну, в крайнем случае, «мое воспитание», но уж никак не «обмен серотонина».

Ей даже в отношении своего бронхита легче считать, что он из-за неумеренного курения, чем от какой-нибудь хронической инфекции. Это тот редкий случай, когда кокетничать болезнью менее страшно, чем ее признать. Печальная история, на самом деле.

Конечно, я бы не стала на него так отвечать – ведь все это только догадки, а кого-то можно ими напугать или подтолкнуть в объятия официальной медицины: можете себе представить обстановку, атмосферу и персонажей психиатрического учреждения, пусть даже амбулаторного? Я – могу, поскольку работала в этом ведомстве. Тут ведь не всегда понятно, что меньшее зло, что большее: иногда своевременная консультация хорошего врача спасительна, иногда неудачный опыт общения с врачами – любыми – может быть травматичен и даже просто опасен.

Частенько на психологические тренинги приходят люди, которым на самом деле не помешала бы консультация психиатра – но не любого, и уж точно не «выгоревшего» двадцать лет назад доктора из районного диспансера… А искать и находить этого «не любого» они не умеют – да что там, даже люди постарше и находящиеся куда в лучшей форме, чем автор письма, бывают поразительно пассивны и бестолковы в отношении поиска качественной помощи. Простая, как грабли, мысль о том, что своих помощников – врачей, юристов, психологов, учителей, ветеринаров – нужно творчески и тщательно искать, подбирать и отвечать за последствия этого выбора, как-то не слишком распространена. Почта нашего журнала об этом просто вопиет! А древняя медицинская мораль говорит: не навреди. Вот и не стоит внушать людям ложные надежды на помощь, если для ее получения нужны навыки, которых у них нет.

Конечно, невозможно представить себе последствия всех своих высказываний – кто что поймет, кому что покажется. Как достаточно скромный психолог-призрак, я полагаю, что обычно этих последствий нет вовсе: прочли и забыли. И все-таки на такое письмо я бы отвечать в журнальном формате не стала: колебания настроения неясной природы – дело довольно распространенное, а сама «неясная природа» бывает разной.

И если нет прямой опасности для себя и окружающих, лучше уж этим людям ходить на психологические тренинги, модную «работу с энергиями» или какую-нибудь агни-йогу – и верить в «поток», а не цитохимические процессы.

Что у нас дальше? Третье письмо. Откуда? Город Эн, Подмосковье. Но не просто Подмосковье: во время оно этот городок был символом прогресса, передним краем науки, и кандидатов биологических и химических наук там водилось множество… Только было это давно. Ничего не пишут нынешние журналисты про эти места, и документальных фильмов о «путях в незнаемое» не снимают. Люди же там по-прежнему живут. Возможно, выросшие дети тех кандидатов наук, кто знает.

Здравствуйте, Екатерина! Поддалась минутному порыву и решилась написать вам письмо…

…Меня зовут Дарья, мне 22. Уже пять лет – или еще только – встречаюсь с молодым человеком (Денис). У нас всегда были замечательные отношения: Денис со мной очень нежен, заботлив. Он так не похож на других парней! Что очень важно, я для него самая единственная и неповторимая, во всех смыслах. Денис абсолютно моногамен!..

…Я даже недолгое время тоже была о себе подобного мнения: мне редко кто нравился из противоположного пола (и непротивоположного тоже). И очень я от этого страдала, ведь чувствовать к кому-то хоть что-то, похожее на влюбленность, – это уже счастье. Денис первый за семь лет с момента моей первой любви вызвал у меня бурные эмоции и чувства. И вызывал до сих пор, только уже не бурные, а более спокойные, на порядок лучше. Но…

«Была о себе подобного мнения»… Тоже ведь литература своего рода. И автор много пишет от руки, потому что почерк летящий, красивый, черные чернила… явно с высшим образованием, вот только что его получила…

…Несмотря на свои чувства к Денису, я продолжаю общаться со своими поклонниками втайне от него. Начинается все действительно с общения, продолжается флиртом, с некоторыми на этом и заканчивается. С некоторыми – нет. И это при том, что в сексуальном плане Денис меня полностью удовлетворяет. Что самое интересное, все происходит не из-за физического желания – скорее, из-за эмоционального. Мне вообще физическая близость и верность не так важны, как духовные…

…Везде пишут, что нужно присматриваться к себе, пытаться понять, чего я действительно хочу здесь и сейчас. И у меня это получается. Я прекрасно понимаю и чувствую, что мне вообще никто и ничто, кроме Дениса, не нужно, а поступаю наоборот, как будто меня заставляют. Мне страшно, что я так никогда и не остановлюсь.

А еще я очень боюсь последнее время оставаться одна: я испытываю прямо-таки физический страх, а ведь раньше мне это было только за счастье (интроверт по натуре). Ну вот. Остановиться снова так сложно, но должна сказать, что меня хоть немного отпустило, так что вы уже мне помогли. Спасибо.

Электронный адрес есть. Подпись «Д.» и росчерк.

Почему она написала от руки – может быть, в этом больше секретности? Ведь у нее есть электронный адрес! Но, может быть, для нее, как и для многих людей, писание от руки все-таки более эмоционально, потому что и господа психотерапевты, когда письменные задания дают, настаивают, чтобы это делалось от руки, а не на компьютере. Между пальцами и мозгами другая связь, когда пишешь от руки.

Ну, догуливает девушка – на первый взгляд, если не вдумываться. И ничего не пишет о своей другой жизни – ни что делает, учится или работает, ни какова ее семья, вместе живут или нет…

И мне видится в этой ее «гульбе» некоторое доживание неслучившегося, упущенного… Она же пишет в преамбуле, что ей долго-долго никто не нравился: «первый за семь лет после первой любви». Что там такого произошло давным-давно, что так «выключило» любые чувства? Обратите внимание: никакого нытья на тему «меня никто не любит», зато какая интересная фраза о том, что это счастье – чувствовать к кому-то хоть что-то, похожее на влюбленность.

При всей незатейливости фабулы, в комментариях видна способность к самонаблюдению. Ее расстраивала собственная отстраненность, у нее были даже предположения о нетрадиционной ориентации – вот эта скобочка, где «редко кто нравился из противоположного пола (и непротивоположного тоже)». Мы никогда не узнаем, что случилось с девочкой в юности, чем ее «шарахнула» первая любовь. Она сама не связывает этот опыт ни с долгой эмоциональной спячкой, ни с ее сегодняшней склонностью к двойной жизни. Возможно, и ее серьезный роман, и несерьезные увлечения – невольная попытка восстановить самооценку, изрядно пострадавшую «там и тогда» Но – не похоже. Интересно, что нынешний «друг сердечный» устраивает ее во всем и полностью, пишет она о нем тепло и по-доброму. Не устраивает только одно: что, и это все? От добра добра не ищут?

В ней есть толика авантюрности, и ей хочется разного, нового, рискованного… Если позволить себе вольные ассоциации, то почему-то возникает образ молодого мужчины, причем не из нынешних времен, – он вроде как помолвлен, но… но черт возьми, женщины так прекрасны, и как же от всего этого отказаться? «Понимаю, что нехорошо, что Лизанька – ангел, но, черт возьми, Зизи… в ней столько огня!»

А хороший мальчик предлагает жить вместе, но она отказывается – ведь в этом варианте развития событий будущее совсем понятно, совсем предсказуемо. Какая-то карьера, по достижении прочного положения – ребенок. Приехали… Возникает впечатление, что поклонники, флирт (или не только флирт) – это символическая замена разнообразия жизни вообще, жизни как таковой. И когда эта девочка пишет, что «физическая близость и верность не так важны, как духовные», она почти формулирует эту или близкую к ней мысль. Ее незаурядный темперамент требует действия, а выбор и разнообразие у молодой привлекательной особы есть только «по мужской части» – ну, что поделать! Королевство маловато, но если не экспериментировать хотя бы в этой сфере… тогда в жизни все слишком просто, слишком закончено и слишком «раз и навсегда». Учитывая долгий и безрадостный «анабиоз», следует торопиться. «И жить торопится, и чувствовать спешит» – о том же, хоть и в мужской версии. Другая ассоциация, уводящая уже не в девятнадцатый, а всего лишь в прошлый век – киножурнал «Хочу все знать». Почему-то мне кажется, что в подмосковном «городе Эн» во времена его расцвета, неотделимого от расцвета и высокого статуса отечественной науки, дети считали нормальным и правильным «хотеть все знать». Сегодня даже сами эти слова звучат странновато, и что же остается молодой особе?

Открывать неизведанные острова, завоевывать престолы и даже просто поехать в другую страну учиться (тут тебе и острова, и престолы) – это сложно, далеко и вообще… А мужчины – разные, но вполне доступные, – они здесь. Ощущение какой-то «неправильности» случившейся замены в письме есть, причем прекрасная Дарья не впадает в самообвинения, не занимается морализаторством – она просто ощущает, что решает задачку не лучшим способом. Она же трезвомыслящая особа, и она прекрасно понимает, что может потерять своего хорошего парня, который способен ответить далеко не на все вопросы в этой жизни, но с теплом, надежностью и хорошим контактом у него все в порядке. И уж если решать, от кого рожать детей… (Возможно, открыв перед тем пару островов и завоевав какой-нибудь завалящий, но все же престол.) Она ведь дорожит этими отношениями, мальчик для нее – не инструмент самоутверждения. А город маленький, и с каждым «экспериментом» риски растут.

Один из неочевидных аспектов этой истории – жизненные цели в этой паре. И тут все может оказаться серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Если считать «моногамность» молодого человека (к этому тезису могут быть свои вопросы, поскольку «не походящий на других парней» в этом обязательно не походит на них и еще в чем-то) своего рода метафорой, то создается впечатление, что ему достаточно, а ей мало. Не секса, а всего: эмоций, движения, возможностей. И как быть с этим?

Между тем по-настоящему ее пугают три вещи: вернуться в «анабиоз», не понимать и не контролировать свои поступки («поступаю наоборот, как будто меня заставляют») и остаться наедине с собой, задуматься.

Очень интересный фрагмент письма – «мне страшно быть одной». Опять мысль автора чуть-чуть замедлила перед крайне важной догадкой. Если попытаться развить несказанное, то получится вот что: за порогом есть кажущееся разнообразие (поклонники, флирт) – но оставаясь одна, без отвлечений и развлечений, оказываешься лицом к лицу с суррогатной природой этого разнообразия. От ужаса перед унынием предсказуемости оно не спасет. Кроме того… Есть в этом «страшно» отчетливое ощущение предела, тупика. Страшно встретиться с собой, страшно почувствовать неправду, неподлинность простого житейского решения проблемы. Это хороший, правильный страх – он подсказывает, а не только мучает.

Автор явно в состоянии до всего дойти своим умом – более того, только этот путь ей и интересен, и полезен. Неслучайно письмо заканчивается тем, что «отпустило» – наша Дарья, кажущаяся легкомысленной, на самом деле все время думает и анализирует. Ей не нужны рецепты и советы, у нее своя голова на плечах, а облегчение ей приносят собственные выводы. Очень хочется верить, что, пока она писала своими черными чернилами, что-то с чем-то связалось и хоть немного стало понятнее.

Не разбирая подробно авторский текст, на такое письмо крайне трудно было бы отвечать в нашем обычном режиме «две строчки с вопросом и комментарий психолога». Здесь в каждой строчке свой смысл, здесь важна интонация – по жанру оно относится к «Работе над ошибками», и это действительно работа.

Если бы такая девушка пришла на реальную консультацию, мы бы рассмотрели простой вопрос: где вообще берут разнообразие и кураж в своей жизни? Конечно, мы бы поговорили и о том, что случилось семь лет назад, – тему «репараций» игнорировать нельзя, кое-что явно идет оттуда. Конечно, есть множество других предположений – например, о том, чью ролевую модель она невольно воспроизводит. Среди моих клиенток бывали, к примеру, умные и энергичные «папины дочки», которые заодно с поддержкой и разрешением на социальный успех «прихватили» из мужской модели поведения склонность к столь же энергичным сексуальным похождениям. Забавно, что их реальные отцы, если были в курсе, это дело категорически не одобряли… Конечно, стоило бы и о маме поговорить. Например, о том, счастлива ли эта мама – не только в браке или вне его, а вообще в жизни. Но если бы речь шла о разовой консультации, а не длительной работе, этот «археологический» аспект стоило бы признать, но не делать главным. Главная тема была бы все-таки связана не с прошлым, а с будущим.

Возможно, я бы даже рискнула бросить ей вызов: иметь рядом верного и любящего мужчину и добирать недостающее разнообразие в интрижках – это как-то мы мелко плаваем. Дело не в том, «хорошо» это или «нехорошо», просто не очень, знаете ли, интересно. А как насчет какого-нибудь более амбициозного проекта? Чтоб поволноваться по-настоящему, а не на предмет того, кто позвонит и во что это выльется, – и не размениваться на ерунду! Как обстоит дело с престолами и островами в океане? Великими идеями, открытиями, мечтами? Нету? Почему, черт подери!? И откуда вы взяли, что сильные – а главное, сложные и разные – эмоции можно испытывать только на свидании?!

Для этой умной и живой девушки важна «влюбленность» – все ее знают, энергетику полета, это замирание сердца, это неровное дыхание! На что – как частный случай, «на кого» – эта энергия направлена, самой энергии все равно.

…Вот и подумайте, Даша, чем может удивить вас «город Эн», знававший лучшие времена, и как вы собираетесь провести ближайшие пять, десять, двадцать, страшно сказать сколько лет.

А вот еще одно письмо, четвертое – из небольшого и далекого промышленного города. Краснодарский край. Письмо напечатано, но подписано от руки, да еще красными чернилами! Как же такое не заметить!

Здравствуйте, уважаемая Екатерина! Я хотела задать вам несколько вопросов. Меня зовут Лика, 23 года. Я библиотекарь, и с нетерпением жду каждый номер вашего журнала, чтобы найти для себя что-то полезное и важное. Мне очень нравится рубрика, которую вы ведете. Надеюсь, вы мне поможете разобраться в себе.

У меня очень сложные отношения с мамой. Она развелась с отцом, когда мне было шесть лет, и больше замуж не вышла. Теперь она постоянно упрекает меня в том, что потратила на меня всю свою молодость, а я неблагодарна. Она меня любит, конечно, но эгоистичной любовью. Ей жизненно необходимо постоянно знать, где я, с кем я. А ведь я уже взрослая довольно, с высшим образованием, успешной работой. Она меня опекает, как ребенка, никак не может привыкнуть к мысли, что я могу самостоятельно что-то решить, постоянно лезет в мою личную жизнь.

Ситуация усложняется тем, что в восемнадцать лет я назло ей вышла замуж за первого встречного, но мы не прожили даже и трех месяцев, так как о любви не было и речи. Это стало для мамы дополнительным поводом унижать меня, говорить о моей женской несостоятельности, лени и других недостатках.

У меня есть младшая сестра: красавица, умница, отличница, вкусно готовит, фигура 90–60–90, список достоинств можно бесконечно перечислять. Мама вечно нас сравнивает – естественно, не в мою пользу.

Проблема заключается в том, что мама не дает мне возможности устроить личную жизнь: только я познакомлюсь с парнем, она сразу требует познакомить их, чтобы она оценила его. Самое обидное то, что она говорит мне гадости, но сама видит и прекрасно знает, что я красивая, добрая и достойна лучшего. От этого моя самооценка смертельно падает.

У нас никогда не было душевного разговора с нею: стоит мне только о ком-нибудь рассказать, – ведь согласитесь, иногда так хочется поговорить с близким человеком, – как она сразу начинает говорить, что это все не то, что я должна быть гордой и не бегать за парнями. А как быть гордой, когда в списке моего любимого человека я стою на пятнадцатом месте?

Меня приглашают куда-то, а мама не пускает; мне дарят подарки, а она говорит, что дешевка; мне нравятся парни моложе меня, она говорит, что муж должен быть старше жены на четыре-пять лет, и она искренне верит, что ее точка зрения – единственно верная и обсуждению не подлежит: она просто не понимает, как это у меня могут отличаться взгляды на жизнь от ее собственных. Я отдыхаю от всего только на работе, и еще когда она улетает к родным в Армению: тогда мы с сестрой отрываемся по полной программе (в хорошем смысле): кафе, друзья, вечеринки.

Вы не думайте, что она деспот или мегера – ей просто не хватает женского счастья, мужского внимания. Не знаю, что делать мне: любые мои попытки общения с противоположным полом она пресекает на корню. Уже больше пяти лет прошло после того моего неудачного брака, а мама постоянно напоминает мне об этом. Я консультировалась с психологом: она объяснила причину материнского поведения как ревность, желание постоянно опекать меня. Психолог предложила мне настаивать на своем умении делать по-своему. От этого отношения стали еще хуже: я хотела вообще уехать отсюда в Подмосковье. Мама была не против, но в последний момент запретила.

Я ее люблю и не могу перечить ей. Может, это бесхарактерность, но я боюсь сделать ей больно. И в то же время очень обидно, что я не поняла, что такое материнская любовь. Я завидую подругам, у которых теплые отношения с матерью, и верю, что вы поможете мне советом: как наладить личную жизнь? Как вести себя? Может, уделять ей больше внимания? Как быть, если мне надо уйти, а она категорически против? Я в тупике; ответьте, пожалуйста, в журнале: я не могу даже написать свой адрес, она всегда проверяет всю почту.

Вот здесь и сказать-то нечего – нет никакой специфики «письма от руки», мы такие письма получаем в «промышленных» количествах. Это очень, очень типичная проблема – и очень мучительная. Девочку, конечно, жалко, так и хочется крикнуть: Лика! Деточка! Бегом! Пока нет язвы желудка или еще какой-нибудь психогенной дряни, пока мама не слопала вас с потрохами, пока молодая – бегом из этого города, и чем дальше, тем лучше. Учитывая армянские корни, не уверена только насчет севера…

Но решить вопрос на месте, исключительно за счет «работы над собой» и «личностного роста» – не получится. Прежде всего потому, что есть пресловутая «пуповина» и полная зависимость, подчинение, послушание. Только и позволила себе девочка в этой жизни, что скоропалительный брак-побег. И тот неудачный. А неудачные побеги из мест заключения, как известно, заканчиваются плохо.

Ей и так давно тяжело, а тут еще вечные сравнения с младшей сестрой… Братья-сестры часто уверены, что именно их сравнивают «не в их пользу», но в этом случае я готова поверить.

Может быть, младшая не провинилась тем, что напоминает папу. Но возможно и другое: в отношении старшей есть какие-то идеи, мифы или ожидания. Например, что ее предназначение в этой жизни – заниматься мамой, а для продолжения рода достаточно кого-нибудь одного, так бывает тоже, причем не всегда со старшими, иногда с младшими… Лику бессознательно – ну, хотелось бы верить, что бессознательно – готовят на роль старой девы, которой некуда деться. Последовательно и неуклонно.

Тема очень распространенная, и мы в журнале отвечали на такие вопросы сто пятьдесят раз. И есть даже какие-то формулы этого ответа: одну из них озвучил Ликин психолог-консультант, вполне профессиональный. Маме-то, между прочим, не так и лет-то много – поди, лет сорок пять. Про папу ни слова, письмо напечатано, скорее всего, на работе: принтер есть, а в интернет нельзя. Так безопаснее. Интересная очень подпись – хотя она и библиотекарь, – но подпись такая, какая бывает у финансистов и бухгалтеров: сложная и трудно подделываемая, да еще красными чернилами, прелесть… Моя фантазия – чтобы хоть что-то у меня было яркое! И свое – подпись ведь очень индивидуальна.

Но тут хочется сделать паузу и немного подумать о том, почему бушует «девятый вал» похожих историй.

Те, кто постарше, помнят времена, когда оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком составлял 58 рабочих дней. Малышу два месяца, только-только появился «комплекс оживления» – это когда начинает узнавать, улыбаться беззубым ртом, пускать пузыри от счастья: ты здесь, мы вместе! Только-только возникает настоящий контакт, немного наладилась жизнь, утряслись вопросы с кормлениями и пеленками (это давние дела, никаких памперсов мы еще не видели). Но надо выходить на работу, иначе «прервется стаж». Представьте себе, что должна сделать со своими эмоциями молодая мама, чтобы пережить эту «ампутацию» и не реветь на работе целыми днями: какие-то чувства должны быть подавлены, какие-то решения – приняты. У всех так, она что, особенная? Вместо нормального «симбиоза» и постепенного выхода из него – резкий обрыв тонких и сложных процессов и «фантомные боли» там, где могла быть совсем иная эмоциональная жизнь.

Яслей не хватает, дети там болеют, уход за ними так себе. Главной фигурой, от которой зависит все, становится бабушка. Не муж, даже если с ним повезло. Муж может помочь с пеленками и молочной кухней, но он тоже работает. «Сидеть с ребенком» будет бабушка – не одна, так другая. Тем самым возникает и неоплатный долг, и очень своеобразная конфигурация власти, и распределение ролей. Нравится это молодой матери или нет, но ее семейная жизнь зависит от старшей женщины, которая не просто вмешивается во все – а как иначе, дом-то на ней! – но еще и принесла в жертву свои интересы, если таковые были. И забыть об этом не сможет никто, даже если в семье неплохие отношения и никогда не звучат прямые попреки. Говорили и раньше, что сын – отрезанный ломоть, а дочь всегда остается дочерью. Это значит, что взаимная зависимость неизбежна: мама поможет с ребенком, дочь будет вызывать «неотложку» и кормить с ложечки, когда придет ее час. Они могут ругаться, ревновать, копить обиды, но деться им друг от друга некуда.

Ребенок же, вокруг которого выстраивается вся эта непростая система, получает свою первую «карту мира» – во всяком случае, мира семейных отношений, – на которой уже обозначены главные объекты и их связи. Личные желания и намерения там не значатся: завела ребенка – все, себе не принадлежишь. Дочь всегда «в неоплатном долгу», мать всегда «знает лучше», обе обречены на взаимную зависимость, а мужчине в этот пожизненный «клинч» лучше не вмешиваться – придавят ненароком. Если у бабушки есть дедушка, какая-то своя жизнь и свой круг интересов, система не полностью замкнута сама на себя. Если роль в семье дочери – ее главная и звездная роль, ставки в игре очень высоки и прекратить ее никому не позволят. Обстоятельства жизни с годами стали не легче, но разнообразнее: у кого-то появилась возможность растить ребенка самой, кто-то может позволить себе няню, сценариев стало на порядок больше. Но «карта мира», усвоенная поколение назад, так быстро не меняется.

В консультативной практике чуть ли не каждый третий запрос – «про маму». Старшая женщина часто видится как всемогущая, но при этом невероятно уязвимая: а вдруг обидится, а вдруг заболеет? Ее критика ощущается как убийственная – без дистанции и без малейшей иронии, всерьез, по-детски: я так старалась, я же хорошая, а она… Действительно ли таковы матери, или это в большей степени обиженный детский взгляд недолюбленных дочерей – вопрос теоретический: кто пришел на консультацию, тот свою субъективную картину мира и принес. Но если подумать о том, откуда в этих отношениях столько боли, борьбы, жалости и беспощадности и почему обе женщины отчаянно не хотят взрослеть, нельзя не вспомнить наши общие «легенды и мифы материнства» и суровые факты, стоявшие за ними.

За бесконечной «портретной галереей» вздорных, во все вмешивающихся и никогда не бывающих довольными матрон скрывается их давняя детская тоска по вечно работающей маме, их собственное «обломанное» материнство не таких уж давних времен, бессознательная надежда получить то, что было отнято – но там, где получить этого нельзя: у детей и внуков. А если посмотреть на все это еще с одной стороны, то поражает и восхищает невероятная живучесть семьи как таковой: что только с ней не делали, как только не уродовали и не вмешивались, – а она приспосабливалась и продолжала выполнять свое назначение, как могла. Ценой личной свободы и развития отдельных людей – да, к сожалению. Такие дела.

Но, как говорила (хриплым прокуренным басом) одна старая и знаменитая профессор-педиатр, по-своему утешая встревоженных мамочек: «Мы выросли – и они вырастут».

Вернемся к письму Лики и посмотрим на него чуть иначе. Мама – носительница традиционного взгляда на семью как на организацию, которой следует верно служить, и мало ли там чего кому хочется. Она сама, конечно же, этой организацией руководит и решает, «брать ли на работу» дочкиных женихов – вакансия есть, но кандидаты ее не устраивают. Возможно, в свое время она так же подчинялась старшим женщинам своей семьи. Возможно, сбежала, сделала по-своему и не слишком преуспела: ее бесконечные упреки по поводу короткого и нелепого брака дочери кажутся проекцией собственного «брачного неуспеха». Сейчас ее семья – это она сама и дочери. А подчиненный, как известно, «должен быть трепетен» – и дочерей следует держать именно в этом состоянии. Мама ездит к армянской родне примерно так, как наши руководители ездят на продвинутые управленческие тренинги: прикоснуться к исходной модели и в очередной раз убедиться, что руководишь правильно.

Лика верит в выбор, свободу и самореализацию. В этой системе семья – это пространство потенциала развития, в семье должно быть хорошо всем, иначе зачем она? Надо договариваться, уважать друг друга, доверять и «работать над отношениями». Эта вера не хуже и не лучше, просто новее: она появилась тогда, когда семья перестала быть единственным способом экономического выживания, единственным «тылом». Не случайно для Лики именно работа – «место силы». Там ей хорошо, там она взрослая молодая женщина с профессией и красивой подписью, там просвещение и прогресс. Дома же девушка оказывается в совершенно другом укладе, в другой системе правил. Она с ними не согласна, но выросла именно в этих правилах, они у нее внутри – как можно ослушаться маму? Объясняя мамино поведение психологическими причинами – ревность, отсутствие женского счастья и прочая – она пытается привнести в дом свою «библиотечную» взрослость, порассуждать как разумная молодая женщина, способная понимать других. Но старые правила все равно живут у нее внутри – когда доходит до дела, она подчиняется им. Это внутренний конфликт, с которым можно было бы работать долго и глубоко. В жизни Лике придется выбирать – и что бы она ни выбрала, это будет не безболезненно.

Получается, что по сути письма «от руки» очень похожи на остальные – нет в них ни особых тем, ни невероятных сюжетов. Просто в них вложено больше личного и больше усилий, а самих их намного меньше, поэтому они и воспринимаются почти как разговор «вживую». И есть, конечно, особая радость и особый интерес в том, чтобы разглядывать подпись, буковки, расположение на листочке и сам листочек. Интерес этот совершенно не «детективный», да и я не графолог – просто любая вещь, сделанная руками, говорит чуть больше. Читая рукописное послание, следуешь за автором «след в след», иногда даже вздохнешь ненароком именно там, где видны явные следы паузы – буковка в раздумье обведена несколько раз, к примеру.

…Говорят, в каком-то книжном магазине продавалось репринтное издание дореволюционных прописей со всеми положенными росчерками и завитушками – вот красота, наверное! И правда, есть что-то успокаивающее и обнадеживающее в этих буквах с наклоном, нажиме или его отсутствии: как будто есть время подумать и когда пишешь, и когда читаешь. Хорошо, когда есть время подумать, рассеянно рисуя на полях какую-нибудь ерунду. Спасибо всем, кто дал себе труд написать от руки – за прошедшие годы этих писем тоже накопилось изрядно, обо всех поговорить невозможно, но четыре письма выбрать было почему-то легче, чем из потока электронной почты.

Не купить ли тетрадочку дореволюционных прописей? А то мой собственный корявый почерк пропадет окончательно…

Вот такое маленькое лирическое отступление про письма от руки. И в них отдельная радость и интерес – где человек думал и точку обвел, а где с черновика написал… Но до этого читателю нет никакого особого дела – это просто наша кухня, расклеивание конвертов и наблюдение за почерками… Ее все меньше, она меняется. Раньше по содержанию «письма от руки» бывали зачастую от очень неблагополучных людей, которые правда не знают, что делать в этой жизни, и помогать себе никак не умеют, и думать про свои дела не умеют. Увидишь, бывало, мятый конверт с дальним обратным адресом – и сразу повеет чем-то безнадежным, тяжким. Таким, чему никакой ответ не поможет…

Сейчас ситуация изменилась: люди пишут в журнал от руки по каким-то другим причинам – скорее, по ситуативным. А так – письма и письма, просто как все, что сделано руками, они больше говорят об авторах.

Было время, когда многие сетовали: люди перестали писать письма, телефон и телеграф убили эпистолярный жанр! А до того было много разговоров о том, что телевидение заменит театр и кино, они исчезнут… Получилось же совсем по-другому: театр и кино никуда не делись, эпистолярный жанр воскрес в электронном виде, а исчезает как раз телеграф! (Попробуйте отправить любимой тете поздравительную телеграмму «на художественном бланке», как она привыкла – вы убедитесь, что это очень непросто сделать.)

Способ передачи информации, конечно, на многое влияет. И все же это мы его выбираем, а не он нас. Вот о чем напомнили наши четыре письма от руки.

«Носитель», знай свое место!

Глава 6. М. и Ж. (что говорят наши письма о гендерных различиях)

Мой брат – зависимый человек, алкоголик. Пройдено очень многое, пропивал все, не работал, в свое время приходилось кормить и одевать, иначе бы оказался на свалке. С работы уволился (вторая его специальность, как ни странно, сантехник), который день гуляет с друзьями. Прибегали к помощи церкви, психологов, применялась лазерная и медикаментозная кодировка. Пить он начал четыре года назад после смерти близкого человека – когда были похороны, жена подала на развод, что явилось сильнейшим для него шоком. Вот, теперь носится к жене, воюет «за свою любовь», терроризирует семью (двое маленьких детей) и деградирует. Думаю уже порой: может, прибьет его кто, чтобы не мучился? Что делать – собраться силами и опять уйти из его жизни или продолжать помогать самым необходимым?

Антон, 33 года

Мы с мужем хорошо живем вместе 5 лет, единственная проблема – он не хочет работать. Я чувствую, что хотела бы видеть рядом более самостоятельного мужчину. Стоит ли ему дать последний шанс найти работу, или бесполезно, лучше развестись?

Аннет, 29 лет

Ох, опасная территория. В том смысле, что только попробуй сказать что-то «о женщинах вообще» и «мужчинах вообще», как непременно изречешь пошлость. Она занимает это место неспроста: глупенькая младшая сестренка мифа. Говорить можно только о письмах, да и то не «вообще». Я могу – имею право! – говорить о письмах, которые мужчины или женщины написали в наш журнал. Женских писем больше втрое. И хотя бы поэтому они разнообразнее и по темам, и по языку: статистика, знаете ли, кривая нормального распределения… Мужские письма четко распадаются на два класса: их писали мальчики и дядьки. И письма «мальчиков» в целом не отличаются от писем «девочек»: почему она/он со мной вот так, как объяснить родителям, что случилось с другом/подругой, странно или не странно то, что со мной происходит, все достало, не знаю, как быть, а у меня в кармане гвоздь, а у вас?

Живем с подругой вместе уже год. Она и слышать не хочет про ЗАГС. Я начинаю думать, что она ждет кого-то поинтереснее или побогаче. Как ее удержать, чем?! Я в отчаянии!

Макс, 20 лет

Подскажите, что может означать, что мой парень отстаивает свое право через выходные ездить с друзьями в боулинг?! Меня он брать не хочет, мне обидно, и я подозреваю, что он в эти дни мне неверен! Ревность убивает все чувства, как ему объяснить, что он не прав?!

Лиза, 19 лет

Я, как обычно, представляю себе эти голоса… Они разные: кто-то резок, кто-то почтителен, кто-то мило щебечет, а кто-то мучительно выдавливает слова. Можно пойти дальше и представить их собравшихся вместе – ну и возникнет образ нормальной психологической группы для молодых. (В реальности большая часть авторов ни на какую группу не пойдет, но представить-то можно!) Они разные, но «мальчики» и «девочки» говорят на одном языке, да и волнует их примерно одно: как понимать себя и других, какие бывают решения – ну и обычная потребность выговориться тут как тут, хоть и говорят они кратко.

Моя проблема очень проста: скоро будет 23 года, но личные отношения никогда не складывались. С моей стороны была инициатива, ухаживания, внимание, помощь. Отношения никогда не заходили дальше дружеских. Я стараюсь не думать, но отчаяние нарастает. Что мне делать?

Roman, 22 года

Когда я прихожу в семью моего парня, они вместе шутят, смеются, у них свои приколы, а мне не смешно и не интересно. Появляется ощущение, что я «за бортом». Как мне с этим справиться?

Марина, 20 лет

А вот у писем взрослых мужчин – что тридцатилетних, что пятидесятилетних – есть одна любопытная особенность… Часто их вопрос – прямой или не очень – это вопрос не психологический, а философский. «Хорошо или плохо» – или, в более практическом аспекте, «можно или нельзя».

Я мерзавец. Я адвокат, и я бесчестный человек, неоднократно виновен перед своими клиентами. Я лжесвидетель. Моими стараниями… много чего моими стараниями. Я не знаю, зачем пишу вам. Наверное, потому, что мне надо кому-то сказать о том, что я мерзавец. Я знаю, что не изменю свою жизнь и ничего не изменится. И вообще это не к вам, а к священнику. Мне очень плохо. Наверное, многим так же плохо, как и мне. Куда они идут с этими проблемами с совестью, знать бы.

Volozh, 32 года

Мне кажется, что дочь моей жены меня провоцирует. Ей 16 лет, я ее вырастил с 2 лет. Она точно строит мне глазки, пытается как-то прикоснуться, прижаться, голос понижает до шепота, когда мы вдвоем. Я ей пытался говорить, что это меня шокирует, но она находит новые способы и формы. Жена моя ничего не замечает, да и у меня никакой иной реакции, кроме ужаса, нет… как поговорить с ней, чтобы она прекратила эти попытки? Зачем вообще это ей сейчас? Мы всегда жили как одна семья, дружно, здорово, без всяких подтекстов, у нас двое общих сыновей с женой, братьев ее! Как же так можно!

Егор, 39 лет

Мой отец совсем плох. Мы живем впятером в двух комнатах, но больше так невозможно. У него забывчивость, один выходить не может – уже может заблудиться. Все время надо с ним быть, иначе может быть беда. Он путает все и иногда думает, что я его отец или что я мой брат. Мы все измучились. Надо отдавать его в заведение, и у меня болит сердце. Он не заслуживает такого, он всю жизнь работал, растил нас и был хорошим отцом. А теперь он как такой дряхлый зверь. Жена настаивает, дети мучаются. Я люблю его, но что же делать. Я думал снять комнату и сиделку взять, но на то уйдут все деньги, жена зарабатывает копейки. Как выбрать между отцом и семьей, я устал бороться с ними всеми. Михаил, 40 лет

Кого-то совесть мучает, у кого-то моральная дилемма, кто-то сильно обижен на жизнь за то, как будто обещала, да вот обманула… Нехорошо!

Здравствуйте, Екатерина Львовна, у нас с женой трое детей, младшей дочке год, и почти весь этот год я пытаюсь найти работу. Дважды устраивался, но оба раза пришлось уйти – ненадежные предприятия, зарплата на порядок меньше той, что я получал раньше (там попал под сокращение). Жена говорит, что если я не могу найти работу, то пусть она уже выйдет из декрета на полный день, а я тогда буду с детьми. Я это в принципе все в состоянии делать, мне не трудно. Но я даже подумать боюсь о том, как воспримут это родные и друзья. Жена спокойная у меня, без нервов говорит, что ее не волнует, кто из нас будет зарабатывать деньги, но так тоже больше нельзя, мы живем только на ее полставки. Выйдет на ставку – будет проще, конечно, но и ее дома не будет. Надо сейчас решать срочно, как нам быть. Ведь стыдно мужику сидеть на шее у жены! Так я воспитан и все окружающие тоже. Но я без дураков не могу найти работу, адекватную себе и своей специальности, и по деньгам, и вообще…

Сергей, 35 лет

Конечно, и женщины задаются этими вопросами. Но по сравнению с другими их вопросами – куда реже.

И моя роль тут получается довольно странной: ну куда ж ты, касатик, к немолодой тетке-психологу с этим, тут бы к духовнику, учителю (можно с заглавной «У»), старшему товарищу, можно и с отцом поговорить… Видимо, нельзя.

Видимо, с этими фигурами – взрослыми же дядьками, которых уважаешь и с которыми можно говорить, когда совесть мучает или не можешь принять верное решение, – как-то у нас не очень хорошо.

Иначе почему? Добрая половина писем «от дядек» об этом – когда-то в газетах и журналах такая рубрика называлась «на темы морали». Мучительно трудно – хотя и интересно – бывает разворачивать эти письма в сторону все же психологическую, ведь на роль самопровозглашенного морального «авторитета» я никогда не претендовала, нас вообще учат свои оценки не очень-то навязывать и приглядывать за их спонтанными проявлениями.

Я часто езжу в командировки со своими коллегами. Они все старше меня на 10–12 лет. Все в командировках отрываются с женщинами. А я женат всего полгода. Они часто предлагают мне идти с ними в сауну и «развеяться», я отказываюсь, они меня высмеивают. Я ловлю себя на том, что мне хочется один раз согласиться и сходить с ними, чтобы отстали. Подскажите, как победить эту слабость желания «быть как все нормальные мужики»? Жене изменять я не хочу.

Виталий, 26 лет

Вспоминается давний разговор с одним моим старинным работодателем. Он мне заказывал порой какие-то экзотические тренинги для своей компании, сам же отличался принципиальной «неформатностью», что в начальнике такого уровня предположить было странно. Пошел «для души» учиться эриксоновскому гипнозу, на презентации моей последней книжки подарил ярко-розовое устройство для мытья машины – чтобы весело и рук не портить! – и вообще. Так вот, ворчала я тогда, что в параллель своему «женскому проекту» никак не получается инициировать «мужской», дядьки-коллеги сначала загораются, а потом их одолевают сомнения: тяжело вести мужскую группу, намучаешься с ней. Мой собеседник своим зычным голосом пролаял: «Так чего ты ждешь, сама их и веди, пока эти козлы телятся!» Я возразила, что, мол, невместно – и в ответ получила: «А что делать? Кто ж мужикам помогать будет? Это ты из своих чистоплюйских принципов их бросишь, да? Мол, не ко мне?»

Совету я все равно не последовала (а мужские группы вскоре появились), но, похоже, мой колоритный собеседник в чем-то был прав – в диагностике, по крайней мере. Не с кем, видно, поговорить нашему автору-«дядьке», вот он и пишет в журнал, где хоть не высмеют и все-таки, может быть, ответят.

И вот этих авторов в виде реальной мужской группы себе даже и представлять не буду.

Здравствуйте, Екатерина! Я никогда не думал, что буду писать письма психологу, да еще и в журнал, но сейчас в полном тупике и прошу у вас совета. Передо мной стоит дилемма: или я участвую в некоей афере, в которой замешано мое непосредственное начальство и получаю от этого очень большие дивиденды (это не связано ни с чьей жизнью, не такого плана «криминал», экономический), или я теряю и работу, и лучшего друга. Жена говорит – иди к священнику, но я неверующий человек. Мне не хочется влезать в дерьмо и обманывать людей, но от этого обмана никто не погибнет, а лучший друг сможет поправить свои дела – и дела у него тоже непростые, смертельно больна жена. Конечно, он меня не шантажирует – вот, если ты откажешься, я тебе больше никто – это он не говорит, но я сам после отказа не смогу с ним общаться, в глаза ему смотреть. Один шанс в жизни такой бывает. Что делать, я не знаю. Как выстроить приоритеты, на что опереться – подскажите.

Штурман, 34 года

Женские письма, приведенные в этой главе, – о том, что «есть некая ситуация, которую я считаю неправильной и ненормальной, неправильно строила отношения с родителями или испытывала некие эмоции, которые не должна была бы, но испытываю». Во всех не главное – что «правильно», а что нет. Констатируется, что «неправильное» – есть, а дальше стоит вопрос – можно ли с этим что-то сделать и что именно. Отношения семейные всякого рода – то, что не может быть прекращено.

Добрый день, уважаемая госпожа Михайлова. Право, смущаюсь, пиша Вам письмо (простите за такую форму глагола), но вот действительно не знаю, к кому бы обратиться со своей странной проблемой, каковую на фоне общемирового кризиса даже и проблемой-то стыдно назвать. Она заключается в том, что я начала бояться атомной войны. Это произошло не вдруг, это результат просмотра одного документального фильма, который совершенно перевернул меня и раздвинул, так сказать, горизонты, туда, куда бы не надо бы ничего раздвигать. Мне много лет, я жила в эпоху холодной войны и гонки вооружений, но для меня это все оставалось на уровне слов и лозунгов, я, оказывается, абсолютно не вникала в то, что за этим стоит. И вот – пожалуйте! – на старости лет такие страхи…

Алла, 53 года

Такое впечатление складывается, что женщины со всеми своими вполне философскими земными вопросами сразу исходят из того, что необходимость отношения развивать, строить – это данность, из нее уйти нельзя, это не работа, с которой можно уволиться. Значит, надо что-то придумать – то ли повлиять на ситуацию, то ли понять, как ты к этому относишься, и что-то сделать с этим отношением.

Нашим мужчинам с их острым интересом к «вопросам морали» важнее понять, что хорошо, что плохо, и опираясь на это сделать выбор – да или нет, участвовать или не участвовать, ходить в баню и изменять там жене или не ходить, сдавать отца в богадельню или нет. Это все про одно, но важное Решение. Если оно «правильное», должно полегчать и наладиться. А женщины больше думают о том, что отношения (особенно детско-родительские, причем в обе стороны) – это то, что одним Решением не решается, все состоит из множества маленьких шагов, действий, выборов. Как ни поступи – в чем-то будешь права, в чем-то и виновата, то есть все равно будут издержки.

Здравствуйте! Моя жена больна – деменция, очень рано началась, ей всего 45… у нас двое детей, старший за границей учится, младший еще школьник. Они оба совершенно не в состоянии принять ситуацию, которая еще осложняется тем, что они узнали о том, что у меня есть любимая женщина. Да, я слабый человек, я с трудом могу постоянно находиться рядом и все учитывать, все сложности, быть терпеливым, я стараюсь, но вы понимаете, как бывает, когда человек не всегда понимает, кто с ним говорит… Я нанял сиделку, она живет с нами постоянно, ну и у нас случились отношения. Она жалеет нас обоих. Один раз нас застукал младший сын. Он теперь озлоблен, он сообщил все старшему… Оба говорят со мной жестко, даже потребовали сменить сиделку, но я отказался. Теперь мы дома живем с сыном в состоянии холодной войны. Что мне делать, мне, конечно, надо выбрать отношения с детьми и отказаться от ласки и сочувствия этой женщины, это так тяжело…

Кирилл, 48 лет

Моральные дилеммы действительно существуют, каждый взрослый человек хоть раз оказывался в ситуации трудного выбора. Если кто-то из нас долго думает – так или эдак? быть или не быть? – он бьется головой об стенку, раз ему ничего иного, нежели «так или эдак», в голову не приходит. Иногда важно от этой «стенки» отойти, часто решение находится не в заданной плоскости.

Ведь все ситуации, о которых идет речь, – не острые, не разовые, они же как-то складывались, развивались. Они требуют выбора, но выбора не неожиданного, это не «либо газ, либо тормоз». Ощущение, что авторы-мужчины словно «буксуют», а женщины, скорее, запутались во времени и пространстве, не знают, за какую ниточку потянуть.

Похоже, что авторы-мужчины верят: если Решение правильное, то, какие бы ни были потери и издержки по ходу принятия этого решения, главное – ощущение, что «на том стою и не могу иначе». Однако по ходу дела возникает тема внешнего морального авторитета (а это явно не я) – очень нужно, чтобы кто-то важный и уважаемый сказал: да, это тяжело, но ты прав, делай, как ты считаешь нужным. Если у человека есть ощущение, что он понимает, ради чего идет на жертвы, – ситуацию можно выдержать. Когда же нет морального авторитета, который имеет право расставлять все по своим местам, то они топчутся у перекрестка и мучаются.

Мне 34 года. Трое детей. Два сына и маленькая дочка 2 лет. Полтора года назад, когда дочке было всего полгода, муж изменил мне, а через еще какое-то время ушел из семьи. Именно тогда мне объявили свой вердикт врачи: рак. Пока проходила операция, он был со мной, а потом он мне сказал, что не может меня обманывать, но и там порвать он тоже не может. Он очень любит детей. И поэтому активно принимает участие в их жизни. Мне приходится с этим мириться, я должна жить дальше. Я очень стараюсь его как-то признать, принять ради детей… Но стала замечать, что после общения с ним, даже мимолетного, я начинаю очень сильно падать духом, и это сразу же отражается на моем самочувствии… начинаю поддаваться болезни… Запретить им общаться я не могу. Посоветуйте мне, как выйти из этой ситуации, в которую я сама себя загнала…

Гаянэ, 34 года

У авторов-женщин на месте фигуры, которая «знает, как надо и правильно», находится что-то другое. Место этой «высшей ценности» занимают отношения – прежде всего с детьми и родителями. Ради этого как раз можно идти на жертвы и много на что еще идти, весь вопрос в том – как. В эту ли сторону будет движение? А если я чего-то не учту или не увижу? Для мужчин важнее правота и более спокойная (чем у них есть) совесть – и еще чувство ответственности за глобальность поставленных вопросов. Для женщин как будто бы важнее просто жизнь, желательно нормальная, когда с родителями можно разговаривать, дети не теряют папу, которого любят, при этом желательно еще и живой остаться.

Родители оклеветали меня перед всеми родственниками и знакомыми, заявив, что я от них отреклась, а кроме того, якобы я, воспользовавшись своими связями, подделала документы на квартиру сестры и от ее имени подарила квартиру чужому человеку. Полгода я с ними не общалась, потом мать извинилась… Мы болтаем, смеемся, но после ее ухода я полдня восстанавливаю дыхание, потому что меня всю трясет. Я воспринимаю ее как врага, который мне улыбается и я ей в ответ тоже улыбаюсь. Неужели единственный выход для меня – это не видеться с матерью вообще? Но ведь это моя мать!.. Что я упустила, может быть, я недостаточно внимательно обращалась с нашими отношениями, не поняла чего-то, слишком высоко ставила себя? Как можно было довести ситуацию до того, что родные родители ославили меня – я не о том, что я это заслужила, а о том, что, быть может, они были на меня настолько обижены, а я этого не заметила? Что сделать, чтобы с родной матерью начать хотя бы нейтральные отношения? Как же мне научиться видеть ее и не задыхаться после ее уходов…

Светлана, 33 года

Понятное дело, что ответственность бывает разной по объему и качеству, но если говорить об утрированных традиционных ролевых моделях – у мужчины есть долг, профессиональный, воинский или какой-нибудь еще, и есть ответственность за то, чтобы семья была в безопасности и накормлена. Эти жизненные позиции и стратегии тоже между собой могут конфликтовать, как это давным-давно показано в классической драматургии.

Область ответственности женщины (если она и работает, и есть родители, дети, мужчина, партнер) «размазана» по очень большой поверхности, потому что, какая бы она ни пришла с работы и какие бы у нее ни были дома помощники, она за все будто бы отвечает одна. «Достаточно ли я понимаю, что происходит с детьми» (всегда недостаточно), «как можно убедить/разубедить мужа/родителей в чем-то»… и одновременно – не убежало ли молоко, успею ли с отчетом, что подарить, чем вывести пятно – про собственное здоровье, о котором тоже иногда приходится подумать, даже не упоминаем. Здесь прячется опасная иллюзия, отчасти выращенная психологическим чтивом: область отношений – это только мое, только я несу за нее ответственность, это моя вторая работа. Отношения же – штука несовершенная, временная, подвижная. Стремиться к совершенным отношениям (чтобы все были счастливы) – слишком большая и при этом ложная задача, за которой стоит постоянное чувство вины («детям вечно не додано внимания, молоко, опять-таки, убежало, обещала подробно поговорить с подругой про ее проблемы, но тут звонок с работы и на час» и т. д.) Везде «недотянула», везде «неидеальна» – и как же с этим со всем можно справиться?..

С женщинами чаще всего приходится говорить о том, что за отношения, если речь не идет о совсем маленьком ребенке, в известной мере отвечают все участники этих отношений. Очень важно время от времени на это смотреть со стороны. Смотреть на то, что происходит между тобой и кем-то еще, и видеть, как разные стороны этих, чаще не парных, а более сложных конфигураций участвуют во взаимодействии и что получается в результате.

Уважаемая Екатерина Львовна, караул, куда бежать!!! Муж, кажется, сошел с ума, или я уже не знаю что – но он говорит, что будет здорово продать дачу и нашу квартиру – это очень приличные деньги! – оставить себе только однушку моей мамы, которую мы сейчас сдаем, – и уехать, совсем уехать куда-то в Индию, где, по его словам, все страшно дешево, и НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ. Вы понимаете? Это ведь очевидный эскапизм, ПРОСТО УХОД ОТ ПРОБЛЕМ! А проблема в том, что он себя не нашел и думает, что если сядет на берегу океана и будет смотреть вдаль, то все решится, он найдет себя или успокоится там как-то! Борис совершенно очевидно слеп, но на моей памяти он первый раз настолько одержим идеей! Ну, что мне делать, я разрываюсь, я должна ему открыть глаза, спасти идиота, я и ехать не хочу, и отпускать его тоже не хочу, ему надо как-то объяснить весь бред ситуации, как мне это сделать, куда с ним пойти, кто ему вправит мозги, если это не смогли сделать ни его родители, ни я?! И отдельно мучает вопрос – что я делала не так в нашем браке, что теперь мы совсем не можем понять и услышать друг друга?!

Камилла, 31 год

Наши прекрасные взрослые женщины оказываются в ловушке. Они задаются вопросом «Что я сделала не так?», будто верят, что если они все сделали «так», то все будет хорошо. Этому соответствует образ «домохозяйства», где до известной степени можно контролировать процесс – что у тебя в холодильнике, аптечке, какие уроки кто делает, каковы логистика и управление «всем этим миром». Женщины рассуждают об отношениях, как о «хозяйстве», но даже в хорошо налаженном хозяйстве время от времени случаются внезапные проблемы – могут залить соседи, обнаружиться мыши, то есть появиться риски и факторы, которые невозможно предугадать заранее. А отношения тем более не работают, как налаженный механизм: живое на то и живое, что растет, увядает, развивается, болеет или выздоравливает…

Не могу выбраться из замкнутого круга. Три года назад – развод, на мой взгляд, безболезненный. Муж ушел сам, а я сразу подала и на алименты, дочери тогда был год, и на развод, – для него, я думаю, это было неожиданно. Сложная процедура раздела имущества, нечестная игра в суде с искажением фактов и т. п. Это длится третий год. Я не могу строить новые отношения, хотя несколько раз пыталась. На сегодня: низкая самооценка, отчаяние, агрессия. Могу перейти на крик по малейшему поводу в общении с дочерью. Периодически находит животный страх, почти беспричинный. Мне кажется, что был какой-то переломный момент, когда всего этого можно было не допустить, как-то затормозить тот поезд, который понесся без тормозов и привез меня в это нестабильное состояние, но я совсем не понимаю, когда именно все началось, все хочется попасть в эту «точку возврата», чтобы понять механизм, отладить его, не допустить падения в пропасть… Подскажите, с чего начать?..

Альбина, 29 лет

У авторов-женщин часто есть ощущение «неотданных долгов», с ним приходится жить и находить какие-то решения, чтобы оно тебя не раздавило и можно было бы хоть иногда радоваться. Иллюзия того, что ты можешь управлять отношениями, только надо научиться как, – ведет к постоянному ощущению человеческого и женского неуспеха, потому что очень завышены критерии психологического благополучия. Страх и тревога – часть жизни, невозможно ее построить так, чтобы их исключить. В каких-то дозах и страх, и тревога, и чувство вины, и некие сожаления по поводу сделанного и/или несделанного нужны. Если все делать так, чтобы их не испытывать и создать совершенно идеальный мир, в котором все благополучно, – все, что было убрано из этого прекрасного мира, где-то сконцентрируется. Как ни странно, безопаснее, чтобы что-то было «не в порядке». Если дом идеально чистый, там все стерильно, то понятно, что, входя в такой дом, надо мыть ноги в трех водах, это искусственное пространство, тратящее слишком много усилий на поддержание своей «идеальной чистоты»

Моему сыну 15 лет. Мы с ним ладим. Учится прекрасно. Характер у него – сложный, как у многих подростков. Он очень увлекающаяся натура, большинство его увлечений я поддерживаю: футбол, шахматы, история. Одно из таких увлечений – компьютерные игры: мне кажется, что они очень негативно сказываются на его поведении и психике, но запретить не могу – ему 15 лет, и я же не буду всю жизнь его контролировать, а вдруг он не научится сам бороться с такой «зависимостью»? Подскажите, пожалуйста, продолжать ли его ограничивать?

Намиза, 46 лет

И вот что порой кажется… Читателям Psychologies – и не им одним – очень трудно сегодня верить в разумные и справедливые правила, отчетливо различать ложь и истину, полагаться на когда-то объявленные надежными «общечеловеческие ценности». Получается, что психологические верования – в здоровые партнерские отношения, открытое общение или какое-нибудь «принятие себя» – поневоле заняли пустующее место личной философии и, простите, принципов. Это не их место – просто вакуум втягивает в себя все.

Конечно, на любую проблему можно посмотреть с психологической точки зрения, что я и делаю по мере сил – работа такая. Любая попытка задуматься о том, во что веришь и что действительно считаешь правильным, заслуживает поддержки. Наши авторы хотя бы размышляют об этом и задают себе эти вопросы. Не с кем им об этом серьезно поговорить, а потребность в разговоре есть. Видимо, то, как он ведется на других «площадках», уж совсем им не подходит, и это можно понять. Они пытаются думать на эти трудные темы – и по большей части им приходится справляться со всем этим в одиночку.

И глядя на письма – такие живые и такие растерянные, – я думаю о том, во что их авторы могли бы верить, что любить и на что надеяться настолько сильно, что ради этого стоило бы принимать трудные семейные решения, уходить работать за меньшие деньги и даже пренебречь какими-то своими желаниями. Например, желанием найти «психологически грамотный» способ безболезненно и «позитивно» обойтись с трудным выбором или немодными нынче угрызениями совести.

Глава 7. Плоды просвещения (полевые наблюдения)

Ну хорошо, а все же – на каком фоне, в каком контексте происходила наша странная и увлекательная работа? Журнал все эти годы жил своей жизнью, придерживаясь по мере сил ориентиров «исходника» – в свое время именно живой, а при этом интеллигентный стиль французского журнала Psychologies заставил меня ввязаться в эту историю…

Но журнальные будни и технологии – это одно, а разливанное море «психологического» в окружающей действительности – совсем другое. Перелистывая очередной номер, можно было увидеть фотографии и тексты уважаемых коллег, рецензии на достойные и полезные книги: в такой компании любая работа – честь и удача. Однако «массовая психологическая культура» существовала все это время по своим собственным законам, и совсем уж не учитывать эти процессы тоже было бы наивно. Их отзвуки порой встречались и в нашей почте, и тут было о чем задуматься. Да вот, к примеру…

Здравствуйте. Моя свекровь обвиняет меня по поводу моих детей, а даже не столько меня, сколько мою мать, через которую сперва я, а потом и мои дети пострадали от плохого воспитания. Мой старший сын, 16 лет:

– плохо учится в школе;

– истерит по поводу и без;

– в подростковом возрасте попробовал кое-что запретное;

– не любит читать.

Младший сын, 5 лет:

– не хочет ходить в сад.

И многое другое.

Основной вопрос:

В чем вина моей матери, по-вашему, и на что сложно или невозможно повлиять в принципе в жизни детей глобально? Спасибо.

Лина, 39 лет

Жанр – «служебная записка» с легкой примесью «жалобы в инстанцию», но все гораздо сложнее и интереснее. Свекровь не просто предъявляет невестке претензии – этим никого не удивишь, – а использует, пусть даже и в бытовой форме, некую психологическую конструкцию: «сперва я, а потом и мои дети пострадали от плохого воспитания». Письмо – в соответствии с жанром – лишено подробностей и фактов, отжато до голословных утверждений, но кое-какие следы популярного «психоложества» отслеживаются.

И автор, и не слишком любимая автором свекровь разделяют представление о том, что ранний опыт определяет все, а «фигура матери» практически всесильна, притом власть ее распространяется не только на детей, но через этих детей даже и на внуков! Интересно, что собственная влиятельность (или ее отсутствие) свекрови не оценивается: видимо, всемогущество приписывается только матерям из других семей. Иначе непонятно, почему детей удалось «испортить», а благородное влияние свекрови и ее сына (отца этих детей, между прочим) никак на них не сказалось.

Конечно, комментарии относительно личной заинтересованности «сторон» так и вертятся на языке, но сейчас давайте подумаем о другом. О вопросе Лины не только говорить, но и думать о том, «в чем вина ее матери», невозможно.

Отвечать на этот вопрос так, как он поставлен, просто нельзя.

В массовом сознании сложная и многомерная идея влияния раннего опыта на последующую жизнь – все мы родом из детства – превратилась в грубо слепленное «чучело»: во всем виноваты родители. Точка. Кто-то ищет «состав преступления» в собственных родительских ошибках, а кто-то – в чужих. В нашем случае в качестве обвинителя выступает свекровь. В принципе это не ново: невестка зачастую воспринимается как «неправильно воспитанная» (избалованная, например). Но личные претензии свекрови к невестке – это цветочки. А когда реальные трудности детей объясняются тем, что сначала их мама «пострадала от плохого воспитания», а потом практически изуродовала этих самых детей…

А вот и вторая часть вопроса – «на что сложно или невозможно повлиять в принципе в жизни детей глобально». Она наводит на невеселые размышления не столько о самом письме, сколько о пресловутой «всеобщей психологизации» читающей публики. Чего боится и чего хочет автор письма, догадаться можно. Но ведь пишет она не о своих желаниях и страхах, а как бы о «проблеме»: об определяющей роли матери, о возможности изменения семейных сценариев… Понятно, что разговор на этом языке невозможен: кажущаяся «проблематизация» только маскирует совсем другие явления и страсти. Если бы пришлось на такое письмо отвечать, я говорила бы именно об этом. В частности, о ее готовности сдаться и получить «справку с печатью» о невозможности на что-то повлиять.

Что там у них происходит в семье, неизвестно и узнать невозможно, но в последнее время я с грустью наблюдаю, как психологические и психотерапевтические термины и идеи все чаще используются в качестве оружия ближнего боя. Особенно щедры на диагнозы и интерпретации молодые начитанные дамы… Одно письмецо от «потерпевшего» я даже выбрала для ответа, хотя оно примечательно только одним – видом оружия, используемого для оказания давления.

Моя девушка начиталась у вас в журнале статей, заставила меня пройти какой-то тест и заявляет: ты нарцисс, такие, как ты, любить не умеют! Но любой человек гораздо больше любого теста!

Тимур, 24 года

Когда-то к месту и не к месту говорили о «манипуляциях», теперь этим никого не удивишь – слово затерлось. Манипуляций (как, полагаю, и людей с нарциссическими чертами) сколько было, столько и осталось – но обратиться к «самому сокровенному знанию» в борьбе за власть в семье, знаки внимания от кавалера или иные бонусы желают многие.

Бывшие дети часто готовы – и не без удовольствия – списать любые свои проблемы на развод родителей или трудный характер матери. Вся штука в том, что в настоящей психотерапии или психологическом консультировании работать с проблемой придется все равно самому клиенту: что бы ни повлияло на него «там и тогда», за свою взрослую жизнь, в том числе и за работу с проблемой, он или она отвечает «здесь и теперь». Но важно понимать и другое: в нормальной практике психологической помощи это не означает «сам виноват». Это означает возможность изменения жизни к лучшему, расставание с ролью жертвы, новый взгляд на старые обстоятельства – в серьезной психотерапевтической литературе «ответственность» понимается не как «вина», а как «авторство».

Кстати, о вине и готовности ее навесить на все, что хоть как-то для этого пригодно…

Уважаемая Екатерина Михайлова! Благодарю вас за ответы на письма людей. Это очень важно – читать и понимать, что ты не один такой. Меня зацепил ваш ответ одному мужчине о том, что он неправ, что не все в возрасте за 60 «такие идиоты». Мой вам совет: не надо им врать таким мужчинам – они идиоты, что заводят молодую себе. Мой завел, и я знала. Так я нарочно ждала, когда он придет от нее такой весь расслабленный, и начинала читать ему всякое про измены, вот ваши письма тоже читала. Так он журналы все выкинул и грозится, чтоб я к сестре уехала жить. Вот понимаете, как теперь мне после ваших ответов может выйти проблема через жилье!..

Оксана, 41 год

Почта журнала чутко улавливает популярные верования, формулировки и клише, описывающие внутренний мир и сферу отношений. Некоторые заимствованы из сериалов и других детищ массовой культуры, но некоторые невольно внедрили мы сами, психологи и психотерапевты. Разумеется, из лучших побуждений – или просто еще не зная, что делает массовое сознание со всем, что становится его добычей.

И тут дело как раз не в «эпистолярном жанре» – даже в реальной практике в последние годы очень много ощущается «шумов» и «наводок» неизбежного тиражирования – а стало быть, уплощения, а то и обессмысливания – идей и языка психологии и психотерапии.

За мной, читатель, – я покажу тебе некоторые побочные эффекты психологического просвещения.

Здравствуйте, уважаемая Екатерина Львовна! Я проходила разные курсы, и вот хочу сказать слово в защиту бедного царя Эдипа, именем которого назвали эту нехорошую вещь: он не знал, кто его родители, и когда убил отца, не знал, что этот человек его отец, и когда женился на овдовевшей царице, не знал, что это его мать, и она не знала, что Эдип ее сын (его новорожденным хотели убить, потому что было пророчество, что он убьет своего отца, но слуга пожалел младенца и отдал его простым людям), а когда Эдип узнал правду, то чуть с ума не сошел и ослепил сам себя в знак наказания за совершенный грех, потому что по древнегреческому мировоззрению незнание чего-то не освобождает от ответственности. Зачем было давать такое название комплексу хотения ребенком – бессознательным – родителя своего пола? Если из этого идти, то получается, ребенок в какой-то момент может осознать свои эти желания и от чувства вины себя наказать, ослепить! Мне кажется, надо как-то изменить название, а то будет путаница.

С уважением, мать двоих детей

Марина, 26 лет

Если думать об этом письме как о личном высказывании, то возникают вполне понятные вопросы, для которых вся эта «эдипова ситуация» – только повод. Автор не случайно подписывается «мать двоих детей»: как мама она тревожится, ей страшновато думать о том, что дети могут «осознать эти свои желания», и что тогда? Ужас, ужас, ужас! Психоаналитик непременно обратил бы внимание и на загадочную ошибку: я имею в виду «хотение ребенком родителя своего пола». Ну что тут скажешь – психоаналитический взгляд на детство и детскую сексуальность шокирует мир больше ста лет, письмо милой Марины тому свидетельство.

Письмо очень живое, автор по-своему пересказывает историю «бедного царя Эдипа» и трогательно встает на его защиту. Разумеется, защищая не столько царя – он не знал, не знал, не знал! – сколько что-то или кого-то из ближнего, реального, любимого мира.

И все же сейчас мы говорим не об этом, хотя на письмо с живой интонацией немедленно начинаешь хоть мысленно, но отвечать.

Марина «проходила разные курсы» и на полном серьезе предлагает изменить название чего-то – на минуту забудем о содержании, – что всегда принадлежало специфической и довольно закрытой сфере практики. Ее тревожит не поведение детей и не собственные реакции, а что-то, что ей рассказали на «курсах». Кто, как и зачем рассказал, неизвестно. Слова, тем не менее, на слуху, а некоторые байки на тему «эдипова комплекса» рассказываются отнюдь не психоаналитиками (среди них есть презабавные, хотя Марина бы их таковыми не сочла). С детской сексуальностью она готова примириться (в теории, по крайней мере), но трагические события истории о «царе Э.» пугают не на шутку. В качестве решения предлагается поменять название, чтобы оно перестало ее, Марину, пугать.

Кстати, и само слово «комплекс» – любой – когда-то было узкопрофессиональным термином и не употреблялось абы как, но потом «утекло» в бытовую лексику и породило множество производных: «закомплексованный», «комплексовать» и даже совсем уж просторечное «комплексун».

В профессиональном контексте оно по-прежнему что-то означает, и хотя с годами некоторые базовые понятия могут менять свои названия, это медленный и требующий многолетних дискуссий процесс.

В разговорной речи «приобщившихся» оно тоже что-то означает – или, скорее, означало, поскольку уже давно не так модно, как в 1960-е – но обойтись можно и без него, как и без огромного количества специальных терминов, которым «не повезло» войти в моду.

Все «знают», что такое стресс, личностный рост или позитивное мышление. Что эти слова действительно означали в профессиональном языке, никого не интересует. Они какое-то время – пока не надоест – говорятся по любому поводу, приобщая говорящего к чему-то, что «носят».

Эти слова подходят для выражения чего-то, что по-своему сказать трудно или не хочется. Их берут «поносить», пока они в моде, и так легко возникает иллюзия коммуникации: «Ты чего такая закомплексованная?» – «Ничего я не закомплексованная, отвали!» Понятно же, о чем речь! Даже ситуацию легко себе представить, что уж там.

Марина предлагает всего-навсего отказаться от использования термина, который ей чем-то неудобен, смущает, тревожит. Если бы она говорила о себе и своей тревоге, это был бы нормальный «клиентский» разговор. Но «курсы» нужны не для этого, а для имитации владения специальным языком: если знаешь, как явление называется «у них», от него легче дистанцироваться. Может даже показаться, что им управляешь.

Мое существование – абсолютный незавершенный гештальт, я им все время мучаюсь. Ничего не могу толком довести до конца, ни один проект, ни одни отношения с противоположным полом. Я образован и обеспечен, во мне трудно найти какой-то внешний изъян, все они внутренние. Я ходил к психологу, но мы с ней друг друга явно не понимали, у меня остался очень сильный осадок от этого хождения, оно мне показалось совершенно бессмысленным. Может быть, у меня слишком завышенные требования к себе? Подскажите, какой ракурс взгляда на себя выбрать, чтобы найти с собой гармонию, которая приведет наконец к завершению всего неначатого?

С уважением,

Андрей, 31 год

Ну вот, теперь еще и «незавершенный гештальт»… Упоминается народом куда реже, чем «комплекс», не говоря уж о «личностном росте». Обратим внимание на другое – и пожалуйста, не беспокойтесь, если это слово на букву «г» вам незнакомо.

Автор собой недоволен – с людьми это случается. Автор некоторое время безуспешно ходил к психологу – и это случается, притом по множеству причин. Автор почему-то предполагает, что кто-то может подсказать, «какой ракурс взгляда на себя выбрать, чтобы наконец найти с собой гармонию» – ох… Вот так просто и незатейливо: выбираем ракурс – получаем гармонию, все как на фотосессии. По этому предложению ясно, что ни к какой настоящей работе автор не готов и пока он пребывает в уверенности, что вся проблема в «ракурсе», готов не будет. Конечно, интригует описка в последней фразе – «завершение всего неначатого» (вместо начатого) – но все же дело не в ней, а в вере в простое решение, которое исходит от кого-то другого. Решение не подходит – значит, «другой» не тот, ищем нового. А поскольку таким способом ни к каким изменениям не придешь, возможное продолжение через пару лет таково: «Я не раз обращался с этим вопросом к психологам, и ни один не смог мне подсказать, какой ракурс взгляда на себя выбрать. Может, хоть у вас получится?» Не получится. Ни у меня и ни у кого другого.

Вспоминается анекдот про дяденьку на приеме у пожилого психотерапевта: «Доктор, у меня все плохо, в семье меня не любят, на работе не ценят, сам себе я тоже не нравлюсь, жизнь проходит… Может, хоть вы мне поможете… козел старый?»

Остается один вопрос: зачем было автору в первой строчке называть свое существование «незавершенным гештальтом». Может, это что-то вроде пароля – мол, слова знаем, читали и наслышаны, а потому следует отнестись к письму серьезно? (Как считают многие исследователи, использование специфических жаргонных или узкопрофессиональных слов намекает на принадлежность к группе, отделяющей себя от других людей и других групп, позволяет разделить «своих» и «чужих».) Что на самом деле имел в виду наш автор, мы не знаем, но его письмо – хороший повод задуматься, какие образы практической психологии склубились в массовом сознании. И здесь мне придется рассказать кое-что о моих дорогих коллегах, психологах-практиках. Возможно, не все наши читатели знают, как нас учат – или, замечу не без печали, как должны бы учить.

Серьезная подготовка практика, идет ли речь о психотерапии, консультировании или активных методах обучения, осуществляется во всем мире на основе базового образования (психологического, медицинского, педагогического) – но всегда через непосредственный опыт. Это значит, что мы учим и учимся работать на себе и друг на друге, осваиваем наши методы «вживую». Конечно, обсуждаем этот процесс и при обсуждении используем некоторые специальные слова, принятые в том подходе, которому учимся, – они нам нужны не сами по себе, а только чтобы «поймать» какие-то важные аспекты реальных чувств и мыслей.

Так учатся сложным ремеслам или искусствам: ставшее уже привычным слово «мастерская», workshop – это буквально: в «цеховой» модели обучения без этого нельзя, она живет деланием, а не разговорами или письменными текстами. Слова необходимы как сопровождение, – но дела они не заменяют, а лишь помогают обсуждать.

Обучение долгое, путь не всегда прямой, результат – обученный практик – может быть только штучным.

Международные стандарты практической подготовки специалистов «помогающих профессий» поражают трехзначными числами – ну, например, для психодраматистов это 900 часов. Но как бы ни назывался подход, это примерно такие же часы и годы укоренения в той или иной практике (школе). Каждая ситуация в работе может разрешаться многими способами: и видение, и понимание ситуации, и применение свойственных методу инструментов становится похоже на разговор на родном языке. Практик, обученный «вживую», не работает путем «подбора методик» – это напоминает попытку общаться с разговорником в руке.

Когда началось массовое производство дипломированных специалистов, «разговорники» стали обычным делом, а серьезное обучение в «цеховой модели» – личным выбором, не имеющим никакого отношения к защите диплома и «итоговой государственной аттестации».

Дело не в том, что вуз чем-то плох – может, и хорош. Но возможности обжить метод, укорениться в нем и стать его уверенным носителем вуз не даст. Тем более что методов много и им учат в разных местах.

Никакое академическое обучение (лекции, семинары, немного практикумов) этого не дает и давать не может – в хорошем случае даст только «карту», приучит к работе с литературой, дисциплинирует мышление. А еще оно может дать среду, в которой легче выбрать, чему и где учиться дальше, если хочешь стать настоящим практиком.

Выбор есть, и он велик. Читатели журнала, благодаря которым написана эта книжка, вряд ли задумываются о том, что само название Psychologies переводится как «психологии».

Не одна, а множество. «Они» разные, и так и должно быть.

На русском языке это звучит и выглядит странновато, но в этом вся суть.

Подходов и школ в мире помогающих практик много, это большое ветвистое дерево. Никто из нас, учившихся годами лишь одному-двум, даже не знает всех названий и специальной «цеховой» терминологии тех ветвей, которые не видны с «нашей» ветки. Это нормально: скульптор тоже может не знать правильных слов, описывающих огранку камней, он же не ювелир! И у скульптора с ювелиром, и у представителей разных школ и подходов в практической психологии и психотерапии есть кое-какой общий язык: все художники знают, что такое «композиция», все психологи-практики знают, что такое «эмпатия» или «инсайт».

Это знание по-своему ценно – за каждым таким словом километры библиотечных полок, это часть нашей профессиональной культуры.

Но в работе с реальным клиентом или группой эти – и любые другие – слова сами по себе помочь ничем не могут. Вот не могут, и все. Они не для этого – они для обобщений, профессиональных дискуссий, для взгляда на процесс со стороны. Мы, психологи, живущие и работающие на разных ветвях нашего общего «дерева», иногда с большим интересом обсуждаем случаи из практики, и тогда нам нужен какой-то общий «словарный запас». Но это случается не каждый день и даже не каждый месяц, а реальная работа в терминах не нуждается.

Когда клиент на первой консультации говорит, что у него «проблемы с самооценкой» или «незавершенный гештальт», практик выясняет, что человек имеет в виду: в чем это проявляется, почему беспокоит, что человек чувствует. Заодно можно спросить и о том, почему сейчас захотелось назвать свое именно так, как оно было названо – чужим словом.

Говорить на консультации мы будем не о слове, а об этом желании и о том, что могло за ним стоять: иногда это важно. Если неважно – вообще забудем о слове, перед нами человек. Даже профессионалы – представьте, мы иногда и друг другу помогаем! – на консультации у коллеги не говорят всяких профессиональных слов, а пытаются честно работать со своей проблемой в честной же клиентской роли. Многие из нас (и я в их числе) с благодарностью вспоминают помощь коллег в трудный час. Так нас учили – во всяком случае, в бурные 1990-е, когда в больших городах происходил самый настоящий бум практической подготовки.

Международные обучающие семинары, новые переводы классиков и современников, мастерские всех направлений… Как будто вдруг заработала огромная программа последипломной подготовки, продолжавшаяся десятилетие. Тогда нас еще было немного, несколько сотен членов давно не существующей Ассоциации психологов-практиков были знакомы между собой. Все.

Время шло, в московском метро появился рекламный щит «Психология – специальность XXI века». Век настал, щит исчез в связи с перепроизводством поверивших ему – все, кто мог и хотел, уже заработали на желающих стать психологами.

А «помогающие практики» тем временем оказались перед лицом доселе неведомого им искушения.

Как и любые другие специалисты, мы хотели быть услышанными, понятыми и востребованными. Но пространство массовой культуры живет по своим законам: все, что становится его частью, претерпевает метаморфозы, мутирует.

И как бы психолог ни старался… И даже если это действительно тонкий и серьезный профессионал…

Идеи и суждения уплощаются на глазах. Твои же старые тексты раздираются на кусочки, и смысл этих цитат неузнаваем. Возможно, в некоторых случаях интервью даже правится автором, отвечающим за свои слова, но цитировать-то может кто угодно! И на том же развороте (сайте, прямом эфире или где там еще следует появляться) может идти такой разговор, при котором и присутствовать-то неловко, не то что в нем участвовать. Монтаж и «подводки» на телевидении запросто могут сделать из тебя полную идиотку, а завтра тебе об этом расскажут твои же студенты. А уж какие «рожки да ножки» пойдут в интернетовскую ссылку, кто что скажет по этому поводу и как ему ответят, лучше вообще не знать. Молчи, грусть, молчи…

А что, если бы существовал какой-то «орган контроля» за глубиной и качеством сказанного, это было бы лучше? Хуже. Намного. Можно себе представить и этику, и эстетику, и – конечно же – экономику этого «органа».

Порадуемся хотя бы тому, что на вольных сетевых просторах, в журналах и прямых эфирах у мысли и слова моих коллег есть шанс, пусть минимальный. И не будем мелькать там слишком часто – ведь понятно уже, какая судьба ожидает «слишком востребованные» тексты, идеи и практики. Превращение в «попсу» особого рода – ту, что иногда обозначается словом «умняк». С некоторыми хорошими книжками и идеями это случилось. Карл Роджерс, впервые заговоривший о «личностном росте», и представить себе не мог, на что похож типичный «тренинг личностного роста» и насколько это действо противоположно всему, во что он верил и о чем писал.

Чтобы это случилось, «книжку нужно замочалить неправильным чтением, то есть сделать “пошлой”, в смысле “потрепанной семантически”»[8].

Такая бешеная популярность нашим письменным текстам, конечно, не грозит. Они уж очень «на любителя», который в любой момент может закрыть книжку или щелкнуть мышкой и заглянуть на более увлекательный сайт. И все же… Пронзительные «психотерапевтические истории» Ирвина Ялома валяются на лотках рядом с Фрейдом (ну, это ладно, классик все же), пособием Маргарит Кент «Как выйти замуж» и десятком «психологических советов на каждый день», слева эзотерика и магия, справа лечение чесноком. Тексты Ялома, если перевод приличный, от этого хуже не становятся – но и они «замочалены неправильным чтением». И молодая особа с лихорадочным блеском в глазах говорит подружке, что она согласна с этим, ну как его… ну который про экзистен-ци-ональные эти… короче, читать можно, прикольно. Sorry, Irvin.

Не сравнивая себя с «культурными героями» психотерапии и практической психологии, мы все же услышали предупреждение: «демон дешевки» пережует и слова великих, и наши, и все что угодно. А сегодняшние технические возможности делают расправу скорой: слова опошляются быстрее, чем можно успеть подумать, обсудить или примерить их к реальности.

Первый опыт жизни в «информационном обществе» нажит, мы стали осторожнее и не стремимся к «медийности» на любых условиях. Мы научились перехватывать инициативу в разговорах с журналистами, усмирять профессиональное тщеславие и отказываться от слишком уж дурацких эфиров, научились иногда хранить молчание. Тем более что всем нам есть где и с кем поговорить – у нас есть работа, вот пусть она и говорит сама за себя!

Об этом знают клиенты, группы, ученики. Они знают правду – даже если она не слишком лестна, это правда. Но поскольку наша практика требует конфиденциальности, реальная работа почти не видна внешнему миру, а всерьез говорить о ее качестве нужно крайне осторожно и только с очень умудренными опытом «своими»: они-то понимают, как от одной паузы или неверно понятого слова может поменяться весь смысл происходящего на сессии.

Под «своими» я, конечно, имею в виду не только профессионалов, но и клиентов с достаточным опытом работы: когда на группе появляется «проработанный» человек – например, прошедший качественную личную терапию в любой системе – его видно и слышно сразу. Он обычно умеет пользоваться любой возникшей ситуацией, извлекать из нее смысл и пользу: на рожон не лезет, но постоянно активен внутренне. Если человек до того не занимался коллекционированием тренингов и специалистов, а действительно работал над своими изменениями (возможно, и не с одним профессионалом), самоутверждения за счет других участников группы и попыток управлять ведущим не будет – не до того, и не за этим ходят на группы опытные клиенты.

Время от времени вспыхивающие в соцсетях скандалы по поводу психолога, сделавшего что-то не то, – это просто способ существования интернетовского бессознательного, уровень агрессии в целом очень высок, объекты находятся легко.

Вот каков, к примеру, образ отечественного психолога-практика в массовой литературе?

Не часто появляется коллега на страницах массового «чтива», но обратить внимание на черты этого персонажа стоит. Иногда это люди как люди, часто речь идет лишь о психологическом образовании, которое никак не используется и использоваться не будет – щит в метро провисел все-таки довольно долго. Образы состоявшихся профессионалов – это образы не справляющихся со своей жизнью старательных чудаков и чудачек, которые смертельно устали от чужих проблем. Много и безрадостно работают, при этом профессиональные обязанности сплошь и рядом приходят в противоречие с житейским опытом, человеческими чувствами и здравым смыслом. К ним обращаются те, кому совсем уж «некуда пойти», и уж за одно это обратившихся можно только пожалеть. Мелькает, впрочем, и образ довольного собой психотерапевта, изрекающего многозначительные банальности; если это женщина, муж ее непременно бросит, нормальному человеку такое не вынести.

Честное слово, ничего не придумала: это дотошные студенты, которым не все равно, с какими ожиданиями к ним когда-нибудь придет клиент, прочесали десятки детективов, дамских романов и прочей «попсы» и сделали доклад. От прямых цитат, так и быть, избавлю. В аудитории стояла зловещая тишина.

Пятнадцать лет назад мы стремились к формированию «массовой психологической культуры». И вот они, наши полпреды в массовом сознании. Скучные, унылые, не интересные ни себе, ни миру. Претендующие на его внимание без всяких на то оснований. Боязливые и амбициозные одновременно. Не любящие ни дело, ни истину, ни ближнего. Самозванцы без куража, безликие исполнители должностных инструкций. Секонд-хенд, одним словом – с самого начала так и задуманный. А что вы хотите? Программы утверждены, уровень подготовки специалистов повышается, такая-то психологическая служба создана по инициативе администрации такого-то региона. Издано столько-то методических рекомендаций…

И тогда мы с молодыми коллегами поговорили о том, какие мифы существуют в нашей профессиональной среде относительно «человека с улицы», сиречь обычного клиента психолога-практика. О том, как он якобы всегда пассивен, недоверчив, педагогически запущен, не берет на себя ответственность за свою жизнь, ожидает чудес…

Минут через двадцать стало ясно, что образы скучных и несчастных психологинь и таких же скучных и несчастных клиентов удивительно похожи. «Образ клиента» и «образ психолога» напомнили о старинном гадании с двумя зеркалами – одно спереди, другое за спиной. Бесконечно отражаясь друг в друге, зеркальные подобия эти порой доводили любопытных девиц до обмороков: примерещиться может что угодно. В нашем случае «зеркала» еще и кривые… но это всего лишь зеркала, и важно об этом не забывать.

Мы с молодыми коллегами посмеялись, погрустили, потом задумались о решениях. И обсудили интересный случай, в котором живой и умный клиент и не менее живая и умная коллега вместе решали сложную задачу – и решили ее, что было непросто для обоих.

Единственный способ «разобрать» – в смысле разъять – стереотип прост и давно известен, но требует времени и усилия: живые и разные люди, клиенты они или профессионалы, делают вместе трудную работу, включающую в себя сотни важных деталей.

Что происходит, что могло бы происходить, что остается несказанным и неуслышанным – когда начинаешь разбирать с коллегами «кейс», на каждый из этих вопросов есть десяток разных ответов. Описать хоть что-то из этой работы можно, но тоже ох как непросто (я сама пытаюсь это делать, густо цитируя в своих книжках участников групп: их голоса должны быть слышны больше, а не меньше моего).

На фестивале практической психологии «Планета людей» в 2011 году за три дня побывало 35 тысяч человек. Они были разные, как и ведущие мастерских. Ваша покорная слуга в другой – совсем не призрачной – роли провела три мастерские, повидав сотню-другую «клиентов с улицы» (были среди них и читатели журнала). Однако мне не встретилось идиотов, ожидающих чудес, а также подозрительных склочников, пытающихся вывести психолога на чистую воду, и коллегам тоже. Прямо чудеса какие-то: наши карикатурные образы плавают в пространстве сами по себе, а встречи живых и разных людей происходят сами по себе.

Как и с нашей почтой, очень важно не поверить в изначальную незатейливость людей, заинтересовавшихся своим и чужим внутренним миром, и способами работы с ним. Возможно, они слегка отравлены «чтивом» и не всегда умеют увернуться от объятий «демона дешевки», но то же можно сказать и о нас, профессионалах. У нас же тоже есть свой «умняк» и банальности «для служебного пользования».

Кто же это нас с вами так не любит, дорогой читатель? Или это мы сами?

Глава 8. Снова вступает хор (выбранные места из переписки с невидимками)

Между прочим, с момента выхода первого номера журнала в редакцию пришло в общей сложности 13 тысяч писем, «бумажных» и электронных. Опубликовано почти 500 писем и ответов. Пожалуй, пора и их вспомнить.

Время идет, они забываются, наши голоса звучат все тише, глуше – и вопросы, и ответы уходят в прошлое. Это нормально: век журнальной публикации недолог. И все же я пользуюсь уникальной возможностью вызвать из архивного небытия хотя бы некоторые голоса наших авторов, а заодно и свой. К величайшему моему сожалению, полный текст писем оказался уже недоступен – а как бы было здорово перечитать их и увидеть что-то новое, когда-то ускользнувшее от внимания. По счастью, когда-то от письма оставляли немного больше: не столько, чтобы спустя годы заново его обдумать, но достаточно, чтобы хотя бы услышать авторскую интонацию.

Выбрать даже эти двадцать было безумно трудно: а вот еще было такое чудесное письмо, и такое, и еще…

Эти письма – не «лучшие из опубликованных». (Бред какой – «лучшие», – простите, для кого?!) Просто они разные и живые, а их авторы как-то умудрились не только рассказать историю, но и дать услышать свой единственный голос. Допускаю, что я их выбрала именно за это: в конце концов, иногда у призраков бывают свои предпочтения, не все же подвывать по протоколу, предусмотренному договором.

В реальности от одного письма до другого мог и год пройти, но сейчас мы с авторами попробуем «спеть хором». Занавес!

Письмо первое: Она замучила меня разговорами «по душам»! (Psychologies, № 1, 2006)

Моя подруга совершенно меня замучила требованиями «проговаривать чувства», «обсуждать вместе вопросы». Этот доморощенный психоанализ меня достал, сопротивляюсь как могу: изображаю тупого. Уйти от неуместного и дурацкого разговора несложно, плохо другое: подруга понемногу начинает раздражать меня, а я – ее. Какая муха ее укусила и чего ей на самом деле надо?

Михаил, 28 лет

Я попробую дополнить ваше письмо тем, о чем вы не говорите прямо. (Хотя, конечно, это всего лишь мои предположения.) Первое: отношения продолжаются дольше, чем предыдущие ваши связи. У вас, возможно, стали появляться планы на будущее. И тут покладистая и славная девушка стала странно себя вести, заглядывать в глаза и настаивать на разговорах по душам. Второе: когда вы мастерски уходите от «проговаривания чувств», изображая непонимание, ваша подруга не молчит, а комментирует ваше поведение. И ее слова вас по-настоящему задевают. Она говорит о вас, интерпретирует ваши реплики, молчание, поведение – и этот «психоанализ» вас так раздражает. Третье, поскольку вы ее подпустили ближе, чем других женщин, она иногда попадает в «десятку». Тут, чтобы прекратить это безобразие, вам даже приходится ей хамить, хотя вообще-то вы человек мирный. В ответ она наконец демонстрирует понятную (хотя и неприятную) модель поведения – такое бывало и с предыдущими подругами. Вы как-то миритесь, но с обеих сторон растет настороженность, а отношения ухудшаются. Четвертое: вряд ли бы вы написали человеку моей специальности, да еще женщине, если бы не хотели эти отношения сохранить. Ваше письмо – как вылазка на вражескую территорию. Чего стоит одна ваша фраза «Судя по вашей почте, меня могут не понять». Кстати, подруга в курсе, что вы заглядываете в такие журналы? Или вы пошли в разведку в глубокой тайне? На мой взгляд, у вас обоих кризис взаимного доверия. Вы сблизились до той черты, когда уже можете сделать друг другу по-настоящему больно, – и оба испугались и надели маски. Ваша девушка – маску проницательной, психологически подкованной женщины, а вы – маску простоватого парня, который совершенно не понимает, о чем разговор. В случае стрельбы боевыми патронами ранения получает не человек, а его маска. Не смертельно, но тоска-то какая! На самом деле сейчас решаются важные вопросы: кем вы можете быть друг другу на следующем этапе развития отношений; чем придется заплатить за свою привязанность. Сблизившись, вы сейчас словно топчетесь друг у друга на ногах. Мне кажется, у вас может получиться и иначе.

Письмо второе: Я чувствую себя виноватым… (Psychologies, № 7, 2006)

Я много работаю: подчиненные, огромный объем информации, на которую надо оперативно реагировать, принятие решений… Домой приезжаю к полуночи: сын спит, а жена встречает с укоризной. Она «все понимает» (сама работала менеджером), но от этого еще хуже. Все чаще ловлю себя на нежелании ехать домой: я так устаю, а там лишь отрицательные эмоции… Но, может быть, дело в том, что серьезную работу вообще невозможно сочетать со счастливой семейной жизнью? Или дело во мне?

Денис, 35 лет

Что вас так сильно задевает в реакции жены? Создается впечатление, что вы не допускаете даже намека на свою возможную ответственность за то, что кому-то из близких – плохо. Вам легче разозлиться, сбежать или прийти уж совсем поздно, чтобы только не видеть ее глаз. Попробуйте вспомнить, возможно, ваш отец огорчал маму, и она вздыхала то и дело, надрывая ваше детское сердце? Не было ли вам неловко за него, когда он пытался оправдываться, объясняться? Не давали ли вы себе обещаний любой ценой «быть хорошим»? Вы так подробно описываете свою занятость, словно заранее уверены, что вас будут упрекать. И, думаю, даже взгляду жены вы сами приписываете именно это значение – не беспокойство за вас, не раздражение на ваш постоянно усталый вид, а именно укор, которого вы так боитесь. Как будто внутри вас кто-то знает, что в семье с мужем, который много работает, жизнь жены – всегда лишь страдание, а сам муж обречен на вечные муки вины. Ваш гнев и раздражение придают этой безысходной картине некоторую динамику, но жизнь счастливее не делается. У каждого из нас наступает период, когда мы определяем, выполнять ли давно принятые решения или допустить, что из прежних обещаний, которые мы дали себе в детстве, для нас уже ничего не следует. Потому что эти решения могут быть поняты и пересмотрены.

Письмо третье: Как мне утешить близкого человека? (Psychologies, № 23, 2007)

Моя 80-летняя бабушка позвонила в слезах: дедушка, который много лет живет в другом городе, поздравил ее по телефону с 8 марта. Потом неудачно положил трубку, и было слышно, как его вторая жена ругала его, а он оправдывался. Бабушкина любовь к нему не прошла, хотя много лет назад он ушел к ее лучшей подруге, муж которой – друг деда и тоже военный летчик – погиб незадолго до этого. Я очень хочу ей помочь, но совершенно не знаю, что сказать.

Зоя, 26 лет

В этой истории есть ощущение остановившегося времени: не проходят чувства, не иссякают упреки, словно все участники этой житейской драмы связаны не нашедшими выхода и не осознанными в свое время обязательствами и чувством вины. Вы – первый человек в семье, кто может посмотреть на эту печальную историю со стороны, ибо не принимали непосредственного участия в основных событиях, и только вы имеете возможность и право их комментировать. Затянувшаяся на много лет ревность «бывшей подруги», любовь дедушки, обида вашей мамы на родителей связаны с первым событием, породившим целую лавину переживаний, замешанных на чувстве вины. Это событие – гибель товарища и выпавшая вашему деду участь избежавшего смерти. Он оказался «кругом виноват» – возможно, этого чувства в отношении своей второй жены он не осознавал, но их брак держится именно на нем, отсюда и испуганное вранье, и многое другое. Все, кроме вас, кого-то в чем-то обвиняют. Но поскольку «дебют» вины в этой истории не может быть объяснен житейскими причинами – «полюбил – разлюбил», все упреки и вообще все чувства оказываются словно замершими, не находящими завершения. В таких запущенных семейных сюжетах психологически освобождается тот, кто прощает других и себя. Практическая помощь бабушке – просто выслушивать (что вы и сделали) и, возможно, обратить ее внимание на то, как не уверена в своей победе вторая жена, как гложет ее ревность. Эти соображения кажутся несколько мелочными, учитывая возраст участников, но в том-то и дело, что как для них, так и для вашей мамы жизнь раскололась на «до» и «после» в день трагической гибели дедушкиного друга.

Письмо четвертое: Как мне смириться с замужеством дочери? (Psychologies, № 24, 2007)

Год назад у моей 24-летней дочери появился молодой человек. Они решили пожениться, и он сделал ей предложение по всей форме – сначала спросив согласия у меня. Мы с женой были рады, но через некоторое время я понял, что впадаю в депрессию, что со свадьбой дочери моя жизнь… заканчивается. Это чувство было столь сильным, что я не пришел на свадьбу. Не понимаю, что со мной. Почему я так переживаю?

Сергей, 46 лет

Между ваших строк читается некое предположение о причинах вашей острой и неожиданной для всех реакции: отцовская ревность, глубокое неприятие естественной необходимости «отпустить» взрослую дочку. Эта идея не нова, но как-то не вписывается в контекст – похоже, дело не в том, что вышла замуж «папина девочка». Я обратила внимание на подчеркнутое вами соответствие роли «отца невесты»: почтительное предложение по всей форме, обдуманное согласие – все, как положено по традиции, включая «бурную подготовку к свадьбе». И ваше настроение начало ухудшаться как раз в тот момент, а не с появлением «молодого соперника». Как вам кажется, что так расстроило или даже рассердило вас в этих приготовлениях? Создается впечатление, что тяжелое, мрачное чувство вызвал у вас не сам брак дочери, а именно свадьба. Как будто внутренний голос вам говорил: это уже не твой праздник, ты здесь только спонсор и статист, «нам тлеть, а им цвести». Ваше ощущение «оконченной жизни» и резкое (полагаю, шокировавшее близких) исчезновение в день свадьбы кажется мне скорее связанным с неожиданным и мучительным осознанием завершения жизненного цикла, чем с реальными отношениями с дочкой. Прежде часто говорили: детей подняли, пристроили, теперь и помирать можно, а старость – не радость. Не исключаю, что этот взгляд на жизнь имеет прямое отношение к вашему символическому уходу из жизни семьи. Я бы подумала о трех вещах: чем являлись свадьбы в истории вашего рода (в частности, не было ли в роду людей, действительно умерших сразу после или даже на свадьбе кого-то из детей); о ваших собственных планах на будущее – интересах, амбициях, увлечениях; и еще непременно о том, как восстановить отношения с теми, кого ваш «свадебный демарш» мог больно задеть.

Письмо пятое: Как избавиться от привычки? (Psychologies, № 26, 2008)

Мне очень надоели мои привычки, но никак не могу от них избавиться. Грызть ногти, тереть глаза и ковырять в носу – даже в присутствии любимого человека я позволяю себе такое. Почему я это делаю?

Анна, 22 года

Вы написали озорное и ироничное письмо, с множеством смачных подробностей, – так обычно рассказывают о себе «плохие» девочки-подростки. Мол, поковыряю в носу: вдруг маме это не понравится? Мама злится, а вы смеетесь. Как раз в упоминании маминого недовольства и стоит искать ответ на ваш вопрос. Вы явно были живым, впечатлительным и тревожным ребенком и очень нуждались в одобрении, принятии. И, как любой ребенок, знали, что нужно сделать, чтобы взрослые заметили ваше существование, – нарушить какие-нибудь правила. Дети любят пугать, подкравшись, громко повторять услышанные на улице ругательства – короче, нарушать табу. А заодно и проверяют взрослых, провоцируя: а если я сделаю вот это – что будет? Последующий скандал не уменьшает восторга от того, что всесильная мама, визжа, лезет на стол при виде лягушки. Мне кажется, что вы «зафиксировали» тот тип детского поведения, когда ребенок словно спрашивает: если я сделаю бяку, ты все равно будешь меня любить? С красными глазами, обкусанными ногтями и с пальцем в носу? Конечно, можно пробовать мазать палец горчицей или пользоваться глазными каплями, но я бы подумала о другом: о давнем неверии в прочность любви близких людей, об обиде и желании наказать и себя, и других – вот вам! И еще: дети часто ковыряют в носу и грызут ногти не напоказ, а чтобы успокоиться или отгородиться от внешнего мира. И для того, и для другого у взрослых существует много возможностей, не требующих стольких жертв и неудобств.

Письмо шестое: Может ли жадный любить по-настоящему? (Psychologies, № 53, 2010)

Мой друг – очень жадный человек и сам страдает от этого. Говорит, не может ничего поделать. Ему даже жаль чаем меня угостить. Я люблю его и жалею, но не уверена, что он вообще способен любить…

Зоя, 21 год

У жадности, как и у других человеческих недостатков, много оттенков и степеней. Кто-то просто прижимист, кто-то гордится умением не упустить своей выгоды, кто-то норовит всех перехитрить и не платить по общему счету в ресторане, а кто-то жаден во всем, последовательно и без исключений. Боюсь, что ваш молодой человек относится к этой категории: хоть он и говорит, что борется с собой, но жадность свою при этом холит и лелеет. Она становится все сильнее – и это и есть его настоящая и единственная любовь. Мне кажется, что доходящие до абсурда проявления невнимания – когда девушку жалко чаем угостить, – это серьезное предупреждение. По-настоящему жадные люди в принципе не готовы тратить – не только деньги, но и время, внимание, силы физические или душевные. Они забирают и копят, а не отдают. Именно поэтому даже дети не хотят водиться с «жадиной-говядиной». Жадина лишен радости поделиться идеей, помочь другу, сделать подарок – лишен многого, что так украшает жизнь. Возможно, какие-то обстоятельства детства вашего молодого человека сформировали его характер. Нам часто кажется, что терпение и любовь волшебным образом изменят этот характер, но потом мы начинаем понимать, что силы неравны, изменений в лучшую сторону не предвидится. И чем раньше мы это поймем, тем лучше.

Письмо седьмое: Почему я в одночасье разучился снимать фотопортреты? (Psychologies, № 59, 2011)

Я не верю ни в сглаз, ни в порчу, но я словно разучился снимать портреты людей после того, как разбил купленную в подарок сыну на шестнадцатилетие камеру… Что со мной произошло?

Олег, 42 года

Вы – профессиональный фотограф, собираетесь подарить сыну дорогую камеру, на пороге квартиры бывшей жены падаете, подарок разбивается… Камера в подарок – продуманное и что-то для вас символизирующее действие, вы как будто назначаете сына прямым наследником «по профессиональной части». Нет, вы оба понимаете, что он может стать кем угодно, но… все же вручение отцом символа и орудия профессии значит больше, чем просто недешевый подарок. Мне кажется, вас с мальчиком связывают взаимные сильные и противоречивые чувства, а вы оба, и очень по-мужски, делаете вид, что «все просто». Судя по тому, что у вас после этого случая разладилась именно портретная съемка, здесь есть тема внешнего сходства: то ли он становится все больше на вас похож, то ли, наоборот, был похож когда-то, в детстве. Или, возможно, что-то мелькнуло в его лице такое, чего вам ужасно не хотелось видеть… и это нежелание заблокировало видение и других лиц. Думаю, стоит пройти по нескольким линиям размышлений. Подробно и честно продумайте свое отношение к сыну, принимая не только поверхностные чувства (интерес, симпатию), но и менее «удобные». Особое внимание обратите на надежды и опасения, связанные с его взрослением. И пожалуйста, не считайте, что магическое мышление встречается только у невежественных людей. За ним, как за всякой бессознательной стихией, нужно присматривать, а вот отрицать его у себя как раз опасно.

Письмо восьмое: Мне не нравится мое имя… (Psychologies, № 58, 2011)

У моего отца была причуда – своих семерых детей он назвал вычурно: Ириней, Карп, Регина, Фрол, Хельга, Рогнеда. Мне некомфортно, «душно» с этим именем, хочу сменить его на что-нибудь попроще. Это решение обидит отца, но, может быть, так у меня наконец появится имя собственное?

Всеслав, 18 лет

Что сказать, Всеслав, – вам 18, и вы активно ищете свое «Я». Свое, а не семейное. На этом фоне уклад вашей семьи, фигуры родителей, их принципы кажутся нелепыми, тесными, ветхими… Но в чем именно вы хотите самоутвердиться? Мне кажется, что любые «игры» с именем – это точь-в-точь как у вашего папы, только со знаком «минус». Понимаете, какая тут ловушка? Вам кажется, что, поменяв имя на «что-то попроще», вы сможете отстоять себя, почувствуете независимость хотя бы в своей семье. Но это не так. Вы не сделаете решительно ничего нового: самоутверждение через позу «у меня все по-другому, не как у вас!» – часть вашего семейного сценария. Принимать гордую, гневную или независимую позу – это, конечно, красиво. Почти так же красиво, как имена в вашей семье. Путь к самостоятельности лежит не здесь. Знаете, некоторые свободолюбивые государства начинают с разведки полезных ископаемых, строительства дорог, образования. А другие с флагов, гербов, парадов и прочей символики. У первых перспективы лучше.

Письмо девятое: Ненавижу здоровый образ жизни! (Psychologies, № 80, 2012)

Я терпеть не могу полезную еду, курю, меня тошнит от фитнеса и пробежек по утрам. В спортзал ходить надо, конечно, но сопротивление испытываю чудовищное. Кто виноват и что делать?

Виктор, 38 лет

Ну, полно, Виктор, – это не здоровый образ жизни вы ненавидите, а назойливые призывы равняться на его поклонников, в особенности самодовольных. Соревнование в том, чей здоровый образ жизни правильней и кто дальше «убежал от инфаркта», – такая же ярмарка тщеславия, как любая другая. Вы же отказываетесь присоединяться к соревнующимся и насмешливо смотрите на любой повышенный интерес к тому, что есть-пить, чем дышать и сколько раз в день медитировать. Получается, что не слишком симпатичные вам люди и явления определяют ваше поведение, – вы отказываетесь сделать для себя что-то хорошее только потому, что это делает кто-то вам неприятный. Вы человек ироничный, и если самочувствие и стрелка домашних весов говорят вам, что пора в спортзал, это хороший повод посмеяться над собственным сопротивлением, собрать в кулак железную волю и проникнуть на территорию здорового образа жизни. Если поначалу будете чувствовать себя неловко, говорите себе, что вы просто изучаете «их нравы». А там, глядишь, и втянетесь: очень уж приятно заметить, что при подъеме по знакомой лестнице больше не пыхтишь, а спина хоть чуть-чуть, но распрямилась.

Письмо десятое: Что мне хотела сказать мама? (Psychologies, № 71, 2012)

Перед смертью она уже не могла говорить и провела пальцем линию по своим губам, по моим, потом по левой руке – там, где пульс. Что она хотела этим сказать? Этот вопрос мучает меня…

К.

Читая ваше письмо, я в подробностях представляю последнее прикосновение вашей мамы – и ни малейшего сомнения в его смысле у меня не возникает. Не знаю, сколько вам лет и помните ли вы это, но еще не так давно существовали жесты, уходящие или почти ушедшие на памяти одного поколения, – скажем, было принято долго махать платком вслед уходящему поезду. Принят был и «воздушный поцелуй»: дотронуться до собственных губ (словно поцеловать собственные пальцы), а потом развернуть их к тому, кому поцелуй адресован. Мы слишком далеко друг от друга сейчас и расстояние увеличивается, но я тебя «целую по воздуху» – такой приблизительный смысл. И прощальный жест вашей мамы похож как раз на этот: вы ее обнимали, она была уже очень слаба, а рука ей еще повиновалась, и она словно говорила: расстояние между нами увеличивается, я ухожу, но целую тебя тем единственным способом, который остался. Но вы сомневаетесь, предполагая другое: благословила, прокляла, пожелала долгой жизни после предстоящей мне операции? Не рискну фантазировать, не имея достаточно оснований. Но в непростых отношениях матери и взрослой дочери всякое бывает: гнев, обида, зависть, попытка подчинить… А перед ушедшими может возникнуть чувство вины, дайте ему улечься и помните, что без него не обходится ни одна утрата. Мне же прощальный жест вашей мамы кажется прекрасным: какая степень близости и простоты!

Письмо одиннадцатое: Я хочу уйти с работы… (Psychologies, № 81, 2013)

Давно хочу уволиться, заняться домашними делами и родить ребенка, но испытываю очень сильное чувство вины: родители меня воспитывали с мыслью, что нельзя «сидеть без дела».

Ольга, 30 лет

Ольга, вы пишете о том, что образ жизни неработающей женщины (даже если у нее растет маленький ребенок) ваши родители и знакомые расценивают как блажь и едва ли не личную деградацию. Вы чувствуете неловкость и стыд за то, что для себя хотите именно этого – «уйти в никуда», то есть перестать существовать для мира работающих, «не сидящих без дела». Вы пишете, что много лет трудились без отпусков, посвящали всю себя работе. Видимо, вы предполагаете, что и семье посвятите себя столь же истово – и вновь перестанете существовать как отдельная личность, растворитесь. Я бы думала не столько о страхе «быть домохозяйкой», сколько о тенденции быть чем-то одним, притом долго. Возможно, у вас действительно есть к этому склонность. Но вопрос в том, чего вы все же хотите: получить новый опыт домашней жизни, продолжать стоически сносить испытание своей работой или пересмотреть исходную систему взглядов на жизнь, где многое соответствует ценностям предыдущего поколения? (Не иметь официальной работы когда-то было действительно страшно: непрерывность стажа, единичный характер такого опыта у других.) Обратите внимание: вы рассматриваете любое решение как окончательное и не оставляющее никакое «свободы маневра», как будто выбор делается раз и навсегда. Но это не так.

Письмо двенадцатое: Что делать, если жена не считается с моим хобби? (Psychologies, № 85, 2013)

Я всегда увлекался ботаникой. Но моя жена считает, что гербарий – не мужское занятие, и потихоньку выбрасывает мою коллекцию.

Кирилл, 42 года

Пожалуй, ваше письмо вызвало бы сочувствие у многих людей, чьи увлечения не уважают домашние. От рисования – грязь, от рыболовных принадлежностей – запах… В этих парах, как и в вашей, нарушаются личные границы. Можно не понимать и не разделять увлечение другого человека, но обесценивать его и тем более вторгаться в его пространство нельзя. Вы к этому привыкли и забеспокоились, только когда стали пропадать ваши уникальные гербарные папки. Конечно, жену надо вежливо, но твердо остановить. Не расследование проводить, а просто сказать «стоп». Судя по письму, она считает, что с замужеством (женитьбой) «интересная жизнь кончается». То есть семейному человеку положено впрячься и тянуть свой воз, какие уж тут развлечения! Мне кажется, что ей вообще в жизни холодно, одиноко: она поступает некрасиво, но заслуживает сострадания. Сейчас бы я подумала о нескольких важных вещах. Вашим детям 3 и 4 года: планирует ли жена выходить на работу? Человек без планов на будущее порой испытывает отчаяние и зависть к тому, у кого они есть. Ваши сыновья подрастают, разделите свое увлечение с кем-то из них. И наконец, не забывайте, что в мире есть немало сообществ по интересам: возможно, натуралисты ждут фото редкостей из вашей коллекции, просто вы об этом не знаете.

Письмо тринадцатое: Как найти общий язык со своими близкими в вопросах религии? (Psychologies, № 87, 2013)

Моя крестная объясняет все происходящее Божьей волей. Я не атеист, но мне это странно. Не хочу конфликтов, к тому же – вдруг она права?

Яна, 35 лет

Ваша крестная очень изменилась: она, говоря вашими словами, теперь истово «просветляет заблудших», с ней стало сложно общаться. Вас это пугает, хотя вы и уважаете ее выбор, понимая, что православие помогло крестной одолеть горе после смерти дочери. При этом очевидно ваше человеческое, дружеское охлаждение. Она следует своим новым (и оттого радикальным) убеждениям. По моим наблюдениям, людям, недавно пришедшим к такому выбору, нужно время, чтобы уравновесить, соединить свою духовную жизнь и все остальное, что есть в нашем несовершенном мире. Это очень непростой процесс. Многие глубоко и давно верующие люди находят возможность проповедовать не поучениями, а личным примером – тем, как живут и чувствуют. Их уверенность, радость, покой убеждают других, рождают желание разделить с ними этот опыт. Будем надеяться, что когда-нибудь с вашей крестной произойдет именно это. Второй ваш вопрос – о компромиссе, конфликте, сомнениях: а вдруг она права? Искушение подчиниться эмоциональному давлению очень опасно – в таком подчинении нет глубины и правды, а есть детское желание сделать так, «как они говорят», чтобы опять стать для когда-то близкого человека «хорошей». Конечно, на таком основании серьезный выбор не делается.

Письмо четырнадцатое: Почему я никак не могу забыть астрологический прогноз? (Psychologies, № 89, 2013)

Как-то я прочитала про себя: «Вы сильный человек, но после 40 лет это качество сослужит вам плохую службу». Мне скоро 40, и эта нелепая фраза теперь отравляет мне жизнь!

Елизавета, 38 лет

Вы описываете себя как «разумную взрослую тетку, в меру карьеристку и сверх меры прагматичную». Агностик, вы никогда не верили в мистику, но вот одна строчка гороскопа никак не выходит из головы. И как человек действия, вы готовы встретить опасность, не допустить безобразий. Три раза извиняетесь в письме за то, что вас беспокоит «такой странный и несерьезный для взрослого человека повод». Ничего странного тут нет. Вы обнаружили нечто, что не входит в ваше представление о себе. Оказалось, вы уязвимы. Строчка гороскопа заставила вас встретиться с той своей стороной, существование которой вы отрицали (и кажется, продолжаете это делать). Эта «другая вы» гораздо эмоциональнее, она может расстроиться из-за пустяка, испугаться неизвестного, стесняться своих страхов, быть непоследовательной. Все эти черты вы у себя не принимаете категорически и давно их придавили той самой «силой». Не обзывайте, пожалуйста, происходящее «идиотическим наваждением»! Это важный, хотя и некомфортный, симптом важного же процесса. Он назревал давно, и через него вам предстоит пройти. Когда вы признаете те свои стороны, от которых так долго отворачивались, «роковая» строчка вас беспокоить перестанет. У отвергаемой вами «другой Елизаветы» есть бесценные дары: способность сомневаться, признавать свои слабости, живость воображения, умение быть благодарной. Видимо, настала пора размышлений о том, какая вы на самом деле и чего хотите от своего будущего и от себя в нем.

Письмо пятнадцатое: Неужели в моем возрасте мы все такие идиоты? (Psychologies, № 89, 2013)

Мой брак давно стал рутиной. И вот я встретил женщину на 30 лет моложе, думал, что полюбил… Но она бросила меня, сказав, что я «лузер». Очень горько, и, наверное, она права…

Николай, 57 лет

Николай, «мы» выбрано очень кстати: полагаю, вы имели в виду ровесников-мужчин, но так уж вышло, что это и мой возраст. Буду кратка: ваше счастье, что сексуально активная девушка не нашла в вас всего, чего искала (денег, в частности). В том, как она закончила ваш короткий роман, видна хватка и беспощадность – такая и шантажом не побрезгует. Вы и ваша жена могли серьезно пострадать, пострадало же лишь ваше самолюбие. Неприятно, больно, но – меньшее зло. Вы жили столько лет без искушений, много работали, по сторонам не смотрели и оказались беззащитны перед старой как мир схемой. Легкость, с которой вас совратила ваша «привратница», говорит, в частности, о том, что вы совсем не знаете, какие еще потребности «придавили» в своей достойной, упорядоченной жизни. Мне кажется, что вы вообще давненько не делали ничего для себя нового, ничего в жизни не меняли. Между тем свободный от иллюзий и излишних амбиций человек зрелых лет как раз и может себе позволить кое-что поменять – возможно, тогда и «новых отношений» не так сильно захочется. Вы услышали в пренебрежительных «папиках» и «лузерах» лишь обидную оценку и действительно сильно задеты – ну что ж, у каждого поколения есть свое оружие. Вас ведь другое шокировало на самом деле: собственная уязвимость, готовность принимать желаемое за действительное. И сейчас вы делаете важный выбор: опустить голову и не видеть ничего, что не входит в вашу привычную жизнь, – или воспринять ситуацию как подсказку и подумать о самых разных дарах жизни, которые принять не поздно и не рано, а в самый раз. Например, о том, что хочется успеть увидеть, понять и испытать. Мне очень нравится, как шутила на эту тему одна моя девяностолетняя коллега: «Я стала “бестселлером” в восемьдесят, так что все вы можете еще подождать!» Возможно, в 60 и она грустила об упущенных возможностях…

Письмо шестнадцатое: Долго не могла стать мамой, а забеременев, я внезапно поняла, что уже не хочу ребенка! (Psychologies, № 81, 2013)

При этом я чувствую огромную вину перед еще не родившейся дочкой. Я учусь на психолога и боюсь, из меня теперь не выйдет специалиста…

Любовь, 32 года

Коллега, без паники. Это чувство перед рождением ребенка – «моя жизнь мне больше не принадлежит» – часто мучает самостоятельных и образованных молодых женщин. С появлением первенца кажется, что вся предыдущая жизнь исчезает. На символическом уровне, возможно, жизнь действительно никогда не будет прежней. А с практической точки зрения рано или поздно «старое» и «новое» образуют сплав, единство – и ни от того, ни от этого невозможно отказаться даже в мыслях. Но вас, мне кажется, гложет другое: случившийся по каким-то причинам «недобор» беззаботности, студенческого легкомыслия. Учеба, как известно, вызывает некоторую регрессию – даже взрослые люди начинают проявлять что-то щенячье, как только оказываются в ученической роли. А тут вам придется опять стать взрослой и ответственной, и вы чувствуете, что словно упускаете шанс «второй юности». Будущая дочка тут почти ни при чем. И чтобы вам не искать оправданий в семейной ситуации, скажу: у троих моих коллег по пятеро детей. Первых родили в те времена, когда и с одним-то было тяжело. На моих глазах профессиональная работа молодых мам, понемногу возвращающихся к активной практике, улучшалась. Появлялась новая глубина, трезвая мудрость. Так что учитесь, коллега, дорожить имеющимся, отпускать утраченное и приветствовать рождающееся – мы этому учимся всю жизнь.

Письмо семнадцатое: Как жить с чувством вины за самоубийство брата? (Psychologies, № 94, 2014)

Младший брат позвонил мне ночью, разбудил, кричал какую-то чушь, я бросил трубку. Утром узнал, что он покончил с собой… Я не понял, что он в отчаянии, не попытался остановить…

Виктор, 38 лет

Виктор, мне и хотелось бы сказать, что не виноваты вы ни в чем, – но чувство вины у вас от этого не исчезнет. Сейчас вот эти мучительные угрызения – как жить с этим, он моложе был, он должен был жить! – единственное, что связывает вас с памятью о непутевом вашем брате. Судя по вашему возрасту, он был отнюдь не мальчик. Когда он вам позвонил, вы подумали, что он «просто пьян», – значит, и это бывало: ночной звонок вас не встревожил и не удивил. Возможно, дела обстояли хуже, чем вам это представлялось. Вы пишете, что не были близкими людьми, так что о его жизни и о последнем ужасном решении толком ничего не знаете, спросить не у кого – не вдову же терзать расспросами. Похоже, что своим последним звонком брат по-своему с вами прощался. Может быть, вы так мучаетесь как раз поэтому: получается, что вы были для него важнее, чем он для вас… Но если это и так, в тот момент ничего понять и тем более изменить вы не могли. А сегодня в отчаянии самым главным кажется полное одиночество: ведь ни с кем об этой ситуации не поговоришь. Хорошо, что вы написали: неважно, что я об этом думаю, важно, что эта печальная и горькая история рассказана. Хочу предупредить, что в ближайшее время у вас может возникнуть сильная злость – на брата, на себя, на жизнь. Вы уж постарайтесь как-то с ней справиться, она пройдет. Когда случается непоправимое, нам часто кажется, что мы могли повлиять, если бы понимали, что происходит. Но дело как раз в том, что нет – не знали и не понимали. И последнее: если в ближайшие месяцы легче не станет совсем, найдите возможность получить профессиональную помощь.

Письмо восемнадцатое: Чем я могу помочь подруге? (Psychologies, № 94, 2014)

Мы дружим вчетвером: все замужем, у троих дети, а одна из нас не может никак родить ребенка. Она отдалилась, переживает и обижается, словно мы виноваты в чем-то…

Ева, 30 лет

Конкуренция – одна из темных сторон дружбы, старые друзья не всегда могут достойно принять тот факт, что у одних что-то есть, а у других нет. Дети, деньги или иные мерила мирской успешности могут стать испытанием, вызовом. Когда-то четыре подруги помогали друг другу во всем, а сегодня та, у которой нет детей, обвиняет трех других в чувстве превосходства: у них есть что-то, чего ей не довелось иметь и испытать. При всех тяготах жизни и переживаниях, связанных с невыношенными детьми, она – взрослая женщина, такая же, как вы трое. Она точно так же отвечает за взаимоотношения, как и все остальные. Никто не знает, какие испытания ожидают нас в разные периоды жизни, – вы же словно согласились с тем, что с подругой «что-то не так», а у остальных все в порядке раз и навсегда. Представьте, что всем четверым повезло дожить до… ну, скажем, восьмидесяти. Мужья, скорее всего, умерли. Дети давно выросли, да и живут, возможно, где-то далеко. Сколько всего – и хорошего, и плохого – произошло за все эти годы! И какое счастье знать, что старинная «подруженция» все та же, вне зависимости от того, что было и чего не было у нее и у тебя. И каким наивным покажется тогда сегодняшний счет: у кого «все хорошо», а у кого нет… Чтобы такое было возможно – хотя бы теоретически, – важно не слишком доверять общепринятой системе ценностей и стандартов. Мужья, дети и карьера – это хорошо, спору нет. Но если оценивать себя и других по тому, что у нас есть, так легко забыть о главном – каковы мы сами. Дружба – со всеми ее подводными камнями, тенями и кризисами – это одна из немногих возможностей помнить именно об этом.

Письмо девятнадцатое: Как жить после изнасилования? (Psychologies, № 95, 2014)

Я рассказала бабушке, и она расплакалась – с ней то же случилось в 15 лет… Вдруг и я родилась от изнасилования? Боюсь говорить маме, очень мучаюсь…

Ксения, 17 лет

Милая Ксения, очень вам сейчас худо и предстоит пройти через боль и стыд и выбраться из отчаяния, и заново выстраивать чувство безопасности и уверенности в себе… Давайте по порядку. Ваше письмо начинается словами «Я сама виновата: компания и водка…» Ошибка, недооценка опасности – да, вина – нет. Никто не имеет права что-то делать с телом другого человека, будь то мужчина или женщина, без его согласия. Вина за насилие лежит на тех, кто воспользовался вашей беспомощностью, неопытностью или беспечностью… Хорошо, что вы смогли рассказать бабушке о том, что пережили, – очень тяжело, когда совсем никому нельзя сказать. Ее реакция – «мы как прокляты, выходит» – навела вас на мысль о том, что и вы родились в результате насилия, поскольку своего отца вы не знаете. Все проще: бабушка и вас жалела, и себя. Многие годы ей было страшно и стыдно, и поговорить на эту тему она ни с кем не могла. Сказать ли маме и как? Вы решите сами, это подождет. Вот что надо срочно сделать: найдите в Сети все, что связано с психологической помощью жертвам сексуального насилия. И покажитесь врачу, но не «местному», – надо убедиться, что здоровье не пострадало. Вы молодец, сразу начали думать, как себя вытаскивать из беды, – и вытащите, и помощь найдете и получите. А как только станет полегче, подумайте о будущем: судя по возрасту, вам как раз пора определяться с профессией, идти учиться. Вокруг появятся другие люди, новые занятия и знакомства. Очень важно правильно выбрать этих людей и занятия, чтобы в новой жизни вас ценили и уважали. Это и будет настоящая победа, и я вам ее от всего сердца желаю.

Письмо двадцатое: Почему дочь корчит из себя клоуна? (Psychologies, № 98, 2014)

Я считаю падчерицу своей дочерью, мы всегда ладили. Сейчас у нее переходный возраст, она то кривляется, то изображает дуреху, а ведь она не такая!

Александр, 46 лет

Совершенно очевидно, Александр, что падчерицу вы любите и растили ее с пеленок, как родную дочь. Девочка реагирует на советы и замечания кривлянием с оттенком подчеркнутой инфантильности, сюсюкает, притворяется «маленькой беззащитной дурехой», пускает слезу. Прежде чем что-то противопоставить этому поведению, не худо бы его попытаться понять. Мне кажется, что девочке страшно расти и страшно терять какие-то привилегии детства. Именно поэтому она прячется не в типичной подростковой резкости, а в пародии на ребенка. А вы-то, взрослые, наверняка с утра до ночи рассказываете ей, что она «уже взрослая» и «в ее возрасте пора…» Возможно, ей кажется, что раньше к ней относились лучше. Или она не умеет выражать агрессию (похоже, воспитывалась в строгости). Дочь нашла способ выводить всех – ну, вас в первую очередь – из себя, и делает это безопасным для себя способом. Так ли уж это ужасно? Или дело в нашей родительской иллюзии: мы хотим, чтобы дети росли, но при этом оставались управляемыми и похожими на себя маленьких, а мы для них – самыми лучшими. Увы. Наберитесь терпения. Кстати, подростки часто приносят домой манеру поведения, словечки и пристрастия, от которых родители в шоке. Отчасти это провокация, но лишь отчасти. Им важно «примерить» не только то, что носят дома, но и то, чего дома они видеть не могли. «Примерка» может быть нелепой до ужаса, как крашенные зеленкой прядки, гвоздики в носу и прочие атрибуты запретного. Но без экспериментов с ролями их внешним оформлением расти совсем трудно и страшно.

Письмо двадцать первое: Не могу смириться с тем, что теряю отца… (Psychologies, № 99, 2014)

Мой отец никого не узнает, его нельзя оставлять одного, семья измучилась. Жена настаивает, чтобы отдать его в дом престарелых, но мое сердце разрывается…

Михаил, 40 лет

Стариков, утрачивающих на глазах память, ясность сознания и остатки самостоятельности, бесконечно жаль. Отдавать родного человека в «заведение» тяжело, но вам предстоит принять решение. Вы измучены и отчаялись, потому что бессильны что-либо изменить: обстоятельства вашей жизни и работы таковы, что более мягкие решения невозможны. Любить то, что остается от наших некогда достойных близких, очень трудно. Когда-то он был хорошим отцом, а вы – хорошим сыном: вот правда, и это уже не изменить. Спросите себя о том, что вами сейчас движет: страх перед неизбежным чувством вины, вера в грядущее наказание (многие верят, что, определив старого человека в дом престарелых, они обрекают себя на такой же финал)… И о том, кого вы на самом деле любите: человека, который вас растил и был хорошим отцом, или «этого незнакомого», как вы пишете, «дряхлого зверя», который живет сейчас вместе с вашей семьей. Этот первый уходит все дальше от вас, только телесная оболочка еще узнаваема, но и она быстро и необратимо меняется. Вы боитесь утратить последнюю ниточку, связывающую вас с прошлым, детством, молодостью, боитесь потерять любовь. Но нельзя вернуть родителям жизнь, которую они нам когда-то дали. Можно только передать ее дальше.

Письмо двадцать второе: Почему мама стала такой колючей? (Psychologies, № 104, 2014)

С ней что-то не так, она срывается на меня, ругает и придирается, я просто не знаю, как ей угодить…

Юля, 14 лет

Ваша мама, Юля, стала раздражительной, обидчивой – в общем, трудной. Вы пишете, что теперь она напоминает «ежа-пессимиста», и спрашиваете, как превратить «ежа» в ту, прежнюю маму. Начнем с того, что мы знаем своих родителей прежде всего как родителей, их личная и внутренняя жизнь нас не слишком занимает, если не затрагивает наши с ними отношения. А может быть, у мамы несчастная любовь или конфликт на работе? Она не считает нужным этим делиться с вами, но «это» не может не отражаться на ее настроении. Второе наблюдение, посложнее. Судя по вашей обеспокоенности, вы с детства привыкли отвечать за маму и даже сейчас словно берете на себя ответственность за ее «ежовость» и пессимизм. Этого делать не стоит. Потому что так возникает путаница, становится непонятно, кто из вас мама, а кто – дочка-подросток. Чем ответственнее вы себя ведете, тем больше мама позволяет себе подросткового – провокаций, обид, грубости. Возможно, она так реагирует на ваше взросление. Дочь на глазах становится разумной и заботливой девушкой, а значит, можно бежать доигрывать пропущенное. Вы в тревоге: верните маму, пусть все будет как раньше! Но «как раньше» не получается. Мне кажется, вашей маме нелегко: ваше взросление напоминает ей о ходе времени, о грядущей старости. И я от всего сердца желаю вам, чтобы нынешний трудный период был замешан на этих психологических тонкостях, а не на какой-то маминой беде.

Письмо двадцать третье: Почему я боюсь ходить на высоких каблуках? (Psychologies, № 102, 2014)

Мне все время кажется, что я на каблуках упаду или сломаю ногу. Мама же пилит, что я не женственная. Как избавиться от этой глупой боязни?

Василина, 21 год

Знаете, а я уверена, что ваш страх упасть и что-нибудь повредить имеет под собой основания. Я бы прислушалась к своим реальным ощущениям и поверила им, а не считала их «ерундой». И начала бы помогать, очень серьезно относясь к своим родным и единственным ногам. Им известно что-то важное, и они пытаются об этом сообщить, а от них отмахиваются. Стопа – это наша связь с землей, главная опора жизни и движении, как же можно игнорировать ее предупреждения? Допускаю, что для неприятных ощущений на каблуках есть причины. Возможно, простые и устранимые. Для начала я бы посоветовалась с хорошим ортопедом, а еще с остеопатом. Распределение нагрузки на тончайший механизм наших «задних лапок» может иметь прямое отношение к страху повредить ноги. А еще стоит попробовать йогу, пилатес, танцевальные практики и даже боевые искусства – чтобы почувствовать равновесие, поискать свою версию сбалансированного движения. Без классического балета обойдемся, черных поясов тоже не надо, но ощутить тело в движении, прочувствовать шаг, поворот, стойку – это так интересно, полезно и радостно! Все, что касается стиля, моды, так называемой женственности – потом, когда вы будете сами выбирать и высоту каблука, и прочее. Туфли служат ногам и должны знать свое место, а ваши ноги явно нуждаются в заботе и понимании.

* * *

Голоса этих писем говорят о простом и сложном, о маленьких привычках и о большой беде, о неразрешимых вопросах и «невидимых миру слезах». Но когда они звучат, как сейчас, все вместе, почему-то ощущения безнадеги и мрака не возникает.

Может быть, потому, что все эти люди думают вслух о том, как жить дальше – несмотря ни на что, вопреки или благодаря чему-то, но именно жить. Как писал в эссе «Хор» великолепный Г. К. Честертон, – «Но есть в них и общее: и там и тут человек выглядывает за пределы беды»[9]. (Конечно, это сказано не о наших авторах, но как подходит!)

Может быть, потому, что они сумели по-своему описать и объяснить, что их озадачивает, беспокоит или мучает: они себя слышат – более того, многие слышат даже не себя одних, что вообще случается нечасто. Если вдуматься, что заставляет нас точно и по-своему выражать мысль или чувство, ответ получится не такой уж простой. Делая это, мы работаем со своим внутренним миром, «проговариваем» неясное или противоречивое, «схватываем» неуловимое – но еще и верим, что кто-то может нас услышать и даже, возможно, понять. Верим, что этот «кто-то» в принципе возможен, что наш голос звучит не в полной пустоте – и это важная вера.

Может быть, потому, что они рискнули заговорить о том, чего в окружающей реальности и во внутреннем мире действительно много, и ни для кого это не секрет, но говорить об этом не принято. Причем не принято по разным причинам: одно слишком тяжело, больно, страшно, другое слишком мало и незатейливо, третье слишком обычно. А они, наши авторы, заговорили – своим голосом и о том, что для них важно.

А может быть, таково свойство хорового пения, притом любительского, не слишком стройного и уж точно – несовершенного. Как раз об этом писал Честертон.

Послушайте: из глубины прошлого века, бурного и трагического, доносится еще один голос – и наше с авторами «хоровое пение» словно услышано и понято старым мудрецом:

У хора – даже комического – та же цель, что у хора греческого. Он связывает эту, вот эту историю с миром, с философской сутью вещей. <…> Это – открытые окна в доме плача, через которые, хоть на секунду, нам открываются более мирные сцены, более широкие, древние, вечные картины. <…> Вот этого смягчения, очеловечивания мрачных историй совершенно нет у нас. <…> Надо время от времени вспоминать и о мрачной нашей цивилизации. Надо запечатлеть смятение одинокого и отчаявшегося духа, чтобы в лучшие времена нас пожалели (а может, преклонились перед нами).

Но мне хотелось бы, чтобы хоть изредка вступал хор[10].

Вот в этой главе мы с авторами и спели – как могли, зато от души. Их было слышно меньше, чем мне бы того хотелось? – но уж таков наш неумолимый журнальный рок. Знала бы, что еще вернусь к этим письмам, вела бы собственный архив. И все равно – как же рада, что вернулась!

Оказалось, что с подсказками в ответах можно вспомнить почти все: письма-то перечитывались по многу раз, где-то эта память хранилась, пока ее не разбудили. И остается надеяться, что и читатель этой книги смог хоть немного представить себе то, что ему пришлось достраивать через ответы: это было частью моей работы. Она сделана.

Светает… пора растворяться в воздухе.

Глава 9. Постскриптум (FAQ, они же ЧаВо)

Прежде чем попрощаться, отвечу на «часто задаваемые вопросы» – не из почты, а из жизни. Их всего два. Возможно, другого повода к ним вернуться не будет.

Первый вопрос: Что, действительно пишут?

Этот вопрос задают не только недоверчивые студенты. В общем-то, понятно почему.

Яркая обложка с фотографией кинодивы не ассоциируется с правдой жизни, что поделать.

Ответ: Да. Пишут.

Второй вопрос: Зачем тебе это надо, что оно дает?

Ответ получится длиннее, но он есть. И ответ будет не один – уж так я привыкла работать с вопросами. Начну с простого.

Регулярная работа на чьих-то, а не тобой придуманных условиях – отличный тренажер. Это дисциплинирует, задает ритм, заставляет собраться и войти в иную, чем обычно, роль. Жить бы в ней я не смогла – отчаянно не хватало бы главной, реальной работы, групп и клиентов, в конце концов – настоящего имени, рук-ног, движения, реальности, контакта. Но бывать в этой странной роли, подчиняясь ее правилам и находя возможность делать это по-своему, – отличное противоядие от слишком уж произвольного и «капризного» образа жизни. В реальности, например, я полностью управляю своим расписанием, – и по-своему это прекрасно, но несколько развращает. Журнал – производство, а не «творческая лаборатория». Если чем и горжусь, то тем, что за десять лет ни разу его не подвела со сроками сдачи материала.

Есть и другие ответы.

Эта работа познакомила меня с замечательными людьми, решающими невероятно трудную – возможно, не решаемую вовсе – задачу: сохранить искорку смысла и профессиональной позиции в медийном пространстве, которое стремится уподобить себе все, что в него попало. Игнорировать его законы нельзя, но и подчиниться им полностью – тоже. Бывало у нас всякое: некоторые письма кому-то показались слишком мрачными и не соответствующими «позитивному настрою» и редакционной политике, сниматься для полосы как-то раз надо было непременно в светлом и пушистом, потому что «концепция поменялась» (ох в каком бешенстве я была на той фотосессии, не передать); то и дело требовалось побольше определенности, – специфику производства и издательского бизнеса никто не отменял.

Но это все пустяки, сущая ерунда по сравнению с поистине героическими усилиями, которые все эти годы предпринимала редакция, чтобы держать оборону, сохранять ту интонацию разговора с читателем, с которой мы начинали десять лет назад. Я благодарна проведенным вместе годам за знание: это возможно.

Не всегда и не настолько, насколько бы нам хотелось – но возможно.

И меня по-прежнему поражает уважительное, нежное и трепетное отношение редакции к работе практиков, моих коллег – в особенности к той ее части, которая в чем-то таинство.

Есть расхожее выражение: некто «верит в то, что делает». Моя «дорогая редакция» верила в то, что делает не она — поверьте, это дорогого стоит. А разговоры на всякие сложные темы под диктофон и кофеек! А вполголоса заданный вопрос, как лучше говорить с психологом N – нервных просят не смотреть, – чтобы ему было интересно! Кто и когда встречал «акул пера», которым есть дело до того, интересно ли с ними разговаривать?

А мне вот повезло. Что бы ни ожидало всех нас в будущем, уже повезло: не только встречала, но даже работала с ними. Хочется верить, что мы друг друга научили за все эти годы чему-нибудь полезному.

Вот и еще один ответ. Возможно, даже главный. Он не про журнал. Он про невидимок.

Работа «призрака на договоре» дала уникальную возможность услышать голоса тех, с кем мы редко встречаемся на консультациях или в психологических группах. Они говорили о своем и по-своему, но не только.

Письма наших «невидимок» всегда напоминали о времени и месте, в которых нам довелось жить. О наших общих бедах и проклятых вопросах – и о невероятном запасе жизнестойкости. О беспомощности и бессилии – и о неожиданных решениях. О покореженном «русском языке на грани нервного срыва» – и о чудом сохранившихся точных и емких словах. Об умении «выглядывать за пределы беды» – не только личной, как могло бы показаться на первый взгляд.

И хотя мы говорили далеко не обо всем и не со всеми, для меня невероятно важен этот «шум времени», в котором то проступают, то теряются наши голоса…

Есть своя ирония судьбы в том, что этой возможности я обязана журналу, название которого переводится с французского как «психологии», что по-русски звучит нескладно и даже безграмотно, а по сути – правда.

Мне тоже хотелось бы, «чтобы хоть изредка вступал хор».

Кажется, за этим я и оказалась в том странном пространстве, где можно побыть психологом-призраком, да еще для невидимок.

Благодарю всех людей, силы и обстоятельства, которые сделали эту встречу возможной.

Примечания

1

Институт групповой и семейной психологии и психотерапии, где работает автор.

2

Анн Анселин Шутценбергер (род. 1919) – французский психолог, психодрама-терапевт, создала психогенеалогический подход в работе с отдаленной семейной историей. Автору выпала честь не раз участвовать в ее учебных группах и мастер-классах.

3

Михайлова Е. Л. Я у себя одна, или Веретено Василисы. М.: НФ «Класс», 2003.

4

Кроль Л. М., Михайлова Е. Л. Человек-оркестр: микроструктура общения. М.: НФ «Класс», 1993.

5

Верую, ибо абсурдно (лат.).

6

Пользуюсь случаем поблагодарить Екатерину Салтыкову, много и хорошо помогавшую не только с почтой Psychologies, но и с другими важными делами.

7

Крымов Д., Якимович А. Азбучные истины. М.: Галерея «Сегодня», 1998.

8

Харитонов М. Умняк. История книжных подобий // Русская жизнь. 2008. № 9 (26) май. С. 24, 26.

9

Честертон Г.-К. Хор. Писатель в газете. М., 1987. С. 152–154.

10

Там же.

Content

Екатерина Михайлова
Письмо психологу. Способы понять себя

Глава 1. Призрак на договоре (как это случилось)

Я к вам пишу, чего же боле?!

Привокзальный хор

Credo quia absurdum

Глава 2. «Дорогая редакция…» (эпистолярный пасьянс)

Парад планет (отчет о достижениях с упоминанием отдельных недостатков)

Монолог-причитание

Обыкновенная история (хроника)

«Поступил сигнал…» (жалобы в инстанцию)

«Да, я такой!» (песни протеста)

«Со мною вот что происходит…» (диагностический запрос)

«Психолог по призванию» (консультативный запрос)

«О Господи, и это пережить…» (реквиемы)

«Пока земля еще вертится…» (работа над ошибками, ситуацией, собой)

«Настоящим сообщаю…» (служебные записки)

На бегу SMS

Глава 3. Что осталось за кадром (письма, не дозволенные цензурой)

Глава 4. По следам одного сюжета (наброски на полях)

Глава 5. От руки (уходящая натура, или четыре письма разными чернилами)

Глава 6. М. и Ж. (что говорят наши письма о гендерных различиях)

Глава 7. Плоды просвещения (полевые наблюдения)

Глава 8. Снова вступает хор (выбранные места из переписки с невидимками)

Письмо первое: Она замучила меня разговорами «по душам»! (Psychologies, № 1, 2006)

Письмо второе: Я чувствую себя виноватым… (Psychologies, № 7, 2006)

Письмо третье: Как мне утешить близкого человека? (Psychologies, № 23, 2007)

Письмо четвертое: Как мне смириться с замужеством дочери? (Psychologies, № 24, 2007)

Письмо пятое: Как избавиться от привычки? (Psychologies, № 26, 2008)

Письмо шестое: Может ли жадный любить по-настоящему? (Psychologies, № 53, 2010)

Письмо седьмое: Почему я в одночасье разучился снимать фотопортреты? (Psychologies, № 59, 2011)

Письмо восьмое: Мне не нравится мое имя… (Psychologies, № 58, 2011)

Письмо девятое: Ненавижу здоровый образ жизни! (Psychologies, № 80, 2012)

Письмо десятое: Что мне хотела сказать мама? (Psychologies, № 71, 2012)

Письмо одиннадцатое: Я хочу уйти с работы… (Psychologies, № 81, 2013)

Письмо двенадцатое: Что делать, если жена не считается с моим хобби? (Psychologies, № 85, 2013)

Письмо тринадцатое: Как найти общий язык со своими близкими в вопросах религии? (Psychologies, № 87, 2013)

Письмо четырнадцатое: Почему я никак не могу забыть астрологический прогноз? (Psychologies, № 89, 2013)

Письмо пятнадцатое: Неужели в моем возрасте мы все такие идиоты? (Psychologies, № 89, 2013)

Письмо шестнадцатое: Долго не могла стать мамой, а забеременев, я внезапно поняла, что уже не хочу ребенка! (Psychologies, № 81, 2013)

Письмо семнадцатое: Как жить с чувством вины за самоубийство брата? (Psychologies, № 94, 2014)

Письмо восемнадцатое: Чем я могу помочь подруге? (Psychologies, № 94, 2014)

Письмо девятнадцатое: Как жить после изнасилования? (Psychologies, № 95, 2014)

Письмо двадцатое: Почему дочь корчит из себя клоуна? (Psychologies, № 98, 2014)

Письмо двадцать первое: Не могу смириться с тем, что теряю отца… (Psychologies, № 99, 2014)

Письмо двадцать второе: Почему мама стала такой колючей? (Psychologies, № 104, 2014)

Письмо двадцать третье: Почему я боюсь ходить на высоких каблуках? (Psychologies, № 102, 2014)

Глава 9. Постскриптум (FAQ, они же ЧаВо)

Примечания