Паткуль

Неистовый лифляндец

Борис Григорьев

Редактор Сергей Мишутин

© Борис Григорьев, 2023

ISBN 978-5-0059-9498-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Паткуль возвышался над толпою умом светлым и дальновидным, обширными по

тогдашним временам сведениями в науках политических и в военных, увлекательным

даром слова, бойким пером и пылким нравом. В самых недостатках его обнаруживалась редкая сила души: пылкость его доходила до исступления, до бешенства;

оскорблённое самолюбие не знало границ мести; твёрдость характера соединялась с

неумолимым жестокосердием; искусство не чуждалось коварства. Чиста и непорочна

была в нём безграничная любовь к отчизне.

Н.Г.Устрялов

В своих ошибках он, истинное дитя своего времени, возвышался над всеми и по

величию духа, и по энергии своей воли и по горячей любви к своей растерзанной

отчизне.

Э. Серафим

Имя «Паткуль» до сих пор пылилось где-то на задворках моей памяти. Читал, что был такой – не то немец, не то швед, не то прибалт, каким-то образом замешанный в события Северной войны – и только всего.

Толчком для пристального интереса к нему послужило довольно тривиальное событие. Время от времени я перечитываю русских классиков, и, просматривая сочинения любимого И.С.Тургенева, наткнулся на его критическую статью «Генерал-поручик Паткуль» от 1846 года. Поводом для написания статьи для молодого писателя послужила одноимённая пьеса известного в начале XIX века драматурга Нестора Кукольника. В ней И.С.Тургенев, наряду с разбором художественных достоинств (которых он у Кукольника не находит), уделяет также внимание и исторической канве вопроса, обнаруживая при этом удивительную начитанность и широкий кругозор. Я почувствовал, что молодой сотрудник министерства внутренних дел Тургенев глубже проник в события полуторастолетней давности и точнее охарактеризовал героя, нежели сам автор пьесы. Классик он и есть классик!

После прочтения статьи И.С.Тургенева мне захотелось познакомиться с этим героем. Оказалось, что в своё время имя лифляндского дворянина Йоханна Рейнхольда фон Паткуля, волей судеб оказавшегося в самом центре событий Северной войны, было на устах всего просвещённого мира. Жизнь его во всех отношениях была удивительна и достойна описания. Не последнюю роль в популярности Паткуля сыграла и его мученическая смерть.

О Паткуле было написано огромное количество научных исследований и книг, особенно в Швеции и Германии. Сам Вольтер уделил ему пристальное внимание. Одни историки считали его патриотом и героем, другие – предателем, третьи – авантюристом. Одни приписывали его поступкам самые высокие и благородные помыслы, а другие – наоборот, называли презренным честолюбцем, эгоистом и проходимцем. Причём в доказательство своих оценок все авторы приводили конкретные и неопровержимые факты.

Прочитав некоторое количество литературы о Паткуле, я пришёл к выводу, что правы и те и другие – сама сложная и противоречивая личность героя даёт пищу и для его апологетов, слагающих панегирики (Германия), и для его хулителей, насылавших на него проклятия (Швеция). Правда – весьма капризная и многогранная субстанция, и каждому из нас она поворачивается той стороной, которая наиболее полно соответствует нашему воспитанию, мировоззрению и политической ориентации. Именно политические взгляды разделяют создателей Паткулианы на два лагеря.

Последнее время о Й.Р.Паткуле редко кто вспоминает.

Наши историки, обращаясь к истории Великой Северной войны, вскользь упоминают его имя. Кипевшие по нему страсти постепенно улеглись, и это справедливо и понятно. Наше время постоянно подбрасывает нам такие события и таких героев, что просто некогда думать о чём-то «отвлечённом» и давно канувшем в Лету. Но история строго наказывает тех, кто относится к ней непочтительно. Мы теперь уже не спорим о роли личности в истории – она может быть велика, и не учитывать этого было бы преступно. Личность Паткуля – яркий тому пример, и кто знает, как бы сложился ход Северной войны между Россией и Швецией, если бы лифляндский барон Паткуль не оказался в орбите деятельности основных её участников – саксонского курфюрста Августа Сильного, русского царя Петра Великим и шведского короля Карла ХII.

Впрочем, у сильных мира сего такие личности, как Паткуль, вызывали и сегодня вызывают двоякие чувства: они им нужны до поры до времени, пока кое-как вписываются в их «державные» замыслы, а потом, когда они становятся слишком самостоятельными, выбрасываются за ненадобностью.

История учит, что ничему не учит?

Йоханн Рейнгольд фон Паткуль (Johann Reinhold von Patkul), 1660-1707 гг.

Часть первая

Восхождение

Великое Посольство

Несколько дней подряд остатки Великого посольства – всего пять карет – тряслись по дорогам Великой Римской Империи и Речи Посполитой, поспешая в Москву. Большую часть Посольства растеряли по дороге – в Варшаве, Лондоне, Вене, Амстердаме. Кто остался учиться кораблестроению, кто – навигации, кто – артиллерийскому и фортификационному делу, а наиболее способным и надёжным поручили вести переговоры о том, как оградить Россию от угрожавших ей со всех сторон опасностей.

Возвращались налегке – буднично, незаметно и скоро.

А полтора года тому назад царь устроил своему посольству торжественный выезд с подобающими для этого случая гласностью, помпой и пышностью. Все его участники находились под влиянием большого душевного подъёма и праздничного настроения, которые всегда овладевают русскими мужами накануне великих испытаний и свершений. Впереди ждала неизвестная Европа, встречи с блестящими вельможами и государственными деятелями, знакомство с тайнами науки, с морским и военным делом. В голове каждого сидела начертанная царём грандиозная программа обучения. Петр вёз с собой сургучную печать с надписью: «Я ученик и ищу себе учителей».

Царь, спрятавшись за рядовой должностью стольника посольства по имени Петр Михайлов, официально поручил возглавить посольство трём великим послам: генералу и адмиралу Францу Яковлевичу Лефорту, генералу и комиссару Фёдору Алексеевичу Головину и думному дьяку Порфирию Богдановичу Возницыну.

Соображений для такого необычного для русских царей шага, как путешествие под другим именем, у молодого Петра, видно, было достаточно: хотелось избавить себя от лишнего внимания праздной публики, обеспечить свободу действий и максимум удобств в передвижениях, а заодно хорошенько попрактиковать своих подданных на исполнении высоких и ответственных государственных поручений.

Женевец Лефорт, 35 лет от роду, служивший многим государям, знавший несколько европейских языков, остроумный, ловкий, жизнерадостный, вероятно, должен был облегчать контакт с просвещёнными европейцами и консультировать московских «провинциалов» по части политеса.

Ф.А.Головин должен был стать основной рабочей лошадкой. Происходивший из знатного боярского рода, он имел значительный опыт дипломатической службы: в 1689 году он в труднейших условиях заключил Нерчинский мир с Китаем, а после возвращения из великого Посольства станет канцлером и до самой своей смерти в 1706 году будет возглавлять Посольский приказ и всё правительство России.

П.Б.Возницын, представитель старой московской посольской школы, должен был, по всей видимости, играть роль эдакого тяжеловесного сдерживающего центра, не позволяющего «неопытной молодёжи» слишком далеко отрываться от земли или отвлекаться в сторону. Формальный же глава Посольского приказа, многоопытный дипломат Емельян Иванович Украинцев, направлялся в это время в Стамбул для мирных переговоров с османами. Он же и от имени Посольского приказа готовил традиционный наказ по вопросу возрождения антиосманского союза – Священной Лиги, в которую входили Австрия, Рим, Венеция и Бранденбург и в которую планировалось вовлечь Нидерланды, Англию и Данию. Другой наказ был составлен лично царём и касался вопросов найма моряков, закупки морского снаряжения и корабельного вооружения.

Среди многочисленной свиты был и переводчик Пётр Шафиров, будущий дипломат и вице-канцлер. Прогуливаясь однажды по московским торговым рядам, царь обнаружил проворного сидельца в лавке купца Евреинова, удивился его остроумию, владению польским, французским и немецким языками и велел зачислить его в Посольский приказ переводчиком. Ехал с ним и Алексашка Меньшиков, пока не ставший царю незаменимым, но достаточно приближённый к его особе.

Царь был не доволен результатами пятнадцатимесячного путешествия по Европе – он ожидал большего, а потому был разочарован. Впереди у него будет ещё много – очень много – таких разочарований от встреч с просвещённым Западом, и он к ним привыкнет и съест не один пуд соли, прежде чем выработает в себе и у своих помощников чувство реального восприятия людей и событий. А пока… Пока было сделано то, что можно было сделать.

Царь торопился в Москву, получив известие о стрелецком бунте. Он скрежетал зубами от злости и бессилия и ругал самыми нехорошими словами сводную сестрицу Софью, ссаженную с трона и постриженную в монахини Новодевичьего монастыря. Пётр был уверен, что новое возмущение стрельцов было её рук делом. Не успокоилась, змея подколодная, и из монастыря протягивает своё поганое жало, чтобы ужалить в самое больное место и в самый неподходящий момент! Переговоры в Вене пришлось прервать, скомкать и перепоручить их Возницыну, чтобы самому мчаться в первопрестольную. Царю всё время казалось, что намыленные, словно уходившие от погони, кони еле плетутся по разбитому шляху и время от времени нетерпеливо покрикивал на кучера.

– Загонишь лошадей, ваше величество, – попытался предупредить сидевший рядом Данилыч, но Пётр сам, как лошадь, закусившая удила, так нервно задёргал левой щекой и бросил на денщика такой испепеляющий взгляд, что Меньшиков прикусил язык.

– Замолчи! Убью, пёс поганый!

Во время Великого посольства царь выяснил неприятную для себя истину: Россию ни одна европейская столица не любила, не уважала и в свои расчеты не принимала. Совсем недавно в Вестфальском мирном договоре от 1648 г. Россия упоминалась на предпоследнем месте перед Трансильванией! За прошедшие полвека она не только поднялась, но и здорово упала во мнении европейцев. Ж.Ж.Руссо в «Общественном договоре» писал: «Русские никогда не будут народом истинно цивилизованным, потому что их цивилизовали слишком рано. Петр имел подражательный гений – истинного гения, который создаёт всё из ничего, у него не было». И это было сказано уже после того, как Пётр во всю «рубил» окно в Европу. Накануне восемнадцатого столетия Россия находилась в страшном упадке и при полном истощении сил и казны. В 1683 г. князь Василий Голицын, фаворит и главный боярин правительницы Софьи, послал в Европу послов и везде объявил: Москва подтверждает все существующие договоры, то есть, дал понять, что Россия согласна терпеть унижение от всех, кто когда-то отнял у неё земли. Инициативе Голицына особенно порадовались поляки и шведы, оттяпавшие у деда и отца Петра западные земли, всю Прибалтику, часть Карелии и Ингрии.

Такая Россия была первым кандидатом на колонизацию ведущими европейскими державами. Подобные идеи вынашивались тогда во многих европейских столицах: в Стокгольме, Вене, Амстердаме, Париже и Лондоне, а знаменитый Лейбниц даже составил подробный план этой колонизации. Не появись у русского трона Пётр, и «московитам» была бы уготована судьба, выпавшая на долю Африки, Южной Америки и Азии.

Первое унижение Пётр пережил в Риге, когда в конце марта, до наступленья весеннего бездорожья, Великое Посольство прибыло в столицу Лифляндской провинции шведов. Здесь Пётр из-за начавшегося на Двине ледохода был вынужден задержаться на одиннадцать дней. Впрочем он не жалел об упущенном времени и хотел употребить его с пользой. Царю было любопытно узнать устройство рижской крепости, перед стенами которой сорок лет тому назад безуспешно топталось, а потом и вовсе попятилось войско его отца, «наитишайшего» царя России Алексея Михайловича.

Рига. Гравюра XVIII века.

Шведский генерал-губернатор Риги граф Якоб Дальберг, многоопытный воин и мудрый политик, выходец из крестьян, верный пёс Карла ХI в Лифляндии, встретил русских с известным недоверием, но всё же оказал им полагающиеся почести: его солдаты дали пушечный салют при въезде и выезде царя (Дальберг и его подчинённые делали вид, что не знают о нахождении в составе посольства московитов самого царя), разместили гостей в лучших апартаментах и предоставили послам соответствующее их статусу обслуживание. Но в целом приём был сдержанным, холодным, скуповатым – именно настолько, насколько позволяли это сделать принципы шведского гостеприимства по отношению к своему старому и грозному восточному противнику. Шведы, как никто в мире, умеют отвешивать гостям показные гранулы уважительного почтения, сохраняя к ним в душе фунты презрения и подозрения.

Русские, несмотря на свою неопытность и простодушие, сразу почувствовали, что их пребывание в Риге, центре Лифляндской провинции, восточном форпосте шведского королевства, не очень-то желательно. Так шведы не подпустили царя к крепостным стенам, когда он решил полюбопытствовать, что же не позволило в своё время его отцу взять Ригу. Часовые пригрозили ему даже применением оружия. То же самое произошло при попытке Петра взглянуть на стоянку на рижском рейде голландских кораблей. Были отмечены попытки задержания русских курьеров и досмотра их пакетов. За пропитание, за крышу над головой и вообще за все услуги с русских драли втридорога.

Царь был разгневан, и скоро – всего через два года – он припомнит шведам этот приём в Риге, чтобы использовать его в качестве одного из обоснований для объявления войны Стокгольму. Конечно, с формальной точки зрения, шведы в своё оправдание могли всегда сослаться на то, что среди русских «гостей» царя не было, но Пётр отлично знал, что Дальберг знал, кто скрывается под именем стольника Петра Михайлова, так что мог бы действовать подипломатичней. Но шведы в то время вели себя довольно высокомерно – и не только по отношению к московитам.

Следующим пунктом на пути Посольства была Курляндия. Митава оказала русским на редкость радушный приём, герцог Фридрих-Казимир, вассал польского короля, зависимый от всех и вся, висевший между небом и землёй, проявил разумную предупредительность: для разменной карты, которой тогда считалась Курляндия в Европе, и русские могли пригодиться. Курляндия для Петра не представляла самостоятельного интереса, но он «уважил» курфюрста и разгостился у него чуть ли не целый месяц. Царь встречался с курфюрстом три раза, держался запросто, поднимал на руки маленького наследника, тормошил его, целовал и обещал женить на какой-нибудь московской царевне. Министр курфюрста барон Бломберг пишет, что царь уже в Митаве высказывал заинтересованность в приобретении какого-нибудь города-порта на Балтике.

Потом была Восточная Пруссия – Бранденбург с Кёнигсбергом и с хитрым, тщеславным курфюрстом Фридрихом III, тоже вассалом Речи Посполитой, но, в отличие от своего курляндского собрата, испытывавшим непомерные претензии на самостоятельное будущее. Встреча царя с курфюрстом состоялась 9 мая. Фридрих-Вильгельм начал со всех сторон обхаживать молодого царя и устроил ему пышный приём. Курфюрст имел свои интересы, ему снилось и виделось, как курфюршеству Бранденбургскому присваивается статус королевства, а он сам становится в один ряд с королями и императорами Европы. Для осуществления своей мечты Фридриху не хватало самого малого – согласия австрийского кесаря и некоторых других могущественных потентатов. Но европейские дворы не спешили утешить самолюбие пруссака и обставляли возвышение курфюршества различными условиями. Русский царь ехал в Европу, и кто знает, мог бы сыграть положительную роль в деле Фридриха[1].

Официальные переговоры и приём Великого Посольства имел место лишь 12 дней спустя. Ф.А.Головин в приветственной речи к курфюрсту объявил официальную цель русских – подтвердить антитурецкий союз и активизировать военные действия против Османской империи. Фридрих-Вильгельм лишь в общих чертах заявил о своей готовности содействовать Москве делом, но в своём ответе даже не упомянул главных противников Священной Лиги – турецкого султана и крымского хана. 24 мая курфюрст пригласил русских послов и «знатных волонтиров» к себе на ужин. Здесь-то и состоялся дебют Петра на дипломатическом поприще.

Хитрый курфюрст сразу предложил Петру договор о вечной дружбе. Какой бы слабой ни была Россия, а договор с московским царством мог вполне поднять авторитет Кёнигсберга. Вечная дружба была нужна и Петру, и он с удовольствием пошёл навстречу курфюрсту. Но когда русские стали изучать текст проекта, то неприятно удивились. Первые четыре статьи представленного проекта договора возражений не вызывали: вечная дружба, выдача преступников, обучение русских в Бранденбурге военному делу и торговля, – всё это было на руку и Москве. Но вот остальные три статьи таили подвох и оказались неприемлемы. Статья 7, к примеру, требовала, чтобы бранденбургским послам оказывали такие же почести, как послам великих держав (Австрия, Франция, Швеция, Голландия) и могла вызвать нежелательную реакцию у австрийского кесаря, патрона курфюрста. Статья 2 – оборонительный союз – фактически сталкивала Россию со Швецией, а это в планы Петра пока не входило[2]. Статья 3 предлагала курфюрсту гарантии на cуверенитет над Пруссией, принадлежавшей когда-то Польше. Всё это тоже могло помешать планам Петра, направлявшегося в Европу с предложениями дружбы и сотрудничества.

Но Петру не хотелось ссориться и с курфюрстом, а Фридрих был настойчивым малым, и царь нашёл выход: договор не подписывать, а договориться обо всём устно: мол, гарантия соблюдения договоров не на бумаге, а в совести государей, и судить о нарушении ими договора может только Бог. Так и поступили: договорились устно, пожали руки, обнялись и поцеловались. Курфюрст не был в обиде – свой клок шерсти в том или ином виде он с паршивой овцы всё-таки получил.

В Кёнигсберге Пётр учился артиллерийскому делу у подполковника фон Штернфельда. Учитель выдал царю аттестат, в котором свидетельствовал, что «господин Пётр Михайлов за исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может».

22 июня 1697 года царь отправился в Пиллау, где для него были приготовлены два корабля. Здесь пришлось задержаться из-за событий в Польше, где в это время решался вопрос о польском короле. Претендент Австрии и России курфюрст Август Саксонский боролся за трон с французским принцем де Конти. Как и в наши достославные времена, выборы короля Речи Посполитой проходили в обстановке «чёрных пиаров», грязных технологий, клеветы, подлога и обмана. Французы делали ставку на деньги и католическую церковь Польши, австрийцы – на деньги и военную силу, а русские – на пригожую личность Августа Саксонского, потому что ни денег, ни войска Москва дать не могла. Польская шляхта, расколотая на противоборствующие лагери, с большим усердием включилась в «предвыборную кампанию», надеясь на получение от победителя солидного куша, то есть злотых.

По прибытии в Пиллау Пётр получил от Августа просьбу ввести в Польшу 60-ти тысячное русское войско под водительством князя М. Г. Ромодановского. Царь высказал претенденту свою искреннюю поддержку, но войска не дал – оно было ему нужнее дома. Впрочем, свою искреннюю поддержку саксонцу русские, скорее всего, скрепили какой-то денежной суммой, но об этом история хранит молчание.

Часть пути из Пиллау прошли морем, а потом высадились в Ганновере, опасаясь французских кораблей, осуществлявших блокаду Балтийского моря. В деревне Коппенбрюгге Петра встретили супруга Фридриха III София-Шарлотта и её мать, курфюрстина Ганновера тоже София. Обе Софии сгорали от любопытства увидеть молодого царя и уговорили его отобедать с ними. Будущий король Пруссии снабдил их подробнейшей информацией о только что закончившемся визите царя в Бранденбург и поручал жене и тёще собрать на него новые характеризующие данные. Запад уже триста лет тому назад мучился вопросом «Кто ты, вождь московитов?» и сгорал от нетерпения поближе и получше узнать московского царя.

Курфюрстины дали царю обед, на котором наш царь слегка осрамился, показав своё неумение пользоваться столовыми приборами и прибегая в основном к помощи своих рук. В течение нескольких часов они засыпали московского гостя вопросами, от которых тот страдал, как от уколов шпаги. В результате София Ганноверская выяснила, что «этот государь одновременно очень добрый и очень злой, у него характер – совершенно характер его страны. Если бы он получил лучшее воспитание, то был бы превосходный человек, потому что у него много достоинств и бесконечно много природного ума», и послала это заключение зятю.

Жена же представила мужу более подробный отчёт о проделанной работе, вот отрывок из этого отчёта: «…Он отвечал то сам, то через переводчиков и, уверяю вас, говорил очень впопад, и это по всем предметам, о которых с ним заговаривали… Что касается до его гримас, то я представляла себе их хуже, чем их нашла, и не в его власти справиться с некоторыми из них. Заметно также, что его не научили есть опрятно, но мне понравилась его естественность и непринуждённость, он стал действовать как дома…»

В светской беседе с дамами царь сказал, что не любит музыку и охоту, но зато сам строит корабли и заставил их потрогать свои мозолистые руки. Судя по всему, курфюрстины остались довольны общением с плохо воспитанным, но умным царём и отправились домой писать письма. Царь же облегчённо вздохнул – он с трудом сдерживал раздражение по поводу появления двух «мокрых куриц» на его пути. Он не желал выступать в роли экспоната будущей своей Кунсткамеры, но хорошо запомнил уроки Франца Лефорта и Анны Монс, преподанные в Немецкой слободе, и с честью выдержал это испытание. Характеристики, данные царю в Ганновере, всё-таки делают честь незаурядным качествам курфюрстин, но Пётру это было уже не важно. Он спешил в главную страну своего посольства – Голландию и в Ганновере засиживаться не стал.

7 августа Посольство прибыло в Саардам, а после недельного отдыха и осуществления протокольных мероприятий добралось до Амстердама. Посольство не торопилось представиться Генеральным Штатам, чтобы дать царю время ознакомиться с корабельным делом, в которое тот сразу окунулся с головой, не дожидаясь исполнения протокола. 1 сентября в Утрехте состоялась его короткая встреча с Вильгельмом Оранским, правителем Генеральных Штатов и одновременно королём Англии, а 17 сентября состоялся официальный въезд московитов в Гаагу.

25 сентября начались переговоры со Штатами, в которых участвовал и Пётр. Здесь царь, не умудрённый опытом переговорного процесса, сразу открыл все свои карты по отношению к голландцам и в обмен на помощь оружием и корабельными припасами в войне с турками предложил партнёрам право на транзитную торговлю с Персией и Арменией. Голландские купцы давно лелеяли надежду на выход к знаменитому «шёлковому пути», и царь надеялся на согласие голландской стороны. Но, к огорчению и удивлению русских, реакция голландцев была более чем сдержанная. Голландская сторона определённо не высказывалась, занималась «тягомотиной» и откладывала ответ от одного раунда переговоров до другого.

Послы Великого посольства не приняли во внимание результаты только что завершившихся в Рисвике переговоров, на которых т. н. Аугсбургская лига, куда входили Англия, Голландия и Австрия, принудили французского «короля-солнце» Людовика XIV к отказу от претензий на некоторые немецкие земли и подписали с Францией мирный договор. Теперь у лиги развязывались руки для участия в новой эпопее – борьбе за испанское наследство. Король Испании дышал на ладан и мог в любой момент покинуть этот бренный мир, не оставив после себя наследника. Противостояние с Турцией, союзницей Франции, никак не входило в планы Голландии, Англии и Австрии, и они за спиной Москвы уже готовились к переговорам со Стамбулом.

На четвёртой сессии переговоров Великое Посольство получило окончательный отказ на своё заманчивое предложение. Втянуть Генеральные Штаты в Священную Лигу не удалось. Голландцы, правда, пошли на то, чтобы позволить царю завербовать в Голландии 800 морских офицеров, инженеров, врачей и матросов, но это было слабым утешением для царя.

Впрочем, пребывание Посольства в Голландии не прошло бесследно. Русские, благодаря Петру, кое-какого политеса всё-таки здесь набрались. Если бы в Москве накануне отъезда Головину или Возницыну сказали, что во время пребывания в Голландии им придётся принимать послов третьих стран, они бы сочли это грубым нарушением «порядка». Но в Голландии Великое Посольство не только принимало послов третьих стран (посла Швеции Лильенрота, бранденбургских послов фон Шметау и фон Данкельмана, английского посла графа Пемброка, датского посла фон Плессена и др.), но и наносили им ответные визиты. Россия входила в круг общения просвещённых европейцев.

Между тем, к сентябрю вопрос о власти в Речи Посполитой был решён, поляки выбрали себе королём Августа Саксонского, которого поддерживала Россия, хотя положение саксонца в Варшаве было неустойчивым. Его соперник принц Конти собрал 11-тысячное войско и, заручившись поддержкой литовского гетмана Сапеги, стал угрожать столице Саксонии Дрездену. Саксонский посол К.Г. фон Бозе чуть ли не ночевал в апартаментах Петра и умолял о помощи. И тогда Пётр пошёл на беспрецедентный в дипломатии шаг: 3 октября царь вручил Бозе грамоту на имя главнокомандующего русской армией М.Г.Ромодановского, в которой тому предписывалось немедленно выступить против Конти и его литовского союзника Сапеги[3]. Связь с армией была плохая, и царь рискнул довериться своему будущему союзнику по «троевременной» войне[4]. Пётр научился в Голландии работать топором, но конструировать корабли голландцы его не научили. За «корабельной архитектурой» нужно было ехать в Лондон, где королем был всё тот же Вильгельм Оранский. 9 января выплыли из Амстердама, а 11 января 1698 г. прибыли в Лондон. Можно было ожидать, что Вильгельм Оранский в Англии будет вести себя так же, как он вел себя в Голландии. Так оно и получилось: англичане ни за что не соглашались пойти навстречу пожеланиям России, высказанным в наказе думного дьяка Украинцева, но не мешали русским перенимать свой опыт. Царь знакомился со страной и морским делом, посещал заводы, фабрики, музеи, театры. Большое впечатление на него оказала английская система государственного управления.

– Весело слушать, когда подданные открыто говорят своему государю правду. Вот чему надо учиться у англичан, – прокомментировал он увиденное.

В Лондоне царь заключил историческую для формирования будущих русских нравов сделку – он договорился о продаже табака в России. Сделка с английскими купцами сулила высокие доходы казне, поэтому Петра в этом начинании поддержали все великие послы. «Табачный» договор подписывал приехавший из Голландии Ф. А.Головин – царь, как «Пётр Михайлов», права подписи не имел.

25 апреля Пётр покинул Англию и вернулся в Голландию. Здесь его ждали неприятности. Стрелецкие полки, вызванные из Азова в войско М.Г.Ромодановского, проявляли недовольство. Пётр сразу почуял, что смута явно шла из Новодевичьего монастыря, где сидела свергнутая правительница Софья.

Поступили также сведения о распаде антитурецкой коалиции. Резидент в Варшаве Никитин прислал текст грамоты императора Леопольда, в которой сообщалось о мирных предложениях султана, сделанных через английского короля, и предлагалось назначить на мирные переговоры русских представителей. Вена сохраняла видимость приличий: Пётр уже получил от своих агентов шесть документов, которыми обменялись Турция, Австрия, Англия и Голландия по этому вопросу. Когда в марте 1697 года Великое Посольство покидало Москву, европейцы уже начали сговариваться с турками. Россию ставили перед фактом закулисной сделки, чтобы смягчить ей предстоящие переговоры австрийским кесарем.

14 мая на прощальной аудиенции с представителями Генеральных Штатов русские послы Лефорт, Головин и Возницын дали волю своему негодованию и открыто высказали своё отношение к вероломной политике голландцев, на словах заверяющих, что желают русским победы над турками, а на деле тайно посредничавших для заключения с ними сепаратного мира. Голландцы были обескуражены – они были уверены, что их действия покрыты тайной, и потому пытались защищаться. Но русские прямо сослались на перехваченное ими письмо правительства Генеральных Штатов к кесарю Леопольду от 31 марта 1698 года, и голландцы «ничтоже сумняшеся, проглотили шляпу».

Итак, надо было ехать в Вену – может быть, там удастся что-нибудь спасти из-под обломков Священной Лиги. 15 мая Великое Посольство тронулось в путь. По пути царь заехал в Дрезден, но с Августом не встречался. 11 июня посольство въехало в столицу Священной Римской империи. Пётр уже видел, что Австрию в союзе не удержать, а потому и не спешил. Слишком лакомым куском для австрийцев был испанский трон, и слишком заманчивой была возможность сокрушить своего заклятого врага Францию, которая, естественно, тоже ввязалась в борьбу за испанскую корону. Но и в безнадёжной игре нужно было попытаться сделать последние полезные шаги.

19 июня состоялась встреча царя с Леопольдом. Горячность, искренность и неопытность 26-летнего царя столкнулись с высокомерием, осторожностью и лицемерием 58-летнего императора. Царь проиграл. Хитрость и расчет победили энергию и молодой запал. Интересы обоих владык явно были противоположными, беседа велась по пустякам и не выходила за рамки светской куртуазности. Выходя от императора, царь в парке в пруду увидел лодку, запрыгнул в неё и сделал несколько кругов, чтобы восстановить душевное равновесие и сдержать прорывавшийся наружу гнев.

Официальные переговоры ещё предстояли, но без официальной аудиенции у императора их нельзя было начинать. Нельзя было забывать, что царь не являлся главой посольства! А для аудиенции у русских к тому же не оказалось подарков! Послали в Москву за мехами дворянина Борзова. А потенциальные союзники уже вели между собой и Турцией переговоры.

Тогда царь направляет канцлеру Кинскому записку с тремя вопросами:

а) Каково намерение императора – воевать с турками или нет?

б) Если он хочет заключить мир, то на каких условиях?

в) Какие условия мира предлагают турки?

Кинский ответ затягивал – он сначала хотел вместе с Венецией дать ответ туркам, а потом уже – царю. Наглая бесцеремонность!

Кинский отвечает, что император хочет почётного и прочного мира, что мир будет заключён с сохранением сторонами своих территорий, на которых они находятся сейчас, а на третий вопрос Кинский вообще не удосужился ответить и вместо этого предоставил царю копию письма визиря и ответ австрийцев на него. Трюки были видны невооружённым глазом, но царь ссориться не хотел.

В тот же день 24 июня к нему явился тайный советник Августа II генерал Карлович, которого Август послал в Вену по просьбе Петра, находившегося ещё в Гааге. Уже тогда царь планировал совместное воздействие на венский двор. До совместных действий, однако, не дошло, потому что Карлович прибыл в Вену тайно и без всяких полномочий на ведение с императором переговоров. Карлович заверял царя, что при необходимости Август непременно направит специальную миссию для переговоров с австрийцами. Это очень точно характеризует двуличие саксонского курфюрста, о котором Петру предстоит ещё узнать. Но всё-таки это была хоть малая, но поддержка в изоляции. Август передавал, что он тоже тревожится по поводу переговоров Леопольда I с турками и поддерживает царя в противодействии маневрам венского двора. Пётр был слегка утешен, что хоть кто-то проявляет сочувствие его делу.

26 июня Пётр пригласил Кинского на переговоры. Пётр говорил много и резко, австриец отвечал уклончиво, неясно. Пётр обвинил австрийцев в нарушении договора и заявил, что не согласен на условия второго пункта – оставить за собой территории, которые были завоёваны в результате военных действий. России нужны были Керчь и гарантии безопасности от крымских татар. Без этого мир представлялся неприемлемым и опасным.

Кинский ссылался на требование Англии и Голландии заключить скорее мир с турками во имя борьбы с их общим врагом Францией, на что царь отвечал, что нельзя ставить торговые интересы этих двух стран выше союзнических обязательств. Пётр пообещал Кинскому подготовить свои статьи мира, и на следующий день вручил их канцлеру. Статьи Петра сводились к тому, чтобы Керчь непременно осталась за Россией. В противном случае Австрия должна была продолжить войну с турками до 1701 года, как это предусматривалось договором.

30 июня австрийцы дали письменный ответ. Император признавал требования о Керчи справедливым, но считал это крайне труднодостижимым делом, поскольку де турки не привыкли просто так отдавать свои крепости. Не без ехидства в документе предлагалось сначала овладеть Керчью – и тогда её будет легче удержать. Воевать с турками австрийцы, естественно, отказывались.

После длинных проволочек протокольного характера официальный приём русского посольства, наконец, состоялся. Перед этим обе стороны долго спорили о том, снимать ли русским при представлении к австрийскому двору головные уборы или нет. Австрийский этикет однозначно требовал: снимать. Великое посольство, несмотря на неудачи и невзгоды, выпавшие на его долю, в этом, казалось бы, непринципиальном вопросе стояло твёрдо: не снимать. И они добились своего – русские шапки ни перед кем не ломают!

19 июля Пётр прервал своё пребывание в Вене и неожиданно выехал в Москву – Ф.Ю.Ромодановский сообщал о восстании стрельцов. Четыре полка на литовской границе взбунтовались и пошли на Москву. Царь бросил все дела и для переговоров в Вене оставил Возницына. Пять дней и ночей Петр скакал на восток домой, пока в Кракове его не нагнали гонцы и не сообщили, что бунт подавлен, a главные бунтовщики казнены. Тогда было решено посетить по пути Варшаву и договориться, наконец, о личной встрече с королём Речи Посполитой и курфюрстом Саксонии Августом Сильным – единственным европейским монархом, протянувшим московскому царю руку сочувствия и поддержки.

С 24 по 31 июля в городке Раве-Русской, что близ города Лемберга (Львов), произошла историческая встреча Петра I с Августом II (1670—1733).

Что же представлял собой этот просвещённый европейский монарх? Своей внешностью он был под стать Петру – высок, строен, красив настоящей мужской красотой. Богатырски сложенный и энергичный, он бурлил весельем и жизнерадостностью, беря от жизни всё, что только было доступно его монаршей прихоти.

Август II (1670-1733).

На саксонский трон Август II вступил в 1694 г. В наследство от отца, Георга II, он получил хорошо устроенное государство, крепкую экономику и преданных подданных. Саксония считалась самым богатым и просвещённым курфюршеством в Европе, а дрезденский двор – самым пышным в Германии, не уступавшим Версалю. При дворе Августа главным занятием были развлечения. Придворные хорошо изучили склонности своего монарха и всячески потакали его желаниям. Курфюрст сам был первым заводилой и с утра до вечера «поощрял все виды искусств». Катание на лодках, на санях, на причудливых каруселях переходили в пышные балы и маскарады; оперные и театральные представления шли бесконечной чередой, а когда это всё надоедало, Август уезжал на охоту, увозя за собой целый обоз из дам, кортежи придворных, дипломатов, егерей, своры собак и поезда из походных кухонь.

В большой моде были театрализованные представления с участием курфюрста и его супруги. Чаще всего изображалась жизнь гостиниц, в которой Август с супругой изображали гостеприимных хозяев, их свита – прислугу, а принцы и принцессы выступали в роли деревенских женихов и невест, сельских священников, судей и т. п. По вечерам по улицам Дрездена проносился кортеж позолоченных саней из 50—60 цугов с орущими во всё горло ряжеными с горящими факелами в руках, но никто не возмущался и не поднимал голоса недовольства. Курфюрст развлекался!

Саксонские дворяне были богаты, великолепно одеты и обладали утончёнными манерами. Роскошь проникала в самые низшие слои, особенно в одежде. Сапожники или портные полагали дурным тоном являться на свадьбу пешком и нанимали экипаж. Духовенство пыталось «урезонить» свою паству и заставить её думать о вечном. Пасторы посылали с амвонов и кафедр в адрес «богоотступников» громы и молнии, но всё было бесполезно. Саксонское общество определённо сходило с ума и вместе со своим монархом думало лишь о земном, о сиюминутном.

Свои досуги Август II делил между верховой ездой, фехтованием, стрельбой, танцами, борьбой, охотой, играми и женщинами. За 20 лет нахождения у трона саксонским двором было убито не менее 100 000 зверей, из них 2000 волков и медведей. Травля зверей в Дрезденском цирке по своим размахам не уступала забавам римских императоров. Август своими руками ломал подковы, сплющивал серебряные кубки, свёртывал в трубки серебряные тарелки и даже монеты. Его звали саксонским Геркулесом и дали прозвище Сильный.

Это был чувственный король-волокита, о его амурных похождениях ходили легенды. Сестра Фридриха Великого маркграфиня Байретская в своих мемуарах писала о том, что у Августа было 354 внебрачных ребёнка, а один профессор приписывал ему 700 любовниц. Маркграфине можно было верить – ведь она была сестрой супруги Августа, королевы Христины-Эбергардины Байретской. Курфюрстина проходила бледной тенью по жизни Августа II, честно выполнив свой супружеский долг и оставив по себе единственную память – наследника Августа III, 1696 г.р.

В Мадриде на приёме у Карла II курфюрст как-то узрел прекрасную маркизу Манцер и воспылал к ней любовью. Он во что бы то ни стало решил добиться её любви. Сделать это было нелегко – у маркизы был ревнивый муж. Но саксонцу удалось подкупить камеристку маркизы, донну Лору, которую он превратил в своего курьера, поставлявшую своей хозяйке письма и подарки. В конце концов, маркиза сдалась и пустила курфюрста в свою спальню.

Маркиз Манцер прознал про измену жены и нанял трёх наёмных убийц, которым поручил убить курфюрста. Они подкараулили его ночью в саду, когда Август шёл на свидание, и напали на него. Они нанесли ему несколько ударов кинжалом, но курфюрсту удалось выхватить пистолет и прострелить голову одному из громил. На шум подоспел слуга Августа, вместе они подстрелили ещё одного убийцу, а третьего ранили.

Ловелас отделался небольшими ранениями, а уязвлённый Манцер, узнав, что покушение не удалось, решил действовать иначе. С кинжалом в одной руке и кубком с ядом в другой он вошёл в будуар жены и заколол присутствовавшую там донну Лору, а жене предложил выбор между кинжалом и ядом. Супруга предпочла яд. После смерти жены маркиз свалился в горячке и вскоре последовал за своей женой в мир иной. Август же из Испании отправился в Италию, чтобы одерживать и там новые победы над женщинами.

Но Август был и честолюбив. Когда в 1697 году скончался польский король Ян Собесский, курфюрст выставил свою кандидатуру на польский трон. Шляхетские свободы и вольности достигли к этому времени своего логического конца: Речь Посполитая дышала на ладан и раздиралась смутами, междоусобицей и беспорядками.

На польский трон претендовал также двоюродный брат Людовика ХIV принц де Конти и старший сын Собесского Якоб. Первый предлагал избирателям 10 миллионов талеров, второй – пять. Август Саксонский, используя военную угрозу (вспомним его обращения к Петру, выславшему к польской границе войско М. Ромодановского) по отношению к одной части шляхты и католического духовенства, обходительные манеры и обман – по отношению к другой, не гнушаясь подкупами и интригами, в итоге переиграл француза и победил. Всё-таки Августа поддержали австрийский кесарь и русский царь.

Но королём он стал номинальным. Поляки его не любили и не признавали, хотя для того чтобы угодить им, он специально принял католичество. Значительные слои населения и территорий Польши новому королю не подчинялись, и в стране всё время дымился фитиль мятежа. Потерял Август и уважение в родной Саксонии – ради польского трона он отказался от лютеранской веры, чем вызвал у своих подданных бурю негодования. Его собственная супруга перестала с ним общаться.

Август был примерно одного возраста с Петром, он много путешествовал по Европе, но увлекался не кораблями, а женщинами. Ни слабый характер саксонца, ни его чрезмерное эпикурейство не стали препятствием для его дружбы с московским царём. И это было естественно: разбуженное честолюбие Августа, возмечтавшего вдруг о военных подвигах, встретило сочувствие и поддержку царя, а ни у того ни у другого союзников не было. Августа никто в Европе не воспринимал всерьёз из-за его легкомыслия, в то время как Петра старались не воспринимать серьёзно из-за отсталости России.

Оба монарха воспылали симпатиями друг к другу, три дня пили, веселились, говорили о политике и при всех обещали вместе «воевать турка». Но тайно от других, с глазу на глаз оба суверена обращали свои взоры на север и осторожно затрагивали вопрос о войне со Швецией. Истории не досталось от этой встречи почти никаких документальных свидетельств.[5] Сам Пётр потом будет вспоминать, что именно в Раве-Русской впервые вслух были озвучены мысли о войне с Карлом XII. Петр и Август дали друг другу клятвенное обещание вместе «воевать шведа», а в знак взаимной верности и дружбы обменялись камзолами, шляпами и шпагами. Они им пришлись как раз впору. Шкатулку с какими-то фривольными дамами, раздевающимися на глазах у её обладателя, полученную в подарок от саксонца, Пётр отдал Алексашке Меншикову.

Тучи над Лифляндией

Оба монарха, и русский и польско-саксонский, ещё не подозревали, какие последствия в Европе и в их собственных странах будет иметь их встреча в Раве, какие трудности их ожидают, и с какими людьми столкнёт их судьба при выполнении достигнутых на этой встрече договорённостей. Один из них уже появился в поле зрения Августа, но пока ещё легкомысленный саксонец не приблизил его к себе настолько, чтобы хорошенько узнать, чего он стоит, а Пётр вообще не имел о нём никакого понятия. Но пройдёт немного времени и этот человек станет для них важной, если не ключевой фигурой на пути претворения их амбициозных планов.

Что же это был человек? Кто он, какого рода и как очутился в близком окружении сначала Августа II, а потом и Петра I?

Имя этого человека – Йоханн Рейнхольд (фон) Паткуль, звание его – лифляндский дворянин и барон, ведущий свою родословную от рыцарей-тевтонцев, которые в 13 веке пришли в Прибалтику и огнём и мечом покорили эту землю, причинив массу бед и страданий как коренному населению, так и их славянским соседям. Исследователи его биографии считают, что предки барона прибыли из Вестфалии, как и большинство немецких рыцарей, и носили фамилию Патдорф. С течением времени их немецкая фамилия изменилась и получила местное, характерное для Лифляндии, звучание с окончанием на «куль»[6]. Как известно, в большинстве случаев баронские фамилии совпадают с названием своего родового имения. Род Паткулей разрастался, пускал корни, в том числе и на территории самой Швеции.

Прежде чем обратиться к личности Паткуля, необходимо дать краткую историческую справку о Лифляндии, без которой будет трудно понять последующие события.

Первоначально Лифляндия охватывала всю Прибалтику, включая Эстонию и Курляндию. История Лифляндии (Ливонии) – это сплошная история войн, а её территория – поле жестоких кровавых битв. Уже сразу после утверждения рыцарей в стране начались внутренние распри: сначала между гроссмейстерами ордена и епископами, потом между коренными «немцами» и вновь прибывающим из Германии дворянством. Одновременно шли нескончаемые войны с Литвой, Польшей и Россией. К моменту Реформации церкви рыцарский орден настолько ослаб и одряхлел, что стал разваливаться на части. Последний гроссмейстер ордена Готтхард Келлер в 1559 году уступил Польше все земли южнее Двины, а сам получил Курляндское герцогство, находившееся также под польским протекторатом. Остальная часть Лифляндии присоединилась к Литве.

Сразу после этого в Прибалтику пришли шведы и завоевали Ревель вместе с несколькими другими мелкими городами. Польша не захотела с этим мириться, и в Лифляндии началась первая шведско-польская война. Потом в события вмешался Иван Грозный, захотевший отвоевать в Прибалтике исконные русские земли, и на следующие 150 лет Лифляндия стала яблоком раздора «треугольных» устремлений соседних государств: Польши, России и Швеции. Этот треугольная конфигурация на полтора века станет доминирующей характеристикой региона.

В 1621 году Густав II Адольф, вмешавшийся в религиозные войны Европы и сделавший из захолустной Швеции великую европейскую державу, взял приступом Ригу, а через несколько лет вся Лифляндия в качестве заморской провинции была присоединена к шведской короне. Юридически это приобретение было позже оформлено Оливским миром 1660 года, по которому Польша, сохранив в качестве вассала Курляндию, уступила Стокгольму все земли севернее Двины. Заметим, что в это же время царь Алексей Михайлович Тишайший тоже «воевал Ливонию», осаждал Ригу, но так неудачно, что два другие государства треугольника стали его противниками.

Лифляндия была завоёвана шведами, но её статус всё время оставался неопределённым. При этом прибалтийская провинция стала, можно сказать, жемчужиной всего шведского королевства, потому что давала дохода в казну не менее 1 млн. риксталеров в год, что составляло четверть всего бюджета страны. Но включить её в состав королевства никак не удавалось, потому что этому решительно воспротивились городские представительства и дворянство Швеции. С другой стороны, шведской аристократии, получившей в Прибалтике крупные земельные владения, было очень выгодно, чтобы Лифляндия так и осталась «заморской провинцией» Швеции, ибо в противном случае там нужно было отменять крепостное право, и помещики лишились бы дешёвых крепостных рук латышей, эстонцев и литовцев.

Управлял Лифляндией генерал-губернатор, назначавшийся из Стокгольма, и двое его помощников: вице-губернатор и секретарь. Город Рига выбирала собственного губернатора, т.н. ståthållare и по отношению к шведской администрации занимала довольно независимое положение. Лифляндское дворянство, насчитывавшее не более 300 семей, тоже получило от шведских королей подтверждение своим привилегиям, купленным ценой большой крови и многолетней борьбы. Выражено это было в таких неясных и расплывчатых терминах, что они послужили потом причиной частых споров и досадных недоразумений. Потомки рыцарей, к примеру, имели право с разрешения генерал-губернатора собираться на свои съезды – ландтаги, избирать на них т.н. ландмаршала и назначать с одобрения же стокгольмского представителя советников для осуществления текущих дел по управлению округами – ландратов. Судебное дело и управление округами осуществлялось в основном по шведскому образцу.

После смерти Густава II Адольфа, во времена правления его малолетней дочери Кристины, интерес к провинции в Стокгольме ослаб, чем и воспользовались немецкие «рыцари», успешно притормозив все начинания шведской администрации и постепенно восстановив свои утраченные было позиции. Не легче было и с самоуправляемой Ригой. Так что шведы, по мнению шведского историка П. Энглунда, не могли считаться ни оккупантами, ни колонизаторами.

Чтобы получить хотя бы частичное представление о том, с какими проблемами шведы столкнулись в Прибалтике, например при учреждении университета в Дерпте (Тарту). В Стокгольме рассчитывали на него в первую очередь как на инструмент для развития латышской культуры. Университет, первый в этом регионе, быстро развивался и становился популярным далеко за его пределами, в том числе у самих шведов. Местное же дворянство не только игнорировало его и не посылало туда своих детей учиться, но выступило за его закрытие. Оно полагало просвещение своих крестьян вредным, поскольку оно могло подорвать их привилегии, и добилось того, что количество местных студентов обычно не превышало 5 человек.

Здание Дерптского университета. Основан в 1632 году.

Что касается практики крепостного права, то она была жестокой – пожалуй, даже жёстче, чем в России. Местное население было полностью бесправным, безграмотным, униженным и покорным[7]. В известной степени шведская оккупация была для них благом. Настроенная более либерально, чем местные бароны, шведская администрация хоть как-то смягчала крепостнический климат провинции.

Первое предупреждение лифляндским дворянам сделал король Швеции и Польши Сигизмунд III, запустив механизм т.н. редукции, т.е. насильственного изъятия в пользу короны земель, доставшихся им ещё с незапамятных орденских времён. Король Густав II Адольф сделал все необходимые приготовления к тому, чтобы продолжить редукцию, но неожиданно пал в битве под Лютценом, и планы «пощипать» поместья лифляндцев были временно оставлены. В третий раз вопрос о редукции в Стокгольме был поднят при воинственном Карле Х Густаве в 1655 году, но пока в ограниченном масштабе: изъятию, с «учётом особенностей Лифляндии и на основе тщательного подхода», подлежали т.н. королевские и скотные дворы. В остальном же король успокоил лифляндцев и пообещал сохранить их привилегии в том виде, как они существовали ранее.

Из-за непрерывных войн и доминирующей роли дворянства в королевстве редукция всё время откладывалась, пока не наступили новые – абсолютистские – времена короля Карла XI. Поначалу молодой король вполне разрядил накалившуюся было обстановку, возникшую в Лифляндии из-за слухов о возобновлении редукции. В 1678 году он направил лифляндским баронам и рыцарям послание, в котором однозначно заверил их, что не допустит, «чтобы им каким-либо образом чинили помехи при осуществлении отцовских прав на родовые имения». Король добавил, что не одобряет решения шведского риксдага о том, чтобы распространить редукцию на Прибалтику, тем более что решением того же риксдага от 1655 года было установлено, что в завоёванных провинциях должно принимать во внимание особенности местного законодательства и управления. Лифляндскому дворянству предлагалось не испытывать никаких опасений по поводу того, что Его Королевское Величество на вопрос о редукции имеет взгляды, идущие вразрез с интересами дворянства.

Чего стоили торжественные обещания шведского короля, показало время. Не прошло и двух лет с момента их дачи, как они были вероломно нарушены. В Стокгольме был созван риксдаг, специально посвящённый проведению в жизнь редукционных установок в Лифляндии. Самих лифляндцев в Стокгольм пригласить «забыли». Риксдаг постановил «редуцировать» у дворян земли, приобретённые не только во время нахождения провинции под шведской короной, но и родовые поместья, унаследованные от праотцов! Сам король был, мягко говоря, ошарашен таким радикализмом своих «ближних» подданных, а потому попытался смягчить его, уточнив, что редукции будут подлежать земли, благоприобретённые немецкими баронами уже при шведской администрации.

Что же заставило Карла XI отступиться от своих слов? Войны. Беспрерывные войны, которые начали вести ещё его предшественники на шведском троне и которые опустошили государственную казну. А между тем, великодержавные аппетиты шведов были удовлетворены далеко не полностью. Превратить Балтийское море в Шведское и полностью контролировать Европу – таковы были планы Стокгольма. Денег на исполнение этих «наполеоновских» планов катастрофически не хватало. Подданных короля уже обобрали как липку. Где же взять ещё средства? Все в Стокгольме показали пальцами на заморские провинции Лифляндию, Померанию, Бремен-Верден и Ингерманландию. Быстро создали комиссию из 12 комиссаров, поручили им изучить ситуацию в Прибалтике, составить списки и приступить к делу.

От обеспокоенных прибалтийских баронов в Стокгольм посыпались письма, запросы, просьбы и мольбы о послаблениях. В ответ они получали холодные разъяснения, что изъятие земель будет осуществляться согласно общим правилам, и только после этого можно будет вникать в ситуацию каждого отдельно взятого помещика и дворянства в целом. Метрополия старалась создать впечатление, что редукцию будут проводить аккуратно, осторожно и внимательно. И так бы оно, возможно, и случилось, если бы генерал-губернатором в Риге оставался дряхлый Кристер Хорн. Но Хорна убрали, обвинив в излишнем потворстве местным баронам, а на его место поставили Якоба Юхана Хастфера.

Я.Ю.Хастфер был совершенно иной фигурой – король знал, кого назначить генерал-губернатором в Лифляндию в такое ответственное время. Это был человек суровый, жестокий, и бесцеремонный. Он родился в Ревеле в старинной дворянской эстонской семье, в девятнадцатилетнем возрасте вступил в войско шведов простым мушкетёром, быстро сделал офицерскую карьеру и в тридцать с лишним лет уже имел чин полковника и командовал лейб-гвардейцами и драбантами короля – самым привилегированным подразделением в шведской армии. В 1686 году, заступая на пост лифляндского начальника, он не достиг ещё и сорока лет, имел высокий гражданский чин и звание генерал-лейтенанта от инфантерии.

Я.Ю.Хастфер войдёт в историю Лифляндии и Швеции как одна из мрачных фигур того времени. Даже шведские исследователи его деяний не могут удержаться от критических замечаний в его адрес. А. Фрюкселль описывает его как «чрезвычайно храброго в потасовках, но некомпетентного, грубого, высокомерного, лицемерного и эгоистичного в других делах» человека.

Хастфер сразу взял быка за рога и во вверенной ему провинции провёл сначала земельную ревизию. Единицей измерения площади в Лифляндии считался гак[8]. За 1 гак в Лифляндии испокон веков принимали участок, достаточной для прокормления одного землепашца с парой волов. Хастфера с двенадцатью комиссарами такая расплывчатая единица не устраивала, и скоро в провинции размеры гака были установлены точно. Среди землевладельцев возник ропот недовольства, они собрали свой съезд в Риге и направили королю просьбу о послаблениях при проведении редукции. Бывшие рыцари жаловались Карлу XI на несправедливую потерю родовых имений и «покорнейше» напоминали ему о своей верной службе и о королевском обещании от 10 мая 1678 года.

В Стокгольме это послание вызвало шок и недоумение. Как! Лифляндцы осмелились оспаривать решение короля и сомневаться в его честном слове! Разъяренный Карл XI потребовал от Риги представить ему список подписавших жалобу и список отсутствовавших на съезде дворян и распорядился изменить веками существовавший в Лифляндии и Эстонии порядок льготного наследования родовых имений. Хастфер взял тут же под козырёк. В результате, кроме ужесточения условий редукции лифляндское рыцарство ничего не добилось. Но недовольство действиями метрополии нарастало.

Год спустя бароны принимали запоздалую присягу Карлу XI и в полном составе собрались по этому случаю в Риге. Опять было выработано обращение в Стокгольм с той же целью: получить уступки в вопросе о редукции. Несмотря на то, что сам Хастфер редактировал послание к королю, реакция монарха и результат были аналогичными предыдущим. Король назвал действия лифляндских баронов неразумными, а самих их – неблагодарными за всё его «мудрое королевское попечительство о лифляндских подданных». Скоро последовало решение Государственного совета Швеции о том, чтобы распространить редукцию на все земли Лифляндии, включая и те, которые были приобретены до прихода в Прибалтику шведов. На каждое изъявление недовольства в Риге Стокгольм отвечал закручиванием гаек.

Пока король выигрывал этот раунд борьбы, но попытки лифляндских баронов умилостивить короля и смягчить условия редукции ещё продолжались. Новая такая попытка выдвинула в первые ряды борьбы не известного до сих пор барона Й.Р.Паткуля.

Рассматривая вопрос о редукции в исторической перспективе, следует упомянуть о том, что она, затронув в первую очередь интересы высшего слоя дворянства, была тесно увязана с абсолютистским курсом короля Карла XI. Во времена регентства при несовершеннолетнем Карле XI высшее дворянство Швеции стало пользоваться почти неограниченной властью. В этом смысле шведская элита общества действовала вполне ортодоксально и ничем не отличалась от высшей аристократии в других странах. Как только они чувствовали слабость человека на троне, они тут же пытались прибрать часть его полномочий к себе. И в России бояре пытались ограничить власть Ивана IV, а дворяне своими «кондициями» – полномочия императрицы Анны Иоанновны.

Карл XI, достигнув совершеннолетия, взял курс на восстановление утраченной власти. В этом вопросе он нашёл поддержку у своих крестьян, купечества и духовенства, выступавших застрельщиками при осуществлении королевской редукционной программы. Редукцию Карл XI, кроме намерения пополнить опустевшую казну, попутно использовал и как инструмент для укрепления королевский власти.

Лифляндия была крепостнической провинцией, но в самой Швеции крепостничество было давно отменено, поэтому попытки некоторых шведских дворян перенести на родную почву опыт бесцеремонного и подчас жестокого обращения лифляндских баронов и рыцарей со своими крестьянами отрицательно сказывались на настроениях шведских низов метрополии. Они усматривали в этом ущемление своих пусть и ограниченных прав. «Подлые» слои шведского населения видели в баронах и рыцарях своих врагов, и короли умело пользовались этими настроениями в своих интересах.

В некотором историческом смысле редукция в Лифляндии носила прогрессивный характер, подрывая там устои феодализма. Для каждого же отдельно взятого помещика, рыцаря и барона она являлась величайшей несправедливостью, с которой мы можем лишь сравнить раскулачивание крестьян в Советском Союзе в 30-х г.г. прошлого столетия. Как бы то ни было, но вопрос о проведении редукции в Лифляндии был завязан в крепкий узел, и все попытки заинтересованных сторон его развязать только ещё сильнее его затягивали.

Потомки ливонских рыцарей верой и правдой служили шведским королям с самого начала появления шведов в Прибалтике. Не был исключением и род Паткулей. Уже дед нашего героя – Йохан Паткуль – в начале 17 столетия поступил на шведскую военную службу, но был вынужден бежать вместе со шведами в Стокгольм, когда поляки нанесли шведам поражение и прогнали их из Лифляндии. С собой Йохан Паткуль взял малолетнего сына Фридриха Вильгельма, которому было суждено увидеть свою родину много лет спустя, после того как войска короля Густава Адольфа вновь завоевали Ригу. Своё родовое имение в Кегельне (церковный приход Папендорф, между городами Вольмаром и Венденом) Фридрих Вильгельм нашёл разрушенным и разграбленным. Пока Паткули жили в Швеции, имение сменило нескольких владельцев, последним из которых был иезуитский патер.

Жить было не на что, и Фридрих Вильгельм пошёл по стопам отца, поступив к Густаву Адольфу в войско. Он прошёл с боями всю Германию, пока незадолго до своей гибели под Лютценом король не подтвердил его наследственные права на именье в Кегельне. В 1632 году ротмистр Паткуль вернулся домой, женился на Гертруде Цёге из рода Вайссенфельдов и стал «жить-поживать и добра наживать». Но с самого начала семейной жизни Фридриха Паткуля стали преследовать неудачи, имение стало предметов постоянных и непрерывных судебных исков и тяжб, и ему с трудом удавалось удерживаться на плаву. В своей округе Ф.В.Паткуль, однако, пользовался хорошей репутацией, слыл за «всеми любимого, честного, прямого и богобоязненного человека», и его даже избрали в ландраты[9]. Как всеми любимый, честный и богобоязненный человек не вылезал из судебных процессов, нам трудно понять. Е. Эрдманн, биограф Й.Р.Паткуля, и другие учёные считают, что сутяжничество в тогдашней Ливонии (и Швеции тоже) было обычным явлением.

В 1646 году умерла жена, и Паткуль женился вторично на некоей Гертруде Хольстфер, ставшей матерью героя нашего повествования. Х. Хорнборг, финский историк шведского происхождения, пишет, что если принять за истину, что почти все баронские семьи Лифляндии, в силу жизненных условий, отличались дурными характерами и наклонностями, то род Хольстферов можно было считать типичным примером такого семейства. Буйный несдержанный нрав, упрямство, непостоянство, своеволие, надменность вместо чувства собственного достоинства, вероломство постоянно сопутствовали существованию Хольстферов. Родные братья второй жены Ф.В.Паткуля, Кристофер и Клаус (один сторонник шведов, другой – поляков), презрев кровное родство, не на жизнь, а на смерть боролись друг с другом. Яблоко недалеко откатилось от своей яблони – Гертруда №2 оказалась «крепким орешком», разгрызть который не удавалось ни новому мужу, ни соседям, ни властям.

Вторая жена Паткуля была типичной дочерью своего времени. Дом лифляндского барона-помещика образца начала восемнадцатого века состоял, как правило, из одной жилой комнаты, двух подсобных помещений, сеней, кухни и кладовой. Кафельные печи и кирпичная труба были далеко не у всех, так что топили по-чёрному. Неудивительно, что многим лифляндским баронам было не до образования своих детей. Гертруда Хольстфер научилась читать, но писать не могла, и этого было довольно. Она искренно любила своего мужа и была предана ему и телом и душой, народив за двадцать лет замужества целую дюжину детей. Интересы семьи, мужа и детей были для неё превыше всего.

В 1656 году для Лифляндии кончились короткие мирные времена и небо затянуло грозовыми облаками новой войны. Шведская армия вторглась на территорию Польско-литовского государства, и пока Карл Х Густав гонялся за неподатливыми поляками по всей их обширной стране, «тишайший» царь России Алексей Михайлович нарушил Столбовский (весьма унизительный и несправедливый для России) мир и вторгся со своим войском в Лифляндию. Оставляя за собой разрушения, пожары и брошенные населением хутора и поместья, русская армия взяла города Дюнабург, Дорпат и Кокенхусен и осадила Ригу. После шестинедельного противостояния под стенами города осаду пришлось снять. К зиме русские отошли на восток, оставив в завоёванных городах и крепостях небольшие гарнизоны, чтобы следующим летом нагрянуть в Ливонию снова.

Наступление русских кое-как отбили, но в октябре под стенами Риги появилось войско литовского гетмана Гонсевского. К этому времени шведская армия во главе с королём, так и не добившись окончательной победы над поляками, ушла воевать в Данию, и оголённая в который раз Лифляндия подверглась новому нашествия поляков и литовцев. Литовцам, как и русским, крепость оказалась не по зубам, но зато подчинённому гетману генералу Комаровскому удалось завоевать Роннебург и Венден. Скоро Комаровский направил свои отряды к Вольмару.

Верховный главнокомандующий шведскими войсками в Лифляндии граф Магнус Габриэль Делагарди (де ла Гарди), свояк короля, 5 марта 1657 года послал Ф.В.Паткулю письмо, в котором призывал барона, как доброго патриота, взять на себя полномочия по координации действий военных и гражданских властей в Вольмарской округе. В августе граф пишет Паткулю благодарственное письмо за усердие, проявленное им на этом посту, и посвящает в свои планы оборонительных действий против русских. К моменту появления пана Гонсевского в Лифляндии Ф. В.Паткуль находился в своём поместье и хотел вместе с семьёй отсидеться за неприступными стенами Риги, но, получив уведомление от генерала Адеркаса о том, что все пути к Риге перерезаны противником, поспешил укрыться в ближайшей крепости Вольмаре. Это решение оказалось роковым как для самого лантрата, так и для будущего его сына Йохана Рейнхольда.

Гарнизоном в Вольмаре командовал майор Якоб Спренгпорт, немец по происхождению, недавно получивший шведское дворянство. Силы осаждённых были настолько малочисленны, что Спренгпорту для обороны крепости пришлось привлечь всё мужское население города и укрывшихся за его стенами беженцев. Правда, у Спренгпорта был шанс усилить гарнизон за счёт отступавших под ударами поляков отрядов генерала Адеркаса и полковника Толя, но заносчивый и упрямый Спренгпорт отказался им воспользоваться, сославшись на скудость провианта в городе. Он отказался открыть ворота для Адеркаса и Толя и решил оборонять город в одиночку. Оскорблённые Адеркас и Толь удалились в сторону Пернау, а Вольмар остался один на один с многочисленным противником.

Скоро в городе начались повальные голод и болезни, малочисленный гарнизон Вольмара неуклонно таял, но всё ещё держался. Ф.В.Паткуль проявил большую настойчивость и волю для укрепления духа оборонявшихся, день и ночь торчал на стенах крепости и вместе со своими сыновьями-подростками помогал отбивать атаки литовцев. Через пять дней осады Спренгпорт созвал военный совет и объявил, что положение крепости безысходно: кончились провиант, топливо и вода, гарнизон понёс тяжёлые потери – осталось всего 103 человека, способных носить оружие. Противник готовился к генеральному штурму крепости, и отразить его не было почти никаких шансов. Если поляки ворвутся в город, они, по обычаям того времени, устроят резню и грабёж. Комаровский уже три раза предлагал капитуляцию на весьма почётных для шведов условиях. Спренгпортен предлагал сжечь город и отступить в саму цитадель, которую, по его мнению, защищать будет намного легче.

Совет граждан Вольмара отклонил план коменданта крепости и проголосовал за капитуляцию. 27 октября литовско-польский отряд вступил в город. Согласно условиям капитуляции, гарнизон оставлял в Вольмаре трёх офицеров в качестве заложников, всему отряду Спренгпорта предоставлялась возможность свободного выхода из крепости и организованного отступления к Ревелю со знамёнами, двумя полевыми пушками по десять зарядов для каждой, полным вооружением для солдат и офицеров, с дымящимися фитилями и пулями во рту.[10] Гражданскому населению гарантировалась неприкосновенность, помещикам – старые привилегии, полученные ещё из рук короля Сигизмунда III. В подтверждение этих гарантий поляки выдали всем т.н. salvaguardia – охранные грамоты. Для возвращения беженцев к местам своих поселений выделялся специальный охранный конвой. Поляки явно не хотели портить отношения с населением страны, которую они хотели вновь присоединить к Речи Посполитой, и демонстрировали максимум предупредительности и внимания к их нуждам.

Между тем, выпущенный из города отряд Спренгпорта, вместо того чтобы двигаться к Ревелю, как это предписывалось условиями капитуляции, развернулся в сторону Пернау, чтобы соединиться с частями Делагарди. Возможно, это было разумным поступком с военной точки зрения, но для гражданского населения в Вольмаре это оказалось настоящей бедой. Возмущённые вероломством, с которым шведы нарушили условия капитуляции, поляки отменили все обещанные гарантии и взяли гражданское население Вольмара под охрану на правах заложников. Лантрат Ф. В.Паткуль с членами своей семьи надолго застрял в городе.

Поместье Паткулей оказалось в руках польских военных и подверглось систематическому разграблению. Восемь из его детей заболели чумой и в течение нескольких недель один за другим сошли в могилу. Та же участь выпала и на долю его слуг и домочадцев. Не было ни средств, ни сил, чтобы их похоронить. В городе нельзя было найти не только доски, из которых можно было бы сколотить гробы, но вообще не было ни кусочка дерева. Ф.В.Паткулю с трудом удалось получить разрешение поляков на посещение Кегельна и похоронить там умерших детей.

Поляки целых два года безраздельно господствовали в Лифляндии. Только Рига и Пернау – два маленьких островка – оставались во владении шведов. Австрийский кесарь выступил против Карла Х, и всем казалось, что господство шведов в Европе сломлено и что они больше никогда не появятся в прибалтийских пределах. Лифляндцы почувствовали себя брошенными своим королём и пребывали в большом смятении. Страна была разорена, и нужно было как-то налаживать жизнь. Население стояло перед дилеммой: покидать насиженные места и добираться до спасительной шведской территории или принимать присягу польскому королю. Оккупанты делали всё, чтобы правдой и неправдой убедить лифляндских баронов в том, что им следовало сделать выбор в пользу второго варианта.

В конце ноября поляки насильно собрали в местечке Хензельсхоф самых авторитетных в округе баронов и предложили им на выбор или подаваться в сторону Нарвы (в изгнание) и немедленно терять всё своё имущество и землю, или тут же принять присягу польскому королю. Ф.В.Паткуль и большинство его земляков предпочли остаться дома. После этого процесс приведения населения к присяге сдвинулся с места и принял массовый характер. Поляки организовывали свою администрацию и предложили Паткулю занять место председательствующего в местном суде. Скорее неволей, чем добровольно, Паткуль был вынужден согласиться, чтобы способствовать утверждению в провинции нового административного порядка.

Как пишет Х. Хорнборг, польское присутствие в Лифляндии, словно карточный домик, рухнуло в одночасье. Король закончил свои дела в Дании и убрал из Лифляндии слабого и нерешительного Делагарди, назначив новым генерал-губернатором энергичного шотландца графа Роберта Дугласа.

Шведский фельдмаршал Роберт Дуглас (1611—1662)

16 июля 1658 года Дуглас высадился в Риге, а уже 3 августа принудил польский гарнизон в Вольмаре к сдаче. В город вернулся печально известный майор Спренгпорт, виновный в бедах и лишениях волльмарцев, и, как ни в чём не бывало, занял пост его коменданта, в то время как Ф.В.Паткуль был арестован и переведен сначала в Ригу, а потом в Стокгольм для дознания и суда.

Паткулю предъявили обвинение в нарушении долга перед шведской короной, т.е. в измене, а двенадцать членов т.н. комиссариального суда занялись расследованием его «преступлений». С поляками сотрудничали многие, но к суду был привлечён лишь Паткуль. Почему? Тут явно не обошлось без интриг и доносов, кому-то было выгодно свалить всю вину за неудачи в войне на гражданское лицо, а самому уйти от наказания. Кому же это было выгодно? В первую очередь бездеятельному губернатору Делагарди, которого поочерёдно били то русские, то поляки с литовцами. Выгодно это было вероломному и жестокосердному Якобу Спренгпорту, выслуживавшемуся перед новым – шведским – сувереном и давшему начало целой дворянской династии в Швеции. Но история не сохранила доказательств их вины в драме лифляндского барона Паткуля[11].

Паткуль провёл в тюрьмах Стокгольма почти два года. За это время он претерпел бесчисленное множество допросов, очных ставок, судебных заседаний; чтобы оправдаться, ему пришлось писать многочисленные объяснения, просьбы, отписки и ходатайства. Медвежью услугу ему оказали польские парламентёры в Оливе, которые вели переговоры о мире со шведами и положительно характеризовали деятельность своего бывшего председателя суда в Вольмаре. В Риге допрашивали его супругу и предложили ей в помощь нанять адвоката.

– Я слишком бедна, чтобы пользоваться услугами адвоката, – с подчёркнутым достоинством заявила она суду. – Я обращаюсь за помощью к всевидящему Богу и опираюсь на полномочия, данные мне из стокгольмской тюрьмы мужем.

Показания Гертруды Паткуль были точными, ясными и исчерпывающими. В конце 1659 года ей разрешили навестить мужа в Стокгольме, где у неё родился сын, которого 27 июля 1660 года крестили в немецком приходе Св. Гертруды и нарекли именами Йохан Рейнхольд.

После смерти Карла Х в феврале и заключения с поляками Оливского мира в апреле 1660 года суд предложил Паткулю написать прошение о помиловании, что он не замедлил сделать. Его не только отпустили домой, но и восстановили во всех правах и вернули имущество.

В октябре семья вернулась в Лифляндию и обнаружила, что у Кегельна был новый владелец. Не прошло и года с момента выезда супруги Паткуля в Стокгольм, как имение было передано в другие руки и не кому иному, как самому генерал-губернатору. Роберт Дуглас не пошевелил и пальцем, чтобы уступить недвижимость законному владельцу. Реституционная грамота, выданная Паткулю в Стокгольме правительством регента при несовершеннолетнем короле Карле XI – а роль регента исполнял знакомый нам «шведский Ришелье» граф де ла Гарди, оказалась для всесильного губернатора фикцией, и Паткуль начал с ним судиться. Дело дошло до суда Свеа – наивысшей судебной инстанции, и Паткулю пришлось снова ездить в Стокгольм, платить огромные издержки и снова доказывать, что лифляндский барон не принадлежит к отряду парнокопытных и жвачечных.

В 1662 году Дуглас почил в бозе, и его вдова предложила Паткулю мировую: она была согласна уступить Кегельн за 1.500 риксдалеров – сумму, которую якобы её супруг выложил за модернизацию и «улучшение построек» в имении. Погрязший в долгах ротмистр королевской армии был вынужден брать новые займы. В 1666 году он умер, оставив жене не до конца урегулированными финансовые трудности и четверых сыновей: Мефодия в возрасте 8, Йохана – чуть старше 5, Карла Фридриха – 4 и Георга Вильгельма (Юргена) – 2 или 3 лет.[12]

Кегельн дышал на ладан – хозяйство было подорвано войной и долгами, и содержать имение не было средств. Выход из создавшегося положения был найден в форме опекунства: имение сдано в аренду, а доходы с аренды шли на выплату долгов и содержание семейства, перебравшегося в соседний хутор Вайдау, которому принадлежали расположенный рядом с церковью трактир прихода Папендорф и доля от доходов с рыбной ловли. Это всё, на что могла рассчитывать Гертруда Паткуль после смерти мужа.

Опекуном четырёх сыновей мадам Паткуль был назначен ротмистр Отто Фридрих фон Фитинхоф, кузен Ф.В.Паткуля, местный богач и кредитор, обеспокоенный в первую очередь собственными доходами, а не благосостоянием бедной семьи Паткулей. Понятное дело, что отношения с опекуном у вдовы не сложились сразу: сказывался её независимый характер и неукротимый нрав, особенно развившийся после смерти мужа. Ещё более глубокую неприязнь вдова стала питать к арендатору Кегельна ротмистру фон Тизенхаузену, с которым она, по словам Фитинхофа, вступила в открытую войну. Она никак не могла примириться с тем, что в её родной Кегельн вселился чужой человек!

Гертруда Паткуль предъявила арендатору претензии на клочок земли с посевами ржи. Однажды она в сопровождении пяти батраков-поляков, вооружённых шпагами и пистолетами, появилась в Кегельне и учинила перед окнами Тизенхаузена настоящий дебош со стрельбой и руганью. Ротмистр счёл за благо не высовываться из дома, но на следующий день на хулиганские действия вдовы пожаловался пастору. Лучше бы он не делал этого! На очной ставке в пасторском доме разгневанная Паткульша заявила, что пусть Тизенхаузен «подавится её рожью», а её слуги всё равно «загонят ему пару пуль под кожу».

В следующие рейды в Кегельн она то вылавливала из пруда рыбу, то на ячменном поле срезала на корню весь урожай, то устраивала другие пакости Тизенхаузену, который был вынужден обратиться в Дорпатский суд и привлечь разбушевавшуюся вдову к ответственности. Но всё это для вдовы Паткуль было как с гуся вода, она продолжала терроризировать всю округу и даже покусилась на самого пастора Йоахима Карлштадта: ей не понравилась его проповедь, в которой тот пытался урезонить её и призвать к миру. В подпитом состоянии она нанесла короткий, но результативный визит в дом к служителю церкви и изрядно отколотила его вместе с женой и домочадцами. Во всех этих рейдах мадам Паткуль активное участие принимали её малолетние сыновья. Опекунскому совету она также доставляла массу хлопот своими претензиями и жалобами на то, что с арендованного поместья недостаточно получает прибыли.

Мы описываем все эти эскапады мадам Паткуль с одной только целью, а именно: показать, каковы были нравы в тогдашней Лифляндии, с кого подрастающие сыновья могли брать пример и от кого они получили такую наследственность. И Йоханн Рейнхольд, предмет нашего повествования, и его брат Карл сполна получили от матери и буйный, несдержанный, горячий темперамент, и дерзкий, колючий, вспыльчивый, гневливый характер, который им в будущем будет сильно вредить. Молодой Йоханн Рейнхольд в письме к своему опекуну как-то писал, что «ругань и проклятия льются из уст матери нескончаемым потоком и что своих детей посылает то к дьяволу, то на виселицу». Ужасное пожелание, пишет Е. Эрдманн, если вспомнить о том, как кончил свою жизнь автор этих строк.

Казалось бы, у такой грубой и полуграмотной женщины, как Гертруда Паткуль, далёкой от таких категорий, как учение, знания или благонравие, должно было вырасти потомство распущенных хулиганов и неисправимых лоботрясов[13]. Тем не менее, будучи вряд ли хорошей воспитательницей, она сумела снабдить их необходимыми знаниями и пустить в жизненное плавание с каким-то багажом. Особенно много получил Йоханн Рейнхольд, самый способный и ставший старшим после смерти Мефодия. В программу его домашнего обучения, согласно веяниям времени, мать включила в первую очередь теологию – науку, которой наш герой, несмотря на страстное увлечение политикой, будет владеть на профессиональном уровне. Естественно, много времени уделялось также родному немецкому языку. В частности, сын много занимался риторикой, которая в последующей карьере очень и очень ему пригодилась. Потом шли латынь, французский и шведский языки, которыми Йоханн Рейнхольд тоже овладел в совершенстве. Не последнее место в обучении молодого барона занимали также история, география, математика, логика, основы этики. Так что наш герой не мог пожаловаться на свою мать: несмотря на бедность и скудость средств, она дала ему если не отличное, то вполне приличное образование.

В 1675 году фрау Паткуль вышла вторично замуж за отставного шведского ротмистра Хайнриха Мюллера (в шведском варианте Мёллер), успевшего прослужить и в польской, и в русской армии. Спустя два года после женитьбы Мюллер взял на себя управление опустевшим хутором Вайдау.

К этому времени Йоханн Рейнхольд, сразу после конфирмации, вслед за братьями, в возрасте 17 лет покинул дом и отправился учиться в Германию. О его учёбе в Германии известно очень мало: в июле 1677 года он записался в Кильский университет, известный своими теологическими изысканиями. Кроме того, Паткуль начал заниматься фехтованием, о чём он сделал собственноручную запись в журнале учителя фехтования 17 сентября 1677 года. И это всё, если не считать, что его современник и восторженный поклонник Кристьян Кельх называет лифляндца прилежным студентом. Он писал, что прилежный студент сосредоточился в основном на языках и юриспруденции и что во время учёбы он много путешествовал по Германии. Впрочем, последнее сомнительно, ибо для путешествий у Паткуля вряд ли было достаточно средств. Опекун Фитиннгхоф посылал ему в Киль небольшие суммы, так как экономическое положение семьи всё ещё было не слишком хорошим.

В 1680 году Паткуль возвратился из Германии домой и, будучи совершеннолетним, занялся оформлением на себя своей собственности, состоявшей из шести отцовских поместий в приходе Папендорф: в уже упомянутом Кегельне, затем в Подземе, Бальтемойзе, Розенблатте, Фиттингхофе и Вайдау. Согласно закону, Паткуль мог претендовать лишь на одну треть этой собственности, но как старший брат решил взять управление всей собственностью на себя и исключить из наследства как младших братьев Карла и Юргена, так и сводных трёх сестёр от первого брака отца. Он был настоящим сыном своей матушки, и в его жилах преобладала кровь Хольстферов, а не Паткулей.

Сначала надо было получить полный отчёт об управлении собственностью от ненавистного опекуна Фитингхофа. Выяснилось, что документация велась опекуном с большими нарушениями, и Паткуль подал на него жалобу генерал-губернатору Кристеру Хорну. Фитингхоф, без зазрения совести пользовавшийся безграмотностью Гертруды Паткуль, был неприятно удивлён упорством и юридическими знаниями её сына и занял круговую оборону. Коса нашла на камень. Разгорячённый Паткуль во время очередного съезда рыцарства вызвал дядю на дуэль. Случилось это в общественном месте, в пивной, при большом стечении народа. Такое неуважение к старшим шокировало присутствовавшее общество, и генерал-губернатору пришлось привлечь Паткуля к ответственности, наложив на него штраф.

Паткуль заключил соглашение с братьями и сёстрами о выдаче им компенсации за уступленную долю в наследстве отца. Сёстры и Юрген в общем-то не возражали против предложенных им условиях, но Карл выступил с категорическим протестом, полагая, что старший брат его обманывает. Он заявил, что соглашение, предусматривавшее выплату компенсации за отказ от наследства отца по частям, нарушало его права, и потребовал удовлетворения. Йохан Рейнхольд претензии брата отвергал. Вспыхнула вражда, перешедшая в открытое противостояние, которое могло бы сравниться лишь с вышеописанной войной между их предками по матери, братьями Хольстфер. Карл, уступавший брату и в уме и в знаниях, не уступал ему ни в чём другом, он был сыном своей матери и вёл себя вызывающе дерзко и эмоционально. То он вызывал Йоханна на дуэль, то устраивал засады, то во всеуслышание грозил его убить и, кажется, даже нанимал для этих целей наёмного убийцу. В конце концов, Йоханну Рейнхольду надоело прятаться от братца, и он с помощью друзей и знакомых вступил с ним в переговоры и заключил новое соглашение, устроившее обе стороны. После этого борьба на какое-то время прекратилась, но последствия неприязненных отношений с Карлом через несколько лет отзовутся и доставят Йохану Рейнхольду массу неприятностей.

Вступление в имущественные права стоило Йохану Рейнхольду больших расходов, бесконечные судебные тяжбы с опекуном (подряд три процесса) и братом тоже стоили не дёшево. Рассмотрение дела переносилось в Стокгольм, и ему пришлось туда не раз ездить и хлопотать о благополучном исходе.

Тяжба с Фитингхофом закончилась, кажется, не в пользу Паткуля, конца её не было видно, и о судьбе её может знать лишь богиня Клио, если ей вообще было дело до такой мелочи. Чтобы расплатиться с долгами, часть приобретённой недвижимости Йохану Рейнхольду пришлось заложить. Впрочем, юный барон не унывал, он был не из тех, кто пасует перед трудностями и опасностями. Он смело смотрел жизни в лицо и, кажется, даже сам искал их. Паткуль, ассистируемый неутомимой матушкой, с большим энтузиазмом ввязывался в судебные разбирательства, которые так любил его батюшка и которые были так типичны для Лифляндии того времени.

В ходе процесса с опекуном раскрылась неприятная и болезненная для самолюбия Паткуля вольмарская история с отцом: фон Фитингхоф в пылу гнева и злости, не найдя весомых аргументов против оппонента, как-то кинул ему в лицо обвинение в том, что тот является сыном предателя. Это, конечно, был удар ниже пояса, и простить такое Паткули не могли и не умели. Напоминание о тяжкой участи отца вряд ли способствовало формированию у Йохана Рейнхольда особого пиетета к стокгольмским чиновным людям и, в особенности, к королевской власти. Такая обида не прощается и до поры до времени тлеет в душе негасимой искоркой, чтобы потом, при других обстоятельствах, вспыхнуть ярким непримиримым пламенем ненависти. Несправедливое обращение с отцом навсегда повисло тяжёлой тенью над жизненным небосводом Паткуля.

В остальном жизнь молодого барона и новоявленного собственника протекала в русле установившихся традиций и обычаев: визиты к соседям, посещение церковных служб, сходки в пивных, веселое времяпровождение в обществе сверстников в свободное время, спорадические занятия хозяйством. И, разумеется, судебные тяжбы! Даже на фоне того сутяжного времени Йохан Рейнхольд Паткуль резко выделяется страстью к судебным процессам – видно, ему не терпелось апробировать на практике приобретённые правовые знания.

Ещё не кончилась тяжба с опекуном и братом, как Паткуль втягивается в новое скандальное дело, ярко характеризующее феодальные нравы лифляндского общества конца семнадцатого века. Эбба План, служанка Паткуля, в 1682 году, не испросив разрешения господина, обручилась с портным Михелем Фоссом. Когда барон узнал об этом, он самым жестоким образом избил девушку и запретил ей выходить замуж. Тогда Эбба сбежала в Папендорф, чтобы вместе с женихом искать защиту у пастора Баума. До венчания дело не дошло, потому что Паткуль потребовал от пастора вернуть ему обратно «его собственность», и пастор Баум ничего не мог с этим поделать – барон находился в своём праве. Эббу вернули, но не одну: Паткуль приказал схватить также и Фосса, доставить его в Кегельн, заковать в цепи и хорошенько наказать обоих.

Пастор Баум пожаловался генерал-губернатору, тот передал жалобу в суд и послал освобождённого к тому времени Фосса к Паткулю с приказом вернуть ему отобранные при аресте вещи. (Заметим, что по поводу жестокого обращения с Эббой План генерал-губернатор и пальцем не повёл). И что же лифляндский барон Паткуль? Паткуль приказал связать Фосса по рукам и ногам и собственноручно избил несчастного жениха так, что тот после этого харкал кровью. На охранную грамоту губернатора он просто наплевал.

Фосс, отчаявшись найти справедливость у лифляндских властей, обратился за помощью к королю. Забегая вперёд, скажем, что таких обращений с его стороны было в общей сложности три, король приказывал разобраться, суды «разбирались», но дело тянулось аж до 1693 года, когда, наконец, суд в Пернау приговорил Паткуля к штрафу в пользу пострадавшего в размере 100 риксдалеров, обязал его вернуть отобранные у Фосса 11 лет тому назад вещи и заплатить судебные издержки. Напрасные усилия! Паткуля уже не было в пределах шведского королевства – он находился в бегах в соседней Курляндии.

Е. Эрдманн оправдывает своего героя, ссылаясь на существовавшие в то время нравы и обычаи. «По отношению к своим подданным он не испытывал никаких гуманных или социальных обязательств», – пишет он и продолжает: —«Это не является какой-либо специфической чертой характера Паткуля, а показывает его как сына своего времени». Время, конечно, было жестокое, но не все же помещики были такими сынами своей эпохи. Именно специфические черты характера Паткуля – вспыльчивость, дерзость, гневливость – делают его не совсем обычным представителем класса лифляндских феодалов.

При всей своей активности и занятости публичной жизнью, Паткуль, однако, не бросает занятий по самостоятельному расширению своего кругозора и углублению полученных в Германии знаний. В отличие от своих сверстников, он много читает, в его библиотеке появляются книги по юриспруденции и религии, по военному праву и истории, по языкам и естественным наукам, по медицине и сельскому хозяйству. Он завязывает знакомство с папендорфским пастором Людекусом, и, несмотря на разницу в их возрасте, характере и наклонностях, знакомство это перерастает в прочную дружбу. Через несколько лет пастор Людекус станет чуть ли не единственным и самым стойким его политическим единомышленником и разделит с молодым Паткулем все тяготы этого единомыслия.

В эти предгрозовые годы незаурядная личность, яркий характер и глубокая осведомлённость Паткуля во многих отраслях знаний становятся предметом широкой известности в округе и за её пределами. Эта популярность поможет ему потом выдвинуться в первые ряды лифляндского дворянства и возглавить борьбу со Стокгольмом за отмену редукции.

Е. Эрдман пишет, что если вспомнить о жизненном пути Паткуля, то вызовет удивление, как бездумно растрачивал он в юности свои задатки и таланты на всякие недостойные его умственного уровня судебные тяжбы, мелочные ссоры и постыдные потасовки. Немецкий биограф полагает, что Паткуль мог бы достичь невиданных высот в своей жизненной карьере, будь он более целеустремлён в самом начале своего пути. Возможно, что так оно и есть, и Эрдман прав в своём предположении. Но тогда Паткуль не был бы той колоритной исторической фигурой, тем неистовым лифляндцем, который поставил перед собой почти нереальную задачу, трагически склонив под её тяжестью свою голову на плахе, но до конца оставшись верным своему долгу и призванию.

Сохранился портрет Паткуля, относящийся к этому времени. Он сделан примерно в 1692 году на обратной стороне игральной карты и изображает голову Паткуля. На нас смотрит одухотворённое, мужественное, но бледное воодушевлённое лицо ещё молодого мужчины (Паткулю в это время было 32 года). Ярко выраженный подбородок, прямой узкий нос, голубые строгие и пытливые глаза, покрытые тёмно-русыми густыми бровями, и небольшие тонкие усики придают всему облику барона неподражаемую дерзость и привлекательность.

Тот самый портрет.

Паткуль неуклонно шёл к банкротству: ни заложенные имения, ни доходы с Кегельна – ничто не могло покрыть его долгов, выросших вместе с унаследованными от отца долгами до рекордной суммы в 18 тысяч риксдалеров. В роли спасителя выступил Йохан Даниэль Ройтер, любекский купец, обогатившийся на торговле лифляндским зерном, а потом и сам занявшийся сельским хозяйством. Всем был известен его особняк на рижской улице Маршталльштрассе с фронтоном, украшенным именным шифром, – особняк, простоявший до времён первой мировой войны. Ройтер по рекомендации губернатора Хастфера в 1691 году за особые заслуги перед шведской короной получил дворянство, и был самым могущественным магнатом в Прибалтике. Карл XI, которому высшее дворянство присвоило кличку «крестьянского короля», чтобы ослабить оппозицию из числа лифляндского рыцарства, избрал политику «облагораживания» прошведски настроенных патрициев Лифляндии, чтобы найти в них твёрдую опору в будущем.

Большой любовью у баронов «торгаш» Ройтер не пользовался, но деньги у него одалживали, а он им не отказывал. И это было главное, что в нём притягивало. Уже в 1684 году Паткуль заложил Ройтеру Кегельн за 5 тысяч риксдалеров. Когда Паткуль находился в Стокгольме по делу опекунства, Ройтер прекратил выплату ему денег, сославшись на то, что ввиду предстоящей редукции Паткуль вряд ли имел право закладывать своё имение. Процентщик рекомендовал барону заручиться именным королевским подтверждением на залог. Трудно сказать, как Паткулю удалось получить от короля разрешение на залог имения, но известно только, что деньги от Ройтера скоро стали поступать снова.

Таков был Паткуль, умевший добиваться своих целей и способный находить поддержку у сильных мира, когда было нужно. Кроме упрямства и упорства в достижении поставленных целей, надо было обладать каким-то неотразимым магнетизмом и обаянием, способным внушать доверие. Судя по всему, Паткуль в совершенстве владел способностями располагать к себе людей и добиваться от них того, что ему было нужно.

Брат Карл время от времени напоминал о себе требованиями ускорить выплату положенной ему компенсации, и Паткуль был вынужден снова и снова обращаться к Ройтеру за деньгами. В 1686 году его долг перед купцом достиг 10 тысяч риксдалеров, а Карл не получил и половины того, что полагалось ему по мировому соглашению. В воздухе постоянно носились слухи о скорой редукции, и Ройтер решил больше не рисковать, прекратив давать Йоханну Рейнхольду деньги в долг. Отсутствие возможности продолжать выплату Карлу денег лишь увеличило и без того глубокую пропасть, разделившую братьев. Ссылку Йохана Рейнхольда на предстоящую редукцию Карл воспринимал как «лапшу на уши». К тому же у Карла сгорело от пожара именье, и он настойчиво требовал денег. С большим трудом Йохан Рейнхольд уговорил Ройтера одолжить ему 2 тысячи риксдалеров, чтобы откупиться от брата.

Настало время серьёзно подумать о хлебе насущном. Вспомнив о своём юридическом образовании, Паткуль подал прошение на занятие места асессора в Дорптском суде. Суд решил, однако, дать ему более высокую должность и запросил на этот счёт королевскую санкцию. Пока шло время, Паткуль передумал идти по юридической линии. Он решил следовать традиции своего рода и поступил в армию. Благодаря активной поддержке Хастфера, он получил чин капитана в эстонском пехотном полку (впоследствии полк имени Хастфера). Обстоятельства сближения Паткуля с генерал-губернатором остаются за скобками истории, не исключено, что Паткуль где-то и когда-то произвёл на Хастфера благоприятное впечатление. Возможно, за него замолвил словечко влиятельный Ройтер, который, кстати, опять снабдил молодого капитана деньгами на обзаведение обмундирования и другого офицерского «хозяйства». И Паткуль переезжает в Ригу – город с надменными чиновниками и купцами-толстосумами, который он не любил и никогда не полюбит.

В 1688 году скончался отчим Хайнрих Мюллер, оставшийся должным пасынку 4,5 тысячи риксдалеров. Наличных средств у родственников Мюллера не оказалось, и опекунский совет предложил Йохану Рейнхольду в счёт этого долга получить родовое имение умершего в Линдене. Паткуль, несмотря на стеснённое финансовое положение, «из должного уважения» к матери передаёт Линденхоф в её пожизненное владение, одновременно отказываясь от получения процентов с долга Мюллера. «Это был, несомненно, красивый жест со стороны обычно жадного до денег человека», – замечает Х. Хорнборг в своей биографии Паткуля.

Итак, Йохан Рейнхард Паткуль, самый молодой капитан шведской армии в Лифляндии, начинает свою новую жизнь в Риге. Читатель уже заранее предвкушает новые трудности для героя и на армейском поприще, и не ошибётся: спокойная жизнь не по нему. Там, где Паткуль, вспыхивают страсти, воздух наполняется шумом бури, запахами грозы и раскатами грома. Соблюдать дисциплину, уважать начальство, подчиняться ему – разве можно такое представить у вновь испечённого офицера? Крут по отношению к подчинённым, полон иронии и сознания превосходства по отношению к равным по званию и к начальству – вот модель его поведения в армии. Из русской истории мы знаем, что высокомерие, надменность всегда были отличительными чертами прибалтийских немцев, но теперь мы знаем, что эти черты проявлялись не только по отношению к представителям «лапотной» России. Конфликты с окружением начались у Паткуля с первых же дней службы, но о них мы поговорим потом, а пока обратимся к более приятным вещам – любви, не такой уж частой гостье в доме Паткуля.

В Риге Йохан Рейнхольд стал снимать квартиру в доме королевского рентмейстера Конрада Лангхара, которого незадолго до этого возвели в дворянство и присвоили фамилию фон Линденштерн. Он пользовался у Линденштернов полным пансионом и благосклонностью старшей дочери Гертруды[14]. Ничто человеческое капитану шведской армии было не чуждо, и он отчаянно влюбился в Гертруду и, возможно, женился бы на ней, если бы иначе сложились обстоятельства. Гертруда Линденштерн отличалась сильным ровным характером и большой привязанностью и верностью по отношению к Паткулю. Чтобы спасти любимого от угрожавшей ему опасности, она, не задумываясь, шла на риск. Когда он в 1694 году отъехал по делам в Стокгольм, то она часто писала ему нежные письма, на которые Паткуль в самых нежных тонах отвечал ей.

В Риге ползли слухи, что тёплые чувства к Гертруде испытывал ещё один мужчина, носивший фамилию… Хастфер. Да-да, воздыхателем юной рентмейстерской дочки был не кто иной, как сам генерал-губернатор Лифляндии. Это ещё одна ниточка, странно связавшая барона Паткуля с человеком, сыгравшим в его судьбе не последнюю роль.

Якоб Йохан Хастфер (1647—1695), губернатор Лифляндии с 1687 по 1695 год.

Согласно более поздним слухам, Гертруда фон Линденштерн генерал-губернатору предпочла капитана – отсюда та неприязнь, которая возникла потом между обоими влюблёнными. О превратностях этого любовного треугольника известно очень мало. Последнее прямое упоминание об этом мы находим уже после смерти Паткуля, в воспоминаниях шведского пастора Хагена, причастившего его накануне казни. Затронув в разговоре имя Хастфера, Паткуль якобы сказал Хагену: «Поскольку мы с ним разошлись из-за одной особы женского пола, которую оба любили, то он начал меня с того же часа преследовать и стал самым ярым моим врагом в лифляндском деле».

Паткуль был искусным мистификатором, но вряд ли он занимался этим искусством за несколько часов до смерти. Так что в данном случае ему, пожалуй, можно верить.

Но вернёмся к армейской службе Паткуля.

Где-то через год, осенью 1688 года, его подчинённый лейтенант Вэссман заявил на своего начальника в трибунал жалобу. Согласно показаниям лейтенанта, тот грубо нарушал устав службы, избивал рядовых солдат и задерживал им жалованье. Жалобу лейтенанта подписала чуть ли не вся рота Паткуля. Но Паткуль нисколько не пострадал: в шведской армии была жёсткая дисциплина, действия Вэссмана трибунал расценил как групповое неповиновение, чуть ли не бунт и строго осудил его. Если Паткуль радовался такому исходу, то не долго: скоро он сам окажется в положении Вэссмана и узнает всю глубину унижения, в которое поставит его служба.

Полковник Йохан фон Кампенхаузен, командовавший эстонским полком, с самого начала был против кандидатуры Паткуля на должность командира роты, но был вынужден уступить под нажимом всесильного патрона полка генерал-губернатора Хастфера. Поведение капитана не вызывало у полковника приятных эмоций, и к лету 1689 года между ними произошло первое открытое столкновение. Немец фон Кампенхаузен, родившийся в Швеции и получивший дворянство всего лишь в каком-то 1675 году, в глазах потомственного рыцаря Паткуля был выскочкой и плебеем. Не будучи обременённым сдержанностью, Паткуль открыто высказывал своё презрительное отношение к начальнику. Кампенхаузен, со своей стороны, тоже делал всё, чтобы служба капитану не казалась мёдом.

В конце концов, Паткуль не выдержал и подал на Кампенхаузена жалобу исполнявшему обязанности губернатора барону Эрику Соопу (Хастфер был в отлучке). В жалобе командир роты написал, что подвергается со стороны командира полка несправедливому преследованию, и что если ему и дальше придётся терпеть такое положение, то считает дальнейшее служение королю несовместимым с честью. Вице-губернатор Сооп был бледной фигурой на фоне своего начальника Хастфера. Робкий, осторожный администратор, он, судя по всему, не принял никаких радикальных мер по жалобе Паткуля, и положил её под сукно. Дело затягивалось и покрывалось пылью. Чем бы всё это закончилось, сказать трудно, но тут события вокруг Паткуля развернулись таким образом, что столкновение с Кампенхаузеном отступило на задний план. Паткуль стоял на пороге большой политики и уже больше не принадлежал самому себе. Политика оказалась его настоящим призванием.

«Компетентный и проницательный, бесцеремонный, беззастенчивый и неустрашимый, ловкий стилист и учёный юрист, полный неиссякаемой энергии и активности, упрямо цепляющийся за всё, что считал правым или целесообразным, он был словно создан для захватывающих и опасных игр большой политики», – пишет Х. Хорнборг в своей книге «Заговорщик Йохан Рейнхольд Паткуль» и замечает, что внешним толчком для новой и последней страсти лифляндца в первую очередь послужили постоянная неустроенность жизни, надвигающаяся редукция имений и несправедливое отношение шведов к отцу.

Cтроптивый лифляндец

В 1689 году под редукцию попали пять шестых всех помещичьих угодий. Граф Хастфер неуклонно и последовательно проводил в жизнь предписания короля и риксдага. Правда, Стокгольм разрешил лифляндским баронам на отчуждённых в пользу государства землях продолжать заниматься сельским хозяйством на правах арендаторов, но у многих и на это средств не было, и в их рядах зрело недовольство. Недовольных было много, но желающих выступить открыто против короля не оказалось. Каждый думал о своей безопасности и о безопасности членов своей семьи. Разговоры и споры шли в основном в стенах своих родовых домов, в кругу друзей и родственников, реже в публичных местах. Одним словом, редукция была у всех на устах, но дворянству не хватало лидера, который бы открыто и решительно выступил с какой-то дельной программой и повёл их за собой.

Не удивительно, что тридцатилетний Паткуль, всего лишь один раз, в 1688 году, выступивший на съезде рыцарства, вдруг попадает в центр внимания своих отчаявшихся земляков и становится во главе борьбы за их привилегии и права. Бесстрашие, широкий кругозор, начитанность, убедительная аргументация, смелость мысли, радикализм – всё это импонировало окружению, особенно молодым представителям дворянства, и способствовало внезапному, но вполне закономерному выдвижению Паткуля в первые ряды противников ненавистной редукции.

Конечно, молодому дворянину не могло не льстить признание его способностей со стороны общества, но не только честолюбие руководило Паткулем в занятии им ведущей роли в вопросе о редукции, как пишут некоторые его биографы. В частности, швед Отто Шёгрен пишет, что его собственная недвижимость редукции не подлежала. Во время одного из своих наездов в Стокгольм ему удалось получить освобождение от конфискации земли в Кегельне, так что главной мотивацией его действий в этот период было искреннее желание послужить обществу и, конечно, «насолить» шведским властям в Стокгольме. Об этом свидетельствует поведение Паткуля в эти роковые для него дни.

В феврале 1690 года в Риге был созван очередной ландтаг. Дворянство округа Венден предложило Йохана Рейнхольда на пустующий пост дворянского маршала, но он отказался, и вместо него ландмаршалом был выбран Штрайф фон Лауэнштайн. Зато Паткуль согласился войти в комиссию, занявшуюся кодификацией и проверкой привилегий лифляндского дворянства. Затем на съезде были выбраны депутаты, которые должны были поехать в Стокгольм и передать королю послание, напоминавшее о правах лифляндского рыцарства. Выбор пал на Паткуля и ландрата Тизенхаузена, но поскольку Тизенхаузен был действующим чиновником и не мог оставить свой пост, Хастфер отклонил его кандидатуру, и вместо него был выбран барон Густав Леонхард фон Будберг.

Паткуль тоже пытался отказаться от почётной и ответственной миссии, сославшись на службу в армии (как офицер рижского гарнизона он без особого разрешения не мог отлучаться со службы далее, чем на 2 мили от города), но ландмаршал Лавенштайн тут же отправился во дворец к губернатору и без всяких препятствий получил разрешение Хастфера на то, чтобы Паткуль смог выполнить волю ландтага. Участникам съезда очень хотелось, чтобы их права в Стокгольме защищал Паткуль: съезд даже пошёл на увеличение суточных денег для депутатов с 12 до 14 риксдалеров, когда Паткуль высказал сомнение в достаточности назначенной суммы.

С самого начала на пути депутации ландтага возникли препятствия. Первое из них носило процедурный характер: Паткуль и Будберг требовали, чтобы в комплект документов, представляемых вниманию Стокгольма, включили гарантийное письмо короля Сигизмунда Августа от 1566 года, но секретарь ландтага Шульц, который должен был сопровождать депутатов в Швецию, выступал против этого. Дело в том, что оригинал письма пропал, и предпринятые поиски ящика, в котором хранился драгоценный документ, окончились безрезультатно. Пропала и заверенная когда-то губернаторами де ла Гарди и Хорном копия письма. Она, по некоторым предположениям, была сожжена русскими во время их похода в Ингерманландию в 1656 году. Имевшуюся в распоряжении депутатов незаверенную копию, по мнению Шульца, в качестве полноправного юридического документа рассматривать было нельзя. Поведение секретаря так возмутило дворян, что они единогласно отставили его кандидатуру от «загранкомандировки», а его секретарские функции поручили исполнять Паткулю. Как выяснится позже, Шульц был прав в своих сомнениях, но ландтаг и депутаты Паткуль с Будбергом больше руководствовались эмоциями, нежели трезвым анализом.

Паткуль с Будбергом готовили документацию и на внеочередном августовском съезде дворян в Дорпате участия не принимали. Каково же было изумление участников ландтага, когда им зачитали письмо Паткуля о том, что он должен сложить с себя депутатские полномочия, потому что Совет города Риги и Старший королевский фискал – высший юрист-чиновник – обратились к графу Хастферу с требованием запретить ему выезд за пределы Лифляндии. У Паткуля, как всегда, «в запасе» оставалась ещё одна серьёзная причина, препятствующая его поездке в Швецию.

А случилось то, что Паткуль снова дал волю своему буйному темпераменту и попал под суд. В мае 1690 года Паткуль был в гостях у барона фон Менгдена в его имении Густавсхольме в предместье Риги. Гостей было много, среди них оказался и финансовый туз и покровитель Паткуля Йохан Ройтер. Паткуль, возбуждённый алкоголем и плотным обедом, рассказывал о том, как Совет Риги нечестным путём пытался «оттяпать» участок земли у какого-то помещика. Ройтер вмешался в разговор и заметил, что утверждения Паткуля не соответствуют действительности, и посоветовал ему попридержать язык. Неожиданно для всех Паткуль схватил Ройтера за волосы, выдрал целый клок из его поредевшей шевелюры и удалился прочь. Инцидент вызвал невиданный переполох в Риге и его окрестностях. Покуситься на уважаемого человека, хотя ещё и не дворянина, но твёрдого кандидата для выдвижения в дворяне – это было выше всякого понимания. К тому же Паткуль поставил на карту важную дипломатическую миссию, которую ему поручил ландтаг. И ради чего? Ради того, чтобы удовлетворить свою глухую и долго зревшую неприязнь к человеку, в унизительной и долгой зависимости от которого он находился все эти годы?

Биографы Паткуля почти единодушно склоняются к мысли, что виноват во всём несдержанный характер Паткуля: мол, несмотря на свой внешний лоск, изящные манеры и образование, в глубине души он оставался обыкновенным балтийским ландъюнкером, с ног до головы опутанный сословными предрассудками. Против такой общей оценки Паткуля возразить трудно, но к вышеописанной ситуации она вряд ли применима. Во-первых, повод для подобной возмутительной выходки практически отсутствовал. Во-вторых, физическое и душевное состояние Паткуля, судя по обстоятельствам случившегося, было отнюдь не критическим. Всё это было похоже на какую-то демонстрацию. Демонстрацию чего? Закрадывается законное подозрение: уж не намеревался ли он пойти на попятную и отказаться от депутатских обязанностей? Не прислушивался ли он к голосу провидения, предупреждавшего об опасности, подстерегавшей его в Стокгольме? Как бы то ни было, однозначных и внятных свидетельств тому, чем руководствовался Паткуль, выдирая клок волос из причёски Ройтера, история нам не оставила, и мы можем только гадать на этот счёт.

С Ройтером Паткулю устроили мировую: 2 августа в присутствии шести свидетелей в церкви в письменной форме Паткуль попросил у купца прощения. Хуже было с рижским Советом, успевшим уже начать против Паткуля судебный процесс. Как ни странно, у деятелей ландтага все эти эскапады депутата никаких подозрений по поводу его пригодности к ответственному поручению не вызвали. А если это кого-то и смутило, то вряд ли бы они стали лишать его депутатских полномочий. Все были в душе удовлетворены тем, что самим им в Стокгольм ехать не надо и представать пред грозные очи Карла ХI не понадобится

Генерал-губернатор Хастфер инцидент с Ройтером попытался использовать в целях удаления Паткуля от дела. Вероятно, уже тогда проницательный эстонец почувствовал исходящую от Паткуля угрозу безопасности государству. Но съезд во главе с маршалом так настойчиво обхаживали графа и так убедительно доказывали, что без Паткуля направлять делегацию к королю не было никакого смысла, что Хастфер вынужден был пойти на уступки. Ландтаг собрал деньги и внёс за Паткуля залог в суд, после чего королевский фискал снял свой запрет на выезд, но при условии, что по возвращении из Швеции суд над Паткулем возобновится.

Перед самым отъездом из Риги Хастфер потребовал показать ему готовые документы, а когда обнаружил среди них копию резолюции короля от 1678 года, в которой монарх обещал не затрагивать права лифляндских дворян и от которой потом отошёл, то потребовал её убрать. Возник спор, а спорить с Паткулем было трудно. В конце концов, договорились, что спорный документ поедет в Стокгольм отдельно от подготовленного комплекта, а не в качестве официального приложения к нему. Все эти, на первый взгляд, мелочи в то время носили принципиальный характер, и от их соблюдения или игнорирования мог зависеть успех всей миссии. Хастфер, вероятно, был прав в том, чтобы не показывать Карлу ХI упомянутый документ и лишний раз не раздражать его напоминанием о нарушении собственных обещаний.

Граф Хастфер ехал вместе с Паткулем и Будбергом.

Карл ХI потребовал, чтобы генерал-губернатор лично присутствовал на предстоящих слушаниях дела о привилегиях лифляндского дворянства. 12 октября 1690 года корабль с лифляндским генерал-губернатором и депутацией ландтага на борту бросил якорь в виду Старого города. Депутацию в Стокгольме ждали и встречали с соблюдением всех протокольных правил. 15 октября Хастфер в своей коляске отвёз Паткуля и Будберга в королевский дворец, где депутаты вручили Карлу ХI свои полномочные грамоты. Аудиенция по установившейся традиции сводилась к заверениям неиссякаемой верности и послушания рыцарства своему королю и к обещанию последнего рассмотреть их просьбы «с милостью и благосклонностью».

Депутаты в первый раз видели своего короля. Перед ними появился человек некрупного телосложения со свисающими длинными неухоженными волосами, подчёркивающими и без того узкий лоб суверена. Длинный крючковатый нос, острый подбородок, несоразмерно полные и красные губы, «хромая» речь – даже на привычной для него церемонии король заикался – произвели на них довольно неприглядное впечатление. Но за заурядным внешним видом депутаты почувствовали железную волю абсолютного распорядителя и вершителя человеческих судеб.

Карл XI (1655—1697)

После аудиенции у короля депутация нанесла визит королеве-матери Хедвиг-Элеоноре, считавшейся патронессой Лифляндии. Свидание с королевой окажется для пока ещё ничего не подозревавшего Будберга весьма полезным – через пару лет Хедвиг-Элеонора спасёт ему жизнь. Ещё через два дня депутация получила аудиенцию у её внука – восьмилетнего принца Карла. Это была единственная встреча Паткуля с будущим королём Швеции Карлом ХII, который через 17 лет, исполняя волю отца, отдаст приказ послать депутата на жестокую смерть.

Церемонии закончились, но к делу ещё не приступали. У депутации началась утомительная борьба по «перетягиванию каната» с Хастфером по поводу выдачи ей того самого злополучного документа – резолюции короля от 1678 года, который генерал-губернатор перед отъездом из Риги изъял из комплекта документации. Эта «тягомотина» тянулась до декабря, пока, наконец, в Сенате в присутствии короля не начались собственно слушания дела лифляндских дворян.

Королевский советник Томас Пулюс[15] и секретарь-архивист Лейонмарк, назначенные Стокгольмом в качестве главных экспертов по ходатайству лифляндцев, как и следовало ожидать, были хорошо проинформированы об аргументации депутатов и в первую очередь направили свои атаки на самый главный и важный документ всего дела – на письмо польского короля о привилегиях. Впрочем, сначала атмосфера на заседании не предвещала ничего подозрительного: король и члены Сената были настроены благодушно и встретили депутацию приветливо, но за внешней приветливостью и дружелюбием скрывались лицемерие и неприятие. Уже на первом заседании неожиданно поднялся один из сенаторов и заявил, что нужно «заслушать мнение генерал-губернатора Лифляндии». В зале повисла тягостная тишина, но потом раздался голос короля, повелевавшего графу Хастферу изложить свои взгляды на дело. Хастфер, верный пёс своего хозяина, благодаря ему поднявшийся из своего эстонского небытия и возведенный в графское достоинство, как и ожидалось, выступил вразрез с позицией ландтага и озвучил позицию центральных властей, которая сводилась к следующим пяти пунктам:

– оригинал письма отсутствует[16];

– привилегии парафированы лишь королём, подтверждение со стороны польского сейма отсутствует;

– печатью польского государства письмо не скреплено;

– преемники польского короля Сигизмунда Августа – Стефан Баторий и Сигизмунд III – гарантии не подтверждали;

– шведский король Густав II Адольф в своё время высказывал сомнения относительно срока действий гарантий и просил лифляндцев представить ему документ, но лифляндцы этого не сделали.

Защиту позиции лифляндского ландтага осуществлял в основном Паткуль, Будберг вёл себя пассивно. Недаром президент редукционной комиссии Стенбок якобы как-то сказал Карлу XI, что «с Паткулем середины быть не должно: с ним надо либо сразу покончить и отрубить голову, либо произвести его в полковники и дать полк». Паткуль составил обстоятельную ответную записку, в которой по пунктам отвечал на выступление генерал-губернатора. Ландтаг недаром доверил своё дело этому человеку – Паткуль защищался смело, грамотно и отчаянно. По первому пункту возразить было нечего, но по всем остальным он дал аргументированный и решительный отпор.

Комментируя второй пункт правительственных возражений, Паткуль сделал довольно неосторожное заявление, вызвавшее в зале лёгкий шок и раздражение короля. Он сказал, что Лифляндия в 1561 году отдалась в личное подданство польскому королю как литовскому великому князю, потому что формального союза у Польши с Литвой в то время ещё не было. Таким образом, Лифляндия не вступала в юридически полноценный союз с польским государством, а всего лишь вошла в личный союз с литовским князем. Это было дерзким заявлением, потому что из него вытекал вывод о том, что и с Швецией Лифляндия тоже находилась всего лишь в личном союзе с королём, но не с шведским государством.

Последствием выступления Паткуля оказалась неожиданная болезнь Будберга. Паткуль продолжал в одиночку отстаивать интересы своих собратьев по классу, но никакие его уловки и широкие познания в юриспруденции и истории помочь не могли. Стокгольм с самого начала был настроен на негативное решение, редукция была решённым делом, и никому не было по силам что-либо изменить в планах короля. Потом было ещё заседание Сената от 15 декабря, встреча с Карлом XI, на которой Паткуль передал своему суверену записку с юридическими выкладками и король недовольно заметил, что лифляндские дворяне требуют теперь от него больших прав, нежели чем они получили от Сигизмунда Августа. По словам Паткуля, содержащимся в его отчёте ландтагу, Карл XI якобы выказал на этой встрече предрасположенность к благоприятному рассмотрению записки, но скорее всего лицемерил, как это часто делает большое начальство для поддержания имиджа благотворителя: обнадёживает клиента, а подчинённым даёт команду «отказать».

19 декабря королевский секретарь Карл Пипер, будущий министр Карла XII, скоро объявил, что запиской король не удовлетворён и требует подать ему подробную дедукцию. Дедукция была составлена и передана Хастферу. В этом документе Паткуль допустил – то ли намеренно, то ли нечаянно – выражение, снова пришедшееся не по нраву стокгольмским чинам. Он писал, что, поскольку польский король Сигизмунд III в своё время не сдержал своего обещания по отношению к лифляндскому дворянству, «лифляндцы с полным основанием перед лицом господа Бога и всего мира отказались хранить ему верность и отдались в подданство Карлу IX». Хастфер потребовал от депутатов убрать этот пассаж из дедукции, усмотрев в нём скрытую угрозу королю Карлу XI: ведь и он не сдержал своих обещаний лифляндцам! Паткуль то ли намеренно, то ли в самом деле заболел и временно устранился от дела, сумев-таки убедить Будберга сдать в королевскую канцелярию дедукцию без всяких изменений. Что барон Будберг 30 декабря добросовестно исполнил.

24 января нового 1691 года последовал ответ королевских экспертов, а 28 января от депутатов потребовали новую объяснительную записку, и так всё продолжалось до конца февраля: записки, меморандумы, реплики, суплики, дублики, дедукции, аудиенции… Переписка с королевскими экспертами замерла на той стадии, когда депутаты подготовили очередную дедукцию и хотели её уже передать по назначению, как им объявили, что рассмотрение дела закончено.

Между тем в Стокгольме и во всём мире наступило лето 1691 года.

Поскольку гарантийное письмо Сигизмунда Августа было признано недействительным, Паткуль и Будберг решили подать королю просьбу ограничить редукцию временем нахождения Лифляндии под властью Швеции. Самому Хастферу идея апеллировать к милости короля, раз письмо оказалось фикцией, очень понравилась. Карл XI передал прошение в редукционную комиссию, а её президент Стенбок отсоветовал монарху принимать вообще какое бы то ни было решение по нему. Но Паткуль всё ещё был полон оптимизма.

В середине июня до депутатов неожиданно довели приказ Карла XI незамедлительно явиться к нему во дворец. От своих друзей бароны узнали, что сразу после аудиенции король собирается в длительную инспекционную поездку по стране. Это означало, что переговорам пришёл конец. Уж не специально ли редукционная комиссия назначила объявление окончательного приговора по делу на последние часы королевской аудиенции?

18 июня в два часа пополудни Паткуль и Будберг с бьющимся от волнения сердцем входят в ворота королевского дворца. В приёмной короля их встречает толстяк Пипер, в руке он держит документ редукционной комиссии. Их взгляды прикованы к этому листу бумаги, и они почти не слышат, как Пипер что-то бубнит про «королевскую милость, которую рыцарство с избытком могло почувствовать на себе»: этими пустыми фразами у них до отказа были забиты уши. Наконец Пипер выпускает бумагу из рук и передаёт её депутатам.

Паткуль с Будбергом не успевают даже пробежать по ней самым беглым взглядом, как Пипер открывает дверь в кабинет короля и приглашает войти. Смятенные депутаты входят, кланяются, лепечут слова преданности монарху, но слов благодарности не находят: они ещё не знают, что содержится в только что полученном от Пипера приговоре. Карл XI заверяет их в своей безграничной милости и желает им благополучного возвращения на родину. И милостиво отпускает. Сценарий выпровождения лифляндцев из Швеции искусно выполнен.

Внутренне опустошённые и ошеломлённые, они выходят из кабинета и ищут укромный уголок, чтобы уединиться и спокойно прочитать вердикт комиссии. Они не верят собственным глазам: все пункты ходатайства комиссией отклонены. Миссия не удалась. Но Паткуль ни за что не хочет смириться с поражением. Он говорит – нет, он кричит Будбергу, чтобы тот отправлялся на корабль, отплывавший в Ригу, а он сам без полномочий и верительных грамот последует за королём.

В июле Будберг уплыл из Стокгольма, а Паткуль, вспользовавшись услугами знакомого генерал-майора Меллина, получил разрешение следовать за королём и выехал из Стокгольма, чтобы попытаться добиться ещё одной аудиенции у Карла XI и склонить его в пользу хотя бы частично благоприятного для лифляндцев решения. В городе Эребру он догнал Карла XI, где тот инспектировал лейб-гвардию, и только ему одному понятным способом сумел добиться свидания с потентатом. Потом, через неделю, в городе Вэнерсборге была ещё одна аудиенция, а в Гётеборге король сам позвал Паткуля к себе и имел с ним «задушевную» беседу. Паткуль в ярких красках описывал бедственное положение лифляндского рыцарства, а Карл XI слушал, улыбался, вздыхал, просил не падать духом, терпеть, заверял в своей монаршей милости, давал обещание вернуться к ходатайству лифляндцев сразу по прибытии в Стокгольм…

В Стокгольме Паткуль обратился в канцелярию короля, но там от него потребовали верительную грамоту или полномочия от ландтага. Он обратился за помощью в Ригу, но Хастфер приказал Соопу не предпринимать никаких шагов до тех пор, пока оба депутаты не вернутся домой. В сентябре Паткуль с трудом добивается аудиенции у короля и продолжает свои увещевания. Король высказывает удивление тем, что лифляндские бароны бедствуют: по его понятиям, у них достаточно и земли, и средств для достойного проживания. Паткуль снова пускается в объяснения, Карл XI сочувствует, вздыхает, обещает…

Наконец к ноябрю королевский советник Юлленстольпе, негласный покровитель Паткуля, советует ему подать королю письмо с просьбой о «проявлении монаршей милости». 19 ноября письмо передаётся Паткулем в канцелярию короля, и король снова принимает Паткуля. Он милостиво беседует с ним, объясняя причины редукции, государственную необходимость её проведения, разъясняя бедственное положение страны, указывая на то, что Лифляндия – не единственная провинция, на которую распространилась редукция. Король говорит, что высоко ценит своих лифляндцев, он им доверяет свои полки, многие служат даже в лейб-гвардии. Но Паткуль, согласно его собственному рассказу, непреклонен и резоны короля не слушает. Он продолжает твердить о своём: о бедственном положении дворян, о возможной их эмиграции в другие страны, об исключительном правовом положении рыцарства, не подвластному сословиям других стран. И тут Карл XI не выдерживает, перебивает Паткуля и кричит:

– Всё! Достаточно! Мы в Швеции уже приняли решение о Лифляндии! Вы смеете обвинять шведские сословия в некомпетентных действиях?

Паткуль на это восклицание ответил якобы утвердительно и стал объяснять Карлу XI, какой вред будет нанесён шведскому королевству, если в Лифляндии будет проведена редукция.

Не исключено, что Паткуль слегка приукрашивает свой рассказ некоторыми деталями, но вызывает удивление сам факт его неоднократных встреч с королём. Неужели и Карл XI попал под влияние этого строптивого и упрямого лифляндца? Во всяком случае, создаётся впечатление, что король по достоинству оценил личность Паткуля и почувствовал в нём достойного для себя противника. Он счёл, вероятно, за лучшее не озлоблять этого лифляндского барона, не отталкивать от себя, а усыпить его агрессивность, задушить в мягких объятиях.

Как бы то ни было, рассказывает Паткуль, аудиенция заканчивается мирно, король вновь высказывает понимание к нуждам своих лифляндских подданных, многозначительно просит Паткуля докладывать ему о них в письменном виде и отпускает восвояси.

Король потом выступит с опровержениями этой версии беседы и заявит, что «ничего подобного во время беседы с Паткулем он не говорил». Современные шведские историки докажут, что король, мягко говоря, снова искажает истину. Нет, беседа такая была, и велась она именно в том направлении, о котором в своём подробном отчёте ландтагу написал Паткуль: король дал понять, что готов рассмотреть новые предложения лифляндцев относительно размеров редукции.

Паткуль не без оптимизма покидает кабинет короля, полагая, что ещё не всё потеряно и что существует возможность ещё одного обращения к королю. С этими чувствами он в конце ноября покидает Стокгольм и через Финляндию и Ингерманландию в конце декабря прибывает в Ригу.

Мятежный лифляндец

Встаёт вопрос: верил ли Паткуль в то, что король на последней встрече действительно подал надежду на благоприятное завершение тяжбы по вопросу редукции или он всё это придумал, чтобы закрутить пружину противостояния с такой силой, чтобы у недовольных, но нерешительных баронов уже не было поползновений к отступлению? Думается, что барон, после конфронтации с правительственными чиновниками, после многочисленных, но пустых обещаний короля, не будучи по своей природе слишком доверчивым, вряд ли оказался таким наивным, чтобы верить словам монарха. Все дальнейшие действия Паткуля указывают на то, что из Швеции он вернулся с вполне обдуманным планом действий, рассчитанным на продолжение конфронтации со Стокгольмом: подвигнуть баронов на решительные действия и поставить королевскую власть перед свершившимся фактом. А там будь что будет!

В Риге капитан Паткуль немедленно приступил к службе в полку и подготовке нового ландтага. Как ни странно, совет Риги не напоминает ему ни малейшим намёком о судебном преследовании. Уж не поступило ли указание Хастфера оставить Паткуля в покое? Возможно, но Паткулю думать об этом недосуг, его обуревают новые дерзкие идеи, которыми он должен воспламенить баронов.

В январе 1692 года депутаты обратились к генерал-губернатору Хастферу с ходатайством разрешить провести внеочередной съезд. Согласно О. Шёгрену, дворянство в качестве предлога для созыва съезда использовали подготовку к мероприятиям по укреплению крепостных сооружений вокруг Риги. Хастфер в этот момент находился в Голландии и дал указание своему заместителю Соопу дать разрешение на проведение не обычного ландтага, а т.н. конвента. Бароны не возражали – конвент так конвент, и 11 марта 1692 года собрались на свой конвент в г. Вендене – пожалуй, самый важный и чреватый самыми драматическими последствиями форум лифляндского рыцарства в семнадцатом веке.

В центре внимания конвента был сам Паткуль и его реляция о переговорах в Стокгольме. Реляция была зачитана секретарём и выслушана с большим интересом. Несмотря на отсутствие положительных результатов в работе депутатской миссии, ландмаршал Лауэнштайн выразил Паткулю и Будбергу благодарность за их усердие и последовательное отстаивание интересов отечества перед королём. То, что барон фон Лауэенштайн идентифицировал отечество с одним лишь рыцарством и не включал в это понятие крестьянство, клир и купечество, разумелось само собой.

Окрылённый всеобщим вниманием, Паткуль на этом же заседании предложил присутствующим проект повестки дня конвента, состоящий из 26 пунктов – т.н. deliberanda. Делиберанда Паткуля, оформленная в виде меморандума, определила весь ход дальнейший работы конвента и вошла в историю шведско-лифляндских отношений как своеобразная революционная конституция Лифляндии, направленная на усиление самостоятельности провинции и ослабление центральной шведской власти. Она, по замыслу Паткуля, должна была составной частью войти в новое обращение рыцарства к королю с изложением его насущных нужд и просьбой в помощи. Ведь Паткуль заверил членов конвента о том, что соответствующая договорённость с королём достигнута им на последней встрече в ноябре прошлого года. Возражений среди возбуждённых и воодушевлённых баронов на конвенте не нашлось. Все поддержали предложение Паткуля и поручили ему выработать текст нового обращения к Карлу XI.

К чему же сводилась делиберанда Паткуля?

Во-первых, она предлагала, чтобы расквартирование воинских частей в Лифляндии осуществлялось только при согласии рыцарства.

Во-вторых, выражался протест против новой ревизии размеров гака, из-за которой помещики несли большие убытки.

Затем делиберанда выступала против того, чтобы синдикус (глава городского управления) Риги являлся одновременно лифляндским ландратом, ибо нынешний его статус противоречил рыцарским привилегиям. И вообще Паткуль считал необходимым уточнить статус всех должностных лиц Риги и представителей офицерского корпуса. Советники городского самоуправления Риги давно спорили с баронами о том, что они, отцы города, по своему положению выше баронских ландратов. Нашло отклик и поддержку предложение об исключении из списков дворянства всех «пришлых» (читай: шведских), не имевших лифляндских корней родов, и о прекращении практики предоставления лифляндского дворянства «худым» людям.

Но самым важным пунктом в документе было предложение об учреждении в Риге постоянного комитета, составленного из ландратов, призванного участвовать в управлении провинцией наравне с генерал-губернатором. Как выразился О. Шёгрен, этот пункт делиберанды ставил рыцарство не под генерал-губернатора, а рядом с ним. Паткуль ссылался на старую практику, когда представители лифляндского дворянства время от времени помогали шведским властям в управлении страной. Этот пункт вызовет потом наибольшее возмущение у шведов – особенно если учесть, что король уже издал указ об уменьшении в провинции числа функционирующих ландратов с 12 до 6.

В состав постоянного комитета вошли ландмаршал Штрайф фон Лауэнштайн, подполковник Волльмар Антон фон Шлиппенбах, будущий знаменитый полководец Карла XII, который в 1701—1708 г.г. будет оборонять от войск царя Петра Лифляндию и который потом перейдёт на русскую службу, будучи взятым в плен, Паткуль и барон Альбрехт фон Менгден. Уже 17 марта для них была составлена «конституция» – инструкция о правах и обязанностях, и комитет приступил к своей работе.

Согласно делиберанде, генерал-губернатору предлагалось по всем королевским указам и распоряжениям советоваться с рыцарством. Сложилось, по мнению Паткуля, неприемлемое положение, когда Стокгольм осуществляет в провинции какие-то мероприятия, даже не посоветовавшись с местными представителями. По мнению рыцарства, было бы также полезным расширить полномочия вице-губернатора, который мог бы решать дела в отсутствие генерал-губернатора.

Остальные пункты делибернады касались денежной реформы, оказания помощи пострадавшим от редукции, пожаров и засухи, призрения военных инвалидов и т. п. Характерно, что делиберанда Паткуля стала претворяться в жизнь незамедлительно. Сразу после проведения конвента от друга и единомышленника Паткуля майора фон Лёвенвольде поступило донесение о том, что в одном приходе шведско-финский священник по незнанию немецкого языка отправляет службу на одном шведском. Конвент взял пастора на заметку, чтобы принять в отношении него соотвествующие меры.

Меморандум Паткуля прошёл на «ура», и конвент поручил ему составить новое прошение на имя Карла XI. В ходе конвента Паткуль стал не только одним из главных деятелей лифляндского рыцарства, но и его единственным лидером. Спрашивается: чего хотел Паткуль, подстрекая конвент к непослушанию стокгольмским властям? Понятное дело, что неискушённые в дипломатических делах бароны, доведенные до отчаяния редукцией, не имея понятия, что представляет собой король Карл XI, проявляли своё спонтанное недовольство и с энтузиазмом поддержали лозунги Паткуля. Но ведь сам-то Паткуль прекрасно знал, что Стокгольм никогда не примирится с тем, чтобы предоставить рыцарству те права и привилегии, на которые оно претендовало в делиберанде. Вероятно, он надеялся, что перед лицом массированного сопротивления редукции Стокгольм всё-таки предпочтёт пойти на попятную.

Вице-губернатор Сооп, присутствоваший на конвенте, несмотря на свою ограниченность, всё-таки почувствовал неладное и о выборе постоянного комитета из четырёх баронов сообщил в Стокгольм. О деталях он проинформироваться не удосужился, поэтому он о т.н. конституции для ландратов королю ничего не написал. Полное представление о том, что произошло на конвенте в Вендене, Сооп получит лишь два месяца спустя, после учинённой ему из Стокгольма головомойки. Тогда он поторопится доложить обо всём в Центр, но этот «недосмотр» всё равно потом ему поставят в вину и уволят с должности.

Обращение к королю было выдержано в чётких, сильных и дерзких выражениях. Паткуль не жалел красок при описании бедственного положения дворян, доведенных редукцией до крайности: долги, высокая аренда за право пользоваться отчуждённой землёй, голод в отдельных уголках провинции, случаи самоубийства среди помещиков, бегство крепостных за границу, – обо всём этом Паткуль писал живым и образным языком, не стесняясь в выражениях. Если бы у рыцарства был выбор между этими мрачными временами и тяжёлой войной, то они бы предпочли такому миру войну. «Истинное положение в стране Вашему Величеству не известно», – продолжал он, – «потому что некоторыми лицами оно лживо представлено Вам как спокойное и счастливое». Это был крупный камень в огород графа Хастфера, и конечно же, такой выпад автору записки должен был обойтись дорого. Прошение королю подписали ландмаршал и члены комитета из шести ландратов. Прежде чем попасть в руки к королю, текст прошения был отпечатан в типографии и распространён среди публики в Лифляндии и самой Швеции. Это был неслыханный выпад против всей шведской власти, он был расценен как оскорбление короля, как звук трубы, призывавшей к бунту. Карл ХI рвал и метал и требовал немедленного следствия по поводу венденского конвента, розыска зачинщиков и их примерного наказания.

Э. Сооп, получивший этот приказ короля, особого рвения для его исполнения не проявил. Он пригласил к себе асессора Штернфельда, зачитывавшего текст «конституции» на конвенте, но тот заявил, что автора документа он не знает. Ландмаршал и ландраты, чувствуя опасность репрессалий, тоже сказались незнающими. А Паткулю, исполнявшему к этому времени обязанности директора канцелярии рыцарства, «вообще было ничего не известно». На этом расследование застопорилось. Не исключено, что вице-губернатор сочувствовал делу рыцарства и, ссылаясь на свои ограниченные права и обязанности, проявлял намеренную пассивность, хотя верно и то, что его нераспорядительность, медлительность и безынициативность являлись общеизвестным фактом.

А в ноябре из Роттердама прибыл Хастфер, и тут началось!

У него ни минуты не было сомнения в том, кто стоял за событиями в Вендене и кто был автором «возмутительного» обращения к монарху. Соопу надо было устроить хорошенькую головомойку, Паткуля – немедленно изолировать и убрать из Риги! Хастфер издал распоряжение перевести капитана в гарнизон в Кокенхусене. Паткуль, сказавшись больным, в Кокенхусен не поехал и отсиживался дома. Тогда Хастфер, заручившись указом Карла ХI, приказал перевести Паткуля в полк, расквартированный в Финляндии. Приказ о переводе в Финляндию Паткуль попытался было парировать прошением об увольнении с военной службы вообще, но встретил издевательскую улыбку Хастфера и разъяснение по поводу того, что капитан больше не служит в рижском полку, а потому прошение об отставке следует подавать по месту новой службы.

Но Паткуль так и не уехал в Обо (Турку), где его ждала всё та же капитанская должность командира роты, и попытка Хастфера отделить офицера от взбунтовавшегося рыцарства, снова сорвалась. Вездесущий лифляндец уже успел когда-то положить на наковальню ещё один кусок горячего железа, и теперь молот застучал. Как раз в это время под председательством Соопа начались заседания трибунала над грубым и жестоким в обращении со своими подчинёнными подполковником Хельмерсеном, командиром полка, в котором до сих пор служил Паткуль. Согласно правилам, требовалось его присутствие в Риге как одного из пяти жалобщиков, пострадавших от Хельмерсена.

Военный суд над Хельмерсеном под председательством Соопа трудился не спеша, и тогда в дело вмешался сам граф Хастфер. Генерал-губернатор обрушил на Паткуля град ругательств и пообещал капитану быструю и жестокую расправу. На первое заседание суда Паткуль не явился, а на второе прислал записку, в которой просил о выдаче ему охранной грамоты, поскольку опасается за свою безопасность. Разозлённый генерал-губернатор послал на квартиру курьера с приказом привести Паткуля в суд. Но когда курьер появился на Большой Песочной улице в дом Линденшерны (Линденштерна), то встретил лишь слугу строптивого капитана. Где же господин? Этого слуга не знает. Ему лишь известно, что в семь часов утра он куда-то отъехал и больше не возвращался. Позже выяснилось, что Паткуль нашёл убежище у своего двоюродного брата Готтхарда Вильгельма фон Фитингхофа в имении Эрвален, расположенном в соседней Курляндии. Курляндский герцог был вассалом польского короля, и там рука Хастфера его уже не доставала.

Трибунал над Хельмерсеном закончился в июле 1693 года строгим приговором в отношении жалобщиков. Их приговорили к 6 месяцам тюрьмы, потере трёхмесячного жалования, а Паткуля ещё обязали сделать прилюдное покаяние и выплатить 100 далеров штрафа. После бегства Паткуля в Курляндию остальных четырёх капитанов приговорили к смертной казни, но потом помиловали.

Графу Якобу Йохану Хастферу некогда было «горевать» об улизнувшем от наказания бунтовщике Паткуле – король поставил перед ним трудную задачу созвать ландтаг, «внушить рыцарству, что недостаточно было в сильных выражениях изливать жалобы на своё бедственное положение; им следовало подтвердить свои слова доказательствами», а также выявить автора поданного ему прошения. Утверждение Паткуля о том, что Карл ХI плохо представлял себе ситуацию в Лифляндии, было всё-таки верным: король никак не предполагал, что оппозиция по вопросу редукции охватила практически всё дворянство.

Граф Хастфер начал с выполнения последней части приказания. Он устроил перекрёстный допрос асессору Шульцу, бывшему секретарю ландтага, действующему секретарю Штернфельду и бухгалтеру Ребергу и выбил из них показания, которые отнюдь не явились для него сюрпризом. Теперь можно было приступать к «промывке мозгов» у заблудшего дворянства, благо Паткуль был в бегах и уже не мог оказывать на них тлетворное влияние. «Милосердный господь Бог так распорядился, что человек устранился сам без всяких на то причин», – писал он королю о Паткуле.

Но и проницательный Хастфер ошибался: и в отсутствие Паткуля наставить баронов на «путь истинный» оказалось не так просто. В сентябре 1693 года в Риге состоялся их съезд, на котором присутствующих ознакомили с письмом генерал-губернатора. Текст письма информировал о недовольстве короля последним их прошением и о его приказании подписавшим его барону Круншерна и ландратам Фитингхофу и Будбергу явиться в Стокгольм для объяснений.

Письмо вызвало у участников съезда чувства сильного недоумения и возмущения. Все разъехались по своим домам и бурно обсуждали послание короля. Настроение у всех было отнюдь не примирительное. Когда съезд некоторое время спустя возобновил свою работу, то группа депутатов от округа Венден предложили ещё раз зачитать принятое на конвенте прошение на имя Карла ХI. Текст пункт за пунктом был зачитан с трибуны, в то время как участники съезда единогласно подтверждали их правоту. Съезд единогласно признал правильность аргументации своего обращения к королю и ни на йоту не отступил от своих требований[17]. Выступающие на съезде говорили, что они в любой момент могут представить королю необходимые доказательства своей правоты. После голосования вопроса съезд принял решение направить королю ещё одно прошение и ещё раз разъяснить ему своё отчаянное положение.

Последующее обращение Хастфера к ландмаршалу и ландратам с просьбой выдать ему документы Венденского конвента только подлили масла в огонь. Ландмаршал Г. К. Унгерн-Штернберг и ландраты ответили, что без согласия съезда удовлетворить эту просьбу не могут. У рядовых баронов это обращение генерал-губернатора вызвало бурю возмущения: такого от них не требовал ещё ни один правитель! Дважды генерал-губернатор посылал в зал своего курьера, и дважды ландтаг давал негативный ответ.

Ландтаг заканчивал свою работу и готовился передать Хастферу своё обращение к королю. В самый последний момент в зале появился запыхавшийся посланец Хастфера и сообщил, что по указанию генерал-губернатора съезд объявляется распущенным, а любые собрания баронов запрещаются. Хастфер не скрывал, что в ответ на несговорчивость и строптивость рыцарства он пошёл на явное нарушение правил игры. Съезд пребывал в полном смятении – удар Хастфера достиг своей цели. Никто не возразил, что Хастфер грубо нарушил конституцию Лифляндии и права дворянства. Участники ландтага решили только, прежде чем разойтись по домам, составить на имя Хастфера объяснительную записку, чтобы потом отнести её в генерал-губернаторский дворец. Составив черновик записки, бароны попросили писцов переписать её начисто и передать в руки Хастферу, после чего с чувством исполненного долга удалились на обед.

Хастфер принял секретаря ландтага и начал было читать текст объяснительной записки, как вдруг прервал чтение и вернул документ секретарю.

– Съезд распущен, – заявил он изумлённому чиновнику, – а потому нет никакой надобности заниматься его делами.

«Тем самым весь шум прекратился, и их неистовство уже больше никогда не повторится в будущем», — написал граф королю спустя несколько дней после роспуска ландтага. И оказался прав: баронская оппозиция была сломлена и замолчала. Ей явно не хватало лидера типа Паткуля. Воодушевление иссякло, пар возмущения вышел, перед глазами замаячил жупел тюрьмы, королевского прокурора и даже, возможно, палача с топором.

Впрочем, опасения баронов были не напрасны. Хастфер не терял времени и наносил оппозиции один удар за другим. Карл ХI проигнорировал прошение рижского ландтага и напомнил о «подписантах» возмутительного венденского документа: они должны немедленно предстать перед стокгольмскими властями и дать свои объяснения. К указанным выше четырём лицам в список подозрительных попали Паткуль, барон Менгден, секретарь Ройтц и будущий герой Северной войны «пылкий Шлиппенбах».

Приглашение в Стокгольм застигло Паткуля 27 ноября 1693 года в Эрвалене. Поразмыслив, он решил подчиниться королевской воле, но поставил своё условие: он поедет в Стокгольм только при наличии охранной грамоты короля. Охранная грамота была выдана и привезена в Эрвален в апреле следующего 1694 года. В ней гарантировались беспрепятственный въезд Паткуля в Швецию, свободное выступление на суде и ожидание приговора. В том случае, утверждалось в письме, если дело примет такой ход, который будет несовместим с его дальнейшим пребыванием в стране, Паткулю обещался свободный выезд из Швеции к месту его безопасного пребывания. Выходило, что если суд осудит Паткуля и назначит ему наказание, то королевские власти ничего не имели против того, чтобы виновный ушёл от этого наказания. Это странное положение, однако, не смутило Паткуля, и он отправился в путь.

Гарантийный срок письма ограничивался двумя неделями с момента пересечения шведской границы. Знал ли об этом Паткуль? А если знал, то на что надеялся? На то, что суд уложится в эти две недели или на то, что, несмотря ни на что, ему удастся уехать из Швеции? Зная Паткуля, мы не можем себе представить, чтобы он, выезжая в Стокгольм, соответствующим образом не подстраховался. Не исключено, что у него там имелись влиятельные друзья (граф Юлленстольпе был одним из них) и многочисленные, пусть дальние, родственники, также носившие фамилию Паткуль.

По пути Паткуль заехал в Ригу и принял соответствующие меры безопасности: он забрал у Линденштернов все свои бумаги, часть их перевёз на хутор Вайдау, а другую часть поручил Гертруде Линденштерн спрятать их у своих надёжных друзей. Расставание с любимой девушкой было нелёгким, судьбе было дано распорядиться так, что увидеться им придётся через много лет, когда Гертруда выйдет замуж за другого, за секретаря курляндской герцогини Альбрехта фон дер Лита. Паткуль окажется изгнанником шведского короля, а фон дер Лит станет его доверенным лицом, одним из надёжнейших сторонников и дипломатическим агентом русского царя.

…В Стокгольме Паткуль появился в конце мая и выяснил, что лифляндскими «бунтовщиками» будет заниматься комиссия из 12 членов во главе с самим графом Бенгтом Оксеншерна, президентом королевской канцелярии и что его дело как предводителя баронов, главного бунтовщика и инициатора нанесения личного оскорбления королю Швеции выделено в отдельное производство. В список «обид шведскому государству» комиссия не забыла внести его прегрешения перед армией и жалобу на командира полка Хельмерсена.

Граф Бенгт Габриельсон Оксеншерна

Защищался один Паткуль, остальные обвиняемые ограничились признаниями своей вины и подачей на имя короля «нижайших просьб о помиловании». Первым оправдался Антон Волльмар Шлиппенбах, «чистосердечно раскаявшийся в своих поступках» и дав «под шпагой» торжественную клятву в верности королю[18]. Потом последовало помилование Круншерне и бывшему ландмаршаллу Штрайфу фон Лауэнштайну.

Аргументация сторон на процессе самого Паткуля особой оригинальностью не отличалась, и приводить её здесь вряд ли целесообразно. Прокурор, естественно, нападал, а Паткуль отчаянно защищал себя и лифляндское дело. Ни тот, ни другой не уступали в жёсткости и остроте аргументов. Прежде чем начать процедуру обвинения, государственный обвинитель Юхан Бергенхъельм потребовал от Паткуля выдачи его отчёта о депутатской поездке в Стокгольм и некоторых других документов. Паткуль пояснил, что документов у него нет, поскольку он все их сжёг. Суд, естественно, ему не поверил, но и доказать противное был не в состоянии. Впрочем, в распоряжении комиссии имелись копии всех необходимых документов венденского конвента, включая реляцию и делиберанду Паткуля, и она приступила к рассмотрению дела. Вице-губернатору Соопу было дано указание сделать обыски по всем местам проживания Паткуля.

Сооп был обречён на то, чтобы исполнение им своих должностных обязанностей сопровождалось негативными результатами. Он кинулся со своими приставами в дом к Линденштерну, но наткнулся там лишь на несколько книг и личных документов Паткуля. Бумаг венденского конвента и его отчёта о встречах с королём на месте не оказалось. Бухгалтера Реберга, который якобы видел в загородном доме Линденштерна ящик с документами конвента, отправили на его поиски в Курляндию.

Не успел бухгалтер вернуться из Курляндии с пустыми руками, как к Соопу пришёл Карл Паткуль и сделал важное заявление. Младший брат слишком долго терпел и ждал своего часа, чтобы отмстить Йоханну Рейнхольду, и, наконец, дождался. Согласно его показаниям, в конце 1693—в начале 1694 г.г. папендорфский пастор Людекус, состоявший с бежавшим в Курляндию братом в переписке, получил от последнего указание изъять из кладовки в Вайдау и передать Линденштерну часть его рукописей, книг и одежды. Из Швеции Паткуль написал Людекусу, чтобы тот сжёг какую-то перевязанную бечёвкой бумажную стопку, хранившуюся в шкатулке у свояка Паткуля, полкового квартирмейстера фон Данненфельда, в имении Бринкенхоф. Эту просьбу Людекус якобы также исполнил. Оставшееся целым содержимое шкатулки пастор опечатал сургучной печатью, взял с собой домой и передал на хранение рижскому другу Паткуля некоему Руссу. Русс же потом переправил пакет в Эрвален на хранение майору фон Фитингхофу. Согласно Карлу Паткулю, реляция брата о переговорах и слушаниях в Стокгольме хранилась теперь в Эрвалене, завёрнутая в пергамент с золотым обрезом. В августе пастор Людекус, якобы, снова появился в Вайдау, предъявил Карлу письмо от брата и попросил дать ему возможность осмотреть некоторые шкапы и ящики, чтобы кое-что забрать с собой. Карл отказался удовлетворить просьбу пастора и опечатал кладовку. Но Людекус остался у Карла в гостях, споил его вином, а потом пьяный подрался с его племянником Эвертом фон Данненфельдом.

Немедленно арестованный Людекус изложил Соопу иную версию. В Вайдау он приезжал по приглашению Карла Паткуля, где его угостили вином, а потом хозяин вместе с племянником жестоко его избили. Пастор Мюле из Дикельна посетил Людекуса и подтвердил следы тяжёлых побоев на своём собрате. У нас нет сомнения в том, что версия пастора была ближе к правде, но ему это мало помогло. Сооп отдал приказ забрать из Вайдау оставшиеся бумаги Паткуля, но ничего интересного в них не нашёл. Опять опоздал! Людекуса, естественно, на свободу не выпустили и отправили по этапу, сухопутным путём через Финляндию, в Стокгольм.

Преследованию подвергся также товарищ Паткуля по службе в эстонском полку майор Лёвенвольде, находившийся с изгнанником в постоянной переписке и вместе с пастором Людекусом и купцом Руссом содействоваший сохранению его личного архива от шведских властей. Молодой Герхард Йоханн фон Лёвенвольде, происходивший из ещё более старого рода, нежели Паткуль, был аристократом и по рождению, и по духу. Он крепко держался отцовских традиций и всей душой ненавидел редукцию и шведское государство, воплощённое для него в Хастфере и Карле ХI. Когда власти стали искать архив Паткуля, майор в марте 1695 года «с большим обозом», как доносил его командир Хельмерсен, отправился в Курляндию, чтобы навестить там «некоего друга». После возвращения из Курляндии Лёвенвольде узнал, что по распоряжению Хастфера его перевели в финский полк в Обу, где спустя короткое время он был арестован и в сопровождении охраны был доставлен на расправу в Стокгольм.[19]

…Незадолго до прибытия бедного Людекуса к месту назначения, 12 декабря 1694 года чрезвычайная комиссия (ЧК!) вынесла Фитингхофу, Будбергу и Менгдену смертные приговоры[20]. Аналогичный приговор, «приукрашенный» некоторыми казуистическими добавлениями, был 17 декабря вынесен и Паткулю. Тело Паткуля комиссия сочла целесообразным «облегчить» перед казнью путём отделения от него топором правой руки, а чтобы душа казнённого не слишком долго задерживалась на сей грешной земной юдоли, а прямиком попадала в рай, решено было после казни облегчить и душу – путём публичного сжигания его «зловредных бумаг».

Исполнить приговор в полной мере шведские власти не успели, потому что 31 октября обвиненный, переодевшись в одежду охотника, исчез из Стокгольма и через некоторое время опять появился в любимом Эрвалене. «Зловредные бумаги» палач незамедлительно сжёг, недвижимость беглеца была конфискована в пользу короны, движимое имущество поступило в распоряжение наследников, среди которых находился и братец Карл. С церковных папертей было прочитано строгое предостережение всем, кто собирался давать Паткулю убежище и кров. О преступнике Йохане Рейнхольде Паткуле шведские послы сообщили всем дворам Европы.

«Конечно, обвинения, выдвинутые прокурором против лифляндских баронов в соответствии с господствовашим тогда государственным правом и одобренные комиссией, были тяжёлыми», — вздыхает самый последовательный противник Й.Р.Паткуля О. Шёгрен и признаёт: «Для чиновничьей иерархии, действовавшей от имени самодержавного права, закон о монархе оказался ужасным орудием, применяемым и в последующие времена, чтобы устрашать и унижать».

Между тем исчезновение Паткуля из Стокгольма для шведских властей вряд ли должно было казаться неожиданным. Ещё в августе Паткуль посетил графа Б. Оксеншерну и заявил ему, что уже исчерпал все аргументы в свою защиту и напомнил о существовании охранной грамоты короля, а также о планах убытия из Стокгольма ближайшим рейсом судна в Ригу. Отплытие судна было по техническим причинам отложено, а 22 сентября Паткуль получил отказ на своё прошение о помиловании. 2 октября он снова напомнил властям о своём намерении воспользоваться для убытия из Швеции охранной грамотой, но по каким-то непредвиденным причинам задержался в столице до конца месяца. Вероятно, ему нужно было переходить на нелегальное положение, чтобы избежать ареста. Но, кажется, он и этого не сделал.

О. Шёгрен сообщает, что на столе у Паткуля (похоже, властям было известно, где и в каком месте стоял этот стол) нашли две записки: одна была адресована комиссии, другая – королю. В первой записке он сообщал о своём разочаровании шведским правосудием, называет его спектаклем и добавляет, что возвращение в безопасное убежище он связывает с необходимостью «иметь свободными руки для спасения моей чести перед Его Королевским Величеством и, если понадобится, перед целым миром и не дать шанса для торжества моим преследователям». В обращении к Карлу ХI Паткуль просит пощадить его от судебного преследования и заверяет короля, что, несмотря на все невзгоды и несправедливости, выпавшие на его долю, он до смерти будет хранить ему верность своего «незапятнанного сердца». Таковы были законы жанра и этикета того времени: даже злейшие враги сохраняли видимость куртуазности и необходимой вежливости.

Известно, что путь из Стокгольма до Риги Паткуль проделал по морю – скорее всего, на какой-нибудь частной купеческой яхте или шаланде. Отплытие крупных парусных судов в Ригу строго контролировалось властями шведской столицы, и если бы Паткуль воспользовался официальным каналом сообщения с Лифляндией, то приговор чрезвычайной комиссии в отношении него стал бы реальностью, а наше повествование прервалось бы на этом самом месте.

Лифляндский период жизни Паткуля закончился. Оппозиция лифляндского рыцарства была подавлена и разгромлена. Уже в декабре 1694 года указом Карла ХI конституция Лифляндии была упразднена, роль шведских властей в провинции усилена, должности ландратов отменены, а чрезвычайная комиссия продолжала свою работу и выносить смертные приговоры. В стране воцарилось молчание. В октябре 1695 года в Риге состоялся очередной ландтаг рыцарства, о котором генерал-губернатор с триумфом отчитывался перед королём: «В рыцарской комнате царит гробовое молчание… Рыцарство целиком и полностью отдалось на милостивую волю Вашего Величества». Но главный исполнитель указов и проводник политики короля в Лифляндии граф Хастфер не долго радовался победе: в декабре 1695 году в возрасте 38 лет он неожиданно «почил в бозе».

По прибытии в Курляндию Паткуль написал письмо матери, в котором он выразил удовлетворение тем, что имение Линден не попало под редукцию и обещал не оставить её своими сыновними заботами. Он жаловался на своего брата Карла («Бог найдёт его»)[21] и заверял мать в том, что в изгнании он не будет испытывать нужду и что скоро найдёт себе источники пропитания.[22]

Гертруда Мёллер не могла безучастно смотреть на то, как недвижимость сына раздиралась между кредиторами и государственной казной, и, как это у неё уже было заведено, совершила партизанский набег на имение Вайдау, чтобы явочным порядком занять его. Естественно, никаких юридических прав на имение она не имела – главное, надо было продемонстрировать свой характер. Кредиторы Вайдау подали на неё жалобу. Тем не менее, мать Паткуля почти год держала оборону в Вайдау, пока суд насильно не выдворил её из дома. Последние годы она доживала с невесткой – вдовой умершего Карла – и, как свидетельствуют источники, натерпелась от неё достаточно. Родственники умершего мужа предложили ей переехать к ним, однако упрямая баронесса предпочла оставаться с ненавистной невесткой, но в стенах своего дома.

Паткуль вступил снова в тайную переписку с Лёвенвольде, который снабжал его в Курляндии информацией и деньгами, пока сам не присоединился к нему в Эрвалене. Первые дни пребывания у Фитингхофа Паткуль находился в состоянии прострации. Он потерял всё: родину, мать, друзей, имущество; разрушилась последняя вера в справедливость короля; будущее представлялось туманным: для всякого он был человеком без рода и без племени и без средств существования. Но в одном он был уверен: дело, из-за которого он пострадал, не будет брошено. У него сохранились документы, а значит и доказательства своей правоты, он будет везде и всем о ней рассказывать. Он обратится к известным юристам, и они вынесут ему оправдательный приговор!

Так он и поступит.

От Карла ХI к Августу II

Чем же занимался Паткуль первое время в Курляндии? Один из его современников писал, что он порхал от одного хутора к другому и ни о чём не думал, кроме мести Швеции. Значит, период растерянности и внутренней опустошённости уже прошёл и начался период активной деятельности. Скоро, очень скоро слетят с него последние следы романтического флёра, а суровая повседневность избавит его от юношеского идеализма и максимализма – перед нами предстанет человек целеустремлённый, деловитый и сухой – человек, одержимый одной лишь идеей и живущей ради неё.

Судя по всему, Паткуль пытался зажечь своей ненавистью к Швеции и курляндского герцога, но тот, будучи вассалом Польши, вряд ли бы решился на какие бы то ни было самостоятельные рискованные шаги. Поэтому Паткуль должен был скоро оставить Курляндию и уехать в Германию.

Первые годы эмиграции Паткуля, вплоть до 1698 года, документированы плохо. История располагает на этот счёт весьма скудными и противоречивыми сведениями. Частично это объясняется тем, что Паткуль ещё не приобрёл в Европе такой известности, какой он пользовался в последующие годы. С другой стороны, он должен был опасаться «длинной руки» Стокгольма, имеющих своих тайных агентов во всех европейских столицах, а потому соблюдать в своих передвижениях сугубую конспирацию и выступать под вымышленными именами.

В 1696 году шведский посол в Варшаве Нильс Бъельке писал в Стокгольм, что Паткуль часто посещал Польшу, где сблизился с великим гетманом Станиславом Яблонским, героем польско-шведской и польско-турецкой войн. Позже сам Паткуль подтвердит, что престарелый польский король Ян Собесский предлагал ему политическое убежище в своей стране. Н. Бъельке спрашивал, может ли он схватить Паткуля, на что получил утвердительный ответ и указание доставить арестованного бунтовщика в Стокгольм. Однако поймать и схватить Паткуля шведскому послу не удалось, потому что сразу после смерти Собесского в июне 1696 года Паткуль уехал из Варшавы в Берлин.

В Берлине Паткуль встретился со своим земляком Отто Арнольдом Пайкулем, которого из-за созвучности фамилий часто путали с нашим героем. О.А.Пайкуль, замечательная сама по себе личность, с этого момента и до конца своих дней, пройдёт рядом с Паткулем, в полной мере разделив его мысли, деяния и даже трагическую смерть. Он был на 2 года моложе Паткуля, родился в Лифляндии, но уже в 1677 году поступил на службу в армию к саксонскому курфюрсту Йохану Георгу II, отцу Августа Сильного. Потом он служил в армии французов, снова вернулся в Саксонию, и к моменту знакомства с Паткулем командовал саксонской гвардией. Он женился на богатой наследнице и в 1692 году окончательно порвал связи с Лифляндией, продав там своё родовое поместье[23]. Некоторое время спустя Пайкуль уволился из саксонской армии и купил себе полковничий патент в армии бранденбургского курфюрста. Но не военная стезя была главным увлечением полковника Пайкуля – его страстью была алхимия, которой он отдавал всё своё свободное время.

О.А.Пайкуль скоро познакомил Паткуля с губернатором Берлина фельдмаршалом Хейнрихом Хейно Флемингом. Благодаря дружбе с Х.Х.Флеммингом за Паткуля попытался заступиться бранденбургский двор. Бранденбуржцы обратились к шведскому послу в Берлине с целью добиться его помилования, но Карл ХI недовольно заметил курфюрсту Фридриху III, чтобы тот не приближал к себе такого недостойного человека. Однако курфюрст был человеком самостоятельным, на замечание шведского короля внимания не обратил и пожаловал Паткулю пенсию.

Опасения за свою жизнь заставили Паткуля срочно уехать из Берлина и перебраться в Халле. Здесь он познакомился с известным философом права Кристьяном Томазиусом, боровшимся с преследователями «ведьм» и пытками при отправлении правосудия, и не менее знаменитым теологом и педагогом Августом Германом Франке, открывавшим в Германии дома для беспризорных и бедных. Паткуль посетил Лейпциг, первым делом сдал имеющиеся в его распоряжении документы[24] о своём конфликте со шведскими королевскими властями юридическим экспертам и в ожидании результатов отзыва стал посещать лекции Томазиуса и Франке.

Томазиус читал свои лекции не на латинском, а на немецком языке, что привлекало на них большое количество слушателей. Связь Паткуля с ним продолжилась и в последующие годы и играла в его жизни значительную роль. Томазиус досконально изучил «дело Паткуля» с юридической точки зрения и оправдал его по всем пунктам. Его вердикт был издан отдельной брошюрой и имел хождение по Германии и другим странам.

Христиан Томазиус (1655—1728)

Общение с Франке неожиданно привело Паткуля в область человеческой деятельности, которую меньше всего можно было ожидать от него: он начинает интересоваться вопросами религии. Интерес этот вылился в написание псалма для церковного пения и теологического труда, изданного в Дрездене. Здесь же, в Дрездене, эмигрант приступил к изучению греческого языка, чтобы иметь возможность читать в оригинале Новый Завет. Таков был Паткуль, таково было время, когда энциклопедические знания считались высшим достижением в развитии человеческой личности.

Земля под ногами Паткуля загорелась и в Халле – агенты шведского короля искали его повсюду, и по совету Флемминга Паткуль весной 1697 года переехал в Швейцарию, где поселился в замке Прангин у Женевского озера. Е. Эрдман утверждает, что Паткуль успел послужить в армии ландграфства Гессен-Кассель, в составе которой на стороне Аугсбургской лиги он принимал участие в последней фазе военных действий против французских войск короля Людовика ХIV[25].

Прангин принадлежал всемогущему бранденбургскому премьер-министру Э. фон Данкельманну, который некоторое время спустя выхлопотал у бранденбургского курфюрста для своего лифляндского друга пенсию. Паткуль скрывался в Прангине под фамилией «Фишеринг», убивая время на литературные занятия и ухаживания за некоей мадмуазель М. В частности, в женевский период он перевёл на французский язык труд саксонского юриста и философа Пуффендорфа.

В это же время в Прангине появляется высокопоставленное лицо, вошедшее в литературу о Паткуле под инициалами F. v. B. Это лицо планировало выехать по своим делам в Швецию, и Паткуль не мог не поручить ему разузнать, каковы были настроения при шведском дворе относительно его личности и сохранились ли у него хоть какие-нибудь перспективы на помилование. Вопрос о помиловании будет мучить его ещё довольно долго, пока однажды он не поймёт, что слишком далеко зашёл в своих антишведских действиях, и надеяться на это уже не было никакого смысла.

Именно в этот момент супруги его соотечественников и коллег по лифляндскому ландтагу Будберга, Фитингхофа и Менгдена обратились к шведским властям с ходатайством о помиловании своих мужей, и есть данные о том, что к ходатайству о помиловании сына присоединилась и Гертруда Мёллер. Мы уже знаем о результатах этого ходатайства: трое бывших товарищей Паткуля были выпущены на свободу, а просьба матери Паткуля была отклонена.

В конце 1697 года Паткуль через Северную Италию и Савойю выехал во Францию, где снова встретился с вернувшимся из Швеции F. v. B. «Мистическое лицо» сообщило Паткулю странную информацию: якобы, король считает его умершим и никакого интереса к его личности не проявляет. На наш взгляд, что-то здесь не сходится: либо Карл XI снова лицемерил, либо этот таинственный F. v. B., чтобы успокоить своего лифляндского друга, выдал желаемое за действительное. Ведь нельзя было забывать, что никто не отменял указание шведским послам арестовать Паткуля, если представится возможность, и тайно доставить в Стокгольм. Возможно, что временами Паткуль и преувеличивал грозящую ему опасность (на первых порах ему всюду мерещились агенты Карла XI), но совершенно достоверно и то, что о Паткуле в Стокгольме никогда не забывали и ревниво отслеживали все его действия.

На этой встрече Паткуль якобы сказал своему собеседнику буквально следующее: «Скоро вы должны будете узнать, что король Швеции и Паткуль – хорошие друзья». Вероятно, Паткуль надеялся на то, что ходатайство матери о помиловании после смерти Карла XI будет услышано его наследником Карлом XII, но опять жестоко просчитался: молодой король чтил память своего отца и не пошёл на изменение приговора.

К моменту заключения Рисвикского мира мы находим Паткуля уже в Голландии, куда в это время прибывает Великое Посольство из России. Согласно шведским источникам, Паткуль устанавливает здесь новое полезное знакомство с саксонским послом Карлом Готфридом фон Бозе – тем самым, который в это время обхаживал царя Петра, умоляя его оказать помощь войсками при восхождении Августа Сильного на польский трон. Саксонцы участвовали в войне против французов, и теперь Бозе приехал в Голландию на мирные переговоры, чтобы собрать «крохи с барского стола» в Рисвике.

Кстати, есть уверенное предположение, что под аббревиатурой F. v. B. скрывался никто другой, как посол Августа II фон Бозе[26]. В июне 1697 года фон Бозе действительно посещал Стокгольм, чтобы проинформировать шведский двор об избрании на польский трон саксонского курфюрста Августа. Так что во время Рисвикской мирной конференции Паткуль и фон Бозе могли встречаться уже как старые знакомые.

После Голландии Паткуль вероятно вернулся в Швейцарию, где в Прангине в это время появляется ещё одно историческое лицо – Хейнрих Хюйссен. Между ними установится долговременная и прочная дружба, временами омрачаемая взаимными недоразумениями и разногласиями. Хюйссен, родом из Эссена, человек без постоянных занятий, разносторонне развитый, вошёл в русскую историю как воспитатель царевича Алексея, наследника царя Петра. О своём пребывании в России Хюйссен напишет воспоминания. Ко времени знакомства с Паткулем он только что оставил место воспитателя одного из сыновей Данкельманна, а до этого служил в Австрии, Дании и Франции, был канцлером княгини Вальдек в Голландии, а позже будет состоять кригсратом и генерал-аудитором в саксонской армии и доверенным лицом при Паткуле. Когда всесильный премьер-министр Данкельманн пал жертвой придворных интриг, то и Хюйссен лишился у него работы и приехал в Прангин.

Швейцарская идиллия Паткуля прервалась из-за ареста и заключения хозяина замка в тюрьму. Он выехал сначала в Берлин, а потом, вероятно, поселился в загородном доме О.А.Пайкуля. Неподалёку от Пайкуля проживал престарелый фельдмаршал Х. Х. Флемминг, в доме которого Паткуль был представлен его племяннику Якобу Хейнриху фон Флеммингу, доверенному лицу и приближённому Августа Сильного[27]. Годом раньше Я.Х.Флемминг, используя и дипломатию, и подкупы, много поработал над тем, чтобы помочь Августу взобраться на польский трон. Он был типичным для своего времени, времени барокко, дворянином с разносторонними интересами и способностями. Получив прекрасное образование, он с одинаковым успехом занимался математикой, военными науками, дипломатией и философией, был опытным и ловким царедворцем и часто выезжал в другие столицы Европы с самыми щекотливыми поручениями Августа. Младший Флемминг, как и его суверен, любил роскошь и развлечения, сопровождал Августа во всех его легкомысленных предприятиях, брал и давал взятки, сорил деньгами налево и направо, при этом не забывая о собственном кармане. Курфюрст, зная о слабостях своего друга, часто спрашивал, сколько мзды тот получил от того или иного посланника при саксонском дворе, и шутливо предупреждал: «Флемминг, это слишком много. Давай поделим».

Эта встреча оказалась судьбоносной для Паткуля, и полезной для молодого Флемминга. Придворный Августа с сочувствием отнёсся к выпавшим на долю Паткуля трудностям и принял в его дальнейшей судьбе самое непосредственное участие. Вероятно, он увидел в лифляндском эмигранте именно то лицо, которое могло сыграть положительную роль в его собственных планах – планах ещё не совсем определённых, но уже вынашивавшихся в окружении саксонско-польского короля. Не исключено также, что толчком для возникновения этих планов послужили беседы с лифляндским беженцем Паткулем, то и дело упоминавшим о страданиях своей родины и необходимости оказания ей помощи. И никого в то время не смущало – а уж меньше всего Я. Флемминга, – что понятие «бедного отечества» у Паткуля ограничивались интересами одного лишь лифляндского «рыцарства».

В ходе беседы Паткуль спросил, не мог ли бы Флемминг создать ему протекцию при дворе короля Августа и испросить у него для себя пенсию. Саксонец любезно, но осторожно ответил, что судьба Паткуля, равно как и его родины, глубоко затронула его чувства и что он попытается переговорить обо всём со своим патроном, а пока Паткуль может рассчитывать на его дружбу и кошелёк.

На первое время этого было вполне достаточно для бедного и беззащитного эмигранта, каковым являлся в это время Паткуль. Знал бы он, какие честолюбивые замыслы вынашивал саксонско-польский потентат, и каким полезным человеком для удовлетворения этого честолюбия окажется он, беглый барон из Лифляндии! На встрече с Флеммингом Паткуль вытащил билет, который надолго определит направление и содержание всей его последующей деятельности. Он попадёт в орбиту большой политики, хитроумных заговоров, рискованных дипломатических миссий и станет одним из тех, кто будет создавать сценарии для этих игр и из-за кулис руководить непосредственными исполнителями. О том, что билет оказался счастливым или, наоборот, несчастливым, пусть судит читатель.

Итак, в конце 1697 – начале 1698 г. г. Паткуль входит в близкое окружение Августа II. История о том, когда точно и каким образом Я.Х.Флемминг выполнил своё обещание, покрыто мраком. Что делал Паткуль первое полугодие 1698 года, тоже не известно. Косвенные данные указывают на то, что он не переставал навещать своего земляка Пайкуля и часто ездил в Берлин, в котором пересекались нити многих политических интриг в Европе. Сам Паткуль утверждал, что поступил на службу к польско-саксонскому королю летом 1698 года. Вероятно, он исходил при этом из чисто формальных соображений, взяв за точку отсчёта начало выплаты денежного содержания. Но всё говорит за то, что «работать» фактически на Августа он стал раньше.

Уже 26 мая 1698 года Август II имел встречу с бранденбургским курфюрстом Фридрихом III, на которой была достигнута тайная договорённость о передаче Бранденбургу польского города Эльбинг. Бранденбург не преминул воспользоваться этими договорённостями и при первой же представившейся возможности напал на Эльбинг. Август искусно разыгрывал возмущение «разбойничьим нападением» пруссаков на польский город, и никто не догадывался, что польский король сам отдал город пруссакам. Известно, что просто так города не уступают. Значит, Бранденбург взамен должен был сделать что-то полезное для Польши и его короля. Что? Ничего иного, как содействовать честолюбивым замыслам Августа Сильного в отношении Прибалтики. При этом общеизвестно, что первоначальные планы польского короля до момента появления в его окружении Паткуля были иными. Следовательно, план Паткуля, о котором пойдёт речь дальше, уже существовал и был, несомненно, показан Августу, который к середине 1698 года уже начал претворяться в жизнь.

Первая аудиенция Паткуля у Августа II, согласно Е. Эрдманну, состоялась в Гродно в первый день нового 1699 года, но к этому моменту его имя было уже на слуху у короля. Потому что весь 1698 год Паткуль вместе с Я. Флеммингом и некоторыми другими лицами неустанно трудился над выработкой грандиозной, прямо-таки захватывающей дух стратегической перспективы – сначала только для Августа II, а потом и для всей антишведской коалиции.

Когда Паткуля впустили в зал, он увидел перед собой не скромно одетого, трезвого и неразговорчивого монарха, каким был Карл ХI, а человека-гиганта, подавлявшего не только своим ростом, но и обаянием, энергией и речами. О да, это был настоящий властелин, король времён барокко! Огромную голову Августа Сильного обрамлял подобранный по последней моде парик, а большие живые глаза, мощный нос, слегка припухлые губы, ярко выраженный подбородок производили на любого, кто видел короля в первый раз, по-настоящему сильное впечатление. Мало кто догадывался, что за этим импозантным внешним видом скрывался характер, способный к «симуляции и диссимуляции», т.е. к интригам, обману и лжи, а за весёлой непосредственностью и утончёнными манерами прятались цинизм, вероломство, коварство, ненадёжность и беспринципность.

Мы уже имели возможность останавливаться на личности этого монарха в предыдущей главе. Добавим, что Август II к тому же был чрезвычайно честолюбив, особенно к воинской славе. Ему была предоставлена возможность лично проявить себя в войне с Турцией, но полководческих способностей он там не обнаружил. Он посылал своих бравых саксонцев на войну с французами, но и там они не снискали особых признаний. А славы очень хотелось, хотелось расширить просторы своей территории, сделать Саксонию одной из сильных держав континента и донести свет своего царствования до всех уголков мира! Нужно было только как-то умиротворить недовольных польских шляхтичей, заткнуть рот всем недругам и недоброжелателям в Польше, и тогда Саксония автматически вознесётся на высший пьедестал почёта и уважения. Средство для удовлетворения честолюбивых планов было одно – война.

Первое время внимание этого честолюбца было обращено на юг и на восток – как и у польской шляхты, не перестававшей мечтать о восполнении территориальные потерь за счёт Подолии и правобережной Украины и о восстановлении былого величия Речи Посполитой. В этих целях Август даже завёл шашни с запорожским самостийником, полковником и гетманом Палеем. И вот тут-то в поле зрения короля появился обиженный шведами лифляндец Паткуль и круто изменил эти планы. С этого момента Август, как и царь Пётр, стал всё чаще обращать свои взоры на север, на Прибалтику – ведь совсем недавно Лифляндия принадлежала Польше.

Обстановка благоприятствовала Августу: Швеция, после неудачной прусской кампании в 1675 году, затаилась на скандинавском полуострове на целых двадцать лет и не показывалась в Европе. Воинственный Карл XI умер, а его взбалмошный наследник Карл XII был слишком молод и неопытен, чтобы противостоять умному и хитрому польскому королю. Маленькая, победоносная война против малочисленного шведского войска в Риге – и Лифляндия у ног короля! Ох уж эти маленькие победоносные войны! К ним всегда питали слабость мелкие, но тщеславные правители. Замахиваясь на Прибалтику, Август не испытывал ни малейшего смущения перед тем обстоятельством, что по матери он приходился Карлу XII двоюродным братом – их матери, датские принцессы, были сёстрами[28].

…Аудиенция у Августа продолжалась полтора часа. Король не только брал Паткуля на свою службу и присваивал ему звание полковника саксонской армии, но и делал его своим главным военно-политическим советником и координатором всех действий по планированию и ведению предстоящей войны со Швецией. Потому что война с Карлом XII была уже делом почти решённым. Но победить шведов – это совсем не то, чтобы разбить каких-то там османов или диких запорожцев, и для обеспечения успеха в войне Паткуль, Флемминг и Бозе уже начали лихорадочную дипломатическую работу по привлечению союзников в лице России, Бранденбурга и Дании. Датчане считались союзниками естественными, потому что никогда не переставали ненавидеть шведов. Они мечтали отвоевать у шведов Сконскую провинцию и «приструнить» не в меру зарвавшегося голштинского герцога, ставленника и зятя Карла XI. Россия не хотела мириться с потерями своих земель на выходе к Балтийскому миру, о чём в Раве Августу говорил царь Пётр. Бранденбуржцы тоже имели зуб на Стокгольм, к тому же их курфюрст спал и видел себя королём, и Август мог бы поспособствовать Фридриху в этом, если он согласился бы принять участие в походе против шведов.

На следующий день Паткуль, следуя повелению своего нового суверена, подал ему записку под заглавием: «Скромные рассуждения о проекте войны со Швецией»[29]. Записка содержала обстоятельный анализ расклада сил в Европе, указывала на благоприятные для исполнения замысла тенденции и излагала конкретный план действий. Согласно замыслу Паткуля, Россия должна будет удовлетвориться утверждением в районе Ладоги-Карелии и в Ингерманландии. Саксонско-польским войскам нужно было предупредить возможные поползновения царя на Прибалтику и раньше русских прогнать шведов из Лифляндии и Эстонии. Последние на правах автономии должны были войти в состав Речи Посполитой. Вторгшись в Сконе, датчане, имевшие сильный флот, должны были блокировать шведов в Ботническом заливе и прервать их коммуникации с Лифляндией. Бранденбургу, кроме королевского титула для курфюрста, нужно было пообещать уступить город Эльбинг, принадлежавший Польше. Из одного этого краткого изложения явствует, какую большую организаторскую работу нужно было проделать, прежде чем подносить горящий фитиль к бочонку с порохом. И такая работа была проделана Паткулем в течение 1698—99 г.г.

Примечательно, пишет Е. Эрдман, что точно выверенные политические констелляции «скромных» рассуждений Паткуля нисколько не замутили мысль их автора какими-либо соображениями морали или этики. Да, цинизм политиков того времени шокирует современника, но далеко ли ушли от своих предшественников политики двадцатого и двадцать первого века? Шведы, анализируя записку Паткуля, называют его изменником. Паткуль даст ясный и откровенный ответ на это обвинение. Он никогда не считал себя предателем Швеции: он верно служил королю Швеции, но тот несправедливо послал его на смерть, поэтому он поступил на службу к польскому королю, оказавшему ему протекцию и защиту от преследований шведских властей. Потом Паткуль перейдёт на службу к русскому царю и будет лояльным русским подданным, и даже самый пристрастный наблюдатель не сможет упрекнуть его в несоблюдении своего долга перед тем или иным монархом. В те времена война считалась главным средством достижения политических целей, а переход со службы одного монарха на службу другого был таким же заурядным явлением, как переход наёмного работника с одной фирмы на другую в наше время. Быть верным до тех пор, пока служишь – этого было тогда достаточно для удовлетворения самых требовательных моралистов. Конечно, далеко не все соискатели и наёмники оказывались такими же верными и честными, как Паткуль, но это уже другой вопрос.

План Паткуля в отношении «любимой Лифляндии» основывался на предположении, что при первом же появлении саксонских солдат на её территории – а это и рассматривалось как формальное начало войны с Карлом ХII – всё рыцарство присоединится к своим освободителям и будет вместе с ними сражаться со шведами. Эта посылка, как покажут события, окажется ложной. Паткуль не избежал типичной для изгнанников ошибки – принимать желательное за действительное.

В феврале 1699 года Паткуль, замаскировавшись под другое лицо, нанёс краткий визит в Ригу, чтобы встретиться со своими друзьями и оценить обстановку. В Риге его ждала группа из «12 верных патриотов» – Фридрих фон Платер, Отто Фридрих фон Фитингхоф, Леонард Густав фон Будберг и др. Из этой поездки он вернулся с «инструкцией» рыцарства для переговоров с Августом об условиях присоединения Лифляндии к Польше. Инструкция не была никем подписана – вероятно, по соображениям конспирации и безопасности, но имела печать ландтага[30]. В преамбуле инструкции содержалось приветствие по случаю предстоящего освобождения провинции саксонскими войсками, а «собрату Паткулю» выражалась горячая благодарность всего рыцарства и давалось поручение вместе с Лёвенвольде вести переговоры с королём Августом об условиях перехода в польское подданство. Герхард Йохан фон Лёвенвольде, состоявший к тому времени на службе у курляндского герцога, был основным агентом Паткуля в Лифляндии, ответственным за агитацию и организацию антишведского мятежа баронов.

Сообщения некоторых корреспондентов и агентов Паткуля из Лифляндии о том, что вся провинция поднимется на борьбу со Швецией, к жестокому разочарованию Паткуля, не отражали реального положения вещей. Испытывая известную и обоснованную неприязнь к шведам, «рыцарство» в целом не очень-то приветствовало перспективу оказаться под управлением польской шляхты, не говоря уж о «грубых и жестоких московитах». Медвежью услугу оказали Паткулю и донесения прусского посланника фон Принтцена, бывшего незадолго до начала военных действий проездом в Лифляндии. Фон Принтцен, ссылаясь на беседы с некоторыми баронами, утверждал, что «рыцарство настолько было недовольно шведами, что готово было отдаться даже своим заклятым врагам русским».

Шведы отлично осознавали всю шаткость своего положения в провинции и принимали свои меры. Преемник умершего графа Хастфера, престарелый (достигший возраста 74 лет), но дальновидный и деятельный политик, военачальник, архитектор и учёный Эрик Дальберг понимал, что в случае вторжения противника в страну дворяне не станут защищать конфискованные в результате редукции имения и мызы, а побегут под защиту крепостных стен. У него уже было столкновение с баронами, протестовавшими против новых попыток урезания их и без того куцых прав. После неудачной попытки добиться отмены редукции рыцарству теперь оставалось только «штамповать» решения, принимаемые в канцелярии генерал-губернатора. И Э. Дальберг делал то, что было в его силах – он укреплял крепостные сооружения в Риге и других городах Лифляндии.

В конце августа 1699 года в Варшаве, в соответствии с вышеупомянутой инструкцией, была подписана формальная «капитуляция» – договор между королём Речи Посполитой Августом II и Паткулем, выступавшим от имени всего рыцарства Лифляндии. Лифляндия на правах лена входила в состав Польши, а король Август гарантировал рыцарству все прежние права и привилегии. Лифляндия могла посылать своих делегатов на польский сейм и управляться специальным резидентом. Особым пунктом оговаривалась неприкосновенность религиозных устоев лена и подчёркивалось, что Лифляндия должна стать форпостом Польши против Швеции и России (!). «Капитуляция» предусматривала отмену всех привилегий для города Риги, что особенно отвечало горячим пожеланиям всех баронов. Рыцарство принимало обязательство содержать на своей территории во время войны до 24 тысяч саксонских солдат и платить другие необходимые налоги в польскую казну. Лифляндский лен как герцогство должен был стать наследственной вотчиной потомков Августа, если таковые у него появятся. Это последнее положение фактически противоречило самой идее о вхождении Лифляндии в состав Польши и грубо нарушало обещания Августа польской шляхте, с помощью которых он пытался вовлечь её в войну со шведами. Ведь наследник Августа не мог автоматически претендовать на польскую корону – короли в Речи Посполитой были выборными.

Паткуль в своих «скромных» рассуждениях не забыл и о дипломатическом обеспечении войны. Такая крупная европейская держава, как Австрия, которая напрямую не вовлекалась в военные действия, должна была сыграть роль гаранта польского католического государства. Для этого, полагал Паткуль, австрийцам нужно было напомнить о старой вражде Швеции к Римской империи, начавшейся ещё во времена Тридцатилетней войны, и о том «смертельном ударе», который Швеция нанесла тогда Австрии. Следовало также напомнить кайзеру Леопольду о тех услугах, которые ему 20 лет назад оказала Польша при осаде Вены османами. Ну а если не поможет апелляция к моральным принципам, то кайзеру нужно осторожно намекнуть, что королю Августу ничего не стоит вступить в доверительные отношения с королём Франции. На фоне предстоящей войны за испанское наследство такая угроза на венский двор должна подействовать отрезвляюще. Однако в этих угрозах саксонцы не должны заходить слишком далеко – некоторое время спустя можно будет заявить австрийцам, что серьёзных намерений для установления дружеских отношений с французами у польского короля не было. Если же Австрия и морские державы Голландия и Англия займут по отношению к польско-саксонскому государству враждебные позиции, то тогда надо снова пустить в дело жупел Франции и пообещать этой троице втянуть в игру Людовика ХIV и в нарушение Рисвикского мира начать войну в Голландии.

Французам, традиционным союзникам шведов, Паткуль предлагал заявить, что война с участием Дании против шведов будет очень выгодна, потому что у датчан уже не будет возможности мешать версальскому двору претендовать на испанский трон.

Голландию нужно было удержать на позициях благожелательного нейтралитета, пообещав торговые выгоды. Если это не подействует, тогда нужно только дать знак царю в Москву, чтобы тот перекрыл каналы торговли на Генеральные Штаты.

Самым неудобным пунктом в рассуждениях Паткуля была Россия, старый враг Лифляндии. Поддержка Москвы в её притязаниях на балтийский берег имела стратегическое значение и обсуждению не подлежала. Но можно ли было доверять Петру I? Лифляндцам слишком хорошо были известны прошлые походы русских царей в Ливонию, и Паткуль никак не мог себе представить, чтобы на его родине утвердились русские. Он включает в свою записку предупреждение о том, чтобы «царь не снял с приготовленного нами вертела жаркое прежде, чем мы протянем к нему рот, чтобы он не перехватил у нас Лифляндию». Даже Нарва должна была остаться за пределами русского влияния и служить внешним пограничным пунктом Польши с российской Ингерманландией, а король Август должен употребить всё своё влияние на царя, чтобы русские войска не проявляли в Карелии и Ингерманландии излишней жестокости, которой они «прославились» при Иване Грозном и Алексее Михайловиче Тишайшем.

Паткулю был осведомлён о том, что царь Пётр не вступит в войну на северном направлении до тех пор, пока не заключит мир с османами. Для оказания помощи России в этом плане Паткуль предлагал подключить возможности Ватикана. Следовало только добиться от царя обещания беспрепятственно пропускать через свою территорию католических миссионеров в Китай, и в обмен за эту услугу Римский папа окажет нажим на Австрию и Венецию с целью быстрого заключения мира с Константинополем.

Неучтённым обстоятельством в планах Паткуля оставалась Польша. Поляки с подозрением относились к своему саксонскому королю и не давали ему шагу шагнуть без особого на то разрешения сейма и сената Речи Посполитой. Без их согласия Август II и подумать не мог о том, чтобы начинать войну со шведами. Да какая там война с иностранным государством, если сейм и сенат потребовали от него убрать с территории Польши все саксонские войска, оставшиеся там ещё с момента проведения выборов короля! Войска пришлось вывести в соседнюю Курляндию (что было даже на руку стратегическому замыслу против шведов), а потом уж браться за уговоры, чтобы склонить шляхту к участию в войне со шведами.

Центральной фигурой оппозиции Августу в Польше был кардинал Михаил Радзиевский, одна из самых примечательных, но не из самых достойных уважения личностей той эпохи. Коварный, властный, эгоистичный, Радзиевский не пропускал ни одного случая, чтобы поучаствовать в борьбе различных партий за власть в Польше. Благодаря своей беспринципности, он был ненадёжен и опасен как для друзей, так и для врагов. Купленный французами и самим принцем Конти, кардинал до конца оставался ярым противником возведения на престол Августа Саксонского. В мае 1698 года Радзиевский заключил с королём перемирие, но оба понимали, что примирение было неискренним и недолговременным. Поэтому привлечение М. Радзиевского на свою сторону рассматривалось Паткулем и Флеммингом как одна из первоочередных задач.

3 сентября 1698 года Паткуль и Флемминг встретились с кардиналом в его варшавском дворце. Паткуль представился Радзиевскому как уполномоченный представитель лифляндского баронства и показал ему манифест Августа к дворянам провинции, призывающий их в войне со шведами стать на его сторону. Но главным аргументом были, конечно же, деньги, полученные из саксонской казны. От имени рыцарства Паткуль преподнёс кардиналу 100 тысяч талеров. Высказывания Радзиевского на этой встрече были истолкованы Паткулем и Флемингом как благожелательные и дружественные. Сам же кардинал потом заявит, что он этим господам не давал никаких обещаний, хотя факт получение от них денег не отрицал.

О. Шёгрен называет внешнеполитическую программу Паткуля дилетантской. Да она и не могла быть другой, потому что её автор и вдохновитель делал только первые шаги в большой политике. Но история знает и не такие дилетантские программы, принадлежащие куда более искушённым политикам и изощрённым дипломатам. В таком сложном раскладе сил, который сложился в Европе к концу XVII века, трудно было учесть все силовые векторы. Ещё труднее было оформить замыслы в конкретные договорённости. Тем не менее, построенная Паткулем схема действовала и в основных своих чертах оправдалась.

О том, насколько трудно было «сколачивать» антишведский союз, свидетельствуют хотя бы дипломатические усилия саксонцев по отношению к Дании, которая априори считалась естественной участницей антишведского заговора. Между Дрезденом и Копенгагеном давно существовало единение по многим внешнеполитическим вопросам, оформленное в 1694 году в союз. В марте 1698 года в Копенгаген ездил саксонский посол Кристофер Дитрих фон Бозе, чтобы продлить этот союз и распространить его на Польшу. Младшего Бозе сопровождал инкогнито «советник» Паткуль, вынужденный в течение всех переговоров с датчанами отсиживаться в доме министра иностранных дел Дании графа Ревентлова. Дипломатическая миссия Бозе проходила в условиях жесточайшей конспирации, обе стороны хотели избежать опасной утечки сведений об этих переговорах к шведам. Саксонцам было важно в этот момент обезопасить Польшу от возможного прохода через датские проливы в Балтийское море французского флота.

Хотя договор Польши-Саксонии с Данией 1694 г. и не был направлен против шведов, он создавал базу для такой направленности, и вот теперь Август поручил Паткулю и Флеммингу заключить с Копенгагеном новый союз. Паткуль, только что возвратившийся из Курляндии и Риги, выехал в Копенгаген под именем фон Валлендорфа. В это время в Москве находился датский посланник П. Хейнс и вёл переговоры с царём о заключении датско-русского союза. К моменту прибытия Паткуля в Копенгаген поступили сведения из российской столицы о том, что переговоры проходят успешно и что царь выдвигает даже более радикальные предложения, нежели ожидали датчане. Казалось, условия для выполнения Паткулем своей миссии в Копенгагене были более чем благоприятными.

На первом же раунде Паткуль спросил своих датских партнёров, намереваются ли Дания и Россия предпринять нападение на Швецию. Осторожные датчане ответили отрицательно: мол, союз с Москвой был сугубо оборонительным. Но если господин Валлендорф знает, что король Август и царь Пётр вынашивают наступательные планы по отношению к Стокгольму, то пусть он о них расскажет. Паткуль не заставил себя долго упрашивать и рассказал, что Август и Пётр в самое ближайшее время формально вступят в наступательный союз против шведов, потому что между обоими монархами на этот счёт уже существует устная договорённость (Рава-Русская), и всё дело заключается лишь в том, чтобы Москва побыстрее заключила мирный договор с турками. Далее Паткуль проинформировал датчан о благоприятной обстановке в Лифляндии и воинственных настроениях польской шляхты.

Такая откровенность была непривычна датским дипломатам, и они с трудом скрывали своё удивление. Прямого ответа датчане не давали, но оживлённо обсуждали с Паткулем схему возможного будущего союза. Они согласились с мнением «г-на фон Валлендорфа» о том, что пограничный спор с голштинским герцогом можно легко использовать в качестве предлога для начала войны со шведами – ведь герцог был женат на сестре Карла ХII, а король был страстным сторонником Голштинии, но датчане боялись остаться один на один со шведами и выговаривали для себя условия, при которых Польша-Саксония гарантировала бы их безопасность.

На четвёртый день протокол переговоров был представлен в канцелярию короля Кристьяна V, и датский король заявил, что он полностью во всём согласен со своим племянником Августом (как мы уже указывали выше, мать Августа являлась сестрой датского короля), но на пути к союзу требуется ещё устранить некоторые препятствия, а именно: Москве нужно было заключить мир с Блистательной Портой, после чего Август должен был договориться с Петром о вторжении русских войск в Прибалтику. На случай вступления Саксонии-Польши в войну со шведами в одиночку датский король обещал племяннику помочь войском численностью до 8 тысяч солдат. Кристьян V имел все основания соблюдать осторожность, он ещё не забыл того времени, когда шведские войска под командованием Карла Х разгуливали по Дании, а потому даже с облегчением воспринял то обстоятельство, что мандата от короля Августа на заключение договора у Паткуля при себе не оказалось. А Паткуль убыл в Варшаву, вполне удовлетворённый результатами своей миссии. Он справедливо полагал, что вопрос о заключении формального союза с Данией был вопросом времени.

Между тем сведения о переговорах Копенгагена с Дрезденом и Варшавой, вероятно, достигли Стокгольма, потому что в скором времени Карл ХII приказал направить на помощь голштинскому свояку целый полк из состава своих войск, расквартированных в Померании. Полк немедленно выступил в поход из Висмара и направился к южной границе Дании. К этому времени умирает король Кристьян, на трон восходит его сын Фредрик IV. Он молод, горяч и неопытен. И он тоже боится шведов – скоро они появятся на южных рубежах страны. Королевство одиноко, Фредрику нужен хоть какой-нибудь союзник. Царь далеко в Москве, кроме Августа, помощи ждать неоткуда. Поэтому три недели спустя после восхождения на престол Фредрик направляет в Дрезден графа Ревентлова и, вопреки условиям, оговоренным отцом, поручает ему продолжить переговоры, начатые Паткулем в Копенгагене.

Официально Ревентлов отправился в поездку в качестве чрезвычайного посла Дании в Вену, где он должен был подать императору Леопольду жалобу на голштинского герцога. Пребывание же в Дрездене легендировалось его краткосрочной остановкой в целях отдыха. Переговоры с саксонским двором велись по ночам, а днём Флемминг и Бозе развлекали шведского посла Мориса Веллингка и усыпляли его бдительность.

Таким образом, в сентябре 1699 года Ревентлов заключил с Августом II наступательный союз против шведов. Оставалось несвязанным лишь одно звено – русское. На Бранденбург пока никакой надежды не было, курфюрст Фридрих отделывался смутными обещаниями, но достаточно и того, что он не будет мешать в большой игре.

Август II, дождавшись возвращения Паткуля из Варшавы, проводит в доме Флемминга совещание, на котором даёт обоим советникам указание замкнуть кольцо окончательно. В этих целях он назначает посольство в Москву, возглавляемое генералом Карловичем, известным царю по Вене. Паткуль назначается его главным советником и помощником. Именно с этого момента он получает официальный статус при дворе Августа и долгожданное покровительство. До сих пор Август соблюдал перед стокгольмским двором «приличия» и воздерживался от демонстрации своей связи с «беглым преступником». Теперь в этом не было необходимости, тройственные тайные переговоры шли к завершению, и некоторые карты уже можно было открывать.

Препараториум[31]

Великое посольство вернулось в Москву в конце августа 1698 г. Москва затаилась в предчувствии непредсказуемых событий. И бояре, подавившие стрелецкий бунт, и томившиеся в застенках стрельцы знали, что Пётр не доволен скорым и мягким судом над восставшими, что он поклялся вырвать с корнем семя Милославских, и ждали над собой суда царского.

Пётр появился в столице к вечеру в сопровождении великих послов Лефорта и Головина. Он шёл по улицам Москвы, возглавляя многочисленную и шумную процессию, которая прямиком направилась к шутовскому князю-кесарю Ф.Ю.Ромодановскому – главе Сумасброднейшего, всешутейшего и всепьяневшего собора, и торжественно вручил ему «верительные» грамоты и подарок – обезьянку. Первая заповедь собора «трезвым спать не ложиться» в эту ночь соблюдалась неукоснительно и без всякого принуждения. Из членов Собора мало кто спал, а если и валился на постель, то смертельно пьяным. Князь-папа, «святейший кир Ианикита, архиепископ Пресбургский и всея Яузы и всего Кукуя патриарх», а в миру – бывший учитель Петра Никита Моисеевич Зотов – плакал от радости, увидев своего бывшего ученика здоровым и невредимым. Он был большой любитель выпить и с удовольствием исполнял устав Собора, отлучая непьющих от кабаков и предавая их анафеме. Во главе с конклавом из двенадцати «кардиналов» он поднёс царю чашу с вином и повалился было ему в ноги. Но Пётр возмущённо тряхнул его за ворот, поднял на ноги, поцеловал и оттолкнул в сторону: царь был среди своих, одним из простых подданных князя-кесаря Ромодановского. В миру же Петр велел звать себя капитаном или шкипером.

Проводив Лефорта и Головина до своих домов и навестив несколько боярских семейств, царь тут же уехал в Кукуй предаваться радостям любви в объятиях Анны Монс. К законной супруге он не заглянул ни на минутку. Австрийский посол Гвариент констатировал: «Крайне удивительно, что царь против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия, ещё одержим прежней страстью». Царица Авдотья, вместо того чтобы быть заточённой в монастырь, как наказывал перед отъездом Пётр, оставалась в своём терему и ждала «лапушку Петрушу».

На следующий день царь без всякого перехода начал осуществлять свой великий препараториум и вводить в Москве новые порядки. Взявшись за ножницы, он несколько дней подряд резал боярам бороды. Биограф Петра I профессор Н.Г.Устрялов писал, что «то были первые и самые трудные шаги к перерождению России». Вряд ли можно согласиться с такой оценкой: менять облик страны путём изменения ненавистных боярских «образин» было куда легче, чем осуществлять реформы, к которым царь приступит позже. Но у русских реформаторов форма всегда заслоняла собой содержание. Пётр под впечатлением результатов поездки в Европу определённого плана по переустройству России ещё не имел и действовал на первых порах импульсивно, под влиянием бурливших внутри него эмоций.

М.И.Семевский пишет, что Пётр, не выпуская ножниц из рук, не переставал хвалить кухню венецианского посла, с которым он успел сблизиться по приезде в Москву, демонстрировал всем кафтан, полученный в обмен от польского короля, и высказывал в адрес нового «друга» самые лестные слова. «Алексашка», по всей видимости, показывал всем саксонскую шкатулку с непотребными бабами.

2 сентября Лефорт в своём дворце устроил праздник по случаю возвращения царя и пригласил до 500 человек гостей. Праздник проходил по заведенному в немецкой слободе порядку: заздравные тосты, пальба из пушек, пьяные крики, пляски до утра, споры и снова тосты, пушечные салюты, танцы… Во время праздника боярин Шеин начал было хвастаться тем, как он быстро управился с восставшими стрельцами, и стал называть отличившихся и награждённых. Царь выскочил из-за стола и стал расспрашивать стоявшего рядом солдата из караула. Выяснилось, что Шеин, мягко говоря, исказил картину. Разгневанный царь выхватил из ножен шпагу и резко ударил ею по столу:

– Ну, генералиссимус, сейчас я сдеру с тебя шкуру!

Гости перестали пить, есть и танцевать и в ужасе замерли: всем был известен горячий нрав царя, и все ждали неминуемую расправу над несчастным хвастуном-боярином. На царе тут же повисли князь-кесарь и князь-папа – никто больше не дерзнул остановить его от ужасного поступка. Но царь уже был в припадке, и укротить его было почти невозможно. Пётр успел дважды «наградить» по голове любимца Лефорта, загородившего своим телом Шеина, а также несколько раз «окрестить» Зотова и наполовину отрубить пальцы Ромодановскому. Если бы не подоспевший Меншиков, Пётр возможно изрубил бы всех попавшихся под руку в капусту.

На шестой день Пётр принялся за свою супругу, отказавшуюся добровольно уйти в монастырь. Он пробыл наедине с Авдотьей Фёдоровной четыре часа, но, судя по тому, что вышел от неё раздосадованный, личные убеждения, по-видимому, кончились ничем. Тогда царь сполна выместил свой гнев на духовных советниках царицы, ослушавшихся его наказа. Один из них, сам патриарх, два часа молил царя о помиловании, перекладывая всю вину на бояр, но оправдания патриарха только распалили злость Петра, и он приказал троих пастырей посадить в тюрьму. Патриарх откупился от наказания большими деньгами. После этого царь решил не ждать добровольного согласия Авдотьи на постриг в монастырь и применил силу. Любимая сестра царя царевна Наталья отняла у царицы сына Алексея, а мать отправили в Покровский девичий монастырь, разрешив ей носить светское платье.

Расправившись с бунтом в собственном семействе, Пётр перешёл к наказанию мятежных стрельцов. Скоро московские площади обагрились потоками крови, а кремлевские стены покрылись трупами повешенных. Пётр чуть ли не целый месяц сам неустанно рубил головы ненавистных приспешников царевны Софьи, а восходящий фаворит Александр Данилович Меншиков ревностно помогал ему в этом. Без своего денщика Петру уже было трудно обходиться, по ночам царя мучили конвульсии и припадки, и уснуть ему помогал только неразлучный Алексашка. Царь клал себе в постель Данилыча и, держась изо всех сил за его плечи, впадал в забытье.

Пока царь по-большевистски вводил в Москве новые «европейские» порядки, планировал переустройство войска и приступал к строительству флота в Воронеже, его дипломаты продолжали трудиться над достижением мира с турками. Мысль о том, чтобы через Балтийское море вывести страну в Европу, всё сильнее и крепче овладевала царём. Но для этого России прежде всего надо было высвободить руки и ноги, связанные противостоянием с Османской империей.

Как ни горько было разочарование Петра в союзниках, предавших Россию в погоне за новыми, более выгодными политическими перспективами, нежели война с турками, борьба за испанское наследство была в конечном итоге на руку царю. Она развязывала ему руки для будущей войны со шведами, поскольку почти вся Европа была занята испанскими проблемами.

Уезжая из Вены в Москву, Пётр для обеспечения этой важной и первостепенной задачи оставил там Великого посла П.Б.Возницына. Возницын, начавший свою карьеру ещё при Ордин-Нащокине, был дипломатом старой традиции, умным и проницательным политиком, хорошо знавшим османов и австрийцев. В 1681 году он провёл сложные переговоры и заключил Бахчисарайский мир между Россией и Крымским ханством. В этот переломный для реформаторской и подготовительной работы Петра момент Порфирий Богданович, вероятно, больше других подходил для роли, отведённой царём. Опыт, помноженный на непреклонность и терпение, очень пригодился на Карловицкой мирной конференции.

Выглядел русский посол совсем не по-европейски: высокий, дородный, внушительно осанистый, он явился на переговоры в Карловицах в длинном кафтане, подбитом соболями, надев на шею 6 или 7 золотых цепей, украсив тяжелейшую шляпу украшениями из алмазов, а пальцы рук – многими дорогими перстнями.

Возницыну на Карловицком конгрессе предстояло отстоять завоевание Азова и нескольких крепостей в устье Днепра. Турки же наоборот, потерпев от австрияков поражение, хотели компенсировать потери земель за счёт русских завоеваний. Возницын в духе своего времени вступает в сепаратные переговоры с послами Османской империи и предлагает им продолжить войну против Австрии, поскольку де кесарь по уши завязнет в испанских делах. Приём, конечно, грубый и слишком прямолинейный, и турки совету посла не последовали. Да и воевать они уже не могли, сильно истощив свои ресурсы в предыдущие годы. Тогда Возницын попытался сходить с самых верных козырей – купить османов подарками. И вновь осечка, турецкие дипломаты денег брать не захотели.

Но и это не смутило Порфирия Богдановича, он сменил тактику, запасся терпением и начал действовать с купеческим «запросом»: выставлять бóльшие требования, глядишь – что-нибудь и достанется. Кроме Азова, днепровских городков и Керчи, он потребовал свободного плавания по Чёрному морю и права на проход через проливы, а также покровительства русской церкви для всего православного населения Турции, передачи Святых мест в Палестине и т. п. Турки устроили настоящий торг, который закончился уступкой с их стороны Азова, а с нашей – потерей Керчи. Камнем преткновения стали приднепровские городки – их никак нельзя было отдавать, и Возницын вместо мира предложил османам перемирие – как он выразился в отчёте царю, «мирок». На том и порешили. Тем более, что Россию этот «мирок» пока устраивал.

Отчёт Возницына о работе в Карловицах содержится в «Статейном списке. Это – настоящее художественное произведение с присущими ему элементами драматизма и характерным для посла тонким юмором. Например, когда турки, требуя вернуть Азов, ссылались на пример деда Петра, царя Михаила, отдавшего им в 1642 году взятый казаками Азов, то Возницын с обезоруживающей простотой в ответ потребовал передать Керчь и Очаков. «Турские послы то услышали, в великое изумление пришли и вдруг в образе своём переменились и, друг на друга поглядя, так красны стали, что больше того невозможно», пишет посол.

Возницын, взявший турецкое посольство в длительную осаду, досаждал им по каждому поводу. Так он решил «на полном серьёзе» поздравить турецких послов с православным праздником Рождества Христова. Англичанин лорд Пэджет, человек сдержанный и флегматичный, узнав об отказе Возницына подчиниться каким-то унизительным для достоинства русского посла требованиям, приходит в ярость, о чём Порфирий Богданович скромно сообщает: «Тогда злояростным устремлением, молчав и чернев, и краснев много, испустил свой яд английский посол и говорит: уж де это и незнамо что… Я, видя его наглость и делу поруку, говорил галанскому послу…, чтоб он того унял», – невозмутимо продолжает рассказ посланец Москвы.

Обстановка на конгрессе была не простой, и дело часто доходило до рукопашной. Посол Речи Посполитой Малаховский на конгресс явился гол как сокол, не имея даже собственной лошади, зато гонором превосходил всех и ради захвата почётного места на конгрессе затеял с русскими драку. Московиты победили.

Участники конгресса поселились на голом берегу Дуная, и Возницыну пришлось терпеть всякие неудобства. Наступила зима, и все жили в палатках. «Здесь стоит стужа великая, и дожди и грязь большая; в прошедших днях были ветры и бури великие, которыми не единократно палатки посорвало и деревьев переломало и многое передрало; а потом пришёл снег и стужа, а дров взять негде и обогреться нечем… Не стерпя той нужи, польский посол уехал… Только я до совершения дела, при помощи божией, с своего стану никуда не пойду».

Вокруг рыскали банды разбойников (на пути в Вену один австрийский дипломат был ранен, а четверо его слуг были убиты). «Я же с помощью божьей доехал от таковых безбедно, однако были от них опасны… Ехал степью с великою бедою и страхом три недели», – сообщает Возницын.

В конце января 1699 г. «мирок» сроком на 2 года был заключен, и П.Б.Возницын писал Петру: «Я сие покорно доношу и очень твоей государевой милости молю: помилуй грешного своего…, а лучше я сделать сего дела не умел».

При таких обстоятельствах лучше сделать было и невозможно!

Отчитавшись перед царём и отдохнув в родных московских пенатах, Возницын снова вернётся на конгресс – теперь уже с новыми инструкциями от Петра, включавшими, между прочим, уступку туркам приднепровских крепостей. Складывавшаяся обстановка диктовала необходимость принятия решительных шагов России в деле подготовки войны на Севере. Его союзники – польско-саксонское и датские королевства – нетерпеливо напоминали об этом царю.

А Возницыну удалось заключить мир и без этой уступки.

«Мирок» Возницына оказался как нельзя кстати и «угодил» к столу с заждавшимися гостями. Гостей в Москве собралось много: датский посланник Поуль Хейнс жил в Москве с 1697 года, прусский посланец фон Принтцен, шведский поверенный в делах Томас Книпперкрон, посланник Речи Посполитой Ян Бокий, а потом, в конце января 1699 года, приехал австрийский посол Гвариент, на пути к Москве находился саксонский посол генерал Г.К.Карлович. Москва стала привлекательной для европейских дипломатов столицей. Путешествие царя в Европу вызвало большой ажиотаж и любопытство, и теперь направить посла в Московию считалось хорошим тоном.

Бранденбургского посланника фон Принтцена Посольский приказ встретил с помпой, включая военный караул и белых лошадей – это был любезный ответ курфюрсту Фридриху, встретившему два года тому назад Великое посольство по высшему протокольному разряду. Фон Принтцен домогался признания за своим курфюрстом королевского титула, но Пётр с этим пока тянул – были дела и поважней. Да и надобно было взамен признания получить от пруссаков хоть что-то на алтарь антишведского дела.

Первой антишведскую инициативу проявила Дания. Когда Пётр ещё стучал топором в Голландии, датчане прислали ему мемориал, содержащий предложение Копенгагена о союзе против шведов. Швеция лишила Данию контроля над проливом Зунд, а Голштинское герцогство, разместившееся на спорной территории Шлезвиг-Гольштейн, вступило в союз со Швецией, скрепив этот союз браком своего герцога Фридриха IV с сестрой шведского короля Карла XII. Но Пётр ждал результатов Карловицкого конгресса и, соглашаясь с идеей датчан в принципе, окончательное решение откладывал до приезда Возницына. Царь всячески обласкивал Хейнса, полюбил этого умного, спокойного и далёкого от всякого интриганства человека, крестил у него сына Петра, родившегося в Москве, и велел набраться терпения и ждать. И вот теперь решающий и долгожданный момент был близок.

22 октября 1698 года, накануне отъезда в Воронеж, где развернулось строительство крупных морских и речных судов, царь в доме у датского резидента Бутенанта встретился с Хейнсом. Пётр попросил представить проект договора и хранить их контакты в тайне. Пока Пётр был в отъезде, король Кристьян V дал полномочия Хейнсу на то, чтобы царь вносил в проект любые изменения при условии обязательства о взаимопомощи.

27 января 1699 года состоялась вторая встреча Петра с П. Хейнсом, а потом 2 февраля, они сошлись снова у Бутенанта, на котором Пётр получил проект договора. 19 февраля 1699 г. договор обсуждался с Хейнсом в Воронеже, но окончательно согласовать его удалось лишь 21 апреля. Оставалось обменяться ратификационными грамотами – подписями и печатями обоих монархов.

Посол императора Леопольда не очень интересовал царя, и он дал ему аудиенцию лишь в сентябре месяце. Мелочной характер австрийца проявился и был замечен помощниками Петра сразу. Гвариента Пётр принял без всякого протокола у себя на дому и даже не дал ему сказать пышную речь при вручении верительных грамот. Пётр, задав обычный вопрос о здоровье императора, тут же рассмеялся и заметил, что сам видел императора позже посла. Посол жаловался, что русские, которым-де в Вене была оказана высокая честь, ведут себя неблагодарно и всячески поносят и передразнивают повадки австрийцев (Лефорт и Головин). На следующий день Гвариент присутствовал на приёме в доме у Лефорта. Датский посол и поляк заспорили о месте. Услышав перебранку, Пётр презрительно произнёс «Дураки!». Секретарь Гвариента записал: «Это общепринятое у московитян слово, которым обозначается недостаток ума».

Не очень жаловал Пётр и польского посла Яна Бокия. Польша, несмотря на то, что имела королём друга царя – Августа, проводила самостоятельную, антирусскую внешнеполитическую линию. Польский посол Малаховский на Карловицком конгрессе попортил Возницыну немало крови. Зато саксонец Карлович понравился царю, и Пётр вёл с ним доверительные разговоры.

2 апреля царь подписал указ о назначении Емельяна Ивановича Украинцева чрезвычайным послом в Константинополь для заключения длительного и прочного мира с турками. Возницын советовал послать к туркам человека опытного, незнатного, но умного. В Воронеже Пётр дал указание построить специальный корабль, который должен был доставить Украинцева в Стамбул. Для обеспечения миссии Украинцева в Голландию 6 августа выехал посол Андрей Артамонович Матвеев, сын убитого стрельцами боярина. В его задачу входило добиться поддержки со стороны Генеральных Штатов и Англии в деле заключения мира с султаном. Матвеев получил также инструкции попытаться привлечь Голландию в антишведский союз, а если это не удастся, то, по крайней мере, договориться о том, чтобы в предстоящей войне Голландия и Англия занимали нейтрально-дружественную позицию.

В Берлин выехал посол Ю.Ю.Трубецкой уговаривать бранденбургского курфюрста вступить в тройственный антишведский союз. Саксонцу Я. Х.Флеммингу, другу и доверенному лицу короля Августа, удалось склонить бранденбургского курфюрста только к оборонительному союзу, но этого было мало – нужно было отговорить Фридриха III от участия в испанских делах и попытаться заинтересовать его делами шведскими.

Эскадра из 12 боевых кораблей и вспомогательной флотилии под командой Ф.А.Головина с Е.И.Украинцевым на борту отплыла из Воронежа 27 апреля. Капитаном на одном из судов был Пётр (Пётр Михайлов), остальными кораблями командовали иностранцы. Во время подготовки похода к Петру поступила жалоба Гвариента на П.Б.Возницына, который своим поведением на Карловицком конгрессе разозлил австрийцев. Жалоба на посла не поколебала доверия царя к Возницыну, который плыл вместе с царём до Азова, где ветеран Карлович вместе с адмиралом Ф.А.Головиным разрабатывал инструкции для миссии Украинцева. Наказ, как всегда, состоял из двух частей: официальной, протокольной и тайной, раскрывавшей существо предстоящих переговоров, и предоставлял Украинцеву большую самостоятельность в действиях: «учинить по своему рассмотрению» или «делать как угодно, только чтобы дело сделать».

5 августа эскадра вышла к Керчи и стала на виду у турецкой крепости. Впечатление турок от появления русской эскадры в одном слове выразил адмирал Крюйс – «ужас». Турки никак не хотели пускать корабли в Стамбул, пугали трудностями плавания по морю, предлагали отправить посольство по суше, торговались по поводу кораблей сопровождения. Тогда Ф. Головин по поручению Петра заявил адмиралу Хассан-паше: «В таком случае мы проводим своего посланника со всею эскадрой». Туркам пришлось пойти на уступки, и скоро линейный 46-пушечный корабль «Крепость» взял курс на Константинополь, а Пётр вернулся в Воронеж, откуда в сентябре 1699 года прибыл в Москву.

В Москве с 26 июля находилось большое шведское посольство (150 чел.) во главе с двумя послами – Ю. Бергенхъельмом, бывшим главным обвинителем Паткуля, и А. Линдхельмом. Шведы прибыли известить царя о вступлении на престол Карла ХII и привезли с собой богатые дары – серебряные изделия германских и шведских мастеров весом 8 пудов 9 фунтов 88 золотников и на сумму 3.245 рублей 26 алтын и 1 деньгу. Таких богатых подарков шведы русским никогда не дарили, и это красноречиво свидетельствовало о намерениях стокгольмского двора с Россией не ссориться.

По тогдашним законам при заступлении нового монарха на престол требовалось подтверждение основных договоров, существовавших между обеими странами. В данном случае речь шла о подтверждении Кардисского мира. Кроме того, шведам надо было заручиться в Москве миром и потому, что Европа наперегонки состязалась в привлечении Швеции на свою сторону в борьбе за испанское наследство, и Карлу ХII надо было своевременно сориентироваться и стать на нужную сторону. Царю Петру Кардисский мир был как нож в сердце, но расторгать его сейчас было бы неразумно. Отсутствие мира означало войну, а воевать со Швецией было ещё рано. Нужно было делать хорошую мину при плохой игре, обманывать шведов и собирать силы. Впрочем, пишет Н.Г.Устрялов, царь «не страшился ни упрёков современников, ни суда потомков: государственные выгоды отечества были выше всех расчётов».

Вообще же со шведами приключился настоящий курьёз. По Петру, они лучше бы и не приезжали и избавили бы его от необходимости лицемерить. Поэтому он поручил своим думным дьякам предупредить Книпперкрона, что если посольство не прибудет в Москву до Сырной недели, то тогда они лучше пусть вовсе не приезжают, потому как он будет в отъезде. Пётр не сомневался, что шведы к Сырной неделе не поспеют, потому что к этому времени он уже будет находиться под Азовом.

Но шведы проявили упрямство, и в мае 1699 года их посольство появилось под Москвой. Стокгольму, прежде чем пускаться в серьёзные европейские дела, во что бы то ни стало нужно было подстраховать восточный фланг. Шведов выехал встречать боярин Лев Кириллович Нарышкин и попытался выпроводить их обратно: «Для чего вы едете к Москве, ведая, что государя там нет?» – без всякой «дипломатии» начал он укорять шведов. Послы сказали, что на самом деле не ведали о том, что их после марта в Москве не ждали. Тогда Нарышкин сказал, что в таком случае во всём виноват резидент Книпперкрона, вовремя не предупредивший Стокгольм, а раз так, то он ни за что не отвечает: езжайте, мол, но в первопрестольной вас никто не ждёт, и «харчиться» вам придётся из своего кармана.

Шведы приехали и стали ждать. Естественно, они не рассчитывали, что ждать придётся до октября месяца, а потому «исхарчились» окончательно и к концу срока слёзно просили Посольский приказ пособить деньгами. Л.К.Нарышкин денег не давал, а царю с издевкой писал: «Воистину, государь, приехали не послы, а продавцы: ни на одном чулков шёлковых нет».

Но шведы вытерпели и дождались Петра. Принимали посланцев Карла XII с подобающей московской пышностью: 13 октября по пути следования посла Бергенхъельма были выстроены войска, в Столовой палате посла ждал царь, одетый как всегда в простой кафтан. Когда шведы начали перечислять все царские и королевские титулы, царь жестом попросил их быть покороче.

На русско-шведских переговорах 1699 года произошло 6 встреч или съездов. Переговоры Пётр поручил вести Ф.А.Головину, который на каждом съезде укорял «свеев» тем, что два года тому назад их рижский губернатор Я. Дальберг по отношению к Великому Посольству наделал много «неправды». Шведы терпеливо отбивались и обещали во всём разобраться, но под конец, и со своей стороны, слегка попортили кровь московитам. Разногласия проявились из-за казалось бы непринципиальной 27-й статьи, определявшей порядок ратификации текста мирного договора: русские предлагали ратифицировать договор посылкой спецпосла с грамотами в Стокгольм, шведы же требовали, чтобы царь в их присутствии принёс присягу на Евангелии и совершил обряд крестоцелования. Ввиду предстоящего объявления войны шведские условия не подходили «христианскому царю Петру», и Возницыну с Головиным пришлось немало потрудиться, прежде чем им удалось доказать шведам «несостоятельность» их аргументов.

Во время пребывания шведского посольства в Москве произошёл неприятный инцидент: сотрудник посольства Якоб Ранк поссорился, а потом подрался с бранденбургским посланником и ранил его. Опасаясь наказания, он спрятался в одной из московских слобод, в то время как царь Пётр требовал от Бергенхъельма немедленно представить виновника для наказания и в случае неисполнения его приказа грозил тем, что у «шведов покатятся головы». Я. Ранке всё-таки нашли и передали в Преображенский приказ, где его посадили в кутузку.

Одновременно с русско-шведскими переговорами, которые велись вполне официально, начались переговоры с только что прибывшим в Москву специальным посланником Августа II генералом Георгом Карлом Карловичем. Карлович приехал с поручением заключить наступательный союз против Швеции, но для прикрытия основной цели миссии он привёз с собой 12 саксонских рудознатцев – железных и медных дел мастеров. Все они с радостью были приняты на царскую службу и принесли России много пользы.

Приобретение нового союзника России происходило по другой схеме, нежели с датчанами. Датчанам некуда было деваться, и война со шведами была для них неизбежной. Переговоры с ними проходили вполне открыто, в обстановке взаимопонимания и дружелюбия. Встречи же с саксонцами проводились тайно, по ночам, чтобы о них не прознали ни швед Бергенхъельм, ни поляк Бокий. Дело в том, что Карлович представлял в Москве только Саксонию, в то время как Польша, номинальным королём которой недавно стал Август, воевать со шведами отнюдь не собиралась. Таким образом, союз с Августом не означал союза с Польшей. Поэтому переговоры проходили в тайне не только от шведов, но и поляков. Отсюда щекотливость ситуации, в которой оказались переговорщики, отсюда и чрезвычайные меры конспирации и предосторожности, которыми были обставлены переговоры, перенесенные подальше от Москвы в село Преображенское.

В переговорах с русской стороны приняли участие Ф. Головин и переводчик П. Шафиров. Саксонцам ассистировал датский посол П. Хейнс. Г.К.Карловича в Москве сопровождал тайный советник фон Валлендорф, за которым скрывался Паткуль[32]. Паткуль был специально придан Карловичу в помощь, чтобы изложить царю свои «Соображения о способах ведения войны со шведами», оговорить в ней роль России и защитить права Лифляндии как вассала Польши от возможных посягательств русских.

Сразу по прибытии в Москву Карлович с Паткулем вступили в контакт с датским послом П. Хейнсом. Датчанин, пользовавшийся благосклонностью царя и хорошими отношениями с его первым министром Ф. Головиным, ввёл их в курс дела и на протяжении всех переговоров оказывал саксонцам всемерную помощь и поддержку. Советник «фон Валлендорф» раскрыл перед Хейнсом своё инкогнито, и между ними установились дружеские отношения. Датчанин предоставил Паткулю для проживания свой дом, и они провели вместе много времени, особенно когда из-за болезни посланника Карловича посольские дела на какое-то время застопорились. Паткуль, благодаря своей нетерпеливости и горячему нраву, всё время подталкивал Карловича и Хейнса к каким-то действиям, чтобы ускорить дело, а Хейнс с присущим ему спокойствием уговаривал набраться терпения – в Москве дела быстро не делаются.

Поуль Хейнс был отлично проинформирован о том, что у царя Петра в отношении Ливонии были свои планы, не совпадавшие с идеями Паткуля, но датчанин предпочёл об этом не информировать лифляндца. Вероятно, он полагал, что горячность и максимализм Паткуля могли бы только повредить переговорам. Поэтому Хейнс постоянно внушал Паткулю, что главная цель переговоров – это война со Швецией, и никоим образом не следует ограничивать планы царя, какими бы они не были.

Г.К.Карлович прислушался к мнению П. Хейнса и на переговорах изложил лишь основные пункты записки Паткуля, избегая излишних деталей и не делая акцента на лифляндских делах. Как потом покажет жизнь, это была правильная линия: война со шведами началась «по бумаге», но потом начались «овраги», и сценарий, придуманный Паткулем, нарушился. Виноваты во всём оказались непредсказуемый шведский король, преимущества шведской армии над войсками союзников и неготовность к войне России.

Паткуль был представлен царю, равно как и была представлена его аналитическая записка. В записке саксонский курфюрст солидаризировался с желанием царя иметь порт в Балтийском море, но какой конкретно, не уточнялось. В записке говорилось, что кроме экономических выгод, Россия в результате выхода к Балтийскому морю приобретёт в Европе такой политический вес, который даже вынудит Людовика ХIV отказаться от доктрины «универсальной монархии». Август II обещал царю в предстоящей войне отвлечь на себя основные силы шведов, чтобы отклонить всякую опасность для русских войск. Это был явный перехлёст и грубый неучёт шведского потенциала. Естественно, что Пётр не поверил всем этим хвастливым заявлениям, но и никоим образом не пытался их дезавуировать – других союзников у него пока не было.

Карлович предлагал начать военные действия уже в декабре 1699 года штурмом Рижской крепости. Генерал изложил хитроумный план взятия основного города Лифляндии и уговаривал царя начать немедленные военные действия в Ингерманландии: «Теперь или никогда!» На это царь ответил, что для развёртывания своих войск в указанном направлении понадобится время и средства, а пока же начинать войну Россия не могла. Царь не выдвигал никаких возражений против ограничений на распространение русского влияния в Прибалтике, но не переставал повторять, что без достижения мира с турками о войне и думать было нельзя. И он настоял на том, чтобы в текст договора была включена на этот счёт особая оговорка (ст. 13).

11 ноября 1699 года русско-саксонский договор был подписан, а 23 ноября произошёл обмен текстами русско-датского соглашения, подписанного ещё 21 апреля

На завершающей стадии русско-саксонских переговоров произошёл неприятный инцидент: несмотря на принятые меры предосторожности, шведам всё-таки стало известно о нахождении Паткуля в Москве. Столица России была всё-таки небольшим городом, а сфера общения иностранцев там ограничивалась небольшой территорией, поэтому Паткуль как-то нечаянно столкнулся на улице с проповедником шведского посольства пастором Л. Хагеном. Паткуль тут же придумал объяснение: он прибыл в Москву якобы с целью уговорить русских обратиться через Бергенхъельма к Карлу ХII с просьбой о его помиловании. Судя по всему, легенда была шведами принята, а Бергенхъельм, главный обвинитель Паткуля в 1694 году, отлично знавший Паткуля, никаких действий по его выдаче в руки посольства не предпринял[33]. Да и не с руки было шведам ссориться с русскими из-за Паткуля в этот важный для них момент.

П. Хейнс, после того как узнал об инциденте, сильно встревожился, потому что это ставило всю миссию Карловича под удар: узнай шведы о его присутствии в Москве, и весь мирный договор России со Швецией будет аннулирован. Опасался за свою жизнь и Паткуль. Доложили царю, тот дал указание задерживать всю почту в Москву и из Москвы и замаскировать Паткуля под отъезжающего из столицы иностранного купца. В конце ноября Паткуль в караване купеческих повозок скромно и незаметно исчез из Москвы и благополучно добрался до польской границы.

Между тем посольство Е.И.Украинцева прибыло под Стамбул. Изумление султана было таково, что он сам решил осмотреть линейный корабль «Крепость». Переполох среди турок усилился после того, как находившийся на турецкой службе капитан Памбург в полночь произвёл пушечный салют в честь ночных гостей. Турки подумали, что прибыла большая русская эскадра.

Обстановка в Стамбуле была тревожной и неблагоприятной. Заговоры, предательство, интриги, подкупы, ложь и шантаж отравляли атмосферу начавшихся русско-турецких переговоров. Европа подталкивала турок к войне с Россией, чтобы обеспечить себе восточные рубежи для борьбы в Испании и привлечь Швецию на свою сторону. Подвластная Августу II Польша в лице посла Лещинского мутила воду и тоже предлагала султану союз против России. Короля Августа посол обещал туркам свергнуть.

Переговоры Украинцева начались 19 ноября 1699 г. и длились 8 месяцев. Всего состоялись 23 встречи с турками. Украинцев предложил заключить мир на тех рубежах, на которых остались воюющие стороны. Кроме того, Россия требовала отменить выплату ежегодной дани крымскому хану, прекращение его разорительных набегов на Россию, свободное плавание русских кораблей по Чёрному морю, размен пленными и возвращение под контроль греческой церкви святых мест в Иерусалиме.

Святые места и плавание по Чёрному морю пришлось оставить – турки на эту тему не хотели и разговаривать. «Оттоманская Порта бережёт Чёрное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет», докладывал Емельян Иванович Петру. С уступкой Азова турки легко согласились, но крепости в устье Днепра не отдавали – через них русским обеспечивался прямой выход в Чёрное море, а этого им было нож поперёк горла.

Пошли слухи, что турки готовятся к войне, и Пётр в который раз отправился в Воронеж и приказал готовить флот к военным действиям под Азовом. Но турки не стали воевать – они уже боялись русских. За свободу рук на Севере – перемирие на 30 лет – пришлось пойти на серьёзные уступки, но Азов и отмену дани крымскому хану (30 тыс. рублей в год) Украинцеву удалось отстоять.

8 августа 1699 года Пётр шумно отпраздновал русско-турецкий мир и щедро наградил Е.И.Украинцева, назначив его заведовать провиантскими складами[34]. Великий препараториум с великими трудностями и издержками продолжался. Пётр приступал к радикальным государственным реформам, сосредотачивая первостепенное внимание на армии, флоте и административных преобразованиях.

Впереди замаячила Нарва. С целью разведки в Ингерманландию выехал офицер Преображенского полка Василий Кормчин, получивший за границей образование военного инженера. Кормчин появился в Нарве под предлогом закупки шведских пушек для флота.

9 августа, после празднования успеха миссии Украинцева, Пётр официально объявил шведам войну. Мотивируя причины нарушения мира со шведами, русские указали на «многие свейские неправды и за обиду и оскорбление, нанесённое самой особе царского величества в Риге в 1697 г.» Так Пётр напомнил шведам оказанный ему два года приём в Риге.

Паткуль, прочитав об этом событии в газете «Голландские куранты», счёл мотивацию Москвы недостаточной и по собственной инициативе позаботился о распространении в европейских дворах более убедительной версии. Он также снабдил Москву «Проектом объявления о причинах войны со Швецией», в котором, в частности, писал: «Поскольку швед под видом дружбы мыслил царя искоренить, возбуждая на него столь сильных неприятелей, то его царское величество не может такое ловительство и неправость не объявить христианскому миру, и уповает, что по всем Божественным и международным нормам все признают, что Царь должен был позаботиться о безопасности своего государства и войну Швеции объявить, дабы в такое состояние его привести, чтобы он таких коварных и ловительственных ухваток впредь исполнять не мог». Особый упор Паткуль делал также на том, что Россия обладала неоспоримыми правами на свои исконные земли в Ингрии и Карелии, похищенные в разные времена шведами.

Шведский резидент Книпперкрона, посидев некоторое время под домашним арестом, был отпущен домой, в то время как русского посла князя Андрея Хилкова, направленного царём для уведомления о заключённом в Москве мирном «докончании», Карл XII, приняв его с большими почестями, дал указание арестовать и держать в тюрьме. Князь Андрей вместе с некоторыми попавшими под Нарвой в плен генералами, включая имеретинского царевича Александра, уже не вернётся на родину и умрёт в шведском плену. Он и из плена ухитрится информировать царя о событиях в Швеции и до конца выполнит свой долг.

Часть вторая

Слуга двух господ

Король-романтик

Спрашивается: если для царя Петра война со Швецией диктовалась насущными государственными потребностями, то была ли для короля Карла ХII война с Россией такой же неизбежной необ– ходимостью? Анализ внутри– и внешнеполитического состояния Швеции скорее говорил о другом. Швеция была в большей степени склонна не рисковать своим великодержавным положением, достигнутым ещё предшественниками Карла ХII, нежели в этот момент ввязываться в войну с Россией. В планах достижения безоговорочного господства Швеции в бассейне Балтийского моря России отводилась лишь второстепенная роль. Швеции было достаточно держать её взаперти и «не пущать» в Европу.

Но в Стокгольме вынашивались планы окончательно «закупорить» русскую торговлю и отобрать у России единственный порт, связывающий её с Европой – Архангельск. До этого, правда, всё никак не доходили руки: сначала умер король Карл ХI, потом на престол взошёл молодой и сумасбродный Карл ХII, поэтому военные действия против России пришлось отложить на неопределённое время. А пока шведам было нужно обеспечить восточный тыл, для чего и снарядили в 1699 году посольство в Москву, имевшее своей единственной целью подтверждение Кардисского мира, который пока полностью устраивал шведскую сторону.

Но царь Пётр опередил планы шведов и начал войну первым, что, конечно, вызвало в Стокгольме благородное негодование.

В апреле 1697 года в возрасте сорока с лишним лет от рака желудка скончался король Карл XI. На его долю выпало немало лишений и невзгод, в частности, на всю его жизнь тяжёлый отпечаток наложил период опекунства. До 1672 года страной управлял властный канцлер и глава опекунского совета Магнус Габриэль Делагарди, и малолетний Карл XI навсегда затаил обиду на аристократию, пытавшуюся ограничить королевскую власть. Став совершеннолетним, король, опираясь на бедное дворянство, купечество, духовенство и крестьянство, взял курс на усиление абсолютизма в стране. В 1693 г. риксдаг признал Карла XI «самодержавнейшим, всеповелевающим и всераспоряжающимся королём, ни перед кем не отчитывающимся в своих действиях».

В отличие от своих предков, Карл XI особых лавров себе на поле брани не снискал. Бранденбургская кампания 1675 года досталась шведам тяжёлой ценой. Армия и флот находились в упадке, финансовое положение Швеции оставляло желать лучшего, так что шведам с трудом удалось почётно убраться из Бранденбурга. Ещё больших усилий стоило шведам вытеснить из Сконской провинции вторгшихся датчан. По Роскильскому миру 1659 года Дания лишилась всех своих шведских территорий и через 20 лет предприняла неудачную попытку реванша. Война на юге Швеции продолжалась несколько лет и окончательно подорвала экономику страны.

Не обладал король и выдающимися умственными способностями. Всем было известно, что он не любил читать, а прочитанное усваивал с трудом, поэтому больше предпочитал слушать. Он стеснялся людей и избегал общения с ними. Самим собой он чувствовал себя только тогда, когда садился верхом на коня и скакал, куда глаза глядят, пока не валился от усталости. Он не был трусом, водил войска в бой и научился надеяться только на себя. Закончив войну с датчанами в 1679 году успешной битвой при Лунде, Карл XI снискал к себе всеобщую любовь в низших слоях населения и в армии и на этой базе предпринял ряд успешных мер для укрепления и усиления своей власти. Под конец своего правления он стал непререкаемым самодержцем в стране и заморских провинциях.

Честолюбие Карла XI главным образом было направлено на наведение порядка в стране и создание идеального бюджета. Его царствование характеризовалось реформами и перестройкой всего общества. В 1686 году он провёл церковную реформу, сделав лютеранскую церковь Швеции государственной. Он прекратил мракобесие и средневековые предрассудки в стране, в частности, запретил охоту на т.н. ведьм.

Король был большим государственником, благо шведского государства было наивысшим смыслом его деятельности, и ни родство, ни дружба, ни высокое происхождение не могли повлиять на него при принятии решений. Описанную выше редукцию Карл XI провёл железной рукой, не взирая ни на какие стоны и протесты[35].

Почти всё своё время монарх употреблял на объезды военных округов и инспекцию размещённых там полков. Чтобы укрепить армию, он раздавал офицерам отобранные у аристократии земли; купцам он присваивал дворянские звания; крестьян освободил от воинской повинности и ввёл систему профессиональной пехоты. Король разделил королевство на несколько округов и заставил население каждого из них содержать полк в количестве 1.200 солдат и офицеров. Кроме провианта и средств на амуницию, солдату тоже выделялся участок земли – так возникли многочисленные солдатские хутора, дававшие возможность кормиться и самому солдату и его семьям.[36]

В итоге положение простого солдата оказалось лучше, чем положение ремесленника или небогатого купца. Аналогично содержалась и кавалерия. Для офицеров времена трофеев и грабежа за счёт завоёванного населения прошли бесследно, офицер становился государственным чиновником, получавшим за свою службу земельный надел, твёрдый оклад и продвижение по службе в зависимости от стажа, успехов и дисциплины. Офицер должен был начинать службу в армии рядовым, и путь к офицерским чинам был долог и тяжёл. Для получения дополнительных знаний и приобретения военного опыта офицеры направлялись на службу в иностранные армии. Главной тактической установкой для шведской армии была атака. При формировании частей соблюдался принцип объединения в одно подразделение военнослужащих из одной и той же местности.

При Карле ХI мощное развитие получила промышленность, особенно железолитейное дело, торговля, а также науки и образование.

Так возникла шведская военная монархия, так создавались принципы поведения т.н. каролинских офицеров и солдат. Результаты царствования Карла XI демонстрируют, как король средних способностей может достигнуть на своём поприще значительных успехов и пользоваться у своих подданных заслуженной популярностью, если есть желание и настойчивость в достижении поставленных целей. Сыну своему, Карлу XII, король оставил страну с налаженной экономикой и хорошо обученной и вооружённой армией.

Незадолго до своей смерти Карлом XI овладели мистические настроения. Он стал суеверным и всякой мелочи придавал значение. Однажды поздним осенним вечером король вместе с камергером графом Браге и лейб-медиком вольнодумцем Баумгартеном сидел в своём кабинете. Их внимание привлекло освещенное окно залы напротив. Король приказал позвать сторожа и отпереть залу.

Вошли. Зала была освещена факелами, стены затянуты чёрной тканью и украшены трофейными и шведскими знамёнами, причём последние были покрыты чёрным крепом. На расставленных вдоль стен скамейках сидели депутаты риксдага. На троне восседал труп в королевских одеждах, справа от него сидел мальчик с короной на голове и скипетром в руке, а слева – человек в парадной мантии, которую носили шведские короли до династии Васа. Посреди зала стояла плаха с топором.

Король со своими приближёнными замер от удивления и испуга. Из противоположной двери стража торжественно ввела молодого человека со связанными руками. В тот же момент труп на троне скорчился и начал истекать кровью. Молодой человек с горделивым достоинством подошёл к плахе, опустился перед ней на колени и положил на неё голову. В воздух поднялся топор, раздался глухой стук о дерево, и… голова покатилась на пол, обагрив кровью сапоги короля. Человек в мантии торжественно провозгласил:

– Король Карл! Кровь эта прольётся не при тебе, но спустя пять царствований. О горе, горе дому Васа!

После этих слов факелы погасли, люди все куда-то пропали – видение исчезло.

Король вернулся в кабинет и приказал записать увиденное и скрепить запись подписями трёх свидетелей. Сам он приписал в конце: «А если изложенное не правда, то я отрекаюсь от надежды на лучшую жизнь за гробом, которую, быть может, заслужил кое-какими добрыми делами…»[37]

В 1696 году в Швеции из-за сильных преждевременных заморозков погибли все зерновые посевы, и в стране начался сильный голод – самый страшный за всю историю страны. Пришлось завозить хлеб из Лифляндии, но его не хватало. Тысячи голодающих стекались в Стокгольм и другие города и просили у властей хлеба. На этом фоне целесообразность осуществления редукционной программы Карла XI становится намного понятней, и никакие «прихоти» лифляндских баронов не смогли свернуть короля с избранного пути.

Супруга Карла XI, мать Карла ХII, датская принцесса Ульрика Элеонора, умерла в 1693 году. Говорят, что Карл ХI обращался с ней грубо – вероятно из естественной неприязни к датчанам вообще. В период редукции королева помогала многим пострадавшим деньгами и милостыней. Когда у неё кончались деньги, она приходила к королю, а тот возмущался:

– Сударыня, мы на вас женились, чтобы иметь от вас детей, а не выслушивать ваши мнения.

Впрочем, король по-своему переживал смерть супруги и жениться второй раз, на чём настаивала его мать, категорически отказался. Смерть матери тяжело пережил и молодой принц Карл. Он очень любил её и, узнав о её смерти, даже впал в горячку.

У Карла XI было семеро детей: Хедвиг София (1681), Карл (1682), Густав (1683), Ульрих (1684), Фридерик (1685), Карл Густав (1686) и Ульрика-Элеонора (1688), из которых в живых остались только сёстры и Карл.

Проведенные с матерью первые десять лет оказались для Карла благотворными, всему доброму и чистому он был обязан только своей матери. Это она привила ему чувство религиозности, справедливости и оградила от лицемерия, пошлости и лжи. В принце рано обнаружились симптомы упрямства и своеволия, к этому располагала и сама абсолютистская власть, которую он должен был унаследовать от отца.

Воспитателем молодого принца был королевский советник граф Эрик Линдшёльд, а учителем – профессор элоквенции Уппсальского университета Норденхъельм. Основное внимание в его воспитании уделялось религии, затем истории, языкам и военному делу. Карл обладал языковыми способностями и на уровне родного выучил немецкий язык; он хорошо владел латынью и французским языком, но общаться на нём не захотел. Чувство гордости и собственного достоинства уже тогда было сильно развито у молодого Карла. Он говорил:

– Если я сойдусь с королём Франции, то буду беседовать с ним на его языке. Но если сюда приедет французский посол, то ему приличнее, ради меня, выучиться говорить по-шведски.

В истории самым любимым героем Карла был Александр Македонский, и он во всём хотел быть похожим на великого полководца. Когда Норденхъельм заметил, что тот жил всего 32 года, Карл ответил:

– Разве этого мало, если он покорил столько царств?

Но больше всего склонности молодой принц выказал при изучении военного дела. Ему повезло: его учителем стал опытный и умный генерал-фортификатор Магнус Стюарт, который много сделал для развития своего ученика именно в этом направлении.

Но самым непререкаемым авторитетом у принца Карла был, конечно, отец. Между ними установился хороший контакт. Отец часто брал сына на охоту, и от него принц быстро усвоил «настоящие мужские привычки». В 4 года он сел на пони, чтобы вместе с отцом присутствовать на маневрах войск, в 7 лет застрелил лису, в 11 –медведя. Придворных удивило хладнокровие, с которым мальчик направил ружьё на зверя. Потом, когда Карл подрастёт и станет физически сильным, он будет ходить на медведя только с копьём и ножом, как это делали древние витязи. Но ему и этого казалось мало – он стал ходить на медведя с вилами и дубиной. С зятем, герцогом Голштинским, он спорил, что одним ударом сабли отрубит голову телёнку, и для тренировки молодому королю во дворец стали приводить телят и овец. Вообще, молодой принц был чрезвычайно честолюбивым, и ради славы его можно было подвигнуть на любой подвиг.

Карл ХII вступил на престол 14 апреля 1697 года, когда ему исполнилось 15 лет, но до достижения его совершеннолетия, согласно завещанию отца, управлять государством поручалось Регентскому совету из пяти человек с бабкой Хедвиг-Софией во главе. Коллективное руководство создало почву для возникновения при дворе различных партий. Была партия продатская, профранцузская и проавстрийская. Партии, несмотря на имеющееся постановление риксдага от 1604 года, затеяли спор о том, когда считать принца Карла совершеннолетним. Согласно решению риксдага, совершеннолетие наступало по исполнении 18 лет, но в завещании Карла XI ничего на этот счёт не говорилось. Эти споры и неопределённость ситуации с завещанием отца послужили для Карла толчком к осуществлению маленького дворцового переворота.

Карл XII (1682—1718)

В мае 1697 года в королевском дворце случился пожар, ставший в некотором роде знаменитым благодаря поведению Карла ХII. Гроб с умершим королём ещё стоял во дворце, когда бушующий огонь быстро распространился по всему дворцу и выжег все интерьеры. Сгорела королевская библиотека и государственный архив. Королевская семья еле успела спастись бегством, чтобы укрыться в соседнем здании Верховного суда. С башни «Три короны» 8 пушек упали в винные подвалы королевы, не удержались церковные часы и железный шпиль с золотыми коронами. Карл ХII пытался спасти людей и мебель, и его с трудом удалось вывести из замка. Пожар во дворце воспринялся в народе как дурное предзнаменование грядущих бед, как знак потери хозяина страны, но он сделал Карла XII популярным в народе.

Последующие события развивались стремительно. Вольтер следующим образом описывает историю утверждения Карла ХII на троне:

Молодой Карл подружился с толстяком Пипером, секретарём канцелярии умершего отца – небогатым, энергичным, умным, честолюбивым дворянином. Как-то он отправился с ним на смотр полков. После осмотра Карл ХII впал в задумчивость.

– Осмелюсь ли я спросить ваше величество, о чём вы так серьёзно задумались? – обратился к нему Пипер.

– Я думаю, что чувствую себя достойным командовать этими храбрецами и не хотел, чтобы они получали приказы от женщин.

Пипер правильно истолковал намёк короля и передал его слова графу Акселю Спарре, человеку горячему и решительному, также искавшему милость короля. Спарре начал переговоры с придворными партиями и за короткое время заручился поддержкой большинства влиятельных особ.

К этому времени был созван риксдаг, призванный предать земле умершего Карла ХI и отдать ему последние почести. Попутно обсуждались и разные государственные дела. В секции дворянских депутатов А. Спарре и Пипер сумели создать мнение в пользу немедленного признания короля совершеннолетним. 8 ноября 1697 г. они перекричали своих противников, заставили замолчать сопротивляющихся и подняли на смех сомневающихся. Немедленно снарядили депутацию в Регентский совет. Все члены Совета, включая престарелую бабку короля, быстро согласились с решением дворян. Другие сословия – купечество и крестьянство – оказали дворянам активную поддержку, в то время как духовенство сопротивлялось и советовало не торопиться. Но их голоса потонули в хоре голосов трёх сословий, и в 15 лет Карл ХII стал полноправным королём.

С момента разговора принца с Пипером прошло всего 3 дня[38].

29 ноября король взял в свои руки бразды правления, а 24 декабря 1697 года он торжественно короновался. Карл ХII въехал в Стокгольм под восторженные крики толпы на рыжем коне, подкованном серебряными подковами, с короной на голове, которую он надел на голову собственноручно, и скипетром в руке. Архиепископ Уппсальский совершил над ним лишь обряд миропомазания. Кроме того, Карл ХII, подчёркивая своё единовластие, не приносил присяги на верность служения стране и народу. Карл де-факто стал неограниченным монархом, и риксдаг при нём стал пустой формальностью. Он ему был уже не нужен.

Карл Густав Пипер получил графство и должность звание первого министра. Вторым человеком Карла ХII стал другой секретарь канцелярии Томас Пулюс – тихий, скромный, безликий человек. Отныне эти два человека стали главными советниками Карла XII, а Государственный совет не будет созываться целых два года. Все государственные дела король вершил в спальне со своими фаворитами. Впрочем, Карл всё ещё оставался мальчишкой и много времени управлению страны не посвящал. Большее удовольствие ему доставляла охота и всякого рода развлечения. Он стал употреблять вино и в пьяном виде ломать во дворце стулья и канделябры, стрелять в мраморные статуи, поить вином медведя, бить окна у горожан. Очень часто он в одних рубашках выезжал с ватагой на улицы столицы и с криком проносился по городу. Свободное время отдавал военным играм. Карл ХII вырос в атмосфере поклонения Богу войны и восхищения подвигами викингов, за чтением саг и рыцарских романов, и это отложит неизгладимый след на его характер и всю последующую жизнь.

При чтении этих строк возникает соблазн сравнить короля Карла с русским царём Петром: у нашего царя та же бьющая ключом энергия и вспыльчивость, находящая свой выход в самых непредсказуемых поступках, те же упрямство, своеволие и целеустремлённость, та же склонность к военному делу и эпатирующее презрение к привычкам и устоявшимся канонам жизни, такое же стремление к славе и государственной пользе.

Но между этими двумя несомненно великими людьми есть одна большая разница: Пётр, в своём поведении не очень-то придерживающийся принципов морали, сумел из своих деяний извлечь пользу для своей страны и создать из «лапотной» России сильное современное государство, в то время как высокоморальный Карл, блестящий полководец и последний король-воин, не смог воспользоваться своими громкими победами над датчанами, саксонцами и русскими, и в результате Северной войны Швеция лишилась своего великодержавного статуса. Будь Карл ХII более уравновешенным и расчётливым монархом, и тогда исход поединка России со Швецией предугадать было бы весьма трудно.

Встаёт законный вопрос: неужели шведы ничего не знали о том, что целая группа государств собиралась начать против них войну? Ответ на этот вопрос можно сформулировать следующим образом: в Швеции конечно же почувствовали что-то неладное. Какая-то возня с перемещениями саксонских войск началась в Курляндии; в Риге якобы для оформления каких-то векселей у местных купцов появился граф Флемминг и многие другие саксонские офицеры; наметилось передвижение датских войск на голштинской границе; в Москве появились саксонские и датские дипломаты. Но точных и полных сведений о трехстороннем заговоре они не получили. Каково же было поведение Стокгольма в это роковое для него время?

Курфюрст Август, став польским королём, сразу предложил шведам оборонительный союз. Шведы отнеслись к предложению скептически, но от переговоров не отказались. Теперь эти переговоры были использованы Августом для того, чтобы усыпить бдительность шведов. Шведские послы при дрезденском дворе Вахшлагер, а потом и Веллингк беспрестанно слышали от Августа заверения в дружбе и отмечались его щедрыми милостями.

В феврале 1699 года в Швецию прибыл польский посол Галецкий с целью подтверждения Оливского мира и получения согласия Стокгольма на роль посредника в мнимом споре Августа с Фридрихом из-за Эльбинга. В апреле, на аудиенции у Карла ХII, Галецкий объявил, что прибыл с секретным поручением Августа заключить со Швецией более тесный союз. Сдержанные шведы не клюнули на эту приманку и потребовали от Галецкого предъявить соответствующие полномочия. Естественно, таких полномочий у Галецкого не оказалось, но время тянулось, и Галецкий продолжал дурачить шведов то одним изобретением, то другим. Галецкий уехал, но договорился о том, чтобы переговоры по этому важному делу продолжил в Дрездене или Варшаве шведский посол Морис Веллингк.

Кстати, Веллингк вручил Августу протест в связи с официальной аккредитацией Паткуля при его дворе, но получил разъяснение, что Паткуль будет находиться под покровительством монарха непродолжительное время – лишь на период подачи эмигрантом ходатайства в Стокгольм о помиловании. Если шведские власти откажут в пересмотре решения суда 1694 года, то официальный статус Паткуля будет, мол, прерван.

В период тайных переговоров с графом Ревентловым Флемминг и Бозе доводят до сведения шведского посла слова Августа о том, как он чуть не поддался на уговоры Бозе взяться помочь Дании в её противостоянии с Голштинией-Готторп. Кстати, Август собирается заключить дружественный союз с Францией – почему бы и Швеции не присоединиться к нему? В то время как датчане в Дрездене заключали альянс с Саксонией, шведский посол в Копенгагене вёл переговоры о заключении между обеими странами дружественного союза. По аналогичной схеме, т.е. на фоне официальных переговоров со шведами, заключался русско-саксонский союз и в Москве.

Но если кому-то и удавалось дурачить шведских дипломатов, пишет О. Шёгрен, то не в таких чудовищных масштабах, как это произошло с Морисом Веллингком. Дипломатии Августа, в конце концов, удалось усыпить бдительность шведов настолько, что начало войны застало Стокгольм врасплох. Шведские дипломаты оказались не на высоте и по всем статьям проиграли саксонцам, датчанам и малоопытным на этом поприще московитам.

В 1698 году из Лифляндии в Стокгольм на коронацию приехал генерал-губернатор Э. Дальберг и поведал о своих опасениях по поводу возрастающей на границе с провинцией активности русских. Дальберг нарисовал королю страшную картину господства России в Балтийском море и предложил немедленно заняться укреплением крепостных сооружений в Лифляндии и вокруг Стокгольма. Доклад генерал-губернатора не произвёл большого впечатления на Карла ХII, король, как и отец, полагал, что наибольшая угроза Швеции исходит со стороны Дании. Э. Дальберг уехал в Ригу с тревожным чувством и намерением сделать хоть что-либо для предотвращения катастрофы собственными силами. Историки справедливо отмечают, что восточный фронт держался какое-то время именно благодаря усилиям Дальберга.

Известие о тройственном союзе и о войне, начатой вторжением саксонцев в Лифляндию, ужаснуло Госсовет. Карл ХII, прибывший с медвежьей охоты, развалился в кресле и выглядел рассеянным и молчаливым. Когда кто-то предложил предотвратить войну с помощью переговоров, он поднялся с видом человека, принявшего решение:

– Милостивые государи, я решил никогда не вести несправедливой войны, а справедливую – кончать лишь гибелью противника. Я нападу на первого, объявившего мне войну, а когда одержу над ним победу, этим, надеюсь, наведу страх на остальных.

Все обратили внимание на резкую перемену в поведении короля: он отказался от всех забав, во всём, кроме пороков, стал подражать Цезарю и Македонскому, исключил из своего быта всякую роскошь, сократил бесполезное время отдыха, отверг пышные одеяния и стал одеваться как солдат: синий сюртук с откидным воротником и большими латунными пуговицами, кожаный жилет, на шее – чёрный галстук, на голове – грубая войлочная шляпа, на ногах – тяжёлые сапоги с громадными стальными шпорами. Отныне он забывал про все развлечения, исключал из своего рациона вино, чтобы до конца дней своих оставаться девственником и монахом.

Частичная мобилизация шведской армии началась в конце 1699 года, а в декабре мобилизация охватила всю страну. Военная реформа, проведенная Карлом ХI, подверглась первому испытанию и доказала свою прочность и надёжность. Первое сообщение о ней было вручено командирам полков. Солдаты и кавалеристы в обмундировании и при полном вооружении, с двухнедельным пищевым пайком собирались у своих капралов, капралы вели свои группы к месту сбора рот, а ротные командиры сводили роты в полк. Через 14 дней полки собирались в портах на месте погрузки в корабли и отплывали в район военных действий. Мобилизация прошла как часы.

За короткую мирную передышку, выпавшую на последние годы правления Карла ХI, шведским генералам удалось отлично выучить и вооружить своих солдат и офицеров. В распоряжении короля находилось 34.000 пехотинцев и кавалеристов, 38 линейных кораблей с 15.000 матросов. Боевой дух армии и флота был очень высок. Он поддерживался при помощи религиозных догм полковыми капелланами, утешавшими раненых в бою и надзиравшими за поведением и настроениями солдат. Пасторы внушали солдатам фатальное восприятие войны. Когда штурмовали, к примеру, артиллерийские батареи, солдаты должны были идти в атаку в полный рост с высоко поднятой головой и думать, что без воли Бога ни одна пуля не заденет никого из них. Во время боя священники часто шли в одной шеренге с солдатами, подбодряли их словом и делом, возвращали бегущих и часто погибали сами. Солдаты были убеждены, что шведская армия была призвана побеждать, сокрушать еретиков и бесчестных правителей. Для поддержания этого убеждения прибегали к бессовестным софизмам и фальсификации Священного писания. К примеру, один из самых ходовых приёмов обработки рядовой массы сводился к тому, что шведы – это израильтяне, т.к. если прочесть наоборот древнее название главного противника народа Божьего – Ассирии – Ассур, то получается «Русса», то есть, Россия. О поражении в армии не могло быть и речи, на такое противоречие закрывали глаза, и никто не мог сказать, а что будет, если «избранным Богом» шведам придётся потерпеть поражение.

Первый удар Карл ХII решил нанести по традиционному противнику Швеции – по Дании. 13 апреля 1700 года Карл ХII простился с сёстрами и бабкой и покинул Стокгольм – как оказалось, навсегда. В Швецию он вернётся через 15 лет, а вот в столице уже побывать не придётся. Под плач толпы и восторженные напутствия близких его проводили до Карлскруны, где он поднялся на борт линейного корабля «Король Карл», сорвал с головы парик, последнюю деталь туалета, связывавшего с прошлым, и выбросил его в море.

Войска короля Фредерика IV, напавшего на шведского союзника герцога Голштинии, прочно связали шведские части, и Карл ХII решил осадить Копенгаген. Он успел договориться о поддержке операции со стороны ведущих морских держав Голландии и Англии, которые любыми способами хотели втянуть шведов в испанскую «катавасию». Но Карл ХII был крепким орешком: помощь он принял, но втягиваться в войну за какое-то испанское наследство не собирался. Как бы то ни было, но голландский и английский флоты появились на рейде Копенгагена и оказали шведам необходимую огневую и политическую поддержку.

Вольтер, один из первых иностранных биографов шведского короля, красочно, но не всегда точно следующим образом описывает Копенгагенскую операцию шведов:

Проводить десантную высадку Карл ХII поручил генералам М. Стюарту и К.Г.Реншёльду, и те блестяще справились со своей задачей. Операция была проведена молниеносно и почти без потерь. Шведский десант, насчитывавший около 6.000 человек, был высажен у местечка Хумлебэк, в 7 милях от Копенгагена. Карл сел в шлюпку, входящую в первую партию из 300 гренадеров.

В сотне метров от берега Карл выпрыгнул в воду и со шпагой в руке устремился к берегу. За ним шли солдаты, поднимая над головой мушкеты, чтобы не замочить порох. Началась ружейная перестрелка с засевшими на берегу датчанами. Карл спросил идущего рядом генерал-квартирмейстера М. Стюарта, что это за свист над головами.

– Ваше величество, – ответил тот, – это свистят пули, выпускаемые в вас.

– С этого часа это станет моей музыкой, – сказал Карл и блаженно улыбнулся. Стюарт был тут же ранен в плечо, рядом с королём упал лейтенант, но король, как ни в чём не бывало, продолжал брести по воде. После небольшой стычки датчане не выдержали и побежали. После закрепления на хумлебекском плацдарме должна была последовать операция по взятию Копенгагена. Возле датской столицы были возведены редуты, и для взятия города-крепости нужны были тяжёлые орудия. Из Сконе к войскам прибыло подкрепление, и шведы начали планомерный обстрел Копенгагена. Датские корабли стояли рядом, но ввиду преобладающего перевеса объединённого шведско-голландско-английского флота выходить в море не решились.

Король Дании Фредерик IV попытался поднять страну на освободительную войну, но Карл ХII объявил по всей Дании, что воюет с королём Фредриком исключительно по соображениям справедливости, т.е. ради освобождения Голштинии, подвергшейся нападению, и мщение простым датчанам в его планы не входит. После успешно проведенной пропагандистской кампании подданные датского короля большого энтузиазма к сопротивлению не проявили. Но и поход на Копенгаген Карл был вынужден прервать, потому что 5 августа в г. Травендале, что под Любеком, датчане подписали мир на шведских условиях, согласно которым они обязались выплатить победителям 260 тысяч риксталеров контрибуции и больше не участвовать в войне со шведами. Мира хотели Англия и Голландия, чтобы поскорее развязать себе руки для войны за испанское наследство. Карл же ХII пошёл на мир неохотно – он знал, чего стоят все эти мирные договоры, и дал себе слово никогда не вступать в союзы с другими странами. Он предпочитал отныне иметь руки свободными.

Итак, настоящие военные действия антишведской коалиции ещё только планировались, а Дания одним ударом уже была выведена из войны. Тройственный союз распался и приказал долго жить. Под нажимом Англии и Франции Карл был вынужден покинуть Зеландию и вернуться обратно домой, чтобы начать новую экспедицию для освобождения Риги от осаждающих её саксонских войск. Но уже во время подготовки король узнает о том, что Россия объявила войну Швеции и осадила Нарву. Как мы знаем, высадившись в Пернау (Пярну), король поспешит сначала на выручку Нарве, разобьёт там царское войско, а уже после этого обрушится на Августа.

После датской эпопеи Карл ХII с упоением отдавался военному делу и стал пользоваться в своей армии непререкаемым авторитетом. Он станет скрытным в своих намерениях, будет вежливо выслушивать советы своих генералов и министров, но редко им следовать. Он верил в своё высокое предназначение, в свою удачу и победу. Он стремился к славе ради славы.

Король установит в армии свои порядки – порядки воинского братства, будет нести все тяготы походной жизни наравне со своими солдатами и прослывёт в истории под именем «солдатского короля». Он по образу и подобию князей-викингов окружит себя верными оруженосцами – драбантами и возомнит себя продолжателем древних воинских традиций.

150 драбантов (телохранителей) – своеобразная «дружина», набранная из самых храбрых офицеров, постоянно будет окружать короля. Капрал драбантов равнялся майору, прапорщик – подполковнику, вождём был сам король, его заменял Арвид Хорн в чине капитан-лейтенанта. Драбанты следовали за королём повсюду, и к любому из них он питал неограниченное доверие.

– Когда при мне находятся хотя бы 9 человек моей дружины, никакая сила не помешает мне проникнуть туда, куда я хочу, – говорил он.

В бою драбанты обязаны были применять одни палаши. Прибегать к пистолету или карабину разрешалось только в самом крайнем случае. В кавалерии Карл ХII отменил латы, сабли остались главным оружием. Кавалерия стреляла лишь в рукопашной схватке. Артиллерией король пренебрегал, применяя её в основном при осадах. На первых порах такая тактика приносила шведам успех, она позволяла быстро передвигаться по местности и наносить противнику внезапные удары без артиллерийской подготовки и прикрытия. Потом шведам придётся вступать в сражения, в ходе которых недостаток артиллерии фатально скажется на их исходе.

У Карла было всё как у викингов, был у него и побратим – молодой герцог Вюртембергский Максимилиан, известный под именем Маленький Принц. Герцог убежал из семьи в 14-летнем возрасте, потому что Карл сделался его кумиром, и присоединился к шведам в 1703 году в Польше.

Карл любил войну ради самой войны. В бою он находил упоение, как в старину берсеркеры. Он не прятался от пуль, шёл первым в атаку, принимал участие в рукопашных схватках и иногда так увлекался боем, что рисковал попасть в плен к неприятелю.

В походах Карл никогда не останавливался в городах, а спал в палатках, в предместьях, деревнях или замках. Удобствами и гигиеной он пренебрегал. Возил с собой палатку, принадлежавшую деду Карлу Х. Сначала спал на походной кровати с матрасом, потом – на сене и соломе, а потом – вообще на земле до ноябрьских холодов. Согревался верховой ездой. В Норвегии ему стлали еловые ветки, он закутывался в плащ, нахлобучивал на голову старую шляпу и ложился спать. По бокам вставали 2—3 солдата.

Возвращаясь из поездок в мокром и запачканном платье, Карл никогда не менял его и садился за стол в том же костюме. Грубые огромные сапоги он вообще не снимал и относился к ним с каким-то суеверием. На просьбы сената вернуться в Стокгольм Карл отвечал угрозами выслать вместо себя один сапог.

Любимая еда состояла из хлеба с маслом, поджаренного сала и браги. Сервиз был низведен сначала до серебряной, потом – до цинковой, а потом и до жестяной посуды. За столом сидел всегда один, после него садились и ели драбанты.

Женщин избегал и не любил. Выгонял из шведских лагерей всех маркитанток, неохотно давал разрешение на женитьбу офицерам. Он утверждал, что «любовь испортила немало великих героев».

В первые годы походов король ещё отдавал дань некоторым светским условностям, удостаивал кое-какие балы своим присутствием и иногда даже с увлечением танцевал на них. После танцев становился робким и неуклюжим и выходил из комнаты, в которой находились женщины, пятясь к двери задом. Повернуться к ним спиной он считал оскорбительным невежеством. На все уговоры жениться он просил отсрочку до достижения им 30-летнего возраста. Когда бабка в 1712 году напомнила ему, что тридцать лет уже исполнилось, он ответил, что мужчине нечего спешить с браком до сорока лет. Карлу ХII приписывают следующие слова:

– Если Господь пошлёт мир, я женюсь, но не из политических соображений, а на такой девушке, которая мне будет нравиться, чтобы мне не нужно было иметь метрессу.

Его страстью было после очередного сражения раздавать золото солдатам. Бывали случаи, когда Карл выдавал каждому участнику по 10 червонцев. В 1703 г. размеры подарков были таковы: раненый капитан – 80 риксдалеров, нераненый капитан – 40, раненый лейтенант – 40, нераненый – 20, нераненый унтер-офицер – 2, раненый рядовой – 2, нераненый рядовой – 1 риксдалер. Подарки генералам обходились королю в более «круглую» сумму. Часто подарки делались и пленным врагам. По возвращении домой в Швецию Карл всегда носил при себе кошелёк, в котором было не менее 400 червонцев, и напоминал пажу регулярно его пополнять. Карл никогда не считал деньги и был весьма расточителен.

Карл был добр и великодушен, но если, к примеру, население оккупированной страны не слушало его указаний и отказывало в провизии или в контрибуции, то был к ним беспощаден и не колебался прибегнуть к полному их истреблению, чтоб «другим не повадно было».

Уже было сказано, что к солдатам он относился хорошо, но они были для него всего лишь инструментом войны, подсобным материалом. Он олицетворял для них Божественный промысел, и они должны были беспрекословно за него умирать. И он их не щадил и не жалел. Их страдания и жертвы воспринимались им как должное. Он мог без нужды, просто так, из-за прихоти, подвергнуть их жизнь опасности и лишениям. Карлу была нужна не просто победа, а победа, добытая с трудом и с большими испытаниями. Так он не пускал солдат на зимние квартиры, и многие солдаты замерзали от холода. Он вёл солдат на штурм тогда, когда это было бессмысленно.

Карл верил в своё высокое Божественное предназначение, а потому искренно полагал, что остальных людей Творец создал лишь для того, чтобы они способствовали достижению его цели. Он не думал так – он чувствовал так. Если Пётр посылал своих подданных на смерть расчётливо, то Карл действовал инстинктивно.

Таков был новый король Швеции – «солдатский» король, король-аскет, король-романтик. Такой романтический образ молодого короля Швеции создали потомкам Вольтер и шведские биографы Ё. Нурдберг и К.Г.Адлерфельдт. Был ли Карл ХII романтиком в нашем понимании этого слова? В известной степени да – с поправкой на его грубый солдатский быт и солдафонские манеры. Но романтизм хорош в поэзии, а в оболочке из абсолютной власти романтик становится опасным для окружающих. Его фантазии редко соответствуют реалиям жизни, а в случае с монархом, обладающим абсолютной властью, это может стать бедой для всей страны.

Так оно, в конечном счёте, и получилось. Но эта история уже выходит из рамок данного повествования.

Началось!

После московских переговоров Паткуль появился в Курляндии у своего двоюродного брата фон Фитингхофа. В герцогстве уже собрались саксонские войска, которые, согласно разработанному саксонскими генералами и Паткулем генеральному плану военных действий, должны были первыми начать военные действия против шведов. Об этом докладывал Петру I в Москве Г. Карлович, который обещал вытеснить шведов из Лифляндии самостоятельно, не ожидая помощи со стороны русских. Насколько поспешным и опрометчивым оказался этот план, мы скоро увидим.

Сначала нужно было захватить Ригу – оплот шведского могущества в Лифляндии. Командование войсками саксонцев было поручено О.А.Пайкулю, которого Паткуль уговорил вернуться на службу в саксонскую армию. Общее руководство всей лифляндской компанией возлагалось, однако, на генерал-лейтенанта Я.Х.Флемминга, в то время как Паткуль играл при них роль эксперта-политика, военного советника и координатора всех участвующих в этом деле сил и лиц. Из имения Эрвален он посылал в Лифляндию своих лазутчиков, наблюдал за ходом подготовки штурма, следил за изготовлением мостов, понтонов и осадных лестниц.

Штурм рижской крепости был намечен на середину декабря 1699 года. В нём должны были участвовать четыре драгунских полка общей численностью в 7.000 человек. Штурмующие части сосредоточились в Самогитии в 12 милях от Риги вокруг населённого пункта Янишек. То, что два года тому назад не удалось Петру I, без особого труда выполнили саксонские офицеры: они несколько раз под разными предлогами побывали в Риге и подробно изучили особенности её крепостных сооружений. Несомненно, им в этом помогал и Паткуль, прослуживший в гарнизоне Риги несколько лет в качестве командира роты Эстонского пехотного полка.

Крепость Рига охранялась шведами очень строго. По ночам по городу ходили солдатские патрули и стража, состоящая из горожан. Каждый час стража исполняла песни, например, в 11 часов ночи они пели следующий стих:

Одиннадцать уже звучит,

Наш древний город крепко спит.

Заметьте, это – поздний срок

И на другой ложитесь бок.

Паткуль для овладения рижской крепостью составил хитроумный план, достойный героев осады Трои. Он состоял в том, чтобы под видом крестьян, привозивших продукты на продажу горожанам, проникнуть в город, перебить или разоружить шведских солдат, охранявших крепостные ворота, и впустить внутрь саксонские полки. Крестьянские сани в ожидании момента открытия ворот обычно накапливались в непосредственной близости прямо на льду Двины.

Около 200 саксонских солдат переодели в белые овчинные полушубки и на санях под самое Рождество отправили по льду к крепостным воротам, где они должны были смешаться с толпой крестьян и беспрепятственно войти в город. Но план сорвался – немцам, как всегда, помешал мороз! В это роковое утро ударили сильные холода, и все саксонцы отморозили себе уши, руки и ноги. Кроме полушубков, нужно было достать и тёплые овечьи шапки, валенки и рукавицы, но про них почему-то забыли. Не доехав до места сбора, офицеры отряда были вынуждены отдать приказ на возвращение.

А бдительный Э. Дальберг принимал самые срочные меры по укреплению рижской крепости. Он с подозрением следил за передвижениями саксонских войск из Польши в Курляндию – якобы, по решению польского Сейма, за постепенным их накапливанием на границах Лифляндии – под предлогом проведения крепостных работ в крепости Поланген, за странным визитом в Ригу Я. Х.Флемминга – под видом урегулирования финансовых дел, за несанкционированными переходами через лифляндскую границу саксонских офицеров – под легендой проведения облав на дезертиров, и… ничему не верил. Ещё когда русский царь в составе Великого посольства пытался осмотреть крепостные сооружения, генерал-губернатор знал, что царём руководил не один праздный интерес, а потому издал приказ не подпускать царя к крепостным бастионам.

После неудачной рождественской вылазки генерал Пайкуль написал Дальбергу письмо, в котором сообщал, что в ближайшие дни собирается прибыть в Ригу, чтобы лично договориться с генерал-губернатором о порядке отлавливания саксонских дезертиров на шведской территории. Никуда Пайкуль выезжать, конечно, не собирался – нужно было продолжать линию на усыпление бдительности защитников Риги. Но в середине января 1700 года Дальбергу доложили о непонятной кутерьме с переодетыми под крестьян саксонцами, которые в момент, когда все христиане праздновали Рождество, подобрались к окраинам города, но неожиданно повернули назад. И тогда он отдал приказ объявить по крепости состояние полной боевой готовности, а на угрожаемом направлении – выставить патрули и дозоры.

Между тем в лагере саксонцев терпение было на исходе. И Паткуль, и Пайкуль понимали, что момент внезапности для штурма упущен. Все ждали возвращения главнокомандующего Флемминга, перед самым началом операции затеявшего вдруг жениться. Он уехал в Варшаву праздновать собственную свадьбу с дочерью гетмана Сапеги и до сих пор задерживался. Из Москвы подъехал генерал-лейтенант Г. Карлович. Посовещавшись, Паткуль, Карлович и Пайкуль решили отправиться к Августу и пожаловаться ему на безответственность Флемминга. По пути полковник Паткуль отправил генерал-лейтенанту Флеммингу полное упрёков письмо – уже прошёл месяц, а от главнокомандующего – ни слуха, ни духа. Пунктуальному Паткулю потом придётся не раз сталкиваться с таким поведением подданных Августа, но на сей раз он был зол и взбешен до крайности и выражений для характеристике поведения своего начальника не выбирал. Субординация не играла для него роли, когда страдало дело.

Легкомысленный Я. Х.Флемминг прибыл в лагерь в начале февраля и отдал приказ к наступлению. 11 февраля 1700 года, в воскресенье, 12 тяжелогруженых саней пересекли речку Миссе, являвшуюся естественной границей между Курляндией и Лифляндией. В санях лежали штурмовые лестницы, оружие и гранаты, прикрытые брезентом. Санный кортеж сопровождали несколько драгунов. Под видом багажа генерала Карловича, якобы возвращавшегося в Москву, сани должны были въехать в Ригу, а сопровождавшие их драгуны – перебить стражу у ворот и впустить в город главные силы саксонцев.

На пути к Риге в местечке Олей саксонцы встретили шведский дозор во главе с ротмистром Дидериксеном и напали на него. Двадцать восемь драгун оказали сопротивление, но подоспевший Паткуль сумел уговорить ротмистра сдаться. При этом опять произошла досадная осечка: Дидериксен успел отослать одного из своих кавалеристов в Ригу и предупредить Дальберга об опасности. Вторая попытка взять город хитростью тоже провалилась.

Но Великая Северная война уже началась. От м. Олей до г. Нюстада, где Россия подписала мир со Швецией, ей предстоит пройти расстояние, длиной в двадцать один год.

Рига пришла в страшное возбуждение – все жители до сих пор ругали «старого хрыча Дальберга» за то, что последнее время он никому не давал покоя и заставлял рижан выходить на строительные работы на стенах крепости, и вот старик оказался прав!

Старый фельдмаршал мог рассчитывать только на свой небольшой гарнизон и на его стойкость. Шведские войска в провинции были малочисленны и рассеяны по всем городам. Король Швеции охотился на медведей и о войне пока ничего не знал, да перебросить подкрепление в Лифляндию Стокгольм всё равно бы не смог, потому что Балтийское море замёрзло! Первым делом Дальберг потребовал от городского совета отдать ему ключи. Никто не собирался сдавать город саксонцам, но генерал-губернатор считал, что так будет вернее. Затем Дальберг приказал сжечь все предместья Риги, в которых бы могли найти укрытие саксонские войска, и обратился к населению с призывом подняться на борьбу с захватчиками.

Паткуль со своими товарищами – Лёвенвольде, Лите и Фитингхофом – в сопровождении небольшого отряда устремился на северо-восток, внутрь провинции по направлению к Вендену и Волльмару, в то время как Флемминг и Пайкуль с главными силами остались у стен Риги, чтобы попытаться взять город штурмом. Но об овладении крепостью не могло быть и речи – для осады города требовались тяжёлые орудия, а у саксонцев их почему-то не оказалось. Правда, им удалось овладеть на левом берегу Двины бастионом Коберн. Гарнизон бастиона, состоявший из 50 финских солдат-инвалидов под командованием дряхлого майора Конрада фон Бильдштайна, поступившего на шведскую службу ещё в 1645 году, был смят двумя тысячами саксонцев и взят в плен. Победители повернули 16 трофейных пушек на город, но и им толстые крепостные стены оказались не под силу. Саксонцы постреляли-постреляли по городу и стрельбу прекратили, потому что никакого вреда шведам ядра не причиняли. На что надеялся Флемминг, планируя вторжение саксонского корпуса в Лифляндию? На незатейливую по задумке и бездарную по исполнению военную хитрость с переодетыми солдатами? На то, что служившие у шведов лифляндцы сразу перейдут на их сторону?

Убедившись в неприступности рижской крепости, Я.Х.Флемминг оставил вокруг города солидный заслон, а остальным частям приказал отправиться вглубь Лифляндии. Скоро вся провинция почти без единого выстрела была занята саксонцами. А граф Дальберг всё ещё не хотел верить, что нападение саксонцев на Ригу было лишь прелюдией к широкомасштабной войне против Швеции (вероятно из-за слишком бездарного исполнения саксонцами рижской операции) и написал Я.Х.Флеммингу письмо с требованием разъяснить произошедшее. Я.Х.Флемминг решил продолжить игру в жмурки и ответил шведу, что его корпус вторгся в Лифляндию, чтобы восстановить справедливость в деле поимки нескольких дезертиров – в деле, в котором упрямые шведы не захотели с ним сотрудничать!

Насколько тщательно и скрупулёзно готовился стратегический план войны, настолько легковесно и безответственно была исполнена её первая тактическая задача. Саксонцы бодро подошли к Риге и теперь беспомощно топтались под её стенами. Вместо блестящей наступательной операции получился балаган.

Ненавистная, купеческая, чужеродная на теле родины Рига почти не занимала мыслей Паткуля. С большими ожиданиями и надеждами он в сопровождении небольшого отряда двинулся вглубь Лифляндии. Там его ждали товарищи по совместной борьбе, готовые по первому зову ополчиться на шведов и восстановить вековую справедливость! Там, в родовых поместьях дворян, решалась судьба его отечества и далеко идущих планов, взлелеянных за четыре годы изгнания! Рига, как только будет принята новая конституция, а рыцарство восстановлено в своих правах, сама упадёт к ногам победителей, как перезрелый плод.

Каково же было разочарование Паткуля, когда он столкнулся с реальными событиями, а не с фантазиями, нарисованными воображениями эмигранта. Многие дворяне спасались от саксонских войск бегством, оставив им пустые усадьбы. Некоторые оказывали им вежливый приём, но присоединяться к ним и идти на шведов не собирались. В некоторых случаях Паткуль был вынужден пойти даже на реквизицию лошадей, чтобы исключить возможность их угона в рижскую крепость. Повсюду в стране собирались мелкие отряды шведских войск, и бароны уходили к ним. Полковник Магнус Йохан фон Тизенхаузен, наперсник Паткуля по борьбе с редукцией, с отрядом в 350 всадников пробился через заслоны саксонско-польских войск и вошёл в осаждённую Ригу. Для Паткуля такое развитие событий было настоящим шоком. Земля уходила из-под ног, все его планы рушились. Он воочию убедился, что антишведских настроений у рыцарства явно не хватало на то, чтобы преодолеть свои антипатии к Польше. Воспоминания о польском вторжении ещё не изгладились из памяти лифляндцев – уж лучше тогда оставаться под шведами…

Небольшим утешением для Паткуля оказалось и свидание с его любимым Венденом. Там его сердечно встретили трое старых коллег и оппонентов по работе в ландтаге – полковник Будденброк, подполковник Юргенсбург и подполковник Рихтер, которые торжественно ввели его к себе в дом и долго с ним беседовали. Это был бальзам на душу изгнанника, но это было всего лишь приятным исключением из общего правила. Рассылаемые повсюду манифесты, объяснявшие цель вторжения саксонско-польских войск, и охранные грамоты, призванные оградить население от грабежей, не производили на дворян никакого впечатления. Некоторый отклик эти призывы нашли у «коренных» лифляндцев – эстонских и латвийских крестьян и батраков. Они поднимали восстание против… немецких рыцарей и баронов, нападали на опустевшие имения, грабили имущество своих хозяев и с радостью приветствовали иноземцев. Это, конечно же, не входило в намерения Паткуля и его покровителей, и они стали принимать меры к тушению «пожара» с помощью солдат.

Больше всего Паткулю хотелось попасть в свои родные пенаты – в Кегельн, Вайдау, Линден, но, имея при себе охрану из нескольких солдат, он не отважился на путешествие вглубь страны. Пастора Людекуса к тому же уже не было в живых, вместо него в Папендорфе сидел какой-то Йохан Каспар Темпельманн. И тогда Паткуль распорядился доставить Темпельманна в Венден.

21 февраля несколько вооружённых людей прибыли в Папендорф и сообщили испуганному пастору, что его требуют в Венден сам генерал Флемминг и полковник Паткуль! По дороге пастор решил ничего не предпринимать вопреки присяге и совести, а после беседы – обо всём доложить начальству – шведскому, разумеется. Благодаря этому докладу Темпельманна, отправленному графу Дальбергу, мы имеем возможность восстановить атмосферу, в которой тогда пребывал наш неистовый лифляндец.

По прибытии в Венден Темпельманн, прежде чем являться к новым господам, решил было отдохнуть в своей городской квартире, но его, несмотря на раннее утро, доставили в Венденский дворец. В 8 часов перед ним появился высокий незнакомый офицер и представился полковником Паткулем. Имя полковника было известно каждому лифляндцу. Что хотел Паткуль от скромного молодого священника из Папендорфа?

Паткуль не сразу удовлетворил любопытство пастора и начал беседу, задав ему несколько общих вопросов: как давно он занял кафедру, как идут дела в церкви, отремонтирована ли школа и т. п. Темпельманн удивился – неужели из-за этих пустяков нужно было вытаскивать его ночью из постели и под стражей доставлять в Венден? Но потом всё стало на место. На Темпельманна обрушился шквал рассуждений, оправданий и объяснений причин появления Паткуля в Лифляндии в сопровождении иностранных войск. Он, Паткуль, всем сердцем желал иного возвращения на родину, с позволения законных шведских властей, но шведы не оставили ему другого выбора, как воспользоваться услугами чужого потентата. Паткуль говорил и говорил, не замечая, что у бедного Темпельманна появилась странная мысль: уж не из-за того ли на самом деле Паткуль привёл с собой поляков и саксонцев, чтобы вернуться в родные места? А Паткуль сыпал названиями стран, в которых ему пришлось жить последние годы, именами европейских правителей, при дворах которых был принят и которые защитили его от посягательств шведских властей. Он рассказал о визите в Москву, о своей ведущей роли в миссии Карловича, о своём плане войны со шведами, получившем поддержку самого царя (о том, что русские воспринимались в Лифляндии как враги, Паткуль, вероятно, забыл, писал Темпельманн в своём «отчёте» рижскому генерал-губернатору), и, наконец, посвятил собеседника в планы короля Августа в отношении собственно Лифляндии.

– О Боже, – вздохнул Темпельманн, услышав слова о присоединении провинции к католической Польше, – нашей религии грозит опасность!

– Ни в коем случае! – заверил его возбуждённый Паткуль. Он вытащил из шкатулки копию договора с Августом об условиях присоединения Лифляндии и стал доказывать пастору, что Лифляндия получит широкую автономию, что дворяне восстановят свои права, и всё в провинции останется по-старому. Для подкрепления своей аргументации Паткуль, по словам пастора, привлёк даже исследования английского астролога Ханеманна, в которых последний назвал 1700 год счастливым для Лифляндии – в пользу этого прогноза говорило расположение звёзд. В частности, одна маленькая звезда – Скифия – будет оказывать благоприятное воздействие на европейскую политику. «Вероятно, этой звездой он будет сам», – не без иронии докладывал Темпельманн Дальбергу.

Диалога на этой недобровольной встрече не получилось, был страстный монолог, театр одного актёра для единственного зрителя – правда, зрителя проницательного и умного, отлично угадавшего психологическое состояние и верно изобразившего его в своей записке по начальству. Данный эпизод лишь подтверждает предположение о том, в каком удручённом и отчаянном состоянии пребывал Паткуль, вернувшись на родину, какое одиночество и разочарование охватило его после всего увиденного, как сильно он жаждал найти хотя бы отблеск сочувствия своему делу у своих земляков, если он пустился в многочасовой откровенный и подробный разговор с каким-то статистом в его драматическом действе, каковым несомненно был пастор Темпельманн! Вряд ли Паткуль мог предполагать, что, разговаривая с пастором, он сможет повлиять хотя бы на настроения клироса. Нет, ему просто нужен был любой человек, которому он мог бы излить свою наболевшую душу. Несомненно, это были минуты слабости и заблуждения, но они скоро пройдут, и Паткуль выйдет из этого унижения ещё более жёстким, твёрдым и беспощадным проводником собственной идеи.

Из Вендена он написал письмо матери, в котором выразил сожаление о том, что не может увидеть её лично, заверил её в самых трогательных выражениях в своей любви к ней и в неуклонном выполнении перед ней своего сыновнего долга. Это было последнее письмо Паткуля к Гертруде Мёллер. И опять оно попало в руки к его врагам шведам, и мать уже никогда не узнала, каковы были его последние слова к ней. Через несколько месяцев она навсегда покинула этот мир.

В середине марта пала крепость Дюнамюнде, прикрывающая Ригу с моря. Саксонцам нужна была хоть маленькая победа над шведами, и они её добились. Дюнамюнде защищал батальон финских солдат под командованием полковника Будберга, младшего брата депутата Будберга, с которым Паткуль пять лет тому назад ездил в Стокгольм. Первая атака саксонцев была отбита с большими для нападающей стороны потерями: более 400 убитых и столько же пленных. При штурме крепости погиб генерал-лейтенант Карлович. Повторный штурм, назначенный Флеммингом через 2 дня, не понадобился: полковник Будберг счёл дальнейшее сопротивление бесполезным и сдал крепость при условии свободного прохода остатков гарнизона в рижскую крепость. Морские коммуникации Риги были перерезаны, но Рига уверенно и стойко продолжала держаться.

Между воюющими сторонами установилось временное равновесие. В середине марта Флемминг и Паткуль по вызову короля Августа отправились в Варшаву, оставив Пайкуля командовать всеми войсками в Лифляндии. Нужно было позаботиться о доставке под Ригу осадной артиллерии, а также привлечь поляков к более активному участию в войне. Взятие малой крепости Дюнамюнде и её спешное переименование в город Аугустенбург не смогло утешить польского короля. Неудача под Ригой привела Августа в такое бешенство, что он отрубил своему коню саблей голову. Король сразу высказал сомнения в целесообразности продолжения войны, и если бы не Паткуль, то он издал бы приказ о выводе саксонского корпуса из Лифляндии.

Несмотря на неудачное начало военных действий, Паткуль ещё больше укрепил своё положение при саксонском дворе и при самом короле Августе. Вполне понятно – ведь Паткуль не отвечал за боеспособность саксонского корпуса в Лифляндии, ответственность нёс главнокомандующий, любимец Августа генерал-лейтенант Я.Х.Флемминг. Паткуль же с этого момента сосредоточил в своих руках всю переписку короля по бюджетным и военным вопросам, оставив за собой обязанности главного его дипломатического советника. Так он контрассигновал все охранные грамоты Августа для Лифляндии и инструкцию саксонскому послу фон Лангу в Москву. В инструкции послу предлагалось довести до сведения царя Петра пожелания дрезденского двора, то есть Паткуля: действовать в Лифляндии осторожно, дипломатично, следуя примеру саксонцев не вводить в Ингерманландию и Финляндию казачьи и татарские отряды; дворянству обещать отмену редукции и по возможности воздерживаться там от грабежей, насилия и увода в полон гражданского населения.

Пассивность лифляндского дворянства Паткуль объяснил Августу тем, что «подходящий момент для этого ещё не подоспел». Он представил королю список дворян, которые были готовы подписать на имя польского короля адрес с изъявлениями верноподданнических чувств. Адрес вскоре был составлен и от имени лантратов, лантмаршала и всего рыцарства подписан самим Паткулем. Судя по всему, это мало убедило Августа, и он снова стал проявлять сомнения в целесообразности продолжения военных действий против Швеции. Трудно было предугадать, каковы были бы последующие шаги Августа, если бы к этому моменту с русской границы не прискакал курьер и не сообщил, что царь с войском численностью в 40 тысяч человек вот-вот должен вторгнуться в Ингерманландию. Примерно в это же время военные действия в Голштинии должны были начать датчане.

Перед лицом этих фактов Августу не оставалось ничего иного, как продолжать начатое дело. Здесь, в Варшаве, в июне 1700 года он наконец-то издал манифест, в котором официально объявлял войну Швеции и объяснял её причины. В манифесте явно чувствуется рука Паткуля, вероятно, он и подтолкнул Августа к этому акту – нужно было во что бы то ни стало связать короля публичными обязательствами и предотвратить все его поползновения и шатания. В манифесте говорилось, что уже при восшествии на польский трон король Август вознамерился вернуть Лифляндию, что редукция в отношении лифляндского дворянства фактически нарушила условия Оливского мира и что лифляндское дворянство обратилось к нему с просьбой о помощи. Кроме того, говорилось в манифесте, король не может относиться безразлично к тому, что Швеция враждебно настроена по отношению к польско-саксонскому союзнику – Дании.

Швеция на манифест Августа ответила двумя. Больше всего Стокгольм задело утверждение о том, что лифляндское дворянство якобы преподнесло польскому королю верноподданнический адрес. Если этот адрес существует, спрашивали шведы, то почему же он не был опубликован? Да очевидно потому, отвечали они, что «он был подписан одним лишь осуждённым на смерть перебежчиком Й.Р.Паткулем, которого король Польши, в нарушение обязательств, взял под свою защиту».

Пока Паткуль безуспешно обхаживал польскую шляхту, уговаривая Сейм принять решение о войне со шведами, на помощь осаждённой Риге из Финляндии спешила армия шведского генерала барона Отто Веллингка. Саксонские части были разбросаны по всей провинции и достойное сопротивление Веллингку оказать не могли. Они в спешном порядке освобождали занятую недавно территорию Лифляндии и отступали на юг. Отряд, охранявший подступы к Риге, при первых известиях о приближении шведов в панике покинул свои позиции и в большом беспорядке, в ночь с 5 на 6 мая, переправился на левый берег Двины, еле успев уничтожить за собой понтонный мост. Когда шведы подошли к городу, они увидели дымящиеся бивуаки противника, недоеденный на столах ужин, висящие на крюках парики офицеров и разбросанные повсюду личные вещи. Вся Лифляндия к северу от Двины снова была под контролем шведов. Несколько недель спустя в саксонский лагерь под Ригу прибыл курляндский курфюрст Фердинанд и то ли «в порядке издевательства», то ли всерьёз вручил главнокомандующему О.А.Пайкулю радостную весть – король Август назначал его генералиссимусом над всей лифляндской армией.

Первое, что сделал теперь генерал-губернатор Дальберг, был незамедлительный созыв рыцарского конвента. 16 июня конвент собрался в освобождённой Риге, чтобы рассмотреть вопрос о выделении средств на оборону провинции. На самом деле у Дальберга на уме было нечто другое. Он в категорической форме потребовал от баронов выразить протест против «злоупотребления со стороны предателя Паткуля добрым именем рыцарства и именем отдельных его членов». Дальбергу было известно о сообщениях посла Швеции в Варшаве Вакслагера о последних действиях Паткуля. Посол докладывал генералу О. Веллингку, как Паткуль убеждал польских магнатов в том, какую пользу республике сулит воссоединение с Лифляндией и как этого всем сердцем желают лифляндские дворяне. Нужно было срочно разоблачить Паткуля и предупредить присоединение Речи Посполитой к антишведскому тройственному союзу.

Требование генерал-губернатора привело собравшихся в необычайное возбуждение. В зале возник шум и беспорядок. Дальберг решил дать баронам время на обдумывание и приступил к обсуждению военных ассигнований. Дебаты о Паткуле возобновились на следующий день. Не все одобряли действия Паткуля, не все хотели стать польскими подданными, но другое дело подвергать остракизму члена своего общества – пусть и бывшего! Десять лет тому назад на съезде в Вендене они его чуть не на руках носили, а когда узнали о вынесении ему смертного приговора, то многие посчитали его несправедливым. Споры продолжались два дня, пока не пришли к единому мнению: узнать, чьи имена стояли под пресловутым адресом на имя короля Августа. Сразу после этого многие бароны под разными предлогами поспешили покинуть Ригу, явно не желая участвовать в том спектакле, который затеял Дальберг.

Ландмаршал, старый друг и сообщник Паткуля Г. Л.фон Будберг и один ландрат на следующий день посетили генерал-губернатора и сообщили ему решение конвента. Одновременно они проинформировали Дальберга, что многие участники конвента по причине слишком больших издержек на проживание в Риге разъехались по домам. Дальберг пришёл в ярость: уехать с конвента, не дожидаясь его завершения и не уведомив генерал-губернатора, было признаком явного непослушания. Паткуль должен быть осуждён как предатель и вор, и точка! Надо немедленно составить текст соответствующего заявления и каждому члену конвента его подписать. Будберг ответил, что бароны не очень склонны к сочинительству – пусть этим делом займутся специалисты из Риги. Отлично, сказал Дальберг, он даст указание в свою канцелярию составить текст, а пока никто из оставшихся без разрешения город не покинет. Самовольно уехавшие из Риги получат для подписи копию.

На следующий день дискуссия среди оставшихся делегатов конвента вспыхнула с новой силой. Недостатка в решительных и радикальных заявлениях не было. Все были возмущены поведением генерал-губернатора, и никто не хотел подписывать бумагу, сочинённую в недрах его канцелярии. Прошло пять дней, и Дальберг представил, наконец, проект документа, осуждающего Паткуля в самых резких выражениях. Никто из присутствующих не захотел его подписывать. Появились альтернативные проекты. Но время шло, расходы на проживание в городе съедали последние семейные деньги, а ворота Риги были по-прежнему закрыты. Дальберг брал баронов на измор. Прошло ещё пять дней, и документ был подписан.

В этом странном документе, как пишет Х. Хорнборг, бароны торжественно подтверждали свою верность королю Карлу ХII, отрекались от «инсинуаций» в свой адрес со стороны «изменника» Паткуля и клеймили позором как его самого, так и исходящие от него заявления. Первым свою подпись под декларацией должен был поставить директор конвента Будберг, а за ним последовали ещё 134 подписи, в том числе подписи «12 верных патриотов», которые год тому назад составили для Паткуля Инструкцию, уполномочивающую его вступить от их имени в переговоры с королём Августом. Всех подписантов сразу отпускали домой. Можно легко себе представить, с каким выражением на лицах разъезжались бароны домой.

Э. Дальберг на этом не успокоился и добился принятия примерно такой же декларации от граждан города Риги. Король Карл ХII отныне мог быть спокоен за своих лифляндских подданных.

Несомненно, акция генерал-губернатора Дальберга достигла своей цели и сильно разозлила и огорчила Паткуля. Если среди баронов и были какие-либо колебания и шатания в сторону Польши, то теперь они были на корню уничтожены профилактическими мерами Дальберга. Горько было сознавать Паткулю, что среди невольных отступников оказались старые товарищи, которым он верил до самого последнего момента, но он был не тем человеком, который быстро сдаётся. В свойственной ему манере Паткуль немедленно парировал удачный ход Дальберга выпуском в свет злой брошюры, в которой обвинял лифляндского генерал-губернатора в авторстве «рыцарской декларации» и неудачно переводил полемику на личность самого Дальберга. «Рыцарь» Паткуль считал нормальным напомнить «общественности» о низком происхождении графа, который, как известно, вышел из «подлых» крестьян и которому «благородные» мотивы были чужды. Это, конечно, был удар ниже пояса, и Паткуль должен был отлично понимать, что такие «козыри» вовсе не украшают игрока. «Нужно признать, что в своём слепом бешенстве Паткуль на этот раз выпустил свою стрелу далеко от цели и что его обычно острое перо никогда не было более тупым», замечает Х. Хорнборг. Но уязвлённому Паткулю все средства казались хороши.

А рыцарство, как показал дальнейший ход войны, не нарушило своих слов и оставалось верным Карлу ХII до самых последних дней существования Лифляндии как шведской провинции[39].

Польская шляхта разъехалась с Сейма, так и не приняв никакого решения об участии Польши в войне. Коронное – регулярное – войско Речи Посполитой всё ещё сохраняло нейтралитет, и Август мог только рассчитывать на добровольческие отряды как в самой Польше, так и в Литве. Собрав подкрепление к находившемуся в Лифляндии корпусу Пайкуля, Август в июле 1700 года в роскошной карете, предшествуемый скороходами в белых одеяниях и эскортируемый Паткулем, появился в саксонском лагере под Ригой. 7 июля шведы молчаливо наблюдали с крепостных стен за тем, как польский король инспектировал крепость Аугустенбург. Она приветствовала его орудийным салютом из 206 выстрелов, на рейде стояла датская эскадра и тоже салютовала Августу.

16 июля главные силы саксонско-польской армии у деревни Томсдорф начали переправляться на правый берег Двины. О. Веллингк, до сих пор не показывавшийся из крепости, решил помешать переправе и выслал из Риги отряд под командованием генерал-майора Й.Г.Майделля, состоявший из 1700 кавалеристов и 1000 пехотинцев. Но шведы опоздали – саксонская пехота уже успела переправиться и загородиться от шведов земляными укреплениями и артиллерией, а кавалерийские части Пайкуля по понтонному мосту уже спешили ей на помощь. Майделль со своими слабыми силами решил не рисковать и повернул обратно, чтобы соединиться с основными силами Веллингка у деревни Уекскуль. 20 июля О. Веллингк предпринял новую попытку опрокинуть неприятеля в Двину, но перед лицом превосходящих сил саксонцев отступил в крепость, еле отбившись от наседавшего противника.

Оставив на левом берегу отряд под командованием гетмана Потоцкого, войска Августа углубились на территорию Лифляндии, где Паткуль, произведенный в тайные советники и генерал-майоры, всё ещё надеялся «разбудить» дворянство и поднять их на восстание против шведов. Однако вместо этого ему пришлось заниматься совершенно другими делами: нерегулярные части короля Августа, состоявшие из украинских казаков, настолько распоясались в своих действиях против гражданского населения, что пришлось даже прибегнуть к показательным казням, чтобы призвать их к порядку.

Между тем, несмотря на некоторые успехи Августа в Лифляндии, положение тройственного союза продолжало оставаться нестабильным. Из Дании поступили тревожные сведения о том, что шведские войска во главе с Карлом ХII 25 июля высадились под Копенгагеном. В тылу у поляков и саксонцев занозой в незаживающей ране торчала крепость Рига. Царь Пётр в ожидании мира с турками всё ещё медлил со своим выступлением в Ингерманландии.

27 августа, после того как под Ригу были наконец-то доставлены осадные орудия, Август отдал приказ начать бомбардировку города. Под звуки фанфар и дробь барабанов в город полетели первые 15 бомб. Спустя три дня процедура повторилась, и на Ригу обрушилось такое же количество тяжёлых снарядов. А потом обстрел, ввиду причинения противнику лишь незначительных повреждений, прекратился вовсе. Саксонские войска бездействовали и ждали приказа к штурму. Но приказа так и не последовало. Создавалось впечатление, что саксонцы не собирались штурмовать город вовсе и разыгрывали дрезденский вариант русской детской игры «казаки-разбойники».

В начале сентября Паткуль узнал о том, что датчане 8 августа в Травендале заключили мир со шведами и вышли из войны. Правда, в это же время под Нарву наконец-то устремились, многочисленные, наспех обученные полки Петра, но наступление польско-саксонских войск в Лифляндии, рассчитанное на молниеносный успех, к этому времени уже выдохлось, а потом и вовсе остановилось. Растянув коммуникации шведов от Копенгагена до Нарвы и создав объективные предпосылки для успешных акций каждый на своём направлении, союзники, действуя медленно и нерешительно, первую фазу войны проиграли заранее.

Король Август стал снова проявлять колебания и сомневаться в целесообразности продолжения военной кампании в Лифляндии. Немалая «заслуга» в создании такой неустойчивости Августа принадлежала посланнику французского короля Людовика ХIV в Варшаве Шарлю дю Эрону. Парижу, основным соперником которого в борьбе за испанское наследство была Вена, прежде чем начать действовать в Мадриде, желательно было заручиться поддержкой королей Карла и Августа. Швеция со времён Тридцатилетней войны считалась естественной союзницей Франции, а Саксония всегда была если не враждебно, то критически настроена по отношению к Австрии. И вот теперь потенциальные союзники Людовика, шведский и польский короли-родственники, зачем-то ввязались в совершенно «ненужную» войну.

Ловкий и беззастенчивый дипломат и царедворец маркиз дю Эрон стал активно обрабатывать шведов, поляков и саксонцев и склонять их к миру, внося и в без того запутанную игру вокруг польских магнатов ещё больший беспорядок и смуту. Паткуль немедленно почувствовал в нём умного и хитрого врага и постарался противопоставить ему свои не менее выдающиеся способности.

Первый раунд борьбы с французом Паткуль выиграл: ему удалось удержать Августа в тройственном союзе и убедить его с новыми силами продолжить завоевание Лифляндии. При этом ему пришлось преодолеть сопротивление довольно влиятельных сил при Дрезденском дворе, не согласных с развитием последних событий. Одним из представителей этих сил был премьер-министр Августа, великий канцлер Вольф Дитрих Байхлинген, с самого начала возражавший против войны со шведами. Маркиз дю Эрон сразу распознал в Паткуле главного противника для своих далеко идущих планов. Он быстро разобрался в расстановке сил в Дрездене и Варшаве, быстро снюхался с Байхлингеном и заручился его благосклонностью, чтобы вместе плести интриги против Паткуля. В подогревании профранцузских симпатий Байхлингена немало способствовала «пенсия»[40], пожалованная великому канцлеру щедрым маркизом.

Пока Паткуль находился в зените своего фавора у польского короля, а дю Эрон успешно вербовал себе сторонников, Байхлинген затаился и выжидал удобного момента, чтобы одним коварным шагом лишить фаворита поддержки короля. В окружении Августа у великого канцлера был верный осведомитель в ранге надворного советника, который регулярно докладывал своему патрону в Дрезден обо всём, что происходило под Ригой. Возмущённый советник жаловался, что Паткуль вмешивается во все дела – даже в дела канцелярии, подчинявшейся непосредственно Байхлингену, лично контролирует всю входящую и исходящую почту, непрерывно находится при короле и консультирует его по всем политическим делам; что чиновники канцелярии к обсуждению важных вопросов не привлекаются, а конца фавору лифляндца пока не предвидится.

Паткуль же, со своей стороны, тоже был полон решимости «вышибить из седла» Байхлингена, и, не стесняясь в выражениях, клеймил его «предательскую» по отношению к тройственному союзу политику. Так, в добавление к явным неудачам на полях сражений, в салонах Варшавы и Дрездена завязался новый тугой узел дипломатических противоречий и хитросплетений.

Следующий шаг сделал маркиз дю Эрон. Он появился в саксонском лагере под Ригой и немедленно начал действовать. Француз дождался своего часа и смело выступил вперёд. Август, удручённый поражением датчан и неумелыми действиями своих войск под Ригой, слишком хорошо был подготовлен к восприятию его аргументов. Скоро маркиз в качестве «посредника» отправился в город, ворота которого, под грохот орудийного салюта, были немедленно открыты Дальбергом. Посредника ждал роскошный обед и французские вина. При содействии дю Эрона начались шведско-саксонские переговоры о перемирии и обмен пленными. Были запущены дипломатические «щупы» к королю Карлу с предложениями мира, но шведский король категорически отверг все эти попытки. Прежде он должен был хорошенько проучить вероломного саксонского верзилу, а потом уж думать о мире с ним.

16 сентября перемирие между Августом и Дальбергом было формально подписано. Саксонские войска почти все ушли из-под Риги, но по пути на зимние квартиры в Курляндии и Литве, в нескольких километрах к юго-востоку от Риги, захватили небольшую крепостцу Кокенхусен. Майор Хайи, командовавший небольшим гарнизоном, увидев перед собой саксонскую армаду, без сопротивления открыл ворота крепости и впустил «победоносного» Августа в город. Тщеславие короля было вполне удовлетворено этой победой, и он со спокойной совестью удалился в Польшу.

В эти драматические для Паткуля дни, на глазах которого терпели крах все его дипломатические и военные усилия, произошёл ещё один примечательный эпизод, который вероятно положил конец всем его надеждам на использование «рыцарства» в реализации задуманных планов. Однажды в саксонский лагерь был доставлен лифляндский барон Ройтц, обвинённый в шпионаже в пользу шведов. Ройтц был старым знакомым Паткуля по работе в ландтаге, и он приказал привести его к себе. Вероятно, он решил использовать последнюю возможность для того, чтобы хоть как-то повлиять на своих земляков.

Беседа с бароном проходила примерно по тому же сценарию, что и его весенняя встреча с пастором Темпельманном. Говорил в основном Паткуль, а майор Ройтц больше слушал. Паткуль попросил барона не беспокоиться за свою жизнь и обещал его в скором времени освободить. Но прежде он хотел, чтобы Ройтц выслушал его аргументы. В конце концов, Ройтц, в своё время многим рисковавший, выступая против редукции и шведского короля, должен был понять, о чём идёт речь и за что выступает он, Паткуль, его старый товарищ.

Четыре дня подряд Паткуль расспрашивал Ройтца о настроениях баронов, разъяснял свою позицию, и четыре дня Ройтц терпеливо молча выслушивал саксонского тайного советника.

После того как Паткуль исчерпал все запасы красноречия и проиграл перед бароном все варианты развития событий в Лифляндии, он спросил, что бы он мог сделать для своего друга.

– Отпустить меня из лагеря, – ответил Ройтц.

Честолюбивый план Паткуля покорения Лифляндии и присоединения её к Польше провалился. С тяжёлым чувством он через Митаву и Мемель возвращался в Варшаву. Здесь он получил известие о том, что 6 октября Карл ХII высадился в Пернау (Пярну) и спешным маршем держит путь к Нарве. В письме к герцогу де Круа, главнокомандующему русскими войсками под Нарвой, Паткуль упрекал царя за то, что вовремя не послал подмогу под Ригу: «Плохое следствие великих обещаний!»

Движение русских войск на Нарву началось 22 августа, но из-за дождей и нехватки продовольствия и боеприпасов они дотащились туда только к 1 октября 1700 года. Надо было торопиться, потому что шведы с Карлом ХII уже высаживались в Пернау и спешили на помощь осаждённой крепости. Русская армия, вопреки некоторым фантастическим предположениям западных историков, насчитывала от 35 до 40.000 человек, а шведская – втрое меньше. Царь Пётр в самый канун битвы, поручив командование австрийскому фельдмаршалу герцогу Карлу Евгению де ла Круа, потомку венгерских королей, с Ф. Головиным уехал в Новгород, чтобы ускорить отправку под Нарву отставших полков.

В Нарве под командованием барона Горна сидел небольшой шведский гарнизон – около 1.000 человек, сумевший продержаться шесть недель и отбить все атаки русских. Шведы держались стойко и мужественно – этого у них было не отнять. Но главная причина неудачи русского войска заключалась в другом: повсюду царила потрясающая безалаберность и неразбериха. Лишь 20 октября приступили к бомбардировке крепости, но скоро кончился артиллерийский запас. Оказались из рук вон плохи сами пушки – они не пробивали стены. Специалистов по организации правильной осады крепости в лагере не оказалось. Под руководством Петра начали подкопы, и хотя австрийский маршал находился при войске, царю пришлось самому вмешаться в дело. Он разметил укрепления русского лагеря и уехал, чтобы «не стеснять» западного специалиста Круа.

А Карл ХII действовал решительно и стремительно. На пути его войска выдвинулся было Шереметев с заслоном, но король с ходу оттеснил его и 19 ноября появился перед русским лагерем с 8,5-тысячным войском. Русские войска были растянуты на целых семь вёрст, так что в любом месте атаки они оказались слабее шведов. «Учёный» военачальник Круа был так же не готов воспринять тактику шведского короля, как и необученные русские. Он не принял никаких мер против неожиданного нападения, а Карл ХII, не дав солдатам передохнуть, повёл их в бой.

Сигналом для атаки послужили 2 ракеты и боевой клич: «С нами Бог!» Шведские пушки пробили бреши в укреплениях, и солдаты двумя колоннами со штыками наперевес пошли в атаку. К этому времени началась сильная метель, ветер дул прямо в лицо русским солдатам, и в двух шагах ничего нельзя было разобрать. Шведы, как сказочные привидения, выросли перед русской линией прямо из снежной кутерьмы и со всей силой обрушились на них.

Главный удар пришёлся на правое крыло, где, как предполагал Карл ХII, должен был находиться царь. Через полчаса у русских началась паника: «Немцы изменили!» Скоро войско превратилось в бегущую толпу. Шереметев и казаки могли бы в это время ударить шведам в тыл, и Карл этого очень опасался, но русская кавалерия вместо этого первой обратилась в бегство и кинулась в Нарву, потопив в ней не менее тысячи человек с лошадьми. Пехота в большом беспорядке побежала по мосту, там возник затор, мост не выдержал тяжести и обрушился. Некоторое время спустя незамёрзшая река и берег покрылись трупами. В бессильной ярости солдаты стали избивать иностранных офицеров. Де ла Круа, наблюдавший это, в сердцах крикнул:

– Пусть сам чёрт дерётся во главе таких солдат! – и с тридцатью офицерами поехал сдаваться шведам в плен. Среди них оказался и саксонский посланник в Москве полковник фон Ланг.

Карл был любезен: он встретил генералов, как гостей, а остальных офицеров приказал отпустить восвояси. Шведы привели их к реке, посадили в лодку и оттолкнули её подальше от берега.

Но далеко не все русские части подверглись паническим настроениям. Стойко защищались, огородившись рогатками и артиллерийскими повозками, Преображенский и Семёновский полки. Твёрдо стоял отряд генерала Вейде. Ещё не всё было потеряно – неразбериха распространилась и на шведскую армию. Два шведских отряда, столкнувшись между собой в темноте, долго лупили друг друга и погубили много солдат. Другой отряд, достигнув русского лагеря, набросился на брошенные запасы вина и напился так, что ни о каком участии солдат в бою не могло быть и речи. Численности русских войск ещё хватало, чтобы оказать не только сопротивление, но и нанести шведам поражение. Но разобщённость армии, отсутствие единого командования сделали своё дело. Генералы Автоном Головин, Яков Долгорукий и Иван Бутурлин, считая, что Вейде разбит, вступили со шведами в переговоры и согласились отступить, отдав шведам всю артиллерию. Когда Вейде узнал об этом, ему ничего не оставалось, как последовать за ними. Карл ХII, построивший атаку на русский лагерь исключительно на внезапности, был обеспокоен тем, что русские к утру могли осмотреться, прийти в себя и навалиться на шведов. Не теряя времени, он согласился даже оставить русским солдатам ружья, только бы поскорее их спровадить с поля боя и с бесславием отпустить домой.

Солдаты, угрюмо насупившись, без головных уборов проходили мимо короля, а офицеры складывали у его ног значки и знамёна. Король сказал им, что поступает так из уважения к их храбрости. Победитель так боялся побеждённых, что велел своим сапёрам как можно быстрее навести мосты и выпроводить их за реку.

Данное в начале боя обещание отпустить сдавшихся в плен генералов и высших офицеров король вероломно нарушил: он удержал их в плену, придравшись к тому, что они не отдали ему войсковой казны, о чём, кстати, в соглашении и речи не было. В плен к шведам попал грузинский царевич Александр, наследник грузинского престола. Его отец в 1688 году был изгнан из Грузии и жил под покровительством русского царя в России. 19-летний царевич сопровождал нарвскую армию, был взят финскими солдатами в плен, которые раздели его и хотели убить. Граф Рёншёльд спас царевича, одел его и представил королю. Этот эпизод произвёл на Карла сильное впечатление:

– Это всё равно, как если бы я попал в плен к крымским татарам! – сказал он[41].

21 ноября Карл в сопровождении фельдмаршала Круа и прочих пленников торжественно вступил в Нарву. Пленным вернули шпаги и выдали денежное вознаграждение. Круа получил 1.000 дукатов, остальные – по 500.

Царь встретил остатки своего войска в Новгороде словами: «Они побьют нас ещё не раз, но в конце концов научат нас побеждать». Пётр приказал укреплять Новгород и Псков, подсчитывать и компенсировать потери. Убитыми и потерянными без вести насчитали от 6 до 12 тысяч, была утрачена вся артиллерия. От погрома уцелел корпус генерала Репнина. С потерями, но не потеряв боевого духа, вернулась гвардия. Без оружия, но почти целиком пришёл отряд Вейде. Вместо дворянской конницы, вызвавшей панику в рядах своих солдат, Пётр начал создавать драгунские полки. Начался новый набор рекрутов – «кликать вольницу в солдаты», строить металлургические заводы, лить пушки. Сразу – через 2 недели – после Нарвы царь дал указание Б. Шереметеву начинать рейды в Лифляндию. Карл ХII напустил на него «пылкого» Шлиппенбаха, и последний безуспешно гонялся за русскими, которые при нужде спасались на своей земле, но потом приходили снова, пока в 1701 году под Эрестфером они не побили шведов, и бегать теперь был вынужден уже Шлиппенбах. Но это будет позже, время ученичества в русской армии только начиналось

Король Швеции из лёгкой нарвской победы сделал один вывод: русские варвары слабы, трусливы и беспомощны. С ними он разберётся, но попозже. Сейчас надо было добивать вероломного саксонца. Недооценка «московитов» дорого обойдётся шведам – она будет стоить им проигрыша в войне и потери европейского великодержавия.

…А Европа от шведской победы была в полном восторге, Россия была теперь надолго выключена из европейских игр. Париж потирал руки – у шведов везде развязывались руки, и король Карл в борьбе за испанское наследство мог теперь положить на чашу весов мощь своей непобедимой армии. Австрийцы, голландцы и англичане забеспокоились, потому что боялись перехода шведов на сторону французов и всей душой желали продолжения русско-шведской войны.

Союз Петра и Августа подвергся после Нарвы тяжёлому испытанию. Трудные времена наступили снова и для Паткуля. Но Паткуль не сдавался. Он не отказался от своих планов и всеми силами способствовал тому, чтобы война со шведами продолжалась.

Тайный советник короля Августа

Осенние события 1700 года наложили тяжёлый отпечаток не только на душевное состояние Паткуля, но и заметно изменили его внешний облик. Как раз к этому времени относится единственный дошедший до нас портрет нашего героя, исполненный неизвестным художником и хранящимся в музее бывшей курляндской столицы Митау (Митава). Портрет показывает выразительную голову с мрачным, непроницаемым выражением лица – лица завораживающего, значительного и опасного. По моде того времени оно обрамлено длинными, струящимися локонами парика, ещё более подчёркивающими холодный пристальный взгляд серо-голубых глаз и высокий умный лоб. Две резкие складки между бровями свидетельствуют о несгибаемости воли и сильном характере, подвергшемся глубоким разочарованиям. Мощный нос, нависающий над плотно замкнутым ртом – верхняя губа выразительным прямым штрихом покрывает нижнюю, слегка припухлую – завершают портрет, сделанный, вероятно, в Митаве, на пути следования Паткуля в свите Августа из Курляндии в Польшу.

Планы в отношении Лифляндии рухнули. Шведы не только выдержали первый удар союзников, но и нанесли им всем поражение. Тройственный союз зашатался. Что дальше? Сдаться, удалиться в какую-нибудь тихую обитель и забыть обо всём? Или стиснуть зубы и продолжать идти вперёд – туда, куда ведёт неумолимая логика событий и его внутренний голос? Мы можем на минуту представить себе, как Паткуль в одиночку проводит длинные вечера в огромном, еле протапливаемом сырыми дровами замке курфюрста Фердинанда, как мерит то нетерпеливыми, то задумчивыми шагами залу, как гулко стучат подковы сапог, совпадая с глухим пульсом крови в висках, как долго тянется бессонная ночь, проведенная в непрерывных и мучительных размышлениях, а в свободные минуты, собрав всю волю в кулак, позирует художнику…

В этот момент Паткуль ещё не мог знать, какие трагические события произойдут в Лифляндии, после того как саксонское войско удалится на зимние квартиры в Курляндии. Крепость Кокенхусен, частично разрушенная саксонско-польскими завоевателями, была скоро ими покинута. Вступившие в неё по свежим следам шведы обнаружили в доме бывшего коменданта крепости Бозе пачку писем, написанных местными лифляндскими помещиками. Сразу после этого около двух десятков авторов этих писем были арестованы и преданы суду. Больше всех пострадал майор О.В.Клот, владелец трёх «редуцированных» имений и казнённый шведами по обвинению в изменнических связях с врагом. Был арестован и вышеупомянутый Ройтц, тоже состоявший корреспондентом Бозе. Однако бывшему секретарю рыцарства удалось достаточно легко отделаться оправдаться – он вóвремя написал отчёт о своих беседах с Паткулем и направил его Э. Дальбергу.

Жертв могло быть и больше, утверждает Х. Хорнборг, если бы благоразумные шведы не остановили пыл судейских чиновников. Генерал-губернатор и Стокгольм пришли к выводу, что в такое смутное время вряд ли стоило создавать новые образы мучеников, а потому дело ограничилось лишь головой бедного майора Клота.

Сохранились письма Паткуля к саксонскому посланнику в Копенгагене и доброму другу Антуану Моро, в которых тайный советник короля Августа без всяких прикрас и дипломатических изысков описывает сложные политические события и перипетии, в которых он оказался замешанным сразу по возвращении в Варшаву.

Пока польский король «победоносно» гарцевал на своём коне под Ригой, в Европе произошли некоторые события. В ноябре 1700 года хилый испанский король, наконец-то, отдал Богу душу, и когда вскрыли его завещание, то обнаружили, что всё «испанское наследство», то есть испанский трон, достался внуку французского короля Филиппу Анжуйскому. Удивление и возмущение, выраженное по этому поводу в Лондоне, Вене, Гааге и Риме, описанию не поддаётся. Зато в ярких красках было описано второе событие – коронация прусского короля Фридриха I, наконец-то совершившаяся над бывшим бранденбургским курфюрстом Фридрихом III 18 января 1701 года.

А Август «Cильный» был в своём амплуа – он продолжал колебаться. Кроме дю Эрона, на варшавском горизонте появился австрийский посол граф Х. Штраттманн, который по поручению своего императора тоже начал обхаживать Августа в пользу участия в испанской делёжке на стороне Вены. Август «Сильный» был смущён и польщён одновременно – сразу две великие державы домогались с ним союза, в то время как и старый союзник, царь Пётр, всё ещё крепко держал его за рукав, не позволяя «развлечься на стороне».

До австро-саксонского союза, конечно, дело дойти вряд ли могло, а вот поживиться подачкой с венского стола случай предоставлялся благоприятный. Августа совершенно не смущало то обстоятельство, что свою поддержку в обмен на мир с Карлом ХII он уже пообещал ярому противнику Вены – Парижу. Юркий дю Эрон уже успел составить текст договора и подсунуть его королю. Август тут же получил от французского собрата желанные «субсидии», причём дю Эрон так торопился «всучить» деньги, что даже не потребовал в обмен подписи Августа под проектом договора.

Правда, тут возникало непреодолимое препятствие: мира никак не хотел шведский король. Но всё это было только на руку Августу – деньги из Парижа он уже получил, а теперь на очереди появился призрак денежного мешка и от австрийского императора. Не прерывая переговоров с дю Эроном, Август вступил в контакт с графом Штраттманном. Перехитривший самого себя дю Эрон писал в Париж письма и жаловался на непостоянство польского короля, объясняя его легкомыслие слишком большим количеством наложниц, которыми ему приходилось «управлять».

Для Паткуля наступает пора необычайной активности – если и был период оцепенения после обрушившихся на него неудач, то он был быстро преодолён. Паткуль мечется между соперничающими партиями, мобилизует сторонников продолжения войны со Швецией, рассылает многочисленные письма друзьям-посланникам и неутомимо, изо дня в день, уговаривает непостоянного Августа не опускать руки. Ещё не всё потеряно – саксонская армия сохранила свою боеспособность, а русский царь, несмотря на поражение под Нарвой, полон сил, энергии и надежд на будущее. Карл ХII со своей армией на всю зиму расположился в Лифляндии и не мешает русским оправляться после нарвского поражения, а саксонцам – готовиться к встрече со шведами.

Впрочем, Пётр осторожен и пытается обезопасить себя со всех сторон. Готовясь к продолжению войны со шведами, он пытается заручиться хоть какой-нибудь поддержкой при европейских дворах на случай новых поражений. В самый разгар войны за испанское наследство, в феврале 1701 года, в Вену с поручением царя тайно встретиться с императором и прозондировать возможности его использования в качестве посредника на мирных переговорах со шведами выехал князь Пётр Алексеевич Голицын. Посол добирался до Вены целых 3 месяца, а потом ещё 7 недель добивался аудиенции у кесаря, пока не прибегнул к помощи влиятельного иезуита Вольфа.

Нарвское поражение подорвало у австрийцев веру в царя, и они уже больше не поддерживали идею посредничества между Россией и Швецией. Канцлер Кауниц говорить с Голицыным не хотел, а другие только смеялись над ним. Нужны были деньги на подкупы, а их у князя не было. «Все здесь дарят разными вещами – один только я – ласковыми речами», – писал он царю в Москву. (Послу было ещё не ведомо, что Кауниц в это время получал щедрые взятки от шведского посла.) П.А.Голицын пришёл к выводу, что только победа восстановит авторитет России в Европе. Требования русских на перемирие со шведами – получить часть Ливонии с Нарвой, Ивангородом, Ревелем, Копорьем и Дерптом – Кауниц посчитал чрезмерными. Впрочем, до Карла ХII они австрийцами были доведены, но тот отверг их с порога. Горькую пилюлю для царя австрийцы смягчили предложением подобрать из числа московских царевен невесту для эрцгерцога

Царь Пётр снова стучится в датское «окошко» и посылает в Копенгаген своего посла, чтобы тот попытался уговорить датского короля разорвать позорный Травендальский мир со шведами и снова присоединился к тройственному союзу. Датский посол в Москве Хейнс пишет в Копенгаген: «Московиты начинают теперь открывать глаза и осознавать свои ошибки. Поражение (под Нарвой) для них ничто по сравнению с тем, чему они там научились». Пётр предпринимает попытку уговорить вновь испеченного короля Пруссии выступить против шведов в Померании или хотя бы предоставить в распоряжение Москвы и Дрездена часть своих войск. В день коронации Фридриха Пётр послал ему дорогой подарок – золотой скипетр, но все попытки Москвы были напрасны: Фредрик IV датский слишком боялся шведов, а Фридрих I прусский был слишком хитёр, чтобы пускаться в войну с сильным противником. После Нарвы подыскивать себе в Европе союзников было делом неблагодарным.

Царю во всём помогает из Варшавы Паткуль. В попытках удержать Августа в антишведском союзе Паткуль присоединяется к партии Штраттмана – Вена, по крайней мере, не связывает участие Саксонии/Польши в испанской войне с прекращением войны со Швецией. Вслед за официальным разъяснением из Москвы он распространяет по европейским столицам сведения о том, что нарвское поражение нисколько не подорвало сил русского союзника. Чтобы не дать возможности Августу «свихнуться» и вдохнуть в антишведский альянс новый дух и новые идеи, он по просьбе Петра организует новую встречу двух монархов – на сей раз в м. Бирзен (Биржи), что в Самогитии, на курляндской границе.

Биржи – замок польских магнатов Радзивиллов, принадлежал молодой принцессе пфальцграфа Нойбургского. За 4 дня до встречи «в верхах» саксонцы захватили замок хитростью и подготовили его, как могли, к приёму делегаций. Монархи в середине февраля 1701 года прибыли в Биржи в сопровождении пышных свит. Паткуль, наравне с наивысшими саксонскими чиновниками Бозе, Пфлугком и Витцтумом, был включён в состав делегации Августа и играл на переговорах центральную роль. Здесь он тесно познакомился с русским канцлером Ф. Головиным, который по достоинству оценил напористость, цепкий ум, широкие познания и дипломатические таланты лифляндского барона. Впоследствии Ф. Головин, по словам знаменитого учёного Лейбница, самый одухотворённый и умный человек в царском окружении, станет главным контактом Паткуля в России.

Замок в Биржи (реконструкция начала XX века). Современный вид.

Обе делегации с трудом разместились в Нойбургском замке – особенно пышной и многочисленной была свита Августа, в которую входили не только саксонские деятели, но и некоторые влиятельные польские деятели. По сложившейся традиции, монархов в Биржах сопровождали избранные послы иностранных держав – прусский посланник в Москве и французский – в Варшаве. Впрочем, маркизу дю Эрону обстановка на переговорах не понравилась, потому что все переговоры проходили в обстановке секретности, и его на них не приглашали. Пётр привёз с собой российскую «достопримечательность» – шута Московского.

Биржи Паткулю чуть не стоили жизни – во время переговоров он стал жертвой странного покушения. По его собственным словам, попрощавшись с Августом после очередного разговора, он отправился в свои апартаменты. Не доходя до них, он прямо перед своими глазами увидел, как комната, в которую он должен был войти, объятая пламенем и клубами дыма, буквально взлетела на воздух. Расследования показали, что под апартаменты Паткуля кто-то заложил бочонок с порохом. Злоумышленник так и не был найден. Как известно, недостатка во врагах у Паткуля не было: в первую очередь о нём могли «позаботиться» шведы, но не исключалось, что в покушении приняли участие и некоторые влиятельные лица из окружения Августа. Вспомним хотя бы о Байхлингене и дю Эроне! Кстати о маркизе: зачем понадобилось приглашать на переговоры, главной темой которых было продолжение войны со Швецией, лицо, вынашивающее прямо противоположные цели?

Хозяином встречи был Август, и он развернул в Биржах все свои способности: переговоры и приёмы с обильными угощениями следовали бесконечной чередой, гремели пушечные салюты, сверкали огнями фейерверки, рекой лилось вино. Август соревновался с Петром в стрельбе из пушек по целям: он попал в цель два раза, царь – ни разу. Своей истинной цели переговоры достигли лишь 9 марта, через три недели после начала. Согласно заключённому договору, царь обещал помочь королю войсками численностью от 15 до 20 тысяч солдат с лёгкой артиллерией и финансовым обеспечением для их содержания. Кроме того, Август немедленно получал от Петра кредит на военные цели в размере 100 тысяч золотых рублей. По настоянию Паткуля союзники вновь подтвердили сферы своего влияния в Прибалтике: Эстония и Лифляндия – для Августа и Карелия с Ингерманландией – для Петра. К великому разочарованию Паткуля, русский царь, несмотря на уговоры, никак не захотел отказываться от Нарвы, входившей, по его глубокому убеждению, в состав Ингерманландии. Стороны договорились информировать и поддерживать друг друга в своих военных начинаниях.

В Биржах Пётр уделил внимание и польской части делегации Августа, в особенности вице-канцлеру Щуке. Царь, раз это не удавалось сделать самому королю Польши, хотел во что бы то ни стало привлечь Польшу к участию в войне. Но поляки просили Петра уступить им взамен Киев, и разговора не получилось.

Неутомимый дю Эрон пытался и в Биржах уговорить Августа и Петра сесть с Карлом за стол переговоров, но успеха не достиг. Маркиз, однако, добился у царя приёма, на котором Пётр «дружески» намекнул послу, что готов сблизиться с Францией за счёт Голландии, т.е. готов пожертвовать ради этого торговлей с Генеральными Штатами. Август тоже выкроил для француза свободную минутку и, изобразив на лице самую приятную улыбку, «осчастливил» посланника Парижа обещанием пойти на любые условия мира со шведами, которые ему продиктует Людовик ХIV. Он даже вручил французу чистый бланк будущего договора, который дю Эрон мог заполнить по своему усмотрению! Окрылённый успехом, маркиз прямо из Биржей отправился в Лифляндию, чтобы доложить своему коллеге графу Жискару о сногсшибательной новости.

Плохо же знал маркиз короля Августа! Некоторое время спустя в том же кабинете, в котором он улыбался маркизу, и за тем же столом, за которым он его принимал, Август с той же благосклонно-коварной улыбкой подписал с Петром наступательный союз против Швеции.

Из Биржей все участники переговоров двинулись на Митаву, оттуда – в Ораниенбаум и Аугустенбург, где царь под грохот пушечных залпов почтил память павшего здесь генерала и дипломата Г.К.Карловича.

Биржи стали своеобразным апогеем в карьере Паткуля при дрезденском дворе. Его звезда на дрезденском небосводе сияла так ярко, как никогда. Военная партия при его активном содействии победила, дни канцлера Байхлингена были сочтены и, казалось, что ничто уже не могло мешать Паткулю продолжать беспрепятственно играть роль ближайшего помощника и советника Августа. Правда, определённые неприятности Августу и Паткулю доставляли поляки – всё ещё бунтовала шляхта, не желавшая признавать своим королём Августа «Сильного».

После встречи в Биржах в Варшаве собрался Сейм, который, обычно неспособный добиться единства ни по одному вопросу, на сей раз проявил удивительное единодушие по вопросу войны со шведами. Сейм потребовал от Августа немедленно прекратить военные действия в Лифляндии и обнародовать результаты переговоров в Биржах. Августа назвали зачинщиков всякой смуты в республике, и открыто заявляли, что «более не считали себя связанными обязательствами с разбойником» из Саксонии. Воистину быть королём Польши в то время не было синекурой!

«Разбойник» неуклюже защищался, напоминая полякам, что в Лифляндии когда-то господствовала римско-католическая церковь, и принять её в лоно Польши – святая обязанность польской церкви. Слышали бы это лифляндские дворяне! И как, вероятно, возмущался Паткуль, услышав о такой аргументации короля!

Триумф Паткуля был недолговечен. Небо над горизонтом затягивалось тучами. Противники Паткуля отнюдь не успокоились и продолжали вынашивать планы его устранения. Не последнюю, если вообще не первую, роль в заговоре против ненавистного «выскочки» из Лифляндии играл всё тот же маркиз дю Эрон. Именно Паткуль приложил все усилия к тому, чтобы перечеркнуть планы Версаля в отношении короля Августа, поэтому посол считал его своим личным врагом. Не сидели сложа руки и шведские агенты. То, что не удалось сделать в Бирзене, решили повторить в Лейпциге.

Поскольку Август всё ещё нуждался в Паткуле как необходимом связующем звене с русским царём, свалить лифляндца традиционным методом, то есть, с помощью интриг и сплетен, вряд ли удастся. Но очернить его в глазах короля можно, только надобно было воспользоваться иными средствами. Почему бы не попытаться уничтожить Паткуля при помощи самого Паткуля? Он просто стал невыносим со своей открытой нетерпимостью, неуправляемой вспыльчивостью и гневливостью, безмерной надменностью по отношению к другим.

И если разобраться, то по существу такая оценка личности Паткуля имела под собой все основания – наследственные черты его характера уже давали о себе знать и ранее – недаром всё более отдалялся и охладевал Флемминг, демонстративно игнорировал услуги тайного советника Паткуля новый канцлер Фюрстенберг, а при дворе распускались всякие порочащие имя Паткуля слухи, в частности, называли все его далеко идущие планы химерой, а самого автора – искателем счастья и чинов, прожектёром-неудачником, который, предав шведского короля, может изменить и Августу.

Естественно, Паткуль почувствовал всю эту возню вокруг своей персоны и начал принимать свои контрмеры. Он добивается от Августа выпуска декрета, в котором король просит независимых юристов и экспертов страны оценить личность и поступки Паткуля, так «несправедливо осуждённого в шведском королевстве». Чтобы поддержать свой пошатнувшийся среди своих соплеменников и при европейских дворах авторитет, Паткуль организует публикацию т.н. дедукций, в которых известные юридические авторитеты, в том числе и Кристьян Томазиус, доказывают справедливость поступков бывшего подданного короля Швеции, объясняют его переход на службу к польскому королю и оправдывают борьбу за независимость Лифляндии. Дедукции распространяются по всей Европе и некоторые её экземпляры попадают даже в Швецию.

В брошюре «Основательная, но скромная дедукция невиновности Й.Р.Паткуля» бывший шведский подданный, оправдывая свой переход на службу от одного государя к другому, развивал революционные и далеко не безопасные для себя взгляды. Он, в частности, утверждал, что если монарх перестаёт заботиться о своём подданном, то подданный может считать себя вполне свободным по отношению к нему от всяких обязательств. Думается, что такой взгляд на вещи вряд ли был по душе королю Августу, и можно быть уверенным в том, что мимо злопамятного монарха этот пассаж не прошёл.

То, что потом произошло весной 1701 года, нам известно со слов самого Паткуля, в частности, из его дружеских писем к посланнику Моро. Противники Паткуля решили «зацепиться» за некоторые, ставшие их достоянием подробности его личной жизни. Заговорщикам стало известно, что Паткуль поддерживает близкие отношения с некоей француженкой – «маленькой конфиденткой», к которой «был не равнодушен и король». Сам Паткуль её имени не называет, а вычислить её из целого сонма наложниц короля Августа историкам пока не под силу. Наложницам самого «сильного» в сексуальном отношении короля, включая и дочерей Галлии, просто несть числа![42] Вероятно, Паткуль недаром называл свою подругу конфиденткой – скорее всего он сочетал приятное с полезным и получал через неё нужные сведения о короле и настроениях в его окружении. Августу было известно об ухаживании Паткуля за своей фавориткой, но король проявлял великодушие и даже использовал это обстоятельство для беззлобных шуток и подначиваний над ним.

Мина под Паткуля была заложена в Варшаве в период его отъезда в Лейпциг. Перед самым отъездом он обнаружил, что в его доме объявился новый сосед – некий бравый полковник Сен-Поль, адъютант Августа и французский подданный, за которым, по слухам, тянулся целый шлейф приключений и амурных похождений. Француз состоял какое-то время на датской службе, но был уволен оттуда за убийство на дуэли знатного датского дворянина. Из Дании Сен-Поль отправился в Венецию, но и там по каким-то причинам не ужился и вот теперь поступил на службу в саксонскую гвардию.

По своём прибытии в Варшаву Паткуль обнаружил, что бравый француз во всю начал ухаживать за его «маленькой конфиденткой». Поначалу Паткуль не обращал на это никакого внимания, хотя король ещё накануне его отъезда из Варшавы «дружески» предупредил о необычайной активности нового адъютанта. Но Паткуль настолько был уверен в своей подружке, что соперника в каком-то «адъютантишке» не почувствовал. Друзья Паткуля и в первую очередь граф Штраттман сразу почуяли недоброе и сказали Паткулю, что речь в данном случае идёт не о любовных играх, а о более серьёзных вещах. Всё поведение Сен-Поля свидетельствовало о том, что за его спиной стояли сильные покровители.

Когда Паткуль снова появился в доме, Сен-Поль только демонстративно усилил своё внимание к француженке. Это становилось уже несносным, и Паткуль пожаловался королю на неподобающее поведение его адъютанта. Август отделался шутками, восприняв всю историю как смешной любовный треугольник. Между тем настырные приставания полковника к «маленькой конфидентке» достигли такой степени дерзости, что она была не в силах им противостоять и обратилась за помощью к Паткулю.

Паткуль пришёл в ярость. Он распорядился вызвать обидчика к себе в канцелярию и на повышенных тонах отчитал его по всем правилам дворянского этикета. Как тот посмел выступать в роли соперника и вести себя по отношению к нему, Паткулю, таким неподобающим образом? Как мог он забыться, с кем имеет дело? Неужели полковник Сен-Поль возомнил себя равным ему, министру короля? Разумеется, о дуэли с ним не может быть и речи! Если полковник не прекратит своих домогательств к его знакомой и будет по-прежнему распускать о нём подлые слухи и злую клевету, то он узнает всю меру его гнева.

Темпераментная «проповедь» королевского министра никакого воздействия на полковника Сен-Поля не произвела – ещё одно доказательство того, что тот действовал строго по сценарию и что игра была ещё не закончена. Полковник продолжал вести себя вызывающе. Последняя его выходка состояла в том, что он на улице, во всеуслышание, стал громко издеваться над слугой Паткуля. И тут у королевского министра терпение лопнуло. Хам должен быть наказан!

Он приказал привести Сен-Поля к себе в дом и появился перед ним со шпагой в одной руке и с палкой – в другой. Он снова начал читать полковнику «мораль», постепенно распаляясь и давая волю своему необузданному темпераменту. Обозвав полковника подлецом, он подошёл к нему поближе, схватил его за грудки и начал изо всех сил трясти, так что у Сен-Поля лишь из стороны в сторону моталась голова. Но француз молчал, не выказывая никакого страха, и лишь надменно– вызывающе улыбался. Это уже было выше сил Паткуля: он ударил его несколько раз палкой, потом сбил с ног на пол и стал избивать уже плоской стороной шпаги. Лицо Сен-Поля обагрилось кровью.

Хорошо, что рядом оказался Флемминг. Саксонцу удалось вырвать из рук обезумевшего от гнева Паткуля шпагу, обхватить его обеими руками и бросить на стол. Это сразу привело Паткуля в чувство. Он крикнул избитому, что тот всё это заслужил, и пошёл из комнаты. Не сопротивлявшийся до сих пор Сен-Поль вдруг вскочил на ноги, схватил брошенную на пол шпагу Паткуля и бросился за ним вслед. Если бы опять не вмешался Флемминг, разоруживший француза, дело бы закончилось смертоубийством.

Полковник Сен-Поль отнюдь не был трусом, а по характеру нисколько не походил на флегматика. Оскорбление, нанесённое ему Паткулем, выдержать бы смог не всякий. А Сен-Поль выдержал. Вероятно, это стоило ему неимоверных усилий воли, но надо было до конца выполнять указания режиссёра. И королевский адъютант неплохо справился со своей ролью и ушёл за кулисы. На авансцену вышел то ли один из авторов, то ли дирижёров пьесы – маркиз Шарль дю Эрон собственной персоной! Он начал публично изливать своё возмущение по поводу «грубого обращения» с подданным его величества короля Франции (подданство которого не подтверждалось вот уже 20 лет!), он приказал принести пострадавшего полковника в свой дом и приставить к нему самых лучших врачей, он требовал наказания виновного и писал жалобы в Париж. Он проинформировал об инциденте профранцузскую партию при дворе Августа, которая на все голоса стала кричать: «Жестокость! Засада! Попытка убийства!» Обо всём, не щадя красок, доложили Августу. И только теперь Паткулю стало ясно, что всё было заранее инсценировано его врагами в окружении короля, а осведомлённый граф Штраттман сообщил, что дю Эрон уже выделил деньги для совершения покушения на Паткуля.

Паткуль пытался оправдаться перед королём, утверждая, что не нападал на Сен-Поля из-за угла, а разделался с ним открыто, при свидетелях, что француз имел возможность защищаться, но не воспользовался ею. Всё это подтвердил королю и Флемминг, но просить за Паткуля не стал. Король же дал указание Флеммингу, Паткулю и дю Эрону написать объяснения и передать их специальной комиссии, которая и должна была вынести своё суждение о случившемся.

Как разнились по своему содержанию указанные три отчёта! Паткуль в письме на имя Августа кратко и деловито изложил суть дела и попросил у короля защиты от происков врагов, которые использовали Сен-Поля как инструмент для достижения своих далеко идущих целей. Отчёт Флемминга выдержан в холодных беспристрастных тонах, он никого не осуждает и не оправдывает, а только излагает свою версию эпизода. Он опровергает измышления Сен-Поля, утверждавшего, что в его избиении принимали участие слуги Паткуля, и не забывает упомянуть о вероломном нападении француза на Паткуля в конце сцены, но не больше. Показания Сен-Поля изобилуют явными передержками и лживыми обвинениями. Он называет Паткуля убийцей, заманившего жертву в собственный дом, рассказывает о том, как прибежали слуги Паткуля и избили его до полусмерти и разбежались, оставив его лежать на полу.

Какое решение приняла комиссия, истории не известно: то ли она вынесла устный приговор, то ли письменный вердикт – если он существовал вообще – куда-то запропастился. В архивах МИД Франции сохранился экземпляр победной реляции дю Эрона, в которой посол докладывал Людовику ХIV, что «король Польши этот поступок сильно не одобрил и запретил ему (Паткулю) появляться при дворе. Для пользы вашего величества было бы вполне благоприятно, если бы этот князь (король Август) удалил его от себя вовсе».

Сам Паткуль решение Августа воспринял достаточно спокойно, полагая, что немилость короля скоро пройдёт. Но он ошибся: время шло, он много трудился на дипломатической ниве, по-прежнему держал все бразды правления в своих руках, но дело не двигалось с места. Для принятия решений нужно было согласие Августа, а король всё не вызывал своего тайного советника к себе. В конце концов, всё это стало надоедать Паткулю, и в начале июля он написал Моро, что заниматься политикой у него больше нет желания. Август, упавший с лошади и повредивший себе плечо, военными делами заниматься не хочет, и, вместо того чтобы отправиться в Лифляндию к войскам, поехал на воды лечиться.

Но уйти в отставку Паткуль не смог. В середине июля, поддавшись, наконец, на уговоры друзей, он превозмог своё упрямство и решил в присутствии короля дать полковнику Сен-Полю сатисфакцию. Чтобы пойти на такой шаг, Паткулю несомненно пришлось пережить моменты унижения, но он, во что бы то ни стало, хотел вернуться в политику, к делам правительства.

Дуэль состоялась 20 июля. Поскольку в Саксонии, как и во многих европейских странах, дуэли находились уже под запретом, пришлось выезжать в польскую Силезию. Согласно уговору, противники должны были сначала сойтись на шпагах, а потом, если схватка закончится безрезультатно, использовать пистолеты. Полковник Сен-Поль оказался великолепным рапиристом, к тому же он был намного подвижней, чем огрузневший тайный советник. В результате Паткуль получил одну рану в грудь, а другую – в живот, причём одна из них была настолько тяжёлой, что врачи выражали сомнение в выздоровлении раненого дуэлянта. Шведский комиссар в Данциге и французский посол в Варшаве дю Эрон не замедлили сообщить своим правительствам радостные известия по этому поводу.

Паткуля привезли в Варшаву, и он надолго отключился от всех дел вообще. А когда он выздоровел, то обнаружил, что король в услугах своего тайного советника больше не нуждается, а из окружения короля никто не хотел иметь с ним дела. К кому бы он ни обращался, в ответ демонстративно показывали спину. Враги неплохо поработали всё то время, которое Паткуль провёл в постели, и вполне преуспели в своих планах. Ко всему прочему, из Лифляндии поступили тревожные сведения, согласно которым Карл XII нанёс сокрушительное поражение саксонско-русской армии и занял половину Курляндии.

Пока была зима, шведы мирно пребывали со своим королём в северо-восточной Лифляндии на зимних квартирах. В феврале 1701 года они, вместе со всей Швецией, торжественно и шумно отметили свои блестящие молниеносные победы. Основной праздник проходил в Риге, где после богослужения весь гарнизон крепости выстроился на бастионах, а горожане в три ряда – на куртинах, после чего был дан беглый 12-кратный салют из 420 орудий, как бикфордов шнур пробежавший вокруг города и окутавший все окрестности дымом.

В начале мая Карл XII в сопровождении самых верных драбантов отправился под Дерпт, где произвёл смотр своим полкам. Там его ожидала отдохнувшая и хорошо вооружённая 18-тысячная армия. Ни одного наёмника среди офицеров и солдат в армии не было – все наёмники были востребованы начавшейся испанской войной. В этом и заключался секрет успеха шведской армии: начиная от короля и кончая последним солдатом, все были урождёнными шведами, воодушевлёнными лёгкими победами и уверенными в своём чуть ли не божественном предназначении служить своему храброму королю.

17 июня король со всеми силами двинулся под Ригу, где на южном берегу Двины их поджидала саксонско-русская армия под командованием старого фельдмаршала Адама Хейнриха Штайнау. Фельдмаршал, не имея представления, в каком месте шведы начнут переправу через реку, распылил наличные силы по широкому фронту, а потому не смог оказать им достойного сопротивления.

5 июля Карл XII, далеко оторвавшись от армии, прискакал под Ригу и вместе с генерал-губернатором Эриком Дальбергом и генерал-майором Магнусом Стюартом, руководившим год назад десантом под Копенгагеном, стали изучать диспозицию. Не мудрствуя лукаво, Карл XII 9 июля отдал приказ переправляться на другой берег прямо из-под стен Риги. Одновременно в лодки и на плоты сели около 7 тысяч солдат. Они быстро переправились через реку и стали закрепляться на другом берегу. Штайнау несколько раз контратаковал противника, но безуспешно. После ожесточённого многочасового боя саксонское войско не выдержало и обратилось в бегство, оставив на поле боя всю артиллерию и около 2 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Во время боя за Кобронские шканцы, обороняемые русским отрядом, был убит старый соперник Паткуля полковник Магнус фон Хельмерсон.

Король Август снова заёрзал, его военный пыл угас, и «жареный петух» опять стал «клевать» его в самое уязвимое место – честность. Вокруг него снова зашевелились сторонники мирной партии. Мир со Швецией не только ставил крест на амбициях Паткуля, но и представлял угрозу его личной безопасности. Он был всего-навсего лишь бесправным эмигрантом и в любой момент мог быть выдан на расправу шведским властям.

Чтобы «достучаться» до Карла ХII, Август пошёл на беспрецедентный шаг и выпустил на поле боя самое страшное оружие – свою любовницу Аврору фон Кёнигсмарк. Выбор Авроры был неплохим, ко всем её внешним качествам добавлялось ещё одно достоинство – её отец был шведским дворянином, и графиня имела определённое влияние и на шведские дела. Карл ХII не имел никаких формальных поводов, чтобы сердиться на неё или испытывать неприязнь. Когда-то графиня написала даже восторженный панегирик и посвятила его добродетельному шведскому королю:

Все боги, рассуждая о его деяньях,

Слагали в его честь чертоги славы.

Лишь Вакх с Венерою молчали.

Август и Аврора всё правильно рассчитали, но забыли про последнюю строчку этого панегирика: все Боги любили Карла ХII, и он отвечал им всем взаимностью, за исключением Вакха и Венеры.

Старания графа Пипера добиться для графини фон Кёнигсмарк аудиенции у короля прошли впустую. Карл наотрез отказался её видеть. Тогда графиня пошла на хитрость. Она подстерегла его во время охоты на узкой тропинке в полной уверенности, что тут уж ему от неё не уйти. Увидев короля, она вышла из кареты и бросилась к нему навстречу. Но и тут её постигло жесточайшее разочарование, охота на охотника опять сорвалась. Карл ХII не принадлежал к изящному саксонскому обществу и, завидев длинный пушистый подол графини, резко поклонился, дёрнул поводья и исчез. Вольтер потом напишет, что Карл никого в Европе не боялся, кроме графини фон Кёнигсмарк. Главное оружие Августа дало осечку. Карл отлично знал, каким способом графиня добилась своего положения, и она внушала ему только отвращение. В гневе он даже как-то обозвал её грубым солдатским словом. К женщинам он был равнодушен, а женщин продажных презирал.

После битвы на Двине Карл XII, вопреки имевшимся планам и советам своих министров и генералов, решил идти не на Петра I, а на Августа Сильного. Он решил вторгнуться в Польшу и примерно наказать своего родственника за коварство. У короля Швеции возникла идея свергнуть саксонца с польского трона, посадить на него своего ставленника и только после этого сводить счёты с русским царём. Эта идея оказалась роковой для Швеции и самого короля: ему придётся долго гоняться за Августом по всей Польше, понадобятся неимоверные усилия для того, чтобы нанести поражение польско-саксонской армии, добиться, в конце концов, от Августа отречения от польского престола и сделать польским королём познаньского воеводу Станислава Лещинского. За это время Россия сумеет хорошо подготовиться к противостоянию со шведами и в 1708 году встретит армию Карла XII во всеоружии…

…Колебания короля Августа и обстановка в Польше несомненно не могла не удручать Паткуля. Всё чаще и чаще Паткуль обращал свои взоры на восток, к русскому царю. События развивались таким образом, что Россия могла оказаться единственной державой, достойно противостоявшей Швеции. Раз он перестал быть нужным Августу, то будет несомненно востребован Петром Первым. Царь как раз проводил реформу своей армии, и бывший шведский капитан мог оказаться ему весьма полезным. Он хорошо знал, что с учётом своего опыта и разносторонних способностей мог пригодиться Москве не только в военном деле – именно таких людей царь приглашал в Россию. Не вызывает сомнения, что ещё в Биржах Паткуль стал задумываться над своим будущим и не исключено, что «птенец» царя канцлер Ф. Головин уже тогда положил на него глаз.

Паткуль подал королю прошение об отставке, и Август немедленно его удовлетворил. Похоже, что король был рад избавиться от человека, втянувшего его в лифляндскую авантюру. Паткуль был удобным «мальчиком для битья», и на него можно было свалить все неудачи и ошибки. Прежде чем покинуть Варшаву, Паткуль нанёс визит царскому послу князю Григорию Долгорукову. С послом у него сложились добрые отношения, хотя общаться приходилось через переводчика. Паткуль при встрече с князем не стал сразу предлагать себя на русскую службу, а просто рассказал, что «устал от службы у Августа» и намеревается искать себе другое занятие. Умному этого полунамёка оказалось достаточно – князь Григорий тут же отправил Головину донесение о том, что Паткуль свободен.

Во второй половине сентября Паткуль уехал в Бреслау (Силезия) и на какое-то время затаился в этом городке, ограничив круг своего общения – исключительно заочного – лишь самыми верными и надёжными друзьями. На новом, переломном для себя этапе нужно было подумать и привести свои мысли в порядок. Думается, что это убежище было выбрано не без участия графа Х. Штраттмана – город находился на территории Австрийской империи, и Паткуль мог чувствовать себя там в относительной безопасности. Граф даже обратился к своему венскому начальству с просьбой оказать изгнаннику Паткулю протекцию, но никакой реакции из Вены не последовало. Судя по всему, императору было не до какого-то эмигранта – все его помыслы были связаны войной с Францией. Тогда Паткуль предпринял попытку повлиять на венский двор через влиятельного датского посла в Вене Кристофа Урбиха и попросил своего друга Моро в Копенгагене замолвить о нём – вероятно, у графа Ревентлова – слово. Чувствуется, что Антуан Моро не даром обретался при дворе датского короля, потому что слово было замолвлено, и к Урбиху в Вену поступило указание посодействовать в отношении Паткуля. К. Урбих взялся за дело с присущей ему честностью и обязательностью, и скоро на имя хауптмана города Бреслау из Вены поступило указание взять Йохана Рейнхольда Паткуля под особую защиту. Не нужно было иметь подданство и деньги – добрые друзья заменят и то и другое!

О. Шёгрен и некоторые шведские историки камня на камне не оставляют от личности Паткуля, представляя его как мелкого авантюриста, жалкого карьериста, отпетого негодяя и презренного изменника, преследовавшего только свои собственные интересы. Им явно изменяет чувство объективности. Защищая свою историю, оправдывая действия славного «солдатского» короля, они настолько увлекаются очернительством лифляндца, доставившего действительно много неприятностей их стране, что вызывают у их читателей законное подозрение. Действительно, если Паткуль был таким, как его описывают шведы, то как объяснить, что, находясь в эмиграции, ему удалось приобрести так много друзей и поклонников в самых высоких сферах Саксонии, Польши, Австрии, Дании, Пруссии, России и Голландии? Только ли благодаря своим грандиозным планам по сокрушению Швеции, которых самих по себе было достаточно, чтобы приобрести популярность и положение в некоторых заинтересованных странах? Или это был человек, преданный своей идее, человек, умеющий заразить ею других, то есть человек, обладающий способностью оказывать влияние на других? Ведь сколько людей попали под его непреодолимое обаяние – людей умных, влиятельных, образованных, оригинальных. Неужели ни один из них не распознал в нём авантюриста, пустозвона, жулика и проходимца?

Оставим на совести этих историков их личную неприязнь к Паткулю и отправимся вслед за ним в городок Бреслау. Паткуль сидел и, казалось, чего-то ждал. Он писал и получал многочисленные письма от своих друзей, но это был всего лишь фон для ожиданий чего-то более важного. Но шли дни, недели, и вокруг ничего не происходило. Побаливали раны, полученные на дуэли, нужно было отправиться на лечение в какой-нибудь курорт, но врачи не посоветовали – было уже слишком поздно. И он лечился, как мог, у местного лекаря, превозмогая боль, выходил иногда на прогулки.

И вдруг в один хмурый ноябрьский день из Варшавы пришло письмо от князя Григория! Долгорукий сообщал, что царь зовёт его к себе в Москву. Еле сдерживая охватившую его радость, Паткуль церемонно отвечает князю, что безмерно счастлив услышать о внимании царя к его персоне, и задаёт вопрос, на какое занятие и положение он может рассчитывать в России. Паткуль честолюбив и хотел бы не опускаться ниже того социального уровня, на который он вознёсся на службе у Августа. Г. Долгорукий успокаивает, что положение его будет не менее достойным и почётным, нежели у Августа, после чего переписка прекращается, а Паткуль начинает собираться в дальний путь.

В декабре Паткуль покинул Бреслау и по пути в Россию заехал в Варшаву. Здесь всё было по-старому, если не считать, что у Августа появилась новая «титульная» наложница, супруга польского дворянина Любомирская. Она блистала в обществе новыми ювелирными украшениями, о происхождении которых догадывались многие, и лишь Паткулю было известно, откуда король взял деньги на покупку ожерелий, колец и браслетов – из тех самых русских субсидий, выданных Петром на военные цели. Французские «субсидии» были давно потрачены.

Паткуль ещё не был формально принят на русскую службу, а уже начал работать на царя – он не хотел явиться к нему с пустыми руками. Спрятав гордыню в карман, Паткуль стал добиваться встречи со своим заклятым врагом дю Эроном. Согласно отчёту маркиза в Париж, ему пришлось уступить настойчивой просьбе бывшего советника и министра Августа и согласиться на тайную встречу с ним в нейтральном месте. Возможно, что на конспиративных условиях рандеву с французом настаивал сам Паткуль – обстановка за время его отсутствия в Варшаве изменилась. Проавстрийская партия при дворе короля одержала победу, и Август заключил с императором антифранцузский союз, пообещав предоставить в распоряжение австрийцев целый корпус своих войск. Можно было подумать, что саксонцам этот корпус был не нужен в Курляндии, где шведы наносили им одно поражение за другим и стояли на пороге Польши. Институт фавориток по сравнению с другими государственными институтами в политике Августа стоял на первом месте, и для его поддержания нужны были деньги. Большие деньги. Взять их было неоткуда, вот и продавался Август понарошку и взаправду то одному государству, то другому. Хорош был союзничек у Петра!

Пока Паткуль отсиживался в Бреслау, у него возникла идея подружить Петра с Людовиком ХIV. Он предложил дю Эрону план наказания морских держав – Англии и Голландии – за их попустительскую политику по отношению к Швеции. Для этого нужно было заключить между Россией и Францией торговый договор, способный подорвать всю восточную торговлю англичан и голландцев, которую они вели через Россию. Франция в лице Августа потеряла союзника, зато может приобрести его в лице России. По мнению Паткуля, присоединение Дании и Пруссии к войне против Швеции – вопрос времени. Для заключения франко-российского союза Париж должен будет направить в Москву своего посла. Паткуль намекнул, что со своей стороны он окажет французам всемерную поддержку.

Трудно сказать, насколько реален и полезен для России был этот проект, который будущий помощник царя стал продвигать самостоятельно, без согласования с Москвой. Французы отнеслись к нему довольно скептически, но не потому что он был плох, а потому что заподозрили в этом деле подвох. Ведь им хорошо было известно, что Паткуль до недавнего времени активно поддерживал проавстрийскую партию.

В феврале 1702 года Паткуль выехал в Москву. С этого момента он предоставил в распоряжение царя свой талант, своё перо и шпагу. «Теперь, даже при наличии доброй воли, вряд ли можно рассматривать его как борца за свободу своей родины и привилегии лифляндского дворянства», – пишет Х. Хорнборг, – «Договор, заключённый с королём Августом, утратил своё значение, идея Лифляндского герцогства под скипетром последнего навсегда провалилась, и теперь Паткулем владела лишь одна идея – любыми средствами уничтожить Швецию – не важно, как и с помощью кого».

Мы не собираемся оправдывать или обвинять Паткуля в том, что случилось. Жизнь поставила его перед выбором, и он сделал его в полной уверенности, что другого для него было не дано. После краха идеи, которой он был одержим все эти годы, можно было сдаться, признать своё поражение и уйти в сторону. Но не таков был Паткуль. Сдаваться, подчиняться внешним обстоятельствам было не в его характере – он считал это позором. И он снова сделал свой выбор, чтобы оставаться самим собой.

На службе у его царского величества

Паткуль добрался до Москвы лишь в начале апреля. В Москве, к своему большому разочарованию, он узнал, что его друг датский посол П. Хейнс по просьбе Петра отъехал для консультаций в Данию. Паткуль рассчитывал, что датчанин поможет ему сориентироваться в чужой столице, которую он совершенно не знал. К тому же сразу возникали проблемы в общении с москвичами, а беседы через переводчика лишали Паткуля возможности напрямую использовать своё главное оружие – личный шарм. Но нужно было привыкать и к этому, к тому же Паткуль не рассчитывал надолго задерживаться в России, а хотел, получив от царя какое-нибудь важное задание, вернуться в Европу.

Сразу по приезде Паткуль был представлен царю, но не в официальных апартаментах, а в доме у А. Меньшикова. Приём был неформальным и дружеским – ведь Пётр и Паткуль до этого уже встречались дважды. Беседу, вероятно, переводил П. Шафиров. Посланник Пруссии в Москве Й. Г.Кайзерлинг некоторое время спустя докладывал в Берлин, что «его царское величество приняло Паткуля хорошо. Ему даже для жилья был предоставлен дворец покойного генерала Лефорта»[43]. Это было и почётно, и удобно: ведь дворец располагался в Немецкой слободе, в которой жили иностранцы и в котором Паткуль, в отличие от Посольского двора, мог свободно передвигаться.

К сожалению, следов пребывания Паткуля в Москве сохранилось мало. Что он делал в Москве, какие впечатления получил от новой жизни, с кем общался в свободное время, мы не знаем. Да и было ли у него свободное время? Судя по всему, Паткуль общался в основном с помощниками царя Петра – в первую очередь с канцлером Ф.А.Головиным и с некоторыми иностранными послами в России. Как и ожидалось, Пётр поручил ему важный и трудный участок работы – содействие в реформе армии. Возможно, что Паткуль на первых порах был несколько разочарован – ведь он считал себя в первую очередь политиком. Но нельзя забывать, что армейские проблемы волновали тогда царя в первую очередь, а он знал, что Паткуль в своё время служил в шведской армии, и его советы были весьма и весьма ценными.

О. Шёгрен преувеличивает, приписывая Паткулю всю заслугу в том, что армия Петра полностью была реформирована на шведский образец. Паткуль пробыл в России не так уж много времени, чтобы в одиночку справиться с этой грандиозной задачей. Но известно, что за выполнение поручения Петра он взялся с большим прилежанием и со всей тщательностью своего характера.

Пётр предложил Паткулю написать записку, в которой тот должен был сообщить о своих познаниях и опыте. Записка сохранилась в государственном архиве России, и мы имеем полное представление о том, что изложил в ней наш лифляндец. Паткуль не стал подлаживаться под знатока любимого детища Петра – флота – и прямо написал, что в этом деле он ничего не понимает. Немного он смыслил и в артиллерии и кавалерии. Зато он мог бы оказаться полезным по пехотной части, а также разбирался в математике, в крепостном и инженерном деле. Далее он развивает идею о реорганизации русской армии и высказывает конкретные соображения: российское войско никогда не придёт в совершенство, если не обзаведётся хорошими офицерами. Это главное. На первых порах нужно приобрести знающих и толковых генералов, они, по мнению Паткуля, должны подобрать к себе в дивизии и полки толковых полковников, а полковники уже должны отобрать себе средних и младших офицеров. Главный источник пополнения офицерского корпуса русской армии Паткуль видит в загранице. В конце он пишет, что никакого титула от царя не требует, но если Пётр будет на этом настаивать, то он хотел бы получить звание генерал-лейтенанта и директора всех крепостей России. Что касается денежного содержания, то он удовлетворится суммой, которую получал в Польше у Августа – 8 тысяч талеров.

Царь внял соображениям Паткуля и задумал широкую программу вербовки в Европе высших армейских офицеров, для управления делами которых создавался т.н. кригсрат – военный совет. Паткуль должен был выполнять функцию главного военного комиссара Петра в Европе и отвечать за вербовку и направление в Россию военных специалистов.

При острой нехватке квалифицированных кадров Пётр нашёл Паткулю применение в самых неожиданных сферах. По мнению австрийского дипломата Плейера, находившегося в тот момент в Москве, скоро не осталось ни одной области, в которой Пётр или Головин не пользовались бы услугами и советами Паткуля. Его привлекали и к составлению справок о системе административного управления в Саксонии и Пруссии, и к организации садово-паркового дела, и к интендантству, и к учреждению типографий или портняжного дела. Судя по тому, что царь не только сохранял, но и всё более расточал свою благосклонность на Паткуля, можно заключить, что тот успешно справлялся со всеми его поручениями. Во время пребывания Паткуля в Москве имело место одно событие, почти не имеющее аналогов в отечественной российской истории: в знак особого расположения к нему 27 апреля на Кремлёвской площади палач сжёг на костре все документы и акты, в которых он обвинялся Стокгольмом. Один этот факт уже говорит о многом.

Во время пребывания в Москве Паткуль не упускал случая напомнить царю об обещании обращаться с ливонским населением с милосердием и вниманием. До него доходили слухи, что прежние договорённости царя с королём Августом на этот счёт постоянно нарушаются. Карл ХII, оставив в Лифляндии часть своих войск, с ударной армией обрушился сначала на Курляндию, а потом на Литву и Польшу. Курляндию король решил присоединить к Швеции, для чего стал вводить на её территории шведские законы и порядки. Курфюрст Фердинанд, невольный союзник Августа, получивший опереточный титул саксонского генералиссимуса, спасся бегством в Берлин. Воспользовавшись тем, что Карл ХII ушёл из Ливонии, Пётр приказал Б.П.Шереметеву начать там военные действия и не давать покоя шведам. Шереметеву противостояли 25 тысяч регулярных войск и 8 тысяч т.н. милиции – достаточно крупные силы, если исходить из наличных сил и средств тогдашней Швеции (у Шереметева было всего лишь 10 тысяч). Но странным образом все шведские части были разрознены, разбросаны по гарнизонам и не были объединены общим командованием, включая отряд Шлиппенбаха в восточной части Ливонии, Хастфера[44] – под Нарвой и Крунхъюрта – в Ингерманландии. Это был явный просчёт самоуверенного «любовника бранной славы» короля Карла ХII. Русское войско могло теперь «щипать» шведов по одиночке, что и успешно стал делать граф Шереметев. Потерпев поражения от Шлиппенбаха под м. Рауге, Шереметев отступил к Пскову, собрался с силами и в рождественские праздники 1701 года разбил Шлиппенбаха под Эрестфером, взяв 350 пленных[45].

Вторгшиеся в сентябре 1701 года на территорию провинции русские войска, в первую очередь казаки и татары, обращались с гражданским населением жестоко и без разбора. Отмечались случаи увода в плен женщин, детей и не воюющих мужчин. Жёны лифляндских, финских и шведских дворян стали продаваться внутри России по 4—5 рублей как прислуга для русских помещиков[46]. Занятые населённые пункты подвергались сожжению, ограблению и полному уничтожению. Паткуль указывал царю, что такое отношение к коренным жителям страны не в интересах русских. Но пока у царя не было планов о присоединении Лифляндии к России, нужно было лишить шведов базы снабжения в провинции, и изменить положение к лучшему не представлялось возможным. Война в те времена велась (впрочем, и в наши времена по-прежнему ведётся) без всякой оглядки на гражданское население, и все армии вели себя на чужих территориях одинаково.

До сведения Паткуля дошла информация о том, что одна из представительниц семейства фон Фитингхофов уведена русскими в плен и продана в служанки какому-то дворянину. Он немедленно обратился к царю с просьбой помочь разыскать свою родственницу. Молодую девушку нашли на Украине. Освободили её и отпустили домой лишь к маю следующего года, когда Паткуля уже не было в России.

В конце мая 1702 года Паткуль стал готовиться к выезду в Польшу и Германию в качестве генерального комиссара Петра с самыми широкими полномочиями вербовать и посылать в Россию офицеров и генералов, способных завершить начатые в армии преобразования. Прежде чем уехать из России, Паткуль успел закончить работу над новым пропагандистским памфлетом «Эхо или справедливая кара» – ответ на шведские клеветнические брошюры и памфлеты, распространяемые по Европе. За теоретической частью памфлета, в которой Паткуль излагает свой взгляд на государство, следуют объяснения его собственных поступков и действий, направленных на защиту родины и земляков, и суровая критика Э. Дальберга, «тирана» и «злого гения» Лифляндии. Памфлет заканчивается утверждениями о законном праве Августа на Лифляндию – скрытое напоминание царю Петру о том, что Россия на неё претендовать не может. Памфлет попал в Швецию, где он был торжественно сожжён в Стокгольме.

С собой из Москвы Паткуль вёз манифест Петра с призывом ко всем желающим поступать на службу в царскую армию. На манифесте рядом с подписью царя стояла подпись Генерального Уполномоченного и Комиссара Йохана Рейнхольда фон Паткуля. Манифест обещал иностранцам выгодные материальные условия, включая подъёмные деньги и хорошее жалованье.

Забегая вперёд, скажем, что ни одно другое поручение царя не стоило ему стольких неприятностей, угроз и склок, как это. Сам по себе наём офицеров в иностранные армии в те времена в Европе не представлял собой ничего необычного. Но в Европе шла война за испанское наследство, все лучшие офицеры и генералы были востребованы армиями воюющих государств, и Паткуль отлично понимал, что по манифесту царя к нему попадут не самые лучшие кандидаты как с точки зрения профессиональных, так и моральных качеств. Но претензии к генеральному комиссару предъявлял не только царь, но и сами наёмники, потому что «птенцы Петровы» не всегда точно соблюдали обещанные для них условия. Жалобы на нарушение контрактных условий попадали опять же к генеральному комиссару Паткулю – под манифестом стояла его подпись, не пойдёт же какой-нибудь обманутый с жалобой к царю. Некоторые недовольные наёмники, возвратившись домой, публиковали разоблачающие памфлеты, в которых Паткуля клеймили позором, называли обманщиком, казнокрадом, проходимцем и другими далеко не лестными именами.

Москву Паткуль покидал без сожаления – слишком чужой и мрачной показалась ему русская столица после Европы. К тому же П. Хейнс всё ещё находился в Дании, с прусским послом Кайзерлингом на почве взаимного недоверия сойтись не удалось, а с русскими общение было затруднено из-за незнания русского языка. А царь? Мы знаем, что Пётр высоко ценил Паткуля как специалиста, а как он относился к нему чисто по-человечески? – задаёт вопрос Е. Эрдманн и не находит на него ответа. Потому что такого понятия, как внимательного, чисто человеческого отношения к подданным, у монархов восемнадцатого века просто не существовало. Для царя Петра всяк человек был хорош, который хорошо исполнял своё дело и верно служил ему и государству. Этого было достаточно. В личные дела своих подданных Пётр не вмешивался, кроме тех случаев, когда его об этом просили, например, выполнить роль свата или посаженного и крёстного отца на свадьбе и крестинах. А в остальных случаях это была безликая масса, призванная беспрекословно исполнять его царские замыслы.

Сам Паткуль чрезвычайно высоко ценил Петра и старался служить ему верой и правдой – так, как это умели делать прибалтийские немцы. Их разделял лишь один пункт, по которому они расходились – судьба Лифляндии, но Паткуль с уважением относился к мнению царя и старался пореже раздражать его своими напоминаниями о ней. Все заботы по этому поводу Паткуль будет поверять канцлеру Головину.

Путь Паткуля проходил через Киев, Яссы и Лемберг (Львов) в Краков, где в это время находилась штаб-квартира Августа. Пока он жил в Москве, в Польше произошли большие перемены. Карл ХII, вступив в польскую Литву, разбудил спящего медведя: Польша формально всё ещё находилась в состоянии мира со Швецией, и вот теперь на их землю пришёл чужой король и хочет без их согласия менять порядки. Такого в Речи Посполитой допустить не могли, даже если шведы задумали прогнать с польского трона ненавистного Августа и посадить кого-то другого! И часть шляхты вместе с регулярным – коронным – войском объединилась вокруг Августа. То, что долго не удавалось сделать ни Паткулю, ни Августу, ни Петру, сделал Карл ХII, который уже занял Варшаву, а оттуда двинулся за бежавшим Августом на Краков.

9 июля в местечке Клишов, в 9 верстах от Кракова оба войска изготовились к бою. У Августа было 16 тысяч саксонских и 8 тысяч польских солдат, в то время как у шведов было ровно в два раза меньше. В первый раз за всю войну Паткуль и король Август могли невооружённым взглядом рассмотреть гарцующего на коне шведского короля.

Польско-саксонское войско с трёх сторон охватило шведское, но благодаря стойкости и маневренности последним, после ожесточённой схватки, удалось разбить противника и обратить его в бегство. Сначала дрогнула на правом фланге польская конница, за ними на левом фланге последовали саксонцы, центр остался неприкрытым, и это определило исход битвы. Август потерял около 2 тысяч убитыми и ранеными и столько же пленными. Перед отступавшими было болото, и тот, кто не утонул в нём, был либо зарублен шведской кавалерией, либо попал в плен. Август потерял всю артиллерию и обоз, включая военную казну.

Паткуль спасался бегством вместе со всеми, но заблудился в лесу, попал в трясину, и если бы к нему во время не подоспел лейб-гвардеец Августа, то он бы погиб или попал в плен. Когда король прискакал в Краков, он обратился в магистрат за помощью – требовались деньги на то, чтобы хотя бы переодеть короля в приличное платье, но никто не хотел давать деньги «бесполезному» монарху. (Когда в город войдут шведы, краковцы как один выплатят Карлу ХII контрибуцию в размере 100 тысяч гульденов).

Добравшись до Кракова, Паткуль, не дожидаясь Августа, выехал в южную Польшу в район Сандомира, где скоро собрался польский Сейм, в результате длительных дебатов и колебаний принявший, наконец, формальное решение о войне с Польшей. Пощипанный под Клишовом Август тоже появился на съезде шляхты и обратился к ней с призывом сплотиться вокруг него. В это же время он написал Паткулю четыре примирительных письма, в которых жаловался на то, что все его бросили, что у него нет денег, и просил приехать. Паткуль поставил условие: он готов помочь королю, если тот уберёт из правительства великого канцлера Байхлингена. Это настолько шокировало Августа, что он окончательно удалил от себя Паткуля. Возмущён был поведением Паткуля и старый друг Я.Х.Флемминг, считавший, что подобный шантаж в такое тяжёлое для страны время был неуместным. Но Паткуль стоял на своём, ссылаясь на мнение царя, что, конечно же, соответствовало только настроениям и общим установкам Петра, никак не распространявшихся на конкретных министров своего союзника. Но Паткуль решил наказать Августа и сделал это без всяких колебаний. Впрочем, он участвовал в работе сейма в качестве «наблюдателя», активно действуя на пользу общего дела где словом, а где кошельком. Из его письма к царю явствует, что взятка «неподкупным» полякам обошлась русской казне всего в 7 тысяч талеров.

Решение сейма бороться « за свободу республики не на жизнь, а на смерть» не вдохновило Паткуля – он знал, что на поляков никакой надежды не было. Военное и политическое положение Августа было чрезвычайно слабым: Карл ХII уже искал кандидата на польский трон, а французский посол дю Эрон возобновил посреднические попытки заключить мир со шведами. Маркиз добился свидания с графом Пипером, главным советником короля Карла, но услышал от него, что король ускакал под Краков, а без него он таких вопросов решать не может.

Как бы ни был плох Август как союзник, нужно было что-то предпринять для укрепления его шаткого положения. Худо-бедно, Саксония с Польшей отвлекали от России главные силы шведов и давали возможность царю добиваться успехов в Лифляндии и Ингерманландии и осуществлять строительство новой армии. Как мы уже сообщали выше, Август, исходя из чисто спекулятивных целей, заключил союз с императором Австрии, пообещав ему помочь войсками в войне с Францией. Любой союз – вещь обоюдная. Не был исключением в этом отношении и союз Дрездена с Веной. Теперь, когда Август потерпел от Карла сокрушительное поражение под Клишовом, император мог помочь ему хотя бы деньгами. И Паткуль отправился в Вену, благо вербовкой инженеров, мануфактурщиков и оружейников он с таким же успехом мог заниматься и в Австрии. Его нисколько не смущало то обстоятельство, что для выполнения своей миссии у него не было никаких верительных грамот и полномочий. У него был титул царского генерального комиссара, и Паткуль для выполнения своей миссии считал это вполне достаточным. Терять время на испрашивание у царя полномочий и аккредитивов было некогда. Быстрота и натиск! Натиск и решительность! Можно себе представить, какой плодотворный симбиоз дипломатии с военным искусством мог бы возникнуть, окажись в одной упряжке такие два человека, как Суворов и Паткуль!

17 августа 1702 года Паткуль инкогнито прибыл в Вену. Его сопровождал Хайнрих Хюйссен, надворный советник из Вальдека, с которым он познакомился в Швейцарии несколько лет тому назад и который теперь разъезжал по Европе и оказывал ему помощь в вербовке иностранных специалистов в Россию. Аккуратный и дисциплинированный, Паткуль не преминул доложить о своей миссии царю уже с места событий. Пётр действия Паткуля воспринял положительно. В качестве дополнительных «нагрузок» он получил от царя приказ продолжить переговоры с австрийцами об углублении оборонительного союза с Австрией от января 1702 года против турок, обсудить условия помолвки 12-летнего царевича Алексея с австрийской эрцгерцогиней и – ни много ни мало – добыть для Ф. Головина диплом графа. В Москве, очевидно, полагали, что дипломатические способности Паткуля были безграничными.

Паткуль снял комнаты в предместьях Вены и приступил к выполнению царских поручений. Время для переговоров с австрийцами было выбрано неудачно. Австрийцы терпели поражение в войне с французами, поэтому о каком-то углублении союза с Россией против Османской империи они в настоящее время и думать не могли. О браке с царевичем Алексеем Вена отделалась общими, ни к чему не обязывающими её ответами. Об официальной аудиенции у кайзера Леопольда I Паткуль не мог и помышлять, главное для него было добраться до вице-канцлера Кауница, ведавшего всеми внешними делами империи. В Вене находился царский посол Пётр Голицын, но он не пользовался при дворе императора достаточным авторитетом[47]. Вся надежда была на датского посла К. Урбиха, а дом П. Голицына использовался в качестве места проведения тайных встреч и переговоров.

Бедный Голицын, как видно из его отчётов царю, принял неожиданно появившегося Паткуля с должными уважением, вниманием и подобострастием. Он даже не удосужился поинтересоваться у генерального комиссара царя наличием соответствующих полномочий! Сказывались проклятое русское низкопоклонство перед иностранцами, нерешительность характера и отсутствие информации о реальном статусе генерального комиссара. Посол оказывал Паткулю всяческое содействие и был вынужден терпеть от него и высокомерный тон, и каждодневные поучения и унизительное положение постороннего наблюдателя – ведь Паткуль действовал самостоятельно и не посвящал его ни в какие дела.

К. Урбих, который скоро перейдёт на службу к русскому царю и которого позже станут называть вторым Паткулем, быстро нашёл общий язык с первым, и, не испрашивая инструкций из Копенгагена, начал действовать в его пользу. Кауниц «сидел» на солидном датском «пенсионе» и скоро согласился тайно встретиться с Паткулем. Тайно, потому что в Австрии начинали побаиваться безрассудного шведского короля, занявшего всю Польшу и в любой момент способного вторгнуться в австрийскую Силезию. Лучше было, чтобы до шведского посла в Вене не дошло, что Кауниц встречается со «шведским изменником» и представителем русского царя. Ф. Головину Паткуль отправил подробный отчёт, в котором не без хвастовства, в самых ярких красках, описал, как он с помощью датского посла вступил в тайный контакт с министрами кайзера и стал внушать им идею сохранения на польском троне короля Августа[48] и порочности сближения Австрии с агрессивной Швецией.

Идя на встречу с Паткулем, Кауниц, настоящий светский человек, бонвиван и кутила, тонкий ценитель всего изящного и вкусного, с высоким умным лбом, полными губами и настороженным выражением глаз, по выражению Е. Эрдманна, знал, чего хотел, но, прежде всего – чего не хотел. А не хотел он ещё одной войны, помимо французской. Вначале вице-канцлер решил прощупать Паткуля на его компетентность и завёл разговор о том, что король Карл, якобы, во что бы то ни стало желает заключить сепаратный мир с Августом и Петром, чтобы со всей силой обрушиться на оставшихся противников. Этот приём был, конечно, шит белыми нитками, но Паткуль не стал вступать с австрийцем в дискуссию, предоставляя ему возможность высказываться в подобном духе и далее. Австрия, продолжал Кауниц, не хочет обострять отношения со Швецией перед лицом такого грозного противника на её южном фланге, как Турция. Вот именно поэтому, вставил Паткуль, Россия и предлагает расширить и углубить антитурецкий оборонительный альянс с Австрией, который будет способствовать продолжению войны с коварными шведами, которые никогда не испытывали дружественных чувств к австрийской империи.

Аргументы Паткуля на Кауница не подействовали, вице-канцлер без всяких обоснований заявил, что союз с Москвой не возможен. Но Паткуль знал, откуда дует ветер и о причинах не спрашивал. Союза царя с кайзером не хотели Голландия и Англия, опасаясь усиления России на Балтийском море и не желая видеть у себя под боком мощного конкурента по торговле. Об этом Паткулю докладывал некоторое время тому назад один из его агентов из Голландии[49].

Беседа о родственных узах между царским и императорским дворами была такой же непродуктивной, как и первая тема, несмотря на то, что переговоры об этом велись давно и неоднократно. Австрийцы явно не выказывали никакой заинтересованности по этому вопросу, а чтобы не выглядеть непоследовательным, Кауниц свалил всю вину на русскую сторону, обвиняя её в несерьёзности замысла. Паткуль, оскорблённый такой наглостью, принялся было защищать честь царя, но вице-канцлер не захотел его слушать, пообещав проконсультироваться во всём с Леопольдом I. На этом первая тайная встреча Паткуля с Кауницем была закончена при явном преимуществе последнего. Создаётся впечатление, что Кауниц пошёл на неё, исходя из сугубо разведывательных целей: ему нужно было довести до сведения Москвы дезинформацию, а со своей стороны – получить сведения о настроениях и планах царя на ближайшее будущее.

Паткуля беседа с вице-канцлером побудила более внимательно вникнуть в положение Австрии, а когда он узнал, что империя переживает тяжёлые времена, прежде всего связанные с неудачными военными действиями против французов, он понял, что нужно действовать иначе. Он уже больше не настаивал на личной встрече с Кауницем и контакт с ним продолжил путём обмена письменной корреспонденцией. Поскольку Кауниц не отрицал обязательств Австрии по отношению к Августу, вытекающих из заключенного ранее договора, и даже предложил направить в Саксонию эксперта для изучения ситуации на месте, Паткуль не только согласился с этим предложением, но и взял на себя обязанность составить для этого эксперта подробную инструкцию.

Пока Кауниц проводил консультации, Паткуль на короткое время отлучился в Саксонию, где он сам либо Хюйсен встретился с дю Эроном и от имени царского правительства сделал ему сногсшибательные предложения: Россия предоставляет Франции казачье войско для нападения на австрийский тыл, в то время как Турция, получив от России заверения в мире, вторгается в австрийскую Венгрию и поддерживает там антиавстрийское восстание, возглавляемое Ференцем Ракоши. Франция должна «надавить» на османов с целью предоставления русским свободного прохода через Дарданеллы, и тогда царь отблагодарит французов посылкой своих войск в Италию. В случае необходимости Пётр может помочь Парижу и деньгами – в этом дю Эрон может не сомневаться, Паткуль собственными глазами видел несметные богатства Кремля.

Как ни странно, француз поверил всем этим россказням и принялся бомбить Версаль письмами, предлагая немедленно направить в Москву специального посла для переговоров с царём. Вряд ли Паткуль сам верил в то, что говорил дю Эрону. Несомненно одно: он всеми силами старался выслужиться перед Петром и не гнушался никакими средствами для достижения этой цели. Смысл несанкционированного Москвой демарша перед дю Эроном, по нашему мнению, заключался в том, чтобы оказать давление на несговорчивых австрийцев, с которыми Паткуль вёл переговоры в Вене. Возможно, он рассчитывал на то, что сведения о планах сближения Петра с Людовиком дойдут до Кауница и благоприятно повлияют на его позицию. Можно только удивляться изобретательности и неутомимости главного комиссара царя в Европе.

Когда Паткуль в конце августа вернулся в Вену, Кауниц был готов к продолжению второго тура переговоров. Первым вопросом обсуждался план оказания помощи королю Августу. По словам Паткуля, с учётом трудного положения Австрии, царь не ожидает от Вены каких-либо прямых наступательных действий – венскому двору достаточно будет предпринять дипломатические демарши в Дании и Пруссии, которые должны будут объявить войну шведам. Помощь Августу войсками со стороны Австрии в настоящий момент нереальна. Зато царь может предложить Австрии помощь вспомогательными войсками численностью до 60 тысяч человек или деньгами. Кауниц согласился с мнением генерального комиссара относительно возможности Австрии оказывать военную помощь Августу и проявил большой интерес к пассажу о посылке русских войск на войну с французами и о предоставлении кредитов. Очевидно, что Паткуль всего лишь пытался произвести на Кауница впечатление, используя слабое ориентирование вице-канцлера в обстановке внутри России. Знай Кауниц, в каком положении находилась Россия, напрягая все силы для войны со шведами, он бы не поверил заверениям Паткуля о том, что Москва располагала такими фантастическими финансовыми возможностями. Тем не менее, оба переговорщика пустились в обсуждение деталей: пути транспортировки русских солдат в Италию, их снабжение, должностной статус русских офицеров. При этом Паткуль высказал резкое несогласие с идеей Кауница подчинить русских офицеров австрийским:

– Это, мой дорогой Кауниц, царь никогда в жизни не допустит! – вскричал он патетически. Беседа принимала уже какой-то гротескный характер, в которой Паткуль исполнял роль Мюнхаузена, а прожжённый политик Кауниц – роль простака.

Впрочем, после вышеприведенного возражения Кауниц обсуждение темы быстро прекратил. Второй раунд переговоров бесспорно остался за царским генеральным комиссаром. В реляции к Ф. Головину Паткуль написал, что больше всего австрийцу понравилось предложение о русских деньгах. «Австрия сначала должна выполнить предварительные условия, а именно: побудить Данию и Пруссию к войне со шведами, а уж тогда думать о кредитах царя», – сухо и холодно сообщал он русскому канцлеру.

Паткуль, упоминая о расширении антишведского альянса, не мог не знать, что Дания уже выставила корпус своих войск в распоряжение Австрии и больше ни на какие военные авантюры пойти была не способна. Поэтому он даже и не пытался беседовать на эту тему с К. Урбихом. Зато Паткуль использовал свои контакты с прусским послом в Вене Кристьяном Бартольди и неоднократно приглашал его к себе на конспиративную квартиру, чтобы убедить его в необходимости оказания Августу хоть какой-нибудь помощи. К. Бартольди вяло защищался и говорил, что Берлин готов кое-что предпринять для спасения польского короля, но сначала должна проявить свою волю Вена. Так в чём же дело? – спрашивал Паткуль. – Почему же посол не изложит своё мнение императору Леопольду? Это не возможно, отвечал Бартольди, император не хочет его об этом слушать. Как? – удивился Паткуль. – Император не хочет выслушать прусского посла? Но ведь сам Кауниц пообещал ему, Паткулю, предоставить Бартольди аудиенцию у императора!

При этих словах, писал Паткуль Ф. Головину, «прусский посланник был просто сражён наповал». К. Бартольди ничего не было известно о контактах Паткуля с Кауницем. Ещё меньше он ожидал, что генеральный комиссар царя обладал таким влиянием при дворе австрийского кесаря.

Двери открыты, продолжал Паткуль блефовать и «убивать» пруссака, теперь всё будет зависеть от самого Бартольди. Он, Паткуль, уезжает из Вены, но надеется скоро услышать, как Берлин сообщит Вене о разрыве отношений со Стокгольмом. Бартольди не оставалось ничего другого, как сообщить о своей беседе с Паткулем в Берлин.

Паткуль уехал из Вены, и вернулся туда лишь в конце октября, чтобы снова встретиться с Кауницем. Вице-канцлер начал снова бубнить про «турецкую опасность». Паткуль заметил саркастически, что собеседник так часто упоминает о турецкой угрозе, что остаётся лишь втянуть в антитурецкий альянс всю Европу. Он поинтересовался, появлялся ли при дворе К. Бартольди и докладывал ли он общий план оказания содействия Августу. Появлялся, ответил Кауниц, но его предложение о разрыве со Швецией прозвучало так невнятно, что австрийцы были вынуждены отплатить ему той же монетой. Когда Паткуль удивлённо поднял брови, австриец поспешил добавить, что «нужно всё предоставить времени». В то время как на челе лифляндца стали собираться тучки, Кауниц осторожно разъяснял, что император не готов к участию в Северной войне, но может выступить в качестве посредника и гаранта. Когда складки между бровями Паткуля углубились, Кауниц поспешно добавил, что «посредничество будет официальным, но в тайне можно делать нечто другое». Паткуль слишком хорошо был знаком с такими «венскими деликатесами», а потому чётко и ясно заявил:

– Если никто не хочет помочь королю Августу, то его может бросить и царь!

Это было ошибкой Паткуля. Он рассчитывал, что такая угроза огорчит собеседника, но вместо этого услышал раздражённую реплику:

– Ах, да пусть он идёт к чёрту – мы хоть будем знать тогда, с кем имеем дело!

Этот эпизод произвёл на Паткуля неизгладимое впечатление. Он наяву убедился в том, куда, в какой тупик, со своей соглашательской позицией зашёл король Август. Венский двор перестал воспринимать его серьёзно в расчет – значит, такое же отношение к нему существовало и в других столицах. Все уже знали, что за спиной у Петра Август вынашивает планы сепаратного мира с Карлом ХII. Он доложил Головину, что кайзер Леопольд вряд ли воспримет известие о свержении Августа с энтузиазмом, но и не убудет убиваться при этом до смерти.

Перед отъездом из Вены Паткуль ещё раз пытался воздействовать на К. Бартольди, показывая ему несостоятельность посылки Пруссией к чёрту на рога (в Испанию!) своих войск, в то время как под боком у неё действует сильный и коварный враг. И чего добивается Пруссия, добиваясь для своего кронпринца женитьбы на сестре Карла ХII? Что станет с Курляндией, всегда тяготевшей к Пруссии? Если Фридрих I забыл, о чём он договорился с царём Петром в мае 1698 года в Йоханнисбурге, то царь может забрать обратно своё признание его королём! Последняя фраза привела прусского посла в неописуемый трепет, и он выразил надежду, что ничего подобного не произойдёт.

К сожалению, ни блеф, ни явная ложь, ни другие «дипломатические» ухищрения Паткуля[50] в Вене к каким-либо положительным результатам не привели. Паткуль уезжал из Вены с тяжёлым сердцем. Кауниц дал ему прощальную аудиенцию. Он много говорил о планах приезда царевича Алексея в Австрию и его воспитании венскими учителями, строил в отношении него матримониальные планы. Паткуль просил Кауница позаботиться об интересах России и побудить Пруссию и Данию к войне со Швецией, а Россия, со своей стороны, перед ним в долгу не останется. Кауниц воспринял это заявление как намёк на подачку[51]. Они расстались в полной уверенности, что ни та, ни другая сторона и пальцем не пошевелит, чтобы выполнит свои обещания перед другой.

Конечно, в своих дипломатических импровизациях Паткуль иногда ошибался, а политическое чутьё его не раз подводило. Он был человеком большой фантазии, а его поступками руководила изрядная доля авантюризма, которая зачастую уводила его слишком далеко от действительности. Но мы также видим, что к своим обязанностям он относился весьма добросовестно и ревностно, искренно желая помочь царю и повлиять на расстановку сил в Европе в благоприятном для России направлении. Энергия у него била ключом – ведь наряду с интенсивными переговорами с Кауницем в Вене он не забывал о своих обязанностях главного комиссара и успешно вербовал военных специалистов на службу в русской армии. Достаточно упомянуть, что ему удалось уговорить поступить на службу к царю фельдмаршала Георга Бенедикта Огильви и целый ряд других крупных военных чинов[52]. Посол П. Голицын едва не сорвал вербовку Огильви, присвоив на личные нужды 6.000 гульденов, полученные от Паткуля на оформление контракта с фельдмаршалом.

Пребывание в Вене ознаменовалось для Паткуля двумя неприятными эпизодами. Несмотря на принятые меры конспирации, о его пребывании стало известно шведам. Однажды его карета в сопровождении охраны промчалась по улицам австрийской столицы с такой помпой и грохотом, что на неё обратил внимание проезжавший навстречу шведский посол Страленхейм. Швед дал указание выяснить, что за знатная персона появилась в Вене, и узнал, что этим знатным лицом был шведский преступник Паткуль! Страленхейм обратился за разъяснениями к Кауницу, и тот, не моргнув глазом, сообщил шведу, что о Паткуле и слыхом не слыхивал и ни в каких отношениях с ним не состоит. Кауниц признался, правда, что кое-кто рассказывает о его появлении в Вене, но у австрийских властей нет никаких оснований доверять этим слухам.

Страленхейм был вынужден довольствоваться этими разъяснениями, но своим агентам в Австрии дал приказ найти и ликвидировать «негодяя». Но шведы снова опоздали: в конце ноября Паткуль под именем иностранного полковника незаметно исчез из Вены и выехал в Венгрию. Здесь к нему присоединился датский посол Хейнс, и они вместе через Будапешт и Киев отправились в Москву. Паткуль задним числом сделал в венский двор запрос о результатах расследований, предпринятых шведским послом, и получил ответ, что никаких оснований для беспокойства у царского посла быть не должно. Но Паткуль слишком хорошо знал цену подобным заверениям венских чиновников и сделал на будущее свои выводы.

Другой эпизод, более серьёзный и запутанный, имел место в середине октября и предшествовал столкновению Паткуля со Страленхеймом. Он вошёл в историю под названием «афера Кеттена».

Кеттен[53] был пастором принца Якоба Собесского, старшего сына последнего (перед Августом) короля Польши Яна Собесского. Якоб Собесский после смерти отца уединился со своей женой, австрийской принцессой, в её родовом имении Олау в Силезии и вёл там замкнутую жизнь, не вмешиваясь ни в какую политику. Поляки его не любили и как кандидата на трон никогда серьёзно не рассматривали. Карл XII, подыскивая замену для Августа на польском троне, на Якоба Собесского рассчитывал, тем более что принц вступил с шведским королём в переписку и давал ему «полезные советы» относительно того, как следовало обращаться с поляками. Более того, Собесский-старший даже пытался сосватать за шведского короля свою падчерицу.

По утверждению Е. Эрдманна, какие-то виды на принца Якоба имел его честолюбивый духовник пастор Кеттен. Накануне событий Х. Хюйссен, проезжая по делам через Олау, имел там беседу с Кеттеном и рассказал тому о «благоприятном отношении царя к принцу Собесскому». Судя по всему, Хюйссен сболтнул лишнее, в том числе выдал пастору венский адрес Паткуля. Скоро Паткулю от пастора поступило письмо, в котором духовник принца Якоба спрашивал, не хотел бы лифляндец приехать в Олау и лично засвидетельствовать расположение Петра к принцу в устной беседе. Между прочим, сообщал пастор, им известно о заинтересованности адресата получить от шведских властей амнистию, и выражал готовность посодействовать ему в этом.

Видно, в душе Паткуля всё ещё тлела искра надежды получить оправдательный приговор от шведского короля, и он быстро направил в Олау утвердительный ответ, сославшись, правда, на невозможность отлучиться из Вены. Вся переписка Паткуля с Кеттеном не сохранилась, но из тех писем, что хранятся в российском государственном архиве, явствует, что Кеттен сообщил далее Паткулю, что Карл ХII желал бы заключить с Петром I сепаратный мир. Посредником должен был выступить принц Собесский. Это был явный блеф: подобных намерений у шведского короля никогда не было.

Итак, писал Кеттен, если Паткулю удастся уговорить царя Петра хотя бы на приостановку военных действий в Прибалтике, король Карл готов его амнистировать. Попутно пастор, с учётом того, что брак царевича Алексея с австрийской эрцгерцогиней никак не склеивался, предлагал на роль невесты ту же самую падчерицу своего духовного сына. Всё это выглядело довольно подозрительно[54]. Спрашивается: неужели Карл ХII в такое серьёзное дело, как мир с царём Петром, решился посвятить неумелого и ни на что неспособного принца Собесского с его католическим духовником Кеттеном? Не похоже было и на то, что инициатива исходила от такого трезвого и умного политика, каким был граф Пипер. И мог ли Карл ХII в качестве посредника между царём и им использовать Паткуля – человека, которого в Швеции ненавидели и которому никогда не доверяли? Афера Кеттена смахивала на провокацию с целью либо заманить Паткуля в ловушку, либо дискредитировать его перед царём.

Но слово «амнистия» настолько затмило трезвый ум Паткуля, что он принял предложение Кеттена за чистую монету. Он даже забыл о том, что совсем недавно выступал за продолжение войны с королём Швеции – Швеции, которая лишила его состояния, отняла родину и приговорила к смерти. Возможно, он находился в состоянии депрессии после неудачных переговоров с Кауницем и Бартольди, возможно его мучила мысль о судьбе Лифляндии, подвергшейся жестокому обращению со стороны русских войск – возможно. Но всё равно поведение Паткуля во всём этом деле как-то странно и для него не типично.

Паткуль пишет ответное письмо пастору, приглашает его приехать в Вену и передать ему инструкции Карла ХII на ведение сепаратных переговоров с царём Петром и указ об амнистии (или хотя бы копию этого документа). Две недели спустя на конспиративной квартире Паткуля состоялись переговоры, но кто на них участвовал со стороны шведов, не известно. Достоверно известно, однако, что принц Собесский в эти дни находился в Вене. Участвовал ли принц сам в переговорах с Паткулем или послал вместо себя своего духовника, Паткуль не сообщает. Никаких упоминаний на этот счёт не содержится и в мемуарах Х. Хюйссена, которого Паткуль, проявляя осторожность, привлёк к переговорам и заставил вести протокол беседы.

Копию протокола Паткуль на следующий день отправил саксонскому послу А. Ваккербрату, а тот переправил его по назначению Августу с припиской, что Паткуль обязался вести переговоры со шведским королём с учётом интересов своего бывшего патрона. А. Ваккербрат писал Августу, что дрезденский двор в своё время несправедливо обошёлся с Паткулем, что тот пользуется доверием царя, и советовал Августу относиться к Паткулю с таким же доверием.

Перепиской А. Ваккербрата с Августом завладели саксонские враги Паткуля, включая бывшего канцлера Байхлингена, которые не поверили Ваккербрату и расценили это по-своему: Паткуль обманывает и царя Петра, и короля Августа. Афера Кеттена будет стоить Паткулю больших неприятностей в будущем.

Как развивалась бы «афера Кеттена» далее, предугадать трудно. Она оборвалась в связи с вынужденным отъездом нашего героя из Вены – ему надо было спасаться от преследований агентов шведского посла Страленхейма. Но и по пути в Москву Паткуль продолжал писать поляку инструкции о том, как с ним можно было связаться в русской столице и заверял, что он до конца выполнит свой долг перед русским царём и не причинит ущерба интересам шведского короля. Каким образом можно было совместить несовместимое, известно лишь самому Паткулю. «Паткуль не был гармоничной личностью, находящейся в равновесии», – пишет Е. Эрдманн, – «Когда чрезвычайная мера целеустремлённости и энергии… не приводила к успеху, тогда маятник мог качнуться в другую сторону, и он мог бросить всё, над чем работал годами. Его страстная, полная фантазии сущность бросалась тогда в противоположность тому, что ранее составляло смысл всей жизни». Что ж, этим можно объяснить многое в поведении Паткуля.

О. Шёгрен и Х. Хорнборг считают, что использование шведами принца Якоба Собесского и его духовника Кеттена (Кильтена) никаких иных целей не преследовало, кроме установления при посредничестве Паткуля контакта с царём. Паткулю, с их точки зрения, предоставлялась великолепная возможность заслужить у Карла ХII прощение за прошлые грехи, но он ею не воспользовался и тем самым обрёк себя на жестокую смерть. Е. Эрдманн, напротив, видит во всём этом лишь чей-то злой умысел, направленный на дискредитацию Паткуля либо на его физическое устранение.

Мы свою точку зрения высказали выше. Нужно признать, что тот, кто придумал «аферу Кеттена», был не лишён способности мыслить психологически точно и тонко, предугадывать реакцию объекта и рассчитывать как ход развития событий, так и моральные последствия участия в них Паткуля. Конечно, какое-то время Паткуль, «клюнув» на приманку, играл с мыслью получить желанную амнистию из рук Карла ХII, но, будучи человеком долга, скоро осознал, что это невозможно, потому что неизбежно вступит в противоречии с тем, чем занимался все эти годы. Ему было далеко не безразлично мнение тех, с кем он так долго и упорно шёл к своей цели. Подыграть шведам означало совершить предательство по отношению и к Августу, которого он фактически вовлёк в войну со шведами, по отношению к царю, на службе которого он в тот момент находился.

И в Москве пришло отрезвление. Паткуль посмотрел на весь эпизод совершенно другими глазами и ужаснулся. Всё было шито белыми нитками. За пастором Кеттеном стояли его враги то ли в Польше, то ли в стане короля Августа (если вся афера вообще не была подстроена шведами). Как хорошо, что А. Ваккербрат подстраховал его своими благожелательными заверениями перед саксонским двором!

Паткуль как в воду смотрел: королю Августу снова потребовались деньги, и он вслед за генеральным комиссаром и Хейнсом уже направил в Москву своего посла и генерал-адъютанта Йоста Фридриха фон Арнштедта. Послу вменялось в обязанность доложить Петру об «опасных махинациях» его главного комиссара, готового ради обеспечения личных интересов переметнуться к врагу. Фон Арнштедт должен был разоблачить Паткуля перед царём как недостойного интригана, лжеца и авантюриста.

К счастью для Паткуля, его положение при Петре не претерпело никаких изменений. Кажется, саксонский посол, подпав под влияние Паткуля, не выполнил поручение Августа, а самому Паткулю удалось оправдаться перед царём. Об этом косвенно свидетельствуют последующие события в Москве. Но история продолжает хранить молчание и об обстоятельствах планирования, и об истинных целях, и об авторах сценария «аферы Кеттена», равно как и о степени участия в ней нашего героя.

Й.Ф. фон Арнштедт появился в Москве раньше Паткуля – последний добрался до неё только в марте 1703 года. По поручению царя ему пришлось заезжать в Батурин и встречаться с гетманом Мазепой. На Украине под предводительством небезызвестного самостийника полковника Палея взбунтовались казаки и ополчились против «жидов и ляхов». Паткулю вместе с гетманом и польским военачальником Синявским пришлось вести переговоры о сдаче бунтовщиками Белой Церкви. По дороге тяжело заболел Хейнс, и Паткулю пришлось оставить его и добираться до русской столицы в одиночку.

Пётр собирался выехать под недавно завоёванный Нётеборг и успел вместе с Головиным накоротке встретиться с саксонским резидентом Кёнигсекком и только что прибывшим фон Арнштедтом. Последний доложил о просьбе Августа относительно новых денежных субсидий. Царю хорошо были известны причины денежных затруднений своего «друга» Августа, и он не скрывал своего раздражения. Поддерживать блеск «нищих» куртизанок короля у Петра не было ни малейшего желания. Й.Ф. фон Арнштедт был вынужден доложить Августу, что обстановка вокруг «финансовой просьбы» в Москве складывается не благоприятно.

Паткуль сразу попал с корабля на бал и принял самое деятельное участие в начавшихся переговорах. Он, к приятному удивлению саксонских дипломатов, самым настоятельным образом порекомендовал царю и его премьер-министру оказать польскому королю денежную помощь. «Только благодаря тайному советнику Паткулю царь изъявил теперь готовность оказать королю помощь деньгами и войском», — сообщил Ф. Головин Кёнигсекку и Арнштедту. У Арнштедта при этих словах отвисла челюсть, но у него хватило самообладания незамедлительно передать это радостное известие Августу.

В тот же день Пётр уехал в русский лагерь под Нётеборгом, будущим Шлиссельбургом, приказав обоим саксонским послам следовать за ним. Кёнигсекк и Арнштедт находились в затруднительном положении: они не могли ослушаться царя, но и боялись уезжать из Москвы, не оформив перевод денег Августу. И опять Паткуль пришёл им на помощь: он уговорил Головина оформить вексель без именного повеления Петра. Деньги в сумме 240 тысяч талеров были оформлены, и пунктуальный Арнштедт снова доложил об этом в Дрезден. Можно было себе представить, какую изумлённую мину скорчил при этом известии канцлер Байхлинген!

Урегулировав денежный – самый трудный – вопрос, Паткуль вместе с саксонцами выехал вслед за царём. Е. Эрдманн пишет, что спустя некоторое время Паткуль сообщил Арнштедту, что он доложил об «афере Кеттена» Петру и что царь похвалил его за верность. Определение «спустя некоторое время» можно с большой степенью уверенности отнести именно на этот период, когда Паткуль много и тесно общался с обоими послами Августа и особенно с Арнштедтом. Не исключено, что фон Арнштедт в благодарность за помощь, оказанную ему Паткулем во время трудных переговоров в Москве, отказался от мысли «закладывать» его перед царём. Впоследствии честный и благородный фон Арнштедт будет искренно пытаться помочь попавшему в беду Паткулю. Сам Паткуль, судя по всему, никаких предложений о мире со шведами царю или Головину не высказывал – время для этого было совершенно не подходящим. Русские войска успешно вытесняли шведов из Прибалтики и одерживали там одну победу за другой.

Из русского полевого лагеря на Неве Паткуль направил пространную объяснительную записку королю Августу, в которой он пытается оправдаться за участие в «афере Кеттена». Он утверждал, что пошёл на контакт с Кеттеном исключительно из рациональных соображений, имея в виду в первую очередь прошведские настроения австрийской императрицы и некоторой части министров венского двора. По этим причинам, писал Паткуль, он не отклонил предложения шведов с порога, а решил завязать с ними контакт, чтобы подробнее узнать об их происках. А в целом он никогда и в мыслях своих не имел оказывать какую бы то ни было помощь ненавистным шведам – он всегда будет верным слугой как царю, так и Августу, оказавшему и покровительство, и защиту в трудные для него годы.

Эти оправдания, на наш взгляд, лишь подтверждают предположения о том, что Паткуль в определённый момент всё-таки поддался на ловушку, расставленную шведами, и был близок к тому, чтобы превратиться в исполнителя их воли. Теперь, получив от царя прощение за участие в «афере», Паткуль «воспрянул духом» и «воспарил» к такой беспардонной лжи, каковой несомненно являлась упомянутая записка Августу. Им явно руководило желание очистить свою подмоченную репутацию и облегчить угрызения совести. Впрочем, не исключено что задним числом Паткуль искренно верил в собственную версию событий – это часто случается с людьми фанатичными и одержимыми. Но Август был проницательным и злопамятным пройдохой и конечно не поверил ни одному слову своего бывшего советника.

Во время поездки фон Арнштедт рассказал Паткулю о скандальном деле с французским послом дю Эроном. Пока Варшава была занята шведами, француз тесно сблизился с графом Пипером и возобновил свои интриги против Августа, агитируя польских панов выйти из войны на стороне саксонцев. Некоторое время спустя, когда польско-саксонское войско на короткое время выбило шведов из столицы, эти действия французского посла стали известны Августу, а потому, когда он снова был вынужден спешно оставить столицу шведам, он предложил дю Эрону следовать за ним. Француз проявил строптивость: он заявил, что, кроме Дрездена, он аккредитован ещё и в Польской республике, а потому из Варшавы уезжать не намерен. Это взбесило Августа настолько, что он приказал арестовать посла прямо на улице и доставить его в свой лагерь под Варшавой. В Париже это событие вызвало ответные меры – по приказу Людовика ХIV во Франции были арестованы несколько польских аристократов, но Августу было уже всё ни по чём: он приказал доставить дю Эрона к западной польской границе и выслать из страны. В январе 1703 года маркиз появился в Париже – его дипломатическая миссия бесславно закончилась.

Возможно, что известие об аресте французского дипломата и развеселило Паткуля и уж во всяком случае нисколько не насторожило. А между тем произвольное обращение саксонского двора с высокопоставленными дипломатами по прошествии двух лет сыграет в жизни Паткуля роковую роль.

Военно-дипломатическая деятельность Паткуля на русской службе между тем успешно продолжалась. Здесь, в непосредственной близости к своей родине, Паткуль, по выражению нашего известного романиста И. Лажечникова, работал рукой, сердцем и головой, чтобы сокрушить могущество Швеции. Писатель в своём романе «Последний новик», в целом придерживаясь исторической канвы, наделяет фигуру Паткуля чертами романтическими и героическими, которые в общем-то были не свойственны Паткулю, особенно в описываемый период времени. Паткуль И. Лажечникова предстаёт перед читателем этаким лифляндским Роб Роем[55], крепко державшим нити антишведского заговора, созревшего якобы в прорусских кругах лифляндского дворянства. Он выступает за присоединение Лифляндии к России, осуществляет рейды по шведским тылам и добывает ценную развединформацию для фельдмаршала Шереметева. Впрочем, не будем строго судить знаменитого романиста – он сам писал, что в историческом романе истина всегда должна уступать место поэзии, если первая мешает второй.

Вместе с тем, все биографы Паткуля подтверждают, что он не сидел в «обозе» царя Петра, сложа руки. Несомненно, он пытался воздействовать на русских военачальников, чтобы удержать их войска от излишних жестокостей в Лифляндии; он не отказывался от своей идеи передать Лифляндию под власть польского короля. Но он продолжал оказывать царю и его помощникам ценные услуги. К марту 1703 года, спустя несколько месяцев после падения Нётеборга и переименования его в Шлиссельбург, была завоёвана крепость Ниеншанц (Нюенсканс), и Пётр поручил военному совету, в том числе и Паткулю, проанализировать, чтó было целесообразней предпринять: укрепить дополнительно Ниеншанцы или выбрать для крепости другое место. Военный совет высказался в пользу второго варианта, и 16 мая на острове Ретусаари был заложен первый камень новой (будущей Петропавловской) крепости, выросшей потом в город Санкт-Петербург. Таким образом, Паткуль приложил свою руку и к основанию будущей столицы России.

Здесь, под Шлиссельбургом, Паткуль составил подробный отчёт для Головина о своей деятельности оберкригскомиссара, а 14 июня передал царю проект предложения об образовании более крупного альянса, направленного против Швеции. Стержневым моментом проекта был отрыв Пруссии от Швеции. Граф Пипер, однако, опередил Паткуля: в конце июля 1703 года между Пруссией и Швецией был заключён тайный союз, согласно которому Швеция признала за Фридрихом статус короля. Разгневанный Пётр хотел было арестовать прусского посланника Кайзерлинга и наказать служивших в русской армии прусских офицеров, но отсоветовал Паткуль.

Кипучая и деятельная натура Паткуля и здесь, в русском лагере на берегах Невы, нашла себе приключения. Некто фон Корнберг, иностранный офицер, сменивший несколько иностранных армий и поступивший на русскую службу не без помощи оберкригскомиссара царя, профессиональный проходимец и бретер, из-за своей некомпетентности разжалованный из генерал-лейтенантов в простого офицера, решил отмстить Паткулю, которого он считал виновного во всех своих бедах. С клеветническим доносом Корнберг обратился к царю, призывая его прогнать прочь «негодяя» Паткуля. Царь не внял советам Корнберга и рассказал обо всём Паткулю. Тот решил вызвать Корнберга на дуэль, царь разрешил дуэль, но без применения оружия – на кулаках. Паткуль согласился на этот необычный русско-английский вариант выяснения отношений и сделал противнику вызов, но жалкий трус Корнберг на «кулачки» не явился. Как-то проходя по лагерю, Паткуль обнаружил своего обидчика, подошёл к нему, дал пощёчину, а потом уже передал его на «обработку» своим ординарцам.

Вместе с Царём Паткуль принимал участие в боях на реке Сестре против шведских частей генерал Крунхъорта. Устрялов Н. Г. описывает эпизод, в котором Паткуль критикует царя за горячность и безответственность – не царское это дело водить в бой взводы и роты! Царь должен был беречь себя для государственных дел. Историк пишет, что Пётр этот упрёк принял благосклонно.

В этот период Паткуль должен был стать свидетелем одного удивительного и драматичного по своему содержанию эпизода. В марте, участвуя при спуске корабля в Шлиссельбурге и карабкаясь по каким-то мосткам, сорвался вниз и утонул вышеупомянутый саксонский резидент полковник Кёнигсекк. Царь приказал вытащить упавшего посланника из трясины, и когда его приказ был исполнен, обнаружилось, что Кёнигсекк был мёртв. Саксонец был уже оформлен на русскую службу, хотя и продолжал исполнять обязанности посланника Августа. Во избежание утечки информации Пётр дал указание, прежде чем определять труп в мертвецкую, обыскать все карманы погибшего и найденные бумаги передать в его распоряжение. Каково же было удивление Петра, когда среди бумаг Кёнигсекка было обнаружено любовное письмо… Анны Монс, старой любовницы Петра! Пётр был ошеломлён вероломностью немки, к которой он, как известно, питал искреннюю и долгую привязанность. Продолжая получать богатые подарки и приношения от Петра, начиная драгоценностями и кончая деревеньками с крепостными душами, «Монсиха» вступила в связь с саксонцем, причём последний, как явствовало из письма, имел по отношению к ней самые серьёзные намерения. Пётр приказал посадить Анну под домашний арест, строго запретив ей, под страхом смерти, покидать дом. В таком состоянии Монс пребывала несколько лет, пока её не освободил новый жених, прусский посланник Кайзерлинг, но это уже другая история.

Выезжая в Россию, Паткуль взял с собой Х. Хюйсена, который ввиду крушения планов воспитания царевича Алексея в Австрии, был рекомендован им в качестве хофмейстера царевича. Паткуль лично набросал план воспитания Алексея, который, по признанию Е. Эрдманна, даже с точки зрения человека ХХ века выглядел весьма современным. К сожалению, этому плану на практике не последовали, а жаль: случись иначе, царевич, возможно, пошёл бы другим путём и не кончил свою жизнь таким трагическим образом.

Доверие царя к Паткулю было в этот момент так велико, что Паткулю наконец-то удалось убрать с поста великого канцлера Саксонии ненавистного Байхлингена. Когда фон Арнштедт доложил Августу о том, каким большим влиянием Паткуль пользуется при дворе Петра, то король, во избежание трений с Москвой, должен был наконец-то не только расстаться со своим премьер-министром, но и отдать его под суд и посадить в крепость. Впрочем, это не прибавило королю любви к Паткулю, и он продолжал настраивать против него царя.

Но царь, как будто в ответ на инсинуации польского короля, ещё больше полюбил лифляндца. Он приготовил ему новое и ещё более ответственное задание – Паткулю вменялось начать переговоры с поляками с целью их официального присоединения к союзу против Швеции и заключить между ним и Августом новый официальный тройственный союз (Саксония, Польша и Россия). В выданном ему на руки царском рескрипте от 6 июля 1703 года говорилось, что Паткуль получает ранг чрезвычайного и полномочного посланника царя в Польше и Австрии, звание действительного тайного советника с годовым окладом 2 тысячи рублей, а также чин генерал-поручика от инфантерии со всеми вытекающими из него привилегиями и правами и титул наместника города Козельска! Особо оговаривалось, что Паткуль находится под защитой русского царя и что в случае мира со Швецией царь гарантирует Паткулю отмену смертного приговора, вынесенного ему шведскими властями. Примечательно, что в качестве дополнения к указанному документу Паткулю было предложено дать торжественную клятву впредь не умалчивать ни о чём, что могло бы повредить царскому делу. Уж не было ли это отголоском «аферы Кеттена»?

В конце июля Паткуль через Новгород выехал в Москву, а 8 (18) августа 1703 года покинул столицу России, чтобы уже никогда не увидеть ни царя Петра, ни Москву, ни её жителей.

Чрезвычайный и полномочный посол Петра

Облечённый высокими полномочиями царя, Паткуль ехал в Польшу, дабы, как писал ему в инструкциях Ф. Головин, «чего бы это ни стоило, не выпускать из рук ни короля Августа, ни польскую республику». Согласно инструкциям, Паткуль все свои действия должен был теперь согласовывать с послом в Варшаве князем Григорием Долгоруким – Москва на всякий случай подстраховывалась от излишней самостоятельности своего неуёмного оберкригскомиссара.

«Россия в последующий период времени благодаря умной, хитрой дипломатии совершила великое дело», – признаёт О. Шёгрен. – «Без всякого преувеличения можно сказать, что путеводителем, первопроходцем и прозорливцем этой дипломатии стал Паткуль. Благодаря ему русская государственность проникла в европейские кабинеты и с тех пор завоевала там себе более высокое место, нежели это мог предугадать сам учитель…» Для Паткуля, продолжает шведский историк, отныне существовали лишь интересы России, которые совпадали с его собственными. Никакими обязательствами по отношению к Августу он теперь связан не был, а как представитель дружественной страны не всегда становился на его сторону.

В Москве по отношению к польскому королю избрали теперь иную тактику – помогать, но осторожно, с разбором. Так Паткуль писал Ф. Головину из Польши, что посол Долгорукий всеми средствами старался не допустить примирения между Августом и примасом католической церкви, а если и таковое произойдёт, то надо представить это как заслугу царя. Пётр должен взять на себя общее посредничество между королём и недовольными поляками, но вести дело так, чтобы недоразумения между ними оставались до конца неурегулированными. Таким образом «король будет вынужден постоянно зависеть от царя, а у республики появится причина и повод опасаться сепаратного мира между Польшей и Швецией», добавлял он

Можно ли на самом деле сравнивать уровень, на котором пять лет тому назад находилось Великое посольство, с тем уровнем дипломатии, на который взошла Россия с помощью Паткуля и Головина? Боярско-приказная манера «прямолинейного» ведения дел так же отличалась от более гибкой дипломатии Петра, как арифметика от высшей математики.

Уже в день своего прибытия в только что занятую саксонско-польским войском Варшаву Паткуль нанёс визит королю Августу и вручил ему свои верительные грамоты. Несколькими часами раньше наместник короля князь Антон Эгон Фюрстенберг довёл до сведения нового царского посла заверения Августа в том, что его превосходительство может надеяться на безусловную и полную протекцию короля и его неусыпную заботу о его безопасности. Запомним эти уверения и посмотрим, чего они будут стоить через четыре года.

На аудиенции Август, скрипя зубами, был вынужден произнести несколько слов в осуждение Байхлингена, которого он обвинял в возникновении недоразумений в отношениях с Россией и которого теперь посадил в крепость Кёнигштайн. В адрес своих польских подданных король Август тёплых слов нашёл мало, и тут он был более искренним, нежели при характеристике бывшего канцлера. Польские магнаты, хоть и воевали со шведами, но тяготели к заключению мира и испытывали традиционное недоверие к России – тут ничего нового для Паткуля не было.

Паткуль привёз из Москвы радостные вести: царское обещание выплачивать Августу 300 тысяч рублей субсидий ежегодно и послать в Польшу вспомогательное войско численностью до 12 тысяч человек. За это Август должен был вести активные военные действия с Карлом ХII и не заключать с противником сепаратного мира. (Король именно в этот момент ожидал результатов новой попытки склонить шведов к миру. О. Шёгрен утверждает, что уже в это время Август пообещал Карлу XII выдать Паткуля). В окружении Августа лишь старый знакомец Кристоф фон Бозе, возглавлявший теперь военное ведомство, твёрдо держался курса на продолжение войны со шведами. Август узнал, что его субсидирование деньгами царя будет осуществляться под руководством и наблюдением Паткуля. Это была горькая пилюля для короля – он знал, что Паткуль транжирить деньги на любовниц ему не позволит!

Главным противником военной партии в Польше был кардинал Радзиевский. Примирение между ним и Августом на июньском съезде в Люблине было лишь поверхностным, поэтому Паткуль в первую очередь свои усилия направил на обработку кардинала. Он уговорил Петра направить Радзиевскому личное письмо, но большого эффекта на хитрого и коварного политика оно не возымело. Между тем, на Августа со всех сторон посыпались заманчивые предложения: Австрия, Голландий и Англия настойчиво предлагали ему посредничество в заключении мира со Швецией и союз против Франции. По-видимому, антифранцузский лагерь не столько нуждался в военном потенциале Саксонии и Польши, сколько в ослаблении Швеции и в первую очередь России.

Паткуль с Долгоруким находились в сложном положении и делали всё возможное, чтобы оправдать надежды царя Петра, а их голоса в целом хоре других – были услышаны Августом и поляками. Паткуль не терял надежды и писал царю, что «скоро мы увидим, кто из нас мастер играть». Под неослабным вниманием и контролем обоих русских послов Августу, наконец, с большим трудом удалось протащить в сейме план заключения союза Польши с Россией, Данией и Пруссией. Главным аргументом для поляков оказалось русское золото. Паткуль подкупил киевского воеводу и гетмана польского коронного войска Иеронима Любомирского, за которым последовали и другие «паны». Пришлось, однако, пойти на хитрость: истинный смысл союза с Россией полякам – по настоянию Паткуля – раскрыт не был. Общественности представили т.н. «симулированный» текст договора, в котором о наступательном характере союза не говорилось ни слова, субсидии были истолкованы как заём, а ввод русского корпуса в Польшу – как краткосрочный и случайный жест царя. На самом деле, Паткулем под суверенитет Польской республики была заложена долговременная мина, в конечном счёте, послужившая причиной её гибели.

В знак благодарности за оказанную помощь король подарил Паткулю серебряный сервиз стоимостью 10 тысяч талеров, но Паткуль наотрез отказался его принять, заявив, что царь вознаграждает за его службу таким образом, что принимать подарки у него нет необходимости. Этот выпад вряд ли способствовал улучшению и без того хрупких отношений посла с Августом, и король затаил на него лютую злобу. Правда, Паткуль поспешил принести королю извинения – он понимал, что отказ от подарка нарушал все принятые в дипломатии условности. Август, кажется, удовлетворился этими извинениями, но добавил, что «такое видит в первый раз в своей жизни». К. Бозе тоже выразил осуждение поступку своего друга:

– Если и в дальнейшем установится мода отказываться от подарков, то куда же пойдёт жизнь? – недоумённо спрашивал он Паткуля.

Паткуль оказал Августу ещё одну неоценимую услугу – он продлил ему пребывание на польском троне. В поисках кандидата на роль польского короля Карл ХII остановил свой выбор на принце Константине Собесском, брате принца Якоба. Выбор оказался удачным, Константин пользовался большой популярностью у поляков, и Константин, возможно, и занял бы место Августа, если бы не проявил бдительности Паткуль. По его совету отряд саксонских войск вторгся в Силезию и выкрал оттуда обоих братьев Собесских, которых Август распорядился посадить под домашний арест в крепость[56]. Ярость шведов не поддаётся описанию, но сделать они ничего не смогли. Австрийский император Леопольд I, которому принадлежала Силезия и на родственнице которого был женат Якоб Собесский, воспринял эпизод довольно флегматично. (Если у командира гитлеровского спецназа О. Скорцени и был учитель, то его наверняка звали Йоханом Рейнхольдом Паткулем).

Сам Паткуль жил в Варшаве в обстановке строгой секретности и конспирации, но, тем не менее, шведы дознались о его присутствии в польской столице и стали его преследовать. Паткуль постоянно менял место жительства и без вооружённой охраны в городе не показывался. Г. Долгорукий писал в Москву, что жизнь Паткуля находится в постоянной опасности. После похищения братьев Собесских Паткуль был вынужден вообще удалиться в Дрезден и сидеть под стражей дома.

Две недели спустя после заключения формального союза с Польской республикой шведы под Торном и Пультуском нанесли серьёзное поражение войскам Августа, в результате которого союзник Петра потерял почти всю свою пехоту. «Сильного» Августа снова нужно было поддерживать под ручки, и Паткуль в который раз пришёл ему на помощь. По его совету Август учредил военную кассу, в которой для продолжения войны накапливались и собственные средства, и русские субсидии. Кассой распоряжались совместно представитель России и представитель Саксонии – так было вернее. Август в этот период поручил Паткулю провести реформу саксонской администрации, включая военное министерство. У Паткуля развязывались руки для того, чтобы очистить саксонское правительство от противников продолжения войны со Швецией. Пётр I ограничил свободу действий своего посла в Варшаве, но тот сам нашёл себе дополнительное применение и самозабвенно помогал царю «выращивать овощи на чужом огороде».

К этому времени относится генеральный план военной кампании на следующий год, составленный военными советниками Августа при активном участии Паткуля. План был доложен царю. В преамбуле к плану Паткуль развивал идею о нанесении Карлу ХII сокрушительного поражения объединёнными усилиями союзных войск. Петру предлагалось «заморозить» свою активность в Прибалтике и обеспечить направление главного удара на шведскую армию в Польше. Паткуль полагал, что экономика Швеции уже не справлялась с напряжением, вызванным военными расходами, а человеческие ресурсы были на исходе. На одного шведского солдата в Польше приходилось два солдата Августа и Петра, поэтому Паткуль считал успех кампании обеспеченным.

Трудно сказать, насколько этот план был точен и реален с чисто военной точки зрения. На первый взгляд, он содержал вполне здравое зерно одним разом покончить с противником, крепко застрявшим со всей своей армией в Польше, но он вряд ли был приемлем для России. Паткуль, судя по всему, по-прежнему был озабочен перспективой подпадания Лифляндии под суверенитет России и не знал, что у Петра к этому времени уже созрел замысел прибрать её к своим рукам. Да и с какой стати царь должен был таскать каштаны из огня для такого ненадёжного союзника, каким оказался Август? Русские войска полностью овладели инициативой, наносили Шлиппенбаху и Крунхьорту одно поражение за другим, и полное завоевание Прибалтики уже было не за горами.

В Дрезден в начале 1704 года приехал новый датский посланник Томас Вильхельм фон Ессен и привёз весть о том, что Дания, возможно, скоро вступит в войну со Швецией. Копенгаген уполномочивал Ессена тайно вступить в контакт с Августом и начать переговоры о заключении тайного союза. Дания в этих целях заручилась военной поддержкой Голландии, пообещавшей задействовать свою эскадру численностью в 20 судов. На конспиративной встрече под Дрезденом Ессен, однако, дал понять Паткулю, что без денег царя из намеченного предприятия вряд ли что выйдет.

В Дрездене Паткуль активно занялся (в который раз!) обработкой Берлина, для чего вступил в контакт с главой внешнеполитического ведомства Пруссии Хейнрихом Рюдигером фон Ильгеном. Секретной службе Августа удалось перехватить шведскую дипломатическую почту, в которой Стокгольм выражал недовольство своим номинальным союзником Пруссией. Прусский король Фридрих I обвинялся (заметим, вполне справедливо) в «ловле рыбы в мутной воде» и в игнорировании союзнических обязательств. Естественно, Паткуль поспешил в Пруссию и не преминул довести там эти шведские оценки до сведения короля, надеясь вбить клин между Берлином и Стокгольмом. Напрасное дело! «Штучка в себе» Фридрих расточал во все стороны улыбки и комплименты, давал обещания и заверения, но был невозмутим и непоколебим в избранном курсе: лавировать, набирать очки и прихватывать всё, что плохо лежит. Для видимости Фридрих пообещал рассмотреть возможность присоединения к антишведскому лагерю, но при условии, если вступит в действие план об объединении войск Петра и Августа в Польше. О негативном отношении к этому плану России аккуратный Кайзерлинг должен был уже доложить королю, поэтому, давая подобное обещание, Фридрих I практически ничем не рисковал.

В это же время Паткуль приступил к развертыванию разведывательной деятельности в европейских столицах. Он давно мечтал насадить во всех крупных городах Европы своих агентов, которые бы снабжали царя полной и достоверной информацией о событиях в Европе. «Чрезвычайно важно», – писал он Головину, – «повсюду – в Вене, Гамбурге, Берлине, Лондоне, Гааге, Копенгагене и даже в Стокгольме заиметь настоящих добрых корреспондентов – людей, которые разбираются в делах, хорошо знают местность и население и имеют доступ к знаниям». Отдельных разведывательных служб тогда, кроме Англии, ни у одного государства практически не было, и разведка была естественным, если не основным занятием дипломатов. Дипломатия была неотделима от разведки, склонность к конспирации и секретам была врождённой чертой Паткуля, и он с удовольствием занялся организацией агентурной сети в Европе.

Паткуль хотел тесно связать Россию с Западом, но для этого не хватало настоящих кадров – с послами царя, не владеющими языками, «сварить кашу» было трудно. Все европейские дворы, сообщал он Головину, жалуются на то, что с русскими послами нельзя говорить доверительно, а только через переводчиков. Способный и умный посол в Варшаве князь Г. Долгорукий, не владевший иностранными языками, держал при себе переводчика, подданного императора Леопольда! Естественно, что каждый шаг России в Польше становился известным Кауницу. Паткуль предлагал канцлеру Головину взять на дипломатическую службу надёжных иностранцев, а в Гааге учредить пост Генерального уполномоченного (т.е. резидента), который бы руководил всей агентурной сетью в северной и западной Европе. Похоже, что Паткуль предлагал на этот пост себя, это была конкретная и интересная работа, отвечающая его характеру, темпераменту и наклонностям. Можно себе представить, каких высот этот человек достиг бы на разведывательном поприще, но этому не суждено было сбыться. Царь-новатор идею Паткуля одобрил и утвердил венским резидентом датчанина К. Урбиха, копенгагенским – Нейхаузена, а берлинским – фон Лита. Но дальше дело не пошло, и до конца эти планы Паткуля выполнены не были – скорее всего, из-за вечной русской проблемы – нехватки денег. А жаль!

С мая по июль 1704 года Паткуль пролежал на больничной койке – при верховой езде он задел ногой за дерево, нога опухла, началось воспаление, угрожавшее перейти в гангрену, и лишь к середине июля, после лечения в Карлсбаде, Паткуль пошёл на поправку. Пока он болел, Август потратил почти все русские субсидии – понятное дело – не в угоду Марсу, а Венере. На период болезни Паткуль передал их на хранение К. Бозе, и король буквально силой вырвал деньги из рук своего военного министра. Всё это не облегчало задачу Паткуля, а дополнительным тяжёлым бременем ложилось на его плечи. Всё чаще в письмах к друзьям он пишет о своей усталости от политики и желании уйти на покой в какой-нибудь Швейцарии. Необходимость соблюдать при плохой игре хорошую мину становилась обременительным занятием. Как официальный представитель царя, он уже не мог так беспрепятственно и свободно, как раньше, давать волю своим эмоциям. Нужно было, как ни в чём не бывало, продолжать контакты с Августом и его двором – такова была настоятельная государственная необходимость России. Сдерживаемые внутри злость, возмущение и гнев накапливались в организме и приводили к возникновению стрессовых ситуаций.

Но о стрессах тогда, естественно, ничего не знали. Из Карлсбада несколько оправившийся от болезни Паткуль отправился снова в Польшу, где готовилось новое крупное наступление против шведов, и оберкригскомиссар должен был заступить на должность главнокомандующего царскими вспомогательными войсками. Эти войска первоначально включали в себя 9.852 пехотинца (11 полков) и около 5 тысяч украинских казаков. Офицерский корпус составляли не только и не столько русские, сколько иностранцы. До Саксонии корпус вёл князь Дмитрий Голицын – по мнению Н.Г.Устрялова, человек умный, но со старыми понятиями. Корпус, наспех собранный из случайных, плохо обученных и слабо вооружённых солдат и офицеров, пришёл весьма поредевшим и потрёпанным: часть казаков по пути разбежалась, часть солдат заболела и умерла, так что пехотинцев осталось около 7, а казаков – около 3 тысяч.

В городке Сокале князь Дмитрий официально передал под начало Паткуля русский отряд, с которым у нового командира сразу начались проблемы. Русские офицеры отказывались подчиняться «немцу» и требовали оставить Д. Голицына своим командиром. Князь по приказу царя должен был заниматься интендантским обслуживанием корпуса, но, явно польщённый выбором офицеров, не принимал никаких мер по пресечению их претензий. При снабжении частей провиантом он отдавал преимущество частям, находящимся под командой русских офицеров, а запросы иностранных офицеров игнорировал, что тоже не способствовало укреплению дисциплины в корпусе. Паткуль слал царю жалобы на русских офицеров, не способных ни к командованию, ни к дисциплине, но жалобы до Петра либо не доходили, либо у царя до них не доходили руки. Впрочем, преобладание иностранных офицеров над русскими облегчало задачу Паткуля, но зато страдало взаимопонимание солдат с офицерами, не владевшими русским языком. Так с первых дней нахождения в Польше вокруг корпуса стала складываться нездоровая обстановка.

Больше всего проблем доставляли казаки, воспринимавшие войну как повод для личной поживы. Они так немилосердно грабили польские церкви, хутора и дома, что можно было подумать, что они находились не в гостях у союзников, а на отвоёванной у врага территории. (Впрочем, так оно, вероятно, и было: давала о себе знать старая неприязнь запорожцев к ненавистным ляхам). Паткуль почти уже уговорил царя вернуть командование над корпусом Д. Голицыну, но воспротивился Август: зачем ему был нужен непослушный корпус да ещё под началом русского генерала?

Возмущало Паткуля и царившее в корпусе казнокрадство, поощряемое самим Д. Голицыном. Выяснилось, что расчеты денежного содержания, продовольствия и амуниции намного превышали реальные потребности корпуса. Начальники специально завышали эти потребности, опуская разницу в собственный карман. Обычная практика тех времён! Когда Август потребовал переместить корпус согласно диспозиции под Краков, Д. Голицын намеренно задержал исполнение этого приказа, и в результате русским пришлось потом идти к намеченному месту ускоренным маршем, что при плохой подготовке превратилось в настоящее мучение для солдат. Паткуль, когда-то высокомерный барон и жестокосердный помещик, теперь несколько по-иному смотрел на нижестоящих по социальной лестнице и с сочувствием сообщал царю, как страдали во время марша его солдаты, оказавшиеся без обуви и в растрёпанных, расползшихся на куски мундирах (постарались птенцы Петра и нанятые ими купцы-суконщики!).

Естественно, военных подвигов от русского корпуса ждать было трудно. Очевидно, что всё те же «птенцы» Петра с преступной формальностью отнеслись к исполнению возложенных на них обязанностей и послали Августу то, что самим было негоже. Авторитет страны и страдания солдат и офицеров для многих из них были понятиями абстрактными. Паткуль всё это безобразие видел и старался хоть как-то облегчить положение корпуса и сделать его более-менее боеспособным.

Прибыв под Краков, Паткуль к своему возмущению обнаружил, что спешить и загонять своих солдат до полного бессилия было незачем – по неизвестным причинам король Август медлил и приказа на наступление на Варшаву не давал. Именно сейчас для союзников было очень важно одержать хотя бы какую ни на есть победу над шведами, потому что она могла резко изменить расстановку сил и побудить датчан и пруссаков присоединиться к альянсу. Паткуль не выдержал и дал волю своему возмущению. Датскому послу Ессену с трудом удалось помирить и «растащить в разные стороны» вдрызг рассорившихся короля и русского посла.

Наконец, в сентябре соединённое войско двинулось на Варшаву. Шведы, уйдя с армией на Лемберг (Львов), оставили там малочисленный гарнизон под командованием генерал-лейтенанта Арвида фон Хорна, который, быстро оценив обстановку не в свою пользу, после непродолжительных боёв быстро сдал столицу Августу. Паткуль с русским корпусом занял южный район Варшавы. Весь гарнизон во главе с комендантом крепости сдался в плен. Посаженный на польский трон шведский ставленник Станислав Лещинский спасся бегством в Эльбинг. Август с большим триумфом въехал в столицу и в отместку за тёплый приём, оказанный его сопернику Лещинскому, обложил варшавских жителей денежным штрафом в размере полумиллиона талеров. В случае неуплаты он пригрозил выпустить на улицы города своих солдат. Варшавяне предпочли грабежам штраф.

Паткуль получил приказ со своим русским отрядом двигаться на Познань. Там его ждал со своими частями генерал Йохан Матиас Шуленбург. Вместе им предстояло брать крепость у шведов. Предъявленный коменданту крепости полковнику Мардефельдту ультиматум о сдаче и начатая по всем правилам фортификационного искусства осада объединённому русско-саксонскому войску успеха не принесли. В течение нескольких недель союзники со всех сторон безуспешно атаковали город, но накануне решающего штурма от Августа пришёл приказ осаду прекратить и от Познани немедленно отступить. На помощь к Мардефельдту спешил отряд под командованием самого Карла ХII. Паткуль с пехотой, налегке, через прусскую территорию выступил ускоренным маршем под саксонский Нидерлаузитц. Кавалерия, артиллерия и обоз под началом полковника Гёртца должны были соединиться с армией Шуленбурга под Пунитцем, но по неизвестным причинам Гёртц приказа не выполнил и свой отряд к Шуленбургу не привёл.

Солнце склонялось к закату, когда Карл ХII всеми силами обрушился на армию Шуленбурга. Саксонцы возможно впервые за эту войну отчаянно и храбро защищались, и исход сражения долго оставался неопределённым. Глубокой ночью Шуленбургу удалось оторваться от противника и искусным маневром спасти свою армию и привести её к саксонской границе. Разозлившийся Карл, не обнаружив перед собой противника, отдал приказ атаковать появившийся в их поле зрения отряд Гёртца. Результаты короткой схватки были катастрофичными: большинство русских погибли или попали в плен, шведы захватили 11 пушек и большую часть обоза, включая денежную кассу с двухмесячным содержанием на 4 полка.

Паткуль был вне себя от злости на неповоротливого Гёртца. Полковник же сваливал всю вину за катастрофу на Паткуля. Саксонские военачальники в этом споре естественно взяли сторону Гёртца: Паткуль был главнокомандующим и нёс всю ответственность за вверенные ему части. Но Паткуль был слишком самолюбив и не терпел в свой адрес никакой критики – особенно со стороны саксонцев, своих недоброжелателей. Он, со своей стороны, обрушился на них с грубой критикой. Началась склока, в результате которой истина так и не прояснилась, а Паткуль нажил себе новых и непримиримых врагов в лице Гёртца и Шуленбурга.

Разместив поредевший корпус в Нидерлаузитце, Паткуль выехал в Берлин, но после поражения союзных войск под Пунитцем Пруссия и думать не хотела об открытии военных действий против шведов. Не помогали и заманчивые предложения раздела Польши, присоединения Курляндии, оказания помощи войсками и деньгами. К тому же в Берлине появился герцог Джон Черчилль Марлборо и дал понять пруссакам, что если они присоединятся к антишведскому альянсу, то немедленно будут наказаны морскими державами. В апреле 1704 года Англия и Голландия заключили со Швецией новый договор о нейтралитете, согласно которому морские державы брали на себя обязательство выступить против любого врага Карла ХII. Паткуль был вынужден вернуться в Дрезден с пустыми руками. В который раз он почувствовал усталость и высказал пожелание удалиться от всех дел: «Когда же я освобожусь из этой галеры!»

Для Паткуля начинались трудные времена. Дрезденский двор к нему был настроен враждебно. Слишком за многое он брался лично, и теперь его можно было обвинять во всех неудачах и бедах. Поражение под Пунитцем давало дополнительный повод для критики в адрес русского посла, оказавшегося «бездарным» военачальником. Сдерживаемая до поры до времени неприязнь Августа против «лифляндца» стала теперь открыто выплёскиваться на поверхность. Паткуль, со своей стороны, не переставал критиковать саксонцев и самого короля за медлительность, безынициативность и нежелание по-настоящему взяться за дело. Скоро обнаружилось, что саксонцы внедрили в его окружение своего агента и тайно перехватывали его корреспонденцию. Нужно было признать, что тайное дело в Саксонии было поставлено неплохо.

К концу 1704 года обстановка вокруг Паткуля чрезвычайно осложнилась, хотя под защитой царя он продолжал чувствовать себя в безопасности и не обращать внимание на козни врагов. Несмотря на свой ум и проницательность, Паткуль был слишком самоуверен и самолюбив, а потому не мог признать и проанализировать свои ошибки, что помешало ему вовремя и реально оценить надвигавшуюся угрозу. С другой стороны, Паткуль стоял перед непосильной задачей: заставить Августа вращать колесо войны и не давать ему транжирить деньги на развлечения. Хоть он и контролировал теперь кошелёк царя, но держать его постоянно закрытым не мог, потому что капризный Август то и дело угрожал сойти с тропы войны[57]. Паткуль уже испробовал все средства для «урезонивания» ветреного союзника, включая и любовниц короля. В этих целях он поочерёдно вступал в контакт то с графиней Августой фон Кёнигсмарк[58], то с графинями Любомирской и Козел, поднося им дорогие подарки и регулярно отчитываясь о них перед царём.

Настоящей, бескорыстной благосклонностью Паткуль пользовался лишь у матери Августа, вдовы-курфюрстины Анны Софии и даже состоял членом её собственного маленького двора. Вдова, воспитанная в строгих лютеранских нравах, вела скромную, уединённую жизнь и, не одобряя разгульных наклонностей своего сына, выказывала горячую привязанность к Паткулю. Естественно, Паткуль пытался оказывать влияние на сына через мать, но Август редко прислушивался к советам родительницы и всё больше подпадал под влияние бездарного канцлера Пфлюгка, князя-сладострастника А.Э. фон Фюрстенберга, врождённого интригана тайного советника Адольфа Магнуса фон Хойма, супруга графини Козел и личного референта Георга Эрнста фон Пфингстена – прожженных мошенников, профессиональных лизоблюдов и лишённых всяких моральных принципов царедворцев. Эти главные советчики короля всеми фибрами своей души ненавидели Паткуля, при удобном случае вставляли ему палки в колёса и ежечасно, ежеминутно настраивали против него короля. Я.Х.Флемминг к этому времени несколько утратил всё своё влияние на Августа и совершенно охладел к бывшему другу из Лифляндии.

Как мы уже указывали выше, причин для ненависти к русскому послу у дрезденского двора было много. Главная, конечно, заключалась в нелицеприятии нравов этого двора самим Паткулем. Играли роль и личные черты характера – заносчивость, высокомерие, нетерпимость, максимализм, от которых Паткулю пришлось страдать всю свою жизнь и от которых ему так и не удавалось избавиться. К примеру, он незаслуженно критиковал генерала Шуленбурга за его действия под Познанью и, конечно же, приобрёл в его лице ещё одного врага.

Сдаётся, в провокационных целях Август попросил Паткуля составить «независимый» меморандум о состоянии дел в саксонском правительстве, которое во всех столицах Европы снискало дурную славу – его называли не иначе, как продажным и гибельным. Естественно, Паткуль не удержался от самых резких и нелицеприятных оценок и написал всё, как было – правда, сославшись на мнение других дворов Европы. Свой меморандум Паткуль закончил словами: «Dixi et animam salvavi» – «Я сказал и спас свою душу». Позже на документе появится другое латинское изречение, приписываемое Я.Х.Флеммингу: «Maledixisti et damnaberis» – «Ты дурно сказал и будешь осуждён». Август, прочитав суждения Паткуля, страшно обиделся и возненавидел автора ещё больше. Своей прямотой и неуступчивостью Паткуль в своё время снискал к себе ненависть шведского короля. Теперь он навлёк на себя немилость короля польского. «Паткуль очень умный человек, но в гневе он перестаёт быть политиком», — писал посол Долгорукий в Москву.

Именно в этот роковой час на Паткуля посыпались и другие беды. Из России возвратился обиженный и злой наёмник Корнберг и стал распространять и про царя и про Паткуля клеветнические измышления. К нему присоединился француз Герен, и Паткулю пришлось прибегать к крайним мерам – арестам авторов пасквилей. В Швеции Паткуля считали предателем, в Польше – зачинщиком опустошительной войны, в Саксонии – высокомерным и вспыльчивым чужаком, а он не обращал на своих врагов внимания и шёл своей дорогой. Ему было чем гордиться – его, изгнанника, принимали короли Польши и Пруссии и русский царь, ему давали аудиенцию высшие правительственные чиновники в Гааге, Копенгагене и Вене, к его мнению прислушивались, с ним считались, и он продолжал оказывать существенное влияние на европейские дела. Больше всего он полагался теперь на царя и больше всего боялся, что с Петром могло случиться что-нибудь непредвиденное. Он понимал, что тогда ему придёт конец. Сознание этого факта не делало его более удобным и снисходительным для других, а лишь более мрачным, замкнутым и сварливым.

Генерал Шуленбург в своих мемуарах в таких выражениях опишет Паткуля: «Его глаза, в которых назойливо и бесстыдно отражается характер – дерзкий, активный и опасный, сверкают мрачно и дико. Он был мстительным и неблагодарным. Кто с ним сходился ближе, начинал потом его ненавидеть». Что и говорить – мрачная и не слишком объективная картина!

А вот как о нём писал один саксонский придворный: «Один из великих гениев столетия – независимо оттого, шло это из глубины его суждений или объяснялось его учёбой… Его страсти слишком сильны, а его нрав слишком горяч для того, чтобы стать министром».

В это время у Паткуля возникают планы женитьбы на богатой саксонке Анне фон Айнзидель. Первому эта идея пришла в голову королю Августу, который рассчитывал этим браком более тесно привязать царского посла к своей «колеснице». Август предоставил это дело своей матери – ведь Анна фон Айнзидель входила в тесный кружок её общения. Невеста, вдова оберхофмайстера фон Румора, была очень выгодной партией для Паткуля, но он с женитьбой не торопился и попросил фон Арнштедта в Москве спросить мнение на этот счёт у Головина, Меньшикова и самого царя[59].

Ситуация в Европе к этому времени выглядела чрезвычайно запутанной, неясной и чреватой всякими неожиданностями. Две войны – за испанское наследство и на Севере – сплели противоречия между воюющими сторонами в такой гордиев узел, который было невозможно развязать никакими дипломатическими усилиями. Если дёргали за один конец, то он тянул за собой несколько других и ещё больше запутывал существо дела. Король Август войны не хотел, но был заинтересован в получении царских субсидий и в удержании за собой польского трона, а это без продолжения военных действий против шведов достигнуть было нельзя. Королю Дании Фредрику IV хотелось вернуться в лоно антишведского альянса, но на него оказывали давление Гаага и Лондон. Фридрих I Прусский мечтал заполучить Штеттин, Польскую Пруссию и Курляндию, но боялся испортить отношения со Швецией. Царь Пётр не отвергал с порога возможности мира со шведами, но требовал оставить за собой как минимум Нарву и Скт. Петербург. Карл ХII не только выступал против предоставления русским плацдарма на Балтийском море, но и требовал от Москвы компенсации за причинённый ущерб в Прибалтике. За благосклонность Августа, Фридриха и Карла ХII боролись Франция, Австрия и морские державы.

Паткуль находился в центре всех этих хитросплетений и должен был пытаться проводить твёрдую линию на удовлетворение интересов Москвы, не упуская из виду ни одно враждебное поползновение как со стороны союзников, так и противников.

Часть третья

Конец

На краю пропасти

Основной головной болью для царского посла оставался Август. От вездесущего Паткуля не могли ускользнуть предательские «вихляния» царского союзника, и он решил во что бы то ни стало разоблачить его «шашни» со шведами. Пленный шведский генерал А. фон Хорн свободно разъезжал по Дрездену и то и дело под честное слово отпускался саксонцами в шведскую штаб-квартиру. Скоро Хюйссен предоставил в распоряжение Паткуля неопровержимые данные о том, что Август вступил в тайный контакт с Карлом. В одной из бесед с королём Паткуль прямо спросил, соответствует ли это действительности. Август бессовестно отпирался, клялся и божился честью, что он чист, как агнец и ни в каких грехах не замешан. Паткуль поверил было королю, но на всякий случай отписал по этому поводу царю реляцию.

В розысках определённую помощь Паткулю оказал прусский министр и друг фон Ильген. Пруссак располагал информацией о тайной связи Августа с Карлом, которую до сведения Берлина довели сами шведы в попытках предостеречь прусского короля от сближения со своими противниками. Ильген предоставил в распоряжение Паткуля копию письма Августа Карлу, но для Паткуля этого было мало – нужно было попытаться заполучить оригинал.

В мае 1705 года он попросил у царя разрешение прибыть в Москву и лично доложить ему о щекотливом деле. Ответ царя пришёл в Дрезден лишь месяц спустя, в нём Пётр, не возражая против поездки Паткуля в Россию, просил всё-таки прежде направить ему подробный письменный отчёт. Паткуль, опасаясь перехвата почты саксонцами, направил в Москву с пакетом специального курьера, русского офицера. В письме Петру он обещал «повлиять на прусский двор таким образом, чтобы Ваше царское Величество сами заполучили оригинал, без которого уличить короля Польши, в случае его отрицания, будет трудно». В случае если подозрения в отношении Августа подтвердятся, Паткуль предлагал царю расторгнуть с ним союз, объявить об этом «всему миру» и уповать в дальнейшем лишь на собственные силы. До окончательного выяснения дела Паткуль обещал царю сделать всё возможное, чтобы ни Август, ни его окружение не заметили бы никаких изменений в поведении своих русских союзников. «Я надеюсь», – писал Паткуль, – «что В. ц. В. распространит на меня своё милосердие и поведёт дело так, чтобы я не попал в опасное положение и немилость на случай, если король Польши прознает о том, что я сделал для В. ц. В.» К отчёту Паткуль прилагал копию письма Августа Карлу (см. примеч.17).

В июле-сентябре 1705 года тяжелая болезнь снова свалила Паткуля в постель – теперь его мучила водянка. В это время Август планировал деблокировать Варшаву и сорвать тем самым коронацию шведского ставленника Станислава Лещинского на польский трон. Генерал О. А.Пайкуль должен был со своей армией выполнить это намерение, но шведы под командованием генерала Нирота нанесли сокрушительное поражение саксонско-польскому корпусу О.А.Пайкуля и взяли в плен самого командующего. Паткуль, узнав об этом, не мог и предположить, что шведы будут обращаться с его другом не как с военнопленным и подданным польского короля, а как с предателем. Дальнейшее развитие событий показало, насколько жестоким и вероломным оказалось отношение шведов и Карла ХII к этому несчастному человеку. Тем не менее, больной Паткуль, хорошо зная характер Карла ХII, предпринял некоторые меры к спасению своего друга. Он написал письмо в Берлин Ильгену с просьбой добиться вмешательства короля Фридриха в судьбу Пайкуля. Царь очень любит генерала Пайкуля, писал Паткуль, и высоко оценит содействие своего прусского брата освобождению пленного.

Позже Паткулю будет не до судьбы своего друга – его собственная окажется в неменьшей опасности. Пленение Пайкуля должно было прозвенеть предупредительным звонком для Паткуля, но он, как посол Петра, обладая дипломатической неприкосновенностью, настолько был уверен в собственной безопасности, что никоим образом не соотнёс его с собственной участью.

Согласно составленным ранее планам, армия Пайкуля должна была соединиться с русскими войсками и вместе теснить шведов в Польше. О.А.Пайкуль выезжал в связи с этим на переговоры с царём, однако из совместных действий ничего не вышло. Август всё больше выходил из доверия, а Россия набирала силы и чувствовала себя всё больше самостоятельной. У царя появилось собственное видение военно-политической обстановки, и Россия сосредоточилась на обеспечении в войне собственных интересов. Русские войска вторглись в Литву в направлении Гродно, а Шереметев с 12-тысячным войском, обеспечивая фланг, отправился в Курляндию, где он в середине июля сошёлся с Левенхауптом. Шведы одержали над русскими сомнительную победу – потери в сражении под Гемойертхофом у них были одинаково тяжёлыми, но это не помешало Шереметеву к сентябрю 1705 года занять всю Курляндию.

Пока Паткуль лечился от водянки, Август отправил в Москву ещё одного посла – В.Х.фон Венедигера – с одним только поручением: очернить Паткуля в глазах царя и добиться его падения. Перехват корреспонденции Паткуля, очевидно, не дал Августу оснований для серьёзных обвинений, поэтому в инструкции Венедигеру, составленной небезызвестным Пфингстеном, основное внимание Петра обращалось на злосчастный меморандум Паткуля от весны 1704 года, в котором де царский посол уничижительно выразился в адрес короля и его правительства, а также перечислялись эпизоды, в которых Паткуль якобы ссорил между собой саксонских министров и генералов. Если же Венедигер выяснит, что Паткуль по-прежнему находится в фаворе у Головина, Меньшикова и царя, то, говорилось в инструкции, ему следовало отделаться лишь общими замечаниями в адрес Паткуля, например, пожаловаться на его скверный характер.

Неизвестно, в каком объёме Венедигер выполнил эти инструкции и выполнил ли он их вообще, но зато хорошо известно, что доверие царя к Паткулю поколеблено не было. «Паткуль пользуется при этом дворе надёжным кредитом», – докладывал в Берлин прусский посол в России Кайзерлинг, – «и все его предложения позитивно воспринимаются царём».

Полковник Х. В.фон Гёртц, между тем перебрался в Берлин и оттуда продолжал обвинять Паткуля не только в поражении под Познанью, но и в измене царю. Если в его утверждениях о том, что Паткуль в познаньском эпизоде допустил определённые ошибки и даже халатность (что было ему совершенно не свойственно), и содержалась доля правды, то обвинения о том, что Паткуль открыто поносил в своих речах царя и Головина, выглядели совершенно бездоказательными и носили характер явной клеветы и лжи. Это заставляет нас в целом посмотреть на выступление Гёрца с большим подозрением. В результате Гёртц добился того, что Пётр для разбирательства этого дела потребовал назначить военный суд. Гёртц, явно не надеясь оправдаться и не доверяя прусским властям, переметнулся под крыло к шведскому генералу Реншёльду, который с радостью его принял и активно использовал в своей антирусской пропаганде. Но перебежчик ликовал недолго: скоро он был обвинен в присвоении казённых денег и отдан под суд. Судов полковник Гёртц тщательно избегал и во время следствия умер от инфаркта.

Но больше всего постепенно выздоравливавшего Паткуля беспокоил потрёпанный в боях русский корпус, который разместился теперь под Люккау, а в действительности находился между небом и землёй. Оставшиеся без денег, не имея крыши над головой, офицеры и солдаты страшно бедствовали и с трудом добывали себе пропитание. В ноябре 1704 года Паткуль докладывал послу Долгорукому о бедственном положении русского корпуса, всё ещё не имевшем крыши над головой и пребывавшем на «свежем» воздухе. Без дров и без хлеба, солдаты разбредались по всей округе, занимались попрошайничеством, а то и грабежами и разбоями. Многие дезертировали. Понятное дело, восторга по отношению к таким иностранцам местное население не испытывало.

Каждый день от холода и голода умирали от 10 до 20 человек. Паткуль обращался к главнокомандующему всех размещённых в Саксонии войск генералу Штайнау, к Шуленбургу и самому Августу с просьбой оказать хоть какую-нибудь помощь русскому корпусу, писал Головину и Арнштедту в Москву, но никто на его призывы не откликался. Князь Д. Голицын, теперь русский военный комиссар в Дрездене, не шевелил и пальцем, чтобы помочь своим соотечественникам. Голицын, по словам Паткуля, доставлял «больше неприятностей и забот, нежели помощи, ибо человек чуть не лопается от зависти и недоброжелательства».

Паткулю с трудом удалось вручить корпус во временное командование польскому генералу Востромирскому. Вот что писал генерал в своих воспоминаниях: «Я увидел московское войско в таком бедственном положении, что пришёл в ужас… Офицеры так дурны… не знают порядка, команды, службы, дисциплины, но при всём том питают удивительную ревность к немецким офицерам… Оружие никуда не годится… жалованье московских офицеров таково, что немецкий лакей не согласится поменяться с ними».

На спасение голодающих Паткуль был вынужден употребить свои личные средства – насколько это позволяли собственный кошелёк и кредит в банках. Побуждающим мотивом был не только страх перед царским наказанием, но и чувство искреннего сочувствия к бедным солдатам и офицерам. Сопереживание и жалость не были типичными чертами личности Паткуля, но, видно, со временем он сильно изменился. К концу декабря по распоряжению Августа русским военным стали выдавать скудный рацион, состоявший из хлеба и овощей, а лошадям – сено и солому. Но это было лишь паллиативной мерой, и корпус уже вторую зиму продолжал оставаться заложником большой политики и наплевательского отношения российских властей к своим подданным за границей. Казалось, все забыли о его существовании. Деньги на содержание из России по-прежнему не поступали, а Паткуль, истратив более 20 тысяч талеров из собственного кармана, был в отчаянии. Положение усугублялось ещё и тем, что два банкира, ответственные за перевод денег из России, умерли, и заниматься финансированием стало некому.

Уже летом 1705 года, во время болезни, Паткуль написал Головину письмо, в котором предлагал единственно возможный выход – предоставить русский корпус в распоряжение какого-либо другого государства. Союзник Август никакого интереса к нему не проявлял. Лучше всего было бы перевести корпус в Данию или Пруссию, но эти страны нужды в иностранных войсках не испытывали. Оставалась лишь Австрия – она была бы рада любому войсковому соединению.

Головин молчал. Отправленное к нему в августе письмо Паткуля было перехвачено шведами, но об этом Паткулю стало известно только в сентябре. Он отправил в Россию дубликат письма, и опять оно было перехвачено и расшифровано шведами. Только третий вариант послания попал в Москву, но это уже случилось в октябре! А Паткуль всё ждал ответа от царя, а ответ всё задерживался…

Его собственное положение при дрезденском дворе становилось невыносимым – и не только из-за надоедливых просьб о русском корпусе. Саксонцам стало известно о содержании его переписки с фон Ильгеном, который осенью 1705 года пригласил Паткуля в Берлин на переговоры. Паткуль, ссылаясь на угрожавшую его жизни опасность, поехать туда отказался, хотя и понимал, что недовольства Петра в связи с этим ему избежать не удастся. Понимали это и враги Паткуля, перехватывавшие его письма к Ильгену. Отчаявшийся и разочарованный в польских делах Паткуль писал Ильгену о своей усталости и желании «заключить собственный мир с королем Швеции». Вся его надежда на будущее, писал он, была связана с Россией, но в России его понимали лишь царь да Головин, и случись что-нибудь с ними, податься ему будет некуда. Далее он благодарил прусского камергера Маршалла фон Биберштайна за его усилия выхлопотать для него у шведов помилование. Всё-таки Паткуль почувствовал шаткость своего положения в Саксонии – царь-то был ой как далеко, а шведы были совсем рядом – и снова послал пробный шар Карлу ХII.

Но и это было не всё – Паткуль в это время стал вести свою собственную политическую игру. Это была опасная игра и в глазах его врагов представляла большой криминал. С Биберштайном Паткуль встретился ещё в Дрездене в феврале 1705 года, когда тот приезжал в Саксонию в качестве специального посланника короля Пруссии. Биберштайн высказал тогда осторожное желание Фридриха установить с Петром дружественные отношения, а Паткуль заверил его, что готов сделать в этом отношении всё от него зависящее. При новой встрече пруссак заявил, что разрыв Пруссии со Швецией в настоящий момент немыслим, на что Паткуль ответил, что Пётр был бы благодарен прусскому королю за посредничество в достижении мирного соглашения со Швецией.

Это была роковая ошибка царского посла – он снова без согласования с Петром дал волю своей излишней самостоятельности и фантазии. В беседе с Биберштайном, несмотря на благородный помысел – сорвать шведско-саксонское сближение, он допустил то же самое, за что он преследовал саксонского курфюрста.

Из двусмысленной ситуации Паткуля «вытащил» Карл ХII – непредсказуемый шведский монарх потребовал от Пруссии стать на сторону Швеции и признать польским королём Станислава Лещинского. А это означало вступление Фридриха в войну против Августа, а значит, он вместо союзника превращался в противника. И тогда шведско-русский мир при посредничестве Пруссии был единственным спасением в неловкой ситуации. И берлинский двор с открытым забралом принялся за реализацию плана Паткуля-Биберштайна. Фридрих по собственной инициативе, без консультации с Петром, заверил шведского посла в Берлине Ю. Росенхане в том, что царь готов пойти шведам на уступки. Вот за этим и вызывал Паткуля в Берлин фон Ильген, с которым он уже договорился о том, что лучшим выходом для царя была бы ставка на Станислава Лещинского и заключение мира с Карлом ХII. Вот почему у Паткуля снова мелькнула искра надежды попутно с помощью Пруссии получить амнистию от Карла ХII. Посол пытался думать за своего суверена и предупредить его желания – тем более что Пётр уже давно «разлюбил» своего непутёвого союзника. Опасное занятие!

О своей берлинской инициативе Паткуль не написал царю ни слова. Только однажды в депеше царю, якобы от имени Пруссии, он спросил его мнение относительно перемирия со шведами, но уже в следующих строках письма усердно уговаривал Петра двинуть русские войска за Вислу. «Непроницаемая темнота окружила эту мистическую мирную инициативу», – сообщает Х. Хорнберг, – «Кто кого обманывал? Пруссия шведов, чтобы потянуть со временем и не ввязываться в военные события, или их самих провёл Паткуль? Были ли его намерения серьёзными или он только хотел парализовать мирные инициативы саксонских министров?» Одно было ясно: в планы Петра мир с Карлом не входил, поэтому он дал указание Паткулю продолжать переговоры с Пруссией о союзе с Россией. Эта пилюля для Паткуля и его прусских друзей оказалась слишком горькой, замечает Х. Хорнберг. Ещё бы: авторитет Паткуля в Берлине подвергся тяжёлому испытанию.

Прусский король для уточнения намерений царя направил к нему в Литву своего посла Кайзерлинга. Пётр сообщил Фридриху, что готов признать Лещинского законным королём Польши, но с условием сохранения за Россией Нарвы. Всё стало на свои места, и Паткуль оказался перед прусским двором совершенно голым. Он переиграл самого себя и остался теперь один, как перст, без всякой поддержки с чьей-либо стороны.

В середине октября Август стал готовиться к поездке в Литву, где он хотел инкогнито встретиться с Петром. Король предполагал, что Паткуль уже проинформировал Москву о том, как он распорядился российскими субсидиями, и теперь надеялся пустить в ход всё своё обаяние, чтобы оправдаться перед царём. Паткуль вначале тоже планировал выехать к царю в Литву (мысль о том, что Август мог «заложить» его перед царём, ему почему-то в голову не приходила), но потом отложил поездку до лучших времён. Для этого у него было достаточно предлогов: опять случился приступ водяной болезни; нужно было довести до конца заочные переговоры с Берлином; нельзя было отлучаться от попавшего в беду русского корпуса – если придёт ответ от Головина, он должен быть на месте; к тому же именно на это время было назначена его официальная помолвка с Анной фон Айнзидель. Но истинная причина заключалась, вероятно, в том, что Паткуль боялся появиться перед царём.

И он остался в Саксонии.

Письмо Головина пришло в конце октября. Оно содержало следующее указание Петра:

«Если после всех усилий пробиться с войсками из Саксонии в Польшу окажется невозможным (отчего Боже сохрани!), то при крайней нужде предоставьте их цесарю на возможно выгодных для них условиях, но с тем чтобы без воли Его Царского Величества они не были удержаны цесарем долее одной компании, а по окончании оной должны быть приведены в целости и сохранности к нашей границе через Венгрию.

В случае если Е. Ц. В. при посредничестве кайзера заключит выгодный мир, то Е. Ц. В. предложит кайзеру ещё более крупный корпус, но об этом предложении Вы должны говорить с ним в случае крайней нужды и не заключать никаких договоров прежде, чем отчитаетесь об этом перед Е. Ц. В. Ваше Превосходительство должно быть озабочено тем, чтобы Е. Ц. В. за указанное предоставление войска по возможности получило субсидии, каковые полагаются и другим державам. Впрочем, Е.Ц.В. предоставляет Вашему Превосходительству действовать согласно известным правилам поведения и обстоятельствам».

Как видит читатель, инструкции царя в изложении Головина (и, вероятно, в переводе на немецкий язык Шафирова) выглядели довольно расплывчато. В частности, не понятно, об окончании какой компании говорил Головин в первой части инструкции – австро-французской или русско-шведской. Далее идёт речь о возможности вторичного предоставления русских войск австрийскому императору, но не ясно, к какому случаю должны быть применены условия царя. Как бы то ни было, Паткуль воспринял письмо Головина как сигнал к действию. Спрашивать о деталях уже не было времени – «крайняя нужда» для измученных солдат и офицеров давно наступила.

Ещё до того как получить письмо Головина, Паткуль начал секретные переговоры с австрийским послом в Дрездене графом Штраттманном. Теперь, имея на руках согласие царя и Головина, он продолжил эти переговоры вполне официально и открыто. Прежде всего Паткуль послал копию письма Головина генералу Штайнау как главнокомандующему всех войск на территории Саксонии и проинформировал коллегию тайных советников (Тайный совет), правившую саксонским курфюршеством в отсутствие Августа. Несмотря на это, никаких мер саксонскими властями по содержанию русского корпуса принято не было.

Обычно автократичный Паткуль созвал в Нидерлаузитце военный совет русских и иностранных офицеров и предложил им на выбор два варианта: переходить с корпусом в Австрию или пробиваться с боями в Россию через занятую шведами польскую территорию. Чтобы избежать обвинений в том, что волеизъявление было не свободным, Паткуль на военном совете не присутствовал. Оба офицерских собрания ответили единодушным «нет» на предложение совершить марш через Польшу и также единодушно выбрали вариант перехода на службу к австрийскому императору Йозефу I (император Леопольд I к тому времени умер и его место на троне занял сын).

Известие о перемещении русского корпуса из Саксонии в Австрию дошло до Августа, гостившего у царя в Литве, под Гродно. И хотя Пётр последнее время саксонца не жаловал, последнему снова удалось обольстить царя и особенно – втереться в доверие к Меньшикову. Прусский посол Кайзерлинг сообщал в Берлин, что польский король «благодаря чрезвычайной фамильярности, усиленному вниманию и многочисленным подаркам» понравился Меньшикову (ещё бы не понравиться – Данилыч подарки любил больше жизни!), а также «воспламенил к себе прежнюю любовь» Петра. Да и что нужно нашим русским «непритязательным» царям? Дружелюбно потрепать по плечу, лихо хлопнуть стакан водки, назвать «другом» – и он твой! «Шармёр» Август умел проделывать такие номера артистично. Перед отъездом из Гродно ему достаточно было удивлённо поднять брови и задать вопрос, действительно ли Его Царское Величество распорядилось вывести из Саксонии свой вспомогательный корпус, чтобы Пётр, не моргнув глазом, тут же дезавуировал своего посла Паткуля.

Возможно, всё так и произошло: своему послу в Гааге Герсдорффу Август позже рассказывал, что во время своего пребывания в Гродно он пожаловался царю на то, что Паткуль собирался вывести из Саксонии русский корпус в Австрию, на что Пётр якобы ответил, что Паткуль действовал вопреки его, царской, воле, и обещал сместить его со всех постов.

И действительно, в декабре в специальном послании к польскому королю царь – чётко и однозначно! – написал: «По вопросу т.н. предоставления вспомогательных частей кайзеру: для подобных угроз никаких приказов никогда не отдавалось, и если господин фон Паткуль вследствие неудовольствия условиями расквартирования и т. п. что-то и предпринял, то мы здесь заверяем, что этого никогда не допустим – на этот счёт Вы можете оставаться спокойны…» Вот так: не было письма Головина, не было никаких указаний Паткулю в случае крайней нужды принять меры по переводу корпуса в Австрию, не было обещаний за хорошие деньги «подкинуть» кайзеру Йозефу ещё русских солдатиков – ничего этого не было! Всё это выдумки Паткуля!

А ведь Петру было доподлинно известно, как обращались с его вспомогательными частями в Саксонии – об этом ему сообщал не только Паткуль, но и сами офицеры корпуса. Не пройдёт и двух лет, и царь, как ни в чём не бывало, сообщит в Вену, что король Август «самым бездарным способом наполовину уморил голодом московское войско в Саксонии, из-за чего генерал Паткуль для спасения указанных частей вёл переговоры с послами кайзера, чтобы предоставить их на Вашу службу…»

Как же всё это понимать? Или в большой политике можно не учитывать судьбы отдельных своих подданных и дозволяется подставлять их ради сиюминутных политических выгод и настроений? К сожалению, ответ на этот вопрос напрашивается утвердительный. К сожалению, у русского начальства водится подлый обычай за счёт «стрелочников» грубо дезавуировать собственные установки типа «не пущать!» или «не давать!» – лишь бы выгодно и благородно выглядеть в глазах какого-нибудь иностранного прыща! Уж не от царя-большевика пошёл этот подлый обычай?

А Петру Август конечно же всё ещё был нужен – он отвлекал основные силы шведов во главе с Карлом XII и давал возможность как можно лучше подготовиться к встрече шведов в России. Чтобы угодить союзнику, не грех было отказаться от собственных слов. (Не для себя же стараюсь, а для отечества, мне вручённого).

К счастью, Паткуль об этом маневре русского самодержца никогда не узнает. Когда переговоры с графом Штраттманном шли уже полным ходом, Паткуль получил из Гродно ноту русского кабинета от 28 ноября, в которой ему предлагалось «продолжить переговоры с Австрией по вопросу предоставления кайзеру русского корпуса в Саксонии». Выходит, левая рука царя не ведала, что делала правая.

После переговоров с австрийским послом Х. Штраттманном Паткуль хотел отпраздновать свою помолвку с Анной фон Айнзидель, а потом уже выехать в Гродно к царю с подробным отчётом обо всех делах. Ему даже стало казаться, что, несмотря на все перипетии и козни врагов, обстановка для него в конечном итоге складывалась не так уж и плохо. Даже неожиданное появление в Дрездене скандалиста Герена не вывело его из равновесия. Герен, француз по национальности, находился на службе в русской армии, потом уволился и стал распространять в Европе пасквили о плохом обращении с иностранцами в России. Паткуль, не долго думая, просто отдал приказ арестовать и посадить француза в крепость Зонненштайн, предоставив его судьбу на милость царя. Между тем, галантный и задиристый француз произвёл впечатление на графиню Штраттманн, и она обратилась к Паткулю с просьбой как-то облегчить участь своего фаворита. Отказать в просьбе супруге человека, от которого зависела судьба несчастного русского корпуса в Саксонии, было никак не возможно. Паткуль без разрешения царя Герена из крепости отпустить не мог, но зато на свои деньги «украсил» его жизнь в крепости настолько, что… потерял в его лице непримиримого врага. В Дрезденском государственном архиве находятся долговые записки Паткуля на содержание Герена в крепости, на обороте которых почерком француза начертаны следующие слова: «В моих жилах нет ни одной капли крови, которую я бы не был готов пролить за интересы Паткуля». Герен клянётся в любой момент отдать свою жизнь за своего благотворителя. Даже если сделать скидку на экспансивный и эмоциональный характер француза, отказать ему в искренности чувства всё же трудно.

Но Паткуль жестоко ошибался: временное затишье свидетельствовало лишь о том, что его враги затаились и тайно готовились к нанесению решительного удара. Слухи о помолвке с вдовой фон Айнзидель ещё больше усугубили страх саксонской придворной камарильи перед «непотопляемым» лифляндцем. Брак с представительницей знатной саксонской фамилией фон Румор, по их мнению, давал ему прекрасный шанс для упрочения положения при правительстве Августа, и они, опираясь теперь на информацию короля о том, что Паткуль якобы попал в немилость к царю, неуверенно, но быстро шли к своей заветной цели.

Арест

Паткулю удалось выторговать у австрийцев довольно выгодные для корпуса условия: Вена брала на себя обязательство обеспечивать русских солдат и офицеров продуктами и кровом, при необходимости оказывать медицинскую помощь, лошадям – выдавать фураж, не истязать войско непосильными марш-бросками, не чинить препятствий к отправлению религиозных обрядов и делать для них то же самое, что и для собственных военных. Войска предоставлялись Австрии сроком на один год с условием их использования в Германии, Голландии или, в крайнем случае, в Италии. Как это тогда было принято, каждый договор содержал и закрытую, секретную часть. В данном случае кайзер Йозеф обещал Петру повлиять в нужном духе на Пруссию, гарантировать целостность Саксонии, не признавать Лещинского королём Польши и поддержать Россию в её юридическом праве на балтийские порты Нарву и Шлюссельбург. Царь и король Август должны были быть довольны этими условиями.

Договор подлежал ратификации кайзером Йозефом и царём Петром. Австрийцы, однако, удовлетворились подписью Паткуля. 15 декабря соглашение со стороны России было подписано генерал-лейтенантом и русским послом в Австрии и Польше бароном Й.Р. фон Паткулем, а со стороны Австрии – австрийским послом в Саксонии графом Х. фон Штраттманном.

А уже через день машина по уничтожению Паткуля пришла в движение. 17 декабря к нему явился военный советник Шиндлер и потребовал приостановить действие договора с австрийцами до получения дополнительных инструкций от Петра и Августа из Гродно. Советник пообещал Паткулю, что саксонские военные инстанции примут меры к улучшению снабжения корпуса, однако ни словом не обмолвился об обращении тех же военных инстанций к жителям Нидерлаузитца с рекомендацией не продавать русским никаких продуктов.

Паткуль принял Шиндлера холодно – судьба русского корпуса не была таким мелким делом, которое можно было решать с каким-то второстепенным военным чиновником. К тому же нарушать подписанный договор он уже не мог – для этого ему действительно нужны были новые инструкции от царя или Головина. Что касается предложения об улучшении положения русских военных, то он готов в любое время встретиться с компетентными военными представителями Саксонии и обсудить этот вопрос. Шиндлер ушёл от Паткуля с пустыми руками.

18 декабря в придворном календаре Дрездена появилось сообщение о помолвке тайного советника Й.Р. фон Паткуля с госпожой Анной фон Айнзидель, урождённой фон Румор. Это известие переполнило чашу терпения разгневанных саксонских министров. Как? Этот иностранный выскочка действительно хочет жениться на богатейшей и знатнейшей представительнице саксонской аристократии? Нет, от него надо срочно избавиться. Он слишком надоел, этот наглый кондотьер, открыто презиравший и перессоривший их со своим королём, этот невыносимый авантюрист, ввергнувший страну в несчастную войну со шведами, склочник, надоевший своими жалобами на плохое отношение к русскому корпусу, а теперь самовольно, без согласия царя, короля и генерала Штайнау, пытающийся вывести русский отряд из Саксонии!

19 декабря из Гродно от короля Августа поступила почта. Наверняка она содержала важные указания в отношении Паткуля, но они в архивах бывшего курфюршества не сохранились. Несомненно одно: сразу после этого был созван Тайный совет. Флемминг находился в отъезде, но Фюрстенберг, Хойм, Пфлугк и губернатор Дрездена Зинцендорф были на месте. Итак, санкция от короля на устранение Паткуля поступила, но, зная повадки этого лукавого монарха, можно предположить, что составлена она была наверняка в неопределённых выражениях, чтобы потом, «в случае чего», свалить вину на глупых царедворцев. Поэтому никто из тайных советников не знал, как поступить с Паткулем – ведь, в конце концов, он был царским послом и как дипломат пользовался иммунитетом. К тому же речь шла не просто о после, а о после дружественной державы. Предлагалось многое, но ни на чём так и не сходились. Пригласили генералов Шуленбурга и Штайнау, чтобы выслушать мнение своих военных.

Военные всех стран и народов привыкли действовать по-военному. Как написал в своих мемуарах Шуленбург, он прервал все пустые разговоры и поставил вопрос ребром: в интересах царя и короля Паткуль за своевольное предоставление русского корпуса австрийцам должен быть арестован, а его бумаги – конфискованы. Беззаконие нужно было хоть как-то оправдать с юридической точки зрения, и решили уцепиться за то, что Паткуль являлся командиром русского корпуса, а раз так, то он подчинялся главнокомандующему всеми войсками Саксонии генерал-фельдмаршалу графу Адаму Хайнриху Штайнау. И поскольку Паткуль передал корпус австрийцам якобы без согласия графа, то его можно обвинить в измене и арестовать. М.Й. фон дер Шуленбург заявил, что он готов отдать соответствующий приказ своим людям. Дружный вздох облегчения вырвался из груди заговорщиков и завершил это совещание. Нашёлся-таки человек, который взял на себя ответственность за то, что все боялись высказать вслух!

Граф Шуленбург ушёл в глухую тёмную ночь, а министры, нахохлившись, словно куры на нашесте, сгрудились вокруг стола ждать результата. Догоравшие свечи слабо мерцали на их лицах, которые по цвету могли лишь сравниться с их напудренными париками.

Паткуль спал. Паткуль должен был спать – невинный глубокий сон жертвы заговора диктует, выполняя волю Богов, сама Клио. Сколько таких заговоров было приведено в исполнение тёмными ночами в спальнях вождей, кесарей, полководцев, императоров, королей, вельмож, и все они были застигнуты врасплох, потому что спали! Правительница Анна Леопольдовна с супругом и бедными детьми, ненавистный временщик Бирон, император Павел I – они тоже спали, когда за ними пришли.

Воображение рисует картину: жертва возлежит на огромной кровати, накрытой балдахином, и ничто не нарушает его мирное дыхание. Ночь глуха, дворец утонул во мраке, на ночном столике горит свеча, и её слабое пламя еле колышется от лёгких потоков ночного воздуха. Глухой отдалённый стук сапог, шорох одежды или звон шпор прерывает сон монарха… Он приподнимает тяжёлую голову от подушки, двумя руками натягивает к подбородку одеяло и прислушивается – ничего! Показалось. Он облегчённо вздыхает, ложится на бок и накрывает себя с головой, но тут до его ушей доносятся крики, звон металла, стоны и топот многих ног. Он замирает и слышит, как громко стучит сердце – от страха оно готово выскочить из груди. Неожиданно дверь громко и широко распахивается, по стенам, увешанным гобеленами и венецианским зеркалам, запрыгали причудливые тени ворвавшихся людей, они как ночные привидения окружают кровать, кто-то один, чётко отпечатывая шаги на паркете, звеня шпорами, подходит к кровати, раздвигает занавесь и неестественным голосом объявляет: «Именем настоящих патриотов Вы арестованы, Ваше величество!» Отблеск свечи падает на лицо, и жертва изумлённо шевелит губами: «Как – это вы граф N? Что вы здесь делаете?» А из темноты уже протягиваются сильные и требовательные руки, они хватают за ночную рубаху, вытаскивают жертву из постели (Боже ж мой, какой лёгкий оказывается наш король!), заворачивают в одеяло и волокут её вниз по ступенькам к выходу, где слышно ржание лошадей и в нос остро ударяет прощальный запах гнилой воды из крепостного рва…

…Через пару часов после вышеописанного совещания в дом дрезденского советника Лепте что на улице Озёрной постучали. Дверь открыла служанка. Отстранив испуганную служанку в сторону, в дом вошли полковник Браун и несколько солдат. В доме стояла тишина – все давно уже спали. Спал и квартиросъёмщик Паткуль – он даже не пошевелился, когда к нему вошли в спальню.

– Сударь! – сдавленным голосом сказал полковник.

Паткуль продолжал спать. Тогда Браун тронул его левую руку и громко произнёс магическую фразу:

– Именем короля Вы арестованы!

При этих словах Паткуль проснулся, стал тереть глаза и рассматривать вошедших. От удивления он не смог произнести ни слова.

– Куда вы меня поведёте? – нашёлся он, наконец, смутно догадываясь о цели неожиданного ночного визита.

– К членам Тайного совета, – был ответ.

Ответ несколько успокоил Паткуля. Он знал, что такое Тайный совет короля Августа и знал, кто в нём заседает. Трусы! Он их нисколько не боялся. Паткуль стал одеваться, приговаривая:

– Вот она награда за услуги королю!

Одевшись, он в сопровождении полковника и солдат вышел на улицу. Там, окружённые стражей, стояли дрожки. Браун предложил сесть, и они быстро поехали по пустынным улицам ночного Дрездена. Дрожки подъехали к городским воротам и остановились.

– Это не похоже на дорогу к Тайному совету, – заметил Паткуль.

– Надобно ждать дальнейших указаний, – пояснил Браун.

Ждать пришлось не долго, подъехала крытая карета, и Браун предложил арестованному пересесть в неё. Напротив разместился какой-то подполковник. Карета тронулась и выехала из города. Сзади слышался топот лошадей сопровождающего конвоя.

– Куда мы? – поинтересовался Паткуль.

– В Зонненштайн.

– Поступать так с послом коронованной особы противно международному праву, – сказал Паткуль. – Знает ли об этом король?

Ответом было молчание.

Вот так описывает арест Паткуля наш историк профессор Н.Г.Устрялов. Никто из цитированных здесь источников не описывает подробности ареста, и если их в своей книге приводит такой серьёзный и основательный учёный, каким был Николай Герасимович Устрялов, можно с уверенностью предположить, что они соответствовали действительности.

К утру кортеж добрался до замка Зонненштайн. Паткуля провели в комнату с зарешёченными окнами, закрыли на замок двери и выставили караул. По иронии судьбы, Паткуля определили в ту же комнату, в которой сидел недавно француз Герен. Пока арестованного везли в Зонненштайн, в его спальне производился обыск. Изымали все его бумаги – переписку с царём, с друзьями, текст договора с австрийцами и многое другое, что должно было послужить в качестве улик его изменнических намерений. «Надёжные люди», – докладывал на следующий день тайный советник Хойм Августу, в присутствии офицеров и самого арестованного «опечатали все его бумаги и личные вещи и, не заглядывая в них, свезли в здание налогового ведомства».

Арест Паткуля в дипломатических кругах Дрездена и в других европейских столицах произвёл большой фурор. Граф Штраттманн сделал представление саксонскому двору, но Дрезден оставил его без последствий. Ни один русский посол не вмешался в его дело, за исключением военного комиссара Д. Голицына. Князь – надо отдать ему должное – во время ареста Паткуля был в отъезде, но по прибытии в Дрезден немедленно и энергично выразил возмущение действиями саксонских властей, «вытащивших» русского посла из постели словно вора и посадивших его в крепость. Он также в резких тонах указал саксонцам на недопустимость овладения его дипломатической перепиской. Именем царя он потребовал немедленного освобождения Паткуля и выдачи всех его личных и служебных бумаг[60].

Потом началась странная «игра на нотах» между русским и саксонским дворами, а также между последними и их посольствами в Москве и Дрездене. Нотную «увертюру» открыл Август, направив к царю в Гродно специального курьера Шёнбека[61], в неблагодарную задачу которого входило объяснить Петру мотивы, по которым его посол был посажен в тюрьму. Шёнбек при выезде из Дрездена получил лишь общие инструкции, а составить подробный обвинительный акт против Паткуля ему предстояло вместе с послом Августа при царе уже упоминавшимся нами ранее фон Арнштедтом.

Если бы Август знал, кого он выбрал на роль прокурора, он бы очень удивился. Фон Арнштедт был одновременно и шокирован и возмущён тем, что случилось с Паткулем, и сразу понял всю подоплеку этого дела. Он, конечно, не мог ослушаться своего верховного сюзерена и, скрепя сердце, исполнил его поручение. Шёнбек вручил царю «наказ Августа» – документ, в котором содержался список из двух десятков (!) пунктов, по которым обвинялся Паткуль. Один только этот сугубо поверхностный факт говорил о многом и должен был насторожить царя.

Вероятно, так оно и получилось. Потому что вслед за Шёнбеком фон Арнштедт направил длинное письмо Петру Шафирову, ставшему правой рукой канцлера Головина по внешним делам, в котором фактически полностью дезавуировал официальный обвинительный акт Дрездена и ориентировал Петра и Головина о действительном положении вещей. Посол открытым текстом сообщал, что меморандум Шёнбека, лично им, фон Арнштедтом, составленный, отражал точку зрения дрезденских министров, но не его самого, потому что обвинительное заключение он писал не по велению сердца, а подчиняясь указанию Августа. Посол подробно излагал подоплёку дела Паткуля и полностью брал его под свою защиту. Он умолял Шафирова употребить всё своё влияние на канцлера Головина, чтобы вытребовать арестованного в Россию и спокойно во всём разобраться. Сам посол считал Паткуля абсолютно невиновным и заявлял, что сделает всё от него зависящее, чтобы выручить своего друга из беды. Через неделю, 14 января, посол снова пишет Шафирову и напоминает о своей просьбе держать его в курсе дела о том, какой оборот примет дело Паткуля у царя.

Фон Арнштедт был первым, кто проинформировал русский двор о деталях соглашения Паткуля с графом Штраттманом касательно перевода русского корпуса в Австрию. На основании этой информации Головин отправил графу Штраттману, обеспокоенному судьбой Паткуля и заключённого с ним договора, письмо, в котором сообщал, что Паткуль «поступил весьма противно указу: ему велено было только в крайней невозможности договариваться о перепуске войск цесарю, но прежде постановления донести и ждать указа». Вероятно, Головину надо было как-то выкрутиться перед австрийским двором за нарушение достигнутого уже соглашения, а потому он всю вину перекладывал на «стрелочника» посла. Плохо, весьма плохо представляли царь и Головин угрозу, нависшую над головой Паткуля!

А 9 января 1706 года Пётр из села Преображенского пишет письмо к А. Меньшикову в Гродно: «Посылаю к вам ведомость (известие, полученное от посла Измайлова в Копенгагене) о незапном деле, которое учинили зело жестоко против всех прав министры саксонские над Паткулем; для чего посылаю к королю о сем письмо, которое положено при сем же; и если оно застанет Вас в Гродно или по ту сторону Гродны, изволь сам королю отдать и отповедь взять». Как видим, арест Паткуля царь называет без всяких обиняков своим именем. Сквозь строки просматривается неприкрытое возмущение Петра самоуправными действиями саксонцев и желание разобраться в этом деле по всей справедливости.

В личном обращении к Августу царь выражается более осторожно и дипломатично – вероятно, он не хотел раздражать курфюрста, чтобы не навредить арестованному. В своём послании от 13 января 1706 года царь написал Августу, что «незапное арестование генерала нашего и министра фон Паткуля в Дрездене… с удивлением разсудили», но теперь от камергера Шёнбека «мы довольно уразумели в точности, по каким причинам всё указанное произошло» и заверил, что переговоры о переводе русского корпуса в Австрию «имели место вопреки его воле и общим интересам». В то же время он требовал от Августа Паткуля «без задержания здорово в Гродно или где мы случимся с Вашим величеством с письмами всеми, от него составленными и запечатанными, нам представить, дабы порядочно о всех делах от него учинённых нам выслушать».

В послании к Августу из Орши, датированном 21 февраля, Пётр снова просил польского короля «направить Паткуля со всеми его бумагами и документами в Россию, где ему будет учинено следствие и суд». Это уже было похоже на то, что советы фон Арнштедта царю начинали претворяться в жизнь. Почти одновременно в Дрезден поступило письмо канцлера Головина, датированное 17 февраля, в котором сообщалось, что «царь потребовал сатисфакции по аресту Паткуля» и что Пётр выступил бы в защиту арестованного более энергично, если бы не помешало шведское наступление на Гродно. Русский канцлер тоже выбрал явно недвусмысленный тон в защиту Паткуля. Возможно, что в этом письме выражена сугубо личная позиция, не совпадающая с мнением царя, но это мало вероятно. Скорее всего, царь нервничал (военная обстановка в Гродно к этому времени для русских складывалась довольно драматично) и, проявляя осторожность, предоставлял своим «слугам» возможность высказывать более адекватные оценки по делу Паткуля.

Август заверял царя, что Паткуль будет выслан в Россию, как только это позволит сделать обстановка, а пока все пути в Россию были-де блокированы шведами. В последующие месяцы царь ещё три раза – правда, походя – обращался к Августу с требованием выдать ему Паткуля, но Август всё время под тем же предлогом ссылался на невозможность выполнения этой просьбы. Он знал, что в Москве Паткуль оправдается перед Петром, и тогда кое-кому не поздоровилось бы в Дрездене.

Но не только саксонский посол внёс ясность в суть происходящего. Сам Паткуль написал письмо царю, которое попало ему в руки примерно в то же самое время, что и «наказ» Августа, посланный с Шёнбеком. Н.Г.Устрялов нашёл его в московском государственном архиве, на нём стоит дата получения – 30 января 1706 года. Каким образом Паткулю удалось написать письмо, конспиративно переправить его из крепости, и найти канал доставки до адресата, можно лишь догадываться. Впрочем, как мы увидим ниже, такие возможности он себе обеспечил.

Письмо к царю очень обстоятельное и длинное – настолько длинное, что заключённому, чтобы написать его, понадобился, вероятно, не один вечер. Видно, что написано оно не под влиянием одних только эмоций, это документ государственного человека, осознающего свой долг и ответственность. В нём проявились весь аналитический ум Паткуля, его прозорливость и уверенность в своей правоте. Он докладывает об обстоятельствах своего ареста, отмечая грубое нарушение международного права и его статуса неприкосновенности как посла России; просит не верить наветам его клевретов и обещает царю во всём оправдаться, так что «не только вы с обеих сторон, но и весь свет увидит мою невинность и узнает неслыханную свирепость сих варваров. Прошу не милости, а справедливости и суда и уповаю, что Ваше величество в том мне не откажете, но своею, Богом данною, силою меня освободите и даруете возможность на суд всего света представить моё дело и на меня наветы. Смиренно уповаю, что Ваше величество в моём лице вашу собственную повреждённую честь охраните, подобно другим христианским государям, которые так поступают и в меньших случаях, отомстите за ваше оскорбление, чтобы всегда имели к Вашему величеству почтение, как наивеличайшему в свете государю. Как публичный министр, я стою под властью государя, которого дела отправляю, а у другого свят и невредим. Всё, что можно мне сделать: запретить вход, а самосильством управы не искать».

Паткуль догадывается, что формальным предлогом для вылазки его врагов послужило дело о русском вспомогательном корпусе, и в деталях, с самого начала, излагает историю этого многострадального воинства: о том, как с ним обращались саксонцы, отказывая в предоставлении провианта и крова, о том, как он обивал пороги саксонского военного ведомства, пытаясь добиться от него хоть какой-нибудь помощи, о том, как он тратил собственные средства, чтобы не дать бедным солдатам умереть с голода и отчаяния. Он ссылается на письма царя и Головина, давшие ему полномочия на вступление в контакт с графом Штраттманном и рассказывает о том, какие благоприятные условия удалось «выторговать» у австрийцев для русских военных. Он упоминает, что вопрос о переводе корпуса обсуждался на собрании офицеров и что офицеры единодушно выбрали вариант службы у кайзера, предпочитая его голодной смерти в Саксонии. Наконец, Паткуль раскрывает суть секретных статей договора с австрийцами, которые могли служить только на пользу России. Он собирался выслать текст договора на одобрение Петра, но помешал пресловутый арест. Паткуль просит царя вызволить его из тюрьмы и обещает оправдаться перед ним по всем статьям. Он умоляет не сообщать об этом письме саксонцам, чтобы не вызвать с их стороны ненужных репрессий.

И это письмо в Россию из Зонненштайна, вопреки утверждениям Е. Эрдманна, было не единственным[62]! В начале того же рокового 1706 года от Паткуля приходит письмо к Головину. Оно коротко, это даже не письмо, а записка. Приводим её полностью в версии профессора Н.Г.Устрялова: «Не знаю, дошло ли моё письмо государю. Пишу ночью тайно, сижу в той же яме, где содержался преступник Герен, на стене видно ещё, где он писал собственной рукой. Если государь меня оставит, несчастлив тот, кто верно ему служит».

Всем саксонским послам в европейских столицах Август направил подробные разъяснения насчёт обстоятельств ареста царского посла, который якобы своими самовольными действиями вызвал недовольство у самого царя. Пфингстен, один из членов кабинета Августа, распространял слухи, что Паткуль арестован по приказу самого царя. О причинах, которыми при этом руководствовался царь, Пфингстен предпочитал не говорить, загадочно ссылаясь на правила конспирации. Датский посол в Дрездене Т. В.Ессен, не удовлетворившись разъяснением короля, в знак протеста уехал в Данию. Граф Штраттманн такими объяснениями не удовлетворился и требовал от советников Августа ответить, действовали ли они по приказу своего короля или на свой страх и риск, и спрашивал, может ли он и впредь считать себя в Саксонии в безопасности. Скоро, однако, графа отозвали в Вену, потому что своими настойчивыми действиями он раздражал не только Августа, но и кайзера Йозефа.

Никто не верил официальной версии Дрездена, лившего крокодиловы слёзы по поводу русского вспомогательного корпуса, потому что всем было хорошо известно, как к нему относились саксонские министры, и до какого состояния он был доведен благодаря неусыпному «попечительству» тех же плакальщиков. Мало сомнений было и в том, что король Август лично замешан в устранении Паткуля, потому что жалкие и трусливые Хойм, Пфлугк и Кº сами никогда бы не решились поднять руку на дипломатического представителя Петра. Большую озабоченность арестом Паткуля продемонстрировал Берлин. Маршалл фон Биберштайн направился немедленно в Дрезден, чтобы узнать подробности аферы и попытаться выручить документы Паткуля, касающиеся русско-прусских контактов. Но что могли сделать для Паткуля Копенгаген, Вена или Берлин, если ничего не предпринимала Москва?

Конфисковав личный и служебный архив Паткуля, заговорщики рассчитывали найти против него компромат. Но они жестоко просчитались, потому что ничего предосудительного, хоть как-то оправдывавшего их беспрецедентную акцию, обнаружить в бумагах арестованного не удалось. Правда, кое-что полезное для себя они всё-таки извлекли. В конфискованных документах они наткнулись на адресованный Августу мемориал Паткуля, в котором последний сообщал, что из-за большой занятости военно-хозяйственными делами вынужден отойти от дипломатических, и просит короля по всем этим делам обращаться к послу Долгорукому. Это была ценная зацепка для дрезденских крючкотворов – пусть хоть задним числом, но она придавала аресту царского посла видимость легитимности. Если Паткуль снял с себя обязанности посла, значит, он не имел права пользоваться дипломатическим иммунитетом!

Это, конечно, была очень свободная трактовка международного права, весьма далёкая от действительного положения вещей. Посол перестаёт быть послом только тогда, когда он лишается верительных грамот и официально освобождается от своих представительских полномочий тем же органом, который его назначил – в данном случае, царём. Паткуля же никто посольских полномочий не лишал, а его временное добровольное удаление от дипломатии никак не могло сказаться на его дипломатическом статусе. Но для врагов Паткуля это было малосущественной деталью!

Заговорщики понимали, что главное теперь состояло в том, чтобы убедить в виновности Паткуля царя Петра. Составить список обвинений было поручено Хойму. Но тому был хорошо известен нрав царя – он ни за что не поверит в те «сказочки», которые были рассчитаны на непосвященных, и тогда Хойм в письме от 3 января 1706 года просит Августа о разрешении вскрыть архив Паткуля и «тайно его исследовать». Посмотрим, что же наскрёб против Паткуля тайный советник Хойм после того, как «исследовал» его архив[63]?

Невероятно, но факт: Хойм, не моргнув глазом, утверждает, что инструкции канцлера Головина Паткулю по делу русского корпуса не существует вовсе. Сообразив, однако, что эта чудовищная ложь долго не проживёт, тут же поправляется: поскольку, мол, она пришла в зашифрованном виде, то официальной силы не имеет. Бедный тайный советник забыл, что полный текст инструкции Паткуль своевременно передал генералу Штайнау. Далее он утверждает, что Паткуль получил от австрийцев взятку. (За что? За то, что «всучил» кайзеру растрёпанный, растерзанный и неподготовленный к ведению военных действий корпус?) Всем было хорошо известно, что Паткуль был неподкупен, но, может быть, поверит царь, на которого и был рассчитан этот список мнимых преступлений? И так далее и тому подобное. Стряпня, которой занялся королевский советник Хойм и которую повёз царю Шёнбек – это яркое свидетельство того, с какими людьми в окружении Августа в течение многих лет приходилось иметь дело Паткулю.

Поступившие в это время на имя Паткуля царские письма повергли горе-заговорщиков в неописуемый ужас – а вдруг там содержится решительное требование об освобождении Паткуля. Поэтому сначала письма хотели просто утаить, но, сообразив, что эта детская уловка вылезет наружу, от этой затеи отказались. Кто-то предположил, что в письмах содержались указания царя о новых денежных переводах любимому королю Августу. Тогда решили показать письма адресату. В Зонненштайн послали курьера и в присутствии коменданта крепости фон Корнберга предложили Паткулю вскрыть пакеты. Но Паткуль отказался сделать это, резонно заявив, что, будучи арестованным, не имеет права получать от своего начальства никаких указаний: «Царю моё теперешнее состояние и так причинило большую неприятность, так зачем же мне его усугублять?»

В изложении Н.Г.Устрялова этот эпизод выглядит несколько иначе: Август из Гродно послал в Зонненштайн своего адъютанта полковника Дамнитца с царским письмом и устными указаниями Паткулю. Тайные советники сначала не были настроены допускать посланца к Паткулю, но, рассудив, разрешение на встречу с узником всё-таки дали. Вот что якобы рассказал Дамнитц членам совета после свидания с Паткулем: Когда он сообщил Паткулю о письме царя, тот спросил его: «Не имеете ли Вы того же от Его Королевского величества?» После утвердительного ответа Дамнитца однако оговорился, что письмо Августа у него отобрали тайные советники, а изустное указание передавать арестованному запретили. Паткуль сказал: «Хорошо, что господа советники проявляют такую осторожность и не допускают бесчестить письма и приказы своего короля предъявлением их заключённому в темницу. Особу же Его Царского Величества можно бесчестить. Но я не могу принять в этой яме ничьих сообщений – ни письменных, ни устных, здесь не посольское место». Дамнитц спросил, может ли он передать эти слова тайным советникам, на что Паткуль дал утвердительный ответ и пообещал советникам за учинённые бесчинства строгое наказание. Царское же письмо Паткуль рекомендовал передать Голицыну. По словам Дамнитца, выслушав его рассказ, члены Тайного совета пришли в смущение. Фельдмаршал Штайнау тут же поспешил уехать в Богемию, заявив: «Господам советникам надлежало быть разумней».

Как бы то ни было, арестовав Паткуля, заговорщики пребывали в нерешительности относительно дальнейшей его судьбы. Август находился при своих войсках в Польше, Шуленбург, забрав под своё начало русский вспомогательный корпус, готовился дать шведам сражение под Фрауштадтом, связь между королём и Дрезденом была ненадёжной, потому что шведы перерезали все коммуникации. К тому же за Паткуля вступилась курфюрстина-вдова, мать Августа, обратившаяся с письмом к сыну 26 января 1706 года. Она ссылалась на щекотливое положение, в которое её поставили советники сына, арестовавшие Паткуля как какого-то преступника или разбойника. Ведь это она была инициатором брака арестованного с Анной Айнзидель, и теперь ей приходилось выслушивать жалобы со стороны невесты и её отца. Кроме того, Анна София справедливо указывала сыну на негативную реакцию, которую вызвал арест Паткуля в Европе, и для восстановления авторитета Дрездена рекомендовала Августу наказать виновников скандала, а самого Паткуля – выпустить на свободу.

Проштудировав все документы арестованного и не обнаружив среди них никаких зацепок для предъявления ему серьёзного обвинения (кроме критических заметок в адрес их короля и его министров), Хойм и Кº пустились во все тяжкие и прибегли к фальсификации. Используя обнаруженные в архиве Паткуля шифры, заговорщики подделали его почерк и сфабриковали два письма, которые должны были свидетельствовать о его намерениях вступить в предательскую связь со шведами. Копии этих писем, отправленных якобы Паткулем в Берлин и прусскому послу в России Кайзерлингу, находятся в Дрезденском государственном архиве, но их оригиналы среди архивных документов Пруссии, хранящихся в Немецком центральном архиве в Мерсебурге, странным образом отсутствуют. Похоже, прусские дипломаты никогда их не получали.

Е. Эрдманн провёл анализ дрезденских копий и пришёл к следующим выводам:

Первое письмо, адресованное прусскому министру Х.Р.фон Ильгену, касалось вопроса предполагаемого заключения мира между Россией и Швецией при посредничестве Паткуля. Как мы помним из предыдущей главы, Паткуль, без согласования с царём Петром, вступил в тайный контакт с прусским посланником Маршаллом фон Биберштайном и вёл с ним по этому вопросу переговоры. В тексте письма Е. Эрдманн обнаружил немало подозрительных моментов. Во-первых, он обратил внимание на то, что текст составлен сумбурно и бессвязно, что не соответствовало стилю Паткуля. Французские слова перемежаются в нём с немецкими, в то время как оба корреспондента вели между собой переписку исключительно на французском языке. В-третьих, обратило на себя внимание небрежность зашифровки текста: разные цифровые комбинации применяются для зашифровки одного и того же слова или понятия, а с другой стороны, одна и та же цифровая комбинация использовалась для кодирования разных слов и понятий. Такая «небрежность» совершенно нетипична для такого тщательного и хитрого конспиратора, которым был Паткуль. Наконец, немецкий историк обращает внимание ещё на одну несуразность: в начале текста письмо датируется словами «Бреслау, 24 июня», а конец – «Дрезден, 30 мая»! Фальсификаторы, вероятно, так торопились, что допустили грубую ошибку. Рядом с письмом находится официальный комментарий Хойма или Пфингстена, в котором содержится вывод о том, что Паткуль «ищет дружбы со Швецией в ущерб королю и царю», что из нейтрального текста письма вовсе никак не следует.

Второе письмо фальсификаторов адресовано от имени Паткуля к прусскому посланнику при царе Й.Г.Кайзерлингу, на основании которого враги Паткуля сделали вывод о том, что тот уже находился в прямой преступной связи со шведами. О Паткуле в письме говорится в третьем лице – вероятно для того, чтобы показать, как Паткуль ловко прячет концы своей предательской связи с Карлом XII: «Он (некое выдуманное Паткулем лицо) поддерживает с Королевским Шведским двором тесную дружбу и заверил меня, что будет поддерживать эту дружбу и впредь». И во втором письме Хойм и Кº допустили грубую промашку в датировке: в начале письма стоит «Гамбург, 4…», а в конце – «Дрезден, 16 сентября». В сохранившихся письмах Паткуля нет ни одного, которое бы он датировал разными городами или допускал путаницу с числами и месяцами.

По мнению Эрдманна, привлекает внимание и завершающий комплимент письма: «Да поможет нам Бог в нашем начинании, с наилучшими рекомендациями, адьё». Между тем, все свои письма Паткуль обычно заканчивал комплиментом «Ваш преданный слуга Й.Р.Паткуль». В лжепослании к Кайзерлингу комплимент звучит слишком доверительно и набожно – прусский и царский посол друг друга недолюбливали, другу другу не доверяли и в тесной дружбе между собой никогда не состояли. Комментарий саксонских заговорщиков однозначен, они победно утверждают, что Паткуль с помощью своих друзей продолжает верно служить королю Швеции и похвально отзывается об их усилиях заключить за спиной короля Августа сепаратный мир со шведами.

Комментарии к письмам в первую очередь были рассчитаны на царя, и король Август поспешил уведомить своего «друга» Петра об удивительной божьей милости, снизошедшей на его слуг и помогшей им разоблачить «постыдный заговор» Паткуля. Он, Август, видите ли, уже давно питал подозрения к царскому послу, его люди взяли подозреваемого на заметку и вот с помощью документов, попавших к ним в руки таким «удивительно счастливым образом» (!), махинации предателя раскрыты. Претвори Паткуль свои коварные планы, царь лишился бы трона и скипетра, но бдительный Август… и т. д и т. п. А в целом он, Август, рекомендует Петру освободиться от услуг всех лифляндцев – они лживы и коварны, давно куплены шведами или являются агентами Паткуля. На этот счёт у Августа имеются неопровержимые доказательства.

Трудно сказать, насколько Пётр поверил этим бредням своего саксонского «друга», но он снова повторил свою просьбу к Августу поскорее выдать ему Паткуля, чтобы Москва сама могла разобраться в его поступках. Правда, просьбе этой не было придано достаточной настойчивости и требовательности. В руках у Петра был саксонские послы Арнштедт и Халларт, царь мог взять их в заложники и потребовать обмена на Паткуля, но царь к этому средству не прибег. А саксонские советники придумывали всё новые причины для задержания Паткуля в Зонненштайне: то они ссылались на его болезнь, то на опасность транспортировки, то ещё на что-нибудь.

Е. Эрдманн описывает ещё один странный случай, свидетельствующий о том, что саксонский двор для компрометации Паткуля ещё задолго до его ареста использовал подлог и фальсификацию. Речь идёт о т.н. письме Ф. Головина к Паткулю от 11 ноября 1705 года, в котором русский канцлер высказывал резкую критику в адрес Фридриха I, признавшего польским королём Станислава Лещинского, и высказывает угрозу использовать территорию Пруссии для прохода русских войск. Это письмо Паткуль якобы вручил Х.Р.фон Ильгену через своё доверенное лицо фон дер Лита. Фон Ильген, возмущённый несправедливой критикой, потребовал от Паткуля объяснения. Паткуль специально выезжал в Берлин и давал разъяснения, согласно которым он никогда такого письма от Головина не получал и фон дер Литу не передавал. Более того, он получил из Гродно от Головина письмо, тоже датированное 11 ноября, резко отличавшееся и по тону и по содержанию от того, которое попало в руки к Литу.

Пётр Шафиров намекнул прусскому послу Кайзерлингу, что авторами подложного письма могли быть только саксонцы. Поскольку король Август категорически отверг возможность того, что письмо было сфабриковано его придворными, на подозрении остался лишь Паткуль. Странным образом эти подозрения подтвердил тот же Шафиров, якобы сообщивший в марте 1706 года Кайзерлингу о том, что автором письма является Паткуль. При этом Шафиров попросил посла не докладывать об этом в Берлин, поскольку де бедный Паткуль и так уже наказан. Странная наивность хитрого и умного царедворца и ловкого чиновника, которым был Шафиров!

В Берлине поверили второй версии Шафирова, которого, вероятно, уже успели обработать саксонцы. В мае 1706 года фон Ильген писал Кайзерлингу: «Двойной натуре Пакуля мы удивлялись не раз – он плохо отплатил за нашу милость. Но он уже получил то, что заслуживает». После этого активность берлинского двора и фон Ильгена по освобождению Паткуля из тюрьмы резко упала. Саксонские подарки Шафирову сделали своё дело.

И Паткуль оставался в заключении.

Первые дни, опасаясь отравления, Паткуль отказывался от приёма пищи. Коменданту крепости Корнбергу потребовались усилия, чтобы убедить узника прекратить голодовку. Съестные припасы привозили из соседней Пирны, а за снабжение Паткуля отвечал сын тайного советника Хойма Хайнрих, как оказалось впоследствии, тайный единомышленник Паткуля. Пищу доставляли в невероятных количествах – одному человеку было просто не под силу справиться с таким обилием продуктов. Паткуль содержал себя из собственного кармана, и комендант без зазрения совести заказывал продукты и особенно деликатесы с запасом, в расчете на себя и других офицеров крепости. Х. Хойм, в нарушение приказа, снабжал своего друга и свежими газетами.

Думается, Паткуль намеренно «баловал» коменданта хорошим вином и лобстерами, чтобы добиться для себя ослабления режима заключения. Есть сведения о том, что комендант Корнберг проникся к своему высокопоставленному узнику таким уважением, что даже предложил ему устроить побег, но Паткуль отказался от этого предложения якобы из-за непомерно высокой суммы, которую потребовал Корнберг за свои услуги. Возможно, что это соответствовало истине, потому что сам Паткуль в одном из писем к королю Августу намекает на то, что ему предоставлялась благоприятная возможность бежать» из крепости, но он «не воспользовался ею, поскольку она не приличествовала» его положению посла.

Как бы то ни было, но побег из Зонненштайна, по-видимому, пока не входил в планы Паткуля. У него были другие намерения. К великому возмущению и удивлению советников Августа в Дрездене появился памфлет, подписанный анонимным автором, назвавшим себя «по-настоящиму верным». Все узнали в нём руку Паткуля, а ему ведь было запрещено давать перо, бумагу и чернила! Неслыханное преступление! Коменданта Зонненштайна заставили писать объяснения и примерно наказали: его сместили с должности и посадили в тюрьму.

Памфлет был озаглавлен «Опровержение предлогов, использованных саксонскими министрами для преследования Паткуля» и представлял собой страстный обвинительный акт, раскрывающий обстоятельства совершенного над ним насилия. Памфлет подробно описывал состояние царских войск в Саксонии и наплевательское – преступное – отношение к ним со стороны официального Дрездена. Сообщалось о т.н. указе кабинета министров, запрещавшем местным жителям отпускать русским солдатам продукты, дрова, фураж и даже питьевую воду, о вынужденном переводе корпуса из Саксонии в Австрию, об инструкциях на этот счёт царя Петра и переговорах Паткуля с послом Австрии. В памфлете самым решительным образом опровергалось утверждение о том, что Паткуль лишил себя дипломатической неприкосновенности и отказался от ранга посла.

Самым неприятным моментом во всей этой истории было то, что памфлет мгновенно распространился по всем европейским столицам и вызвал там самые неблагоприятные отзывы в адрес короля Августа и его двора. Саксонские послы писали домой, что никогда ещё в своей практике они не подвергались таким оскорблениям, унижениям и угрозам, какие они испытали после появления памфлета. Август отдал приказ сжечь памфлет публично на костре, но какой это имело эффект? Дело Паткуля разрасталось в международный скандал, и его друзья были полны надежд на благоприятный исход дела.

Паткуль недаром «подкармливал» персонал крепости, потому что ещё до написания памфлета ему удалось переслать из крепости подробное письмо царю с изложением всех фактов его ареста. Осталось тайной, каким образом удалось переправить письмо через саксонскую границу, но с уверенностью можно лишь сказать, что оно попало сначала в Пруссию. Там у Паткуля были верные друзья – кроме фон Ильгена и Биберштайна, там ещё был Альбрехт Лит, его личный поверенный во всех делах, а говоря современным языком – агент. К сожалению, пишет Е. Эрдманн, из Берлина письмо не ушло, а пролежало там до 1708 года[64]. Скорее всего, в дело вмешались саксонские дипломаты, а архиосторожный Фридрих I побоялся испортить отношения с Августом.

А в марте 1706 года в Дрезден на имя Паткуля поступило письмо канцлера Головина, составленное в самых дружественных тонах. Советники дрезденского двора по указанию Августа вынуждены были вручить письмо адресату. Ф. Головин писал, что царь Пётр весьма раздражён несправедливым арестом своего посла и требует от Августа его немедленного освобождения.

Ещё раньше Паткулю через таинственного «друга и благодетеля» – скорее всего, Бозе – послал письмо Пётр Шафиров, но нам не известно, дошло ли оно до адресата. Шафиров информировал Паткуля о требовании царя к Августу доставить в Россию и Паткуля и конфискованные у него архивы. Пётр, писал Шафиров, ознакомился с содержанием договора, заключённого с графом Штраттманом и нашёл его, особенно секретное приложение, вполне приемлемым. О том, чтобы квалифицировать действия Паткуля как предательство, сообщал Шафиров, не может быть и речи. Единственное, что могло быть поставлено в вину Паткулю, так это предоставление корпуса в распоряжение кайзера без разрешения царя. Но Шафиров тут же успокаивал его, что этот проступок не столь уж тяжёл, чтобы Паткуль со своими прежними заслугами не смог бы получить царское прощение.

Все эти письма, возможно, и внушали Паткулю определённые надежды и помогали держаться, но они не решали проблему кардинально. Царь не произносил своего решающего слова, канцлер Ф.А.Головин вскоре умер, а саксонские министры с его освобождением не торопились. Паткуль дважды обращался за помощью к Августу, его письма к королю подписаны тем же псевдонимом, что и упомянутый выше памфлет – «по-настоящему верный». Первое письмо написано сразу после ареста и поражает информированностью арестованного по поводу произошедших в городе событий. Так Паткулю стало известно, что в знак протеста против его ареста из Дрездена убыли послы Вены и Дании. Вероятно, молодой Хойм снабжал его газетами с самых первых дней заключения в Зонненштайне.

Второе письмо написано чуть позже, и опять оно свидетельствует о том, что кто-то тайно проинформировал автора о вскрытии его личного архива – в газетах об этом прочитать было невозможно. (Опять появляется мысль о причастности к этому молодого Хойма, который возможно черпал необходимые сведения от своего отца и тут же давал о них знать Паткулю). Паткуль самым решительным образом выражает протест против незаконного просмотра его корреспонденции и сравнивает его с «работой дьявола над евангелием». Письмо сохранилось в дрезденских архивах и содержит чужие пометки типа: «Клевета!», «Ложь!» и т. п.

Паткуль попытался убедить короля в том, что он действовал всегда во имя общего блага как России, так и Саксонии, но Август конечно же проигнорировал все эти увещевания и оставил их без последствий. Справедливости ради следует сказать, что военно-политическая обстановка к этому времени складывалась для него таким неблагоприятным образом, что ему было не до Паткуля. Впрочем, забыть его совсем он не мог – об этом постоянно напоминали из Берлина и Москвы, и ему снова приходилось врать, изворачиваться и давать пустые обещания. Историк Бернулли справедливо утверждает, что при желании Август мог не один раз благополучно доставить Паткуля в Москву, но не сделал этого, потому что задумал умилостивить Карла ХII выдачей Паткуля.

Карл ХII в Саксонии

Царь Пётр был далеко, а Карл ХII совсем близко, и это решило участь Паткуля. Шведскому королю надоело гоняться за Августом по необъятным просторам Речи Посполитой, и он решил, наконец, раз и навсегда обезвредить его, чтобы потом всеми силами повернуть на восток и сокрушить Россию. В конце августа 1706 года со всей своей армией он вошёл сначала в Силезию, владения кайзера Иосифа, не подумав даже предупредить его об этом, а 1 сентября 1706 года вторгся в Саксонию.

Шуленбург с остатками армии не мог оказать шведам ни малейшего сопротивления и в спешке отступил в Тюрингию. Август наблюдал за продвижением шведских войск из Литвы, находясь под защитой довольно значительного войска, в состав которого входил и корпус под командованием князя А. Меньшикова. Жена его уехала к родственникам в Байрет, курфюрстина-мать с наследным принцем бежала в родную Данию. Помощи Августу ждать было неоткуда: царских войск для противостояния шведам было недостаточно, Австрия по уши увязла в войне с Францией и ограничилась лишь выражением протеста против нарушения шведами территориальной целостности империи, а Пруссия и Дания замерли от страха и молчали. Да и кто хотел связываться с ненадёжным и вероломным монархом Польши и Саксонии, которого пусть не законно, но прогнали с польского трона и посадили на него шведского ставленника Станислава Лещинского?

Ну а Август продолжал жаловаться на нехватку денег, в то время как его подданные купались в роскоши и раскошеливаться на войну не собирались. Русские деньги, по донесению посланника Григория Долгорукого, расходовались «на польских дам, на оперы и комедии» — одним только оперным певцам за зиму было подарено 100 тысяч ефимков. «Надейся на Бога, а на поляков и саксонцев надеяться нельзя», – писал посланник и оказался прав: союзник Петра сразу стал искать путей заключения со шведами мира. История, пожалуй, не знает иного такого странного мира, каким стал мир, заключённый Августом с Карлом ХII.

Карл ХII входить в Дрезден не стал, а расположил свою штаб-квартиру в городе Альтранштедте, недалеко от Люцена, где за 70 лет до этого пал его прадед Густав Адольф. Правнук осмотрел место гибели своего легендарного предка и сказал:

– Я пытался жить, как он. Может, Бог пошлёт мне когда-нибудь такую же славную смерть.

Хотя Альтранштадт выгорел, расставаться с этим местом Карл ХII не захотел. Он издал манифест, в котором объявил, что явился в Саксонию с миром и обещал всех, кто вернётся домой и заплатит контрибуцию, рассматривать так же благосклонно, как шведских подданных. Непослушным пригрозил суровым наказанием. Воззвание возымело действие, и народ стал возвращаться на свои места. Король приказал саксонской верхушке собраться и определить размеры контрибуции. При чтении реестра о финансовом положении подданных Августа у короля Карла перехватило дыхание: Саксония оказалась золотым дном. Ежемесячная контрибуция была определена в 625 000 риксдалеров, из которых 500 000 надлежало выплатить наличными, а остальные 125 тысяч – натурой. Кроме денежной контрибуции, на жителей Саксонии было возложено бремя обеспечивать шведскую армию продуктами: каждому шведскому солдату за счёт саксонской казны ежедневно полагались 2 фунта мяса, 2 фунта хлеба, 2 кружки пива и 4 су карманных денег, а кавалеристы ещё получали и фураж. О таком заботливом попечении русские союзнические солдаты из корпуса Паткуля не могли даже и мечтать!

Карл XII получает ключи от Лейпцига.

Впервые в истории саксонские дворяне, избалованные своим курфюрстом и освобождённые от уплаты налогов, были тоже привлечены к уплате контрибуции. Дворяне сделали робкую попытку жаловаться Карлу. По старинному праву они-де были обязаны поставлять в армию только рыцарских коней.

Шведский король дал им достойный ответ:

– Где же ваши рыцарские кони? Если бы ваше рыцарство выполнило свой долг, я не был бы здесь. Когда при дворе можно пображничать, туда спешат все рыцари. Когда же дело идёт о спасении родины, все прячутся по домам. От вас, господа дворяне, я требую уплаты контрибуции. Если вы сумеете уплатить её, ничего не тратя, мне будет очень приятно, что все остались освобождёнными от уплаты налогов.

Чтобы не было мародёрства, король старался армию в города не пускать. При этом он мало думал о благополучии местных жителей, а руководствовался исключительно соображениями дисциплины, считая, что города только развращают солдат. С другой стороны, он разрешал саксонцам подавать на своих постояльцев жалобы, и если выяснялось, что швед своровал или отобрал что-либо у хозяина дома, то король приказывал его наказать.

Рассказывали, что как-то один саксонский крестьянин пожаловался Карлу ХII, что шведский солдат украл у него петуха.

– Правда ли, что ты ограбил этого человека? – сурово спросил король мародёра.

– Да, ваше величество, – нагло ответил тот, – но я взял у этого мужика всего лишь петуха, а вы отняли у его государя корону.

Король так смутился, что не сразу нашёл ответ. Наконец, он протянул саксонцу два червонца за петуха, а солдату сказал:

– Запомни, любезный: если я и отнял у короля Августа целое королевство, то я ничего от него себе не присвоил.

Это была правда, но не полная: отнимать у Августа Саксонию КарлXII не собирался, но настолько сильно «облегчил» саксонскую казну и кошельки саксонцев, что страна долго не могла оправиться от шведской контрибуции. Содержание шведов ложилось на саксонцев тяжелым бременем и обошлось курфюршеству в 23 миллиона риксдалеров деньгами и натурой, не считая нескольких тысяч молодых саксонцев, забранных шведами в армию[65].

Естественно, советники Августа не уставали склонять короля к миру. Открыто делать это он не мог – рядом находился А. Меньшиков, а потому он послал к Карлу двух своих верных людей: барона Имхофа и известного нам референта тайного совета Пфингстена. Отправляя их в ставку шведского короля, Август вручил им собственноручное письмо и, наделив широчайшими полномочиями, выдал им чистый бланк с одной лишь своей подписью – текст с условиями должен был быть вписан на месте.

– Попытайтесь получить для меня разумные и христианские условия, – проинструктировал он их на прощание.

Послы прибыли в Альтранштедт, и Карл ХII дал им тайную аудиенцию. Прочитав письмо Августа, он сказал:

– Господа, вы сию же минуту получите мой ответ.

Он ушёл в кабинет и продиктовал секретарю:

«Я соглашаюсь заключить мир на следующих условиях, причём не следует ожидать, чтобы я согласился на какие-либо изменения:

1. Король Август навсегда отказывается от польской короны и признаёт Станислава Лещинского законным королём и обещает не возвращаться на престол даже после смерти Станислава.

2. Он отказывается от всех других договоров и, главное, от договора, заключённого с Московией.

3. Он отправляет с почестями в мой лагерь князей Собесских и всех, взятых им в плен.

4. Он передаёт мне всех дезертиров, перешедших к нему на службу, и особенно Йохана Рейнхольда фон Паткуля, и прекращает всякие преследования против тех, кто от него перешёл ко мне».

К Имхофу и Пфингстену вышел граф Пипер и передал бумагу послам. Те были напуганы такими строгими условиями, начали уговаривать Пипера, чтобы тот повлиял на короля и уговорил отступиться от некоторых требований, но граф холодно ответил:

– Такова воля государя, моего короля. Он никогда не меняет своих решений.

14 сентября Альтранштедтский мир за спиной русских был подписан. Его надо было ратифицировать. Когда Имхоф и Пфингстен вернулись в Дрезден и доложили министрам результаты поездки, возникла дискуссия – пункт о выдаче шведам царского посла Паткуля показался советникам Августа самым неудобным. Что подумает и предпримет царь Пётр, прознав о таком позорном и противоречащем международному праву условии? Референт Пфингстен успокоил сомневающихся: королю Августу пришлось лишиться польской короны, так стоило ли горевать о судьбе какого-то Паткуля? На следующий день Пфингстен доложил Августу условия Альтранштедтского мира. Август, скрепя сердце, одобрил их, надеясь, что в будущем, может быть, как-нибудь удастся выторговать более выгодные для себя условия.

Между тем А. Меншиков всячески теребил Августа, предлагая напасть на шведский 10-тысячный отряд генерала Мейерфельдта, оставленный шведами для охраны Польши и стоявший у города Калиша в познаньском воеводстве. Август оказался в довольно щекотливом положении, но он быстро нашёл решение. Дав согласие Меншикову на военные действия, он послал тайного гонца к генералу Мейерфельдту с уведомлением, что он ведёт тайные мирные переговоры с его королём, и рекомендовал шведу уклониться от принятия боя с отрядом Меншикова. Мейерфельдт принял предательское послание Августа за очередную уловку саксонцев и принял сражение. Бой был ожесточённым, и шведы в первый раз потерпели поражение от русских при полном равенстве сил. Август, может быть, в первый раз в своей жизни говорил правду, а ему не поверили! К тому же над шведами была одержана первая крупная победа, но к радости она располагала мало. Карл шутить не любил, и мог в любой момент отказаться от мира и наказать курфюрста за вероломство.

Он отправился в Варшаву и отправил оттуда Карлу ХII письмо с извинениями, что Меньшиков побил Мейерфельдта. В это самое время к нему прибыл Пфингстен с текстом договора. Бросив всё, Август помчался в Саксонию. Он всё ещё надеялся, что Карл смягчится и пойдёт на некоторые уступки. Для видимости он созвал на совещание своих советников Флемминга, Хойма, Шуленбурга и Пфингстена, чтобы обсудить условия мира со шведами. На совещании Август выразил своё возмущение и несогласие с Альтранштедтским договором, давая понять, что его содержание стало для него большой неожиданностью. Король-лицемер затеял вместе с Пфингстеном бесплатное представление и поручил министрам добиться с помощью датского посла Ессена более выгодных условий мира. На совещании обсуждался и вопрос о Паткуле. Было решено, что Ессен сообщит Карлу ХII о невозможности выдачи Паткуля шведам и об обязательстве Августа держать его навечно в тюрьме. Пфингстен заверил собравшихся, что шведские министры дали понять ему о готовности гарантировать этот пункт. Всем было ясно, что шведские министры по этому вопросу имели перед своим королём такое же решающее слово, как они сами перед господом Богом, но сделали вид, что поверили референту и разошлись.

Почему же совещание не приняло решения об освобождении Паткуля, пока было время и возможность это сделать? Ответ напрашивается один – из-за страха перед шведским королём. Ещё накануне мира Август писал своему послу Арнштедту о том, что если шведы потребуют выдачи Паткуля, он будет не в состоянии помешать им. Но одновременно Август не хотел раздражать царя и не торопился с выдачей Паткуля шведам. Поэтому сразу же после совещания Паткуль был переведен из Зонненштайна подальше от Карла XII в крепость Кёнигштайн, расположенную в верхнем течении Эльбы на её левом берегу.

Крепость, построенная на крутой, обрывистой скале, была окружена высокой стеной и густыми лесами и считалась неприступной для любого врага. Здесь Паткуль должен был чувствовать себя в большей безопасности, чем в Зонненштайне. Сюда семья курфюрста свезла на хранение свои драгоценности. Здесь сидели принцы Собесские, в аресте которых Паткуль принимал самое непосредственное участие, и его враг Байхлинген. Собесских скоро выпустили, а вот бывший канцлер Августа просидел в крепости ещё несколько лет[66].

Сразу после того как шведы вошли на территорию Саксонии, Паткуль написал Августу два письма. В первом он предлагал ему в эти тяжёлые часы свою помощь. Паткуль уверял короля, что он не испытывает к нему ненависти, не требует никакого вознаграждения за свои услуги и готов после отражения шведского вторжения вернуться в тюрьму. Во втором письме – длинном, подробном и сумбурном, в котором искренние чувства возмущения своим положением и несправедливым обращением смешаны с чувством глубокого отчаяния и безысходности, он почти умоляет Августа внять его заверениям в верности и преданности его особе, поверить в то, что он никогда не хотел зла ни самому королю, ни его стране, что на сепаратный мир со шведами он решился лишь из одного соображения – узнать получше планы шведов – ведь если бы он был предателем, то шведы бы не требовали его выдачи. Ни на одно из этих писем Август ответа не дал. Да и позволили ли бы саксонские министры, чтобы эти письма дошли до адресата? Страх перед Паткулем был так велик, что они никогда бы не рискнули предоставить ему шанс оправдаться перед королём – для них оправданный Паткуль был бы гибелью.

В ноябре шведы возвестили по всей Европе о заключении Альтранштедтского мира, и Августу, по совету своих министров, посоветовали вернуться в Саксонию под защиту шведов. Так было вернее – мало ли что на уме у русских!

Т.В.Ессену, вероятно, так и не удалось получить аудиенцию у шведского короля, и Август, наконец, решился лично выехать к нему на поклон. Предварительно он силой и угрозами вырвал у сопротивлявшегося А. Меньшикова взятых в плен под Калишем шведских военнопленных и отпустил их всех под «честное слово» в Померанию. Естественно, все они потом вернулись под знамёна своего короля и присоединились к войскам, направлявшимся в Россию.

«Король без короны» появился в Лейпциге, сопровождаемый одним офицером и камердинером. На следующий день, 7 декабря, он отправился на встречу с Карлом ХII. Швед выехал ему навстречу, но по дороге они разъехались, и Август первым прибыл на квартиру Пипера в Гюнтерсдорфе, что в получасе езды от Альтранштедта. Карл поспешил туда. Двоюродные братцы[67] встретились без всяких церемоний. Присутствовавшая свита забавлялась обсуждением представившегося их взору контрастного зрелища: побежденный – великан-красавец с крупной головой и чувственными пухлыми губами, большим носом и густыми тёмными бровями, в расшитом золотом французском кафтане, в большом парике с буклями и победитель – невзрачная, бледнолицая фигура на голову ниже партнёра, с остриженной узкой головой, покрытой редкими волосами, в простом офицерском мундире, перепоясанном старым ремнём, с грязными негнущимися ботфортами.

Они обнялись и поцеловались, подали друг другу руки и целый час провели в «дружеской» беседе. Разговор шёл о сапогах Карла, которые он последние шесть лет снимал только перед сном. Карл стоял перед ним, опираясь на шпагу, которая была при нём под Нарвой, а Август с довольным и любезным видом слушал, вероятно, создавая у рассказчика впечатление, что проделал такой длинный путь только для того, чтобы выслушать сагу о сапогах.

Покладистость, манеры и шарм Августа мало помогли ему – Карлу ХII менталитет распутного курфюрста был также чужд, как алеутскому самоеду. «Железная голова»[68] не только не смягчил, но и ужесточил свои требования. Кроме Паткуля, он потребовал выдать ему коронного гетмана Польши и некоторых саксонских министров, а также вернуть Станиславу польские драгоценности и архив короны. Карл потребовал от Августа не титуловать себя впредь польским королём и убрать этот титул из церковных молитв. Но самое большое унижение состояло в том, что Август по настоянию Карла в собственноручном письме поздравил Лещинского со вступлением на престол. Август от изумления даже переспросил о последнем условии, но Карл спокойно, специально для «глухих», повторил его несколько раз. Августу «Сильному» пришлось уступить.

Но и это было не всё. После подписания мирного договора Карл ХII стал обращаться с ним подчёркнуто пренебрежительно. Король приглашал Августа на обед, а сам на них не являлся и посылал вместо себя министров или генералов. Ассортимент блюд за столом был чуть лучше солдатского, и все кушания приносили сразу. Хорошего вина не подавали – сам король пил простое пиво. Во время еды никто не разговаривал и не глядел в лицо соседу. На одном из таких обедов Августу приготовили сюрприз, пригласив на него… Станислава Лещинского! Это было тяжелым испытание для обоих королей, но Лещинский не был любителем унижать своих врагов и разыгрывать спектакль не стал. Бывший и настоящий короли Польши не подошли друг к другу, а ограничились церемонными поклонами издали.

Одним словом, шведы развлекались как могли, а саксонцы испивали полные чаши своего унижения. Карл ХII мог быть доволен, он добился своего и великодушно одаривал почестями жену и мать Августа – кстати, свою родную тётку. Мирный договор был настолько унизительным, что один саксонский генерал предложил Августу совершить покушение на шведского короля, но Августу эта затея показалась слишком дерзкой. Репутация Августа упала настолько, что он даже перестал пользоваться вниманием женщин. Он удалился в Дрезден и нигде не появлялся. Некоторое время спустя саксонский двор официально объявил о заключении со шведами мира.

А между тем, судьба предоставила Августу блестящий шанс закончить войну со Швецией если не победой, то хотя бы внести серьёзный вклад в её окончание. Во всяком случае, освободить от шведских войск свои владения он вполне мог.

В конце оккупационного периода, когда Карл ХII уже двинул армию в русский поход, он ехал с несколькими генералами и офицерами во главе отряда, опередив его метров на 200—300. Впереди замаячили стены Дрездена. Карл указал рукой на город и сказал:

– Ну, раз мы так близко, поедем туда, – и не дожидаясь ответа, пришпорил лошадь. Отряд остался далеко позади.

У городских ворот короля и свиту остановили и потребовали представиться. Король сказал, что его зовут Карлом, что он – драбант шведского короля, а остальные тоже назвали себя придуманными именами. Неузнанные, они въехали в Дрезден. Первым Карла ХII опознал граф Флемминг, обнаружив его прогуливающимся на городской площади. Флемминг не поверил своим глазам: зверь сам забрёл в ловушку!

Карл подошёл к Флемингу и попросил провести его к кузену Августу. Флемминг повёл шведов к цейххаузу, где курфюрст в обществе любовницы графини Козел занимался атлетическими упражнениями. Раздался стук в дверь.

– Войдите, – пригласил Август.

Карл, гремя шпорами, вошёл в зал, обнял его и сказал:

– Здравствуй, брат мой!

Если бы курфюрст захотел, он мог бы задушить кузена в своих объятьях. Но Август растерялся и стал бормотать какие-то несуразные любезности. В отличие от «Сильного», графиня Козел сохранила самообладание, она подошла к Флеммингу и шепнула, чтобы тот арестовал короля. Флемминга не надо было уговаривать, потому что та же самая мысль пришла ему голову несколькими минутами раньше. Но у труса Августа не хватило решимости.

Карл ХII догадался, о чём графиня шепчется с фельдмаршалом и сделал знак растерявшемуся Августу, чтобы тот удалил графиню прочь. Курфюрст попросил любовницу выйти. Графиня, метнув на мужчин яростный взгляд, подчинилась и вышла из зала, а суверены вышли в город и долго ещё бродили по его окрестностям. Август выступал в роли гида, а в конце прогулки проводил Карла до ворот, а потом ему подали коня, и он проехал со шведами ещё с полмили до Нойдорфа.

Когда Карл ХII соединился, наконец, со своим отрядом, офицеры его пребывали в ужасе:

– Ваше величество, вас же могли арестовать!

– Да ну уж, – улыбнулся Карл, – куда им жалким трусам!

Находившийся рядом с Августом Я. Х.Флемминг посчитал представившуюся возможность благоприятной, чтобы замолвить словечко за Паткуля, и прозондировал на этот счёт мнение бывшего пленника Августа генерала А.Б.Хорна, сопровождавшего Карла в этой поездке. Хорн отсоветовал фельдмаршала от этого «бесполезного шага», но Флемминг не послушался, и по его настойчивому совету Август предпринял робкую попытку уговорить Карла на помилование. Реакция «железной головы» была такой резкой, что разговор прервался на полуслове при одном упоминании имени Паткуля.

Когда шведский король прогуливался по улицам Дрездена, к его ногам с просьбой помиловать своего господина бросился один из слуг Паткуля, но Карл только дёрнул поводья, чтобы не задавить просителя и свернул в сторону.

В Альтранштедте решилась судьба друга Паткуля – генерала О.А.Пайкуля. О.А.Пайкуль был приговорён к смертной казни Верховным судом Швеции ещё в 1702 году, когда он, не чувствуя себя шведским подданным или чем-то обязанным Швеции, не явился с повинной по амнистии шведского короля. После пленения Пайкуля доставили в Стокгольм и держали в тюрьме. В прошении о помиловании на имя Карла ХII он указывал, что уже в 1677 году, будучи мальчиком, поступил на саксонскую службу и что если нужно, он отблагодарит шведскую корону своими услугами алхимика (Пайкуль, действительно страстный алхимик, утверждал, что нашёл секрет изготовления золота и предлагал Карлу ХII столько драгоценного металла, сколько бы ему понадобилось на продолжение войны). Английский посол от имени семьи заключённого предлагал шведским министрам большие деньги, чтобы те воздействовали на своего короля. Но они отказывались даже обсуждать этот вопрос. Они знали, что король Швеции был неумолим – ведь он из принципа никогда не менял своих решений.

К Карлу ХII в Альтранштедт на аудиенцию с большим трудом пробилась жена пленного генерала, умоляя пощадить её мужа. Король выслушал просьбу с каменным лицом, а когда она бросилась к нему в ноги и обняла за грязные ботфорты, он с такой силой выдернул ногу, что поранил шпорой лицо просительницы. Солдатский король и вёл себя по-солдатски.

И 4 февраля 1707 года Пайкулю отрубили голову.

Все понимали, что судьба Паткуля, если он окажется в руках шведов, будет ничуть не лучше судьбы его друга. Его вина, с точки зрения шведов, была куда тяжелее.

В начале марта 1707 года Август созвал своих советников, чтобы решить, наконец, судьбу Паткуля. И опять курфюрст оказался между молотом и наковальней – между Петром I и Карлом XII: выпустить Паткуля – рассердить шведского короля, выдать его шведам – испортить отношения с Москвой. Арест Паткуля загнал всю политику Дрездена в тупик. Хойм, как ни странно, высказывался теперь в пользу организации Паткулю бегства из Кёнигштайна, потому что считал, что шведы будут оставаться в Саксонии не вечно, а дружба с царём была куда важнее. Референт Пфингстен, напротив, убеждал скрупулёзно выполнять условия Альтранштедтского мира. Шуленбург, несмотря на личную антипатию к Паткулю, по всей видимости, поддержал мнение Хойма. Флемминг из Берлина тоже склонялся к тому, что Паткуля нужно передать царю.

Никаких документов и резолюций с этого совещания не сохранилось – скорее всего, их не было. Курфюрст и его министры не хотели оставлять никаких улик для шведов, а потому решение было принято в устной форме. Косвенно об этом свидетельствует письмо Августа к его трём советникам, в которых он пишет следующее: «Вам известно, какое решение после нынешнего утреннего совещания мы будем вынуждены принять по вопросу сохранения нашего государства в связи с личностью Паткуля». О каком решении шла речь, помогает понять продолжение письма: следовало посовещаться с комендантом Кёнигштайна генералом Циглером о том, как лучше всего выполнить задуманное. С Циглера нужно было взять клятву о сохранении тайны, которую ему откроют. О том, какие удобные средства будут найдены Циглером, следовало доложить ему, Августу, который потом сформулирует коменданту окончательные инструкции.

Е. Эрдманн однозначно расценивает это как намерение Августа и его советников с помощью коменданта крепости организовать бегство Паткуля, но таким образом, чтобы шведы ничего не пронюхали и не успели помешать выполнению плана. Для альтернативного решения – для выдачи Паткуля шведам – все эти подготовительные мероприятия, по мнению историка, смысла не имели. В архивах дрезденского двора сохранился документ о принятии майором Круксом упомянутой клятвы с генерала Циглера. Оба офицера торжественно обещали «хранить в тайне всё, что им было сообщено для выполнения известного дела и не посвящать в него никого из посторонних». Клятвоприношение состоялось в 5 часов пополудни 4 марта 1707 года на квартире Хойма в присутствии хозяина и Шуленбурга «при полном сознании и памяти».

Итак, политическое решение, как бы оно трудно для курфюрста ни было, всё-таки состоялось. По всей видимости, слишком горьки оказались плоды сепаратного мира со шведами и слишком очевидны были преимущества сохранения союза с Россией, чтобы нерешительный, лабильный Август и злобные ненавистники Паткуля из его окружения пошли на такой шаг!

А шведы, словно почуяв неладное, предприняли дипломатический демарш: сразу после упомянутого совещания в Дрезден приехал посол Карла Юсиас Седерхъельм и потребовал выдачи Паткуля. Во дворце курфюрста снова начались страдания и гадания – как поступить? В конце марта Август сам сделал первый шаг к подготовке запланированного побега и направил Циглеру приказ предоставить заключённому больше свободы передвижения и право на переписку с внешним миром. Для чего это делалось, сообщили Паткулю устно. Паткулю привезли некоторые личные вещи, хранившиеся до сих пор у его невесты: мундиры, парики, серебро, сундуки и ящики, шпаги, ружья, пистолеты, фонари и т. п. Вряд ли, пишет опять Эрдманн, такая забота свидетельствовала в пользу того, что курфюрст готовил передачу узника в руки Карла. Что касается переписки, то Циглер получил строгое указание все письма Паткуля переправлять губернатору Дрездена Зинцендорфу, а тот должен был показывать их лично Августу.

Сохранилось письмо Паткуля к Августу, написанное именно в этот период. Паткуль в резких тонах протестует по поводу совершённого над ним беззакония и тех страданий, которые ему пришлось пережить: «Подобного нарушения международного права история ещё не знала». Он жалуется также на грубое обращение стражи, на дурное питание и неоправданное ограничение передвижения. Заключённому было бы легче перенести любые страдания, в том числе и не «приличествующий моему статусу позорныйц побег», чем те, которые выпали на его долю в Кёнигштайне. Потом он узнал, что его собираются передать в руки шведам и лишить самой жизни. Поэтому он должен теперь позаботиться о спасении своей души, чтобы из надёжного укрытия защититься от клеветы и наветов. Он не совершил ничего предосудительного, а выполнял лишь долг перед царём, следовательно, он ни перед кем, кроме Бога и царя, отчитываться не намерен. Он вынужден прибегнуть к побегу исключительно из соображений совершённого над ним насилия и произвола.

Создаётся впечатление, пишет Эрдманн, что письмо специально извращает действительное положение вещей, чтобы обеспечить алиби как самому автору, так и коменданту крепости на случай побега Паткуля. И действительно, к письму приложена записка, написанная рукой Паткуля, которая ставит все точки над «i»: «Я специально составил это письмо в таких выражениях, из которых можно было бы сделать вывод, что я вынашиваю планы мести к Вашему Королевскому Величеству и чтобы шведы увидели и поверили, что я не только представлю В. К. В. в положительных тонах царю, но наоборот постараюсь сделать всё, чтобы испортить Вам репутацию. Итак, В.К.В. должны сделать так, чтобы это письмо попало к шведам. Впрочем В. К. В. может быть уверенным в моей верности, подтверждения которой не замедлят проявиться. Но об этом никто не должен знать, а записку следует сжечь. Интересы и благосостояние В. К. В. в данных условиях требуют этой хитрости…»

Всё это похоже на правду. Великому мистификатору выпала возможность снова вспомнить о своём искусстве. Курфюрст и здесь не изменил своему характеру, не позабыв обеспечить алиби и себе, чтобы даже тень подозрения в соучастии при организации побега Паткуля не пала на его голову. Это было частью той договорённости, которая была достигнута между двором, Циглером и Паткулем. Курфюрсту казалось, что достаточно было предъявить шведам это письмо Паткуля, чтобы считать себя непричастным к событиям. А, главное, будет удовлетворён царь. Задумано было замечательно – что и говорить: и овцы целы, и волки сыты!

Вместе с этим письмом в архиве лежит мартовское письмо Паткуля к Анне Айнзидель. Вот несколько слов из него: «Ангел мой, ваше приятное послание от 5 числа обрадовало меня особенно, желаю только успеха в выполнении Ваших уверений. Всё, что для этого осталось сделать, должно прийти оттуда. Здесь всё готово…» Далее следуют заверения в любви и выражения надежды на скорое воссоединение. Из текста письма следует, что со стороны невесты и её отца тоже предпринимались какие-то меры, способствующие побегу узника Кёнигштайна.

Второе письмо – последнее – было вероятно написано в апреле 1707 года. Из него следует, что подготовительные меры семейства фон Руморов где-то не сработали, однако надежда Паткуля на освобождение не угасла, поскольку попытка вызволить его из тюрьмы возобновилась:

«…Надеюсь на Бога, что всё получится. Мой план – прямо отправиться к царю; только бы пробраться к нему и только бы Краков был занят царскими войсками. Итак, мой ангел, ты скоро получишь от меня известие… Как только гости (шведы, Б.Г.) уберутся из страны, я прибуду в удобное местечко, где мы обо всём поговорим… Моими оставшимися вещами можете распорядиться по своему усмотрению, или оставьте их на хранение у коменданта до первого востребования…» Далее Паткуль рекомендует невесте и будущему тестю позаботиться о своей безопасности, потому что шведы, уходя из Саксонии, могут совершить по отношению к семейству какую-нибудь пакость. Напоследок он вспоминает о своём кучере Сервасе, не забывает о своём арестованном секретаре Хайнрихе и просит по возможности принять меры по его освобождению тоже[69].

В последнем абзаце текста Паткуль просит невесту передать отцу, что он написал «жёсткое письмо королю, чтобы оправдать его в глазах шведов, если они заподозрят его в поддержке побега» и уверяет фон Румора в своём расположении к Августу, несмотря на причинённые страдания. Последнее предложение письма посвящено курфюрстине Анне Софии – Паткуль просит фон Руморов передать ей искреннюю благодарность за помощь и пожелания всего наилучшего.

В этом последнем письме Паткуль предстаёт перед своими близкими таким, каким они его знали раньше. Несмотря на колоссальное напряжение, в котором он находился накануне побега, зная, что в случае неудачи ему грозит смерть, он больше пишет не о себе, а посвящает много ласковых и тёплых слов своим близким. «Это – прекрасный человеческий документ, которого от Паткуля последних лет жизни вряд ли можно было ожидать», – пишет Е. Эрдманн.

В архиве хранятся ещё две записки Паткуля. Одна из них, узкая полоска упаковочной бумаги, была предназначена для его сообщников за пределами крепости. В ней Паткуль поставил следующие вопросы:

– Когда он спустится к подножию стены, где ему искать лошадей? Они не должны находиться близко к стене, чтобы их не обнаружила стража.

– Когда на место прибудет офицер? Унтер-офицер?

– Калитка должна быть открыта сзади, чтобы увидеть его, не появляясь на виду у стражи.

Нам здесь не всё ясно – в частности, в последнем указании заключённого о калитке, но адресат, находившийся в контакте с Паткулем, вероятно хорошо понимал, о чём шла речь.

Записка, судя по всему, в руки сообщников не попала – либо её кто-то перехватил, либо она не отсылалась вовсе и была найдена в бумагах Паткуля позже.

Второй документ – памятка по форме, предназначенная, по всей видимости, Циглеру. Вот её дословный текст:

А) Если он уже будет вне крепости, и объявят тревогу, ворота крепости должны быть заперты целый день, чтобы никто снаружи ничего не узнал, а находящиеся поблизости шведы не могли его преследовать.

Б) У решётки не должно быть поста, чтобы часовой солдат потом не проболтался.

В) Курьер, который будет послан в Дрезден с известием о побеге, должен хранить молчание и по пути об этом не говорить, а ждать, пока слухи распространятся сами. Таким образом, я при побеге получу фору.

Судя по всему, Паткуль планировал спуститься из окна камеры на верёвочной лестнице и немедленно уйти из Саксонии через богемскую границу. Кто конкретно помогал Паткулю в организации побега, не известно. В первой записке упоминаются офицер и унтер-офицер, но они вряд ли были саксонцами – Август не стал бы рисковать и привлекать к этому деликатному делу своих подданных. Да и Паткуль вряд ли бы согласился на то, чтобы привлекать к такому ответственному делу саксонских военных. Это могли быть офицеры из русского корпуса, которые после Альтранштедтского мира по требованию Карла XII должны были быть выданы шведам в качестве военнопленных, но вовремя ушли через границу и служили теперь в австрийской армии, как и планировал в своё время Паткуль (в мае 1707 года по требованию царя русский корпус был возвращён в Россию).

Е. Эрдманн даже указывает на возможного сообщника Паткуля, подполковника германского происхождения Шелле, который ещё в конце 1705 года, сразу после ареста Паткуля, выехал в Гродно, чтобы заступиться за своего бывшего командира перед Петром и Августом. Саксонцам подполковник тогда сказал, что его вызвал к себе в Гродно король Август, но на самом деле он ехал по поручению невесты Паткуля и финансировался её отцом фон Румором. Недруги Паткуля прознали про это и предупредили Августа, чтобы тот отослал подполковника обратно. Но Шелле короля не послушался и, убедившись, что царя в Гродно уже не было, выехал вслед за ним. Если ему удалось получить у Петра аудиенцию, то вполне возможно, что царь не возражал против организации бегства своего посла из саксонского плена.

Планам Паткуля и его сообщников не суждено было сбыться. Накануне побега из Дрездена в Кёнигштайн по поручению курфюрста прибыл фон Арнштедт. Он встретился с Циглером, а потом вошёл в камеру к Паткулю и сообщил, что у ворот крепости находится шведский отряд, чтобы забрать Паткуля с собой. Трудно представить то внутреннее смятение и возмущение, которое испытывал фон Арнштедт при выполнении своей миссии – своей рукой воткнуть кинжал в сердце друга! Ещё трудней вообразить, в каком шоке пребывал бедный заключённый, услышав эти роковые слова.

Что же случилось? Шведы прибыли раньше, чем рассчитывали Август и его советники? Или перепуганный последствиями побега Паткуля Август в последний момент передумал и вызвал солдат Карла XII? Шведский посол Седерхъельм уже дважды появлялся в Дрездене и требовал выдачи Паткуля. Почему в самый канун побега произошёл срыв, мы возможно никогда не узнаем. Архивные документы на этот счёт молчат.

О. Шёгрен высказывает версию, согласно которой комендант Циглер потребовал от Паткуля за свои услуги вознаграждение, показавшееся последнему чрезмерным. И пока они торговались, в Кёнигштайн прибыл шведский отряд. Версия эта маловероятна: во-первых, она не нова и уже высказывалась в связи с аналогичным эпизодом, в котором выступал комендант Зонненштайна Корнберг, во-вторых, вряд ли бы в такую минуту Паткуль стал препираться с Циглером о размере вознаграждения – слишком высока была цена жизни, а в-третьих, вряд ли дисциплинированный генерал стал бы требовать от заключённого какие-то деньги, когда побег был санкционирован самим Августом. Одно то, что конвой состоял из 30 человек и для выполнения приказа прибыл в Кёнигштайн глубокой ночью, на которую готовился побег, свидетельствует о том, что шведам было известно о нём заранее. Для конвоирования беспомощного заключённого хватило бы и полудюжины солдат. Напрашивается единственный вывод: Август всё-таки ещё раз предал Паткуля! Сообщники Паткуля в случае столкновения с конвоем никаких шансов на успех не имели.

…Паткулю в этот последний час предоставляют возможность написать письмо. И он пишет это письмо не к невесте, единственному близкому человеку в этот момент, а к царю Петру. Это письмо написано кровью возмущённого и раненого несправедливостью сердца. Оно довольно длинное, и мы постараемся передать здесь основные моменты. В эти минуты Паткуль отбрасывает все условности и называет вещи своими именами – во всём виноват лицемер Август. И царь должен был узнать об этом.

Всему миру курфюрст пытается доказать, что во всём виноваты его министры, но почему же тогда он не отменил их решение и оставил всё как есть? Если он не хотел передать его в руки шведам, так почему же он не отпустил его заблаговременно? – спрашивает Паткуль. Да потому, что царский посол был Августу помехой на пути к сепаратному миру со шведами. У Паткуля нет никаких сомнений в том, что одобренный Августом план побега был просто ловушкой – курфюрст усыпил его бдительность, а когда до побега оставались считанные часы, он вызвал к воротам Кёнигштайна шведский патруль. Первым шагом, который должен был предпринять царь, узнав об аресте своего посла, должен был быть арест и взятие в заложники посла Саксонии, и тогда Паткуля бы сразу отпустили. Он, верный слуга царя, не заслужил к себе такого несправедливого отношения. Если царь поверил клеветническим измышлениям Августа и его министров и оставил своего верного слугу на произвол вероломным союзникам, то пусть тогда его рассудит Бог, с горечью пишет Паткуль.

Пунктуальный чиновник, Паткуль не хочет сойти в могилу обманщиком или проворовавшимся должником и в этом последнем письме к царю даёт подробный отчёт в расходовании казённых денег. Он указывает, что предоставлял кредит Августу из собственных денег и что курфюрст к тому же является его должником! Содержание за три года, не выплаченное царём, Паткуль просит перевести на имя своей невесты. «Такой верный слуга достоин и верного господина», – горько прибавляет Паткуль и просит царя сообщить всем о вероломстве Августа и оправдать своего преданного слугу в глазах всего мира.

Относительно дальнейшей своей судьбы у Паткуля не было никаких иллюзий.

Казнь

Я, нижепописавшийся, удостоверяю, что совместно с генерал-адъютантом Арнштедтом 6 апреля в 12 часов ночи принят арестант Йохан Рейнхольд Паткуль, в чём и подписываюсь.

Крепость Кёнигштайн, 6 апреля 1707 года

Е.ф.Фитингхоф. Отто Рейнхольд Штакельберг

Так выглядит расписка двух «шведских» офицеров, командовавших шведским конвоем, переданная правительству Саксонского курфюршества. Офицеры были лифляндцами, земляками Паткуля, и это совпадение было не случайно: Карл XII специальным приказом выбрал офицеров и солдат Лифляндского полка и поручил им доставить «преступника Паткуля» в шведский лагерь. Король решил показать устрашающий пример для всех других лифляндцев, изменивших Швеции.

Паткуля заковали в кандалы и отконвоировали в близлежащую деревню Диппольдисвальде, где был расквартирован Лифляндский полк. Арестованного привели на квартиру к командиру полка полковнику Мейерфельдту, а тот отдал распоряжение доставить его в цепях на помещичью усадьбу в Рингхардсгримма и охранять до утра.

Весть об аресте Паткуля быстро распространилась по Европе. Узнал об этом и царь Петр. Он весь кипел от злобы на курфюрста и написал возмущённые письма к венскому, копенгагенскому, лондонскому и гаагскому дворам. Паткуля, писал царь английской королеве Анне, «нашего невинного посланника» арестовали самым «неслыханным образом» и выдали его злейшим врагам на погибель. При этом король Август «свято» заверял царя, что никогда и ни при каких обстоятельствах этого не случится. Царь просит королеву попытаться облегчить участь Паткуля и создать ему хотя бы условия, достойные его положения.

Попутно Пётр решил попытаться прозондировать мнение Карла ХII о мире с Россией, благо вся Прибалтика была им уже завоёвана. В апреле 1707 года в Альтранштедт выехал английский герцог Джон Черчилль Марлборо, слывший одним из лучших полководцев и дипломатов Европы. Герцог славился удивительным даром уговаривать людей и непомерным корыстолюбием. За свои услуги он запросил у царя 200 000 ефимков и доход с какого-нибудь русского города, к примеру с Киева или какого-нибудь Владимира. В случае успеха миссии царь обещал также подарить герцогу крупный рубин, «какого на всём свете нет», и наградить орденом Святого Андрея Первозванного. Д.Ч.Марлборо дал согласие выступить в пользу Петра только после упоминания рубина. При этом задание царя было всего лишь сопутствующим – королева Анна поручила Марлборо прежде всего выяснить, не согласится ли Карл ХII в войне за испанское наследство присоединиться к антиавстрийской коалиции, и добиться смягчения шведско-австрийских противоречий.

В Альтранштедте Марлборо в льстивых и «цветастых» выражениях сказал Карлу, что приехал специально изучать его военное искусство. Это сразу не понравился королю, и он в течение всей аудиенции старался не замечать герцога вовсе. Карл демонстративно на шведском языке вёл беседу с английским послом Джоном Робинсоном, а посол переводил кое-что для герцога на английский. Можно было общаться на французском, но Карл принципиально не захотел этого делать.

Герцог, конечно, адекватно оценил обстановку и не торопился выкладывать предложение царя, с удовлетворением отметив, что король с радостью говорит о победе союзников над Францией. При одном имени царя глаза Карла зажигались злобной воинственностью. К тому же Марлборо заметил на столе у короля карту России и понял, что слов тратить не надо: шведы оставят в покое Вену и пойдут на восток. О рубине и царском вознаграждении пришлось забыть. Замолвить слово о Паткуле Марлборо забыл вообще.

Зато Робинсону удалось поговорить о Паткуле с графом Пипером. Англичанин в своём демарше сделал упор на нарушении Саксонией и Швецией международного права. Пипер холодно ответил, что вины Швеции никакой нет – обвинение в нарушении международного права касается только тех, кто арестовывает послов и выдаёт их властям другого государства. Возразить на это замечание было трудно. Единственная возможность, которая существует для Паткуля, писал Робинсон в Лондон, это обращение к королю Карлу с «компетентным представлением». Наивный Робинсон: он полагал, что для Карла существовали «компетентные заступники»!

Других отзывов на призыв Петра I оказать помощь Паткулю не известно. Вена постоянно находилась в состоянии страха от «дикого тигра» Швеции, остальные, убедившись в тщетности английской попытки, остались в стороне. Никто не хотел ссориться с грозным шведским королём, в войне за испанское наследство никто не рисковал обратить против себя сильную шведскую армию.

Несомненно, что время для решительных шагов по освобождению Паткуля было упущено. Уповать на помилование Паткуля Карлом XII и надеяться теперь на милосердие шведского короля было также бесполезно, как апеллировать к чувствам его знаменитых ботфортов. Ульрика-Элеонора, любимая сестра Карла, побуждаемая вероятно своей прабабкой, попыталась было вступиться за Паткуля и написала брату письмо, но в ответ получила вежливую и холодную отповедь с назиданием не вмешиваться не в своё дело.

Действовать, конечно, надо было тогда, когда Паткуль находился ещё в руках саксонцев. И с горечью и сожалением приходится констатировать, что ни сам царь Пётр, ни канцлер Головин так и не проявили настойчивости и истинной заинтересованности в том, чтобы вырвать Паткуля из рук Августа и его коварных министров. Ф.А.Головин в течение 1705 и 1706 г.г. болел и в марте 1707 года – за месяц до выдачи Паткуля шведам – умер, и это в какой-то мере снимает с него часть вины за преступную бездеятельность по делу Паткуля. Сменивший Головина на внешнеполитическом поприще статс-секретарь Пётр Шафиров явно не был настроен в пользу Паткуля – во всяком случае, его поведение в этом вопросе представляется непоследовательным и, по меньшей мере, безразличным.

Несомненно, царь нёс тяжёлое бремя управления государством и ведения войны со шведами. Он тоже в это время был тяжело болен, сильно нервничал перед шведским вторжением в Россию и находился в постоянных разъездах и хлопотах. Но если он всегда находил время для попоек и развлечений, то при желании мог бы найти время и для того, чтобы как следует заняться делом Паткуля. Тем более что арест царского посла в Дрездене не был уж такой мелочью, о которой можно было бы позабыть. В конце концов, он наносил урон и авторитету царя, и неприятно ущемлял престиж России в Европе. Но царь, вместо того чтобы решительно и твёрдо заявить о своих претензиях, играл в дипломатию, ограничивался робкими напоминаниями и спорадическими просьбами в адрес Августа и оказался не на высоте своего понимания случившегося. Конечно же, хитрый саксонец это видел, а потому и не собирался выпускать Паткуля из своих рук.

В сентябре шведская армия, снова через австрийскую Силезию, вышла из Саксонии и вернулась в Польшу. Паткуль с лифляндским полком Мейерфельдта, закованный в цепи, ехал в закрытом возке, в котором для проникновения свежего воздуха были проделаны дырки. У города Калиша передовой дозорный лифляндцев, когда поил лошадей, подвергся нападению русских кавалеристов и попал в плен. Он был доставлен к командиру отряда, полковнику Шульцу, и добровольно сообщил, что в полковом обозе они везут с собой пленного – бывшего царского посла Паткуля. В распоряжении Шульца находились около 700 драгун и примерно столько же калмыцких всадников – достаточно грозная сила, чтобы попытаться отбить пленного Паткуля, тем более что лифляндцы Мейерфельдта вряд ли стали бы чинить ей какие-то помехи. Пленный лифляндец, вероятно чтобы соблазнить конников Шульца лёгкой победой, на допросе утверждал, что в полку совсем нет пороха (что вряд ли соответствовало действительности, потому что из Саксонии шведская армия вышла при полном боевом комплекте, хорошо оснащённой, никаких боёв не вела и порох не тратила).

Шульц на атаку лифляндского полка не решился – слишком глубоко ещё сидел у русских страх перед непобедимыми шведами. Когда об этом узнал находившийся в Варшаве А. Меньшиков, он с досадой и возмущением воскликнул:

– Дурак Шульц! Такую возможность упустил оказать великую услугу Его царскому величеству!

Царский фаворит обещал назначить расследование и примерно наказать нерасторопного Шульца.

А Паткуль, естественно, ничего про это не ведал. Он чуть не задыхался от нехватки свежего воздуха в тесном возке и вот уже третью неделю отказывался от приёма пищи. Лифляндцы роптали и одновременно боялись: если пленник скончается у них на руках, то им не избежать страшной мести короля. Они сообщили в штаб армии о плачевном состоянии Паткуля, и в полк вскоре приехал королевский врач. Он обследовал пленного и вынес вердикт: жить ему осталось недолго. Длительное голодание и утомительная поездка сделали своё дело.

Такая смерть в планы короля-романтика не входила. Он немедленно собрал сессию военного трибунала во главе с Реншёльдом и объявил ему, что поскольку Паткуль в 1694 году уже был приговорён стокгольмским судом к смертной казни, то в новом суде надобность отпадает. Обвиняемый так сильно навредил Швеции, что он заслуживал самую страшную казнь. Карл ХII составил подробную инструкцию палачу, согласно которой Паткуль должен был сначала получить 16 ударов железной палкой с долгими промежутками между ними (первые же удары должны были переломить ему кости, рёбра, позвоночник). Затем отделению подлежали руки и ноги, и после всего – голова несчастного. То, что могло остаться от Паткуля, король приказал привязать к колесу и выставить на всеобщее обозрение и на съедение воронам. Картина, вполне достойная короля-романтика!

Содержание приговора и способ казни должны были оставаться тайной до его исполнения. Полк Мейерфельдта должен был присутствовать при казни, образуя вокруг эшафота живой круг. Последнее требование переполнило чашу терпения лифляндцев. Полковник Мейерфельдт и несколько офицеров лично обратились к Карлу и попросили их полк заменить шведским. Они храбро сражались вместе с королём и верно ему служили, но от присутствия на казни их соотечественника он должен их уволить. С такими же увещеваниями к Карлу обратились и генералы, и он нехотя отменил свой приказ и назначил обеспечивать казнь Паткуля другой полк – драгунский полк полковника Николая Ельма. 8 октября в 7 часов утра конвой этого полка, состоявший из 30 драгун, забрал Паткуля и доставил его в местечко Казимирж, что неподалёку от Познани.

Полковник Ельм немедленно приступил к исполнению приказа и стал разыскивать палача. Профессия оказалась настолько редкой в округе, что его посланцы были вынуждены вернуться с пустыми руками – крестьяне предпочитали заниматься земледелием, а не рубить преступникам головы. Наконец, шведам удалось уговорить одного крестьянина выступить в роли палача, соблазнив его деньгами. Ладно, сказал поляк, какое-нибудь колесо, а тем более топор в хозяйстве найдётся.

На следующий день, в воскресенье, в полк прибыл военный капеллан Лоренц Хаген и отслужил для солдат службу. По её окончании полковник Ельм отозвал капеллана в сторону и сообщил, что у них содержится государственный преступник, которому на завтра назначена казнь. Он об этом ещё ничего не знает – не мог бы пастор подготовить его к казни? Как зовут несчастного? Имя его Паткуль.

Воображаемое колесо жизни сомкнулось вокруг реального колеса смерти. Пастор Хаген снова встретился с Паткулем, с которым он несколько лет назад случайно столкнулся на московской улице, когда в составе шведского посольства прибыл в Россию. И вот теперь он должен проводить его в последний путь. Воистину неисповедимы пути господни!

Пастор Л. Хаген воспринял свою миссию серьёзно и основательно. Он оставил потомству свои записки, благодаря которым мы знаем теперь, как прошли последние минуты жизни нашего героя. В них Паткуль предстаёт обычным смертным со всеми человеческими недостатккми и слабостями, но как человек. Беспристрастный стиль записок Хагена с неподражаемой точностью передаёт весь трагизм ситуации, в которой оказался Паткуль в ожидании страшной казни.

В воскресенье, 29 сентября в три часа пополудни Хаген вошёл в помещение, в которой лежал обессиленный Паткуль. Рядом с ним находился дежурный офицер – вероятно, начальник стражи майор Гротхюсен. Капеллан попросил майора оставить его наедине с осуждённым – он должен говорить с ним без свидетелей. Паткуль, превозмогая слабость и тяжесть от цепей, поднялся со своего ложа и поприветствовал пастора. Хаген внимательно посмотрел на высокую мужественную фигуру Паткуля и подумал, что этот человек вряд ли нуждался в длительной подготовке для того, чтобы узнать свою судьбу. Без всяких околичностей швед сказал, что на следующий день он должен умереть.

К своему удивлению Хаген увидел, как приговорённый после этих слов бросился на своё ложе и облился слезами.

– Как, вы не ожидали этого? – удивился пастор.

– Нет, конечно, я ждал этого, – ответил Паткуль, – но смерть слишком тяжела для меня.

Возможно, Паткуль надеялся предупредить казнь смертью от истощения? Или он предчувствовал, какие страшные муки приготовил для него Карл ХII? Или его испугало роковое слово «завтра», а потому он так огорчился? Вероятно, всё вместе подействовало на него таким образом, что он потерял самообладание.

Впрочем, пишет Хаген, он быстро успокоился и «попросил Иисуса даровать ему мягкую смерть». Но Паткуль не был бы Паткулем, если бы земное в нём снова не возобладало и полностью не захватило его мятежную натуру.

В первую очередь он направил свой гнев на короля Августа и он предсказал ему скорую расплату за всё содеянное. А потом …потом его мысли вернулись вспять к тем временам, откуда всё начиналось – к редукции в Лифляндии. Напрасно пастор взывал к сознанию Паткуля думать о вечном, а не о преходящем – остановить поток обрушившихся на него слов он был не в состоянии. Они вырывались из глубины изболевшей души и сотрясали всё его немощное тело.

– Ах, мой дорогой пастор, моё сердце – сплошной нарыв, полное старой злой материи, которая не лечится, а должна выйти наружу. Позволь мне высказать всё, что наболело на сердце! – вырвалось из груди Паткуля.

– Редукция, которая многих превратила в бедных, виновата в том преступлении, которое мне приписывают, – продолжал Паткуль. А он всего-навсего боролся лишь за права своей родины. Карл ХI, по мнению рассказчика, хорошо это понимал и хвалил Паткуля за подобное усердие, но злые люди истолковали это по-своему и превратили его в преступника. Хастфер, который сначала совратил Паткуля, потом ослепил, а в конце – преследовал, во многом способствовал такому развитию событий.

Пастор Хаген молча внимал разгорячённым речам осуждённого и никак не мог отделаться от мысли: когда же Паткуль начнёт говорить о том, что его самый главный враг – он сам. Но Паткуль всё ещё не мог расстаться со своим прошлым и продолжал говорить о процессе над ним в Стокгольме 1694 года, о неблаговидной роли, сыгранной на нём прокурором Бергенхъельмом, о предательстве баронов, сваливших на него всю вину и устранившихся от ответственности. Его обвиняют в том, что перешёл на сторону противника и разжёг костёр войны.

– А куда же мне было идти? – произнёс он дрожащим голосом. – Я пошёл к королю Августу как бедный изгнанник, а не как советчик или предатель, потому что на это меня никто никогда не считал способным. Когда я прибыл в Саксонию, всё уже было готово, сговор с Данией уже состоялся, договор с Москвой подписан, и в то время я не пользовался у них никаким авторитетом.

Хаген слушал и не верил своим ушам: неужели Паткуль и сам верил в то, что говорил? Неужели его подопечный и на краю могилы не хотел осознавать свою долю ответственности за то, что произошло за последние десять-двенадцать лет? Уж не специально ли он убедил самого себя в полной невиновности и теперь искренно верит в собственный вымысел? Или всё это было специально рассчитано на Хагена, последнего свидетеля его последних минут жизни, который мог бы передать людям образ непреклонного и безукоризненно чистого борца за идею?

А ведь мы помним, что такие минуты исступлённого вдохновения и откровения находили на Паткуля и раньше: это случилось в беседе с пастором Темпельманном в феврале 1700 года и повторилось при встрече с ротмистром Ройтцом. И тогда Паткуль «воспарял в облаках» и рисовал фантастические картины действительности, как будто пытаясь в чём-то перед ними оправдаться.

Наконец Хаген не выдержал и снова напомнил Паткулю о том, что он напрасно теряет драгоценное время, цепляясь за своё земное прошлое. В ответ на это Паткуль судорожно схватил пастора за руку и вскричал:

– Ах, дайте мне ещё немного времени, чтобы рассчитаться со всем земным, потом я уж не пророню об этом ни одного слова.

И он продолжил повествование о своей карьере при двух монархах – теперь уже в точности, как он делал 7 лет назад для пастора Темпельманна. Ему как бы хотелось ещё раз посмотреть на себя со стороны и убедиться в своём историческом значении. Теперь уже он не рассказывает, а хвастает. И он фантазирует. Он приписывает себе такие поступки и деяния, к которым не имел касательства. И он снова хочет оправдаться в своей непричастности к Северной войне – хотя бы в глазах одного пастора. И снова слова ненависти в адрес Августа – лицемерного, коварного, двуличного.

Хаген больше не выдерживает, прерывает разговор и уходит, пообещав прийти к Паткулю вечером.

Когда пастор Хаген с тяжёлым сердцем в 7 часов вечера открывал дверь в камеру к Паткулю, он тотчас же увидел перед собой другого Паткуля – спокойного и умиротворённого – и мысленно поругал себя за то, что несколько часов тому назад пытался остановить его отчаянную исповедь. Она пошла ему на пользу – выговорившись, Паткуль успокоился и приготовился к новой встрече с капелланом. Она прошла совершенно иначе, нежели первая.

Паткуль поприветствовал своего пастыря и сказал, что совесть его теперь успокоилась, в душе его нет больше места обиде, ненависти, честолюбию и лжи. Не жаловался он и на то, что скоро лишится жизни.

– Уж лучше сразу умереть, чем сидеть в тюрьме до конца жизни, – сказал он. – Только я не хотел, чтобы меня долго мучили.

И он спросил, не знает ли пастор того, каким способом его будут казнить. Хаген не знал – на самом деле. В тайну приказа Карла ХII он посвящён не был.

Сразу после этого Паткуль продиктовал своё завещание. Его состояние заключалось в основном в долгах к нему короля Августа! Король-предатель оставался должен Паткулю около 50 тысяч талеров. Паткуль надеялся, что у короля проснётся совесть и что он вернёт одолженные деньги его наследникам. Треть своего состояния Паткуль завещал своему секретарю – очевидно, Хайнриху; вторую треть он просил отдать своим племянникам, сыновьям брата Карла, на выкуп имения Кегельн в Лифляндии; остальное причиталось ещё одному племяннику, служившему в шведской армии.

После этого они совершили молитву, и Паткуль подтвердил, что ему стало намного лучше. Но потом его снова охватил страх и он воскликнул: «Только бы они меня не долго мучили!» Потом он заявил, что с чистой совестью хотел бы оплатить свои грехи собственной смертью.

– А король Карл милосердный человек? – вдруг совершенно по-детски обратился он к пастору.

Хагену, естественно, ничего не оставалось иного, как ответить утвердительно. Как странно: Паткулю отлично были известны и «милосердие» и «доброта» Карла ХII, но он задал этот наивный вопрос, получил вымученный ответ и удовлетворённо вздохнул: «Ну и слава Богу!» Надежда умирает последней!

Затем и пастор и его подопечный затрагивают теологические вопросы, о которых в последние бурные годы Паткулю вспомнить было недосуг. Потом он вспоминает о своих друзьях и о невесте и просит Хагена написать Анне Айнзидель о его последних минутах жизни, передать благодарность за её любовь и сказать ей, что он умирает с мыслями о ней. При этих словах Паткуль достаёт кошелёк и вручает Хагену 100 дукатов почти все его деньги, за исключением небольшой суммы, оставленной для подарка палачу. Кроме того, он предлагает Хагену подарок – экземпляр Нового завета, отобранный стражей, его Хаген может забрать у майора Гротхюсена. Кроме того, сообщает Паткуль, у майора находится его религиозное сочинение, которое он хотел бы передать Карла ХII, чтобы тот узнал, что Паткуль отнюдь не является атеистом.

Священник предложил спеть несколько псалмов, и Паткуль охотно согласился – он теперь соглашался на всё, что ему предложат.

– Я благодарю Господа Бога за то, что он разорвал сети дьявола, – произнёс он спокойно, – узы разорваны, и моя душа свободна.

Уже было поздно. Паткуль попросил Хагена помолиться за него и попросить Бога отпустить все его грехи. Он также попросил его записать свои впечатления от общения с ним в эти роковые часы и показать записи людям, чтобы они видели, что Йохан Рейнхольд Паткуль уходит из этого мира, не имея ни на кого зла. Под конец беседы Паткуль спросил Хагена, стоило ли ему прилечь перед трудным днём и хорошенько выспаться, потому что последние дни он страдал бессонницей и не принимал никакой пищи, кроме воды. Пастор настоятельно порекомендовал ему сделать это.

В понедельник в 4 часа утра Хаген снова появился у осуждённого в камере. Он был очень удивлён, когда увидел, что приговорённый к смерти мирно спал. Он тут же проснулся и сказал, что давно так хорошо не высыпался. Хаген совершил над ним последний обряд и принял от него исповедь, после чего принесли ужин. Пока Паткуль ел и всходило солнце, пастор читал библию. При первых лучах солнца Паткуль показал на него рукой и сказал в духе учения А.Х.Франке, своего религиозного учителя:

– Это моё брачное торжество.

Миссия Хагена закончилась.

В комнату вошёл лейтенант, и Паткуль сразу понял, зачем. Он обернул вокруг себя плащ и воскликнул:

– Ну, в путь!

Прежде чем выйти, он обратился к пастору с просьбой не оставлять его одного в эту трудную минуту.

Снаружи ждала повозка, Паткуль настоял на том, чтобы Хаген занял рядом с ним удобное место. В сопровождении сотни солдат повозка тронулась к месту казни. Вокруг эшафота выстроились ещё 300 драгун. Ещё издали Паткуль увидел пять высоких кольев и огромное колесо и, забившись от страха в судорогах, повалился на руки сопровождающего его офицера. Его ждало четвертование и колесование!

– Господин пастор, молите Бога, чтобы я не пал духом! – простонал он в отчаянии.

Офицер накрыл его плащом, повозка подъехала к месту казни, круг из солдат расступился и снова сомкнулся.

Стали читать приговор:

– Сим извещается, что по чрезвычайному приказанию Его Величества, нашего всемилостивейшего государя…

– Какая милость! – воскликнул приговоренный.

– …этот человек, как изменник государства, поступивший на службу к нашим врагам в ранге генерала… – продолжал офицер читать приговор.

Карл ХII не забыл ничего Паткулю: ни его старые «прегрешения», повлекшие за собой приговор 1694 года, ни его соучастие в разжигании войны против Швеции.

– …присуждён к колесованию и четвертованию во искупление своих вин и для назидания другим. Пусть каждый остерегается измены и верно служит своему королю.

Хаген стоял рядом с Паткулем и слышал, что тот читает слова молитвы. Выслушав приговор, Паткуль спросил капитана, руководившего казнью[70], куда ему идти. Офицер показал ему на колья, и когда Паткуль встал между кольями, он отдал приказ палачу начинать.

Палач, обычный польский крестьянин, услышав о том, что его жертва – бывший генерал, пришёл в немалое смущение.

– Простите, милостивый сударь, – пролепетал он, берясь за железный прут.

– Да что там – милостивый государь! – нервно ответил Паткуль, передавая ему завёрнутые в бумажку деньги. – Скорей кончай!

Он лёг между кольями и закрыл глаза. Палач привязал его конечности к кольям. Первый удар колеса пришёлся на правую руку. Необученному ремеслу поляку понадобилось три удара, прежде чем он сломал конечность. Ко всему прочему, «палач» привёз на казнь не покрытое металлическим ободом, а обычное деревянное колесо! Откуда ему и шведским драгунам было знать, как выглядят настоящие орудия казни? Потом колесо по очереди свистело над левой рукой, над ногами -всего понадобилось то ли 14, то ли 15 ударов, и при каждом из них Паткуль дико вскрикивал от боли.

Согласно сценарию короля, капитан должен был теперь дать палачу указание приступить к нанесению ударов по грудной клетке. Но к удивлению и ужасу всех присутствующих искалеченный Паткуль подполз к плахе и захрипел:

– Голову долой!

Капитан, не в силах больше смотреть на страдания, дал знак согласия. Сценарий шведского короля нарушился. Палач занёс топор над головой Паткуля. Топор был тупой, палач неумелый, и понадобилось нанести три удара, прежде чем голова отделилась от туловища. Расчленённый труп казнённого собрали по частям и прикрепили к колесу на всеобщее обозрение.

Казнь была закончена.

Шёл тридцатый день сентября по шведскому, двадцать девятый день сентября – по русскому и десятый день октября 1707 года – по немецкому. Шведская армия находилась только в начале своего похода в Россию и в начале своего бесславного конца.

Четвертованный труп Паткуля будет оставлен на колесе на несколько лет. Когда Август II с помощью Пётра вернётся на польский трон, он распорядится отыскать останки своего бывшего тайного советника и похоронить их в Варшаве. В 1713 году Август, находясь в обществе французского посла и несколько придворных, посмотрев на ящик с прахом Паткуля, промолвит:

– Вот останки Паткуля!

Никто не проронит ни слова.

Вскоре Август отдаст приказ арестовать и судить за «превышение полномочий» при заключении Альтранштедтского мира своих советников и врагов Паткуля Имхофа и Пфингстена. Один из них скончается в темнице, другой просидит в ней многие годы. За «упущения» в деле Паткуля «каналья с добрым сердцем» (такую характеристику Августу дал один шведский историк) отдаст приказ казнить коменданта Кёнигштайна генерала Циглера. Править он будет «долго и счастливо».

Петру I в ответ на казнь его дипломатического представителя посоветуют казнить шведских пленных офицеров, но царь с этим не согласится.

Карл ХII, как известно, погибнет в 1718 году во время норвежского похода от пули неизвестного. А не вылетела ли эта пуля из мушкета какого-нибудь лифляндца?

Спустя три года после смерти Паткуля Лифляндия войдёт в состав России – вопреки его планам. Зато царь в полном объёме восстановит её автономию, вернёт дворянству все права и привилегии и призовёт бывших единомышленников неистового лифляндца к управлению провинцией. Первым губернатором царя станет друг и единомышленник Паткуля Лёвенвольде.

Мечты часто сбываются, хотя и не всегда так, как задуманы.

В 1830 году наш знаменитый поэт М.Ю.Лермонтов напишет следующие строки, в которых свою судьбу ассоциирует с судьбой неистового лифляндца:

Напрасна врагов ядовитая злоба,

Рассудит нас Бог и преданья людей;

Хоть розны судьбою, мы боремся оба

За счастье и славу отчизны своей.

Пускай я погибну… близ сумрака гроба

Не ведая страха, не зная цепей.

Мой дух возлетает всё выше и выше

И вьётся, как дым, над железною крышей.

Литература

1. А.В.Беспалов Северная война. Карл ХII и шведская армия. М., «Рейтаръ», 2000 г.

2. В.Е.Возгрин Россия и европейские страны в годы Северной войны,

Ленинград, «Наука», 1986

3. В.Е.Возгрин Травентальский договор 1708 г. и его значение в истории

Северной войны, Скандинавский сборник, Таллин, 1975 г.

4. Вольтер История Карла ХII, короля Швеции и Петра Великого,

императора России, Санкт-Петербург, Лимбус пресс,

1999 г.

5. Григорьев Б. Н. Карл XII. Пять пуль для короля. М., «Молодая гвардия», 2005

6. С. Князьков Из прошлого русской земли, Планета, М., 1991 г.

7. Н.Н.Молчанов Дипломатия Петра I, М., Международные отношения,1984

8. Ю. Новосёлов В старой Риге, СПб., 1906

9. Г.А.Орлов Паткуль – разведчик волею судеб. Сб. «Очерки истории российской внешней разведки», «Международные отношения»,

М.,1996г.

10. Н.И.Павленко Пётр Великий, М., Мысль, 1990 г.

11. Г.А.Санин Пётр I – дипломат. Великое Посольство и Ништадский мир. Сборник «Российская дипломатия в портретах»,

М., Международные отношения, 1992 г.

12. Сборник Россия и Швеция в средневековье и новое время: Архивное и музейное наследие, труды Государственного исторического музея, выпуск 133, М., 2002 г.

13. Сборник Den svenska historia. Karolinska tiden 1654—1718, A.Bonnier, Stockholm, 1967

14. М.И.Семевский. Тайная служба Петра I, «Беларусь», Минск, 1993

15. М.И.Семевский Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллим

Монс, «Русская Старина», СПб, 1884

16. Е.А.Савельева Паткулиана. Сб. «Первые скандинавские чтения», РАН, 1997 г.

17. И.С.Тургенев Генерал-поручик Паткуль. Трагедия в 5 действиях, в

стихах. СПб. Сочинение Нестора Кукольника. Собрание сочинений в 15 томах, т.1, АН СССР,1960

18. И.Л.Фейнберг Читая тетради Пушкина, «История Петра», «Советский писатель», Москва, 1985

19. С. Цветков Карл XII, М. 2000 г.

20. С. Цислава, О чём рассказывают дома и улицы Старой Риги. Рига, 1977 г.

21. Н. Устрялов История царствования Петра Великого, СПБ, 1863 г.

22. G.Adlerfeld Leben Carls des XII, Königs von Schweden, Band 1,2,3

Frankfurt und Leipzig, 1740—1742

23. F.G. Bengtsson Karl XIIs levnad, Stockholm, Norstedts, 1936

24. F.F.Carlsson Sveriges historia under Karl den XIIs regering, del

E.Carlsson 1,2,3. Norstedt och Söner, Stockholm,1881,1885,1910

25. E. Dahlbergh Dagbok, Natur och kultur, Stockholm, 1962

26. P. Englund Ofredsår, Atlantis, Stockholm, 1993

27. P. Englund Den oövervinnerlige, Atlantis, Stockholm,2002

28. Y. Erdmann Der livländische Staatsmann Johann Reinhold von

Patkul, Haude und Spener, Berlin, 1970

29. O. Heintz König Karl XII. von Schweden, Berlin, Walter de Cruyter & Co., 1958

30. R. Hatton Charles XII of Sweden, Weidenfeld and Nicolson, London, 1968

31. H. Hornborg Konspiratören Johann Reinhold Patkul, Holger

Schildts Förlag, Helsingfors, 1945

32.G.Jonasson Karl XII und Polen in 1700—1706, сборник «Changes in two

baltic countries in the XVII-th century», №164, Познаньский

университет им. А. Мицкевича, Познань, 1990 г.

33. Карл ХII Die eigenhändigen Briefe König Karls XII., Druck und

Verlag von Georg Reimer, Berlin, 1894

34.B.Liljegren Karl XII, Historiska Media, Lund,2000

35. S.A.Nilsson De stora krigens tid, Uppsala universitet, 1990

36. F. Ottow Der besessene König, Karl XII. von Schweden,

Mюнхен, Willi Weisman Verlag, 1949

37. M.Roberts From Oxenstierna to Charles XII, Cambridge Unversity

Press, Cambridge, 1991

38. M.Roberts Charles XI, «History», 1965, June, №169

39. E.Seraphim Geschichte Liv-, Est– und Kurlands, Reval, 1895—1896

40. J. Sivers Wenden, seine Vergangenheit und Gegenwart, Riga,1897

41. O.Sjögren Johan Reinhold Patkul, Norstedt & Söner, Stockholm, 1882

42. A. Åberg Vår svenska historia, Natur och kultur, Stockholm, 1978

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ЖИЗНИ Й.Р.ПАТКУЛЯ

1660, 24 июля Рождение Паткуля в Стокгольме

1666 Смерть отца

1677—1680 Поездка на учёбу в Германию

1687 Поступление на военную службу

1690 Поездка в Стокгольм в качестве делегата ландтага

1692 Выступление Паткуля на венденском ландтаге

1693 Бегство в Курляндию

1694 Поездка в Стокгольм на судебный процесс

1694, ноябрь Тайный побег из Стокгольма

1694, декабрь Вынесение Паткулю смертного приговора

1697 Паткуль в Швейцарии

1698, июнь Встреча Паткуля с Я.Х.Флеммингом

1699, январь Аудиенция у Августа Сильного в Гродно

1699, октябрь-ноябрь Паткуль в Москве в составе саксонской делегации

– Паткуль в составе саксонской армии в Лифляндии

– Паткуль на встрече Петра и Августа в Биржах

1701, июль Дуэль с Сен-Полем

1701, декабрь Отставка с саксонской службы, поступление на

службу к царю

1702, март-май Пребывание в России, получение звания

оберкригскомиссара

1702, август-ноябрь Паткуль в Вене

1703, март-август Паткуль в России, участие в основании Петербурга, получение звания чрезвычайного и полномочного

посла

1704, август Принятие под начало русского контингента

1705, сентябрь Заключение договора с графом Штраттманном о передаче русского корпуса Австрии

1705, 18 декабря Помолвка с Анной Айнзидель

1705, 19 декабря Арест Паткуля саксонскими министрами

1706, сентябрь Перевод Паткуля из Зонненштайна в Кёнигштайн

1707, 6 апреля Выдача Паткуля шведам

1707, 10 октября Казнь Паткуля

Начато 21 апреля 2003 г.

Закончено ноябрь 2006 г.

Примечания

1

Бранденбургский курфюрст Фридрих-Вильгельм III скоро добьётся своего, водрузит на голову корону и станет прозываться Фридрихом I Прусским.

2

Спустя некоторое время Пётр и польский король Август усиленно будут обхаживать Фридриха, чтобы сделать его союзником в войне со Швецией, но все их попытки разобьются об упорное нежелание Фридриха ссориться с Карлом XII.

3

Ещё будучи в Восточной Пруссии, Пётр на всякий случай распорядился придвинуть 60-тысячную армию М. Г. Ромодановского к польской границе.

4

Северная война длилась 21 год, курс обучения в европейском университете занимал 7 лет; значит, за это время можно было пройти обучение «троевременной» школой.

5

Немецкий историк Э. Хассингер, ссылаясь на обнаруженные в архивах записки одного прусского дипломата, с которым в Раве якобы разговаривал царь, утверждает, что Пётр высказывал в Раве желание свергнуть в Швеции монархию, ибо «республики менее опасные соседи».

6

Эстонское «кулль» соответствует немецкому «дорф

7

Нынешние власти Литвы, Латвии и Эстонии любят напоминать миру об «эксплуатации и угнетении» прибалтийских народов Россией или Советским Союзом. Между тем, именно благодаря царской России, которая отменила крепостничество в Остзейских провинциях на полвека раньше, чем у себя, они получили возможность развиваться и сохранить свою культуру.

8

Уж не у русских ли «одолжено» было это понятие?

9

Ландраты занимались вопросами местного самоуправления.

10

Согласно уставу шведского войска тех времён, мушкетёры шли в бой с пулями во рту, чтобы не лазить за ними в подсумки, держать их наготове и по команде сплюнуть их в дуло мушкета при перезаряжании. В данном случае условия капитуляции «с пулями во рту» свидетельствовали о том, что победители проявили по отношению к побеждённым великодушие и доверие.

11

О. Шёгрен в своей книге «Йохан Рейнхольд Паткуль» приводит версию о том, что Ф.В.Паткуль во время сидения в крепости Волльмар якобы способствовал предательской капитуляции города литовцам, и ни слова не упоминает о подлом поступке её коменданта Спренгпорта. Это тем более маловероятно, что ни один биограф Паткуля, включая шведских, об этом не упоминает, а приводят факты, изложенные нами выше. О. Шёгрен в своей работе явно поставил задачу развенчать ореол, созданный вокруг имени лифляндца, и рисует его образ и поступки исключительно в чёрных тонах.

12

Если принять во внимание трёх оставшихся от первого брака взрослых дочерей и восьми умерших детей при осаде Волльмара, то у ротмистра Ф.В.Паткуля было 15 детей.

13

Старший брат Мефодий в возрасте 14 лет поступил на военную службу к голландцам и вскоре там по неизвестным причинам умер. Средний Карл Фридрих пошёл служить в шведскую армию, где в составе лифляндского полка прошёл сначала капралом, потом квартирмейстером неудачную прусскую кампанию, отличился в боях, получил чин корнета, по болезни вышел в отставку и в возрасте 18 лет женился. Младший Юрген тоже стал военным, служил сначала в Лифляндии, потом в Германии – и в 1688 году был застрелен в Гамбурге на дуэли.

14

Если вспомнить церковь, в которой крестился наш герой, имя первой жены отца, имя матери, а теперь – любимой девушки, то невольно закрадывается мысль о какой-то странной мистификации.

15

Будущий министр в правительстве Карла ХII.

16

А не хранится ли этот документ в архивах Стокгольма?

17

Подполковник Адам фон Рихтер и новый ландмарашалл Георг Конрад фон Унгерн-Штернберг пытались подвергнуть сомнению правильность некоторых положений в прошении, но вызвали на съезде такую бурю возмущения, что были вынуждены замолчать.

18

Отец А. В. Шлиппенбаха, курляндский барон Карл Кристофер фон Шлиппенбах, начал делать свою карьеру при дворе королевы Кристины. Авантюрист, лгун, подхалим и бретер, он добьётся «степеней известных» при Карле X Густаве и станет его главным советником. А.В.Шлиппенбах в битве под Полтавой будет взят в плен и впоследствии, один из немногих шведов, перейдёт на службу к царю.

19

За ничтожный проступок Лёвенвольде получает смертный приговор, но король дарует ему жизнь и свободу, после чего он возвратится в Лифляндию, уволится со службы в шведской армии и отправится в Курляндию к другу Паткулю. В 1699 году его можно будет увидеть в Саксонии при дрезденском дворе на должности хофмаршалла. Когда Россия завоюет Лифляндию, Лёвенвольде станет её первым русским губернатором, а его потомки будут служить верно и долго русским царям.

20

Смертная казнь товарищам Паткуля была заменена заключением в крепость сроком на 6 лет, а в день смерти Карла XI, в апреле 1697 года, его мать, покровительница Лифляндии, по традиции выпросила у сына помилование. Пастор Людекус и купец Русс тоже были приговорены к смертной казни, но были помилованы королём. Королевский рентмейстер Конрад Линденштерн отделался лёгким испугом. Когда на него пало подозрение в содействии преступным планам бывшего квартиранта, то губернатор потребовал от него дать клятву в обратном. Гертруда Линденштерн, в отличие от отца, от дачи присяги отказалась, вела себя стойко и независимо.

21

Это пророчество сбылось слишком быстро: Карл Паткуль не прожил и трёх лет с момента своего предательского выступления против брата.

22

Вряд ли это письмо дошло до адресата, иначе бы оно не лежало в шведском архиве.

23

При продаже лифляндского имения Пайкуль как иностранец должен был платить налоги – обстоятельство, которое потом должно сыграть в его жизни важную роль.

24

Спасаясь бегством от преследований шведского правосудия, Паткуль прихватил с собой архив ландтага.

25

Возможно, немецкому историку удалось выйти на какие-то новые источники информации о Паткуле, хотя с точки зрения временных рамок этот эпизод с трудом «втискивается» в отрезок между его пребыванием в Германии и Швейцарии

26

F. v. B. вполне может означать по-немецки «Freiherr von Bose», т.е. барон Бозе.

27

Х. Хорнборг, вероятно не располагавший в 1946 г. точными данными, утверждает, что с младшим Флеммингом Паткуль познакомился на Рисвикской мирной конференции. Более правдоподобна на этот счёт версия немецкого биографа Паткуля Е. Эрдманна, опирающаяся на более свежие данные, которой мы в данном случае и придерживаемся.

28

Именно ввиду родства с Августом Карл XII не сможет потом простить вероломного кузена и будет вести с ним войну до тех пор, пока не прогонит его с польского трона.

29

О. Шёгрен полагает, что записка была представлена Августу в начале 1698 года. Это вряд ли правдоподобно, потому что на выработку такого документа у Паткуля не хватило бы времени. Скорее всего, Я. Флемминг доложил королю лишь об общих соображениях и мыслях своего нового друга.

30

Скорее всего, документ был составлен самим Паткулем, а друзья-единомышленники поставили на ней печать ландтага.

31

С латинского «Подготовка».

32

Данные Е. Эрдмана. По другим версиям, Паткуль использовал в Москве псевдоним «Киндлер».

33

В судьбе Паткуля всё-таки существует какое-то мистическое начало: с пастором Л. Хагеном он познакомился, вероятно, в Стокгольме, затем они неожиданно сталкиваются в Москве, а восемь лет спустя тот же Хаген проводит Паткуля на эшафот.

34

Бывший дипломат, однако, оказался не чист на руку и не оправдал доверия царя. Ревизия провиантских складов вскорости выявила недостачу сукна и головных уборов на целых два полка – Преображенский и Семёновский. Опозорившийся Емельян Иванович был вынужден уплатить недостачу из своего кармана. Но этого было мало: царь приказал его высечь и отправить послом в Венгрию, где он умер в 1708 г.

35

История сохранила ироничный панегирик королю: «Да будет благословенна память великого эконома государства Карла XI, лишившего меня …имений. Не дай Бог, чтобы он воскрес в Судный день среди святых, ибо тогда он выдаст нам грубую мешковину вместо белоснежных шёлковых одеяний и ветки можжевельника вместо обещанных пальмовых ветвей. Он самого Господа Бога заставит думать об экономии».

36

Идею Карла XI использовал в России Аракчеев, но солдатские хутора Карла XI ничего общего с поселениями Аракчеева не имели: шведские солдаты были крестьянами– единоличниками, а не бессловесными рабами Аракчеева.

37

Если следовать этой легенде, то получится, что род Васа пресёкся на Густаве III, который отнюдь потомком Васа не был. На самом деле род Васа пресёкся намного раньше, а именно, с уступкой трона сестрой Карла XII Ульрикой своему супругу принцу Фридриху Гессенскому в 1720 г.

38

Такова упрощённая, «романтизированная» схема прихода Карла XII к власти, изложенная Вольтером. О том, как всё происходило в действительности, читатель может, в частности, узнать в моей книге «Карл XII или пять пуль для короля», вышедшей в 2006 г. в издательстве «Молодая гвардия».

39

Лифляндские бароны лучше всего умели служить. После завоевания Лифляндии русскими войсками они с таким же усердием стали служить русскому царю и оставались ему верными до самого конца монархии. Во время первой мировой войны остзейские немцы оставались такими же патриотами своего отечества, как и русские офицеры.

40

Под этим эвфемизмом выступала тогда повсеместная и неприкрытая взятка. О. Шёгрен утверждает, что дю Эрон, наоборот, был противником мирной партии и всячески способствовал падению Байхлингена, что представляется маловероятным. Автор в данном случае опирается на версию Е. Эрдманна, который использует в своей работе более свежие немецкие источники.

41

Князь Александр попал в Стокгольм и умер там через несколько лет. Слова короля шведы часто вспоминали после Полтавы.

42

Конкубинат был введен в Саксонии официальным актом курфюрста Августа в 1694 году, когда он после смерти старшего брата Йохана Георга IV вступил на престол. Смерть Георга IV сопровождалась жестоким процессом против матери герцогини Рохлитц, его любовницы, обвинённой в колдовстве и «бесовском влиянии» на монарха. Новый курфюрст решил раз и навсегда положить конец средневековым суевериям и недоверию к институту фавориток и поручил трём известным профессорам – Томазиусу, Гундлингу и фон Людевигу – написать в защиту конкубината научный труд, что они добросовестно исполнили. «Неприятие у высоких князей и господ конкубинок должно прекратиться, ибо они не подвержены законам, действующим для обычных людей, а отвечают за свои деяния только перед господом Богом, отчего на конкубинку на основании вышеизложенного нисходит тот же блеск, который окружает её любовника», — написали они в своём «эпохальном» труде.

43

Дворец Лефорта после его смерти был подарен царём А. Меньшикову, который, не без подсказки Петра, был предоставлен новым фаворитом в распоряжение Паткуля.

44

Вероятно, родственник умершего генерал-губернатора Ливонии.

45

И Х. Хорнберг, и О. Шёгрен ошибочно утверждают, что осенью 1701 г. Паткуль находился при Б. Шереметеве.

46

Среди таких «жёнок» оказалась компаньонка и воспитанница пастора Глюка Марта Скавронская, будущая супруга Петра и императрица Екатерина I.

47

Дело было не в отсутствии у П. Голицына дипломатических способностей или в языковых трудностях – он просто испытывал нехватку денег на «представительские» цели, т.е. на подкуп и взятки, а без денег он казался в Вене «комичной фигурой».

48

К этому времени Карл XII сосредоточил свои дипломатические усилия на сведении Августа с польского трона и возведении на престол своего ставленника.

49

Что свидетельствует о том, что Паткуль развернул на территории Европы и разведывательную деятельность в пользу царя. Остаётся только догадываться, что действовал он в этом направлении с явного согласия Петра.

50

Пусть читатель не удивляется тому, к каким неблаговидным методам и средствам прибегал Паткуль на своём дипломатическом поприще. И в те времена, и сейчас дипломатия как концентрированное выражение политики не отличалась чистоплотностью.

51

Обещание вознаградить Кауница привело позже к неприятному инциденту: Кауниц, не пошевелив и пальцем в пользу России, стал напоминать Ф. Головину о том, что Паткуль обещал ему выплатить гонорар в размере 50 тыс. дукатов. Русский канцлер был вынужден сделать Паткулю замечание.

52

Г.Б.Огильви заступил на русскую службу лишь в 1704 г.

53

Шведские авторы приводят фамилию «Кильтен».

54

Некоторые историки, тем не менее, допускают, что у короля Карла, который объективно испытывал определённые трудности в Польше и особенно в Лифляндии, такие планы могли возникнуть. Однако никаких документальных свидетельств в пользу этого не существует.

55

Герой одноимённого романа В. Скотта

56

Третий брат Собесских – Александр – останется на свободе, и отчаяшиеся шведы предлагали и ему занять польский трон, но тот категорически отказался.

57

Накануне сражения под Пунитцем Август тайно связался с Карлом ХII и предложил ему заключить мир за счёт России и Пруссии. Август просил Карла «подумать над тем, что польская война не приносит ему никакой выгоды, потому что пока он теряет время и ослабляет свои войска, его враг извлекает из этого пользу и превращает его провинцию в руины». Август предлагал себя в союзники шведскому королю против всех его врагов, «в особенности против одного из них, имя которого не называется», т.е. против царя.

58

Мария Аврора фон Кёнигсмарк, 1670 года рождения, младшая дочь графа Конрада фон Кёнигсмарка, погибшего при осаде Бонна в 1673 году, и шведской баронессы Марии Кристины Врангель, по отзывам современников, отличалась необыкновенной красотой, была умна, остроумна, весела, добра и приветлива. Август сделал её любовницей до того, как стал саксонским курфюрстом, и использовал в качестве «козырного туза» в своих делах, в том числе и дипломатических.

59

А. фон Айнзидель, кажется, была третьей любовью на жизненном пути Паткуля (до неё мы упоминали о Гертруде Линденштерн и «маленькой конфидентке»). Мы увидим, что и она окажется несостоявшейся. Его звёзды для любовных дел располагались неблагоприятным образом.

60

Благодаря вмешательству Д. Голицына почти весь архив Паткуля некоторое время спустя был возвращён в Россию.

61

Устрялов Н. Г. называет курьера Чембеком.

62

Е. Эрдманн утверждает, что письма не дошли до адресата. Вероятно, ему не удалось познакомиться с «Историей царствования Петра Великого» Н.Г.Устрялова.

63

Е. Эрдманн, ссылаясь на сохранившееся в архивах письмо Августа, утверждает, что король, одобрив все действия Хойма и Кº, вскрывать архив Паткуля якобы запретил. Такое утверждение мы считаем просто наивным.

64

Е. Эрдманн нашёл его в архиве с пометкой: «Обнаружено среди документов в 1708 году». Но, как мы уже указывали выше, письмо в Россию всё-таки дошло!

65

Саксонское золото окажется после Полтавы в руках царя и послужит делу окончательного поражения шведов.

66

В Кёнигштайне после Паткукля сидели ещё два знаменитых узника: шведский библиотекарь и историограф Ю. Симмингшёльд, обвинённый в подделке долговых векселей (умер в Кёнигштайне в 1796 г), и наш соотечественник Михаил Бакунин, знаменитый анархист, посаженный после восстания в Саксонии в тюрьму, но вскоре помилованный и высланный в Россию.

67

Напоминаем, что мать Августа, курфюрстина-вдова Анна София, была родной сестрой супруги КарлаXI, матери Карла ХII.

68

Кличка, данная шведскому королю турками.

69

Многие биографы Паткуля считают, что именно его секретарь Хайнрих, сотрудничая с тайной службой Августа, во многом способствовал его гибели.

70

Казнью руководил капитан драгунского полка Ханс Хайнрих Вальдау. В июле 1709 года, спасаясь от русских, он утонул в Днепре.

Content

Паткуль
Неистовый лифляндец
Борис Григорьев

От автора

Часть первая  Восхождение

Великое Посольство

Тучи над Лифляндией

Cтроптивый лифляндец

Мятежный лифляндец

От Карла ХI к Августу II

Препараториум

Часть вторая Слуга двух господ

Король-романтик

Началось!

Тайный советник короля Августа

На службе у его царского величества

Чрезвычайный и полномочный посол Петра

Часть третья Конец

На краю пропасти

Арест

Карл ХII в Саксонии

Казнь

Литература

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ЖИЗНИ Й.Р.ПАТКУЛЯ

Примечания