Джон Барт

Творческий отпуск

Sabbatical

John Barth

Copyright © 1982 by John Barth

Foreword © 1996 by John Barth

© Максим Немцов, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2024

Посвящается Шелли[1]

Предисловие

«Творческий отпуск. Рыцарский роман», написанный между 1978 и 1981 годом после моих семилетних занятий романом «ПИСЬМЕНА», действительно оказался творческим отпуском от этих затянувшихся замысловатых трудов. Первоначальным рабочим названием проекта было «Половое воспитание и творческий отпуск»; я замышлял не книгу, а причудливого сиамского близнеца, состоящего из фантастического игрового сценария (о постмодернистском любовном романе между скептически настроенным сперматозоидом и сопоставимо бдительной яйцеклеткой), за коим следует реалистический роман, а в нем действуют средних лет Homo sapiens мужского пола, не так давно вышедший в отставку из ЦРУ, и его супруга – несколько моложе, недавно забеременевшая, быть может, от консуммации любовного романа из того самого сценария, при этом она еще может решиться на аборт. К худу ли, к добру ли, но, как и случается при довольно многих двуплодных беременностях, потомок послабее угас in utero (дабы воскреснуть так или иначе в романе «Приливные преданья» [1987]). Выжила та работа, которую вы сейчас держите в руках, изложенная с точки зрения, каковую, полагаю, сам я и изобрел: сдвоенный-голос-от-первого-лица хорошо спаренной пары.

Сюжет подсказала случившаяся в водах по соседству со мной – в Чесапикском заливе – любопытная кончина некоего г-на Джона Артура Пейсли, высокопоставленного оперативного сотрудника Центрального разведывательного управления США, рано вышедшего в отставку: в конце сентября 1978 года он исчез с борта своего шлюпа «Варка́л»[2] во время одиночного ночного плавания при хорошей погоде в этом обычно спокойном устье. Вскоре после шлюп обнаружили на мели без людей на борту, все паруса подняты, на камбузе полуприготовленный обед, никаких признаков преступления и т. д.; тело владельца/шкипера, поднятое газами разложения, всплыло еще через неделю, к поясу подвешены сорок с чем-то фунтов ныряльных грузил, за левым ухом отверстие от 9-мм пули. В те благословенные дни холодной войны, когда между ЦРУ и КГБ царила неразбериха, когда более-менее невменяемые главари разведки, подобные Лаврентию Берии в Советском Союзе или Джеймзу Джизесу Энглтону в США, видели или подозревали кротов среди кротов среди кротов, «дело Пейсли» удостоилось широкого местного и некоторого национального внимания, что должным образом отозвалось и в романе. Прикончил ли этого парня КГБ за то, что он обнаружил их Крота у нас в Управлении? Или ЦРУ, потому что сам Пейсли был Кротом? Либо те, либо другие, поскольку он лишь с виду удалился в отставку от контрразведывательной работы, чтобы из-под прикрытия своего парусника наблюдать за высокотехнологичным шпионским оборудованием, которое Советы, как подозревалось, прятали на базе отдыха своего посольства в США аккурат на другом берегу широкой и безмятежной реки Честер напротив того места, где я пишу эти слова? И так далее. Кое-какие души, не настолько движимые интригой, меня включая, воображали, что парняга попросту покончил с собой, какими бы сложными ни были у него на то личные причины и невзирая на некоторые странные подробности и подозрительные неразрешенные нестыковки (см. роман), – однако к концу американских 1970-х человек уже выучивал, что паранойю, касающуюся контрразведывательных заведений, частенько превосходили как паранойя внутри самих этих заведений, так и сами факты, когда и если всплывали они на поверхность.

И действительно, за изыскания по истории США, которые я проводил в то десятилетие для романа «ПИСЬМЕНА», вместе с происходившей в те же времена эскалацией войны во Вьетнаме я поплатился значительной долей собственного простодушия касаемо нравственности нашего национального прошлого и настоящего, а особенно в том, что относилось к международной политике и таким учреждениям, как ФБР Дж. Эдгара Хувера и ЦРУ Аллена Даллеса, чьи секретные, нередко противозаконные действия, как обнаружил я, богаты на прецеденты – вплоть до времен Джорджа Вашингтона и его администрации. С учетом нашей политической географии значительный объем такой деятельности, оказывается, имеет место в приливных водах моей малой родины и вокруг них. См. романы.

Пока я долго писал «ПИСЬМЕНА», мне с моей молодой женой выпало перебраться обратно к этим родным водам после двадцатилетнего отсутствия – преподавать в Джонзе Хопкинзе, моей альма-матер, и на нашем круизном паруснике впервые увлеченно исследовать громадную дельту, на, в и вокруг которой я вырос. В те напряженные времена отрезвляло видеть красное знамя с серпом и молотом над вышеупомянутым приютом советского посольства на другом берегу реки и отмечать на наших навигационных картах (изобилующих Опасными Зонами и Запретными Участками) восемьдесят с лишним сооружений Пентагона, разбросанных по этому хрупкому побережью, – включая и сам Пентагон, Военно-морскую академию США и заведения Арсенала Эджвуд по разработке химического и биологического оружия, не говоря уже о нескольких «конспиративных адресах» ЦРУ и штаб-квартире самого Управления. Отрезвляло проплывать у Аннаполиса мимо случайной подлодки с ядерной ракетой, чьей огневой мощи хватило бы для сокрушения целого континента, и знать, что среди собратьев по круизам и соседей по якорной стоянке найдется немало федеральных служащих, включая адмирала-другого, при исполнении или в отставке, работающего и в отпуске, и случайно затесавшегося шпиона из Управления, занимающегося тем же, – то есть, вероятно, тем же. Отрезвляло и плавать по тем же приятным водам, куда вторгался британский экспедиционный корпус в Войну 1812 года – жег Вашингтон, бомбардировал Форт Макхенри в Балтиморской гавани и вдохновлял нас на национальный гимн, – водам, все более перегружаемым сельскохозяйственным стоком с тех самых пор, как первые европейские переселенцы вырубили здесь леса, чтобы в XVII веке разводить «дурман»; промышленными отходами с конца XVIII и XIX веков; военными сбросами и жилищным строительством в веке ХХ; и историей, более-менее охватывающей весь этот период.

«Творческий отпуск» оглядывает все это, быть может, там и сям даже пытается переиграть наблюдаемое в гляделки, но вообще-то роман лишь на полях повествует о Страна-Чудесных махинациях ЦРУКГБ и американских наследиях, представленных (в романе) Фрэнсисом Скоттом Ки и Эдгаром Алланом По. Перво-наперво и в конце концов история эта есть то, что заявляет подзаголовок, а именно – рыцарский роман, причем в нескольких смыслах этого понятия.

Дж. Б.

Ручей Лэнгфорд, Мэриленд, 1995 г.

– Постскриптум, вероятно свидетельствующий о том, что истина постмодерновее вымысла:

После первой публикации «Творческого отпуска» в 1982 году от некоторых бывших коллег несчастного мистера Пейсли и моих читателей я узнал, что он под конец полюбил заявлять, дескать, «в жизни, как и на шоссе, пятидесяти пяти хватит» (в этом возрасте его не стало). Мало того – и это гораздо острее, отрезвляющее, головокружительней, – мне сообщили, что покойный оперативник Управления был поклонником моих романов, особенно «Плавучей оперы» и «Торговца дурманом», отчего мне приятно воображать, что наслаждался он ими во времена посчастливей, плавая по Чесапику на своем «Варкале».

Покойтесь с миром, сэр: всплыв в «Творческом отпуске» как в Заливе (и вновь оказавшись на поверхности в преемнике этого романа – «Приливных преданьях»), вновь по водам моего вымысла вы не поплывете.

I

Бухта

1

Ки

Исторья началась бесспорно:

Сюзи и Фенн… – рек Фенвик Тёрнер.

О, расскажи ж ее повторно! —

Взрыдала Сьюзен Секлер…

Седобрад Фенн был бы счастлив попробовать еще разок; мы[3] возились с нашей байкой весь этот отпускной вояж: осенью вниз по Межпобережному на нашем прогулочном паруснике «Поки, о. Уай» от Чесапикского залива до Мексиканского, а затем к Юкатану; по Карибью, прыгая с острова на остров всю мягкую зиму 1980-го; а в мае – наш первый переход по открытому морю от Сент-Джона, который из Виргинских островов США, прямиком к Вирджинским мысам, Чесапикскому заливу, острову Уай, замкнуть круг, конец творческого отпуска. Но, прежде чем воззовет Фенвик к темноглазой музе своей, единственному слушателю, редактору, напарнице, жене, лучшей подруге, его на две ночи и день прерывает

Шторм в море,

при коем мы утрачиваем важную навигацкую карту и чуть не теряем наше судно и свои жизни

Хоть сами и не стремимся к нему, ненастью мы не чужие. Матерый Фенвик – безвласый, бурый, брадатый, бочкогрудый – моряк с детства; смуглая Сьюзен, сообразительная и статная, – с нашей женитьбы семь лет назад. У нас в мелководном Чесапике, где зыбь крута, а пространство для маневра узко, если прогноз угрожающ, мы не выходим из порта. Но даже самый робкий моряк время от времени бывает застигнут непогодой и принужден задраивать люки, определять место по прокладке, брать рифы или убирать паруса, держать курс на открытую воду и скрещивать пальцы. Мы вынесли достаточно шквалов, особенно в Заливе и чернильно-синем Карибье, и были разумно уверены в крепком «Поки» и самих себе; мы считали, что на долгом обратном пути к непогоде готовы.

Но переход наш до сих пор оказывался обезоруживающе легким: от вахты к вахте судно выбегало на пассатах, его несло по Антильскому течению сапфировыми днями и алмазными ночами; прыгучий рыскающий рывок с лавированием против ветра через Гольфстрим, где между собою бодаются теченье и бриз; а затем по очереди выбеги, лавирования и пробеги, меж тем как среднеширотные ветра то крепчают, то затихают вразмашку. То облачно, то ливень, то солнце – шли мы по очереди голозадо и свитерово, – но без штормов, даже когда держались подальше от Места, Затопившего Две Тысячи Судов: мыса Хаттерас и его окрестностей. Вот мы, по нашим лучшим прикидкам, в одном дне от берега: после пяти суток хода на норд по 70-му меридиану мы свернули за угол и скользим на вест вдоль 37-й параллели к Хэнку и Чаку[4], взяли круто к легкому зюйд-весту и никуда не спешим. Желаем пересекать полосы движения крупных судов, сгущающиеся в устье Залива, при дневном свете; мало того, с утра барометр упал и метеорологи запели иначе: в рожу дует с норда, порой порывами.

После заката на рваных тучах видим отраженное зарево городских огней из-под горизонта впереди: Вирджиния-Бич, прикидывает Фенн и надеется, что мы достаточно мористее. От названия у Сьюзен спирает в горле; на глаза наворачиваются слезы. Фенвик знает почему[5]. Ветер стихает; мигая, высыпают звезды; «Поки» полощет парусом и переваливается на океанской зыби. Нам видны ходовые огни далеких сухогрузов.

Дабы подбодрить загрустившую подругу, Фенн обнимает ее покрепче и произносит ей в волосы начальный стих; всхлипнув, Сьюзен сглатывает слезы и отвечает своим стихом ему в фуфайку. Она не на вахте, но задержалась в рубке поглядеть, что к чему в смысле погоды, а также избежать каюты, вызывающей морскую болезнь на суденышке, затерявшемся средь океанского наката. Запустить ли дизель, рассуждает Фенн, чтоб встать носом к открытому морю и проверить бортовую качку? Поставить грот и убрать генуэзский стаксель, пока не возвратится бриз, чтоб не терлись о ванты? Ладно, решает он и сверяется с компасом через плечо Сьюзен, все это время размышляя, какими словами лучше всего продолжить «Жили-были».

Хрясть! Хлобысь!

Разговор о речи

три дня спустя, стоя надежно на якоре в бухте По, остров Ки, Вирджиния[6]

Сьюзен: Хрясть!? Хлобысь!?

Фенвик: Точняк, к черту. Тот шторм налетел как сравнение-обрез.

С: Как…?

Ф: Как то, что я никогда прежде не видел, Сьюз. У меня ибицкий палец на кнопке стартера, ей-ей, и тут же я торчмя задницей лечу вниз по трапу. Думал, как-то ибицкую крышку сорвало. Помню, спрашиваю себя, не оставили ль мы открытым ибицкий клапан на баллонах с пропаном после ужина? Я не видал никогда, чтоб буря вот так налетала откуда ни возьмись, да вдобавок и всухую. Ни молнии, читатель; ни грома; ни дождя; звезды сияют – и тут блям! Беспрецедентно, по моему не то чтоб незначительному опыту.

С: Хрясть.

Ф: Хлобысь.

С: В «Поэтике» Аристотель проводит различие между лексисом и мелосом – «речью» и «песней» – и рассматривает их по отдельности, ибо в аттической драме вообще-то присутствовали как произносимые диалоги, так и хоровые песнопения. У меня на занятиях «Элементы художественной литературы» для второкурсников мы пользуемся Аристотелем как учебником, но я объединяю лексис и мелос общим заголовком «Язык». Под этим заголовком мы рассматриваем все вопросы интонации, стиля, дикции, действенного управления диалогом, стратегического размещения метафоры и всякое прочее.

Ф: Мне это представляется разумным, Дуду[7].

С: Большинство критиков согласилось бы, мне кажется, что некоторый диапазон и разнообразие речи – не только в разговорных манерах различных персонажей в рассказе, чтобы помочь различать их и характеризовать, но и в само́м преобладающем голосе рассказчика – может и освежать, и быть стратегически значимым: в этом смена риторического темпа, очеловечивающий сдвиг перспективы. Я думаю о старом короле Лире: вот он высокопарно неистовствует против мирового ханжества, а через секунду бормочет: «Ну, ну, ну, ну, тащи с меня сапог; покрепче; так». Как об этом выражается Эдгар: «О смесь бессмыслицы и здравой мысли!»[8]

Ф: Эдгар По?

С: Эдгар, сын Глостера, в пьесе Шекспира.

Ф: Ну и учителка ты, Сьюз. Неудивительно, что твои студенты в тебя влюблены.

С: Спасибо.

Ф: Мы с Аристотелем по части всей этой речи на твоей стороне.

С: Но Хрясть! Хлобысь! Ты превращаешь наш рассказ в комикс!

Ф: От того ветра он вообще едва не свелся к афоризму. И даже без ибицкой Береговой охраны, которая чуть на нас не налетела. Ай-я-яй: теперь мы знаем, почему их называют погром-катерами.

С: Итак: после четырех тысяч лет великолепной литературной традиции рассказов о морских путешествиях, от египетского папируса о Потерпевшем Кораблекрушение, который считается самой старой байкой на свете, после Гомера, Вергилия и «Тысячи и одной ночи», после Дефо, Мелвилла, даже после Эдгара По, Крейна и Конрада со всеми их грандиозными партикаблями бурь и кораблекрушений – что двусмысленно называлось Опрокидыванием Судна, – в списки повествований гордо вступаем мы со своим Хрясть и Хлобысь.

Ф: Чертов точняк. Всех тех парней предупреждали: Одиссея, Энея, старину Синьбада этого. Робинзона Крузо. И какъеготам, этого трепача у Конрада.

С: Марлоу.

Ф: Ну. И того парнягу-корсара в «Декамероне»; ты еще его забыла. Ландольфо Руффоло его звали. Его караку бурей вынесло на мели возле Кефалонии.

С: Фенвик Тёрнер, ты меня изумляешь.

Ф: В колледже, бывало, я читал книжки. Господи боже, всех балбесов тех хоть как-то предупреждали; ибицкое предвестие-другое, понимаешь? А у нас: Хрясть! Хлобысь!

С: И все эти «ибицкое то» да «ибицкое сё»: такого я не потерплю, Фенн. Люблю я нашу историю; это наша повесть о любви-с-приключеньями должна рассказываться и петься, пари́ть и смешить нас, чтобы плакали мы и затаивали дыханье и так далее, а ты переводишь ее в категорию «Икс», не успели мы добраться до эротических пассажей.

Ф: Считаешь, я мелос поганю.

С: Чертов точняк.

Ф: Хм. А ты знала, что о близнецах есть общепринятый факт: нам свойственна регрессивность, одним из проявлений коей служит бо́льшая готовность соскальзывать в турпилоквенцию, нежели у других людей?

С: В турпилоквенцию.

Ф: В ибицкое сквернословие. Мы к такому склонны.

С: Можно осознавать склонность и не вдаваясь в регрессию. Я[9] разве турпилоквечу? Нет.

Ф: Тебя не сшибло кверху задницей в трюм.

С: Ты уклоняешься от вопроса, Фенвик. Как бы то ни было, если я верно помню, а помню я верно, та тенденция, на кою ты ссылаешься, более применима к разнополым, а не однополым дизиготам. Я, милый, такого не потерплю. Между нами я к такому привыкла, но в нашей повести никаких ибицких ибицтв не будет.

Ф: Ты настаиваешь. Перед лицом достоверности.

С: Ибац достоверность.

Ф: Мое тебе предложение: я вычеркну из сценария все ибицки, кроме тех, что в этом пассаже, да и те смягчу до «ибицких».

С: На это я могу согласиться.

Ф: Но хрясть и хлобысь останутся.

С: А необходимо ль?

Ф: Мой палец же лежал на ибицкой кнопке стартера! Я раздумывал, что сказать тебе после Сюзи и Фенн. И тут Хрясть! Хлобысь!

С: Знай наших, Джо Конрад.

Ф: Меж тем, Профессор, мы стравили все напряжение сюжета. Кто до сего мгновенья знал, что мы тот шквал переживем?

С: Что ж было дальше?

Хрясть! Хлобысь! От затишья к такому внезапному тычку, что Фенна сбрасывает вниз по трапу, на руках, ребрах и ногах оставляя могучие синяки, но, к счастью, ничего ему не ломая, остается лишь небольшая ссадина на черепе. Оглушенную секунду он размышляет, что взорвалось: двигатель у нас работает на дизеле, но готовим мы на пропане, чьи пары, как известно, оседают в трюмах, как бензиновые, и превращают прогулочные боты в бомбы. Затем он чувствует, что «Поки» качает так, что он[10] чуть на борт не ложится, видит, как Сьюзен вцепилась из последних сил в пиллерс, слышит, как она визжит его[11] имя, и осознает, вопя в ответ, что рванула-то погода. Он с трудом снова взбирается в рубку и закатывает геную, а Сьюзен у штурвала убирает грот ровно так, чтоб развернуться носом чуть против ветра. Шторм у нас всего пять минут, а волны все круче. Фенвик скатывается вниз, где все в беспорядке, влататься в спасжилет и страховочную привязь, и наплевать пока на штормовку и прочее; после выкарабкивается к опасной работе – зарифить грот. Хоть и пристегнут он к спасательному концу, Сью становится легче, когда работа закончена; штормовым стакселем она ставит «Поки» носом в море, пока грот стои́т бейдевинд. Ветер усиливается так быстро, что к тому времени, как Фенн возвращается в рубку и брасопит грота-шкот, мы не справляемся и нужно снова убирать паруса. Ставя их бейдевинд, он медлит, пока Сьюзен облачается в дождевик и жилет и цепляет страховку; затем вторично идет вперед по кренящейся палубе, в воющих брызгах, промокая до нитки и замерзая, зарифить штормовой стаксель и взять два рифа на гроте. Теперь хоть что-то в нашей власти: Сьюзен надежно пристегнута у штурвала, «Поки» временно держится сам, и Фенн поэтому спускается быстренько обтереться, надеть штормовку и закрепить в каюте незакрепленное, после чего вновь поднимается к своей перепуганной подруге.

Вот у нас возникает минутка преходящего досуга, чтобы вместе воскликнуть по поводу внезапной свирепости шторма: Хрясть! Хлобысь! Анемометр зависает где-то между тридцатью и сорока узлами, с порывами и крепче того, но между несущимися тучами все равно различимы звезды. Мы оцениваем урон: ссадина у Фенна на голове кровоточит, но неглубокая; автомату управления курсом, похоже, капут; мы черпанули воды и обнаруживаем, что выключатель автоматической трюмной помпы умер, хотя сама помпа работает. На палубе и реях, судя по виду, все закреплено. Мы начинаем если не расслабляться, то хотя б дышать нормальнее.

Но в море бурно и все неспокойнее; ветер не выдает ни признака стиханья; стоять у штурвала – труд такой, что костяшки белеют. Нас обоих встряхнуло так, что ни один не в силах спуститься и все оставить второму. Следующие тридцать шесть часов мы не выходим из рубки, разве что кратко отлучаемся в гальюн, к радиопеленгатору или на камбуз быстренько заправиться шоколадом, сыром, изюмом, водой, ромом – что б ни закидывалось или заглатывалось спешно. Сменяем друг дружку ежечасно у штурвала и дремлем у переборки рубки под обвесом.

К рассвету мотор трюмной помпы ушел по пути ее автоматического выключателя; к счастью, у нас есть резервная ручная система. Сцепление авторулевого сорвало, и пользоваться им нельзя; радиопеленгатор работает с перебоями; УКВ-антенну на топе оторвало. Все это мелкие неприятности, раз мы в конце нашего океанского перехода. Сильнее заботит одно крепление мачтового отвода, к которому по правому борту снизу присоединяются ванты, – осматривая оснастку при свете дня, востроглазый Фенн замечает, что теперь крепление это самую малость подрагивает, что навевает беспокойство. С нашим нынешним галсом никакой непосредственной опасности; все напряжение – на вантах левого борта. Но тот зазор, что дает это подрагивание, может и ослабить крепление: а если его отпустит, то отпустить может и мачту при любом другом курсе относительно ветра, а погода сейчас не для выхода наверх, чтобы ремонтировать на весу.

Заботит нас положение. Ветер слишком уж норд, а последняя оценка помещала нас чересчур близко к суше, чтоб бежать перед штормом, не боясь сесть на брюхо на Внешних отмелях. С другой стороны, мы слишком близко от крупных морских коммуникаций, чтобы рискнуть и встать на безопасный курсовой угол, залечь в дрейф и переждать шторм. Потому-то мы и тащимся изо всех сил на норд-норд-ост левым галсом, под трижды зарифленным гротом и дважды зарифленным кливером, чтобы сохранить себе пространство для маневра и нас бы не снесло слишком далеко от берега, а одним глазом посматриваем за сухогрузами. Но днем, хоть солнце извращенно и пробивается время от времени, ветер чуть усиливается: пусть метеостанция в Норфолке сообщает о тридцати узлах с порывами до сорока, наш ветроуказатель надбавляет это значение на десять и двенадцать. Мы медленно подрабатываем машиной, чтоб носом не сползти с ветра. Мы устали, промокли и нелишне (однако не излишне) испуганы, особенно когда наш долгий день кончается и на подходе вторая бурная ночь. С середины дня мы не видели никаких сухогрузов. От берега отошли, осмелимся сказать, как полагается; хотелось бы только знать, на сколько к зюйду от 37-й параллели нас снесло.

Темнеет, и Сьюзен пристегивается к качкому камбузу, чтобы приготовить термосы горячего кофе и бульона, а также запас сэндвичей с арахисовой пастой. Фенвик у штурвала решает, что нам бы лучше иметь под рукой «Карту 12221 – Горловина Чесапикского залива», в ее конверте из прозрачного пластика, а равно и ее южного соседа, а также океанскую карту меньшего масштаба. Раз Сьюзен занята и камбузной плиткой, и радиопеленгатором с нею рядом, Фенн нарушает правило[12] и извлекает карту из щели между двумя другими, чтоб разместить ее поверх. Правит он одной ногой, не спускает глаза с дыбистых черных ворчунов, а тонкий фонарик зажал в зубах.

Брава! Сью наводит чары на радиопеленгатор, и тот сознается в точном местоположении, недвусмысленный пеленг на Чесапикский радиомаяк 290, точка тире тире точка за 300°; она выкрикивает данные, затем подкручивает антенну, чтоб отыскать второй пеленг и нанести на карту обсервованное место. Но приборчик сдох ровно в тот миг, когда Фенвик с фонариком в плотно сжатых губах, наклонившись поискать этот радиомаяк на полузакрепленной карте, ненароком позволяет носу «Поки» отклониться на десять градусов: а следующее море бьет нас больше с траверза, чем его предшественники, лупит Сьюзен о камбузную мойку (еще одно зелено-багровое бедро), вынуждает Фенна схватиться за пиллерс той рукой, что удерживает планшет для карт, а правой – за штурвал. Карта 12221 спархивает примерно к городку Китти-Хок. Фенн со стоном шлепается левой ягодицей на планшет, чтоб удержать его, быстро возвращает нос в такое положение, чтобы встретить следующую волну, извлекает изо рта фонарик, дабы заорать: Блин, двенадцать-два-двадцать-один унесло; у тебя нормально, Сьюз? – и, слыша, что у нее да, громко объявить через левое плечо черной Атлантике, глазу ветра, зубам шквала: Твоя взяла, Посейдон! Ложимся в дрейф и немного отдохнем!

Сьюзен интересуется: А безопасно ль? Фенн на это надеется. Как бы там ни было, не безопасно выматывать их обоих до полного измождения: только гляньте, как получилось с Одиссеем, когда до дома было уже рукой подать. Чем заменим карту? Фенн надеется, что подход он знает достаточно хорошо и обойдется без карты; мы всегда можем зайти в залив следом за сухогрузами; тогда у нас возникнет крейсерская направляющая. Включаем проблесковый топовый огонь, при котором – и с радарным отражателем – надеемся, что на нас не налетят на коммуникациях: вспыхивает он трижды и умирает – возможно, его как-то закоротила оторвавшаяся антенна. Фенн сетует Посейдону: Оверкиль!

Очень хорошо, значит, придется вернуться к двухчасовым вахтам: Фенвик заступает на первую, чтобы подстроить безопасный курсовой угол и наблюдать за дрейфом, а также выглядывать суда, пока Сьюзен спит – по крайней мере, отдыхает внизу. Сегодня никаких звезд; бурный воздух набит брызгами. Мы серьезно целуемся через люк трапа, и Сью удаляется на подветренную шконку, жалея, что не набожна. Фенн резко убирает грот, обстенивает штормовой стаксель, найтовит штурвал и число оборотов двигателя сбрасывает до того, чтоб только нос держался под безопасным углом к морям. Как только ему все удается, он садится спиной к ветру под защитой рубки и судит по компасу, держим ли мы положение.

А за кормой вид ужасающ; над баком еще более таков. Но с тонким подруливанием время от времени «Поки» удается держать положение, а ветер начинает медленно стихать. К полуночи, когда Фенвик сменяет Сьюзен на свою вторую вахту, анемометр в среднем доходит до тридцати. Мы развертываем по рифу на каждом парусе и глушим машину. Тишина благодатна, а судно держится курса лучше только под парусом. Отстояв свою вахту в 3 утра, обалделый Фенн дремлет на койке и пытается припомнить основные черты карты 12221, и тут Сьюзен вновь визжит его имя. Он взбирается по трапу и застает ее за попытками отвязать штурвал и освободить штормовой стаксель; не успевает она сделать ни того ни другого, как судно приличных размеров с грохотом пересекает по траверзу наш курс так близко, что мы выходим из ветра. Фенну в самый раз хватает времени до того, как следующая волна качнет «Поки» так, что он едва ли не ляжет на борт – как при том первом шквале хрясть-хлобысь, – заметить красно-оранжевую диагональную черту катера Береговой охраны; к тому времени как мы выправляемся и возвращаемся на курс, катер исчезает.

Сью в слезах. У Фенна сердце захлопывается; он так потрясен, что даже ругаться неспособен. В этом нокдауне он без страховки чуть не вылетел за борт. Почему катер не принял на правый борт и не прошел у нас за кормой? Почему не вернулся убедиться в нашей безопасности? Кроме того, как ему удалось нас не заметить на своем фасонном радаре и избежать почти-столкновения? С трясущимися руками Фенвик сердито взывает по каналу 16. Нет ответа: быть может, наша УКВ пополнила собой список потерь? Лучшее оправдание, какое мы можем себе представить, – слабое: катер полным ходом несся спасать кого-то в такой беде, что почти-тараном нашего судна можно было пренебречь. А вероятнее так: вахтенный офицер-салага попросту проморгал/а нашу точку на своем радаре и несся себе дальше, нас даже не заметив.

К рассвету весь наш шторм выдуло и он сменился мягким бризом с зюйд-зюйд-веста. В свой срок стихает и море. Из последних сил мы разрифовываем грот и штормовой стаксель, распускаем геную и позволяем себе легкий выбег поперек зыби. Как бы ни были мы утомлены и потрясены, благодарить следовало за многое: мы живы и физически целы, в отличие от некоторых дорогих нам людей[13]; все напряжение у нас по-прежнему безопасно – на вантах левого борта, – и, пробравшись по степсам мачты, чтобы осмотреть то расшатавшееся крепление, Фенн обнаруживает, что может попросту затянуть его болт; после долгих уговоров радиопеленгатор выдает еще один разумный пеленг по тому чесапикскому радиомаяку, который вскорости после восхода мы отыскиваем в бинокль и приветствуем усталым поцелуем. Оттуда всего-то пятнадцать-двадцать морских миль вест-норд-вест до рубежа Залива – сочетания моста с тоннелем между Хэнком и Чаком. В 1000 часов мы минуем сами мысы: Сью крепко спит. Девяносто минут спустя мы у моста, в столпотворении сухогрузов, танкеров и военных судов в Хэмптон-Роудз. Фенн будит жену, чтобы поздоровалась с США и сменила его у штурвала.

Привет, Америка. На самом деле возвращение в нашу республику вовсе не оставляет равнодушным, а в особенности – раз это наши родные воды. Но после передряги того шторма нам не дают покоя серьезные вопросы, и личные, и внеличностные. Вот, к примеру, легчайший: будучи в разумных пределах патриотична – ее область знания, как мы помним, американская литература, – Сьюзен Секлер отнюдь не поклонница Министерства обороны в целом, по ее мнению – кровоточащего шанкра на экономике нации, или ВМФ США в частности, который она расценивает как исполинскую саморекламирующуюся казенную кормушку, заботящуюся о собственных потребностях по меньшей мере так же, как и о национальной обороне. Ее гаргантюанское присутствие в устье реки Джеймз по левому борту студит Сьюзен либеральную кровь. А Фенвик Тёрнер, мягкий консерватор, но рьяный поборник охраны окружающей среды, хоть и слышит до сих пор музыку из «Победы на море»[14] при виде смертоносного серого ракетного фрегата или несусветной громады авианосца, не понаслышке знает о правительственных расточительстве, некомпетентности, раздувании штатов, приспособленчестве и завуалированном надувательстве, а потому не так сокрушенно взирает на все эти корабли, как на реку, из которой они выплывают: на благородный Джеймз, родину белой Америки, отравленную от истока до устья – быть может, навсегда – инсектицидом, со знанием дела и незаконно сброшенным в нее «Эллайд кемикл».

Мы пробуем пошутить про название этого инсектицида[15], имя нашего судна и наших соответственных знаменитых якобы предков[16], в чью честь полнится смыслом названием «Поки», но слишком для этого устали.

Но даже так, за обедом решаем не вставать на рейде в Хэмптон-Роудз, а двигаться сквозь удушливый день к устью реки Йорк – еще двадцать пять миль к норд-весту или около того, к знакомой якорной стоянке в ручье Сара. С ним тоже есть свои неприятные ассоциации[17], но с чем их нет?[18] И там в то же время просторно и достаточно уютно, чтобы переждать шторм, буде еще один воспоследует. К сумеркам можем до нее дойти и залечь там на отдых и ремонт, а потом двигаться дальше.

Сьюзен становится на руль. Фенвик раздевается, обтирается, пришпиливает мокрое обмундирование сушиться на леера, прибирается в подпалубных помещениях, открывает все люки, чтобы в каюте проветрилось, пьет теплое пиво («Корона», мексиканское, запаслись в Тортоле, Б. В. О.[19]) и укладывается на боковую, проинструктировав Сьюзен следовать за хорошо видимыми буями, размечающими входной фарватер реки Йорк, – красно-черные па́ры каждую морскую милю, – пока не достигнет последних двух, а там пусть разбудит его, если он не понадобится ей раньше.

Ей надобится, хотя, сама уже без сил, она сознает сей факт запоздало. В шести морских милях к северо-западу от моста-тоннеля, посреди широкого Чесапика, быстро расширяющейся «У» расходятся два хорошо размеченных фарватера: по левому борту входной фарватер Йорк ведет к реке Йорк; по правому фарватер отмели Йорк, который сонная Сьюзен принимает за наш курс без карты, вскорости заворачивает к северу вверх по Заливу. К четвертой паре буев она видит, что мы намного сбились с курса; в бинокль обнаруживает множество ориентиров по левому борту – там, где нам явно следует быть: красные, черные, черно-белые, – но в них никак не разобраться без карты 12221.

Ох, Фенн, стонет она, из-за меня мы заблудились! Вернувшись в рубку, он, протирая глаза, извещенный о положении дел, глядит на часы: Из-за нас мы заблудились. Но у нас еще осталось немного дневного света. Давай срежем к западу и поищем другие фарватерные буи.

Интересно, что это за островок.

Бриз стихает. Дадим ему полчаса, а потом запустим дизель, если и четырех узлов хода не наберем. Где-то в промежности этой «У» должна быть сама отмель Йорк: утонувший полуостров, над которым почти везде воды хватает всем, кроме прогулочных яхт с самой глубокой осадкой. Вдали мы видим маяк, наверняка это маяк отмели Йорк на кончике того мелководья. Там и тут на западном горизонте разнообразные невыразительные черты суши, а между ними приливные устья. Новый мыс Комфорт, бухта Мобджек, Гвинейские болота, сама река Йорк – все они где-то там. Как только засечем тот левый рукав фарватера с буями, он должен надежно вывести нас туда, куда мы хотим попасть. Но день клонится к закату, и чем же может оказаться этот низколежащий островок сразу за тем, что мы зовем маяком отмели Йорк? Ни память Фенвика (лишь приблизительная для этой части Залива), ни стилизованные под карты форзацы нашего «Мореходного путеводителя по Чесапику» не показывают на отмели Йорк никакого острова. Нас вообще куда-то не туда развернуло?

Сьюзен корит себя за небрежность; Фенвик себя – за свою: во-первых, за то, что упустил ту карту, а во-вторых, что не вспомнил вовремя и не предупредил Сьюзен об этой развилке «У», о которой забыл и сам. По левому борту близко от них проходит крупный прогулочный траулер с экипажем из загорелых и бородатых, просоленных на вид молодых людей: «Баратарианец II, о. Ки, Вирджиния». Фенвик машет им, а Сьюзен тем временем вызывает по каналу 16: «Баратарианец-Два», «Баратарианец-Два», – это парусная яхта «Поки» у вас по соседству. Прошу ответить, «Баратарианец-Два». Прием? После нескольких секунд молчания она повторяет вызов, незаконно[20] прибавляя: Это важно, «Баратарианец», – мы потеряли навигационную карту при шторме вчера ночью, и нам нужны пеленг и гавань для ночлега. Прием.

На сей раз «Баратарианец» твердо и благочинно велит нам переключиться на канал 68, где, не успеваем мы задать более конкретные вопросы, нелюбезный женский голос извещает, что впереди по курсу у нас в самом деле маяк отмели Йорк, по левому борту река Йорк, по правому – бухта Мобджек. Ближайшая надежная якорная стоянка – остров Ки, что ближе к берегу за маяком. На дальней стороне этого острова мы найдем бухточку, отмеченную освещенным каменным молом: вход в нее прямо, мол должен остаться по левому борту; на якорь можно встать внутри где угодно, при двенадцати футах. Сходить на берег не рекомендуется – змеи, москиты, ядоносный сумах, – а поскольку остров в ином отношении необитаем, никакая фуражировка там и невозможна. Но грунт на якорной стоянке держит хорошо, сама стоянка надежна в любую погоду. Конец связи.

Остров Ки? Мы о нем никогда не слыхали. А логичная Сьюзен желает знать, как так вышло, что на необитаемом острове есть освещенный мол и остров этот – порт приписки «Баратарианца II». Должно быть, необитаем он, когда наши любезные информаторы выходят в море. Похоже, сейчас туда они и направляются – причем быстрее, едва успели мы договорить: траулер открыл дроссельные заслонки и набирает ход в открытый океан.

Что ж: остров Ки так остров Ки – до него лишь час ходу, двигатель заводить не нужно. Мы облегченно вздыхаем, и такое совпадение[21] нас слегка чарует. Напряг спадает; лед, карты и прочие припасы могут подождать; бросим-ка якорь впервые после Сент-Джона и ляжем спать. Могучим баритоном Фенн поет:

Исторья началась бесспорно:

Сюзи и Фенн… – рек Фенвик Тёрнер.

А Сью с улыбкой отвечает ему чистым контральто:

Спой историю мне до конца в час досуга! —

Черноглазка Сьюзен[22] вскричала супругу.

Он снимает очки, болтавшиеся у него на шее на шнурке из черного марлиня, и склоняется над планширем рубки убедиться, что мы выбрались из внезапной чащобы буйков от крабовых ловушек между маяком и островом. Выбрались. Подныривает обратно под леер правого борта – и тот смахивает кепарь с его налосьоненной и потеющей лысины на почти спокойную поверхность Залива; там кепарь и остается плавать пузом вверх, словно вялый черный фрисби, возле качающегося буйка, уж не в одном ярде за кормой.

Мой кепарь, произносит пораженный Фенн.

Твой берет! восклицает Сьюзен от штурвала.

Ми бойна, стенает Фенн с ударением на «бо». О, Сусанна![23]

Быстро и спокойно Сьюзен распоряжается: Бери крюк. Перекидываем парус. Осторожней, гик. Она резко закладывает штурвал, раскрепляет грот и гладко вытравливает гик, как только корма «Поки» режет легкий бриз. Ладно там стаксель; слава богу, ванты правого борта держат. Следом, зажав штурвал между бедрами, она распускает грота-шкот, брасопит геную, чтобы лавировать против ветра, и ведет нас обратно меж ловушек туда, где Феннов кепарь упокоился на водах. Уже в очках Фенвик с отпорным крюком наготове высовывается у пиллерса на миделе по левому борту, словно маститый китобой, щурится при затмевающемся огне.

Есть, говорит он, умело гарпуня, пока мы скользим мимо. Ой. Промокший фетр соскальзывает с крюка; от второго тычка кепарь тонет. Блин.

Погоди, говорит Сьюзен. Снова перекидывает парус. Штурвал она резко подает к правому борту и разворачивает нас на пределе досягаемости с левого борта, подтягивая шкоты, а паруса хлопают во влажном воздухе.

Сдай чуть левее по борту, запрашивает Фенвик с другой стороны палубы. Фиг с ними, с поплавками. Мы уже два протаранили, но ни один не испортили: оба погромыхивают у нас под килем и его пяткой и выскакивают на поверхность за кормой. Я вижу кепарь: правее, правее. Теперь отдай паруса. Идеально. Ах.

Он вновь тычет – черный диск зависает в полуфуте под водой, – и Фенну удается лишь загнать его глубже, так, что уже не видать, а потом нашим сносом его затягивает под корпус.

Еще раз пройдем? спрашивает Сьюзен, шкоты в горсти, пока мы приводимся к ветру.

Не-а. Адиос, дорогая бойна: последний и самый ценный из моих головных уборов.

Аста ла виста, беретик, бормочет Сьюзен и вновь укладывает нас на курс к острову Ки, за чьим краем мы уже различаем теперь обещанный мол. Фенн укладывает отпорник на место, брасопит паруса, целует Сьюзен в волосы.

Молодец, Сьюз. Маневры идеальные.

Ты не мог бы теперь штурвал у меня принять?

Он принимает, сердце его переполнено: случись ей управляться самостоятельно…

Что будешь теперь делать с кератозами? желает знать она[24]. Сделаю бандану, отвечает Фенн; изготовлю себе бурнус. Сьюзен теперь занялась эхолотом, а мы меж тем продвигаемся к молу. Тридцать восемь футов, тридцать один, затем вдруг семнадцать, шестнадцать, шестнадцать. Остров, хоть и низколежащий, – скорее лес, чем болото, очевидно, без домов и причала. Мол, который мы теперь, как полагается, оставляем по левому борту, – затея новая и с виду дорогая: железобетон, защищенный по обе стороны тяжелой каменной наброской, на его наружном конце крепкая сигнальная башенка с зеленым огнем. Сейчас отлив, но на входе в бухту всю дорогу под нами как минимум восемь футов воды – осадка у «Поки» пять, – а внутри от двенадцати до четырнадцати: по чесапикским меркам это щедро.

Сама бухточка укромна, однако просторна, обсажена дубами и соснами, никем не занята, если не считать стаи ворон и тихой голубой цапли. К западу высокие облесенные берега, с наветренной стороны, где с нами здороваются и меняются деревьями те вороны; песчаный пляж и какие-то болотные травы к востоку, откуда бесстрастно за нами наблюдает та цапля. Если коротко, идеальная якорная стоянка – и совершенно пустая.

Чтоб нам провалиться, не слыхали мы, что это за остров Ки такой на отмели Йорк в нижней части Чесапика. Уму непостижимо, кто мог построить такой могучий волнолом для защиты необжитой бухты: мультимиллионер, рассуждаем мы, воздвиг бы причал-другой, да и особняк фасадом к открытой воде и тылом к бухте: проскальзывая внутрь с остатком бриза, мы замечаем для такой постройки идеальное место и с последней инерцией переднего хода становимся на якорь.

Целуемся – наш древний обычай по достижении безопасной гавани – и озираемся, благодарные, любопытные, усталые.

Сегодня последняя пятница мая. Для весны вода теплая; воздух тоже – и душно. Морской крапивы в Чесапике пока нет, чтоб нас жалить, да и комаров немного; в 2030 еще не совсем стемнело. Хоть и вымотались до предела, нас будоражит, что стоим мы на прочном якоре снова в США, да еще и в таком симпатичном и уединенном местечке. Раздеваемся, чтоб наскоро искупнуться в долгом последнем свете: соленый Тритон и солено-слезная Наяда. Тут не наше сладкое Карибье; вместе с тем по ночам на эти мелководья акулы на кормежку не заплывают. Место это мы нарекаем Вороньей бухтой – в честь нашей приветственной делегации; затем, когда Фенвик, плавая, задается вопросом, не назван ли остров Ки именем его гимнического якобы родственника, якорную стоянку нашу мы переименовываем в бухту По – именем Сьюзенова родича и в знак признания таинственности этого уголка и тех птиц.

Вернувшись на борт, опрыскиваем друг дружке кожу репеллентом – Фенвик зацеловывает Сьюзен синяк – и прихлебываем (теплое) шампанское, припасенное для празднования безопасного завершения перехода. В варкавой бухте чпок пробки звучит выстрелом; ту четверть литра, что извергается за борт, мы предлагаем Посейдону, кто, не вполне нас прикончив, любезно явил, на что способен. Все еще голые, предаемся ленивой любви[25] и холодному ужину, за коим подводим итог шторму и наслаждаемся тем Разговором о Речи. Прибравшись, ненадолго устраиваемся в росистой рубке – глядеть на луну и потягивать барбадосский ром с тоником температуры воздуха. Остров разведаем завтра, починим те штормовые поломки, какие сможем, и перед новым выходом в Залив поищем место фуражировки. У нас кончился лед, маловато топлива, а провианта осталось дня на два-три; нам нужна и осветительная арматура – да и карта 12221, чтобы найти на ней остров Ки и бухту По.

Ты мой остров, бормочет сонная Сьюзен, целуя мужа в грудь. Коротко кладет туда свою голову, в эту соль-перечную поросль, после чего усаживается: послушать, как бой его сердца разбивает сердце ей.

Он целует ее в ложбину бедер. Ты моя бухта. Прикладывает ухо к ее опрятному животику, словно чтобы прислушаться там к биенью сердца.

Не надо. Давай ляжем. Мы и ложимся, на свои отдельные койки: у Сью она в главной каюте, у Фенна в носовой.

Моряки на якоре спят чутко. В тиши ранних часов мы слышим плеск у корпуса. Луфарь кормится? Выдры? Наручные часы Фенвика светятся тройкой пополуночи. А теперь это не голоса ли в отдалении? Опять плеск, весомее, но дальше, и приглушенное восклицание, женское, как будто у людей потасовка на мелководье.

Фенн? Он уже взбирается по трапу с переносным фонарем, коим и озаряет берег. Сью взбирается за ним следом; обнимает его для тепла. Ничего. Она дрожит от росы. Мы опять укладываемся, но понимаем, что нам не лежится: те странные шумы в этом странном месте, а заодно и новизна стоянки на якоре, недвижно, как дом, и одновременного лежанья в постели, без вахтенного.

Не хватает мне моих канадских казарок, сипло произносит Сьюзен в темноте, припоминая, как гоготали они, налетая сотнями, когда мы покидали Чесапик прошлой осенью. Где же мои кохунки?

Где моя бойна? жалуется Фенн спереди. Мне моей бойны не хватает, а моя бойна скучает по мне.

Бедная твоя бойна. Господи, я устала.

Моя верная бойна. Я тоже.

Та бойна была на тебе, когда мы впервые перевстретились – на острове Какауэй в Тыщадевятьсот семьдесят втором.

Я к тому времени носил ее уже десяток лет.

Те годы не считаются. Где была я?

Если я расскажу тебе историю моей бойны, она ко мне вернется.

История? Или где я была?

Ми бойна.

Как это?

Это другая история. Сперва

История о бойне Фенвика Тёрнера

Поздней осенью Тыщадевятьсот шестидесятого, когда вам с Мимс[26] было по пятнадцать, Графу[27] и мне по тридцать, а Дуайт Эйзенхауэр закруглялся со своим президентством, Мэрилин Марш[28] и я уже были женаты десять лет, а Оррину[29] – которому теперь столько же, сколько мне тогда! – исполнилось девять.

Вот так зачин у тебя.

Попробуй уснуть. Твой отчим уже давно преодолел наше соперничество за Мэрилин Марш в студенчестве и сошелся с твоей матерью[30]. Кроме того, он уже давно вступил в Компанию и встал на путь к тому, чтобы стать Князем Тьмы. Деятельность Графа в то время осуществлялась где-то на оси Вашингтон – Лиссабон – Мадрид, хотя специальностью его по-прежнему оставалась советская контрразведка и он частенько бывал в Вене, Хельсинки, Нью-Йорке…

Иногда он бывал даже с Ма и с нами в Балтиморе, говорит Сьюзен. Ладно, буду тихо. Как ты думаешь, что это были за шумы, милый?

Чтоб мне провалиться, понятия не имею, Сьюз. Понятия не имею. Итак: я разжился степенью бакалаврика гуманитарных наук по политологии и магистерушки – в изящных искусствах по творческому письму и семь муторных лет пытался чего-то с ними добиться в О. К.[31] как вольный журналист и учитель вечерней школы, все это время втайне еще надеясь стать Писателем с большой буквы «П». Пристроил, как говорится, с полдюжины высокохудожественных рассказов в маленькие журналы, но мой роман-диссертация на магистерскую, сильно переписанный за годы, еще не, как говорится, нашел издателя.

По-моему, я ненавижу эту часть.

Потерпи. Официальные мои карьеры тоже не слишком-то радовали: никаких заказов от газет, никто не предлагал работу ни в хороших журналах, ни в хороших колледжах. С брака моего, как говорится, сошел весь лоск: ММ все эти годы секретарила, чтобы помочь оплачивать счета, но эта работа ей прискучила. Она жалела, что не выучилась так, чтоб быть кем-нибудь поинтереснее, или не вышла замуж за кого-нибудь более преуспевающего. Генук.

Как говорится.

Тыщадевятьсот шестидесятый мы объявили нашим Вандеръяром: можно даже сказать, нашим творческим отпуском. Вдобавок то было испытание. Мы продали машину, сняли свои сбережения, выставили квартиру в субаренду, забрали Оруноко из школы и отправились зимовать на юг Испании, где я наконец должен был написать настоящий роман. Никто из нас раньше из страны не выезжал; план был как можно экономнее дожить до весны где-нибудь на Коста-дель-Соль, который еще не превратился в Майами-Бич; а затем автотуристами разведать западную Европу, о чем я стану вести полезный писательский дневник для будущих справок. Затем я либо вернусь домой к новой карьере с большой буквы «П» и так далее – или же вообще откажусь навсегда от этого честолюбивого замысла и устроюсь в газету на полную ставку.

Нельзя не заметить, не смогла не заметить Сьюзен, что в некоторых отношеньях ты был столь же невинен, сколь и беден.

Угу. Неудивительно, что в политической журналистике мне ничего не удавалось. Но мой кепарь.

Твой берет.

В Тыщадевятьсот шестидесятом Европу еще так же часто навещали как воздухом, так и морем. Мы пересекли Атлантику на «Ньё-Амстердаме» Голландско-американских линий и причалили в Ле-'Авре, три очень зеленых американца, премного воодушевленные, премного увлеченные и изрядно взволнованные тем, что жить нам предстоит ни под чьей не эгидой в краю, которого мы никогда раньше не видели и не знали ни одного здешнего обитателя. Через несколько вечеров после отхода экипаж устроил пассажирам международное кабаре: после того как со своими номерами выступили голландцы, англичане, французы, немцы и итальянцы, на гитарах заиграли три испанца с камбуза и запели испанские песни. В этом контексте Голландско-американских линий звучали они экзотичнее и, э-э, страстнее, нежели показались бы на борту т/х «Соединенные Штаты» или в ресторане О. К.; я обалдело поймал себя на осознании того, что Испания – не только состояние ума, но и место, ради всего святого; не просто задник для Дон Кихота или Дон Хуана, тореадоров и фламенко, но и настоящее место с поездами и таксомоторами, водопроводчиками и школьными учителями, а я везу туда свою семью вслепую, со скудным бюджетом, чтоб найти какой-нибудь городишко, куда можно забиться, пока я пытаюсь писать сраный, прошу прощенья, роман, – а что ж вообще с собою станут делать Мэрилин Марш и Оруноко, пока я этим занят, и почему, к черту, не взялся я за юриспруденцию или медицину или еще за что-нибудь настоящее и прибыльное, а не за эту, прости господи, писанину?

Короче говоря, хандра и паника. Северная Атлантика оказалась настоящей, Испания оказалась настоящей, Генералиссимус Франко и Гуардиа сивиль оказались настоящими – и вот из-за них всех я себя чувствовал до ужаса воображаемым. У ММ нервы тоже сдавали, как выяснилось: тем вечером мы с нею жутко, изнурительно поссорились.

Твоя бойна.

Ми бойна. В Ле-'Авре мы забрали «фольксваген-жук», заказанный еще из Штатов, и загрузили его своими пожитками; и поехали вниз через Францию и сквозь Пиренеи как можно быстрее, останавливаясь там, где в «Европе за пять долларов в день» велел мистер Фроммер[32], а на самом деле нам удавалось, всем втроем, вписаться в десять или двенадцать, включая расходы на машину. Погода стояла слишком скверная и холодная, чтобы разбивать лагерь; замысел у нас был как можно скорее добраться до юга и зажить своим хозяйством, чтобы не тратиться на счета гостиниц и ресторанов; осмотру достопримечательностей придется подождать до весны и лета. В Париже, например, – у нас обоих с Мэрилин Марш то был первый визит – мы преимущественно занимались поисками, где бы купить походную печурку. Мы не были уверены, что у испанцев вообще бывают походные плитки, а нам такая потом понадобится…

Вспоминать все это достаточно уныло; но факт остается фактом – едва мы пустились в путь, как дух у нас воспрянул, хоть меня вся эта иностранная реальность несколько и оглушала. Чтобы американский мальчонка держал хвост пистолетом, ничто не сравнится с посадкой за руль. Мэрилин Марш, должен я тут заметить, не говорила ни по-французски, ни по-испански; я на обоих языках худо-бедно читал, но ни на одном не говорил хорошо; слишком занят я был разбирательствами с таможенниками, валютами, дорожными картами, правилами движения, консьержами и официантами в ресторанах, чтобы делать писательские заметки в пресловутой записной книжке.

Дух перевели мы только в Мадриде. Туда на несколько недель приехал Манфред – заниматься своей Дьявольщиной под прикрытием посольства, и мы уговорились, что позволим ему три дня показывать нам город. Точнее сказать, Мэрилин Марш, Оррин и я днем занимались тем, что рекомендовал «Путеводитель Мишлен», учитывая присоветованные Манфредом приоритеты, а он разбирался с темными делишками, с какими и приехал сюда разбираться, – фактически, полагаю, наблюдал за неким КГБ-шником, который наблюдал за нашими секретными учениями ВВС, предназначенными для подавления гипотетических восстаний левых сил против Франко, дабы защитить наши воздушные базы в Испании. В конце каждого дня мы с ним встречались у нас в гостинице – «Европе», совсем рядом с Пуэрта-дель-Соль, полезная подсказка Фроммера, – и вместе проводили вечер в городе.

Мой брат производил такое же сильное впечатление, как Прадо и парк Ретиро. Граф был так непринужден в этом городе, так хорошо его знал; он так спокойно и действенно разбирался с таксистами-мадриленьо, метрдотелями и лавочниками, торговался с ними и перешучивался, развлекал Оруноко историями об осаде Мадрида, попутно показывая мне хемингуэевские места, а ММ отводил подальше от ловушек для туристов туда, где можно было что-то купить действительно выгодно. Искусник Манфред: мой ушлый близнец! Даже в свои тридцать он справился бы не хуже в полудюжине европейских столиц и во всех крупных городах Северной Америки. О Граф!

Мэрилин Марш это ошеломляло. Меня она в свое время предпочла Манфреду отчасти потому, что понимала: он скорее авантюрист, нежели супруг. Но у меня карьера буксовала, а если забыть, чем на самом деле занимался Граф, – Мэрилин Марш это неплохо удавалось – то выглядел он вполне как сотрудник дипломатической службы на подъеме. А раз у нее теперь уже имелся муж, авантюрная ипостась Манфреда была для нее скорее плюсом, нежели минусом. В Мадриде тогда он мог бы ее добиться, стоило только попросить; она мне об этом сама рассказала, полувсерьез. Граф не просил.

В наш последний день там мы и купили мне бойну – в лавке, не торговавшей ничем, кроме баскских бойн. Самый практичный головной убор на свете: не продувается, всепогодный; его можно носить круглый год с любым нарядом, от строгого с галстуком до купального костюма, а когда не на себе, таскать его можно в кармане. Граф сказал, что баскские бойны служат дольше французских беретов или бойн из каких-либо других испанских краев. Моя фактически бессмертна. Я надел ее, не выходя из лавки; тем вечером я пришел в ней в ресторан; я носил ее следующие двадцать лет до вчерашнего дня. И надену ее снова, когда она вновь приплывет ко мне – или же я к ней.

В тот последний вечер в Мадриде ели мы в «Коммодоре», на Серрано на Пласа-Архентина: пять вилок в «Мишлене». То была самая великолепная трапеза, многократно превосходившая все, что мы доселе в жизни поглощали, – примерно по шесть долларов на нос. Невероятно: вот бы мне сейчас в рот кусочек «Жареного молочного поросенка по-коммодорски», пока я рассказываю историю своей бойны. Я гордился Графом и завидовал ему – и еще больше потому, что он отмахивался от заигрываний ММ, не раня при этом ни ее чувств, ни моих. Именно что полувсерьез за последним бренди трапезы он и пригласил меня подумать о том, чтобы влиться в Компанию, если с Музой все же не сложится. Помимо бюро ЗДП[33], которое, как он знал, я не одобряю, есть и множество других интересных мест для работы. Мне может быть интересно узнать, что у парочки его коллег имеются опубликованные шпионские романы, – это недурное прикрытие, – а парочка некрупных американских писателей состоит на бухгалтерском учете ЦРУ как агенты на кое-какую ставку. Но он надеялся, что в Андалусии у нас все сощелкнется как надо. Самому ему не терпелось закончить работу в Мадриде и вернуться к Кармен, Гасу[34] и к вам, девочки.

Что ж: щелкала той зимой в Андалусии лишь моя портативная «Олимпия», да и то без толку. Мы нашли дешевую маленькую виллу на съем неподалеку от пляжа между Торремолиносом и Фуэнхиролой: по местным меркам достаточно обустроенную, но спроектированную для испанского лета. Черепичная кровля, плиточный пол, оштукатуренные стены, никакого обогрева за исключением крохотного камелька, в котором мы жгли оливковые дрова, а это почти как жечь камни. Температура висела вокруг нижних пятидесяти[35], что снаружи, что внутри; со Средиземноморья дуло грубыми ветрами; полы и стены у нас потели. Прочие виллы на небольшом участке стояли свободными. Мы пытались радоваться тому, что мы в Европе, но были мы на самом деле в саркофаге – и в тупике. Оррин жалел, что он не в школе; Мэрилин Марш жалела, что она не у себя в конторе; я жалел, что не у себя дома в кабинете. Иностранная действительность всего слишком отвлекала меня, чтобы можно было сосредоточиться; да и вообще роман не желал складываться. Предполагалось, что будет он о политике или политической журналистике – об этом я кое-что знал, – но принял он автобиографический оборот и все больше становился романом о несостоявшемся писателе и браке, трудном от его первых взаимных неверностей.

Но это-то ладно. Незадача моя – помимо недостатка воображения, слабой драматургии и типичной для любителя нехватки настоящей хватки в методе художественной прозы – заключалась в том, как рассказать какую бы то ни было историю среднего класса из американского предместья в той стране, которая буквально каждый день тычет тебя носом в твои основные нравственные принципы, как этого из года в год не делала наша жизнь в С. Ш. этой самой А.

Экземпли гратиа: по дороге за нашей виллой, бывало, проходили караваны цыган, и женщины рылись под дождем у нас в мусорных баках. Если они видели, как мы что-то делаем в кухне, одна принималась стучать в стекло и показывать на свой рот и своего младенца – младенцы были у них всех. Мы открывали окно и давали ей апельсин или немного хлеба. За нею подбегали другие цыганские женщины со своими младенцами, и бинго! Тут либо раздать все свои припасы бедным, как предписывает Иисус, либо начать отказывать предположительно голодным людям. Мы решили отказывать предположительно голодным людям. Но солнечная Испания, романтическая Андалусия так запросто с крючка тебя не спустит. Первая хитана, которой мы отказали, – то есть кому покачали головами в окно – проворно выудила из нашей мусорки заплесневелую апельсиновую кожуру, плюнула нам на оконное стекло и сунула эту гнилую кожуру сперва себе в рот, а потом и младенцу. Когда же мы задернули шторы, она расхохоталась над нами – ее бесстыжий тенор я слышу до сих пор, – а потом несколько минут еще обсуждала нас на цыганском испанском со своим младенцем, стоя, разумеется, прямо под слякотным дождем. Особенно расстроился бедный Оруноко; никто из нас ничего подобного раньше не делал и не видал, но он-то о таком даже не слыхивал. После этого еду мы готовили только при задернутых шторах. Буэн провенчо![36]

Вот. Будь мы историками искусства, получившими грант на подсчет горгулий на всех до единой сельских церквушках Испании, мы хотя бы горгулий пересчитали. Но ехать в другую страну ни под чьей эгидой и безо всяких контактов – не в отпуск, а писать роман о жизни на родине и стране этой, по сути, говорить: будь интересной и вдохновляй; искупи эту поганую погоду, нашу финансовую жертву, перебой в наших обычных жизнях – такое требование было б неразумным и к самому Эдему. По утрам Оррин и Мэрилин Марш сбивались у оливкового огня и читали книжки из английской библиотеки в Торремолиносе, а я тем временем дрожал у нас в спальне за пишущей машинкой. Днем мы ходили на рынок и понемногу осматривали окрестности, но для подобных вылазок время года было не то. Почти каждый вечер все возвращалось к тому же оливковому огню. Немудрено, что Тёрнеры начали ссориться – всегда приглушенно из-за Оррина, поскольку в том домике невозможно было по-настоящему уединиться.

Кепарь. Вместе с похлебками рыба-с-нутом, какие ММ запаривала на нашей парижской походной плитке, когда умирала большая кухонная плита, что случалось часто, самым любимым в Эспанье у меня была моя бойна. Из-за промозглости я носил ее и в доме, и на улице; снимал ее, только чтобы принять девяностосекундный душ да спать в нашей сырой, узкой и шумной постели. Так миновали декабрь, январь и почти весь февраль. Нам не терпелось, чтобы настала весна и мы б могли выбраться с «Виллы Долороса», как мы ее прозвали, и пуститься в путь: походная жизнь, мы знали по опыту, будет чертовски удобнее и интереснее. Но волглая зима все тянулась и тянулась. Потом однажды в субботу под конец февраля я впервые потерял и вновь обрел ми бойну – дело было так:

В вышине Сьерра-Бермеха, что восстает за Коста-дель-Соль к западу от Малаги, лежит древний городок Ронда, милый Сервантесу, Гойе, Хемингуэю и Джойсовой Молли Блум, упоминающей его в своем знаменитом монологе. Главная достопримечательность Ронды, если не считать живописных улочек и старейшей арены для боя быков в Испании, – зрелищное отвесное ущелье, называемое Тахо, что по-испански означает «разрез», которое действительно рассекает городок так, словно Пол Баньян расколол его своим топором. Напомню тебе историю Пилар из «По ком звонит колокол» – о том, как республиканцы отбили ее деревню у лоялистов в Гражданскую войну и прогнали всех местных «фашистов» сквозь строй к некоему обрыву: по дороге их лупили дубинками, а потом столкнули с утеса. Пилар описывала их отдельные смерти – некоторых избивали в месиво; другие доходили до обрыва нетронутыми, и их вынуждали прыгать, – а потом замечает, что ничего ужаснее в своей жизни она не видела – пока не прошло еще три дня, когда городок снова отбили солдаты Франко. Место Хемингуэй не называет, но Граф сообщил нам в Мадриде, что городок этот – Ронда, а утес – знаменитый Тахо, который пропустить нам никак нельзя.

И вот мы загрузились в «фольксваген» и поехали по побережью мимо Марбеллы – сейчас там сплошь многоэтажные отели, а в Тыщадевятьсот шестидесятом это все еще был тихий маленький курорт, – затем свернули вглубь суши и принялись долго карабкаться на сьерру. Стояло погожее холодное утро; Мэрилин Марш менструировала и потому держалась раздражительно, но все мы были счастливы куда-то ехать, а в машине гораздо теплее, чем нам бывало вообще когда-либо на «Вилле Долороса».

По другую сторону Марбеллы нас остановила Гуардиа сивиль. Парней этих мы, конечно, видели повсюду – они стояли стражу на пустых мысах в своих оливковых мундирах и наполеоновских треуголках, с автоматическими винтовками, как будто в любую минуту ожидалось новое нашествие мавров, и вид этой стражи неизменно более или менее нервировал. На память приходили скверные отзывы Хемингуэя и Джорджа Оруэлла, и становилось понятно, что и через двадцать пять лет после Гражданской войны они здесь напоминали выжившим, чья сторона победила. Неприятно, когда тебя останавливает Гуардиа сивиль с оружием в руках посреди пустой испанской улицы.

Перед нами стоял луноликий парняга с тоненькими усиками и пятичасовой щетиной в девять утра. Строго спросил нас, куда направляемся. Ронда. ¿Американос? Си. ¿Туристас? Пока Мэрилин Марш рылась в поисках паспортов, я как можно ровнее сообщил парню, что в Ронде мы будем туристас, си, но вообще в Испании мы визитадорес. «Будем» далось мне не сразу, но эта разница казалась важной для нашей дигнидад. Гуардиа отмахнулся от наших паспортов и показал автоматической винтовкой на старика, стоявшего поблизости на обочине: его отец, объяснил он, живет в Ронде и ждет следующего автобуса, а до него еще час. Мы не против ли его туда доставить.

Изъяснялся он, э-э, учтиво, но неприветливо. Я ответил «конечно» – с большим облегчением, хотя в машине и без него было мало места. Мэрилин Марш пробурчала по-английски, дескать, надеется, что старик без жучков. На самом деле он был потертый, но чистенький, усохший старичок с полудюжиной скверных зубов, ни одного целого, одет в старый двубортный габардиновый костюм и белую рубашку, застегнутую до самого верха, без галстука. Всю дорогу до Ронды – всего два или три десятка миль, наверное, но почти все на второй передаче, а многие и на первой – он на испанском расспрашивал Оруноко об Америке, вопросы я переводил и сам отвечал на них, если требовалось нечто сложнее си или но. Обычное: си, мы там зарабатываем гораздо больше денег, чем все-вы тут, может, в двадцать раз больше; вместе с тем булка хлеба стоит нам в двадцать раз больше; вместе и с тем и с другим нас, туристов, у вас в стране, бесспорно, в двадцать раз больше, чем вас, туристов, у нас, эт сетера. Мэрилин Марш, которой Испании как раз уже хватило по самое горло, на своем бодром английском объявила ему, что всего два раза видела, как солнечные андалусцы смеются: первый – когда часть строящегося дома в солнечной Малаге обрушилась на солнечный запаркованный рядом автомобиль, в котором, к несчастью, никого не оказалось, а не то шутка была бы еще смешней для хохочущей толпы праздных солнечных зевак, и второй – когда в солнечном Торремолиносе пятилетнего мальчишку, прицепившемуся, чтоб бесплатно проехаться под дождем, к заднему борту тележки, запряженной ослом, смеющаяся толпа праздных зевак показала возчику, и тот пинками прогнал его по солнечной улице прямо под праздные ноги смеющейся толпы солнечных эт сетерас. Но абло американо, пробормотал Оррину старик. Но вашей национальной чести способствует, продолжала тогдашняя Миссус Тёрнер – она как раз тогда читала о взаимных жестокостях при Гуэрра сивиль, – что солнечные испанцы никогда б не могли быть виновны, к примеру, в Аушвице. Во-первых, у вас печи бы сдохли, как наша кухонная плита, а вовсе не евреи, от которых вы все равно избавились в вашем солнечном Пятнадцатом веке, нет? А во-вторых, все это понятие о лагерях уничтожения на ваши изощренные мавританские вкусы было б чересчур безличным. Гораздо более аградабле сталкивать публику с обрыва по одному в роскошный средиземноморский закат, как вы это делали под Малагой, – три сотни там было или же три тысячи? Или изнасиловать, а затем убить целый женский монастырь, набитый монахинями, в манере их предпочитаемого святого – то было в Барселоне или в Валенсии?

Юного Оруноко, как я видел в зеркальце, это потрясло до самых носочков. Старик наш в ответ улыбался, жал плечами и кивал – ему, полагаю, было стыдно за ММ, что она упорно мелет какую-то белиберду. Он заметил, что горы тут вокруг богаты водой, а также соснами. Весь путь наверх он клянчил у Мэрилин Марш сигареты «Мальборо» – в те дни мы все курили – и стряхивал пепел себе в левую ладонь. Даже на окурки он плевал и сберегал их у себя в левой руке: пепельница у заднего сиденья, сообщил он Оррину по-испански, слишком уж чистая. На окраине Ронды он попросил себя высадить, предложил заплатить нам столько же, сколько за автобус, учтиво поблагодарил Оррина, когда мы от его денег отказались, а после этого мимоходом вывалил содержимое своей левой руки на пол машины и вытер ладонь о покрытие сиденья, говоря нам адиос.

Ронда. Ми бойна. Там стояла холодина, и от крепкого ветра с Серраниа-де-Ронда по улицам болтаться было неприятно. Тем не менее на главной площади расположилось солнечное сборище праздных зевак ММ: все мужчины, преимущественно одеты, как наш старик, лица прямиком из Гойи, все на нас пялятся, ни единой улыбки. Двигалась здесь только наша машина; на то, чтобы запарковать ее и выбраться наружу, потребовалось некоторое мужество; вообще-то мы решили сперва осмотреть эту Пласу-де-Торос, чтобы прийти в себя. Оррин поплевал на «Клинекс» и протер испачканное сиденье; мать его в ответ на его прямой вопрос объяснила, что вела себя грубо с этим вьехо, потому что его страна приводит ее в ужас. А то, что сказала ему она, пусть таки-да, невежливо, но не составляет и десятой части всей правды. А вся эта стариковская возня с окурками почти наверняка не отместка, а просто весьма испанское сочетание угодливости и беззаботности – вроде того, что приводит к испражнению на лестницах соборных колоколен, но лишь на площадках и всегда только с одной стороны.

Мальчик затих. Я заметил, что сезон у нас долог. Старая арена примыкала к Тахо; из путеводителя, к моему замешательству и мрачному наслажденью Мэрилин Марш, мы выяснили, что в эту пропасть друг дружку сбрасывали не только республиканцы и лоялисты, но также католики, мавры, вестготы, вандалы, римляне, финикийцы, лигурийцы, кельты, иберы – и, несомненно, случайный Хапсбург, Бурбон и пьяный турист – подвергались тахованью, равно как, вообще-то, в порядке вещей за последние две с чем-то сотни лет все быки и лошади пикадоров, убитые на этой Пласа-де-Торос. Оррин таращился; ММ замерзала. Поехали, к черту, домой, сказала она через полчаса после нашего приезда. Прозвучало до жути так, будто она имела в виду США.

Я настоял на том, чтоб хотя бы проехать по всей остальной Ронде и выйти на Пуэнте-Нуэво через ущелье. Она уступила – ради Оррина, хотя сама осталась в машине. Оруноко и я вышли на громадные каменные арки моста, оглядели великолепное кольцо гор и заглянули в изумительный, захватывающий дух Тахо. Я крепко держал его за руку: сезон и вправду был никудышный, и никудышный (хоть в основном и солнечный) день. По ущелью лупил ветер. Я перегнулся через парапет моста, пораженный здешней свирепой историей в той же мере, что и местными красотами, и попробовал напомнить себе, что электрическое напряжение между двумя людьми, скороварка одного человеческого сердца – такой же уместный материал для литературы, что и эпические судороги истории и географии. Я даже записал себе в той дурацкой записной книжке где-то в январе: Каллиопа не единственная муза. Так и есть, так и есть, так и есть. Но.

Сильный удар ветра сзади сорвал мою бойну, и вниз понесло ее; вниз, и вдаль, и прочь с глаз. Ах, черт, сказал я. Просто кепарь, но мне он нравился. Мы вернулись к машине, где холодно сидела и ничего не делала Мэрилин Марш. Я кепарь потерял, сообщил я через ветровое стекло. Интонация у меня, как я хорошо помню и через двадцать лет после того случая, была пробной смесью сожаления, изумления и раздражения и предназначалась столько же для прощупывания ее чувств, сколько и для выражения моих. В те дни таким тоном я говорил часто. Какая жалость, ответила ММ, и в ее тоне звучало такое беспримесное презрение ко мне и отвращение от всего нашего испанского замысла, что я поймал себя на словах: Давайте сходим поищем ее – там есть тропа на дно, где римские термы. Может, отыщем мою бойну на трехтысячелетней куче трупов.

Не спятил ли я, пожелала узнать она. Она замерзла, произнесла она через стекло, и насрать ей на эту тропу, на термы, на мой кепарь…

Фразу я закончил за нее: Или его бывшего владельца, нет? Мы вдруг вознегодовали друг на дружку. Сиди тут и замерзай в своем собственном льду, сказал ей я, а мы с Оррином намерены спуститься и осмотреть этот двухзвездочный Тахо. Да хоть прыгни в этот двухзвездочный Тахо, ответила Мэрилин Марш, а вот Оррин останется тут. Последовал зрелищный прилюдный спор, все это кричалось сквозь закрытые окна машины. Оруноко сгорал от стыда; я тоже, особенно когда к нам притянуло несколько праздных зевак – поглядеть, что это там затеяли американос. В ближайших дверях даже материализовалась неизбежная Гуардиа сивиль. Но кнопки наши уже оказались нажаты: из нас выстрелила целая зима адреналина и куда больше чем целая зима взаимных обид.

Ну да ладно.

Наконец Мэрилин Марш велела Оррину садиться в машину. Очень подлый это ход: мне тогда нужно либо отменить ее приказ и вынудить Оррина выбирать между нами, либо избавить его от этого, позволив ей настоять на своем. Я, конечно, сделал последнее, но уж так разозлился, что после ничем уже не удержать меня было от спуска в ущелье. Когда ж я сорвался туда, где начиналась тропа вниз, ММ впервые опустила свое окно, дабы завопить, что к тому времени, когда я вернусь, их с Оррином может тут и не оказаться. Придумал я лишь завопить в ответ, что я могу и не вернуться. Не самый сокрушительный ответный выпад. Мне пришлось миновать ухмылявшегося Гуардию и пару зевак, расступившихся передо мной, – и я двинулся вниз, ощущая себя так же глупо, гневно и грошово, как и обычно за все свои тридцать лет.

Глубиной Тахо-де-Ронда метров двести. Я ожидал, что спуск окажется труден, но нет: только ветрено, промозгло и зрелищно. И Оррину, и Мэрилин Марш он дался бы без труда; среди прочих моих чувств присутствовало сожаленье, что супруги с отпрыском со мною нет. Но я с облегчением и в одиночку занимался чем-то, требующим хоть каких-то усилий. Крупные кучевые облака выключали и включали солнце, словно свет на потолке, соль и сомбра. Ветер – а заодно и мои смешанные чувства к Испании, моему замыслу, моему браку и самому себе – стихал, пока я пробирался вниз по расщелине. Я взаправду рассчитывал обнаружить, что дно завалено отходами Ронды, если уж не скелетами быков, фашистов и финикийцев; однако на самом деле тот поток, что предположительно и проре́зал ущелье, по-прежнему через него несется, смывая всю его человечью историю и, допустил я, мою бойну, в том маловероятном случае, что эта штука до него долетела.

Тропа достигла дна у руин римских терм и того каменистого потока, взбухшего от таяния снегов на Серрании. Пять минут я отдохнул на развалинах – душевно изможденный и несчастный. Небесная потолочная люстра переключилась на сомбру. Затем я миновал последний поворот тропы между соснами и свободно лежащими валунами, чтобы поближе взглянуть на поток, прежде чем взбираться обратно в город к тому, что ждет меня – или же не ждет. У самого уреза воды солнце зажглось снова, э вуаля! ¡Каррамба! Мирабиле дикту! Справа вверху, под залихватским углом на громадном округлом валуне, как шарфом, обмотанным стремнинами, словно исполинская безликая голова…

Что скажешь, Сьюз: миллион к одному? Да еще и подсвеченная, иначе я б нипочем не увидел ее на той крапчатой луне валуна, нацеплена идеально. Из меня вылетел звук, полусмех, полу-что-то еще; я осмотрительно полез по камням забрать ее, покуда какой-нибудь случайный выверт ветра не испортил первого совпадения вторым. ¡Ми бойна! Я ее поцеловал – взаправду; на глаза мне навернулись слезы, хочешь верь, хочешь нет; слезы отчасти подлинного чувства к этому кепарю, пока я радушно и плотно напяливал его себе на голову и выбирался обратно на берег и вверх по тропе к Ронде.

Ну, то уж точно был символ – знаменье. Но чего? Взбираясь назад, я все покачивал головой (осторожно), недоумевая, что мне полагается делать с таким необычайным пустяком совпаденья и всею своей жизнью. Что за счастливый, языком-прицокивающий был бы это анекдот в браке получше, между лучшими людьми!

На Пуэнте-Нуэво я взобрался таким же несчастным, каким и спускался с него. Никакого «фольксвагена» куда хватает глаз, никакой Мэрилин Марш – но там стоял юный Оррин, совершенно один на мосту, весьма уныло глядя в мою сторону, с некой знакомой с виду коробкой писчей бумаги у ног. Пока я спешил к нему, у меня сложилось впечатление, что праздные зеваки отводят взгляды.

Дорогой храбрый Оруноко. Я обнимал его, а он рассудительно сообщал, что мама уехала, как и грозилась. Он не думает, что уехала она далеко или навсегда, но не уверен. Ехать с нею он отказался – беспрецедентное поведение! – здравомысленно рассудив, что он выполнил ее первый приказ не идти со мной, а если его придется между нами соломонить (термин не Орринов), то он попробует поделиться между нами поровну. Мало того – и будь я тем рассказчиком, пытаться стать коим я и отправился в Испанию, я б изложил еще в самом начале истории, что у меня развился суеверный страх потерять свою рукопись-в-работе и я всегда таскал ее с собой на наши продолжительные вылазки в ее коробке для писчей бумаги, – мало того, моему сыну пришло в голову, что в материнском гневе своем она может «сделать что-нибудь резкое» в виде ответного удара: и, выходя из машины, он прихватил мою рукопись с собой!

Чем я, Сьюзен, заслужил такого принципиального, разумного, упрямого сына? Меня чуточку удивило, что Мэрилин Марш и правда уехала; более того – что она оставила и Оррина. Можешь вообразить, как меня тронула верность мальчика и как сообразно несчастен я был из-за того, что, выбирая между родителями, ему пришлось эту верность применить. И вид той рукописи, истории моей, на том мосту…

Ну: там была моя история, нет? Наша американская домашняя маета на фоне национальной маеты Эспаньи; предприятию полагалось нас обновить, но оно лишь усугубило наши различия; история, увязшая в заботе о самой себе, об истории, увязшей в заботе о самой себе. Вот я пла́чу на том мосту – и чуть не плачу теперь, когда пересказываю два десятка лет спустя, – а Оррин говорит: Ладно тебе, пап; ну чего ты, пап. Хочу ему сказать: Все в порядке, мальчик, это ничего, но голос не желает из меня доноситься. П. З. наблюдают за нами с конца моста. К нам подбредает Гуардиа сивиль, несомненно прикинув, что я намерен спрыгнуть, и спрашивает, как я.

Отвечаю, чтоб не беспокоился. Оррин подбирает коробку; мы втроем шагаем прочь с моста. Гуардиа как бы между прочим сообщает, что ми эспоза стоит у отеля «Виктория» неподалеку и уже два раза украдкой прибегала оттуда проверить, все ли в порядке. Я благодарю его за эти сведения. Он советует хорошенькую трепку – конечно, не на людях, – чтоб ее умягчить. На его жену действует. Благодарю его за рекомендацию, каковую обещаю обдумать. Он слыхал о нашей любезности по отношению к отцу своего коллеги в Марбелле, с достоинством выражает благодарность от лица того коллеги. Быть может, говорю я, он применит свое влияние и найдет моему сыну и мне такси, которое за полцены довезет нас обратно до «Ла Виллы Долоросы» под Фуэнхиролой. Понимает ли он? Он более-менее понимает и знает как раз такого омбре, к которому нас и направит.

Напоследок, прежде чем сойти с моста, я высказываю еще одну просьбу. По причинам сохранения чести, слишком личным для того, чтоб излагать их, объявляю я, мне принесет величайшее личное удовлетворение вывалить эту коробку никчемных бумажек в Тахо. Позволит ли он мне сие?

Я скорее ожидал отказа: скверный пример для местного населения – замусоривать их главную туристическую достопримечательность. Много я понимал. Он попросил меня открыть коробку, удостоверился, что внутри нет бомбы, и пожал плечами. Я поблагодарил Оруноко за то, что ее спас, и вывалил содержимое за парапет, даже не взглянув.

Затем, когда я торговался с рекомендованным таксистом в квартале-двух от моста, Оррин сказал: Вон мама, – и в «жуке» подъехала Мэрилин Марш, с видом суровым и несчастным. Я подумывал продолжать переговоры, развивавшиеся успешно, но резать себе нос, чтоб только насолить лицу, не показалось мне особенно мачистым. Более того, меня тронула жалость ко всему экипажу – к Оррину в особенности, но и к ММ, не исключая тут и лоялистов, республиканцев, финикийцев, быков и самого себя. Было жаль, что недостает мне характера – или же, при его нехватке, таланта. Мне стало интересно, что из них, коли не дарован, менее труднодоступен в приобретении. Я жалел, что отец и муж из меня не лучше, чем есть, что у меня не лучше жена, но все ж полагал, что, в конце концов, мне повезло – я не хуже, чем есть. Я очень устал.

Теперь я уже быстро спущусь с Ронды. Таксомотор я отменил и велел Оррину садиться в «жук». Мэрилин Марш подвинулась: ей не нравилось водить в горах, особенно в Испании. Оттуда мы спустились в высоковольтном безмолвии и на второй передаче. У Марбеллы я осознал, что завершился этап нашей жизни и моей; свернули за какой-то значимый угол. К Фуэнхироле мне стало ясно, что не будет никакого романа, никакой записной книжки, никакого похода по Европе. Той ночью в постели на «Ла Вилле Долоросы» ММ явно дала мне понять, что ей так же. Вскоре после мы со всем и покончили, причем обвиняя друг дружку в испорченных поездке и браке и без заметного успеха стараясь уберечь Оррина от нашей пугающей несчастности. Посреди Атлантики, курсом на запад вновь на борту «Ньё-Амстердама», я смайнал свою почти не записанную записную книжку за гакаборт. Но кепарь оставил. Ты спишь, правда?

Это последнее шепотом, в случае и в надежде, что Сьюзен да, у него в объятьях, у него на шконке, куда она пришла к нему, когда только подъезжали к Мадриду. Голой спиной она приткнулась к голой его груди, попа у него в паху; его полувековой пенис уложен ей между ягодиц.

Такова история твоей бойны? отчетливо спрашивает она, не поворачивая головы.

Ты не спишь. Что ж. Это история той истории, которая научила меня, что я не умею писать истории. Такого рода, во всяком случае. Во всяком случае, тогда.

Хм.

Кроме того, это история о начале конца моей первой жизни – пусть, как здоровый дуб, она и повреждена в корнях, но на то, чтобы ей умереть, ушло еще девять или десять лет.

Господи, Фенн. Иногда поневоле задумываюсь.

Я тоже. Наконец, это история о том, как я влился в Компанию. Вернувшись домой с поджатым хвостом, я связался с Графом, тот вывел меня на Дугалда Тейлора и прочую публику. Мы решили поддерживать мою легенду политического журналиста на вольных хлебах. Некоторое время я даже Мэрилин Марш не удосуживался рассказывать; к тому времени ей уже было безразлично. Домашние финансы у нас выправились, и она лепила себе собственную жизнь. Тогда я был на четыре года младше тебя теперешней, однако младшие сотрудники, с которыми я проходил подготовку, звали меня Папашей, как будто я персонаж Пэта О'Брайена в киношке о Второй мировой. Готовили нас в ИЗОЛЯЦИИ, чуть выше по течению отсюда. Штука в том, что я решил прожить историю, раз уж не смог ее написать. Манфред, бывало, говорил о наших операциях на истории, чтобы история не могла оперировать нас. Моим же личным желанием, как тебе известно, было нейтрализовать его, если уж не перевербовать. Случилось же, скорее, обратное.

Значит, говорит Сьюзен: Тахо вернул тебе не только берет; он продолжает возвращать ту историю, которую ты в него швырнул.

Но я все время швыряю ее назад. Однажды расскажу и нашу, только не так.

Два вопроса, ладно? Почему от рассказывания мне этой истории – на седьмом году нашей совместной жизни, Христа ради, в нашем творческом отпуске, – ты веришь, будто твоя бойна снова к тебе приплывет? Нет: не трогай меня. И вытащи свой штуцер из моей щели.

Нет. От всей души сожалею об этом совпадении, Сьюз; мне это не пришло в голову, пока сам не поймал себя на том, что говорю творческий отпуск. Что же касается кепарика: второй раз я потерял его десять лет спустя, когда занимался делами Компании, поздно ночью на причале некоего конспиративного дома на той стороне Залива. Моим коллегам я рассказал эту историю – лишь ту ее часть, которая про бойну. На следующий день сам Граф отыскал мой кепарь на пляже – его вынесло приливом прямо перед конспиративным домом. Еще до рассвета я оттуда уехал, а Граф отчаливал в Австрию проверить на венской базе что-то про Шадрина[37] – мы разрабатывали каналы дезинформации. Моя бойна вернулась ко мне на остров Соломона дипломатической вализой из посольства США в Австрии. Вопрос сейчас перед нами таков: чтобы вернуть ее в этот третий раз, нужна ль нам история Ронды – или же история конспиративного адреса на реке Чоптанк, которую я тебе пока не рассказал. Выяснять это я не спешу. Каков был твой второй вопрос?

Мой второй вопрос: где была я, когда ты жил всю эту жизнь не с тем человеком, когда вы вместе были наивны и бедны, и рожали детей, и ездили в Испанию, и выясняли, вы каковы и не каковы? С какой это стати я бас-мицвалась в Пайксвилле[38], и выпускалась из колледжа[39] и магистратуры[40], и писала диссертацию по «Литературной экологии и экологической литературе Чесапикского залива от Эбенезера Кука[41] до Джеймза А. Миченера»[42], и укладывалась в койку со своим любимым преподом, а все это время бедная Мимси, задница в мыле, трудилась в Корпусе мира, когда Джонсон и Никсон превратили его в пустяк, и оказалась группово изнасилованной в Вирджиния-Бич, когда вернулась домой, а потом угодила под пытки к громилам Шаха…

Сьюзен плачет. Теперь читатель понимает, если не считать одной детали, ее слезы несколькими страницами в прошлом при упоминании Фенвиком огней Вирджиния-Бич. Что ж, говорит Фенн, серьезно обнимая жену в темноте, ты все это осуществляла, пока я кое-чему учился ценою, значительной для меня и других. Хвала небесам, что ты меня таким тогда не знала! Твой дядя Фенвик! Ты в порядке?

В порядке я, в порядке. Это маленькое описание придется облечь плотью в нашей истории или ему придется из нее уплыть.

Мясо нарастим потом. Оденем в плоть, когда залезем на Большой Плот Памяти[43].

Я хочу к своей сестре, Фенн. Хочу поговорить с моей Мими.

Ей можно позвонить, Сьюз. Отсюда, может, удастся дозвониться до морского радиооператора на Соломоне.

Подожду, пока не поймем, где мы. Не спится мне. Расскажи Вторую Историю про Бойну.

Это подорвет эксперимент. Но расскажу, если ты сейчас вернешься к себе на шконку, чтоб мы поспали.

Нет.

Вот она все равно засыпает, тут же. Выдохшийся Фенвик, силясь услышать дальнейшие шумы в бухте и ни одного не уловив, просыпается в сером свете от саднящих снов – о его первой жене, об их сыне-малыше (в снах у Фенна Оррину всегда два года, носит линялые синие «Д-ры Дентоны»[44]), о брате Манфреде и покойном сотруднике ЦРУ Джоне Артуре Пейсли, оба они плавают, плавают праздно – и сознает, что и он поспал.

До завтрака мы ныряем с планширя, такова наша утренняя привычка, и плещемся по бухте По, чтобы хорошенько проснуться, перекидываемся старым оранжевым теннисным мячиком. В свежем и влажном солнечном свете видим запущенные яблони на высоком берегу среди дубов и сосен, но никаких признаков более недавнего человечьего присутствия за исключением нашего. Плывя подобрать пропущенный подброс, Фенн под водой задевает что-то липучее и рефлекторно отдергивает ногу. От движения на поверхность взбалтывается нечто напоминающее светлую цветную тряпку. Взмесив воду, он несмело касается ее, затем берет в руку: большой шарф, платок, бандана; квадрат белого шелка или вискозы с пурпурной каймой и голубым орнаментом пейсли; неиспачканный, невыцветший, нетронутый. Он подбирает мяч и подплывает показать находку Сьюзен, дрейфующей возле берега голыми грудями и животом кверху. Между нами корма «Поки». Фенн медлит возле забортного трапа, чтобы закинуть мячик в рубку, – и тут мы вздрагиваем от непристойного улюлюканья откуда-то из деревьев на высоком берегу: Промой их хорошенько, детка! Плыви давай сюда! Эт сетера. Голос мужской, насмешливый, громкий, как будто звукоусиленный. Сьюзен вихрем разворачивается, в тревоге; никого не видит, кроме Фенна по другую сторону; пускается вплавь к судну. За нею летит непристойный свист. Вот это жопка!

Фенн никого не видит. Сью подплескивает к нему, пыхтя: Что за черт. Какой-то козел с мегафоном, предполагает Фенвик, протягивая ей руку, а другой не отпуская трап. Смотри, что я нашел: шарф или что-то. Мне подняться и скинуть тебе купальник?

Сьюзен вместо этого обертывает себе попу шарфом, поднимается по трапу – раздается еще один громкий свист – и ныряет в каюту. Когда Фенвик с голым задом следует за ней, мегафон ржет и женский голос кричит: Мне оставь чуток. Мы вытираемся, потрясенные, взбешенные. Все еще голый, Фенн хватает бинокль и осматривает берег из рубки. Там только деревья и та безразличная голубая цапля. К нему подходит Сью, орубашенная, ошортованная. С берега больше никаких замечаний.

Что ж, замечает Фенн, нас предупреждали опасаться змей.

Сьюзен говорит: Теперь я ненавижу бухту По.

Да с бухтой По все блеск; это о. Ки жутковат.

Уедем?

Да ну, к черту. Давай на шлюпке обойдем после завтрака.

Даже не знаю, Фенн.

Но так мы и поступаем, поев, – спускаем шлюпку, навесив на транец забортный двигатель – и заперев все люки «Поки» на замки впервые после бухты Крус, Сент-Джон, В. О. С. Ш. Раз бойна его пропала, Фенн по-пиратски обертывает себе лысую голову мокрым шарфом; вид вполне лихой, по мнению его жены. Может, упало с того «Баратарианца»? Остров Ки, обнаруживаем мы, мал, плосок, полностью облесен, побережье у него поочередно песчаные пляжи и солончаковые болота, бухт нет, если не считать нашей, и никаких других свидетельств жилья, за исключением каменного мола с его сигнальной башенкой. Кругосветное плаванье заканчивается через полчаса. Видя, что «Поки» нетронут там, где мы его и оставили, мы сходим на берег у входа в бухту По, на той стороне, что напротив мола, откуда, как мы считаем, доносились шумы прошлой ночью; но Сьюзен подводит черту под исследованьями лесов. Отпечатков ног ничьих нет, кроме наших. Среди неизбежного поплавка из бутылки от «Клорокса»[45], оторвавшейся от крабовой ловушки и вымытой на берег, чтобы хватило ее здесь навечно, среди плавника бок о бок мы находим лопнувший презерватив и пустую пивную бутылку.

Ага, произносит Фенвик: тут есть история.

Сьюзен бормочет: Несчастная девушка.

Но история не нова; ни один предмет не выглядит так, будто его недавно выбросили; оба могли оказаться на берегу с приливом. Процарапывая ногой ямку в песке и погребая их там, экологичная Сьюзен замечает, что пиво колумбийское, сварено в Боготе.

Внутри записок нет? осведомляется Фенн. Меня насилуют террористы на посольской яхте?[46] Он видит, как подруга его замирает; сожалеет о легкой шуточке. Но Сьюзен просто и нейтрально отвечает: Насильники не пользуются резинками.

Дальше решаем не исследовать: это место уже начинает действовать нам на нервы. Может ли оказаться на острове Ки конспиративный адрес Компании? вслух вопрошает Сьюзен. Конспиративный адрес Компании может оказаться где угодно, признает Фенн; любое место может являться явкой. Но сам он не слышал об острове Ки до вчерашнего дня, а о конспиративном адресе на нем и подавно. А «разведдеятельность» во время его пребывания в должности в Управлении пусть и включала разнообразные половые ловушки и силки, не подразумевала домогательств к голым пловчихам посредством мегафона. Правду сказать, после Вьетнама и Уотергейта разведдеятельность могла видоизмениться в ограниченном для тайных операций климате: в том скоротечном климате общественного недовольства Компанией, какому содействовало собственное документальное разоблачение Фенна 1977 года[47], как ранее таковые же авторства Эйджи и Марчетти[48], и какой быстро возвращается с нынешним консервативным настроем нашей республики. Но и то.

Ан рут обратно к «Поки» мы видим у поверхности двойного краба: брачующаяся пара голубых обнимается, совокупляется и плывет боком одновременно. Как обычно, вид этот Фенвика слегка возбуждает, несмотря на его бестактность чуть ранее. Сьюзен это напоминает, что раньше мы не заметили никого, приглядывающего за той чащобой крабовых ловушек у волнолома. Мы вновь взбираемся на тендер и тщательнее сверяемся с нашим «Мореходным путеводителем»: никакого упоминания об острове Ки; ни единого следа его на картографических вкладках района реки Йорк / бухты Мобджек Чесапика. Время до полудня – безвоздушное, знойное, больше похожее на лето, чем на весну, – мы проводим за ремонтом того, что способны починить, и наводим везде порядок после нашего океанского перехода и шторма. Хоть нам и нервно, мы не видим и не слышим на берегу больше ничего необычного. К полудню готовы сниматься с якоря, однако Норфолкская метеостанция извещает, что в середине дня область прослушивания пересечется холодным фронтом, а предварит его линия гроз. К 1400 в южном Мэриленде и северной Вирджинии объявлено штормовое предупреждение.

Мудрые моряки с такими не шутят. Стоянка у нас укрыта; места для маневра достаточно даже для судна вдвое больше нашего; при отсутствии серьезной угрозы с берега пагубно было б выходить в море, пока не минует фронт. Мы смиряемся с тем, что придется еще раз ночевать в бухте По. Над рубкой за обвесом Фенн растягивает на выстрелах тент и холщовый сборщик дождевой воды, чтобы та сливалась нам в танк с пресной водой. Мы вновь плещемся, уже без приключений, – Сьюзен в купальнике, Фенвик без – и наблюдаем, как близится грозовой фронт, благодарные, что мы не в море. Кем бы там ни были утренняя докука и источники шума минувшей ночью, мы с удовольствием воображаем, что непогода положит конец их развлечениям. Вспомнив двойного, похотливый Фенн обнимает Сьюзен сзади, пока мы парим в воде, и проскальзывает рукой ей в трусики бикини, перебирает пальцами влажное руно, тянется к тем губам. Нет.

Мы уже слышим первый гром и ощущаем первые колыханья норд-веста. В счастливой противоположности хрястю и хлобысю нескольких ночей назад мы в фуфайках расслабляемся в рубке, наслаждаясь птичьим воодушевлением, видом того, как лиственные подветренные деревья выворачиваются серебром кверху, тем, как раскачивается на якоре «Поки», становясь носом к шквалу.

Не успевает тот нагрянуть, как мимо волнолома с урчаньем входит знакомый прогулочный траулер и бросает якорь у входа в бухту, в сотне ярдов от нас. В бинокль мы удостоверяемся, что это наш вчерашний помощник, «Баратарианец II», и приветственно машем молодому человеку у якорной лебедки, кто либо не замечает нас, либо игнорирует. Вот уж ветер набирает силу всерьез; верхушки деревьев мотает, и как бы укрыты мы ни были, безо всякого разгона волны, достойного упоминания, на дректове нас все равно начинает покачивать на киле. Задержка между нырком и ударом сокращается до секунды или около того. В стоячем такелаже свистит. На тент, на палубу, на бухту падают первые громадные капли дождя. Пахнет озоном. Под обвесом вместе с нами укрывается тревожный шмель, и его никак не вынудить улететь. Капли учащаются.

В этот неподходящий миг «Баратарианец» спускает шлюпку – «Бостонский китобой» подвешен на шлюпбалках над транцем – и отправляет двух белых мужчин и одну черную женщину на берег: один мужчина и женщина в желтых дождевиках, другой мужчина нет. Собственно шторм налетает на бухту По, едва они заводят подвесной мотор и отдают концы, всем отплытием шлюпки занимаются двое в клеенке. Они исчезают в слепящем дожде и детонирующих вспышках молний: погода так внезапно сгустилась, что самого траулера нам не видно, не говоря уж про его тендер, даже в бинокль; такая ярость, что мы и представить себе не можем, как спускали бы собственную шлюпку, разве что «Поки» горел бы или тонул.

Следующие четверть часа, хоть мы в ливне и углядываем «Баратарианца II», сказать, пристала ли шлюпка к берегу и где, невозможно. Затем дождь стихает и мы видим, что «Китобой» вытащен на берег, его носовой фалинь крепится к ветви старой поваленной сосны. Парняга без дождевика, воображаем мы, должно быть, вымок ужасно. Все еще много грома с молнией, но преимущественно к востоку от нас. Воздух ненадолго остывает; ветер и дождь слабнут; край фронта миновал.

Вот на берегу вновь возникает черная женщина в желтом, спускается по склону и забирается в «Китобоя» – и возвращается на яхту. Закрепить нос и корму и поднять шлюпку на балки ей помогает какой-то член экипажа. Они, что ли, не намерены забирать тех двоих, кто еще на берегу? А если не намерены, не подразумевает ли это в итоге наличия какого-то жилья, скрытого в лесу? Как же быть с теми змеями, о которых они нас предупреждали; с тем ядовитым сумахом?

Нас это не касается; но Фенвик решает радировать нашу благодарность за совет укрыться на острове Ки, заметить, что это место не нанесено на наши, надо сказать, ограниченные карты, быть может, даже попроситься взглянуть на их собственную 12221, чтобы взять пеленг от острова Ки на поля следующей карты повыше, которая у нас осталась. Никакого ответа. Ну, они на якоре; их радисту незачем стоять вахту. Но теперь любопытство Фенна удовлетворить необходимо; маленькие тайны оказываются безобидными, каким такое обычно и бывает. Тут мы видели первую черную женщину в экипаже яхты: такое зрелище греет душу! Дождь почти совсем прекратился (и недвижный воздух опять удушлив); он просто заскочит к ним на нашем собственном тузике и поздоровается.

Но ты осторожней, волнуется Сьюзен; дело тут и впрямь нечисто. Мы еще не высказали другую возможность, пришедшую на ум нам обоим: когда Береговая охрана США попыталась сократить морские грузопотоки нелегальных наркотиков вокруг Флориды и на побережье Залива, оборот этот возрос у побережья Новой Англии и в Чесапикском заливе. Бдительное патрулирование береговой полосы такой протяженности и замысловатости невозможно, а прибыли, о которых идет речь, таковы, что контрабандисты, как стало известно, могут приобрести прогулочную яхту за $100 000 и после единственного успешного рейса затопить ее в море. Если о. Ки не разработка Компании; быть может, даже если и разработка, – ох, это пугает; но от таких, как Эйджи и Тёрнер, нам кое-что известно о связях Компании с мафией…[49]

Нам необходимо прикрутить и паранойю, и писательское ощущенье интриги, объявляет Фенвик, подтаскивая шлюпку за фалинь. Но едва оседлывает он транец «Поки», чтобы спуститься в нее, его останавливает врум-врум крупных дизелей. Из кормовых портов «Баратарианца» клубится дым выхлопа, и мисс Желтый Дождевик брашпилем выбирает якорь. Не успевает Фенн спуститься, чтобы вновь попробовать УКВ, как траулер выскальзывает из бухты По в открытый Залив, к далекому грому.

Фенн все равно пытается: Парусная яхта «Поки» вызывает моторную яхту «Баратарианец-Два», эт сетера. Нет ответа. Время 1730; дневного света еще хватит, чтобы пошарить по этим лесам. Никаких гвоздей, постановляет Сьюзен: ни мы вдвоем, ни ты один. И хоть оба мы устали, думаю, сегодня ночью нам нужно стоять вахту.

Договорились. Фенвик даже раздумывает, не распечатать ли верный девятимиллиметровый пистолет, пока Сьюзен ему не напоминает сентенцию Чехова о том, что пистолет, повешенный на стену в Действии Первом, в Действии Третьем обязан выстрелить.

Тогда давай уберем в кобуру и наше воображение, понуждает ее Фенн. Музыка. Ром. Любовь. Ужин. И пора дать Кармен Б. Секлер знать, что мы вернулись. А она уж обзвонит остальных.

Так мы и поступаем прежде всего. Сьюзен подымает морского радиооператора с острова Соломона, оператор коммутирует нас с «Ма Белл»; мы слышим, как «У Кармен»[50] звонит телефон. Царапучий голос Мириам произносит: «У Кармен», – и Сьюзен-черноглазка вопит от радости: Мими!?

Сьюз?

Мы дома!

Сестры еще несколько мгновений визжат друг дружке, как школьницы: У нас все хорошо! У нас все хорошо! У нас тоже все хорошо! У нас пару ночей назад был этот жуткий шторм, но теперь все хорошо! Мы за вас переживали; чуть весь Балтимор к чертям не сдуло. Вы где? Ну, мы точно не знаем, Мимси: про это место мы раньше никогда не слыхали: остров Ки у нижнего западного побережья, возле реки Йорк. Но мы в безопасности и завтра двинемся наверх! Как Ма? Она там? Ма прекрасно. Она сегодня вечером с Бабулей[51]. Здесь только я да Иствуд Хо[52] и мальчики[53]. Еще слюнтяи и синяки. Иствуд занят на кухне; я заправляю баром; Си вытирает столики. Секундочку, Шуш[54]; мне нужно напоить животных.

Трубка платного телефона у нее с грохотом падает; в каюту «Поки», в притихшую бухту По несуразно несутся звуки Счастливого Часа «У Кармен». Очень это в духе Мириам – не задуматься о том, что лязг трубки о металлическую полочку открытой кабинки телефона-автомата может оглушить собеседника, а подключенные радиотелефонные звонки по межгороду очень дороги. Не важно: улыбаясь и закатывая глаза, мы слушаем знакомый гомон Феллз-Пойнта.

Наконец Мириам произносит: Сьюз? Заодно мне пришлось подтереть жопу Эдгару; он насрал себе в «Памперс». Поздоровайся с тетей Шуши, Эдгар. Сраный Иствуд в бар даже выйти не желает, пока я говорю по телефону, потому что тут какой-то мудак читает стихи, которые, Иствуд говорит, отстой. Как там дядя Фенн?

Он чудесно; он лучше всех. Фенн берет микрофон: Я чудесно, Мим; я лучше всех. Ты все еще позволяешь этому субчику Хо вытирать о себя ноги?

Настанет день, и я его выставлю за порог, дядя Фенн. Положение такое. У него поэтическая вольность. Ты по-прежнему любишь мою сестру больше, чем Бог любил мироздание? Только, блядь, попробуй не любить.

Очень на это уповаю. Слушай, Мимс: передай Кармен, что мы надежно добрались до Чесапика, и сама передай Шефу, и Вирджи, и Оррину, и Джули, или пусть она передаст. Только не забудь, ладно?

Запишу на стойке бара Эдгаровой дрисней, обещает Мириам. Когда вы до Феллз-Пойнта доберетесь? Где, к хуям, вы находитесь, ты сказал? Вообще, давай мне мою сестру.

Сьюзен вновь берет все в свои руки. Мимс? Так не забудь позвонить им всем. А то вечно ты забываешь.

Ага. Мириам хмыкает. Например, выйти замуж.

Как мой маленький Эдгар? У тебя все в порядке, Мимси?

Нет.

Мимс!

Да все, все у меня в порядке. Что такое порядок? У Эдгара тоже все в порядке. Только срет и срет. У Бабули была еще одна операция; но это пускай тебе Ма рассказывает. Когда я смогу с тобой поговорить, Сюзеле?

Сьюзен взглядом советуется с Фенном; он берет микрофон. Завтра должны дойти до острова Соломона, Мими. Позвоним оттуда примерно в это же время. Если даже застрянем на Соломоне, все равно как-нибудь все вместе соберемся. Послушай, Мириам?

Ну, дядя Фенн. Заткни варежку, Эдгар.

Просто ответь да или нет, пожалуйста: Если ли какие-то новости про Гаса или Манфреда?

На линии между островом Ки и Феллз-Пойнтом повисает пауза. Затем Мириам произносит: Не могу сейчас говорить.

Не удивившись, Фенн спокойно настаивает. Просто да или нет, Мириам.

Нет. Мне пора идти. Си наливает пиво в пепельницы, и Иствуд его сейчас стукнет. Будь добр к моей сестре, Фенн.

Не переживай ты за свою сестру. Кто-то должен стукнуть этого Иствуда Хо.

Он замечательный художник в паскудном положении, дядя Фенн, и так с ним поступили мы.

Херня.

Мириам смеется: Это не херня. Как бы то ни было, его и так стукают. Люди его бьют.

А потом он бьет тебя! сердито кричит в микрофон Сьюзен.

Мириам вновь смеется, невесело. А потом я стукаю Эдгара Алана Хо, а потом Си плачет, а потом Ма бесплатно угощает всех в зале выпивкой.

Ну пока, Мимси. Я тебя люблю.

Я тебя люблю, Шуши. Приезжай скорее. Пока. Это чудесно?

Голоса у обеих сестер плаксивые. Чересчур чудесно, говорит Сью. Конец связи, Мимс.

После того как Сьюзен кратко поплакала, а Фенвик ее поутешал, из обедненных рундуков «Поки» мы собираем еще одну трапезу того и сего и съедаем ее в рубке, запивая теплым пивом. Вечерний воздух так сперт, будто и не проходило тут никакого холодного фронта; на востоке и юге все еще раскатывается низкий гром. Потея, мы сидим с голыми торсами, с облегченьем не слыша никаких замечаний с берега, хоть и знаем, что где-то на острове сейчас по меньшей мере двое мужчин. Кусают нас лишь некоторые мокрецы; репеллент портит им всю навигацию. Мы цокаем языками по поводу обстоятельств Мириам, устрашающей энергичности и опеки Кармен Б. Секлер. Заботится она даже об Иствуде Хо – помыкает им или голубит его в зависимости от ситуации и помогает организовать в Балтиморе Вьетнамский культурный центр, чтоб тот, помимо всего прочего, поставлял аудиторию для его искусства, для нее непостижимого. Однажды она, весьма вероятно, спасла ему жизнь, отобрав у него кухонный нож, не успел он кинуться на бывшего офицера Войск специального назначения, напившегося в баре, кто хвалился тем, как допрашивал вьетнамских крестьянок, суя ствол своего служебного пистолета им в вагины: Кармен знала, что парняга этот смертоноснее с голыми руками и пьяный, нежели Иствуд Хо трезвый и с двенадцатидюймовым клинком.

Сьюзен будет стоять первую вахту. Фенн составляет ей компанию все начало вахты, а потом идет на боковую. Зная теперь, что «Баратарианец II» по крайней мере заходит в бухту По, мы зажигаем якорный огонь на форштаге; поскольку ночь обещает быть душной, мы пристраиваем к главному переднему люку ветролов, чтобы продувало каюту. Сью размышляет о парадоксе: мы предпринимаем меры предосторожности от наших помощников – обстоятельства напоминают ей, с должными переменами и подстановками, об

ИСТОРИИ ДРУГИХ ИЗНАСИЛОВАНИЙ МИРИАМ,

как и труве пейслийский платок, вместе с другим мокрым прицепленный к леерам сушиться, и его узор реснитчатых слезинок роится, словно амебы или жирные сперматозоиды.

Ее другие изнасилования! в ужасе восклицает Фенн. Какие еще другие изнасилования?

Те, что случились после главных, но до иранского. Наверно, я надеялась, что ты все знаешь от Ма, поэтому мне вообще не придется об этом заговаривать. Но ты мне рассказал эту долгую грустную историю о своей бойне; теперь ты мой должник.

Другие изнасилования Мим! Иисусе, Сьюзен!

Мы привыкли об этом не упоминать. В доме повешенного эт сетера[55]. Но мне напомнила твоя шутка сегодня на пляже – плюс этот платок. По моему мнению, это и перекосило Ма в самом начале, но она не согласна. Бабуля говорит, что Ма вся пошла сикось-накось еще в Сорок девятом, когда Па умер, а от всех этих дел с Мимси стало только хуже. Ма и с этим не согласна.

Покуда мы не отклонились от этой жуткой темы, произносит Фенвик, можно узнать личное мнение твоей матери о дате и причине ее сикось-накоси? Читателю может быть интересно. Как мы вообще стали называть это сикось-накосью?

Бабуля. Потом сама Ма пристрастилась дразнить Бабулю этим словом, а мы все уж нахватались от нее. Сикось-накось стала понятием нейтральным, вроде вдовства или развода. Ма утверждает, что и родилась она сикось-накось, в лагерях ее перекосило еще сильней, а не перекашивало ее по обычным меркам единственный раз – когда ее вся из себя не скособоченная филадельфийская родня в Тридцать пятом спасла ее, всего лишь одиннадцатилетнюю, и сделала из нее славную еврейскую девочку, и в Сорок первом она вышла замуж за Па, подгадав как раз к войне, а следующие восемь лет провела пристойной суетливой женушкой и матерью нас, девочек, в Челтнэме, Пенсильвания, а потом, когда Па в Сорок девятом умер, взяла в свои руки его дело, ей же, я вас умоляю, исполнилось каких-то двадцать шесть, и переехала в Балтимор и заправляла всем так же хорошо, как и Па, эт сетера. Ма говорит, что время то не скособоченное и оказалось ей настоящей сикось-накосью, если интересно знать, и странно себя вести начала она после рождения Гаса в Пятьдесят третьем – ездить на велосипеде и носить цыганские наряды, петь вдоль по улице – и перебралась в Феллз-Пойнт, открыла там «У Кармен» и все такое, – что она просто вернулась к своему естественному состоянию, иранское приключение Мириам это упрочило, а потом с потерей Гаса и Манфреда оно сделалось окончательным. Сикось-накось.

По мне, все складно.

И по мне. О сикось-накоси никто не говорит разумнее Ма. Но с моей точки зрения, конечно, сикось-накось, похоже, она пошла в основном после других изнасилований Мириам.

Боже правый. Рассказывай дальше, Сьюз.

Сьюзен делает вдох поглубже, выдыхает, начинает: это случилось в Тыщадевятьсот шестьдесят восьмом, когда и главные. Шестьдесят восьмой был урожайным годом для убийц и насильников. История это мерзкая. Мимс всегда была шизанутой, нервной и непокорной: полная противоположность мне, если не считать нервозности. Носила смешные наряды, в начале старших классов пробовала траву и кокс, хотя тогда никто еще не употреблял эту дрянь, кроме джазовых музыкантов. Мы тогда жили в Балтиморе, и почти все школьные подруги у нас ходили на свидания с еврейскими мальчиками из Маунт-Вашингтон или Пайксвилла, Мимс же тусовалась с толпою клевых черных парней, главным образом – музыкантов. Еще она была первым Дитем Цветов в городе. Плюс вегетарианка на здоровом питании, когда не страдала анорексией, плюс против спиртного, но за гашиш. К тому ж она была настоящей спортсменкой; лучше меня, вот только не желала тренироваться, а потому никогда не играла за старшие классы, да и наплевать ей на это было с высокой башни. А ее преподы по искусству, бывало, умоляли ее всерьез заняться живописью, та́к она ее чувствовала, но она ни в какую.

Это наша Мириам.

Ну вот: когда я поступила в Суортмор, Мимси вернулась в Филадельфию, в Темпл, где, как она говорила, научилась только ходить на оба фронта. Я тогда вообще едва знала, что такое лесбийство за пределами вычитанного у Сапфо на Промежуточном греческом. После первого курса она ушла и записалась в Корпус мира, чтобы ума-разума набраться, как она говорила. Ее отправили в Нигерию, в какую-то деревушку где-то в буше, где, мы были уверены, она подцепит себе слоновую болезнь и малярию, где ее изнасилуют и продадут в белое рабство или сменяют на корову. В самом разгаре был Биафрийский бунт; даже Ма тревожилась до одури, а Бабуле мы вообще не осмеливались сообщать. Но никаких подобных гадостей не случилось: Мим учила ребятишек гигиене и закрутила серьезный роман с иранцем из Джонза Хопкинза, который занимался там здравоохранением. В марксизм Мим обратили как раз его истории о том, как ЦРУ помогало свергнуть правительство Мосаддега, чтобы привести к власти Шаха, и вот так она позднее оказалась в Тебризе, в Семьдесят первом. Все это ты знаешь.

Не имеет значения, что́ я знаю. Рассказывай дальше.

В Тыщадевятьсот шестьдесят восьмом ее отправили из Западной Африки домой в Балтимор как бы в увольнительную из-за Биафрийских передряг. Ма уже тогда обосновалась в Феллз-Пойнте, а я занималась докторской в Колледж-Парке. Мими казалась… не знаю: бывалой, суровой, собранной. На меня произвело большое впечатление. Она была к тому времени настроена пропалестински, провьетконговски, но главным образом – против ЦРУ, и то, что вы с Манфредом работаете на Компанию, возмущало ее не на шутку. Как вообще могли они оказаться такими тупыми, чтобы подкатить к ней с предложением работать на них под прикрытием Корпуса мира в следующей командировке, когда она убеждена, что они стоят за покушениями на Кеннеди, и даже Корпус мира на нее не давил за ее политические убеждения и из-за ее шаткости…

А ей и правда была шатко, несмотря на закаленный вид. У нее случались приступы дурноты, а порой она галлюцинировала. Но при этом была убеждена, что мозгоправы – либо жулики, либо половые империалисты, либо агенты правительства, либо все вместе сразу, и потому отказывалась обращаться. У меня тем летом имелась хорошо оплачиваемая работа в Вирджиния-Бич – помощницей управляющего в мотеле у одного из дружков Ма в тех краях, и Мимс часто ловила попутки туда и сюда между Ма в Балтиморе, мной в Вирджиния-Бич и ее друзьями в Джорджтауне.

Один из них и познакомил ее с человеком из Компании, в джорджтаунском баре для голубых, и тот ей двинул холодный заброс[56]. Мими пришла в такую ярость, что, прекратив разоблачать его вдоль по всей Висконсин-авеню, вынуждена была в час ночи голосовать на дороге и гнать на попутках двести с лишним миль в Вирджиния-Бич, чтобы мне об этом рассказать. Насчет автостопа я ей все мозги прожужжала: сама я много ездила на попутках в Европе, но почти никогда – в этой стране, если не считать крайних случаев. Мим говорила, что ей насрать: ее пугает Америка, а не американцы, и более-менее от одной пизденки жизнь ее не изменится, эт сетера. Так она и разговаривала – даже тогда. И вот тут включается ее сумасбродство: как будто беспокойство наше не заходило дальше ебись-или-гуляй. Вообще-то именно тогда у Мимс случился неразборчивый в связях период, потому что иранский друг-медик ее бросил. Если она не спешила и считала своего водителя привлекательным, она его окучивала. Или ее. Когда я ее попрекала за автостоп, а Мимс в ответ пожимала плечами и отвечала: Я ж доехала в целости, – я никогда не знала, о чем она.

Той конкретной ночью она безопасно добралась до Вирджиния-Бич в кабине грузовика с морепродуктами, который вел свидетель Иеговы, и разбудила меня в шесть утра тирадой против ЦРУ: как Америка становится раковой опухолью человеческой цивилизации; и она терпеть не может, что ее собственный отчим и приемный дядя, которых она так любит и кто, как ей известно, очень о ней, и о Гасе, и о Ма заботятся, в Компании большие шишки; и если она даже на минуту допустит, что кто-либо из вас сочинил тому обсосу его речугу для подката, она спишет вас со счетов насовсем; но она знает, что с нею вы нипочем так не поступите, каких ужасных штук вы б ни творили с другими людьми. Эт сетера.

Я ей сказала, что парняга тот наверняка просто выпендривался или поддразнивал ее, и она постепенно остыла. Пожила у меня несколько дней, и вместе нам было хорошо. Я даже заманила ее на пляж поиграть в силовой волейбол! Она великолепно гасила, если была в настроении, даже играя против здоровенных парней. Почти как вернуться в Поконы, когда мы с Мими работали вожатыми в лагере «Лавр». Я купила ей акриловых красок, чтоб она снова занялась живописью, и уговорила свое начальство дать ей работу, считая, что нам обеим будет полезно провести лето вместе, перед тем как она примется за свое дальнейшее. Мим подумывала в августе съездить в Чикаго помочь друзьям бедокурить на Демократическом национальном съезде. Но тут вдруг у нее возникла тяга расспросить Бабулю о белорусских погромах, поэтому ясным воскресным днем – четырнадцатого июля, в День Бастилии, Тыщадевятьсот шестьдесят восьмого – она собрала свой рюкзачок, проголосовала на дороге и направилась по Трассе шестьдесят к Прибрежному государственному парку на заднем сиденье мотоцикла: вел его черный парень лет тридцати в шлеме Вермахта и кожаном жилете, на спине которого было написано «Громохрана Ричмонда». Была она в бабулиных очках в стальной оправе, бабулином платье и косынке в огурцах; потому-то я и вспомнила.

Следующую часть ты знаешь: как банда белых Дородных Стервятников нагнала черного парня у Форта-Стори, избила его и раскурочила ему мотоцикл, а Мимси, пинавшуюся и визжавшую, отволокла в лес и связала ей руки косынкой, а бабулиным платьем обмотали ей голову, и украли у нее рюкзачок, и разбили ей очки, а их подружки держали ее, пока парни по очереди харили ее спереди и сзади, и всерьез обсуждали, не отрезать ли ей соски и не съесть ли их в каком-то ритуале посвящения, но вместо этого решили на нее нассать, все до единого, женщины присаживались ей над лицом, а потом они ее бросили привязанной к дереву и на грудях у нее нарисовали пальцами звезды, а на животе – американский флаг теми красками, что я ей подарила, но она их так и не открыла.

Все верно, Сьюзен: все это незачем упоминать еще раз.

Ну вот. Хоть Мимси и была потрясена и в ужасе, что они ее прикончат или изувечат, все равно запомнила их голоса и клички, какие у них выскальзывали, а также мелкие детали – из нее бы получился хороший агент Компании! И все время думала: Слава богу, что они пока не сделали мне больно по-настоящему, если не считать содомизации, но даже для такого они применяли тавот из мотоциклетных наборов. Однако ее не били и не резали, не прижигали сигаретами или не совали в нее ничего, кроме своих стручков, а некоторые женщины – пальцев. Бросая ее, они ей даже велели не беспокоиться: она возле парковой тропы, и скоро ее кто-нибудь найдет.

Очень заботливая группа насильников.

Она провела там четыре часа – с таким же успехом легко могло пройти четверо суток или четыре года, – и с ее головы капала моча, а по ногам текло семя, из задницы шла кровь, ее покусывали комары и мухи, а Мими на самом деле думала, что ей повезло: стояла сушь, а не сезон мошки!

Затем появился ее спаситель.

Этого так и не нашли. Тощий вахлак средних лет в потертых до блеска твиловых штанах, с седым бобриком и кожистым лицом, голос тихий и хриплый. Мимси показалось, что с этими лесами он знаком хорошо; у него не было ни рюкзака, ни какого-то походного снаряжения, и он сообщил ей, что просто вышел прогуляться. Она услышала, как что-то движется по тропе и как можно громче застонала сквозь платье, которым они заткнули ей рот и обернули голову. Она помнила, как благодарна была за то, что в этой части Вирджинии не осталось медведей, а затем этот непринужденный надтреснутый голос произнес: Боже всемогущий, похоже, милочка, над тобой кто-то потрудился.

Он размотал ей голову, цокая языком от мочи и всего прочего, спрашивая, изнасиловали ее или нет, один это было парень или целая банда, да и вообще куда мир катится. И чокнутая Мим ответила, что, к черту, точняк ее изнасиловали и вдобавок нассали на нее, и подонков этих было пятеро и с ними три бабы, мотоциклетная банда под названием «Язычники Дикси» из Ньюпорт-Ньюз, и она уловила их некоторые клички и может опознать их мотоциклы и кое-какие лица. Мужчина хмыкнул и сказал: Похоже, настоящие они патриоты, как ни верти; да только не надо было этот флаг янки на тебе рисовать, раз они «Язычники Дикси».

Она поняла, о чем это он, – то, что ее разрисовывали, она чувствовала, но до сего мгновения не знала, что именно на ней нарисовали. Она увидела на земле выдавленные тюбики акрила, и несколько пустых пивных бутылок, и свои разбитые очки, и то, что стекало у нее по бедрам, и спросила у мужика, есть ли у него машина и не против ли он отвезти ее в ближайший полицейский участок; сукиным детям с рук это не сойдет.

Учти, Фенн, руки у нее по-прежнему связаны косынкой за деревом; но она не сознает, что происходит, даже когда мужик медлит, чтобы закурить, и произносит: Мне кажется, больница тебе нужна больше, чем по-лицья.

Только полиция, отвечает Мими, и: Вы не против развязать мне руки, Христа ради?

Дядька делает затяжку, смотрит ей в глаза, оглядывает ее с ног до головы и выуживает большой карманный нож. Мим на ум только приходит – но тут он шагает за дерево. Мысль, должно быть, пришла и ему в голову, и он пытался решить, что́ ему хочется сделать. Возможно, он бы и дальше ее спасал – в конце концов, Мимс видела его лицо и ясно дала понять, что намерена опознать «Язычников Дикси». Но тут ей стало страшно и в то же время она разозлилась; она заплакала и сказала: Ну давайте уже; освободите меня!

Нож он приставил ей к горлу, чтоб заткнулась, и развязал косынку, и заставил ее лечь лицом вниз, нажав коленом ей на спину, пока вновь связывал ей руки за спиной. После чего отконвоировал ее с тропы поглубже в лес, говоря ей, что если у него от нее не встанет, он ее порежет. Она спросила, чего он от нее хочет, и он ответил: Вероятно, ты что-нибудь придумаешь. Он пообещал выпотрошить ее, как оленя, если она вздумает шуметь, а потом ткнул сигаретой ей в голую задницу – показать, что не шутит. Со связанными руками Мимс ничего не могла поделать – только отсосать ему, что она и сделала, – и он вынудил ее просить его позволить ей это сделать, а потом держал за волосы, поднеся лезвие к самой глотке, пока она сосала. Мимс рассказывала мне, что хер у него был длинный и толстый, но совершенно вялый, даже когда он запихнул весь его ей в рот и кончил ей в горло. Она подавилась, и ее вырвало; и тут она поняла, что попала.

Весь остаток дня он делал с нею разное, так и не сняв с себя одежду, но расстегнув ширинку, чтоб болтался его здоровенный вялый хуй. Не позволял ей подняться с колен, и еще немного прижигал зад, и делал на ней маленькие надрезы, когда она вскрикивала, и сунул горлышко пивной бутылки ей в пизду – одну пустую он прихватил с того первого места, вместе с ее платьем. Он вырезал ивовую розгу и хлестал Мимс и всякое другое с нею делал, и все это спокойно. Худшим было то, что он все время обзывал ее дешевой прошмандовкой, которая даже не умеет возбудить парня. Мимс приходилось произносить вещи вроде: А ты не хочешь поцеловать мне сисечки? Ты разве не хочешь выесть мне писечку? Можно, я еще возьму в рот твой большой член? Ей хотелось бы отключиться, чтобы он ее убил и она б об этом не узнала, но ум у нее оставался хрустально ясным. Она выучила рисунок пятен у него на штанах и этикетку той пивной бутылки и раздумывала, бежать ей и кричать или откусить ему пенис, поскольку он все равно, скорее всего, замучает ее до смерти, или же лучше надеяться, что он попросту устанет и отпустит ее, хоть она и сумеет его опознать среди миллиона.

Я не рассказала тебе и половины того, что он заставлял ее делать и притворяться, будто ей это нравится. Мими говорила, что воняло от него потом и лежалыми крошками крекеров. Ей казалось, что на самом деле ему хотелось ее трахнуть, а не пытать, но он был совершенным импотентом. Раз минут в десять или около того он пытался вставить в нее пенис, но тот не вставлялся, и тогда он возвращался снова к сигаретам, ножу, пивной бутылке, розге и отсосам. Мими клялась, что если он развяжет ей руки, она ему его вставит, и поиграет с его яйцами, и пальцем поласкает ему задний проход, пока они ебутся, ну не славно ли это будет? Она видела, что он такое обдумывает, пока она его об этом умоляет, говоря, что нож свой он может при этом оставить у ее горла.

Сьюзен, говорит Фенвик: давай прекратим эту историю прямо сейчас. Довольно знать и того, что твою сестру изнасиловала целая банда и «Язычники Дикси» отделались легкими приговорами, потому что Мим одевалась как хиппи и ездила стопом на мотоциклах с черными мужчинами, а другого ублюдка садиста так и не нашли. Подробности – просто тягостный ужас, даже между нами.

Сьюзен не согласна. Насилие, Пытки и Кошмар – просто слова; а реальны подробности. Фенн – в некотором роде писатель; он ведь должен такое понимать. Но и меня от этого тошнит, говорит она. Моя бедная, бедная Мимси! Старалась прикинуть, что́ может спасти ей жизнь, и ни на миг не теряла бдительности. К этому времени она уже не плакала. Считала, это важно, что мужик ее до сих пор не изувечил, не избил по-настоящему жестоко, не придушил. Поймала себя на том, что жалеет, что воображение у него не поэротичнее. После первого часа он перестал жечь и резать ее, хотя по-прежнему много курил и не выпускал из руки нож. Пьян он не был; нисколько не злился; почти все время с ним она просто стояла, а он курил или теребил свой вялый хрен. Восемь или девять раз заставлял ее отсосать, но никогда не твердел и даже не кончал, как в первый раз. Казалось, он раздражен и нерешителен – вероятно, у него самого замыслы кончились. Страшнее всего было, когда он заходил ей за спину и она не видела, что он там задумал. А потом ощущала его палец у себя в заднем проходе и вынуждена была стонать и делать вид, что ей это очень нравится. Чтобы выторговать время, она говорила о том, насколько лучше все было бы в номере мотеля, на большой мягкой кровати.

Затем другим голосом он ей скомандовал заткнуться и нагнуться, как раньше. Мими подумала: Ну, всё. Она знала, что с таким же успехом может заорать и броситься бежать как можно дальше, пока он не нагонит ее и не полоснет ножом. Но опустилась на колени, как он и велел, сунув голову в грязь, задом кверху, и стала ждать худшего. Мужик раздвинул ей ягодицы и плюнул ей в расщелину – и сунул в нее горлышком пивную бутылку. Когда она вскрикнула, он крутнул бутылку, рассмеялся и сказал: Я буду отсюда смотреть, а если следующие десять минут шевельнешься, я тебя задушу твоими же кишками.

И вот там он ее и оставил, с бутылкой, торчавшей из задницы, и саднящими ожогами и кровоточащими порезами по всему ее животу и заднице. Но, как ни странно, не на лице и не на грудях; очевидно, спаситель ее залипал на задницах. В лес он ускользнул, как опытный охотник, без единого звука; и как бы ни сводили ее судороги, как бы у нее все ни болело, Мимс отсчитала полные десять минут, а потом окликнула его, прежде чем осмелилась шевельнуться.

Она мне сказала, что главным ее чувством было невообразимое облегчение. Она едва могла поверить, что пережила две такие ордалии и ее не прикончили. Ей удалось дотянуться и вытащить из себя бутылку – с мыслью, что настоящий садист сначала отбил бы горлышко, или запихнул бутылку целиком, или сотворил бы что похуже этим ножом. Что б ни делала она, платок не распускался; она попробовала то, чего насмотрелась в дешевом кино, – тереться им о камни и древесную кору, но удалось только оцарапать себе руки. Поэтому она присела и подобрала платье, а потом потащила его через лес, раздирая его и царапая ноги о колючки. Тогда уже она рыдала, и с каждой минутой ей становилось все больнее, но на самом деле она все время волновалась, что может напороться ногой на битое стекло, или наступить на змею, или вновь столкнуться с этим человеком. Наконец она вышла на тропу, которая привела ее на безлюдную грунтовку, и по той дороге она шла целый час, и ей не попались ни машина, ни жилье. Она была нага, окровавлена и грязна, на ней все еще те американские флаги, волосы слиплись от подсохшей мочи, вся в корке спермы, бабулино платье тащилось за ее связанными сзади руками, а конец июльского дня был отвратительно жарок.

Наконец с ревом подкатывает грузовичок-пикап и бьет по тормозам, оттуда выскакивает плотный здоровяк и кричит: Где эти сучата, что с вами так поступили, девушка? Мими даже ответить ему не смогла; она лишь стояла, плача, и качала головой. Дверца грузовичка распахнута; мотор урчит; парняга озирается, трусцой подбегает к ней и разворачивает ее спиной, чтобы развязать ей руки, – и Мимси тотчас же понимает, что он тащит ее через канаву обратно в лес.

Ох, Сьюзен! восклицает Фенн.

Ни угроз, ни оружия, объявляет Сьюзен, даже ни единого слова. Он просто швырнул ее в кусты и сдавил ей горло одной рукой, пока расстегивал на себе штаны другой, а потом придушил ее еще немного, пока она не раздвинула под ним ноги. У этого никаких хлопот с потенцией: он ее выеб жестко и быстро, постоянно озираясь, нет ли кого вокруг. Едва кончив, соскочил с нее, застегнул штаны, добежал до своего грузовичка и с ревом умчался прочь. Все изнасилование заняло меньше десяти минут; а то и не больше пяти. Мими сказала, это как если тебя пежит паровоз. Когда она достаточно пришла в себя и вновь вышла на дорогу, он уже был слишком далеко, и без очков она прочесть бы номер не смогла, поэтому и его так и не нашли.

Уже начало темнеть, и машины по тому проселку ездили редко. Мими шла вдоль канавы со стороны леса и пряталась в кустах, когда мимо проехала следующая пара машин. Платье она уже потеряла и более-менее пребывала в шоковом состоянии, но ей все равно хватало здравомыслия беспокоиться, что дорога может оказаться парковой и по ночам закрываться. Ничего не ела и не пила она с завтрака, за которым все равно никогда много не ест, и комары теперь свирепствовали все сильней. Она решила идти дальше по обочине дороги на тот случай, если потеряет сознание, чтоб с меньшей вероятностью умереть, прежде чем ее найдут. Затем решила, что лучше ей будет попробовать остановить следующую машину, потому что если дорога эта не парковая, у нее больше шансов вновь оказаться изнасилованной после темна, чем при оставшемся свете дня. Услышав, как сзади подъезжает машина, она повернула к ней голову, но осталась спиной, чтобы они увидели, что у нее связаны руки. В пыльном «бьюике» сидела пожилая пара, и ты представляешь? Они притормозили посмотреть на нее, а потом подбавили газу! Мими считает, что испугались.

После подъехал еще один пикап с двумя молодыми белыми, длинные волосы и джинсы, и Мимс подумала, что попала снова. Но они оказались чудесны. Развязали ей руки и буквально сняли с себя последние рубашки – им больше нечем было ее прикрыть – и спросили, хочет она в полицию, в больницу или куда, и Мимси сказала, что пускай, пожалуйста, привезут ее ко мне, и они привезли, не задавая ни вопросов, ничего. Один постучался ко мне и сказал, что у них в машине моя сестра; что у нее неприятности и мне следует вынести что-нибудь, чтобы на нее накинуть, и, наверное, отвезти ее в больницу, что я и сделала, как только достаточно взяла себя в руки.

Это уже конец истории, почти. Мимс отправилась в больницу доказать, что ее насиловали и пытали, и я просидела с нею все время, пока ее опрашивала полиция. Те, кстати, оказались хороши; не то, чего мы ожидали. Приехала Ма и держалась очень крепко и спокойно; понуждала Мимс не выдвигать обвинений, потому что если «Язычники Дикси» – как кое-какие другие мотоциклетные банды, они с нею сделают и чего похуже, чтобы посчитаться. Но когда Мимси настояла на своем, Ма нашла ей хорошего адвоката, чтобы договаривался с прокурором, и за все заплатила сама. А потом Мимс узнала, что она беременна, – тогда она только что отказалась от Пилюли из-за побочек. Аборт она решила не делать, поскольку обвинению может оказаться на руку, если присяжные увидят, что она беременна, и к тому же она вообще обращалась в своего рода сторонницу Права-на-Жизнь. Однако адвокат «Язычников Дикси» выставил дело так, что ее готовность рожать Си – просто дополнительное свидетельство ее нравственной распущенности и общей малахольности, как и хипповская одежда и езда на попутках. Мимс, само собой, на процессе не желала одеваться так, как этого от нее хотел прокурор. Эт сетера. Неудивительно, что Ма вся пошла сикось-накось.

В общем, «Язычники Дикси» отделались легкими сроками, а двух других мужчин полиция так и не нашла, и родился Си, и другие «Язычники» действительно грозили посчитаться, но Ма пустила слух по Феллз-Пойнту, что она под защитой мафии и «Язычникам» лучше б не высовываться из своего Ньюпорт-Ньюза. А вскоре после того двоих из них и впрямь казнили по-гангстерски, как о том сообщали газеты, и еще двоих убили в тюремных драках, и банда распалась. Но сделали ли это друзья Ма из Маленькой Италии или контактеры Манфреда из Компании, или же это просто совпадение, я не знаю.

Я тоже, Сьюз.

После того Мимс какое-то время была исключительно лесбиянкой. Когда Си исполнилось два, она сорвалась в Тебриз, куда вернулся тот ее друг-здравоохранник из Хопкинза, и там ее арестовал САВАК за антиправительственную деятельность. Когда ее перевели в тюрьму Эвин в Тегеране и применили к ней электричество, генератор они называли испанским жаргонным словом пикана. Они подцепили его у своих латиноамериканских коллег, пока их вместе готовили здесь, в исторической Вирджинии.

Фенвик говорит: Не вполне – иностранных подданных никогда не тренировали в смешанных группах. По крайней мере, не выше по течению этой реки и, по крайней мере, не при мне. У латиносов слово подцепили наши, а потом сами передали его иранцам, южным корейцам и всем прочим.

А. Ну, в общем, САВАКи вообще-то ее не насиловали, так что тут конец истории про изнасилования. Но когда они ее раздели для допроса – опознали шрамы от старых сигаретных ожогов и решили, что она матерая революционерка, кого арестовывали и раньше. Поэтому ее обработали пиканой и один раз выебли электрическим стрекалом, хоть она и была американкой. Будь она иранкой, ее б убили, как вообще-то и поступили с ее иранским другом-здравоохранником, кто был революционером на самом деле. Когда Манфред ее оттуда вытащил, полагаю, ее мучители свое получили. У Мими на сосках и нижних губах до сих пор видны шрамы от пиканы, а на попе, животе и бедрах – сигаретные ожоги. Именно поэтому она и не носит бикини. Всё, я закончила.

Фенвик извиняется за свои необдуманные замечания на берегу виз-а-ви насильников, презервативов и пивных бутылок и предлагает немедленно избавиться от платка в огурцах, если вид его расстраивает супругу. Сьюзен против: пусть оставит себе, прикрывать голову, пока его временно утерянной бойне не отыщется замена получше. Почти все мысли наши по-прежнему о Мириам и о Компании. С норд-оста вдали еще доносится слабый гром, сюда вряд ли докатится. Обмен историями нас вымотал. По настоянию Сью Фенн укладывается спать на весь остаток ее вахты; в полночь сменяет жену. Слабая область повышенного давления очистила воздух; над топом мачты плывет и освещает бухту По изящная белая луна, две ночи назад было полнолуние. Росы нет; воздух сладостен. Мы немножко сидим вместе, сопоставляя наблюденья и наслаждаясь ночью, а потом сонная Сьюзен спускается в каюту. На берегу лишь обычные звуки лягушек и ночных птиц да мягкие вздохи южного ветра в деревьях.

Тем не менее Фенн решает не прерывать свою вахту, хоть и вытягивается на подушке в рубке и позволяет себе время от времени беззаботно задремывать. Через несколько минут после двух часов ночи его встряхивает от дремы резкий щелчок из лесов по корме, словно выстрел. Он подскакивает, но решает не зажигать большой фонарик. С койки его окликает Сьюзен, затем спешит к нему наверх в одних трусиках. Провалиться мне, чтоб я знал, говорит Фенн.

Больше ни звука, пока вновь не заводятся лягушки. Сью обхватывает себя руками в похолодавшем воздухе. Фенн сажает ее себе на колени и целует ей груди, благодатно без шрамов. Мы помним, что сейчас не сезон ни для какой дичи; а ночная охота и вообще незаконна. Остров Ки, полагаем мы, мог бы, конечно, оказаться чьим-нибудь частным охотничьим заказником. Или же треснуть мог выхлоп – но мы не слышим никакого мотора. Ветка у дерева вдруг сломалась? Но мы не слышали ни шелеста листьев, ни удара оземь. Что же сталось с нормальным сном?

Для ободрения мы говорим – но не о наших недавних историях, а о

НАШЕЙ ИСТОРИИ.

По мнению Сьюзен, уместно, что мы, так сказать, пустились в ночное странствие, а это для мифов о скитающемся герое одна из общих черт. Еще более уместным кажется ей, что последние несколько дней, не считая нашей задержки из-за шторма во вторник, курс наш лежал преимущественно на запад, а это традиционное направление приключений. Фенвик считает, что она допускает некоторую натяжку, с учетом того, что первая половина нашего отпускного круиза пролегала преимущественно на юг, а вторая половина, включая и то, что ждет нас впереди, лежит преимущественно на север. Но он не без удовольствия понимает, что история наша следует, в общем и целом, знаменитой традиции: вызов, отбытие, шаг за рубеж, испытания инициации, эт сетера. Он объявляет это, однако, нашей авторской прерогативой – изгибать шаблон, чтобы он с нашей историей совпадал, главное – не изгибать историю, чтобы совпадала с шаблоном.

Сьюзен соглашается и напоминает нам, что именно после шага за рубеж все обычно становится темным и таинственным. Рубежом нашим мысы Хенри и Чарлз стали только под конец дня, а вот остров Ки и бухта По – уже на верном пути.

Есть они на карте или нет, добавляет Фенн.

Его жена полагает, что у нас тут закавыка. Традиция требует, чтобы перед шагом за рубеж между светом и тьмой, действительностью наяву и сновидческим приключеньем герой обрел себе проводника или помощника. Но при условии, что рубежом у нас были Хэнк и Чак, мы не только не обрели проводника и помощника до того, как за него шагнули; мы его потеряли: карту 12221.

И нас едва не рассекло пополам Береговой охраной США, ворчит Фенн. И довольно сильно нервировал старина «Баратарианец-Два». Такой себе помощничек. Он рассуждает дальше: Как бы там ни было, у нас в истории нет никакого особенного героя. Мы ее герой. Значит, и помощником будем мы. Я стану твоим помощником; ты будешь моим.

Рука руку моет, произносит Сьюзен, цитируя Бабулю. Я мерзну.

Значит, если наша история собьется с курса, предписанного шаблоном, ну его, тот шаблон. Мы уже решили, где ее начать?

О, посередине, говорит Сьюзен, определенно. Ин медиас блядь рес, как сказал бы мой помощник.

Не успеет его помощник редакторски вычеркнуть эту проходную вульгарность. Ладно: начнем со шторма в море, как большие мальчики, а экспозицию впишем по ходу дела левыми руками.

Дрожащая Сьюзен указывает, что читатель еще не знает, к примеру, о ее соблазнении Фенвика на острове Какауэй в 1972-м или о старинной влюбленности в нее Феннова сына Оррина. Нашим левым рукам скучать не придется.

Угу. Ты меня соблазнила?

При небольшой помощи моего помощника. Я опять иду спать. Спокойной ночи, Фензеле.

Спокойной ночи, Сузеле. Спокойной ночи, Мириам. И Кармен Б. Секлер, и Хава, и Шеф, и Вирджи, и Оррин, и Компания. Мэрилин Марш – тоже; вся труппа. Спокойной ночи, все.

Ага. Спокойной ночи, Мэрилин Марш. Сколько времени?

Три. Снимемся отсюда, как только рассветет.

Мы забыли Гаса и Манфреда.

Спокойной ночи, бедняги. Покойтесь с миром.

Читатель про Гаса и Манфреда еще даже не знает вообще-то.

Того, чего читатель еще не знает, хватит на целую книгу.

Ой. Это кто сказал?

Я.

II

Вверх ведет нас Чесапик,

Вверх ведет нас Чесапик,

Вверх ведет залив Чесапик

1

Соломон

Рано поутру Фенвик Скотт Ки Тёрнер рапортует, что хотя остаток его вахты миновал без происшествий, ему все время не давали покоя сны о Манфреде, Гасе, Оррине, Мэрилин Марш, Джоне Артуре Пейсли, о Центральном разведывательном управлении США, о них самих. Сьюзен Рейчел Аллан Секлер, умываясь, рапортует, что и ей не давали покоя сны – о Мириам, Бабуле, Кармен Б. Секлер, Шефе и Вирджи Тёрнерах, о ней самой и о Фенне. Между прочим, ей не показалось, что они соответствуют Теории пяти снов.

Что такое Теория пяти снов?

В «Таймз» пару лет назад была история о проекте, посвященном исследованию сна, в результате которого пришли к выводу, что типичные ночные сны соответствуют определенной последовательности, как части симфонии. Первый сон – нечто вроде увертюры, обычно он короткий и происходит в настоящем. Он перекликается с какой-нибудь задачей, что была у нас на уме перед тем, как мы заснули, и в нем звучат темы четырех снов, следующих за ним. Следующие два обычно касаются каких-то событий прошлого, но в них включены наши нынешние чувства. Четвертый проецирует будущее и касается исполнения желания – как если б исчезла та трудность, что породила первый сон. Пятый и последний, вновь происходящий в настоящем, – переоркестровка всех прежних снов в торжественный финал.

Фенвик в гальюне, опорожняет кишечник, проверяет карты-вкладки в «Мореходном путеводителе» и прислушивается с определенным интересом.

Что ты думаешь? желает знать Сьюзен. Мне нужно пописать, когда ты там закончишь.

Я думаю, что более дурацкой, так ее, теории снов я отродясь не слыхал. Фенн накачивает воду для слива. Я из тех мужчин, кто склонен обращать некоторое легкое внимание на свои сны, Сьюз, и не припоминаю, чтобы они хоть когда-нибудь следовали какому-нибудь такому порядку. Могу спорить, даже у Бетховена так. Прима факи фекалии. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Гальюн весь твой.

Сьюзен объявляет, что она всего лишь сообщает новости, и мы готовим себе завтрак из хлеба-с-кофе, больше у нас ничего не осталось. Раннее утро серо и штильно, но не так душно; прогноз НАОА[57] сулит ясный жаркий день, температура воздуха до девяноста[58], по Заливу хороший зюйд-вест из крупной области повышенного давления, расположившейся мористее, и обычная возможность гроз в конце дня или вечером. Как нас ни покачивает от нехватки регулярного сна, нам так не терпится покинуть остров Ки, что мы снимаемся с якоря в 0700, даже не искупнувшись, и на движке, на, должно быть, последнем нашем дизтопливе выходим из бухты По. В джинсах, в фуфайке с капюшоном и кожаных палубных мокасинах Сьюзен правит «Поки» вдоль волнолома, а Фенн тем временем – одетый на сходный манер, только вот фуфайка у него расстегнута до пояса, джинсы подрезаны повыше, а голова уже обернута от восходящего солнца тем же платком в огурцах – найтовит якорь к его полуклюзу с роульсом и драит носовую палубу.

Но не может устоять и просит ее чуть помедлить среди тех буйков от крабовых ловушек. Сьюзен думает было, что он намерен поискать свою бойну, воспоминание о той истории повергает в уныние по нескольким причинам. Сьюзен закатывает глаза и останавливает тяжелое судно рывком обратной тяги. Поскольку у дизеля винт левого вращения, корма «Поки» чуть дергается на правый борт, когда мы останавливаемся. Наша шлюпка, все еще на укороченном фалине, бьется в транец.

Что ты делаешь? К ее удивлению, он выудил один буек отпорником и тянет сейчас за линь. Фенвик!

Просто проверяю, говорит он. Очень мне странно, что никто не приглядывал за этими ловушками целых двое суток.

Туман на воде уже выгорает, и с предсказанной стороны света поднимается первый легкий бриз. Потом Фенвик объяснит, что с учетом оправданно прославленной обидчивости промышленных краболовов на то, чтобы кто-нибудь лез к ним в ловушки, ему на вахте пришло в голову, что водонепроницаемые пакеты в крабовых ловушках были б шикарным местом закладывать наркоту. Сбытчики с острова Ки. А заодно и крабов можно половить. Но едва он подводит проволочную ловушку к поверхности – и ничего не видит в ней, кроме нескольких недовольных автотомных[59] твердопанцирных крабов и дохлого окунька, – как с берега раздается несомненный винтовочный выстрел и одновременно в полукорпусе по траверзу взбрыкивает маленький гейзер.

Ложись! вопит Фенн, роняя ловушку и бросаясь через крышу каюты к противоположному планширю. Когда он кричит, Сьюзен уже на палубе. От комингса рубки она отталкивается вперед, к рычагу переключения передач и дросселя, и срывается с места на полном ходу, плевать на ловушки, высунув голову лишь настолько, чтобы убедиться: мы нацелены Прочь. Фенн елозит обратно к ней, хватает с держателя на сходном трапе бинокль и, по-прежнему держась как можно незаметней, осматривает береговую линию за кормой, возле мола.

Ладно, погодя говорит он, касаясь ее руки. Мы вне досягаемости.

Дух он еще переводит с трудом; Сью, сбавляя газ, тоже. Ничего нет, ворчит он, ставя бинокль на место. Ты в норме?

Сьюзен кивает, глаза закрыты. Мы глушим двигатель и несколько мгновений просто дрейфуем.

Ну, произносит Фенвик: это сгущает старую-добрую интригу.

То был краболов – на берегу, задается вопросом Сьюзен, хотел отпугнуть нас от своих ловушек? Возможно. Но у него мощный пугач: как минимум тридцать-тридцать и, вероятно, с оптикой.

Прощай, остров Ки! Прощай, бухта По! Когда пульс у нас успокаивается, мы поднимает грот, раскатываем геную и бежим на норде, идем по нарастающему ветру с парусами по обоим бортам. С учетом хорошего прогноза и того, что никакие магазины мореходных припасов в воскресенье работать не будут, мы решаем провести день, выбегая и двигаясь вверх по Заливу, где возможно – определяя наше местоположение по вкладкам «Мореходного путеводителя» и справляясь у проходящих судов, пока не перейдем на «Карту 12223: Чесапикский залив: от Волчьего Капкана до мыса Смит». Там будет много яхт; станем наблюдать за небом, каждые два часа проверять прогноз и, как только вернемся на карту, рассчитаем наши можно и нельзя.

Совсем немного погодя видим по курсу еще одну раннюю пташку – лавирует против ветра к нам: крупный шлюп, весь накренился и славно справляется с правым галсом под гротом и генуей номер один. Мы меняем курс, чтобы пройти поближе и успешно вызвать их по радио, как только сумеем прочесть название у них на транце. Фенвик объясняет, что в шторм мы потеряли карту, и запрашивает курс и расстояние до маяка Волчий Капкан на полпути между бухтой Мобджек и устьем реки Пианкатанк. Минутку, «Поки», отвечает женщина на том конце, а немного погодя сама вызывает нас: Двадцать магнитных градусов. Миль десять. Просто не отклоняйтесь от линии черно-белых фарватерных буев, пока не увидите слева по курсу маяк. На здоровье. Конец связи.

Нас так и подмывает спросить, есть ли у них на карте остров Ки; но вскорости карта у нас будет своя. Делаем пять узлов; каждые полторы морские мили мимо скользят черно-белые буи. К девяти мы уже видим маяк Волчий Капкан, пятьдесят два фута в высоту; до десяти мы уже на его траверзе. Сьюзен на парусах, пока Фенн работает с картами 12223 и 12224: от Волчьего Капкана до мыса Смит морских миль тридцать; еще тридцать две до острова Соломона. Бриз, по-прежнему усиливающийся, сдвинулся чуточку к весту; наш курс за Волчьим Капканом истинно задан 000° прямо по линии меридиана 76°10′ W – а это значит, что идти мы можем широким галсом, а не бежать, и ветер у нас аккурат настолько слева на раковине, чтоб генуя наполнялась, а грот мы б не заваливали: такой курс относительно ветра быстрее, чем идти прямо по ветру без спинакера. Если ветер удержится, мы должны дойти до мыса Смит в широком устье Потомака к половине третьего; между нами и ним вдоль Западного побережья – целая череда уютных укрытий, куда можно забежать при штормовом предупреждении. У мыса Смит нам предстоит решение потрудней – годны мы или нет идти на остров Соломона в устье Патаксента.

Стоит прекрасное воскресенье, самая погода вручать дипломы, на берегу быстро раскочегаривается, а посреди Залива превосходно. Мы гораздо спокойнее и намного свежее, чем больше миль между нами и островом Ки. Общественная радиостанция из О. К. попискивает карибской музыкой, регги и калипсо: в ритмах, каким не воспротивиться, распевают растафарские революционные тексты. Боб Марли и «Плакальщики». Лучшие номера Могучего Воробушка.

Экс-про-при-ируй сахарный тростник.

Отдай йиво ныаро-дуу.

Сьюзен противиться и не в силах. Пока Фенвик, теперь за штурвалом, морщась, размышляет о деятельности Компании в Карибье, она слущивает с себя одежду, мажется солнцезащитным лосьоном с головы до пят и счастливо танцует на наветренном планшире, на крыше каюты, на передней палубе. Он раздевается и тоже мажется весь за исключением головы под платком. Воздух на Чесапике чувствен в этом воскресном дополудне, каким только и бывает вообще на Ямайке или Тринидаде. Все еще двигаясь в такт, мы обмазываем друг дружке спины и попы. Музыка, свежий свет и сладкий воздух, выбрались из бухты По и вновь идем полным ходом через знакомые воды; черноглазку Сьюзен возбуждает все это – и ее собственное преувеличенье половой привлекательности, которое становится теперь никаким не преувеличеньем. Не помедлив ни на миг в своем танце-в-рубке, она мажет лосьоном мужнины гениталии, не выпускает их из рук, заглядывает под передние паруса проверить, не близятся ли суда или другие опасности, дотягивается назад установить авторулевой, который Фенн починил так, что хватает на работу при легком бризе. Вот она становится на колени на подушку в рубке…

Секс на шести узлах. Нас вдохновляет радость того, что мы живы, и нашей жизни вместе; нам необычайно повезло друг с дружкой и с привилегиями на белом свете; драгоценность такого часа, такого утра, на такой планете. И кое-что еще.

Фенн держит ее а терго, сердце у него бьется сильно. У Сью тоже – у нее под грудью, у него под рукой. Завершив, он в ней все еще огромен. А вот и уже нет. Регги сменилось вест-индскими политическими известиями: последние новости о гренадском революционном правительстве, о половодье кубинских изгнанников во Флориде, о памятных футболках, раздаваемых несчастным гаитянским крестьянам в честь женитьбы «Детки Дока» Дювалье в Порт-о-Пренсе. Фенвик выскальзывает. Никаких изменений в ситуации с американскими заложниками в Иране. Сьюзен вытирает нас обоих бумажными полотенцами. Еще поцелуи. Авторулевой мы оставляем.

Наш обед нагишом – баночные сардины, баночный арахис, баночные пшеничные вафли и теплая баночная газировка: запасы кладовой теперь поистине истощились. В 1400 мы на траверзе мыса Смит и должны решить. Прогноз не изменился. Если ветер не стихнет, дойдем до Соломона еще за пять-шесть часов: т. е. между 7 и 8 вечера. Солнце зайдет примерно в половине девятого по восточному летнему времени, свет останется годным еще часов до девяти. Напротив, если ветер нас подведет, как это часто случается под конец летнего дня, или же сгустятся грозы, вероятность чего тридцать процентов, нам мало что достанется в смысле гавани на этом следующем переходе: по правому борту болотистые отмёлые острова; с левого борта – утесы сплошняком, редкость в Чесапике. Мало того, запас топлива у нас истощен до того, что сомнительно хоть сколько-то тянуть на движке – что в штиль, что в шторм. Благоразумие влечет к берегу.

Что там насчет всех этих Запретных Зон? интересуется Сьюзен, глядя на 12223. Полигоны для учебных стрельб. Мишени для бомбардировок. По выходным не используются, уверяет ее Фенвик. Будем держаться мористее, где суда. Если закончатся и топливо, и ветер, замечает она, нам кранты, хоть в шторм, хоть без. Фенн с сухой усмешкой отвечает: Всегда можно вызвать Береговую охрану. И тут у нас Залив; по океанским меркам никакие очень серьезные неприятности нам не полагаются. Без вопросов, осмотрительным выбором было б полным ходом идти к первой же якорной стоянке на Потомаке. Но сейчас всего лишь два часа; бриз по прогнозу удержится, а «Поки» уж точно шпарит теперь вовсю.

Так оно и есть, и сей факт перевешивает. Даже после столь долгого изнурительного плавания кто способен отказаться от хода под парусом таким погожим днем? Теперь суда уже повсюду: шлюпы, ялы, кетчи, вон там даже шхуна катит с ветерком под яркими спинакерами или большими белыми генуями на воскресном бризе. Изумительный день ходить под парусом! Мы решаем идти дальше, авторулевой оставляем, но сами следим за буями и движеньем.

Опять музыка, пока мы строим свои планы. Под самый закат радируем Кармен Б. Секлер. Сегодня у нас ночевка на якоре у острова Соломона; завтра арендуем на несколько дней слип в марине – отдохнем, отремонтируемся, пополним запасы. Возможно, мы б могли воспользоваться пристанями, стоянками и домами нескольких бывших коллег Фенна в этом районе, но мудрее кажется этого не делать. Сами снимем номер в ближайшем мотеле, если он тут есть: горячий душ, прачечная, кондиционеры воздуха! Фенвик на автобусе съездит в Вашингтон заняться некоторыми делами, какими следует заняться.

Сьюзен спрашивает, безопасно ли ему вообще тут быть. Фенн считает, что да.

Мистер Пейсли тоже так считал.

Ф. С. К. Тёрнер – не Дж. А. Пейсли.

Твой брат тоже Пейсли не был. Но исчез, как Пейсли.

Я не Граф и не Пейсли, Сьюз. Продолжаем историю.

Ты не будешь против, если Мимс и Ма сюда приедут, пока ты в О. К.?

Нет, конечно. Или возьми машину напрокат, если хочешь, сама туда к ним съезди. Меня не будет день максимум; даже ночевать не останусь.

Не стоит, говорит Сьюзен. В Балтиморской гавани мы окажемся к следующей неделе. Они и сами запросто к нам приедут.

Фенвик размышляет, затем выдвигает свой частный, несомненно причудливый резон предпочитать остров Соломона континентальной гавани. С самого начала года мы скакали с одного острова на другой. Следовательно, Фенн ощущает – иррационально, однако сильно, – что вставать на прикол в слипе на континенте, даже становиться на якорь в континентальной бухте – все равно что завершать наш отпускной вояж. У нас была надежда и намерение, что к концу этого путешествия мы лучше узнаем наши сердца и умы виз-а-ви некоторых решений, ждущих нас впереди; но в общем и целом этого не произошло – пока что. Совпадение в том, что наша первая якорная стоянка в Чесапике была тоже на острове, а равно и наш план сделать паузу на острове Уай, в порту приписки «Поки» на другой стороне Залива ан рут в Балтимор, подсказало Фенвику, что мы можем заниматься своими балтиморскими делами не из Внутренней гавани города, а с острова Гибсон в устье реки Маготи, чуть ниже по Заливу от балтиморской Патапско. Короче, давай останемся на островах, обостровленные, изолированные, пока лучше не поймем, где нам высаживаться на сушу в главном. Может, узнаем мы это после Вашингтона и Балтимора. А если нет, всегда есть Длинный остров. Виноградник Марты. Нантакет.

Новая Шотландия! кричит Сьюзен. Британские острова! Затем каналами через всю Европу к Средиземноморью! Эгейские острова! Милый Крит![60] Сицилия, Корсика, Гибралтар!

Фенвик лыбится и говорит: Балеары. Канары. Потом на Барбадос, обратно на Виргины и вновь домой.

Нет! По Суэцу на Цейлон. Микронезия! Полинезия! Гавайи!

Фенн произносит совершенно серьезно: Знаешь, Сьюз, мы б могли. Немножко переоборудовать. Люди такое делают. Работать ровно столько, сколько нужно. Нахер мир. Плыть под парусом, пока не состаримся.

Еще б Сьюзен не знала – и она видит смысл в его капризе насчет Соломона и Гибсона. Мы, конечно, допускали возможность, если не вероятность того, что наш творческий отпуск в круизе увеличит, а не сократит определенные неопределенности; именно это, к сожалению, и случилось.

Мыс Смит – названный в честь Капитана Джона, первым исследовавшего наш Залив для английских поселенцев в 1608-м, – уж остался за кормой; остров Смита, см. выше, на траверзе по правому борту. Мы в водах Мэриленда – очередной рубеж? – и держим курс на Соломон. Что уместно для рубежа, Залив здесь берет чуть к западу, позволяя нам ходче идти галсами на норд-норд-вест. Здесь не только яхтсмены со спортсменами-рыболовами, но и танкеры, контейнеровозы, разнообразные сухогрузы. По правому борту мы опознаем острова Танжер и Смит; затем – необитаемый Кровавый, мишень для обстрелов; за ним Хупер, возле которого Пейсли либо сам, либо его, а по левому борту – мыс Не-Мыс, где брошенный шлюп Пейсли вынесло на мель под всеми парусами.

Не пора ли, спрашивает Фенвик у Сьюзен, предоставить читателю быстрый обзор странного правдивого случая Джона Артура Пейсли? Мы то и дело упоминаем эту фамилию; он/а может уже недоумевать. Читатель.

По мнению Сьюзен, изложение этого случая кем бы то ни было из нас другому по ходу плавания будет нарушением правдоподобия, поскольку мы знаем все его подробности до боли хорошо. Этот конкретный повествовательный недостаток называется Натужной Экспозицией; Сьюзен же у себя в классе назвала это Пичканьем Гуся. Ибо как должен чувствовать себя гусь, когда для увеличения его печени ради пате де фуа гра французский промышленный гусевод вгоняет ему в глотку шланг и вдувает полное пузо зерна, так же должен себя чувствовать и читатель, когда вымышленные персонажи говорят друг дружке то, что между ними разумеется само собой, лишь ради того, чтобы автору далась экспозиция. В нашей-то истории ничего подобного не будет, говорит Сьюзен.

Фенн раздумывает, затем предлагает: Допустим, автор делает это впрямую, а не вкладывает в уста персонажей? Тогда же это не будет Пичканьем Гуся, да? Интересно, рассуждает он, не в этом ли преимущество романов над пьесами (он подумывал попробовать облечь нашу историю в пьесу): мы выступим автором и коротко введем читателя в курс дела, по необходимости. Верно?

По мнению Сьюзен, можно попробовать, если у нас получится ловко. Иначе это будет Авторским Вторженьем.

Не одно, так другое. Я вам так скажу, Учителка: здесь, на стадии планирования, давайте-ка уговоримся, что главное – действенность; ну ее, ловкость эту. Потом изловчим всё как надо.

Ну.

Точно говорю, Сьюз. Мы ж пускаем «Поки» на авторулевом, однако готовы, если что, взять руль в руки. Так и тут: позволим автору взять штурвал нашей истории и ввести читателя в курс дела о

СТРАННОМ ПРАВДИВОМ СЛУЧАЕ

ДЖОНА АРТУРА ПЕЙСЛИ,

сами ж меж тем разделим теплое пиво, проложим немножко дальнейших курсов и, может, по очереди подремлем.

Сьюзен Секлер качает головой и с восхищеньем произносит: Корабль ваш, автор.

Благодарю вас. Нижеследующий отчет целиком и полностью скомпонован из выдержек корреспонденций, опубликованных в балтиморской «Сан» в 1978 и 1979 годах (за исключением последней от января 1980-го), и большинство написано двумя журналистами-расследователями из этой газеты – мистером Томом Ньюджентом и мистером Стивом Парксом, с чьего любезного разрешения, равно как и газеты «Сан», мы цитируем:

УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО НА ДОКУМЕНТАХ,

НАЙДЕННЫХ НА БОРТУ ШЛЮПА ПОКОЙНОГО БЫВШЕГО СОТРУДНИКА, ЗАНИМАВШЕГОСЯ

ШПИОНАЖЕМ, ИМЕЕТСЯ ГРИФ ЦРУ[61]

Документы со словами «Центральное разведывательное управление» находились на борту шлюпа «Варкал», когда его обнаружили на мели поблизости от мыса Дозорного через день после того, как сообщили об исчезновении Джона Артура Пейсли, некогда высокопоставленного должностного лица Центрального разведывательного управления, с борта его судна, сообщил вчера источник, побывавший на месте происшествия.

Хотя в первых сообщениях о судне утверждалось, что ничего из ряда вон выходящего не замечено, представитель Береговой охраны вчера отметил, что спасательные средства на шлюпе были «разбросаны повсюду», а «не находились на положенных местах».

М-р Пейсли, 55, из Вашингтона, был обнаружен застреленным в воскресенье вечером – через неделю после своего исчезновения – в Чесапикском заливе вблизи устья реки Патаксент. К его груди и талии было пристегнуто сорок фунтов ныряльных грузил.

Сотрудники полиции склоняются к тому, чтобы рассматривать это дело как возможное самоубийство, но никакое официальное решение еще не прозвучало, и расследование этого дела полицией штата продолжается.

Вчера полиция штата заявила, что не в силах определить, послужил ли орудием убийства 9-мм пистолет того типа, какой, по сообщениям, держал на борту м-р Пейсли, или же револьвер калибра.38 – тип оружия, прежде не связывавшийся с этим случаем.

Помощник судебно-медицинского эксперта штата вчера отказался прямо отвечать на какие бы то ни было вопросы касательно того, обнаружены ли на теле м-ра Пейсли ушибы. Судмедэксперт сначала отмечал, что тело сильно разложилось, затем сказал, что «не может припомнить», и, наконец, переадресовал все вопросы полиции штата.

Загадка усугубилась вчерашним сообщением некоего знакомого, что Майкл Йон из Агентства международного развития (АМР), последний известный человек, видевший м-ра Пейсли в живых, в спешке покинул страну. Знакомый, попросивший его не называть, сказал, что не знает, куда отправился м-р Йон, а известно ему лишь то, что вернется тот не ранее чем через полгода.

Источник, побывавший на месте происшествия и просивший его не называть, сообщил, что портфель-дипломат, запертый, находился… в шлюпе, когда его обнаружили. В портфеле были документы, на которых значились слова «Центральное разведывательное управление».

Сотрудники Центрального разведывательного управления находились рядом, когда Мэриэнн Пейсли, раздельно проживающая супруга жертвы, побывала на прошлой неделе на борту. Какое бы то ни было прямое участие в расследовании гибели м-ра Пейсли ЦРУ официально опровергло.

Источники утверждают, что оперативники изучили содержимое портфеля, прежде чем передать его миссис Пейсли.

Один источник заявил, что возвращенные документы касались разведывательного эксперимента, называемого «Команда Б», который связан с привлечением ЦРУ посторонних людей для оценки улик и выведения заключений из этих улик…

Должностные лица ЦРУ, всю неделю утверждавшие, будто м-р Пейсли покинул Управление в 1974 году, когда вышел в отставку с должности заместителя директора Отдела стратегических исследований, вчера признали, что он продолжал осуществлять консультантскую деятельность для них и после того, как официально вышел в отставку.

«Джон Пейсли работал на договорной основе на полставки как член Консультативной группы по военной экономике, состоящей из внештатных экспертов, консультирующих Директора Центральной разведки по оценкам ЦРУ советских военных расходов и прочим экономическим вопросам», – объявило ЦРУ в подготовленном заявлении.

Вчера уилмингтонская «Ньюз-Джорнэл» в корреспонденции, охраняемой авторским правом, цитировала источники в вашингтонском разведывательном сообществе, утверждавшие, будто ЦРУ проводит собственное расследование, поскольку опасается, что м-р Пейсли мог быть убит при участии КГБ, советского разведывательного агентства.

Цитируя источники в Разведывательном комитете Сената, публикация «Ньюз-Джорнэл» сообщала, что проводится расследование возможности того, что в Управлении имеется «высокопоставленный крот», или двойной агент, через кого информация утекала в Советский Союз.

Расследование началось в августе с ареста в Хэммонде, Индиана, 23-летнего сотрудника ЦРУ Уильяма П. Кампилеса по обвинению в продаже советским представителям данных о спутниковой системе наблюдения «Кей-эйч—11». Как сообщается в корреспонденции, после его ареста оказалось, что пропали и другие документы.

Источники сообщили, что на систему наблюдения, известную под названием «Большая птица», и ляжет основная нагрузка подтверждения того, придерживается ли Кремль каких бы то ни было договоренностей, достигнутых в ходе переговоров по ограничению стратегического вооружения.

Согласно источникам «Ньюз-Джорнэл», м-р Пейсли, будучи экспертом по советской и китайской военной деятельности, помогал в разработке спутниковой системы.

Цитируя источники, «Ньюз-Джорнэл» заявила, что руководитель расследования утечек информации вышел на м-ра Пейсли из «минимальной возможности» того, что тот может оказаться двойным агентом.

Вчера ЦРУ опровергло данные «Ньюз-Джорнэл».

Представитель полиции штата Мэриленд сказал: «Мы не знаем, взошел ли кто на судно и совершил это. Мы не можем подтвердить сообщения КГБ…»

М-р Пейсли исчез 24 сентября [1978 года], находясь в плавании по Чесапикскому заливу.

М-р Йон, сотрудник АМР, как сообщают, взошел на борт судна, чтобы повидаться с м-ром Пейсли, около 2 часов пополудни и после непродолжительного плавания сказал м-ру Пейсли, что он возвращается в порт посмотреть футбольный матч.

Последние сведения о м-ре Пейсли поступили, когда он позднее в тот день радировал своему другу, полковнику Нормену Уилсону (ВВС США, в отставке), что возвращается [на швартовую стоянку «Варкала» на о-ве Соломона, Мэриленд], но чтобы тот его не ждал.

Брошенное судно было обнаружено на следующий день [на мели, под всеми парусами] вблизи устья реки Потомак.

Полиция цитировала знакомых, утверждавших, что м-р Пейсли был подавлен из-за своего недавнего расставания с женой. Вашингтонская «Стар» вчера сообщила, что еще он был расстроен из-за недавних финансовых неудач, а также что м-ру Пейсли пришлось взять ссуду, чтобы выплатить задолженность по налогам.

Миссис Пейсли отрицает, что ее муж был расстроен из-за их расставания.

ПОЛГОДА СПУСТЯ:

НОВЫЕ УЛИКИ ЗАТУМАНИВАЮТ

ВЕРСИЮ О «САМОУБИЙСТВЕ» ПЕЙСЛИ[62]

Вашингтон – Через полгода после того, как из Чесапикского залива было извлечено тело бывшего специалиста ЦРУ по ядерному вооружению Джона Артура Пейсли, новые улики вместе с вводящими в заблуждение утверждениями о роли м-ра Пейсли в правительстве бросают тень сомнения на заключение следствия об «очевидном самоубийстве»…

В число улик входит полученный из первых рук отчет сотрудника Береговой охраны Соединенных Штатов, утверждающего, что он видел открытую упаковку консервированного мяса, контейнер с горчицей и нож, измазанный в горчице, лежавшие на стойке у раковины на камбузе «Варкала», 34-футовом шлюпе м-ра Пейсли.

Помимо сведений о продуктах питания, сотрудник Береговой охраны, потребовавший не разглашать его личность, сообщил, что у штурвала шлюпа видел карту плавания, на которую частично был нанесен курс судна, а также спасательный жилет, оставленный рядом.

«У меня сложилось впечатление, что его прервали посреди обеда, – сказал сотрудник Береговой охраны. – Все выглядело так, будто он заполнил часть карты, а потом решил перекусить. Поэтому снял спасательный жилет и спустился под палубу на камбуз».

…Помимо этого отчета, трехмесячное расследование газеты «Сан» выявило новые улики, свидетельствующие о том, что на борту «Варкала» в часы непосредственно до исчезновения м-ра Пейсли могла происходить борьба.

В числе этих улик – заявление вдовы м-ра Пейсли Мэриэнн, посетившей шлюп вскоре после того, как судно обнаружили: она сказала, что «от переборки был оторван стол. Несколько шурупов вырваны из их гнезд, а сам он наклонен так, что за ним невозможно сидеть». Согласно нескольким источникам, м-р Пейсли в своем последнем плавании под парусом писал доклад, а стол этот был единственной пригодной для письма поверхностью на борту судна.

Полиция штата Мэриленд, чье следствие пришло к выводу, что смерть м-ра Пейсли – «очевидное самоубийство», прежде заявляла, что один свидетель [вышеупомянутый полковник Уилсон] – сослуживец по работе в разведке, который после этого уехал в Австралию, – сообщил им, что стол был оторван от переборки за много месяцев до исчезновения аналитика Центрального разведывательного управления.

Однако другой свидетель, опрошенный газетой «Сан», – молодая женщина, побывавшая в гостях на борту «Варкала» за неделю до того, как пропал м-р Пейсли, – припоминает, что, когда она была на борту, еда подавалась на этот самый столик.

«Стол был исправен, когда мы ходили под парусом; мы накрывали на нем трапезы, а также я помню, как он откидывался к переборке», – сказала гостья.

Помимо этих поступивших сведений как минимум шесть высокопоставленных источников в правительстве – по крайней мере один из которых работал непосредственно с м-ром Пейсли в совершенно секретных проектах, – сообщили «Сан», что на момент своей смерти м-р Пейсли – кого ЦРУ описывало как «консультанта на полставки с весьма ограниченным доступом к секретной информации» – в действительности занимался анализом совершенно секретной документации, до крайности ограниченной в циркуляции и касающейся американских оценок советской ядерной мощи.

«Я счел шокирующими первоначальные сообщения… о том, что у Пейсли был лишь ограниченный допуск к засекреченным данным, – сказал бывший штатный сотрудник высокого уровня в Президентском консультативном совете по иностранной разведке (ПКСИР), прежде тесно сотрудничавший с м-ром Пейсли в проектах, осуществлявших совершенно секретные оценки ЦРУ советского вооружения. – Более того, меня удивило, что Управление вообще попытается поддакивать такого рода сведениям.

Нет никаких сомнений в том, что Пейсли на момент своей смерти имел доступ к высшей степени засекреченным разведывательным данным… И это не академические внешние сведения; это была бы самая мякотка».

…«Управление нагло лжет, – утверждает один источник. – Не бывало такого, чтоб Пейсли не занимался чем-нибудь крупным».

Очевидным самоубийством гибель м-ра Пейсли признает полиция штата Мэриленд – единственная правительственная организация, до сих пор расследовавшая это дело, – через несколько недель после того, как сильно разложившееся тело… извлекли из Чесапикского залива примерно в 2 милях юго-восточнее реки Патаксент 1 октября.

Жертва, которой один раз выстрелили за левое ухо из 9-мм пистолета, была обнаружена с двумя поясами, содержащими 39 фунтов грузил для ныряния, прикрепленными к талии.

Полиция штата… опознала тело как принадлежащее м-ру Пейсли на основании слепков зубного ряда и отпечатков пальцев.

Однако расследование полиции штата оказалось испорчено несколькими отклонениями от нормы и расхождением в фактах.

– И ФБР, и ЦРУ оказались неспособны отыскать образец отпечатков пальцев м-ра Пейсли больше недели после обнаружения трупа («Если честно, мне это представляется невероятным, – позднее заметил один высокопоставленный член разведывательного сообщества. – …Мне точно известно, что всякий раз, когда получаешь новый допуск к секретным данным, у тебя заново берут отпечатки пальцев. На самом деле это уже стало досаждать… У них наверняка десятки комплектов пальчиков Пейсли».)

Однако, как только тело Пейсли было обнаружено, и ФБР, и ЦРУ заявили, что его отпечатки пальцев «потеряны». Опознание по отпечаткам пальцев провели приблизительно через неделю после обнаружения трупа. В ФБР заявили, что отпечатки были неверно архивированы: единственный доступный их комплект был заложен на хранение под именем «Джек» Пейсли и брался, когда эксперту по вооружениям было 17 лет.

– Смерть от огнестрельного ранения произошла в отсутствие свидетелей, и тело, разложившееся до полной неузнаваемости, кремировали в одобренной ЦРУ похоронной конторе – его даже не видели те, кто лично знал м-ра Пейсли.

– И судно м-ра Пейсли, и его квартира в Вашингтоне подверглись обыску представителями ЦРУ вскоре после обнаружения тела. К тому времени, как за дело взялась полиция штата (после того, как тело было обнаружено), первоначальные улики уже были испорчены.

– На борту «Варкала» не найдено ни следов крови, ни частичек мозга. Тем самым версия о самоубийстве подводит к мысли, что м-р Пейсли либо выстрелил в себя сам [за левое ухо], стоя у самого борта судна (чтобы пистолетная гильза, пистолет, кровь и частички мозга оказались за бортом вместе с телом), либо он застрелился уже в воде… неся на себе 39 фунтов ныряльных грузил.

– Когда обнаружили брошенное судно, штурвал не был замкнут, а радио судно-берег все еще играло. Вдова м-ра Пейсли, утверждающая, что много лет ходила под парусом с мужем, настаивает на том, что он был тщательным моряком, кто никогда бы не бросил то и другое в таком положении. «Даже если он был эмоционально неуравновешен, он бы запер штурвал инстинктивно».

– Первыми, на кого вышли после обнаружения «Варкала», были должностные лица ЦРУ и вашингтонской бухгалтерской фирмы «Куперз и Лайбрэнд», где м-р Пейсли где-то с полгода работал исполнительным помощником [в дополнение к консультационным услугам, которые он оказывал самому ЦРУ за $200 в день]. Бухгалтерская фирма, возглавляемая К. Уэйном Смитом, бывшим экспертом Министерства обороны по вооружениям, служившим в Совете национальной безопасности и выполнявшим работу по анализу вооружений как для Пентагона, так и для Корпорации Рэнд, немедленно отправил одного из своих сотрудников на квартиру к м-ру Пейсли.

Будучи впущен домохозяйкой, сотрудник обыскал квартиру и изъял «Ролодекс» с телефонной книгой, содержащей номера, внесенные в нее м-ром Пейсли.

Между тем ЦРУ отправило своих представителей как на «Варкал», так и в квартиру. Они конфисковали портфель-дипломат, обнаруженный на борту судна, и изучили другие бумаги, находившиеся в квартире.

Все эти меры были предприняты до того, как о находке судна уведомили семью м-ра Пейсли: помимо проживающей отдельно жены у него двое взрослых детей. Миссис Пейсли утверждает, что к ней обратились только около 11 часов вечера (судно было обнаружено около 11 часов утра)…

– Жена м-ра Пейсли (пара проживала раздельно около двух лет до момента исчезновения) и несколько других хорошо его знавших приятелей настаивают на том, что непосредственно до исчезновения он был в хорошем настроении. «На тех выходных он мне звонил, – сообщила миссис Пейсли в интервью позднее. – Сказал, что подумывает пойти под парусом, но если передумает, мы можем вместе поужинать.

У меня такое ощущение, что здесь творится нечто зловещее… Джон был человеком нравственных убеждений – он бы ни за что не поступил так… со своими детьми…»

Большинство вопросов об исчезновении м-ра Пейсли в последние месяцы сосредоточилось на его участии в крайне секретном и противоречивом разведывательном проекте 1978 года, известном как «Эксперимент Команда А – Команда Б».

Эксперимент этот был запущен после того, как эксперты Белого дома из Президентского консультативного совета по иностранной разведке убедили должностных лиц ЦРУ в том, что ежегодные оценки советской военной мощи, производимые Управлением, следует проверять, сравнивая их с оценками, поступающими от экспертов за пределами ЦРУ.

Неохотно согласившись с этим предложением, в начале 1976 года ЦРУ назначило м-ра Пейсли координатором между Командой А Управления – его собственной «домашней» группой анализа вооружений – и Командой Б, составленной из трех различных групп внешних экспертов, в которой председательствовал Ричард Пайпс, руководитель Русского института Гарвардского университета.

«Именно Пейсли составил список тех, кто будет работать в Команде Б, – утверждает бывший сотрудник ПКСИР из Белого дома. – В его задачи входило оформить допуск этим парням… обсудить их послужные списки…»

2 РАССЛЕДОВАНИЯ ДЕЛА ПЕЙСЛИ

ВОЗОБНОВЛЯЮТСЯ[63]

Как полиция штата Мэриленд, так и Специальный комитет Сената по разведке постановили, что «тревожные вопросы», касающиеся смерти Джона Артура Пейсли… требуют возобновления их соответствующих расследований.

…Полковник Нормен Уилсон, бывший сотрудник Разведывательного управления Министерства обороны и последний, кто, как известно, беседовал с м-ром Пейсли… [убыл] в Австралию на «неопределенный срок»…

…Многочисленные источники утверждают, что [Пейсли] работал с секретными данными, связанными с переговорами об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-II) с Советским Союзом.

Еще один источник, бывший штатный сотрудник Президентского консультативного совета по иностранной разведке, ранее высказал предположение, что м-ра Пейсли могли убить в рамках борьбы разведок США и СССР, когда поймали двух русских шпионов.

В октябре, когда погиб м-р Пейсли, осудили и приговорили к 50-летнему тюремному сроку Владика А. Энгера и Рудольфа П. Черняева за попытку приобрести противолодочные секреты у флотского офицера США.

Русские утверждали, что их агентов завлекли в ловушку. В пятницу двоих русских шпионов обменяли на русских диссидентов, включая Александра Гинзбурга.

Бывший штатный сотрудник Совета по разведке высказал газете «Сан» предположение, что русские могли подозревать, что м-р Пейсли на момент своей гибели тоже пытался расставить ловушку советским агентам.

СТРАХОВЩИКИ ПЕРЕКРЫВАЮТ

ЛЬГОТЫ ПЕЙСЛИ[64]

По словам вдовы погибшего, придя к заключению, что тело, выловленное из Чесапикского залива 1 октября прошлого года, может не принадлежать Джону Артуру Пейсли… две страховые компании решили остановить выплату страховых премий по полисам, выписанным на его имя на момент его исчезновения.

Как миссис Мэриэнн Пейсли, так и ее адвокат Бернард Фенстеруолд-мл. вчера подтвердили, что подают в суд на обе компании – «Мьючуэл Лайф Иншурэнс Кампани оф Нью-Йорк» и «Мьючуэл оф Омаха» – в попытке отсудить $200 000 в задолженностях по вознаграждениям по страхованию жизни.

Миссис Пейсли уже получила $35 000 по полису страхования жизни, обеспечиваемому сотрудникам ЦРУ.

«Мы возбуждаем дело против обеих компаний, – сказал м-р Фенстеруолд. – Они поставили нас в известность, что отказываются выплачивать эти суммы, поскольку у них есть сомнения, первое, мертв он или нет, и второе, если он умер, то как именно».

…Среди странностей, приводящих к сомнениям как в версии о самоубийстве, так и при опознании тела, отмечены следующие:

…Примерно через неделю после запроса на отпечатки пальцев ФБР объявило, что… единственный комплект, которым бюро располагает, был архивирован под именем «Джек Артур Пейсли» и взят, когда м-ру Пейсли было 17 лет. Эти отпечатки, согласно ФБР, соответствуют взятым с рук трупа, которые были ампутированы судебно-медицинским экспертом штата д-ром Расселлом Фишером при вскрытии и отправлены в ФБР…

– Из-за того, что тело раздулось и сильно разложилось, визуальное опознание его кем-то, лично знавшим м-ра Пейсли, проведено не было. Д-р Фишер сообщил, что он известил членов семьи Пейсли, что попытки опознания окажутся тщетны, но они при желании могут попробовать это сделать; родственники отказались, и останки, которых никто из членов семьи не видел, впоследствии кремировали.

Миссис Пейсли… впоследствии осмотрела фотографии трупа, предоставленные ей судебно-медицинской экспертизой. «Это не он, – настаивала она. – Я уверена. Это не его нос».

На теле… были джинсы и трусы на несколько размеров меньше, нежели носил м-р Пейсли на момент своего исчезновения, если верить членам его семьи.

(Д-р Фишер во время вскрытия подтвердил, что на теле, извлеченном из воды, были трусы-плавки 30-го размера; полиция штата ранее сообщала, по словам родственников Пейсли, что у джинсов размер талии тоже был 30. Одежда м-ра Пейсли на момент его исчезновения варьировала в талии от 34-го до 36-го размера, по сведениям его семьи.)

– На борту «Варкала» не осталось никаких следов крови или частиц мозга, хотя человека, вытащенного из Залива, застрелили пулей для поражения живой силы: снаряд этот при ударе расширяется, приводя к значительным повреждениям тканей тела…

– Бетти Майерз, подруга м-ра Пейсли на момент его исчезновения, сообщила следователям, что он продал свой 9-мм пистолет – то оружие, которое, по утверждению полиции, послужило орудием убийства. Помимо этого, полиции штата не удалось установить, где м-р Пейсли приобрел данный пистолет.

В ИМУЩЕСТВЕ ПЕЙСЛИ

ОБНАРУЖЕНЫ СЕКРЕТНЫЕ НОМЕРА[65]

Вашингтон – Телефонная книжка ЦРУ «с красной чертой», содержащая совершенно секретные номера американских шпионов, была обнаружена в имуществе, оставшемся после Джона Артура Пейсли, высокопоставленного офицера разведки, якобы совершившего самоубийство в сентябре прошлого года.

Полиция штата Мэриленд и супруга м-ра Пейсли утверждают, что в записной книжке содержались номера и имена, внесенные туда его почерком. Вдоль левого наружного обреза книжка несет на себе полосу красной ленты – это отметка ЦРУ, указывающая на то, что ее нельзя выносить за пределы штаб-квартиры Управления и положено хранить в сейфе.

Согласно источникам в Центральном разведывательном управлении, осматривавшим записную книжку, и по словам следователей Разведывательного комитета Сената, также узнавшим о нахождении книжки… в портфеле-дипломате, полном бумаг, изъятом с борта судна м-ра Пейсли, она содержала совершенно секретные номера, связывавшие американских оперативников, занимающихся сбором информации.

Полиция штата Мэриленд подтвердила, что они видели записную книжку с красной чертой, но отметила, что дипломат… к тому времени, как они прибыли на место происшествия, уже побывал в руках нескольких человек… а следовательно, [ими] не исключается возможность того, что книжка туда могла быть подброшена.

Обнаружение телефонной книжки с красной чертой, равно как и несколько недавних заявлений должностных лиц из разведывательного сообщества США, наводят на мысль о том, что м-р Пейсли на момент своего исчезновения мог заниматься тайной деятельностью, а не выполнять рутинную работу по анализу вооружения, как это утверждало ЦРУ…

Вынос подобной записной книжки, содержащей незарегистрированные номера тайных разведывательных оперативников, работающих в Управлении, из штаб-квартиры, по сведениям источников в ЦРУ, знакомых с системой связи Управления, считается нарушением правил безопасности.

«Знаете, для большинства из нас, там работающих, – сказал один аналитик ЦРУ, служащий в штаб-квартире Управления в Лэнгли, Вирджиния, – это просто работа, как любая другая. Но люди… из книжек с красной чертой, ну… это, несомненно, тайная сторона».

После смерти Джона Пейсли восемь месяцев назад – официально считаемой самоубийством, хотя судмедэксперты отказались возлагать на кого бы то ни было вину – ЦРУ утверждает, будто у Джона Пейсли не было связей с тайными операциями Управления и он никогда не занимался контрразведкой.

Однако полугодовое расследование этого случая газетой «Сан» выявило такого Джона Пейсли, который во многих отношениях отличается от характеризуемого ЦРУ…

– М-р Пейсли регулярно допрашивал как иммигрантов-диссидентов, так и политических перебежчиков из Советского Союза – опрашивал, среди прочих, бывшего агента КГБ Юрия Носенко и капитана Николая Шадрина, перебежчика из советского ВМФ[66], – стараясь определить в рядах диссидентов возможных оперативников советской разведки или же вынюхать среди перебежчиков двойных агентов.

Согласно одному источнику в контрразведке, м-р Пейсли составлял вопросы для м-ра Носенко – «требования» для установления надежности или «добросовестности» перебежчика, – которые задавались профессиональными допросчиками, зачастую – в жестких обстоятельствах. М-р Пейсли также анализировал ответы м-ра Носенко, сообщил источник.

Несколько других источников в Управлении подтвердили факт опрашивания как м-ра Носенко, так и капитана Шадрина. Более того, Эва Шадрина, жена советского флотского офицера (он исчез в 1975 году, проходя по городской площади в Вене), сообщила в среду, что в последние годы ее муж [до своего исчезновения] свою парусную яхту держал на крошечном острове Соломона в Чесапикском заливе.

Джон Пейсли также держал свой парусный шлюп «Варкал» на Соломоне. Именно с этой стоянки, которой владел полковник Нормен Уилсон… он отправился 24 сентября в плавание, завершившееся его исчезновением и смертью.

Более того, миссис Пейсли и другие источники в Управлении утверждали, что ЦРУ много лет держит на Соломоне «конспиративный адрес» (защищенное местоположение, где ведется разведывательная деятельность вроде опросов перебежчиков). Миссис Пейсли говорит, что ее муж часто упоминал сессии допросов, имевшие место на острове.

– На ранних этапах второго раунда переговоров об ограничении стратегических вооружений, проходивших в Хельсинки, на м-ра Пейсли вышли агенты КГБ… и попросили его стать двойным агентом… по теме переговорной позиции США. М-р Пейсли немедленно доложил об этом контакте своему начальству в ЦРУ, и ему, согласно источникам, было рекомендовано «принять подачу».

М-р Пейсли… впоследствии поставлял информацию КГБ о запасной позиции Соединенных Штатов в переговорах по ОСВ и о том, как США намерены «жульничать» в ОСВ. Неизвестно, передавал ли м-р Пейсли русским точные данные или же «дезинформацию»…

– Примерно пять лет назад м-р Пейсли был явно вовлечен в необычайно сложный поиск по всему Управлению хорошо окопавшегося советского двойного агента, он же «крот», который проник на высочайшие уровни командования ЦРУ.

Этот поиск, чьей кульминацией, по сообщениям, стала до крайности запутанная операция под названием «Китти-Хок», сосредоточился на секретных каналах связи, при помощи которых как ЦРУ, так и КГБ регулярно связывались с капитаном Шадриным, м-ром Носенко и двумя другими перебежчиками из КГБ…

Пока не выявили сложную череду разведывательных маневров, приведших к операции «Китти-Хок»… некоторые источники в Управлении полагают, что м-р Пейсли – в своей роли заместителя главы Отдела стратегических исследований ЦРУ – мог быть обвинен в сборе и систематизации дезинформации, предоставлявшейся русским… во время [этой] операции… Эти источники также предполагают, что м-р Пейсли мог анализировать формулировки информации, предоставляемой источниками ЦРУ, чтобы распутать шифр и тем самым обнаружить крота.

«Пейсли мог оказаться между двух огней, – предполагает один источник в разведке. – Может, он узнал, кто тот крот. Или, возможно, наткнулся на какие-то данные, которые могли привести к кроту – и мгновенно сделали его слабым звеном».

Есть и некоторые другие свидетельства, позволяющие предполагать, что м-р Пейсли был глубоко вовлечен в контрразведывательную работу – и, быть может, в поиск крота – на момент своей смерти.

– Миссис Пейсли сообщает, что Джеймз Энглтон [бывший глава контрразведки ЦРУ; см. примечание на с. 65] попросил ее встретиться с ним в баре через несколько месяцев после смерти мужа. «Он пришел в черном плаще, на глаза у него была низко надвинута шляпа, а под мышкой он держал газету, – рассказывает она. – Он прошел мимо моего столика, обошел по кругу весь бар, сел за столик и только тогда поманил меня.

Он сказал, что у него ко мне только два вопроса. Для начала он хотел знать, с кем из оперативников ЦРУ Джон был знаком в Имперском военном колледже в Лондоне».

Миссис Пейсли отказывает в разрешении напечатать второй вопрос м-ра Энглтона, утверждая, что вопрос этот «чересчур щекотлив».

ПО СООБЩЕНИЯМ,

ПЕЙСЛИ ПОДОЗРЕВАЛИ В УТЕЧКАХ[67]

Уилмингтон (Ассошиэйтед Пресс) – Несколько членов секретной разведывательной команды США утверждают, будто Джон Пейсли выступал первым подозреваемым в утечках информации об их проекте в газеты, согласно уилмингтонской «Ньюз-Джорнэл»…

По сообщениям этой газеты, секретная «Команда Б», группа экспертов по Советскому Союзу, была учреждена федеральным правительством для проверки оценок ЦРУ советской военной мощи.

В статье приводится утверждение журналиста газеты «Нью-Йорк Таймз» Дейвида Байндера о том, что м-р Пейсли был основным источником для его статьи о крайне засекреченной работе этой группы.

В своей публикации м-р Байндер писал о мнении Команды Б, будто ЦРУ недооценивает советскую военную мощь. М-р Байндер сообщил «Ньюз-Джорнэл», что, хотя выдавать конфиденциальный источник крайне необычно, он в данном случае поступает так потому, что убежден: м-р Пейсли мертв.

Некоторые участники группы сообщили «Ньюз-Джорнэл», что у них имеется ощущение, будто м-р Пейсли выдавал информацию из профессиональной верности Управлению, где он проработал 25 лет. За это время он участвовал в выработке некоторых оценок из тех, какие изучала Команда Б.

Роль Команды Б заключалась в том, чтобы убедиться, тщательно ли ЦРУ – и м-р Пейсли – оценивают советскую мощь.

Симор Вайсс, бывшее должностное лицо Государственного департамента, сказал, что советскому агенту было бы на руку дискредитировать вывод команды о том, что ЦРУ «недооценивает советскую мощь». Он сказал, что подобная дискредитация «не позволит разработчикам политического курса США реагировать его ужесточением».

М-р Вайсс сказал, что кто бы ни был связан с утечкой секретной информации из команды, он мог бы оказаться двойным агентом.

На момент своего исчезновения м-р Пейсли работал над докладом для ЦРУ о проекте «Команда Б», сообщила газета. Черновик доклада нашли на борту его судна, когда судно было обнаружено в дрейфе в Чесапикском заливе…

Между тем адвокат проживавшей раздельно жены м-ра Пейсли созвал на сегодня пресс-конференцию, чтобы представить улики того, что бывшее должностное лицо, считавшееся покончившим с собой, было убито.

Пресс-конференция должна состояться в Соломонз, Мэриленд, поблизости от того места, где осенью прошлого года найдено на мели судно м-ра Пейсли «Варкал»…

2 ЧЕЛОВЕКА, ВИДЕВШИЕ ТРУП,

СЧИТАЮЩИЙСЯ ТЕЛОМ ПЕЙСЛИ,

УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО РАНЫ НА ШЕЕ

ИСКЛЮЧАЮТ САМОУБИЙСТВО[68]

Соломонз – Два человека, утверждающих, что они осматривали труп, опознанный как тело бывшего эксперта ЦРУ по вооружению Джона Артура Пейсли, в пределах нескольких часов после его обнаружения 1 октября прошлого года, сообщили здесь вчера, что видели тяжелые ранения в области шеи, указывающие на то, что либо жертву задушили, либо ей перерезали горло, после чего труп исчез в водах Чесапикского залива.

Д-р Джордж Уимз, в то время помощник судебно-медицинского эксперта округа Кэлверт… сказал, что произвел предварительное вскрытие тела по указанию полиции штата Мэриленд:

«Я заметил то, что можно считать раной, вызванной трением, или сильные телесные повреждения, протянувшиеся от уха до уха. Это походило на ожог от веревки. Кожа была красной на всем протяжении; они [повреждения] были шириной около дюйма.

Считаю, что его, вероятно, удушили», – сказал д-р Уимз на прошедшей здесь пресс-конференции.

Другой свидетель, Хэрри Ли Лэнгли-ст., владелец марины на мысе Лэнгли на острове Соломон, сказал: «Горло было вспорото, потому что от уха до уха шел разрез…

…Я был там, когда тело доставили в Лабораторию морской артиллерии [на Соломоне]. Я видел тело на корме судна Береговой охраны… Скажем так – либо у него там был сильный ожог, либо ему перерезали горло».

Между тем в Балтиморе д-р Расселл С. Фишер, судебно-медицинский эксперт штата, прошлой осенью пришедший к заключению, что м-р Пейсли, вероятно, скончался от самостоятельно нанесенного в затылок пулевого ранения, отмахнулся от заявлений д-ра Уимза и м-ра Лэнгли как от «вздора».

«Если это все, что у них [вдовы Мэриэнн Пейсли и ее адвоката] есть, то меня удивляет, что они даже удосужились выступить с этим публично…

Мне наплевать на то, что там кто говорит. Пейсли умер от пули в голове. У Уимза не было времени тщательно осмотреть тело. Он подчиняется распоряжению сразу отправлять такие случаи в Балтимор, что он и сделал».

…Представитель полиции, не присутствовавший на пресс-конференции, усомнился в мотивации свидетелей, предоставленных адвокатом миссис Пейсли Бернардом Фенстеруолдом-мл., задаваясь вопросом, почему они не выступили с этой информацией раньше за те девять месяцев, что прошли с предполагаемого самоубийства м-ра Пейсли.

М-р Лэнгли сказал, что ему должностные лица Лаборатории морской артиллерии «не велели болтать. Они мне сказали, что м-р Пейсли из ЦРУ, а им хочется просто… скажем так, чтоб никто ничего не знал».

Но м-р Лэнгли сказал, что недавно он решил – прочтя в газетах сообщения о том, как страховые компании отказываются выплачивать пособия по смерти застрахованного м-ра Пейсли, – выступить с этой информацией публично.

…Д-р Уимз сказал… что он не упоминал о телесном повреждении в своем отчете о предварительном вскрытии, потому что его просили подготовить лишь общее физическое описание тела…

Полковник [Томас] Смит [начальник полиции штата Мэриленд] по своей инициативе высказался, что «если есть вопрос, то я бы… склонен был принять отчет об осмотре тела д-ром Фишером. Он один из самых авторитетных специалистов в своей… области [судебной медицине]… Те окружные судмедэксперты… их работа – просто определить, умер парень или нет.

В данном случае сомнений было не очень много», – сказал полковник Смит.

…«Лично для меня, – сказал м-р Фенстеруолд, – [эти новые показания] снимают любые оставшиеся сомнения в том, совершил ли он самоубийство. Эти раны на шее были серьезны – и я не понимаю, как он мог бы нанести их себе сам»…

ГРАБИТЕЛИ ВТОРГЛИСЬ В ДОМ ПЕЙСЛИ,

ПОКА ОН БЫЛ В ПЛАВАНИИ,

СООБЩАЕТ ГАЗЕТА[69]

Уилмингтон (Ассошиэйтед Пресс) – Кто-то вторгся в вашингтонскую квартиру Джона А. Пейсли, пока бывший сотрудник Центрального разведывательного управления был в своем последнем плавании, и изъял разнообразные личные памятные вещи и секретные документы правительства, сообщила уилмингтонская «Ньюз-Джорнэл»… сегодня.

…Эдди Пейсли, 22, сына бывшего должностного лица ЦРУ, его мать попросила проверить квартиру после того, как узнала об обнаружении парусного судна…

Там он обнаружил, что повсюду разбросаны бумаги и пропали фотоаппарат, магнитофон и несколько часов магнитных записей, содержащих подробности семейной истории Пейсли.

По полу чулана было разбросано несколько 9-миллиметровых пуль…

[Кеннард Смит, следователь, работающий на адвоката миссис Пейсли, заявил:] «Мы знали, что здание под наблюдением, потому что на одном этаже с ее мужем проживало несколько русских. Она [миссис Пейсли] не знала, что делать, поэтому сообщила ЦРУ…»

Газета цитирует неназванные источники из Специального комитета Сената по разведке, утверждающие, что у м-ра Пейсли имелись некоторые важные документы ЦРУ, которые так и не нашлись, включая отчеты о контрразведывательных опросах Аркадия Шевченко, самого высокопоставленного должностного лица из всех советских перебежчиков в Соединенные Штаты.

Среди предметов, переданных миссис Пейсли ЦРУ, была записка, в которой почерком ее мужа значилось: «Ну а что с Шевченко?»

Газетой цитируется неопознанный источник в прежнем отделе м-ра Пейсли в ЦРУ: бывшее должностное лицо также имело конспиративные удостоверения личности, подробные описи американского ядерного арсенала и совершенно секретный отчет о разведывательном потенциале Соединенных Штатов…

Друзья и сотрудники м-ра Пейсли… высказали предположение, что вторжение могло быть организовано кем угодно: Советами, ЦРУ, кем-то заинтересованным в «Команде Б», кем-то заинтересованным в его работе бухгалтера, анализирующего финансы ЦРУ, или членами его семьи.

ВДОВА ДОЛЖНОСТНОГО ЛИЦА ЦРУ

СООБЩАЕТ, ЧТО ДОМА ПРОИСХОДИЛИ

СТРАННЫЕ ВТОРЖЕНИЯ[70]

Вдова эксперта ЦРУ по ядерному вооружению, погибшего при загадочных обстоятельствах в 1978 году, вчера заявила, что на прошлых выходных вторглись в дом ее семьи в северной Вирджинии и нанесли ущерб аквалангистскому снаряжению и радиооборудованию, некогда принадлежавшим ее супругу.

Согласно заявлению Мэриэнн Пейсли, имущество ее покойного мужа было «разбросано повсюду… Единственное объяснение, какое приходит мне в голову: кто-то пытался меня напугать».

…В последние месяцы [миссис Пейсли] инициировала несколько судебных дел против федерального правительства по Закону о свободе информации, чтобы вынудить ЦРУ и другие разведывательные агентства огласить подробности исчезновения ее мужа.

Она сказала, что впервые заметила явное вторжение у себя дома в Маклине (Вирджиния) вечером в пятницу, войдя в полуподвал и обнаружив, что там разбросано аквалангистское снаряжение ее мужа. «Я испугалась, – сказала она. – Оно все было разложено – мокрый гидрокостюм, перчатки, ласты, баллоны, даже грузила».

Миссис Пейсли сказала, что она, однако, не стала вызывать полицию, поскольку очевидных признаков взлома не наблюдалось и ничего из вещей не пропало.

В воскресенье, говорит она, она вновь вошла в полуподвал и увидела, что несколько ящиков радиооборудования – аппарат, снятый со шлюпа м-ра Пейсли в дни непосредственно после обнаружения судна, – открыты и их содержимое также разбросано.

«Ясно одно: кто б ни вскрыл эти ящики, он хотел, чтобы я это увидела, – сказала она. – Один из этих „Атла́сов“ для настройки вытащили из ящика – он стоял на верстаке, обернутый белым поясом».

Также миссис Пейсли сообщила, что некоторые ее соседи заметили, что у ее дома несколько раз подолгу стоял серебристый «камаро»…

Через неделю после исчезновения м-ра Пейсли [16 месяцев назад] Береговая охрана извлекла из вод у побережья Южного Мэриленда тело с одной огнестрельной раной в голове, сделанной из 9-мм пистолета.

После краткого расследования полиция штата Мэриленд пришла к выводу, что смерть м-ра Пейсли была «очевидным самоубийством». Но такое заключение было оспорено как миссис Пейсли, так и Комитетом Сената по разведке, который провел длительную проверку обстоятельств этой смерти.

Выводы сенатского комитета засекречены и никогда не публиковались.

На сообразно остойчивом судне при хорошем постоянном бризе человек много времени проводит, сидя неподвижно с креном пять-десять градусов, и ему свойственно излагать, слушать и обсуждать всякие истории.

Ты это называешь целесообразным? осведомляется Сьюзен. Мы натянули на себя низ купальников.

Ну, отвечает Фенвик, на сегодняшний день оно хотя бы достаточно завершено. Те страховые компании, как мы понимаем, наконец раскошелились. А еще автор пренебрег упомянуть, что в первых сообщениях говорилось о том, что на борту «Варкала» обнаружен «импульсный» радиопередатчик[71]. Ни одно прогулочное парусное судно обычно таким не оборудуется. Но дальше об этой подробности не упоминается – даже в отчете о взломе миссус Пейсли.

Сью спрашивает, что такое «Атлас» для настройки. Фенн не уверен – но это не импульсный передатчик.

У меня много вопросов, говорит Сьюзен.

У меня тоже. Например: Не любопытно ли в этом брюзгливом диалоге между д-рами Уимзом и Фишером, что сторонник травмы шеи д-р Уимз либо не видел, либо не упомянул пулевой раны, хотя то была пуля дум-дум, которая при входе делает маленькое отверстие, а при выходе большое? И что д-р Фишер, сторонник огнестрельной раны, не подтверждает и не опровергает повреждений шеи?

Угу. А продолжения тех трусов-маломерок тоже нет?

Не-а. У самого Фенвика талия от тридцати четырех до тридцати шести; пара джинсов тридцатого размера на нем и близко бы не сошлась.

Если у Пейсли была новая подруга, рассуждает Сьюзен, может, он сбросил. Но это бы упомянули. И в гардеробе у него нашлось бы что-то еще тридцатого размера. Конечно, никто не утверждает, что такого не было. Но снять пять дюймов с талии – я в такое не верю. Какой-то гнильцой тут попахивает. Как из крабовых ловушек.

Сьюзен.

А что те двое друзей Пейсли, кто покинул страну сразу после его смерти?

Мистер Йон с их встречи в два часа, который отплыл на берег смотреть футбол, и полковник Уилсон со швартовой стоянки на острове Соломона, который получил вечернюю радиограмму Пейсли от острова Хупера.

В тех сообщениях не говорилось об острове Хупера.

В других говорилось. Пейсли радировал вечером Уилсону от острова Хупер, чтоб не гасил свет на конце мола.

А Йон и Уилсон вернулись вообще?

Вернулись. Полковник Уилсон, как я понимаю, гостил в Перте. Огромное количество людей из разведки США имеют возможность погостить в Перте. Для начала, у нас там крупная станция спутникового слежения. Даже Граф не раз ездил в Перт. В каком-то смысле в Перт ведут все дороги. Стоит отметить, кстати, что по той вечерней передаче – если она действительно была и действительно от острова Хупера – можно грубо определить положение «Варкала», если кому-нибудь зачем-нибудь нужно там оказаться…

Но Сьюзен отмечает, что ни эта якобы передача, ни якобы наблюдение м-ром Йоном в 2 часа дня не соответствуют сценарию Береговой охраны с прерванным обедом. Может, Пейсли перекусывал вечером, когда его сцапали?

Или, возможно, шел под парусом всю ночь и следующее утро, что, к чертовой матери, маловероятно для досугового плавания, и умер в обед двадцать пятого. Когда нашли его шлюп?

В одиннадцать утра двадцать пятого.

Рано обедал? Завтракал консервированным мясом и горчицей?

Сьюзен подтверждает, что все возможно. На борту даже этого нашего судна бывали моменты, когда ее можно было застать в трусах Фенвика за поеданием арахисовой пасты и апельсинов в три часа ночи. А Фенн однажды взобрался на мачту, чтобы распутать фал, в одних лишь трусиках Сьюзен на голове. А она легко может представить себе отчаявшуюся личность, которая бодрится перед знакомыми, отправляется плавать под парусом, прокладывает курс, делает себе сэндвич в любое время суток – а затем прерывается нацепить старые ныряльные грузила и вышибить себе мозги.

Фенвик тоже. Теория катастроф даже описывает подобные курбеты математически.

Вообще-то, упорствует в своем Сьюзен, мне кажется, гораздо труднее объяснить, что кто-то перехватил «Варкал», взял его на абордаж, застрелил мистера Пейсли, убрал грязь, прицепил грузила и смайнал его за борт. А еще меньше – сперва прицепил к нему грузила, потом скинул за борт, а после этого, когда он уже в воде, выстрелил ему за левое ухо.

Мы одного мнения, объявляет Фенвик. Подобное совершить можно, но это нелегко, даже в таком районе, как этот, где круглые сутки, словно трескучие комары, роятся и висят военные вертолеты на каких-нибудь учениях. А то, что Пейсли мог застрелить, а потом смайнать в воду какого-нибудь нападавшего с тридцатым размером и исчезнуть сам – в Перт или еще куда, – еще бо́льшая натяжка. Или что КГБ или Компания упрятали его на каком-нибудь конспиративном адресе и смайнали за борт кого-нибудь другого вместо него. Но перво-наперво, мои друзья из КУДОВ никогда б не выбрали плавки не того размера. Непрофессионально.

Сьюзен вспоминает, что Марчетти[72] говорит: психологические срывы считаются практически нормальным производственным риском в Негласных Службах.

И Марчетти прав. Что касается механики самоубийства: мы с тобой оба знаем, что сильный пловец сумеет некоторое время продержаться на воде и с сорока фунтами грузил даже без ласт. Антонио держался бы четверть часа с высунутыми из воды обеими руками…

При упоминании ее тренера по плонже бутёй в «Клабмеде Каравей», Гваделупа, в одном из последних портов захода «Поки», Сьюзен вздыхает: Антонио.

Кстати сказать, продолжает Фенн, Пейсли мог представимо держаться за спускное отверстие трюмной помпы или порт выхлопа в транце, пока кончал с собой.

Но прыгнуть за борт с этими грузилами и при этом не замочить пистолет – хитрый трюк, разве нет? Я всегда глубоко погружаюсь, прежде чем снова вынырнуть.

Мокрый пистолет, говорит Фенвик, выстрелит. Девятимиллиметровый можно сунуть под воду и стрелять из него. Пейсли не пришлось бы барахтаться или держаться на поверхности. Он мог бы застрелиться, прыгнув с транца. Он мог бы застрелиться и на глубине шести футов.

Сьюзен этого не знала. Но конечно же: у тех акульих шпалеров, что ей показывал Антонио, обычные охотничьи патроны.

Значит, произносит Фенн, виз-а-ви мистера Пейсли и ты, и я склоняемся к наименее сложному и наименее мелодраматичному объяснению.

Выкладывай – для читателя.

Высокопоставленный разведывательный аналитик, который к тому ж глубоко впутался в контрразведку и подружился с некоторыми советскими перебежчиками, кого помогал опрашивать, Пейсли расстался с женой посреди кризиса среднего возраста. Нашел себе новую подружку помоложе. По самое горло погрузился в рапорт о Команде А / Команде Б и других делах Компании. Вероятно, наслаждался своей новой жизнью почти все время, однако изредка остро жалел о старой. Возможно, у него были какие-то финансовые неприятности, но, очевидно, не критические. Несомненно, в послужном списке у него имелись нарушения правил безопасности – у Графа их целая куча, – но их не столько и они не так серьезны, чтобы дисквалифицировать его и лишить проходки во все здание (таких вообще не очень много). Несомненно к тому же, что в самой Компании и вне ее у него были свои друзья и свои враги – они у всех нас есть. Были. И вот посреди всего этого его начинает терзать вопрос: А нахуя все это? – и он решает вышибить себе мозги. Чтобы не подвергать свою семью боли и стыду от его самоубийства, он пытается представить дело так, что просто выпал за борт в обыкновенном одиночном плавании.

Сьюзен интересуется: А мы думаем, что горчица, навигационная карта, бодрость и вот это Может-поужинаем и Не-гаси-свет, незапертый штурвал, включенное радио и все остальное были намеренными? Чтобы сложилось впечатление, что он случайно утонул?

Так мы и думаем, верно; но не убеждены. Это могло случиться под влиянием минуты, как ты сказала, – хотя на то, чтобы вытащить те грузила и пристегнуть их, ушло б побольше времени. Кстати сказать, читатель, в его полисах страхования жизни не было условия о самоубийстве.

А двойной размер выплаты на случай убийства или смерти от несчастного случая оговаривался?

Не знаю. Итак, мы склонны верить, что Джон Артур Пейсли спланировал самоубийство с тщательностью, чтобы оно выглядело как случайное утопление. Ничто в его подготовке Компанией не научило его тому, что знает любой лодочник Восточного побережья: особенно в теплой воде газы разложения рано или поздно поднимут его к поверхности даже с тридцатью девятью фунтами свинца. Классические бандиты, как мы помним, закрепляли ноги своих жертв в целой ванне цемента. В Карибье ныряльщицкие грузила помогли б: акулы бы пустили его на переработку, не успел бы он всплыть. А у нас в Чесапике – нет.

Я это запомню.

Так я сделал бы это и сам, Сьюз. Только веса побольше: для мужчины моих габаритов как минимум сотня фунтов.

Прекрати.

Я частенько представлял, как иду на переработку местным морепродуктам, из каковых по большей части и состою.

Прекрати, пожалуйста. Значит, мы не думаем, что Пейсли обнаружил глубокого крота, или сам был кротом, или его пустили в расход КГБ или Компания.

В этом мы сомневаемся – неизменно признавая, что отнюдь не невозможны вещи и постраннее. Мы полагаем, что волокита с отпечатками пальцев и кремация в Компании, взломы и все такое – более-менее повседневные провалы, противоречия, ляпсусы, подчистки хвостов и дымовые завесы при его тайной контрактной работе, не связанные с его смертью.

Если это так, то единственные настоящие тайны, по нашему мнению, – это сломанный столик, травмы на шее и тесные трусы.

Столик Фенвику не кажется важным: Сколько всего сломанного и на борту «Поки», и на берегу сам он чинил, а оно только снова ломалось? Складные столики с креплением к переборке особенно хрупки: один тычок от потери равновесия человеком с габаритами Фенна – при умеренном, скажем, волнении или в кильватере проходящего мимо судна – вновь может отковырнуть починенное. Повреждения шеи и отклик миссус Пейсли на фотоснимки вскрытия заставляют задуматься – но мужик неделю провел в воде. На те трусы тридцатого размера мы едва ли способны выдвинуть гипотезу: чьи-то чужие, возможно – сына, примешались в стирке к его вещам и оказались в мешке с бельем, которое он взял с собой в плавание, и пришлось фот де мьё втягивать живот потуже, как иногда вынуждены делать мы, престарелые Лотарио? Трусы остаются тесной тайной. Вопрос же получше может оказаться таким: был ли у этого человека повод для самоубийства за исключением общей тяги к нему уже не молодых мужчин, чья жизнь свернула за какой-нибудь важный угол? Вот тут-то в истории вновь могут объявиться Компания и КГБ. А без них мы с тобой ничего особо загадочного в самоубийстве не нашли.

Сьюзен цитирует Эдварда Арлингтона Робинсона:

А Ричард Кори летним вечерком

Пришел домой и пулю в лоб пустил[73].

Фенвик в ответ: Угу.

Бедный капитан Шадрин! Мы думаем, его сцапал КГБ?

Думаем. У торговцев яхтами на Соломоне и в Аннаполисе в каталогах всегда есть некоторое количество убыточного товара Компании. Шадрин был в Вене предположительно по делам, а не в отпуске. Если не ошибаюсь, городская площадь, с которой его исчезли, – это Штефансплац, у собора. Помнишь?

Сьюзен вспоминает оживленный перекресток: две энергичные улицы магазинов и уличных кафе, смыкающиеся у перестроенного Штефансдома. Где с Кернтнерштрассе – и на Грабен, говорит она.

И мручный чпастик переграбил[74]. До гулагов далеко.

Ох, бедняга. И его жена! Мы можем сменить тему?

Скоро сменим. Мой же последний вопрос таков: Какой, по-твоему, второй вопрос задал наш мистер Джеймз Джизес Энглтон, беседуя с миссус Пейсли при том Хамфри-Богартовом рандеву в баре? Чересчур щекотливый, для того чтобы его печатать в газете?

Сьюзен бы не удивилась, если б этот мужик бил клинья к свеженькой вдове. Ее Ма пришлось смириться с удивительным количеством подобных нахальств с разных сторон, причем дважды в жизни[75]. Но, мало что зная о натуре м-ра Энглтона, помимо пресловутого черного плаща и темных очков, она предполагает, что он спрашивал у нее о документах, касающихся тайной деятельности ее мужа.

Фенвик тоже так полагает – пусть и не понимает, почему такую общую формулировку слишком щекотливо печатать. Нынче в интересах поддержания боевого духа и преданности Компания в некоторых пределах обыкновенно втягивает жен своих сотрудников в свою деятельность. Посему разъезды и разводы могут стать проблематичны – по очевидным причинам, – и проживающая раздельно вдова с настоящим или воображаемым зубом, заточенным на Управление, оказалась бы хлопотной дополнительно. В то же время она также представляет собой определенную небольшую возможность. На нее могут выходить и другие интересующиеся работой ее покойного супруга; Фенн имеет в виду не просто журналистов-расследователей и оппортунистски настроенных литературных негров. Если такая женщина сама не занималась работой Компании или не занимается ею сейчас, ее нынешнее прискорбное положение позволяет ей сослужить службу своей стране, себе лично, даже памяти отца ее детей, – и, вербуя ее, Компания защищает себя. Вот такое предложение действительно было бы слишком щекотливым для печати.

Ладно. Однако Сью вынуждена рассуждать, почему в таком случае миссис П. вообще обеспокоилась упомянуть, что вопросов было два. Несомненно, потому что как непрофессионал в экстраординарной ситуации, пораженная мелодраматизмом рандеву с Энглтоном, она поймала себя на том, что цитирует репортеру его скупую реплику о том, что «у меня к вам только два вопроса». А затем ей пришлось запираться насчет второго.

Это хорошо, Сьюз.

Спасибо. Но мы далеки от целесообразности, Фенн, а такое отклонение от темы про Пейсли было лишь про это. Оно не стало быстрым хирургически точным ударом в смысле повествовательной экспозиции.

Это правда. Однако Фенвик утверждает, что, идя галсами против ветра, мы должны применять иное мерило действенности, нежели когда плывем непосредственно туда, куда стремимся. По его мнению, нам нужно, когда мы искусно вправим это отклонение от темы в нашу историю, лишь добавить, что если читатель решит, будто история исчезновения м-ра П. изобилует противоречиями, нерешенными загадками и неподвязанными концами, он/а обнаружит, что история исчезновения Феннова близнеца Манфреда с борта нашего «Поки» еще богаче в этом смысле – поскольку она, так сказать, жутковатый мгновенный повтор исчезновения нашего друга Джона Артура Пейсли.

В нескольких следующих строках мы должны использовать кавычки весьма осмотрительно.

«Он ведь на самом деле не был тебе другом, правда, Фенн? полувсерьез спросила Сьюзен Секлер уже не впервые», – спросила Сьюзен.

«КУДОВ[76], двусмысленно ответил Фенвик Тёрнер, в мое время был все еще сравнительно небольшим клубом, – ответил Фенн, – члены которого ощущали определенную товарищескую связь, не всегда без примеси недоверия и прочих эмоций. Но, в отличие от Графа, я никогда не был полноправным членом этого клуба. Хвала небесам».

Ты пичкаешь гуся, жалуется Сьюзен. Давай покажу тебе, как это звучит: Мне, Сьюзен Рейчел Аллан Секлер, вот уже седьмой год твоей жене, твоей любовнице на год дольше и твоей как-бы-племяннице на двадцать семь лет дольше этого, уж точно не нужно такого рассказывать. Это само собой разумеется.

Неужто, Шошана.

«Мрачно добавил он».

Не мрачно, Сьюз. С надеждой.

«Ибо в том мире теней, который он оставил позади, как сам заявлял и верил, стояла на своем Сьюзен, – стоит на своем Сьюзен: – в мире информации, дезинформации, даже супердезинформированной суперкодированной дезинформации, насколько это в силах осмыслить молодая преподавательница классической американской литературы, – в таком мире простую правду и фальшь, факт и фикцию, верность и неверность различить может оказаться очень трудно – вообще-то различие это может быть таким же наивным, как… э-э… счастье и несчастье или любовь и меньше-чем-любовь…»

Иными словами, строго произносит Фенн, вообще не всегда трудно и не всегда невозможно даже там, где трудно. Кое в чем таком, чего мы никогда не сможем узнать, нам тем не менее очень не следует сомневаться.

Сьюзен нетвердо произносит: У меня, должно быть, месячные. Когда были в последний раз?

Секундочку. Фенн выносит и просматривает судовой журнал, после чего сообщает, что последний зачин менструации случился у Сьюзен примерно в 19:00 7 мая 1980 года в Гваделупе, где народ, несомненно, принял за признак скромности ее отказ снять трусики от бикини на нудистском пляже «Клабмеда», когда на самом деле она не была расположена выставлять напоказ не свою изысканную фунфунетку, а нитку от тампона. Несомненно, еще одна разновидность скромности – но мы, впрочем, не припоминаем, что наблюдали какие бы то ни было французские или немецкие нитки от тампонов. Спазмы легкие. Если сейчас у Сьюзен месячные, то чуточку рановато. Дальше мы отмечаем, что последняя зарегистрированная овуляция произошла у нее 21 мая в Маленькой Бухте, остров Питера, Б. В. О. Левый яичник. Мы что, движем действие вперед?

Могло бы показаться, что нет, – так идущий галсами парусник, кажется, не приближается к своей цели. Однако Сьюзен нутром чует, что мы к чему-то движемся.

Фенвик замечает, что на самом деле продвигаемся мы к норд-норд-весту со средней скоростью пять-шесть узлов и должны увидеть на горизонте остров Соломона задолго до сумерек, если бриз не стихнет. Его приятно удивляет, что авторулевой все еще работает после того, как он сам его починил. Однако возрастает вероятность ранних ливневых гроз вечером; можно уже наблюдать душные кучево-дождевые облака, громоздящиеся к западу, где еще и…

Твой блядский сердечный приступ, Фенн!

Мой БСП? Да.

В Мартовские Иды Тыщадевятьсот семьдесят девятого, назавтра после твоего сорок девятого дня рождения!

Понял, читатель? Вот что было у нее на уме последние две страницы.

Ну и? требует Сьюзен. Что это было? Мы продолжаем самоуправлять. По правому борту мимо скользит греческий контейнеровоз «KAMEΛΛIA», обратным курсом. Сью смертельно серьезна.

Ты это о чем – Что это было? канючит Фенн. Считаешь, то был Дипломатический Грипп? Это был мой БСП! Иисусе, Сьюз!

Успокойся, советует его жена. А то сердце схватит.

Я успокоюсь, когда пойму, в чем дело.

Сьюзен велит читателю запомнить эту строку: она намерена использовать ее против своего мужа потом, когда ей понадобится успокаиваться. На самом же деле ей нужно успокоиться сейчас.

Милая.

Твой приступ случился по пятам вслед за исчезновением Манфреда и вашего совместного сорок девятого дня рождения, когда ты все еще находился под огнем у Компании за то, что опубликовал свою книгу.

Она имеет в виду «КУДОВ», читатель, произносит Фенн в сторону: тот критический обзор наших негласных операций, написанный бывшим служащим Управления, операций особенно в Иране и Чили, и из-за публикации того обзора между его автором и его бывшими сослуживцами, включая его брата-близнеца Князя Тьмы, пробежала черная кошка, зато повсюду рукоплескали либералы, включая и нескольких, кого сам автор более-менее презирал. Разоблачение опубликовано, увы, слишком поздно, чтобы подействовать так, как, например, книги Марчетти и Эйджи, и слишком рано, чтобы состричь купоны с Иранской революции. Но таков уж шоу-бизнес. Прошу вас, двигайте действие дальше, миссус Тёрнер.

Мы едем вместе верхом на обвесе рубки. Ушибленная Сьюзен касается ушибленного бедра Фенвика. Что, как сказал доктор Хантер, действительно вызвало приступ, милый?

Фенн рассудительно отвечает: Все вышеперечисленное, несомненно, внесло свою лепту. Стрессовый фактор: потерять Графа после того, как мы уже потеряли Гаса, эт сетера. Диетический фактор: сравнительно высокий уровень потребления сахара, соли и холестерина, ныне существенно сниженный. Умеренно высокий уровень потребления крепких напитков, ныне практически устраненный. Пациент нынче пьет лишь легкие вина и пиво плюс изредка ром с тоником в тропическую погоду. Сократил потребление столовой соли, яиц, животных жиров, исключая бри и каприс-де-дьё. Прежде пациент был полуторапачечником, но бросил, ушел в завяз. Во всем остальном здоровье в порядке. Двигай уже действие.

Прошу тебя, милый… Управление.

Фенн кивает и вздыхает. Ладно. Могло разработать естественные токсины, провоцирующие сердечные приступы, а затем исчезающие без следа, – вроде наших знаменитых токсинов моллюсков в целях общего убийства. Могли и в самом деле, Сьюзен. И у них могли найтись способы его введения поизящней, нежели тычок отравленным зонтиком, прикончивший того парня в Лондоне некоторое время назад[77]. Отравленная поздравительная открытка, быть может. Тортик, свечка, поцелуй. У них даже могли оказаться серьезные причины желать моей смерти; о таких причинах я и сам могу не знать. Какой-нибудь спятивший критик Компании, к примеру, в самой Компании – или в конкурирующем агентстве – мог бы захотеть, чтобы дело выглядело так, будто меня прикончила Компания, дабы предотвратить бо́льшую вседозволенность негласных действий в Тыщадевятьсот восьмидесятых. В таком случае ему бы лучше было воспользоваться токсином с не скрытым остатком. Но, может, его еще не довели до совершенства, а наемный убийца, допустим, запорол работу. Я все еще тут!

Он делает вдох. Или можем обратить мотивы вспять – или скомбинировать их. Или порассуждать так: пусть Компания и невиновна в моем дебютном сердечном расстройстве, сам факт этого события подводит меня к тому, что второе они мне сами устроят. Кто их теперь заподозрит?

Сьюзен заподозрит. Снова расскажи ей, что прогноз доктора Хантера верен.

Фенн клянется, что по крайней мере верно его изложение того прогноза: пятьдесят процентов вероятности того, что Фенну достанется еще один приступ, прежде чем он выработает свою нормальную ожидаемую продолжительность жизни[78] в количестве семидесяти двух лет плюс несколько дополнительных ввиду продолжающегося долголетия его родителей; пятидесятипроцентная вероятность того, что он с этим сроком сравняется или превзойдет его, исключая несчастный случай или рак, и от сердца никаких вестей ему больше не поступит.

Сьюзен интересно: Рак. А Компания?..

Фенн в этом сомневается, хотя и предполагает, что они поглядывают на возможности, напр., рекомбинантной ДНК. Для большинства целей и задач Управления даже скоротечная карцинома едва плетется: жертва может поменять систему ценностей и рассказать все – или суперсуперкодировать супердезинформированную суперкодированную дезинформацию. Глянь: вон шведская подлодка у буев бомбардировочного полигона.

Сью передергивает. Пошли-ка отсюда подальше.

Так мы уже и поступили: наш творческий отпуск в плавании.

Они за нами следили.

Фенн пожимает плечами. Может, кто и поглядывал. Но это вряд ли.

Тот бармен в Канкуне.

Твой друг Антонио в Гваделупе. Потому-то он и не цапнул тебя за титьку при погружении на пять метров; он бы на этом засветился.

Ты серьезно? Сьюзен убирает руку мужа у себя с означенной груди. Нет, ты не серьезно.

Нет.

Все, что ты мне только что сказал, Фенн, – правда, насколько тебе это известно. Я в это верю.

Фенвик тоже. И пусть мы не очень далеко продвинули действие вперед, уж точно слегка стронули с места экспозицию.

Действие, снова заявляет Сьюзен, вовсе не стоит на месте: она ощущает себя на квант ближе к своему возлюбленному, нежели чувствовала прежде.

Ладно. И ни Компания, ни КГБ, ни ФБР, ни мафия всерьез не желают моей смерти.

Откуда ты знаешь?

По зловещей причине, заключающейся в том, что он, не принявший никаких особенных мер по самозащите, скорее всего, не находился бы сейчас тут, на борту милого «Поки» с драгоценной нею, у мыса Кедровый в устье реки Патаксент, и не менял бы курс на триста градусов, если б они хотели его смерти. Он был бы мертв.

Некоторое время мы тихонько идем полный бейдевинд в широкое речное устье между низколежащим мысом Кедровый слева по борту и прекрасным высоким полуостровом справа от мыса Бухтенный до мыса Барабанный. Один галс – ветер сместился к весту – вводит нас в саму реку и в пределы видимости острова Соломона с его северного побережья. На юге его даже по воскресеньям взлетают с Флотской воздушной базы и садятся на нее военные тренировочные реактивные самолеты, вертолеты и разведсамолеты; завтра грохот от них станет непрерывен. Сьюзен, замечает Фенвик, усваивает его последние замечания – не беспечно. Проверяет флюгарку, большим и указательным пальцами подергивает себя за нижнюю губу; темные глаза ее щурятся и расщуриваются, глядя на гнездо верш по правому борту и на большие авиационные ангары по левому. В оркестровке звуковой дорожки спереди теперь рокочет первый серьезный гром: мрачные фанфары к

СРЫВУ У СЬЮЗЕН!

Вдруг она восклицает: Ненавижу свое положение!

Как это? Ветер тут же делается холоднее и вест-норд-вестовее; темнеет вода; оттуда, где гром, выметываются черные кошачьи лапы. Гонка может оказаться напряженной.

Я словно кто-то из тех тронутых баб в фильмах «Крестного отца», что продолжают вести свои нормальные простодушные итало-американские жизни, готовят лингвини, растят бамбини, а их мужья втайне заправляют всеми азартными играми, проституцией и наркотиками в городе. Сижу тут на своей, по сути, добродетельной жопке при простодушной докторской степени, учу студентов отличать трансцендентализм от экзистенциализма, расставляю им запятые, делая вид, будто искусство, нравственные ценности и согласование подлежащего и глагола имеют значение, а мой муж, мой отчим-деверь и их дружки убивают Патриса Лумумбу, свергают Мосаддега и Сальвадора Альенде, отправляют своих агентов подлодкой на Кубу, чтоб у Фиделя Кастро выпала борода, и в отместку убивают нашего собственного президента…

Скажешь тоже, Сьюзен…

Сиди тихо: у меня срыв!

Ладно.

Вы подрываете любое правительство, которое ставит благосостояние своего народа выше «Экссонова», «Ай, Ти и Ти» и «Анаконда-Копперова». Вы врете и жульничаете, подделываете и угрожаете, подкупаете, пытаете и убиваете и учите нечестивые правительства проделывать то же самое гораздо действеннее, нежели им это удавалось раньше. Я не имею в виду лично тебя, но ¡Езукристо, Фенн! Какое право у мужчины, занимавшегося вот таким, на мою нравственно ревностную и в сути своей невинную попу, хотелось бы мне знать, не говоря уже о преданности моего сердца и ума? Целые самолеты, груженные пивом и шлюхами для нунгов![79] О, я знаю – ты мне процитируешь Джорджа Альфреда Таунсенда:

Ярыжка сельский – но с анналами в руках —

докажет:

Отцы отечества бывали нас гораздо гаже[80].

Ты мне напомнишь о грязных трюках Бена Франклина и Томаса Джефферсона, о нравственных бородавках Эйба Линкольна и Вудро Уилсона, ФДР и Мартина Лютера Кинга-мл., может даже – Махатмы Ганди. Возможно, сошлешься на всякое Сартрово про Грязные Руки и Трагический Взгляд Невинности: Никакого омлета без неразбитых яиц; если не переносишь жару, нечего делать в кухне, эт сетера. Как бы то ни было, ты не только сам покинул Управление именно из-за того, что терпеть не мог их негласную деятельность, но еще и мужественно написал разоблачение в той мере, в какой мог, не ставя под угрозу подлинную и легитимную безопасность нашей республики и жизни приличных негласных оперативников, если это не оксюморон. Скажем, хотя бы жизнь и благосостояние более или менее невинных семейств негласных сотрудников. И ты как мог постарался сдерживать бесчинства Компании, особенно Манфреда, а затем разоблачил их. И даже если нет; даже если б ты до сих пор был по самую шею в допросах кагебешников, которые могли или не могли б оказаться легитимными перебежчиками, в конспиративных домах Компании на острове Соломона прямо вот тут и на нашей прекрасной реке Чоптанк и еще бог знает где, может, даже у нас на драгоценном нашем острове Какауэй…

Только не там, Сьюзен. Руки прочь от Какауэя.

Даже тогда я б любила тебя до смерти, потому что знаю – у тебя доброе сердце, если и не на все сто процентов чистое, а натура у тебя прекрасная, пусть и замаранная, и ты б никогда ни в каких обстоятельствах не ввязался бы в такие мерзкие дела, если бы поистине не верил, что делать это отчего-нибудь действительно необходимо для защиты наших – не наших сраных корпораций, политиков и карьерного персонала гражданской службы, а нашего народа – против прямой и ясной опасности, каковой иногда бывал тоталитаризм, но никогда не был социализм. Или если б тебя не вынудили к этому угрозы мне и/или другим членам твоей семьи, в каковом случае, по Аристотелеву определению, действия твои бы не были полностью добровольны, а значит, ты б не был полностью виновен.

Да. Ну.

Прошу прощенья; меня сейчас стошнит.

Она и тошнит, соленая Сьюзен, – или пытается, опрятно на подветренную сторону. Скорбный Фенвик придерживает ее, пока она стоит на коленях и травит всухую за нижний планширь. Срыв его подруги, рассуждает он, словесного отклика не требует. Она спускается под палубу, вытирает рот, возвращается в фуфайке с капюшоном и палубных туфлях, берется за штурвал, чтобы Фенн тоже мог приготовиться к быстро приближающемуся ненастью. Радио НАОА передало еще одно штормовое предупреждение для большинства Мэриленда. Эта погода, прикидываем мы, уже не пройдет от нас к северу. Сейчас 1815; благодаря отчасти попутному приливу мы пришли гораздо ходче, чем рассчитывали. Вопрос в том, становиться ли на якорь сразу в первом доступном, однако несимпатичном укрытии – само́й Соломоновой гавани – или бежать наперегонки со штормом к более надежной и спокойной якорной стоянке на ночь в часе хода вверх по течению.

Сьюзен прислоняется к нему, обессиленная. Фенн поглаживает ее по животу; она крепче прижимает там его руку. Что думаешь, спрашивает у нее Фенн. Рассматривает ее лицо; она же рассматривает близящийся шторм. Давай еще чуть-чуть испытаем удачу, вздыхает она, и рванем к Маколлу[81]. Подпитаем?

Решаем попробовать – почти полностью открыв дроссельную заслонку, надеясь, что топлива нам хватит. Фенн опускает и укладывает все паруса и готовит якорь на тот случай, если, прежде чем достичь ручья Св. Леонарда, придется бежать под ветром вдоль высокого берега. Видим первые вспышки молний, отходя от острова Соломона и его дамбы по правому борту, – большая разница с Ки: Соломон по самый плимсоль набит коттеджами, маринами, коммерческими рыбалками и рыболовными и прогулочными судами – и спешим под высокий шоссейный мост через реку. Весь день температура воздуха была 90 °F; быстро остывающий бриз сейчас – нам нервное облегченье.

Все будет шик-блеск! кричит Сьюзен навстречу буре, когда Фенн возвращается в рубку. Несколько драгоценных минут мы теряем, придвигаясь ближе к северному берегу, у какового, однако, сумеем затем держаться всю дорогу до Маколла. Для тепла и безопасности облачаемся в спасжилеты. Озаренный еще одной яркой вспышкой Фенвик произносит: Ох, батюшки. Дрожащая Сьюзен цитирует Юдору Уэлти:

В небе стояло целое дерево молнии.

Собираемся с духом перед ударом грома; он ошеломляет. На реке мы единственное судно; наша алюминиевая мачта – единственный высокий предмет на всю округу. Небо впереди черно и медно-зелено, бурлит: конец света. Мы засекаем красные и зеленые несветящие навигационные буи – слишком вдали, – отмечающие широкое устье ручья. Нам нипочем туда не успеть. Как пехотинец, выбирающийся из стрелковой ячейки посреди артобстрела, Фенн, пригнувшись, крадется вперед и становится у якоря. Сердца у нас знакомо уходят в пятки. Откуда у нас еще дизельное топливо?

Мы успеваем – едва-едва. В том ручье и бухте много воды, прямо до самого берега; как будто тяжелый наш тендер – «шеви» на стоянке, а Сьюзен – борзая парковщица-ветеранка, мы на полном газу проносимся мимо навигационных буев и в уютную Маколл сразу по левому борту, двигатель уже на реверсе, чтоб затормозить наше продвиженье вперед при влете туда. Бухта пуста; деревья на высоких обрывах свистят и машут, словно бы аплодируя мачистой езде Сьюзен (вот она с ревом гонит «Поки» к полной остановке, пока Фенн бросает якорь; вот она ловко сдает задним ходом на дректове, чтоб якорь зацепился), но в самом Маколле никакой воздух не движется. Раздается еще один сокрушительный удар грома; дождь нас хлещет градом толстых пуль. Фенн крепит уткой дректов на десяти фатомах; Сьюзен глушит двигатель; мы скатываемся под обвес и вниз, сердца колотятся, и тут лупит великий ветер. Тридцать секунд спустя, благодарно расцеловав Посейдона, в иллюминаторы каюты мы уже не видим ничего, кроме белого дождя и града.

Блин, ворчит Фенвик, сверяясь с ручным компасом-пеленгатором: мы с подветренной стороны. Ну что ж.

Так и есть: мы забыли сделать допуск на ветер, заливающий за вершины обрывов, словно прибойная волна, и сдувающий нас кормой к берегу, 180° на якоре. Йосту-Ван-Дейку и другим гаваням Виргинских островов следовало бы нас этому научить. Но Маколл – бухточка такая укромная, что пока ветер сверху достигает порывов пятьдесят с лишним и над топом нашей мачты несутся пыль, листва, веточки и небольшие сучья, а градины размером с бараний горох барабанят по нам от форштевня до кормы, самих нас едва качает.

Представленье длится сорок пять минут, все это время, утомленные телом и духом, но с невероятным облегченьем и уже без тревоги, мы обнимаемся на главном диванчике, вдыхаем озон и ощущаем, как пульсы у нас возвращаются к норме. Вергилий знал, а Фрейд подтвердил, что укромное убежище от бури возбуждает: женаты семь лет, но мы по-прежнему Дидона и Эней в своей пещере. Оревуар, нормальные пульсы.

В восемь, когда все снаружи и внутри вновь бездвижно, Фенвик произносит в идеальный пупок Сьюзен, что если это не спровоцировало Приступ, мы дома и на свободе.

Из-под его уха доносится клекот подразумеваемого согласья.

Воздух уже опять душен. Восток черен от бури, теперь пролетающей к океану через полуостров Делмарва; но Фенн, вернувшись в рулевую рубку, видит над нашими берегами зарево, должно быть, первоклассного заката. Дышать в бухте Маколл будет нечем, кричит он вниз. Выйдем в ручей?

Смуглые бедра еще раскрыты, а карие очи[82] закрыты, фуфайка у шеи, Сьюзен говорит с диванчика: Я намертво умоталась.

Я тоже.

Она садится, целиком стаскивает с себя фуфайку, швыряет ее туда же, где лежат ее трусики. Умеет Сью сидеть после секса по-турецки так, озадаченно поднимая волосы у себя на загривке, что Фенна это бередит так же глубоко, как в 1972-м, когда он такое впервые наблюдал на этом же диванчике. Она просит его поставить забортный трап. Плевать, что́ там в воде, кепон, какашки или нефть: ей хочется макнуться, перед тем как мы подумаем об ужине.

На взгляд Фенвика, чисто.

Ан рут через транец она целует его плешь, рот, бороду, грудь, руки, пальцы. Чем еще нужно заниматься на борту?

Ничем. Пока не встанем завтра к причальной стенке на Соломоне.

Вот она полуспустилась по трапу, наслаждаясь ощущеньем того, что ее выебли. Ты жалеешь, что мы нарушили наше правило островов? Мне только сейчас пришло в голову.

Не при таком ветре. Да и вообще то был принцип, а не правило.

Но ничего себе. Мы рвем удила, чтоб успеть на остров Соломона, а потом рвем удила, чтобы вместо него успеть сюда.

Это ничего. Не касайся дна и не выходи на берег – и будем считать, что принцип не нарушен.

Сьюзен опускает попу в воду, подмывается, затем роняет в воду остальную себя и лениво плещется вокруг. Фенн наблюдает, довольный.

Нырнешь?

Слишком устал. Позвонить Кармен?

Утром позвоним. Она не станет волноваться.

Что еще нужно сделать в этой главе, Сьюз?

Пардон?

В Части Два нашей истории.

А. Ну. Если это и правда Часть Два, сделать нужно еще многое.

Я слишком устал.

Даже если мы переступили черту и совершили почти-ночное морское путешествие, нам все еще предстоит сразиться в битве с братом или драконом и пережить средний раунд наших ордалий плюс управиться с громадным Плотом Памяти[83], где читатель узнает всю нашу прошлую историю вплоть до шторма, с которого мы начали.

Фенн раздумывает. Слишком, так его, устал. Нельзя ли разбить Часть Два на две части?

Плавая кверху животом, Сьюзен считает, что можно, хоть ей и приходит в голову, что если Часть Один – одна сцена, а Часть Два – две сцены, мы подписываемся под три сцены в Части Три.

Зевая, Фенвик предлагает нам пройти под этим мостом, как под тем у Соломона, когда мы до него доплывем. Сейчас он лишь за то, чтобы в этом дне поставить повествовательную точку. А за вторую часть Второй Части возьмемся маньяна.

Сьюзен только за. Но есть одна закавыка. Наш Большой Плот Памяти грозит быть очень большим, как ей кажется, – достойным целой сцены. Если попытаемся сопоставить каждый крупный раздел нашей истории с высадкой на остров (просто предложение) и с одним сном из этой якобы «классической» последовательности из пяти в снови́дении за одну типичную ночь (тоже всего лишь предложение, несмотря на то, что Фенн улюлюкает на такую онейрологию; от Доктора Сьюзен не укрылось, что последовательность эта отмечена полезным сходством с пятью действиями возрожденческой и неоклассической драмы, каковое различенье мы легко можем интегрировать в три действия позднейшей драмы, особенно если соблюдем последовательность одна-сцена, две-сцены, три-сцены и отнесемся либо к начальной сцене как к увертюре для снов или к завершающей сцене как к пробуждению от оных. Быть может, Большому Плоту Памяти следует совпасть с нашей остановкой на Уае с целью навестить родителей Фенна и/или на Гибсоне, дабы навестить Ма и Бабулю, – с визитами к нам в прошлое)…

Да ради всего святого, Сьюз.

Непоколебленная, она всплывает под ним кверху попой, после чего заявляет: Я тут пытаюсь отработать свое содержание на борту как простодушный ученый. Чтоб оттенять видавшего виды, грубого-и-решительного практичного героя, но еще и дополнять его и пособлять. Ты глянь, какая я пособля. Пособлямс, – она месит в воде ногами. Пульни в меня мылом, будь добр, Фензи?

Он приносит «Айвори» и передает ей. Свет быстро меркнет; сам Фенн уже клюет носом. Сьюзен вопрошает, мылясь, почему «Проктер-и-Гэмбл» не выпускают мыло для ныряльщиков голышом, которое не только не тонет, но еще и светится в темноте.

Фенвик зевает. У меня глаза закрываются. На еду сил никаких.

Так заваливайся спать. Поедим, когда проснемся.

Но Фенн медлит в глубоких раздумьях, а немного погодя сонно произносит: Предположим, вторую часть Части Два мы оставим для Большого Плота Памяти; значит ли это, что нам все равно предстоят Бой-с-Братом и Ордалии, прежде чем мы пойдем на боковую? Я этого больше не снесу.

Сью перекидывает брусок мыла через транец. Им место в этой части, но сегодня и правда, похоже, такой день, чтоб возвыситься над нашими принципами. Как бы там ни было, если мы ляжем спать, это вовсе не будет означать конец части первой в Части Два. Отдых можем поместить в звездочки. Или снова ненадолго передадим штурвал автору, а сами сменимся с вахты.

Подымайся сюда.

Она подымается, капая, удовлетворенная, и встает перед мужем, чтоб вытер. Ты изобретательна, проницательна и мудра, сообщает Фенн ее бедру, а также образованна, сексапильна, изысканна, жилиста, нравственно ревностна и на три четверти еврейка, а такого преимущества не было даже у Шахерезады.

Еще хорошая стряпуха, подсказывает ему Сьюзен, довольная, и поднимает руки.

Взрывпакет, а не стряпуха. Повернись кругом.

Еще, будучи изысканна, я не брезглива, как маленькая девочка. Не бледнею и не робею от вида змей, мышей, тараканов, крови, швов на теле, давленых зверюшек.

Это потому что ты врач манке́. Обернись.

Умею читать гидрографические карты, правильно складывать дорожные, успешно торговаться с купцами в странах, где существует обычай торговаться. По-быстрому нахватываю языки. Могу с относительной легкостью разобраться в системе общественного транспорта любого крупного европейского города, что приводит к экономии на такси. Меня не устрашают таможенники, бюрократы, работники авиалиний.

Все правда – и не только это. Кругом.

Способна на сносную имитацию – для белой девушки из среднего класса, на три четверти еврейки – Помола Зерна[84].

Чтоб мне провалиться, сносную, соглашается Фенвик. Старое доброе зерно ты мелешь так же, как я пичкаю им того гуся.

Шахерезада была дочерью великого визиря, размышляет Сьюзен. Потому-то и пробилась к султану.

Фенн вытирает ей бедра и икры. Вот уж незачем тебе быть дочерью Хенри Киссинджера, а не Джека Секлера. Наше дело – вымысел, а не ложь[85].

Она целует ему спину и плечи. Мне просто интересно, не стала б наша история лучше, окажись твоей советницей, музой и пособницей дочь Юдоры Уэлти или Флэннери О'Коннор.

Ну и мысль. Мы теперь под палубой и улеглись на наши раздельные койки. Ты потомица Э. А. По через Джека и Кармен Б. Секлер, объявляет Фенвик. Достаточно породиста.

Мы это уже объяснили? Эту катавасию с По-Ки?

Чтоб мне провалиться, если я помню. Если нет, засунем в сноску, когда потом всё тут изловчим. Или сделаем репризой в Плоте Памяти. У тебя месячные начались?

Нет. Но я на грани, что б там ни говорил судовой журнал. Еще одно яйцо по трубам.

Хм.

Лучше ковать железо, пока горячо.

Слишком устал. Может, раза и недостаточно, но дважды – уже перебор.

Несколько секунд все тихо; но, даже ловя и скользя на доске вниз по следующей волне сна, Фенвик чует, как фантазия его подруги все еще бодра.

Соломон. Удастся ли вправить Соломоново решение? Храм Соломона? Копи царя Соломона?

* * * * *

Пусть каждая звездочка представляет собой одну ночь, начиная с той воскресной первого июня: мы тем самым символически изображаем период и менструации Сьюзен – каковая, сообщает она судовому журналу, начинается на полчаса позже, словно бы вызванная ее предшествовавшим помолом зерна, и прекращается в следующий четверг, – и остановки «Поки» на острове Соломона, куда мы выдвигаемся наутро и откуда в тот же самый четверг отплываем и движемся вверх и через Чесапик к о. Уай.

Отворотивши взор ради этого эпизода от непрерывных ордалий большей части человеческого населенья Земли, какая и в 1980 году еще ложится в постель голодной, когда есть куда ложиться, а если потом просыпается, то просыпается еще голодней, слабее, на пять дней дальше уязвленной телом и умом. И забывая, если можем, сходным же манером продолжающуюся ордалию нашей естественной окружающей среды, что осквернена от реки Джеймз до озера Байкал нашим дреком и медленно готовится – без единого душевного движенья или идеологии – взыскать с нас воздаяние. И, отставив в сторону любые ордалии, какие мог бы претерпеть в те пять дней исчезнувший брат Манфред, если, как до сих пор иногда воображает Кармен Б. Секлер, не умер от собственной либо чьей-нибудь руки, а спрятан на конспиративной квартире, быть может, в Москве или Сибири, быть может, всего лишь в нескольких сотнях ярдов от слипа «Поки» в гавани Соломона. И, обходя вниманием, ибо невыразимо, если, увы, не непредставимо, какие ордалии мог пережить или не пережить молодой Гас Секлер-Тёрнер, сын Манфреда, полубрат Сьюзен, где-то в Чили от рук мучителей, расположенных к ремеслу своему натурой, но натренированных в нем в Бразилии и близлежащей приятной Вирджинии, либо же ин ситу специалистами, оттуда отправленными: офицерами и консультантами полу-на-пенсии, чьи яхты покачиваются на соседних швартовках, как раньше покачивался «Варкал» Пейсли. Что есть у нас в смысле Ордалий, дабы удовлетворить Сьюзенову шаблону для нашей истории?

Факт в том, что среди тех звездочек у нас не одна ордалия на штуку, а две, об одной из коих каждый из нас исправно рапортует супругу, а об одной – пока еще нет.

После долгого и крепкого сна мы просыпаемся в потном, облачном понедельнике, благодарим укромный Маколл за укрытие нас, разговляемся и отплываем на небольшом зюйд-весте обратно к Соломону, цокая языками на грохот вооруженных сил. В гавани арендуем переходящий слип, подумываем о номере в мотеле и решаем, что для сна сгодится и «Поки»: в марине есть душевые и прачечные мощности. Фенвик отправляет почтой записку на «Ферму Ки» на другой стороне Залива – Шефу и Вирджи, кому не нравится телефон: Мы в целости и сохранности вернулись домой из морей; до конца недели подойдем к вашему причалу. Телефонирует сыну и снохе в Бостон – убедиться, как у них протекает беременность. Никого нет дома. Ревниво предполагает, что они там стакнулись с Мэрилин Марш и вместе покупают детские шмотки. Сьюзен его корит: если б ей свезло быть подлинной бабушкой-на-стапелях, она бы, к черту, еще как стакнулась эт сетера. Глаза у нее затуманиваются. Она идет за «Мидолом».

Вот телефон освободился, чтобы она смогла позвонить Бабуле! Из Пайксвилла по проводу слабо доносится: Алло? с акцентом – акцент этот Сьюзен, пока не стала старше, считала не идишем, а бабушкиным. Привет, Баб! поет она в ответ в десятитысячный раз за тридцать пять лет их особого любовного романа: Мы дома!

И теперь, когда об этом сказано Бабуле, сказано и нам.

Хава Московиц Секлер произносит: Слава Боху. Как Фенн? У Бабули семь лет назад случился с этим браком недобрый час: ее самоцветик, ее черноглазка Сьюзен, ее мамулечка[86] выходит за гойского разведенца, кому за сорок! Может, и детей у нее даже никогда не будет! Но наша любовь вскоре это уладила.

Он прекрасно, Баб.

Слава Боху. Приводи. Как йиво родители?

Теперь Сьюзен смеется. Они прекрасно, Баб, наверное; мы с ними еще не разговаривали. Баб, мы только что с яхты! Плавали в океане день и ночь, целую неделю. Мы только что сошли на берег. Понимаешь, о чем я, Баб? Сьюзен чувствует – через медные провода и микроволновые реле, – что́ бабушка ее постигает, а что́ выше ее понимания; никакой это не телефонный звонок, это становится уроком любви. Помнишь, как оно, Баб, когда тебе было семнадцать и ты переплыла океан из России, как судно не вставало на якорь каждую ночь, а все плыло и плыло, пока не приплыло в Филадельфию?

Ты в Филадельфии?

Нет-нет, Баб. Мы в Чесапикском заливе. Около Вашингтона. Скоро будем в Балтиморе.

Плишу! Как Оррин и Джули?

Ба-аб! Слушай, Баб. Ты слушаешь?

Слышу-слышу. Вы плавыли.

Учителка до мозга костей, Сьюзен не уймется, покуда ее 85-летняя бабушка, пережившая погром и потогонку, кому едва удается представить, что такое прогулочная парусная яхта, не овладеет разницей между океанским переходом и перескоком от одной ночевки на якорной стоянке до другой. Выучив этот веселый урок, Бабуля получает разрешение обращаться с предлогами как бох на душу положит: Тока я один раз уж переехала Атлантику, а теперь кабутто еще раз переехала.

И спросить: Как Мириам? Вы поховорили?

Бабуля! Ты сама как?

Спроси у мамули своей, блахослови ее Бох; она тебе лучче расскажет.

Звоним Кармен Б. Секлер. Сьюзен первая: Привет, Ма! и Фенвик, стоя у платного телефона на причале марины, среди лязга фалов в лесу вытянутого алюминия, слышит хриплый голос своей замечательной тещи: Хвала Христу, вот они, Морские Черти. Вы где это, к дьяволу? Мы устанавливаем наше местоположение и подтверждаем то, что Кармен Б. Секлер и так приняла как должное: что вчера с той погодой нам было слишком некогда, и потому мы не позвонили, как обещали. Хаве Секлер, слышим мы теперь, пока мы были в море, сделали еще одну операцию по установке кардиостимулятора, уже третью. Приборчик не желает держаться за ее дряхлеющую мускулатуру: он соскальзывает, он воспаляет, ей от него больно. Без него она умрет; с ним она слаба и ей плохо – слаба настолько, что может только слушать и кивать по телефону. Впереди вполне возможна еще одна операция, а Бабуля чересчур устала от боли и слабости. Мириам глушит больше наркоты, чем следует (Ну это же так, подтверждает сестра через всю какую-то комнату), а в остальном у нее порядок, по меркам Мириам. Ее старшенький Си потенциально хлопотен, а вот Эдгар Аллан Хо – милый малыш. Его отец пристрастился «жить намеками» (т. е., как мы узнаем впоследствии, стал платным полицейским осведомителем по торговле наркотиками в Феллз-Пойнте, это слишком опасная работа, чтобы растолковывать ее по телефону), но, поскольку Кармен договорилась насчет занятий по кунг-фу для Мириам, он, когда ссорятся, ее больше хотя бы не бьет. Нас ждет тонна скопившейся почты. Дело процветает. Кармен заполучила франшизу открыть дочерний ресторан в «Гавани», это шикарный новый комплекс во Внутренней гавани Балтимора, он пока не достроен, и она либо обанкротится, либо превратится в очень зажиточную женщину. Уж что-что, а сикось-накось усилила ее предпринимательскую сметку; кроме того, она сверяется с колодой Таро. Без Фреда[87], однако, ей такое наскучивает. О нем ни слуху ни духу, о Мандангасе тоже, но у нее козырь-другой еще в рукаве припрятан, нетелефонный разговор. Когда она нас увидит?

Сьюзен предлагает среду: нам нужны два дня на Соломоне для восстановления судна и экипажа. Кармен не сможет – в среду слушания по лицензии на спиртное, – но Мириам подъедет; Кармен с нею отправит почту первого класса, а остальное придержит, пока они не доберутся до Балтимора. Ты еще не беременна? желает она знать о Сьюзен.

Ма! Сью растягивает это на три слога протеста: Ма-э-а!

Хмык Кармен Б. Секлер – как рык. Тридцать пять – еще не поздно. Зачем еще яхта нужна? Вот тебе Мим.

Сьюзен подтверждает визит сестры в среду, два с половиной часа езды из Балтимора, и разговаривает еще двадцать минут. Затем звонком в Бетезду Фенвик обустраивает среду себе. Чопорный, но не нерадушный голос объявляет, что на связи Дугалд Тейлор.

И Фенвик Тёрнер, Дуг. Моряк из морей воротился домой[88].

Фенвик. Ты, что ли, в городе. Восклицания и вопросы Дугалда Тейлора как таковые модулируются редко.

На острове Соломона. Пробудем тут до среды.

Ты меня в самый раз поймал, Фенвик. Отправляюсь путешествовать. В О. К., похоже, как раз идет автобус с Авиабазы.

Фенн ловит себя на том, что отзвуком возвращает декларативный вопрос: Значит, нам следует поговорить.

Следует.

В среду днем нормально, Дуг? Выставлю тебе обед.

В среду отлично. В пятницу уезжаю в Перт.

А.

Я тебе выставлю, говорит Дугалд Тейлор. «Космос». В полдень. Бери с собой Сьюзен.

Думаю, не стоит, Дуг.

Тоже верно. Значит, в полдень; «Космос».

Это друг и бывший старший сослуживец Фенвика по управленческим дням, ныне занятой пенсионер. Похоже, ему, сообщает Фенвик Сьюзен, как и Кармен Б. Секлер, есть что сказать, но не по телефону. Фенн предполагает, что в среду поедет в город. Сьюзен тихонечко его обнимает: ободрение. Ей обходительный Дугалд Тейлор нравится. Про Перт Фенвик не упоминает.

Мы прогуливаемся по деревне Соломонз, возбужденные тем, что вновь на берегу, и начинаем закупать судовые припасы и провиант хозяйственными сумками, включая два новых кепаря для Фенвика на замену этому платку, пока не вернется его бойна. Свежих продуктов на неделю, легкий запасец консервированных: хватит дотянуть до Уая и Гибсона и тех решений, какие уже мы не сможем откладывать после них. Теперь пора приводить судно в порядок, как на флоте, от киля до клотика: заправлять топливом и водой, ремонтировать.

В первом же магазине морского снабжения, что попадается нам, покупаем карту 12221 и изучаем ее. Мост-тоннель между мысами Хенри и Чарлз вот. Вот развилка «У» – красные конические буи и черные тупоконечные, где Чесапикский фарватер делится (уходя вверх) на входной фарватер реки Йорк и фарватер отмели Йорк, там-то Сьюзен не туда и свернула. Вот маяк отмели Йорк: Всп 6 сек 37 футов 8 м. Вот сама Йорк, в устье которой мы отыскиваем остров Аллен, остров Хряк, гроздь островов Гудвин, еще один остров Гвинейских болот.

Никакого Ки.

Не веря своим глазам, мы спрашиваем продавца, управляющего, а потом и дежурного в марине и соседскую яхтенную публику. Про остров Ки в Чесапикском заливе неизвестно никому. Кто-то разумно предполагает, что таково может быть название у местных какого-нибудь мелкого островка в грозди Гудвина или Гвинеи: но ни у одного там нет таких очертаний, высоты и глубины вод, не говоря уже о крупном волноломе с его проблесковым сигнальным огнем, уж такое-то наверняка на карте быть должно.

Трудясь над «Поки» весь тот душный день и день следующий, озадаченно посмеиваясь вместе с остальными над этой загадкой, мы ловим себя на том, что не упоминаем ружейные выстрелы и прочие волненья; все это слишком уж отдает грошовой готикой с голливудской привязкой. «Баратарианец», поди ж ты! Какой-нибудь Лафитт последних дней, предполагаем мы, в марихуанной торговле, натягивает нос Береговой охране, поди-ка, дескать, заподозри волка в волчьей шкуре.

Мы принимаем души; шампунимся и отстирываемся; едим в местных ресторанах; сидим в барах и впервые за полгода с лишним смотрим телевизор. Сьюзен подстригает мужу волосы; самой ей придется подождать до Балтимора. К вечеру вторника судно у нас как новенькое: все системы работают нормально, все баки под горлышко, все кладовые забиты, весь такелаж натянут, а оборудование отремонтировано, одежда и белье свежие. К ужину спереди задувает сильно и прохладно, а с ветром приносит и новое серьезное штормовое предупреждение, которое быстро разгоняется до высокой вероятности торнадо между шестью и восемью. Мы ужинаем в ресторанчике марины, откуда можем приглядывать разом и за нашим судном, и за приближающимся ненастьем, и за нашим собратом-моряком Уолтером Кронкайтом[89] в вечерних новостях. Никакого торнадо не прилетает: всего лишь чесапикский летний шквал, как в воскресенье вечером, жуткий на пятнадцать минут, а потом всё. За ним надвигается антициклон, расчищая небо, высушивая воздух; хорошо спать в такую ночь.

А в такой день, как среда, – идти под парусом. Мы против персонификации нашего судна; но «Поки» дергает за швартовы в слипе на искрящемся утреннем бризе, вест-норд-весте с отстиранного неба при пятнадцати с гаком. Ну и денек для Фенна втискиваться в одежду, годную для клуба «Космос», а Сьюзен – готовиться к гостям! Нам лучше бы плыть к Уаю и Гибсону. К Новой Шотландии! К Португалии!

Целуемся на прощанье. Сью не отпускает: ей неприятно, что мы вынуждены расстаться, пусть даже всего на день. Непривычный при галстуке и в гарусе, Фенн целует ее снова и спрашивает, как там ее спазмы. Пропали, отвечает она; к завтрему снова будем в деле. Она улыбается. Я б уже поплыла.

Поцелуй за меня Мими. Попробую успеть вернуться до ее отъезда.

Будь осторожнее, молит его Сьюзен. Поцелуй за меня Дугалда. Хотелось бы мне… кой-чего.

Мне тоже. Держи за меня кулак. Пора бежать. А то на автобус опоздаю.

Сьюзен подержит. Напоминает Фенну, чтобы снял махровую панамку (ничего лучше в спешке они не нашли), перед тем как явиться в клуб «Космос». Младенцы, напоминает себе она, обычно еще до года запоминают, что родитель, исчезающий из виду, вернется – почти наверняка. Но с марта прошлого года не бывало такого, чтоб она видела, как уходит ее муж, и при этом бы не боялась, что в следующий раз увидит его в отделении неотложной помощи или в морге, а то и вообще он не исчезнет совсем, как его близнец, как Гас, как капитан Шадрин, забыть которого ей никак не удается. Она берется хлопотать насчет обеденного салата с крабом и авокадо, чтобы подать его на столы для пикника у причала. Или, может, Мимс с мальчиками понравится дневная прогулка под парусом. Но Мириам ни воздержится от курения на борту, ни станет следить за тем, куда стряхивает пепел: свидетельства ее разгильдяйства – две дырочки, прожженные в шкотовом углу штормового стакселя. Мало того, дело ей лишь до людей и ее преимущественно словесных с ними взаимодействий; к красоте, скажем, ручья Св. Леонарда и усладам плавания под парусом она останется безразлична. Но все же там мальчики, хоть Эдгар и еще мал, а Си вял. В общем, Сьюзен посмотрит. Она уже соскучилась по Фенну.

ОРДАЛИИ ФЕНВИКА

Он успевает на автобус – странное это ощущение, вновь оказаться в глубине суши, на колесах, откуда не видно воду! – засовывает панамку во внутренний нагрудный карман, напяливает очки и готов к шестидесятимильной поездке с записной книжкой и ручкой. Читатель уже видел, что Фенвик Скотт Ки Тёрнер – мужчина ни книжный, ни неотесанный. По мнению Сьюзен, однако, – а она женщина профессионально книжная – он думает об этом методе выражения разумно, иногда оригинально, его не стесняют идеология, привычные предубеждения или чрезмерная изощренность. Между Соломоном и Холливудом (Мэриленд), к примеру, он пишет в книжку заметку о Задаче Буквально Чудесного в нашей истории, каковую задачу намеревается обсудить со Сьюзен в следующий раз, когда пойдем под парусом. Как многие его заметки, эта принимает вид воображаемого диалога с супругой; тема ее —

БУКВАЛЬНО ЧУДЕСНОЕ.

Фенвик: Мы с тобою сходимся на том, что истории, в которой нет ничего фантастического, не хватает чего-то существенного. Но как удастся нам воткнуть фантастику посреди Чесапикского залива в мае и июне 1980 года? Скопы, здоровенные, как птицы Рух? Гигантские голубые крабы? Морские змеи? К «Чесси», иногда наблюдаемому чудовищу нижней части Залива, мы остаемся настроенными скептически, не так ли?

Сьюзен: Остаемся. Не нанесенные на карту острова в знакомых водах? Но ты прав. Таинственное – это одно; случай Пейсли таинствен; остров Ки таинствен. Невероятное – совсем другое: Манфред, изобразивший Джона Артура Пейсли вслед за самим Пейсли, до чертиков невероятен. Но нам-то здесь подавай Поистине Ирреального; Буквально Чудесного.

Ф: А мы разве не можем просто взять да сделать так? Прогнуть под себя?

С: Это твой ответ вообще на всё.

Ф: Эй, смотри: вон чудище морское.

С: Ничего там нет.

Ф: Хм. Предположим, мы с тобой отвечали бы такой же недоверчивостью, как читатель. Это б нам тыл не прикрыло? Покажи мне чудище морское – и сама убедишься, до чего я недоверчив! Однако мы не сумеем этого отрицать, пусть даже не сможем это объяснить. Реальность нереального будет неопровержима. Мы дома и на свободе.

С: Ничего не выйдет. Можно ввести сказочных чудищ морских или говорящих сперматозоидов и яйцеклеток; можно ввести Фенвика и Сьюзен. Но смешать то и другое нельзя. То, другое, третье и четвертое.

Ф: Шахерезаде можно было б. Шекспиру тоже. Можно все, что по силам, Сьюз. А то, что нам не по силам как Фенну и Сьюзен, под силу как Автору. Я думаю о тех снах, когда понимаешь, что видишь сон: где они располагаются в той пятисонной последовательности? Ты во сне и вне его одновременно. Иногда можно самому себя разбудить. Иногда кажется, будто разбудил, а на самом деле ты просто в другом кадре сна. Иногда чистым усилием воли удается поменять сцену или курс действия. Иногда вроде думаешь, что поменяла, а та штука, от которой бежишь, все равно за тобой гонится, возможно, лишь в новом облике, чтобы попасть в новый кадр. В некоторых снах мне удается даже пробовать онтологическую воду: я зову тебя изнутри сна. Сьюзен! А выходит: Ооо! Унг!

С: И я бужу тебя поцелуем. Но будем честны: никто из нас лично не испытывал ни единого буквально сверхъестественного, жуткого мгновенья или события за все наши жизни. Экстазное – еще бы. Похожее на жуть – еще б. Но буквально чудесного – нет.

Ф: Однако я не потерплю, чтоб наша история оказалась беспримесным реализмом. Действительность чудесна; действительность ужасна; действительность есть то, что есть. А вот реализм – сраная скукотища.

С: Ладно. Но до оккультизма или мутной неоготики мы не опустимся.

Ф: Разумеется, нет.

С: Перед нами задача.

Ф: Угу. У Одиссея волшебство. У Шахерезады волшебство. У Данте чудеса. А что у нас?

С: Ну – у Дона К. были только его галлюцинации да то необъяснимое дело с пещерой Монтесинос[90]. У Гека Финна были только его суеверия.

Ф: Буквально чудесное – вот что нам нужно, со здоровой дозой реализма для балласта. Но у мира сейчас пробил такой час, что, наверное, нам придется брать то чудесное, с каким сумеем справиться.

С: Никаких компромиссов, Фенн.

Ф: По мне, так в этом деле сплошные компромиссы.

С: Реализм – балласт. Мне это нравится.

Ф: Спасибо. Реализм – твой киль и балласт твоего ибицкого Корабля Истории, а хороший сюжет – твоя мачта и паруса. А ветер у тебя – волшебство, Сьюз. Твое буквально чудесное – вот что твой ветер, к ибицкой матери.

С: Вот теперь меня зацепило. В нашей истории я хочу поговорить с Эдгаром По! Хочу, чтобы вернулись Гас и Манфред, а у Мим чтобы все было в порядке. Главным же образом я хочу, чтоб мы любили друг дружку вечно и никогда не ссорились или не старели и не умирали. Я хочу быть матерью, не рожаючи детей. Нет: я хочу, чтобы дети у меня были раньше; чтобы раньше я была матерью. Нет: я хочу быть бабушкой, но без всяких там детей. Детей я испорчу, хуже Мимс. Но они должны быть нашими внуками, а не только твоими. Как меня вообще снесло на эту тему?

Ф: Нам бы лучше с матерью твоей посоветоваться. Волшебство – это по части Кармен Б. Секлер. Поговорим об этом, когда вновь поднимем паруса.

С: Я не хочу об этом разговаривать.

Ф: Я о задаче буквально чудесного.

С: Я о ней же.

Сделав эту заметку, Фенн замечает, что его заметки к этой истории, которой преимущественно и посвящена эта книжка для заметок, почти все имеют отношение либо к таким общим соображениям, как предшествующие, либо к фрагментам повествования, которые нужно вставить (напр., История Конспиративного Адреса на Чоптанке: 2-я потеря бойны), либо к образам (напр., «У» – это развилка или слияние? Чесапикский фарватер разделяется ли на входной фарватер реки Йорк и фарватер отмели Йорк или же это они сливаются в Чесапикский фарватер? Один входной, другой выходной; или же – в приливных водах – один для подъемов воды, другой на отлив. Анализ против синтеза; «мужское» против «женского». Сперматозоиды гребут вверх; яйцеклетки сплавляются вниз. Обсудить с С. в следующий раз, когда поплывем). Почти ни одна, отмечает он, не относится к описанию: ни фрагментов живописных подробностей, ни лиц, жестов, переданных ощущений. Он делает об этом факте заметку: должно быть, тут у него слабая масть как у начинающего сочинителя. И впрямь, когда где-то на Мэрилендской—5 автобус быстро один за другим обгоняют два «порше» – первый цвета пахты, а второй цвета провяленного табака, – Фенн не может вызвать в памяти прилагательных получше, нежели желтовато-белый и бурый, хотя трассе в тот миг случилось отделять табачную ферму от молочной. Быть может, замечает он у себя в книжке для заметок, писателю с подобными недостатками и сильными сторонами («У» – заметку он считает небезынтересной) лучше удастся передать нашу историю пьесой, нежели рассказывать романом. Д. со С. н. п. н. и.

Автобус останавливается на Союзном вокзале, где Фенн выходит. Сейчас всего одиннадцать и погожий ясный предполдень, в самый раз прогуляться. Фенн направляется по Делавэр-авеню к Конституции, душа у него мечется – как всегда при виде Капитолия, этой твердыни слишком уж знакомой, словно лицо родителя, чтоб быть хоть пригожим, хоть наоборот, – между патриотизмом и смятеньем. Нечто прочитанное им недавно в море вместе с нынешней швартовкой «Поки» напоминает ему о том лете 166 лет назад, когда Британский флот проплыл вверх по Патаксенту от острова Соломона к Бенедикту, выгрузил армию, обратил в бегство запаниковавших защитников (среди них тезку Фенвика по среднему имени) и сжег новую столицу и дом президента. Фрэнсис Скотт Ки, прочел Фенн, до той поры мало интересовался своею страной, которую считал вульгарной демократией; но зрелище ее символического разрушенья, за каким в Балтиморе вскоре последовало символическое воскрешенье[91], заставило его мыслить и чувствовать по-новому. Душа самого Фенна, как всегда, воспаряет при виде Верховного суда и Библиотеки Конгресса налево от него, музейного комплекса вдоль Эспланады, мемориалов Вашингтона, Джефферсона и Линкольна чуть дальше (хотя лично его любимый президент – малютка Джейми Мэдисон); она ёкает – не по эстетическим причинам – при виде почти всех остальных федеральных зданий в поле зрения и положительно уходит в пятки при мысли о тех плохо прикованных драконах за рекой, в Арлингтоне и Лэнгли: при мысли о Пентагоне и его собственном бывшем нанимателе[92].

Он сходит с Эспланады, идет по Пенсильвания-авеню и по 11-й улице сворачивает к универсальному магазину «Вудуорд-и-Лотроп» – поискать что-нибудь для Сьюзен. Все заканчивается тем, что он берет себе: «Англобаск», сделан в Англии, но сойдет и такой. Если верить переписи населения 1980 года, район метрополии Вашингтона, О. К., населяет более двух миллионов человек; в средний день посещает его свыше пятидесяти тысяч туристов. У стойки беретов «Вудуорда-и-Лотропа» – два других покупателя; один, дама, удаляется, когда подходит Фенн; другой, господин, приближается, едва Фенн собрался уходить. Отнюдь не математик, Фенн тем не менее рассчитывает, как только отыскивает альманах, что, если даже не учитывать биологический пол, вероятность того, что один из них не окажется Дугалдом Тейлором, как минимум равняется 1 025 000 к 1. Однако господин-прибывший-когда-Фенн-уходит – его давний друг и наставник, пришедший купить себе шляпу к грядущему своему путешествию в Австралию.

Опишем Дуга Тейлора: плешивый и седой, как Фенн, но безбородый, гладкий, на десять лет старше, неспортивный, скорее пухлый, нежели дородный. Из древнего мэрилендского семейства с шотландскими корнями – это описание? – почти каждый мужчина которого с 1830 года обучался в Принстоне и осваивал право в Вирджинии, хотя менее половины их занимались этой профессией более чем кратко. По большей части карьерные госслужащие: поверенные в делах, заместители генеральных прокуроров, замминистра того и сего. Любому Тейлору, объяснил некогда Дугалд Фенвику, отклонив президентский запрос[93], чтобы он сменил Ричарда Хелмза на посту директора ЦРУ, может хотеться быть концертмейстером, но не по нутру ему дирижировать. Это описание? Лукавый, тучный, учтивый, безупречный, неженатый, с тонкой нервной организацией…

Дуг. Фенн. Мужчины обнимаются. Сьюзен сообщает мне, сообщает Фенвик Дугалду, что с невероятного совпадения может начаться история, поскольку жизнь, по сути, состоит из случайных вопиющих невероятностей. Но привлечь такую специально, чтобы раскрутить сюжет, – это призвать бога на тросах. Должно быть, мы с тобой вместе начинаем новую историю.

Дугалд отвечает тут же: Или же нашим миром управляет бог на тросах. Где моя Сьюзен.

Она тебя целует с острова Соломона. Ты нынче носишь бойны?

Только в Аутбэке, тихонько отвечает Дуг.

Вот как: Перт. Все дороги ведут в Перт.

Какие-то намеренно, какие-то случайно.

Наши – через «Космос». С большой буквы сегодня у нас совпадения, Дугалд.

Дуг покупает темно-синий берет и говорит: Как и у космоса с маленькой. Не спеши хаять совпадение. Он сверяется с карманными часами. Двинем-ка: большой К не станет долго держать за нами столик. Они двигают – на запад по Джи до Лафайетт-сквер и Белого дома, затем садятся в такси вверх по Коннектикут до Дюпон-сёркл, потом вновь прогуливаются два квартала по Массачусетс до клуба «Космос». Ты знал, к примеру, раз уж речь зашла о совпадениях, продолжает Дугалд, что фамилия одного из наших старших контрразведчиков в западной Европе – Голдфингер. То есть это его настоящая фамилия. Тебе известно, что у Артура Бремера есть сестра, которая однажды работала в том же заведении, что и Сирхан Сирхан. Можешь вообразить, как ФБР вздрогнуло и присмотрелось, наткнувшись на этот факт. Но, очевидно, это чистейшее совпадение.

Мудр тот человек, признает Фенн, кто отличает Вудуорда и Лотропа от Вудуорда и Бернстина[94].

Столик Дугу «Космос» придержал. За холодным огуречным супом и сансерским каждый интересуется состоянием сердца у другого: общего у Тейлора с Тёрнером – один серьезный сердечный приступ, но, в отличие от своего протеже, курить он не бросил. У обоих все хорошо. Сегодня в «Клубе Космос» день органов: розовый Дугалд заказывает себе мозги, смуглый Фенвик – «сладкое мясо». Они прихлебывают резкое сансерское. В ответ на следующий запрос друга Фенн кратко описывает наш творческий отпуск в плавании и ловит себя на том – а это в обществе Дугалда нехарактерно, – что скупо воспевает (такое возможно) Карибье.

Сьюзен научила тебя быть менее невозмутимым, одобрительно замечает Дуг. Поздравляю.

Вполне допустимо для нас, бывших сотрудников. Здрасьте: вон Марк Хенри.

Фенн улыбается и машет через весь «Космос» востролицему очкастому парняге, смахивающему на писаря, в летней гарусной тройке, их взаимному бывшему коллеге по Отделению 5 (Южный Конус) Отдела Западного Полушария в Лэнгли. Субъект этот, только входя с дипломатом в руке, отвечает едва ли не балетным выражением изумления и презренья, за чем следует укоризненный яростный взгляд на Дугалда Тейлора, после чего он разглаживает себе лицо и шествует в другой зал.

Батюшки, говорит Фенвик, ему самому лицо жжет: я знал, куда дует ветер, но и представить себе не мог, что он окажется Десятибалльным.

Дугалд ровно произносит: Ты же знаешь Маркуса. В душе он все еще УСС[95], сигает на парашюте в оккупированную Францию.

С тобой, Дуг. Меня удивляет, что тебя увидят со мной. Особенно здесь.

Тогда постыдился бы, мягко отвечает Дугалд. Укор служит двойную службу – и за то, что Фенвик опубликовал «КУДОВ», и за то, что вообразил, будто друг Дуг за это станет его чураться, сколько б ни осуждал саму публикацию. Любой Тейлор может одобрять любую внутреннюю критику – один из предков Дугалда легендарен своею, касавшейся коррупции в Управлении почт США при Маккинли, и, говорят, она вынудила Теодора Рузвельта назначить Чарлза Джозефа Бонапарта произвести в этом бюро уборку. Но такое не «выносят на публику».

Не так, стоит на своем Фенн, – сейчас говоря это самому себе, но в прошлом не раз говорил так и Дугалду. На публику попросту не выносят с ходу. Сам же знаешь, как поживали мои внутренние рапорты! Тебе известно, как Компания разве что настоящих грязных трюков не пробовала, лишь бы не дать Марчетти, Эйджи, Кермиту Рузвельту[96] и мне «вынести на публику».

Из-за моей книги никого не убили, произносит он вслух. Если она подпортила несколько карьер и отменила несколько операций – тем лучше.

Дугалд отвечает: Еще раз прими мои комплименты твоей прозе. Ты действительно хорошо пишешь. Как движется роман.

Увертки Фенн не потерпит. Это не одно и то же. Мы можем здесь поговорить, Дуг?

Его друг улыбается. Потому-то я и предложил «Космос». Самое безопасное место в городе за исключением шифровальной комнаты посольства – после того, как подадут антре.

Так и есть. Старые друзья подумывают о молодом божоле; но сансерское выпито лишь наполовину и вполне сгодится. Дугалд Тейлор говорит теперь развернуто, спокойно, нависая над своими мозгами и спаржей. Нет сомнения, что книга Фенна и ее предшественницы, вместе с широкой общественностью и откликом Конгресса на наши вьетнамские и чилийские авантюры и уотергейтское фиаско, внесла свою лепту в снижение боевого духа Управления[97] и сдерживание его негласных операций в середине и второй половине 1970-х. Участились отставки и ранние выходы на пенсию, включая собственную Дугалда; вербовка компетентных стажеров – в нынешние дни это работа Маркуса Хенри – становилась все сложнее, несмотря на скверный национальный рынок труда для выпускников колледжей, особенно в области гуманитарных наук. Католические университеты получше, вроде Нотр-Дама и Фордэма, которые давно уж заместили собой Лигу плюща как первостепенную вербовочную площадку и к которым к середине 1960-х добавились университеты штатов получше, сами уступали, фот де мьё, все больше и больше «трамвайно-католическим» колледжам – вашим местным Лойолам и Канисиусам; дочерним кампусам в комплексах штатов – Огонцу, Нью-Палцу, Ипсиланти; и даже общинным колледжам – Кэтонсвиллу, Хэррисбёргскому районному, Уэст-Либерти, где среди детишек синих воротничков с беловоротничковыми устремленьями по-прежнему силен патриотизм. Однако экономическая инфляция, нефтяная напряженка, сход на нет советско-американской разрядки, удобный жупел Аятоллы Хомейни, затянувшееся удержание американских заложников в Иране и новое – «пост-вьетнамское» – поколение студентов действенно обратили эту тенденцию вспять как в студгородках, так и в Конгрессе. Ему, Дугалду, излишне говорить Фенвику, что все недопеченные романисты в стране да и немало полностью пропеченных сочиняют шпионские романы, например, и многие из них, подобно недавнему урожаю ай-яй-яй-разоблачений Управления, едва скрывают свою очарованность и зависть за рефлекторным морализаторством насчет нашего хулиганства. Фенново сочинение не окажется, хотелось бы Дугу верить, очередным романом про ЦРУ.

Решительно нет, заверяет его Фенвик. Это почти единственное, что можно о нем сказать наверняка. Но он не может обещать, что субъекты, подобные некоторым бывшим коллегам, не проплывут в случайном дрейфе по волнам повествовательного прилива.

Дугалд поднимает бокал за эту метафору и продолжает: короче говоря, ребята из Лэнгли, а также все больше девчат: это новая важная сфера вербовки, как Фенн, вероятно, слыхал, вновь процветают и готовятся к новым негласным операциям в 1980-е, кто б ни выиграл выборы в ноябре. Дугалд понимает так, что и ЦРУ, и Пентагон вновь оживляют исследования химико-биологического оружия, пребывавшие едва ль не в спячке с конца 1960-х, – пользуясь тем, что Советы недавно применили такое оружие в Афганистане, а также из-за их случайной вспышки сибирской язвы в Свердловске в 1979 году, при которой погибло более тысячи человек, а вспышка та, по его личному разумению, скорее не авария при производстве бактериологического оружия, а отказ их утлой системы здравоохранения. Нас в особенности радуют (местоимением Дугалд пользуется с невозмутимой иронией) новые разработки в области молекулярной биологии; насколько он понимает, мы либо косвенно финансируем несколько проектов по склейке генов, либо изучаем их возможности с целью разработки вирусов, от которых не существует антител или же только мы располагаем противоядиями, – но за это поручиться он лично не может. Болезнь легионеров, по информации лучшего друга Фенна, не была каким-то нашим экспериментом, что бы там ни заявляли Советы. Надо сказать, шикарное бы это было прикрытие: кто б заподозрил даже нас – пусть мы и опрыскивали Сан-Франциско пробным штаммом респираторной бациллы в конце Шестидесятых и проводили разнообразные эксперименты на ни о чем не подозревавших ветеранах войны в госпиталях Администрации по делам ветеранов – в том, что мы экспериментируем со съездом Американского Легиона в Колыбели Свободы, Городе Братской Любви? Уж несомненно мы не станем применять наши фирменные вирусы для индивидуального покушения; для этого у нас имеется обширный каталог средств, и некоторые разработаны уже после Фенвика. Но чтобы устранить небольшую сплоченную группу – скажем, лагерь партизан, – должным образом привитый антителами крот мог бы нанести кому-либо буквально поцелуй смерти. Чудеса науки.

Упоминание о кротах подводит былого наставника Фенвика – уже за кофе и сигарой – к Манфреду, кто в определенных областях выступал его наставником. Он, Дугалд, может рассказать все, что знает по этому параграфу, не боясь, что у него прочтут по губам, скажем, с другой стороны зала, заявляет он, поскольку известно ему лишь о существовании среди его профессиональных знакомых двух школ мысли, касающихся пейслиподобного исчезновения Манфреда, и обе они очевидны: близнец Фенна случайно или по заданию обнаружил глубокого крота, по-прежнему, как считалось, населявшего Управление, невзирая на Операцию Китти-Хок, и его нейтрализовали агенты либо КГБ, либо самого/ой крота; или же сам Манфред и был кротом, и его нейтрализовала команда, обнаружившая, что он таков, – а вопрос, убили его или изолировали, представляет под-школы этого мнения. Нет общего ощущения – хотя сам Дугалд такой возможности и не исключает, – что мореходное самоубийство[98] Джона Артура Пейсли попросту вдохновило Манфреда Тёрнера сделать то же самое по какой угодно причине.

И я этой возможности не исключаю, Дуг.

Не исключаешь. А тебе известны какие-либо причины, почему Граф мог бы свести счеты с жизнью?

Фенн распознает, что вопрос его друга профессионален. Отвечая прямо – что ему не известна ни одна, однако от брата он отдалился после ухода из Компании и написания «КУДОВ», – а не интересуясь, не консультант ли Управления сейчас Дугалд, он сигнализирует о своем понимании и принятии такого положения дел.

Дугалд кивает и вздыхает. Вот и мы ни одной не знаем.

Спасибо, Дуг. Вообще-то мне сложно вообразить, что Граф стал бы использовать «Поки», чтобы покончить с собой. Он знал, как я люблю это судно; знал, что мы со Сьюзен планировали провести на нем наш творческий отпуск в плавании. После его смерти я продал бы судно, если б оно не было тем, на котором Сьюзен меня соблазнила.

Понимаю.

Граф мог подолгу таить обиду; кажется, он так до конца и не простил мне то, что я, например, развелся с Мэрилин Марш. Но злобы в нем не было, и он любил свою семью. Либо его кто-то сцапал, либо он утонул случайно, и так вышло, что его, в отличие Пейсли, не нашли. Был ли он тем кротом, Дуг.

Нет. Каким-нибудь кротом – возможно, хотя глубоко убежден, что нет. Но не тем самым кротом, Фенвик. Еще до конца этого года в Федеральном суде в Балтиморе обвинят очередного как бы крота среди нас[99]. На него у нас есть все. Но и он, по нашему мнению, не тот самый крот.

Читатель уже наверняка оценил Фенвикову модуляцию вопроса на Тейлоров манер. Далее следует оценить, что, раз Дугалд ответил без колебаний и недвусмысленно, неподобающе окажется Фенну задавать дополнительные вопросы из праздного любопытства, что же именно его друг, похоже, знает: кем может оказаться «тот самый» крот.

Из кого угодно в роде занятий Графа, вместо этого замечает он, получаются серьезные враги.

Дугалд пыхает и кивает. Серьезные и мудреные враги. И в нашем доме, и в других[100]. Уверен, это знаешь и ты, Граф не всегда делегировал свою работу агентам и связным, как ему следовало бы делать.

Знаю, Дуг.

В определенных и весьма чувствительных областях твой брат был неисправимым сам-себе-головой, вопреки всем правилам.

И это знаю.

Он не только предпочитал так действовать, Фенн; ему это, я боюсь, нравилось.

М-м.

Обед окончен; их встреча – нет. После нескольких мгновений молчания двое мужчин переглядываются; Дугалд произносит: Я уже оставил расписку за счет. Прогуляемся.

Они прогуливаются – обратно к Эспланаде. Великолепный обед, говорит Фенн.

Не так ли. Мне тебе незачем указывать, Фенн, что твоя публичная критика нас вместе с твоим грядущим академическим назначением – я забыл тебя с ним поздравить…

Спасибо. Я могу его принять или не принять, в конце концов, как и Сьюзен свое.

Вот оно что.

Можем все послать и отправиться вокруг света под парусом.

О, ну что ж тогда. Я собирался сказать, что теперь у тебя шикарное прикрытие, для того чтоб двурушничать, если б ты был к этому склонен.

Дугалд. На секунду Фенну приходит на ум задаться вопросом, не глубокий ли крот его друг. Однако далее Дугалд заявляет – тем особым манером, каким обычно говорит о щекотливых делах, едва шевеля губами, что если только на Фенвика выйдут иностранные агентства – не КГБ, как можно догадаться, а какое-нибудь подразделение попростодушнее, вроде ДИНА[101], – и будь он настроен принять подачу, он, Дугалд, уполномочен сообщить, что их общий бывший работодатель готов простить Фенвику его прегрешения и посодействовать в его предполагаемом поиске дальнейших сведений о Манфреде и Гасе.

Фенн останавливается на солнечном тротуаре Дюпон-сёркл. О Гасе.

Да.

Ясно, что это еще не все. Фенн пять секунд взвешивает ситуацию, а затем обещает обдумать предложение их бывшего нанимателя. Они возобновляют прогулку.

Мне бы хотелось спросить, обходительно продолжает Дугалд немного погодя, не выходили ли уже на тебя, насколько тебе известно, подобным образом.

Насколько мне известно – нет, Дуг. Но как нам знать, эт сетера.

Разумеется. Таинственные Силы![102]

А на самом деле понимает Фенн то, что протекающий между ними разговор может запросто оказаться тем самым подкатом, о каком и говорит Дугалд, а друг его – агентом или агентом агента. Они ждут сигнала светофора. Переходя, Фенн произносит: Ты упомянул Гаса.

Упомянул. До сведения нашего бывшего нанимателя дошло, что среди антиправительственных заключенных, содержащихся на некоем острове у южного побережья Чили, присутствует некоторое количество иностранцев, и не все они из Боливии, Аргентины или Кубы.

Дугалд.

Эти не-чилийские десапаресидос не Исчезли непоправимо – не все, во всяком случае, – по обычной причине: их семьи могут быть заинтересованы в содействии их репатриации привычными способами. Тебе занятно будет услышать, что на твою тещу уже вышел агент правительства, дружественного к Чили…

Кармен!

Кармен.

Иисусе Христе, Дуг! Какого правительства? Фенн показывает на землю. Нашего?

Дугалд пожимает бровями: вопрос неуместен. Матери молодого Гаса Секлера-Тёрнера дали понять, продолжает он, что в обмен на ее сотрудничество поручители этого агента засвидетельствуют хотя бы, что ее сын – среди этих не-чилийских заключенных. Если впоследствии установятся взаимно удовлетворительные дальнейшие отношения – и если Гас в самом деле жив, – ей не следует оставлять надежду на его репатриацию. Знаешь же, как оно бывает.

Фенвику становится дурно. Он берет Дугалда за руку – чуть ли не вцепляется ему в плечо – и тут же в глазах друга различает, что это знакомое вымогательство предлагал не Дуг. Фенн действительно знает, и очень хорошо, как оно бывает: если первые сведения Кармен Б. Секлер окажутся дезинформацией, ее связной с сожалением сообщит, что ее сын мертв. Теперь он с облегчением слышит от Дугалда, что непосредственный ушлый отклик Кармен был в точности таким, какой посоветовали бы дружественные контрразведчики: Докажите мне, что мой сын жив, и тогда мы будем обсуждать ваше предложение дальше. Но что же вообще, желает знать он, кто-то может надеяться выведать через Кармен Б. Секлер в смысле полезных секретных сведений, особенно теперь, когда в кадре больше нет Графа? Кармен и нейтронная бомба? Кармен и крылатая ракета?

Теперь останавливается Дуг, с огоньком в глазах, на углу Фэррагат-сквер. Как насчет «Кармен и крылья парусов». Ваших парусов. Вас.

Ты смеешься.

Нет.

Там ничего нет, Дуг. Послушай: Гас и Манфред исчезли; у меня был сердечный приступ; у Сьюзен – оплачиваемый отпуск; мы отправились в долгое плавание. Нам требовалось принять парочку решений о том, что мы хотим делать со следующей частью нашей жизни. У нее – работа в Суортморе, у меня – работа в Делавэре. На сносях этот роман, или пьеса, или что бы там ни было. Есть «Поки» и Португалия и весь остальной земной шар. Есть другие дела. Но информации тут нет. Какой-то индюк впустую тратит время. Я чист.

Продолжим прогуливаться, предлагает Дугалд. Они прогуливаются – к Пенсильвания-авеню. Я верю тебе, Фенн, конечно же. Но предположим, Кармен попросит тебя, к примеру, ради ее сына развернуть серьезную кампанию по убеждению твоего сына по завершении его постдокторантского проекта продолжать свои исследования под эгидой Управления.

Ох, Дуг.

Гуляем, Фенн.

Они гуляют, но у Фенвика кружится голова.

Или если дружественному правительству случится быть не этим – Дугалд делает жест в сторону Белого дома, – тебе может выпасть убеждать Оррина делиться своими знаниями по сращиванию генов с некими частными исследователями этого правительства.

Фенн не верит своим ушам. Чили?

Я не сказал «Чили». Я сказал, правительство, дружественное к…

Я не стану этого делать, Дуг. Гасу придется умереть, если он уже не умер.

Дугалд единожды кивает. Я и не воображал, что станешь. И я, кстати, не знаю, жив или мертв этот бедный юноша. Лучше ему умереть, могу себе представить, чем оказаться в Техас-Вердес[103] или в чем-то подобном. Но Кармен может решить выйти на твоего сына непосредственно. Мальчики были близки, как я понимаю.

Оррин не станет этого делать. Пусть только, блядь, попробует!

Дугалд Тейлор, никогда не сквернословящий или иным образом мимоходом вульгарный, слегка морщится и замечает, что многие ученые любого пола известны тем, что поднимались над своими принципами.

Оррин не таков, мрачно заявляет Фенн. Для него чистая наука означает и нравственную чистоту. Дуг, я изумлен. Меня тошнит.

Извини.

Нет-нет – тебе я благодарен. И стоит ли говорить, что я знаю: ты во всем этом чист, но я все равно скажу.

Облегчение его друга зримо. Спасибо, Фенн. Я действительно чист. Но подкат к Кармен Секлер был всерьез, я думаю. Не сомневаюсь, она будет насчет него с тобой откровенна, когда ты ее увидишь.

Боже правый.

Что ж. Пара достигла касательной И-стрит к Эллипсу и стоит у Нулевой Мили. Здесь мы прощаемся. Еду в Перт в пятницу. Не спрашивай.

И не стану, Дуг. В пятницу, значит. Счастливого пути.

Дугалд раздумывает. Мы упоминали свои приступы, Фенн. Должен тебе сказать, до меня доходили слухи, которые мне бы хотелось опровергнуть, дескать, в мешочке с фокусами у наших ребят из Исследований и Разработок теперь есть сравнительно действенный возбудитель остановки сердца.

Не может быть.

Вполне возможно, что это не так, но что-то столь же мерзкое, скорее всего, есть. Все равно, возможно, тебе имеет смысл передать этот слух своему лечащему врачу, как я поступил со своим, – хотя в медицинском смысле с этими сведениями ничего сделать нельзя. Стимул якобы на сто процентов чист, хотя и близко не непогрешим.

Глаза у Фенвика Скотта Ки Тёрнера слезятся. Черт бы нас побрал, Дуг.

Да.

Тебя. Меня. Графа. Всех нас.

Ну. Мы все еще не поистине гадкое правительство, по моему мнению.

Но уж точно, к черту, гадством не обделены.

Дугалд вздыхает и кивает. Мы не обделены гадством. Видерзеен, Фенн. Попутного ветра. Поцелуй от меня Сьюзен.

Фенвик протягивает руку – и тут совместным, пускай и не вполне одновременным позывом друзья сами быстро целуются на прощанье. Молодой черный, проходящий мимо с радиоприемником размерами с чемоданчик разъездного торговца для образцов, говорит: Пидары. Фенн ухмыляется, произносит: Боже благослови Америку, и пожимает гладкую руку друга. Дугалд блестит глазами.

Вторая ордалия Фенна, о которой не сообщается, происходит двумя часами позже в автобусе по пути домой, где-то между Шарлотт-Холлом и Мекэниксвиллом в южном Мэриленде. Он рассказывает своей записной книжке о Дугалде Тейлоре: если точнее, на этом отрезке дороги раздает вымышленные имена с уместно шотландским звучанием на тот случай, если Дуг вдруг окажется в списочном составе нашей истории, размышляя при этой раздаче об их послеобеденной беседе и долгой дружбе[104], когда уже вторично за полвека очень крупная рука у него в груди хватает и сжимает его сердце так же, как он сжимал руку Дугалда Тейлора. Приступ слабенький, ничего настолько мучительного или чреватого последствиями, как его предшественник годом ранее. Он распускает на себе галстук. Пульс у него по-прежнему высок, вероятно – от испуга, и он весь в поту.

Весь остаток автобусной поездки ему не дает покоя очевидный вопрос – и опять станет мучить его после того, как Фенн отвлечется на сравнение официальных ордалий со Сьюзен. Сходным же манером – и некие под– или вспомогательные вопросы, как, например, мог ли оказаться Дугалд непредумышленным передатчиком адского нового (по слухам) токсина НИОКРа и подогнали ль его дозу до уровня Предупреждение; даже допускают ли правила драматургии сцену, начинающуюся с диалога о невероятном совпадении и заканчивающуюся невероятным совпадением. Может ли пистолет, висящий на стене в Действии Первом, спрашивает он свою записную книжку, выстрелить в Действии Первом?

По зрелом размышлении, однако, хоть и потрясенный, он воспринимает этот постскриптум от своего сердца гораздо спокойнее, чем получил в свое время первоначальное послание: свидетельство, как он удовлетворенно заключает, того, что он примирился с перспективой своей кончины не просто умозрительно. Беспокоит его Сьюзен – и Кармен Б. Секлер, которая уже снесла достаточно скорби и с чьею попыткой принуждения нужно что-то делать.

Это последнее размышленье целительно: спокойная озабоченность сменяется гневом. Не может это быть Дуг! Ну, вообще-то, может: его друга и самого могли принудить. Но угрозой чего? Дугалд Тейлор как минимум человек столь же нравственный, как и сам Фенвик: никакая угроза ему лично не вынудит его уступить в таком деле. Его бывшая жена счастливо снова вышла замуж; детей у него нет. Несомненно, имеется родня, племянницы, племянники; более того, люди со временем не только меняют или видоизменяют свои ценности, но и способны удивить: Мэрилин Марш, к примеру, после их развода проявила как управленческий талант, так и способность к лицемерному обману, что его поражает, до того чуждым ее натуре он представлял себе и то и другое. Но Дуг!

Батюшки-светы.

К тому времени, как Фенн высаживается из автобуса в Соломоне, пот на нем просох, пульс – ровнехонько нормальные шестьдесят. Хорошо возвратиться к бряцающим фалам и брюзжащим чайкам. Он снимает галстук, расстегивает рубашку, очки оставляет болтаться на их шнурке и сокрушенно готовится скрыть от своей жены – по крайней мере, пока – вести о своем втором приступе и его возможной причине как бессмысленные. А расскажет он ей – вообще-то, даже спросит ее мнения – о якобы вымогательстве у ее матери и о том, как с ним можно покончить или как его использовать, если не возобновлять работу на Компанию. Душу Фенвика затопляет любовь к Сьюзен. Его последние годы в Управлении были так полны секретов, что он терпеть не может даже малейшего отступления от искренности в своем браке. Он могуче алчет с нею поговорить. Как бы ни была ему небезразлична бедная надломленная Мириам, он надеется, что и она, и ее потомство уже уехали.

Очевидно, да – или же они где-то в деревне, и Сьюзен вместе с ними. Дойдя до причала и жалея, что не отыскал никакого подарка, Фенн разочарован тем, что на судне подругу свою не видит. Его шкиперский глаз отмечает, что совсем недавно «Поки» окатывали и драили, хотя эту работу по судну мы выполняли только вчера. Мало того, вентиль подачи забортной воды остался незакрыт (из наконечника шланга капает), а наши палубная щетка и ведро – на узком пирсе, где их легко можно столкнуть за борт, а не в кормовой кладовой, где им и место. Вроде бы не важно. Но в рубке он замечает знак потревожнее: зеленую бутылку «Мозеля», пустую на четыре пятых, на комингсе каюты, и один картонный стаканчик на девять унций, тоже не вполне пустой, в держалке на шарнире.

Что-то пошло не так. Фенн ступает на борт, безответно зовя Сьюзен. Вот он ее видит, ничком на диванчике правого борта в рабочих шортах и футболке, лицо распухло от слез. Пока бросается к ней, сердце стиснуто беспокойством, она от него отворачивается. Он прикасается к ней – она отпрядывает, затем притягивает его к себе, отчаянно обнимает, вновь рыдает. Постепенно разворачивается повесть об

ОРДАЛИИ СЬЮЗЕН.

Мириам с мальчиками прибывают после полудня – она прикуривает одну от одной, волосы дыбом, в кожаных сандалиях; одиннадцатилетний Си в ботинках на жесткой подошве, в черных носках, черных бермудах на жирных ногах и, что невероятно, тоже курит сигарету; и двухлетний Эдгар Аллан Хо, тоже в кожаных ботинках, а в руках металлический игрушечный грузовик 1930 года без колес: остроугольный подарок какого-то торговца «антиквариатом» из Феллз-Пойнта, клиента заведения «У Кармен». Сьюзен в ужасе спешит перехватить их: неужто Мими и впрямь забыла, что кожаные подметки не годятся для деревянных палуб?

Вот Си замечает тетю Сюзи и скачет к ней вприпрыжку, пузо вываливается за ремень стариковских шортов. Эдгар рысит следом. Сухоликая Мириам останавливается прикурить свежую сигарету от бычка предыдущей. Не бегите! кричит Сьюзен. Как будто она крикнула: Ложись, – оба мальчишки тут же растягиваются на палубе пирса. Э. А. Хо просто потерял равновесие: к счастью, теряет он и свою игрушку, та тонет в бухте, не успев нанести ущерба ни «Поки», ни ему. Поднимается он с ревом, но не поранившись, если не считать мелких заноз в пятках обеих ладоней. А вот тяжелый Си тем не менее цепляется черным кожаным носком за доску настила и рушится со всего маху: ободраны оба колена и один локоть; на одном предплечье мерзкая ссадина; под ним, где он его держал, чтобы уберечь, раздавлен пакет свежих помидоров – Кармен прислала их вместе с неизбежным приветственным запасом ржаного хлеба, отварной маринованной солонины, сладкого мюнстера. От лодыжек до макушки в щепках, крови и томатном пюре, он перекатывается на спину – а также как на свою зажженную сигарету, так и на новые помидоры – и испускает героический мяв.

Сьюзен нарушает стояночное правило и сама бежит помочь. Э. А. Хо, обратившись к матери за утешеньем, снова спотыкается и шлепается. Мириам невозмутимо озирает сцену, затягивается свежей сигаретой, а старую щелчком выбрасывает, даже не глянув, в воду она упадет или кому-нибудь в рубку. Неподходящий сейчас миг напоминать о правиле нет-твердым-подошвам. Заднее число подсказывает, что Сьюзен могла бы применить причальный шланг как средство и первой помощи, и профилактики, разуть мальчишек и снять с Си уделанную мякотью одежу, промыть им царапины, пока никто не успел взойти на борт; однако сейчас ее слишком беспокоят их травмы и отвлекают их вопли, поэтому она не соображает.

И вот так «Поки» на борт всходят мать и дети, и, по дальнейшей осторожной оценке Сью, которую Фенн не может отрицать, в последующие десять минут судно несет больший урон, нежели за весь наш океанский переход с Виргин, включая и шторм у Хэнка и Чака, и еще больше урона, чем в те первые десять минут, не успевает краткий визит завершиться. Пятна крови на обивке диванчика, вероятно, так и останутся, равно как и сигаретные ожоги на комингсе из падуба, на шторм-планке штурманского стола, на тиковом умывальнике в гальюне. Кровь и помидорные пятна в тиковой настилке палубы, как и царапины от кожаной обуви на порожках каюты и рубки и на ступеньках трапа, поддадутся кропотливой полировке в следующем сезоне; а вот сшитую на заказ подушку в рубке придется менять (маленький Эдгар обнаруживает на камбузе подставку с ножами, пока его мать разглагольствует о нравственной безответственности Сьюзен в том, что та предпочла штатную адъюнкт-профессуру в элитарном колледже работе с обездоленными детьми в городских трущобах. Сьюзен в гальюнном отсеке обмывает и перевязывает Си; а когда замечает, что происходит, и визжит Мириам, чтоб та обезоружила ребенка, пока тот не поранился, Эдгар уже радостно искромсал весь виниловый чехол подушки. И даже так, все равно именно Сьюзен приходится мчаться через всю каюту и вверх по трапу, чтобы выхватить у ребенка нож. Мириам – непоколебимая, не колеблясь – объявляет, что мелким гаденышам надо на собственном опыте научиться тому, что ножи опасны). И Фенвику придется снять, разобрать, собрать снова и поставить заново весь гальюн, это полдня грязной работы: Ну и геморрой, замечает Мириам, когда Сьюзен, уже чуть ли не в слезах, напоминает ей, как подкачивать насос для слива; но Мим пренебрегает упомянуть, что и у нее месячные, пока не засоряет всю канализацию выброшенным туда тампоном и окурком с фильтром.

Сьюзен покамест буквально чересчур некогда, даже чтобы приветственно поцеловать сестру. Когда же мальчишек удается обеззанозить, помыть, продезинфицировать, перевязать, обеспомидорить, обезоружить и разуть, она близка к истерике. Дело довершают забитый гальюн – Мириам еще в него и насрала – и сигаретные ожоги, из коих Сьюзен теперь обнаруживает первый, на стойке умывальника, пока тщетно пытается пробить засор. Ее крабово-авокадного салата все равно никто не хочет: Мим с мальчишками заправились в «Бургер Кинге» по пути сюда. Визит, которого Сьюзен так долго ждала, заканчивается через жалкие полчаса: она орет сестре, чтоб убиралась с борта: Вон! Вон! Ангелочек Эдгар Аллан так пугается, что вновь начинает реветь; кроме того, он обосрался в подгузник. Широко раскрыв глаза, Си ковыряется в своем Буддовом носу и вытирает палец о диванчик. Сьюзен явно слетает с катушек: Убирайтесь! Езжайте домой! Езжайте домой.

Иисусе, Шуши, говорит Мириам, – кладя сигарету на шторм-планку штурманского стола, – ты б гузку-то расслабила. Сгребает в охапку Эдгара. Пошли, Си. Фенн тебе изменяет или что? Пусть только попробует.

Уходите. Уходите. Рыдающая Сьюзен выталкивает их вверх по трапу, из рубки, на причал. Для нее такое поведение беспрецедентно, – обычно она лишь жмет плечами в ответ на сестрину знакомую критику – первые десять минут любого семейного сборища, – и минимизирует ущерб для собственности искусными превентивными мерами, дабы их неизменная любовь и забота друг о дружке такую встречу выдержала. Теперь же – наконец-то на причале – она понимает, что отныне и впредь должна будет видеться с Мириам лишь на ее либо на нейтральной территории; и даже в полуистерике это понимание ее печалит. Она обнимает и целует сестру – чьи громадные темные глаза, ее единственная неиспорченная черта, в точности как у Сьюзен, тут же, как и у Сьюзен, наполняются слезами – и заскакивает обратно на борт, вниз в каюту, с глаз долой.

Прости меня, Сюзеле! кричит ей вслед Мириам. Сью рыдает на испачканном диванчике. Си хрипло хнычет: А мы на лодочке не поплывем, Ма? Его мать отвечает: Нет, дурила, – мы изгадили эту сраную лодочку. Си воет: Ты обещала! Обещала-шмовещала, отвечает Мириам: едем домой. Э. А. Хо вторит реву своего единоутробного брата; семейство сходит со сцены так же шумно, как и взошло на нее.

После чего я выскребла все внутри и снаружи, всхлипывает Сьюзен, а гальюн все качала и качала, но так и не сумела прочистить, а куда б ни глянула, везде замечала новые царапины, и ссадины, и сигаретные ожоги.

Все в порядке, говорит ей Фенн. Это ничего.

И потому решила напиться, но у меня от этого только голова разболелась до треска. Нам с Мимс даже поговорить не удалось! Я даже забыла положить мамину солонину и мюнстер на лед; пришлось их выбросить. Как там Дуг? Обними меня. Бедная Мимси. Боже.

Новостей особо никаких, говорит Фенн. Подождет до завтра, когда отчалим. Я проголодался.

Меня тошнит. Что тебе сделать? К тому же она забыла отдать мне почту, а я забыла спросить.

Принесу чего-нибудь из ресторана. Почта подождет. Что ты сможешь съесть?

Сьюзен садится и откидывает назад волосы обеими руками. Клубный номер три на пшеничном тосте с майонезом и картошкой. И среднюю «колу». Я лучше умоюсь и пойду с тобой; мне нужно пописать. Бедная, бедная Мимси!

Ресторан маленькой марины почти пуст. С воздушной базы туда-сюда с ревом летают флотские самолеты. Возвращаясь из дамской комнаты, Сьюзен говорит, что лицо у нее выглядит ужасно.

Нет, не ужасно. Как твои месячные.

Глаза у нее вновь наполняются. Мим не права, Фенн. Нельзя списывать детей со счетов лишь потому, что у них все хорошо.

Твоя сестра с приветом.

Не суть. Кто-то же должен учить и супердетей. Они имеют значение. А у меня это хорошо получается.

Лучше всех.

Не лучше. Но получается у меня хорошо, и то, что я делаю для смышленых деток, важно. Они сами важны. Если б я не преподавала в колледже, я б устроилась в самую академически элитарную частную среднюю школу, какую только смогла бы найти. Может, даже и в неполную среднюю. Одаренные дети драгоценны.

Эти воды мы далеко не раз уже исследовали и раньше, но Фенвик понимает, что курс по ним нужно проложить вновь – ради спокойствия Сьюзен. Дело не в том, что обездоленные городских трущоб не имеют значения, заново соглашаемся мы, или обездоленные из села, или старики, или беженцы, или преступники-рецидивисты, или кого ни возьми; среди них тоже можно время от времени отыскать и неграненый алмаз, и минералы там найдутся не хуже, и честная руда. Но блестящие и привилегированные тоже имеют значение – полированные алмазы, как называет их Сьюзен; и если она меньше антипопулистка, чем Леонардо да Винчи, кто отмахивался от массы человечества как от «простых наполнятелей нужников», то бесстыже более такова, нежели ее сестра, которая не готова признать, что юный Моцарт в каком бы то ни было значимом смысле ценнее полу-умственно-отсталой и беременной четырнадцатилетки, сбежавшей из заведения для заблудших девиц. Кроме того, у нее, у Сьюзен, есть собственные сильные и слабые места: она будет попусту растрачивать свои лучшие таланты, обучая английскому как второму языку новоприбывших кубинских беженцев.

Между нами, все эти проповеди – как ломиться в открытую дверь. Но хоть сестрам сегодня днем и не выпало времени поговорить, мы также знаем, что у любовной критики, какую Мириам адресует нам, есть и другая грань (как и Бабуля, Мим чтит Фенна сразу после своей сестры – за то, что он так эту самую сестру любит), отразить которую не так-то просто, невзирая на то, что никакая прожитая жизнь этого самого критика никакой критики не выдерживает. Уже более полугода мы не учим и, вполне возможно, еще значительное грядущее время не будем учить никого одаренного, как не разоблачали и не будем разоблачать проступки ЦРУ или заниматься еще чем бы то ни было общественно полезным. Мы главным образом потакаем себе, развлекаемся. Играем.

За третьей четвертью своего клубного сэндвича Сьюзен выкладывает это условие на стол. Фенн знает, что это обозначает: темное порою чувство его жены, что наши годы вместе, как бы драгоценны ни были они для нас обоих, сами по себе нечто вроде игры: не окончательно серьезны, каковы, можно сказать, жизни детей-растящих, дома-покупающих современниц Сьюзен…

Фенн этого не потерпит, сегодня вечером – уж точно. Ты выжата, милая. Мы не просто играем – мы вдобавок играем. У нас заслуженный творческий отпуск: у меня он первый после Испании; у тебя – первый после детского садика. В наших жизнях кое-что произошло. Нам предстоит принимать решения. Смысл творческих отпусков как раз и состоит в том, чтобы перевести дух, сделать переучет, прикинуть перспективу. Это мы и пытаемся сделать. Много читаем; в плавании мы думаем и беседуем; делаем заметки. Кстати. Ладно, не важно. Не всем удается быть Д. Х. Лоренсом или Достоевским, хвала небесам. Можно же быть нравственно искренней и не быть при этом нравственно истовой. Можно быть серьезной с улыбкой. Можно даже быть мечтательной и потворствовать себе в своей частной жизни – чего мы, как правило, не делаем – и все же свершать что-то великолепное.

Сьюзен все это – и не только это – знает, но выслушивает с благодарностью. И она действительно выжата. Всему придется подождать до завтра, и оно, в отличие от солонины и мюнстера, подождет. Пора завершать эту длинную главу. Беседуем мы лучше, когда идем под парусом.

Не забудь сходить в гальюн, пока мы тут. Сьюзен выбирается из кабинки. У тебя есть пятнадцать центов? Хочу позвонить Мимси.

Ну еще бы.

Что ж насчет другой,

ПРИВАТНОЙ ОРДАЛИИ СЬЮЗЕН,

аналогу Фенвикова сердечного известия в автобусе?

2

Уай

Сегодня вечером Уая не будет, прикидывает Фенвик по штурманскому столу «Поки». Слишком далеко.

Сьюзен на штурвале спрашивает: Каков прогноз?

Переменная облачность, сухо, прохладно, как сейчас. Легкий норд-вест. К завтрему дождь. Без гроз.

Раннее утро четверга, 5 июня: мы вновь вышли в плавание, и нам в наших шкурах полегче. Сью предлагает к вечеру Тополиный остров, а о. Уай завтра. Фенн поднялся на заре, и ему удалось прочистить наш гальюн и без полной его разборки; мыс Барабанный мы оставили по левому борту и удаляемся от реки Патаксент в Залив под всеми парусами – гротом, штормовым стакселем и генуей № 1 – славным полным бейдевиндом. За нами на взлет и посадку ревут реактивные самолеты; по правому борту грохочут своими маневрами спасательные вертолеты. Рты у нас суровеют: после Вьетнама построения вертушек – навсегда плохой образ. У мыса Малая Бухта, где много открытого моря, мы брасопим всё потуже и смотрим, насколько близко к ветру сумеем держаться под малыми парусами, вверх по Заливу, прочь от Соломона, к дому. Фенн проверяет лаг и компас; циркулем проходит по карте планируемые галсовые углы на весь день. Тополиный или Тилмен, объявляет он, смотря как поступит ветер.

Мы слегка недоумеваем, испортит ли эта перемена пункта назначения нашу повествовательную программу, которая теперь требует визита в наше прошлое. Сьюзен отмечает, что Тополиный остров был нашей первой ночевкой на якоре в этом творческом отпуске девять месяцев назад; возвращение туда теперь и должно стать нашей повествовательной программой. Не наименьшее удовольствие от плавания под парусом, по нашему мнению, в том, что оно освежает многие обычные фигуры речи, делая их буквальными: тут вечно и фактически приводят все в порядок, драят от киля до клотика, отдают концы, снимаются с якоря, командуют полный вперед, дают себе свободу маневра, меняют галс, попадают в полный штиль, задраивают люки, прячутся от шторма в любой бухте, захлестываются волной или черпают воду, встают на якорь по ветру, пользуются безопасной гаванью. В этот миг Фенн способен пожать плечами и объявить, что мы проложили идеальный курс для нашей истории, а потом будем придерживаться его изо всех сил, корректируя и импровизируя время от времени по засечкам нашего действительного местоположения.

Сью говорит: М-м.

Вскорости на траверзе – собственно и сам мыс Бухтенный с его ладным маяком и внушающим тревогу терминалом сжиженного природного газа у берега. Там двухкупольный танкер разгружает алжирский газ, ценимый за его высокие БТЕ[105]. Мы огибаем его по предписанной большой дуге, цокая языками: по взрывному потенциалу это судно – плавучая термоядерная бомба, которая смогла бы зачистить этот район Залива от западного побережья до восточного, – но газом располагать хорошо. Терминал СПГ у мыса Бухтенный – первая из таких сучковатых палок о двух концах у утесов Калверт, которые ступенями теперь уходят прочь с глаз с наветренной стороны: вторая – в нескольких милях дальше, атомная электростанция «Балтиморского газа и электричества», которая вместе с соседом приведена в «Мореходном путеводителе» в числе Главных Экологических Горячих Точек Чесапика, хотя киловаттами располагать тоже хорошо. Третья – как Норфолкская военно-морская верфь и шумный ПАКС[106] за нами, как Абердинский испытательный полигон артиллерии сухопутных сил и Эджвудский арсенал впереди – военная: полигон Исследовательской лаборатории ВМФ, отмеченный гигантской параболической антенной, прочесывающей Запретную Зону 204.32 на нашей навигационной карте. Мы полагаем, что жить в безопасности – это хорошо.

Эти мрачные сестры, видимые на много миль, весь день будут нашими главными ориентирами для определения местоположения. Терминал уже у нас слева по корме. Свой первый галс мы прокладываем почти строго на норд – к болотистому острову Джеймз на Восточном побережье, но прибой и снос отклонят нас к осту, и нам придется менять галс, не достигнув его. Мы устанавливаем автомат управления курсом. Теперь можно поговорить.

Вчера вечером Сьюзен и Мириам долго телефонически мирились – по нашей кредитке. Измотанная днем, Сьюзен потом сообщила лишь это, и мы уснули. Теперь же, на этом шестимильном левом галсе, Фенн слышит подробности. Мим понимает и признала, что ее общая безалаберность сводит Сьюзен с ума, как свела б с ума многих других, если не всех без исключения. Хотя сама она ни при каких обстоятельствах не потерпит ничего настолько хрупкого, как наша Чертова Яхта, она допускает, что у других есть право считать иначе. Она извиняется за любой причиненный ущерб и за то, что забыла доставить нашу почту первого класса. В более общем смысле ей очень хорошо известно, что она раскурочена, раздрызгана, фарчадат; ее тревожит всевозрастающая никчемность и всеубывающая связность ее жизни; а отсюда ее неизменно растущее настоятельное желание, чтобы Сьюзен искупила собою их обеих.

Фенвик вздыхает: Мириам.

В Суортморе, говорит Сьюзен, Мим утверждает: я лишь буду давать больше тем, у кого и так слишком много, вроде как поить лучшим молоком толстеньких младенцев, а другие пускай голодают. Я сказала ей, что у меня слишком много не было, когда я поступала в Суортмор: мне требовались серьезные клевые преподы и зашибенские соученики, чтобы с ними раскочегарить библиотеку, пока Мимс и ее друзья сжигали все дотла.

Фенн аплодирует.

Я допустила, что детвора громила студгородки, потому что наше правительство громило всю страну и страны других людей. Но все равно. Как бы то ни было, на уме у Мим были только младенцы.

А.

Если я не стану учить синих воротничков, мы с тобой не заведем детей, наименьшее, что я могу сделать, – это взять приемного ребенка у «лодочников»[107] и воспитать из него Борца За Свободу.

Борца За Свободу.

Ага. В основном же Мимс хотелось знать, почему у нас нет детей.

Фенн взял пеленги по терминалу СПГ и атомной электростанции, уже появившейся в поле зрения. Ручной компас-пеленгатор он кладет на пырнутую подушку в рубке. И что ты ей сказала?

Сьюзен разглядывает их двадцать смуглых голых пальцев на ногах, рядком вцепившихся в подветренное сиденье. Почти всю правду. Мы тут уже всё истоптали. Свои чувства касаемо родительства я сравнила с чувствами Кафки по поводу брака: что это не единственное важнейшее в человеческой жизни дело, а мерки у меня для него настолько высоки, что оно заведомо обречено на провал.

М-м. Фенвик внемлет с тщательным интересом: мы тоже тут потоптались – много, если не достаточно. Это почти в самой сердцевине нашего творческого отпуска. Он высказывает догадку, что Мириам тут отметила бы, что миллионам и миллионам обычных людей родительство удается.

Точно. А я ей сказала, что обычные люди и делают это обычно. Она сказала, что я разговариваю как бамперная наклейка. По пути Сверхдитяти я бы с нею дальше не продвинулась – из-за Си и Хо. Я просто снова ей сказала, что мне становиться обычным посредственным родителем неинтересно. Ты как отец вовсе не был настолько уж замечательным, а Манфред был еще хуже, и у Ма все сикось-накось, а про Па кто ж знает? Я лишь подведу себя и моих детей, сказала ей я, и даже замечательного ребенка – а никакой другой вариант детки мне не сгодится, да и тебе тоже. Тра-ля-ла – ну его нафиг. Но я этого терпеть не могу. Моя жизнь пуста и глупа.

Мим ты этого не сказала.

Еще как сказала. Мы друг дружке все рассказываем. Как бы там ни было, она знает, что смысл для меня имеют только ты, она и преподавание. Кроме Ма, Бабули, Шефа и Вирджи, Си и Эдгара и еще литературы.

Фенвик замечает, уже не впервые, что это примерно с десяток пунктов. У скольких людей настоящий смысл имеет десяток пунктов?

И Сьюзен отвечает, сходным же манером не впервые: Но они не наши; никакое они не потомство. Отчего Бабуля еще жива? Что движет Ма в ее старости? Если ты не религиозен, или не какой-нибудь настоящий художник или ученый, или государственный деятель, у тебя либо дети, либо ничего.

Фенн размышляет, но не замечает, что из трех потомков Кармен Б. Секлер только про Сьюзен можно сказать, что у нее больше духовного прибытка, чем затрат, больше нахеса, чем цуриса. А его собственные отношения с его единственным ребенком, некогда и впрямь теплые, значительно остыли с его разводом и повторным браком[108].

Сью завершает свой отчет вздохом: И вот теперь мы ждем не дождемся, когда увидимся друг с дружкой – дома у Ма. Я сказала Мимс, что на борт ей хода нет больше никогда. Она понимает.

Мы идем бейдевинд. Теперь нам предстоят пять с половиной миль к весту, снова через весь Залив к Калверт-Бичу, прямо под градирни «БГиЭ», откуда мы сможем проложить наш следующий левый галс прямо к Тилмену или Тополиному, как получится. Сьюзен целует Фенна в плечо. Извини, что весь разговор на себя свински перетянула. Что ты выяснил у Дуга? Ой, забыла тебе сказать: Мимс говорит, что ей кажется – Ма теперь будет делать что-то секретное для Компании. Ну и секрет, если она о нем болтает по платному телефону из бара. Я ей сказала, что паранойя у нее усугубляется. Тебе не смешно.

Не-а.

Фенвик!

Утро согревается, но рубашки снимать еще рановато. Фенн сверяется с лагом: от четырех с половиной до пяти. Этого галса хватит, чтобы изложить всю повесть.

Он итожит их беседу с Дугалдом Тейлором, опустив призыв Дуга двурушничать, тот слух о вызывающем сердечные приступы средстве, о чем он полувсерьез рассуждал сразу до своей поездки, и его кардиологической тревоге в автобусе обратно, но верно передав предполагаемый призыв, адресованный Кармен Б. Секлер, и жуткую наживку. Сьюзен с ним рядом – вне себя; на миг где-то посреди фарватера Фенн воображает, что она может на него и кинуться.

Она визжит: Что мы тут делаем? Как ты мог не сказать мне этого сразу? Высади меня с этой сраной игрушки!

Он потрясен. Что она имеет в виду, он вскорости понимает: по ее мнению, нам следует осадить Чилийский отдел Государственного департамента, к примеру, а не прохлаждаться по Чесапикскому заливу. Ему даже не следовало возвращаться на остров Соломона, а вместо этого прислать за ней и за Кармен. Нам втроем не следует давать ни секунды покоя ни нашим конгрессменам, ни чилийскому послу, ни кому другому, по должности способному помочь, пока слух о том, что Гас жив, не подтвердится и его безопасность не будет обеспечена. Господи, господи, чуть не орет на него она: Сними меня отсюда! Гас! Мы хотя бы должны быть с Ма! Ох, бедный Мандангас!

Понять ее чувства несложно; а вот отношение ее не вполне справедливо. В момент исчезновения Гаса Секлера-Тёрнера в начале 1978-го, задолго до того, как у нас вообще появились планы на это плавание, мы стянули ради него все официальные правительственные ресурсы, а Манфред – и те неофициальные, до каких был способен дотянуться, а это немало, но все было тщетно. Мы устраивали наши осады, становились лагерями под дверями, пока не стало очевидно, что так нам продвинуться вперед не удастся нисколько, и пока исчезновение самого Манфреда с борта нашего судна не потребовало от нас новых затрат истощившейся энергии. Именно это истощение, отчаяние, тщетность были среди причин нашего плавания – в котором даже при таких условиях мы писали, радировали, звонили различным властям, лишь бы только замедлить остывание этого дела. Мы делали все, что могли, милая.

Но это же новые новости! возмущается Сьюзен – уже не так истерично. Она сожалеет о своем выпаде, а особенно – о клевете на наше судно, наше плавание, для нее столь же ценные, сколь и для ее мужа, и о ее вменении безответственности в вину означенному мужу, чьи усилия ради ее полубрата и были вместе с пропажей Манфреда, весьма вероятно, причиной его сердечного приступа. Она его обнимает. Но о, о, бедный Гас!

Теперь Фенн может ей напомнить, что, учитывая источник слуха, не осталось вообще-то никого полезного, кому это можно было бы передать, кто и так бы уже этого не слышал. Правильный отклик на тот подкат, что якобы сделали Кармен, – тот, что она уже вроде как предложила: теперь ничего не остается, кроме как ждать известий либо от Дугалда, либо от того, кто к ней с этим подкатывал.

Но Дуг же уехал в Перт!

Эти данные Фенвик ей разгласил; теперь он замечает, что в Перте, наверное, узнать можно больше, чем в Вашингтоне или Сантьяго.

Сьюзен рыдает. Мы должны быть рядом с Ма!

У Кармен все в порядке. И скоро мы с нею и окажемся. Велика вероятность того, что это ложная наживка, Сюзеле.

А вдруг не ложная! Как можно рассиживаться и плавать себе, пока Гаса бьют и морят голодом? Чили – не Иран: это мы испохабили им экономику, убили Альенде и поставили этих чертовых генералов! Пиночет[109] нам задолжал!

Ну. Фенвик догадывается, что не так-то это просто, и заверяет ее, что быстрее на берегу ничего не получится. На такое требуется немного времени. И это еще не всё.

Не всё!

Давай сменим галс.

Впереди высятся утесы, отражая легкий бриз. Время за полдень; обед запоздает. Наш новый левый галс 005° магнитных; в зависимости от бриза и сноса через четыре-пять часов нас должно вынести на двадцать с лишним морских миль либо к гавани Тополиного острова, либо в сам Залив, либо в бухту Мышастую острова Тилмена, в само́м широком устье реки Чоптанк. И вот Фенвик приступает к сути дела – к предположению Дугалда Тейлора, что целью того, кто б там ни подкатывал к Кармен Б. Секлер, может быть не кто иной, как Оррин. Фенн излагает причины вместе с собственными своими рассуждениями, дескать, несколько надуманный подкат к Оррину может в конечном итоге оказаться (или оказаться вдобавок) подкатом к нему самому, чтобы вновь втянуть его в Компанию, либо агентом, либо двурушником.

Опять возбужденье. Когда на борту успокаивается, он прибавляет, что ему нужно какое-то время на то, чтобы придумать, как со всеми этими возможными подкатами и контрподкатами разобраться к вящей выгоде для Гаса, окажись этот молодой человек еще жив под арестом ДИНА. Хочет ли Сьюзен, чтобы он вновь стал работать на Управление?

Нет!

Даже, возможно, ради Мандангаса? И Оруноко?

О боже!

Ее обхватывает рука Фенна. Мучительный выбор. Наш творческий отпуск в плавании явно заканчивается. Разница между Сьюзен и Фенвиком – быть может, между Тридцатью пятью и Пятьюдесятью – в том, что в данном случае она уж лучше готова покончить с отпуском прямо здесь и сейчас, в то время как он склонен наслаждаться (и способен наслаждаться) каждой последней морской милей, перед тем как говно хлынет по трубам по-настоящему и бесповоротно. Ну и ну, говорит он: вернулись же мы снова к миру. Как мило было вне его.

Умом Сью увлеченно где-то не здесь. Веселью действительно конец. А сегодня такой день, когда все хорошо! Фенн сдерживает мелкий позыв вопреки себе быстро спустить все паруса и раскочегарить дизель.

Ты считаешь, это возможно, задается теперь вопросом его подруга, что Манфред сымитировал Джона Пейсли как прикрытие, для того чтобы отправиться туда спасать Гаса?

В этом Фенвик сомневается: жестокое же это прикрытие! Но совсем не невозможно, особенно если вмешались факторы поважней, нежели любой урон, причиненный Кармен и Мириам, тебе и мне. В смысле – по-настоящему крупные вопросы безопасности; я даже не знаю какие. Утаивает же он нечто вроде супротивной вероятной невозможности, о какой Сьюзен задумалась и тоже ее от него утаила: что радикально настроенный, мучающийся Гас Секлер-Тёрнер мог инсценировать свое исчезновение в Чили, чтобы тайно вернуться в Мэриленд и отомстить своему отцу за падение чилийской демократии и бог знает за что еще, – или что (Феннова версия того же кошмарного рассуждения) Гаса могли использовать антипиночетовские изгнанники, «миристы»[110] или кто там еще, дабы устроить покушение на его отца, а затем сдали его ДИНА. Не у всех леваков золотые сердца. Виз-а-ви вопроса Сьюзен, говорит он, вероятно, мы никогда не узнаем. Но за неимением настоящих улик, свидетельствовавших бы об обратном, вероятнее всего, что Гаса, особо не разбираясь, убили чилийские правые силы безопасности – вместе с его товарищами, когда все они под прикрытием работали над тем, чтобы поломать то, что под прикрытием строил его отец; а Графа либо прикончил кто-то из его разнообразных врагов, в одиночку или нет, либо же он действительно случайно упал за борт и утонул. Даже безмятежная река Уай, хоть и уступает почти всех своих мертвых, отдает не всех.

Эмоции там или нет, но мы проголодались. Сью подает обед в рубку: холодный винегрет с артишоками и салат из белого крабового мяса, который она так и не предложила вчера Мириам; холодный чай из банок со свежей мятой, которую она отыскала рядом с причалом. Мы припоминаем бессчетные изысканные трапезы, что вместе готовили и съедали на милых якорных стоянках на борту этого судна; напоминание это умиротворяет Сьюзен, чьи глаза тем не менее все еще режет от зарождающихся слез по ее полубрату. В кильватере у себя мы оставляем след из лепестков артишоков: гурманскую добычу для голубых крабов Залива.

В нашем путешествии, говорит Сьюзен, мне уж точно больше нравилось спускаться, чем подниматься.

Женская точка зрения. Фенвик оглашает свое замечание из записной книжки о развилках и слияниях, анализе и синтезе, сперматозоидах и яйцеклетках. И это слышать от того, кто считает теорию пяти снов притянутой за уши! Сью восприимчива – но проворно замечает, что заметка Фенна сама по себе синтетична, а не аналитична. Я не целиком мужчина, напоминает ей он, как и ты не целиком женщина. Лишь главным образом.

Его жена встает и потягивается. Хвала небесам за Главный Образ. Ниже и выше ее выбеленных солью джинсов, обрезанных на середине бедра, Фенн наслаждается видом безукоризненных ног и полоски смуглого живота, обнажившегося подъятьем ее рук к умеренному солнцу. Тут как будто бы после полунедели менструального безбрачия манит ее плоть.

Ее что?

Плоть манит.

Фенвик…

Одиссей, не узнанный при дворе феаков, плачет, слыша песнь аэда Демодока о Трое. Почему чужак плачет? спрашивает царь Алкиной, и следующие четыре книги О. рассказывает историю своего путешествия до сих пор – и так трогает своих хозяев, что они опрометью доставляют его домой на своих соннотёмных, грёзобыстрых кораблях. Так же и Эней, прибившись к Карфагену, плачет при виде батальных фресок Дидоны; Царица принимает его и тепло расспрашивает; он рассказывает собравшимся (в двух длинных книгах) о том, как пала Троя, а беженцы ее скитались по морям семь долгих лет, – и тою повестью воспламеняется роковая страсть Дидоны. Эт сетера. Короче говоря, классические вам «памяти о прошлом», соглашаемся мы, помимо того, что сами по себе хорошие истории, порождены некоторым поворотом в настоящем действии и сами порождают следующее движение действия вперед. Если тем самым не поставить ее на прикол по-багамски, носом и кормой, подобная ретроспективная экспозиция становится

ПОПРОСТУ ПЛАВУЧИМ ПЛОТОМ ПАМЯТИ.

Понятие это предложено Сьюзен, из детских воспоминаний о выговоре ее отца и о том, как он объяснял ей и Мириам Кино в том или другом кинотеатре из его сети в мелких городках Делавэра и Мэриленда, когда девочкам было три-четыре[111]. Мим, бывало, егозила; ныне у нее остались смутные воспоминания об отце и никаких – о тех терпеливых семинарах-утренниках. А вот Сьюзен припоминает – так же ясно, как будто их самих снимали за просмотром кино, и кино это показывали уже много раз, – прохладные пустые залы, в которых Джек Секлер предварительно просматривал грядущие киношки. По его приказу гаснут люстры ар-деко; плюш сидений щекочет бедра и икры у маленькой Сюзи, а по экрану движется смутное действие. Джек шикает на Мириам и предупреждает Сьюзен (отличницу уже в четыре): Вон плот памяти таки поплыл, Сюзеле: эт' понятно по скрипицам в музыке, да еще картинка вся расплылась и фарчадат. Нередко этот миг возникал из-за дамы в неглиже, которая соблазнительно манила главного героя и вновь разыгрывала сцену их первой встречи, – Джек Секлер называл это их Свиданкой. Дочь его, бывало, переспрашивала: Свинкой? Теперь-то ты понимаешь, Сюзеле: пока они обнимаются и целуются за кадром в настоящем времени, этот плот памяти везет на себе их Свиданку.

В нашем же настоящем времени Сьюзен возражает: Не вплыть нам в нашу историю на местечковых шуточках, Фенн. Они годятся только между нами. Да и вообще потеряются при переводе[112].

Возможно. Где-то в Части I, «Бухта, Ки», Сью предлагала нам начать с середины, прямо вот тут на «Поки», вновь зайти в Чесапик, скажем, на последнем отрезке нашего творческого отпуска в плавании, а затем подкрепить чередою обратных кадров того, что привело нас сюда, продвигая настоящее действие на шаг между каждым таким кадром, пока не покончим с экспозицией, перед самой кульминацией. Когда Сьюзен об этом говорит, ей нравится сбиваться на выговор своего отца и на то, что она помнит или воображает как его необузданную фантазию. Сердце у нее тогда переполняется невостребованной дочерней любовью, последующим получателем коей был Манфред, не говоря уж о самом Фенвике:

Эт' кабутто мы катим-таки большущий снэжный ком по склону – дэйствия всэ больше, так? С кажным шагом интриха всэ хуще. Уж надо звать-таки на помощь, шоб пхать. Так кажный новый помощничек на плоту памяти приплыват; а как до вэрхушки допхаем, вся команда и соберется! И вот перевалим снэжный ком эт' через вэрхушку – и он хабах вниз по склону развязки, как эбицкая лавина.

Джек Секлер никогда так не разговаривал, замечает Фенн. Мой отец его помнит культурным человеком, родичем вирджинских Алланов.

Ха.

Но я, кажется, понял: Опосля пэрвохо поворота винта пэред кульминацией – никаких тэбэ уж плотов памяти.

Точно. По мнению Джека Секлера, у любого писателя, шо въедет в катарсись на плоту памяти, холова из жопы растет.

Мм-хм. И Фенвик, такой же спорый ученик теперь, какой Сьюзен была тогда, берет этот снежный ком и бежит с ним дальше. Поэтому замэсто череды мэлких хлипких плотов памяти шо ж нам не взять один здоровущий плот да не нахрузить его плотью под завязку?

Как-как, Фенн?

Давай-ка проплывем на этом плоту мимо нашей собсьной плоти к спэрьме с ицеклэтками, из каких мы вылупились; обратно к той плоти, шо сделала их, к спэрьми с ицеклэтками, шо вылупила наших прэдков. Давай-ка отплывем на плоту до Адама с Евой в Саду – к самой пэрвой памяти плоти из всэх. Вот так Свинка эт' буэт, Джек!

Сьюзен замечает: Гораций в своей эпистоле об искусстве поэзии советует, что, рассказывая историю падения Трои, вовсе не нужно начинать аб ово, от яиц-близнецов, отложенных Ледой. Фенн же желает знать, Почему нет: Джеймз А. Миченер так все время делает, и это принесло ему миллионы читателей и долларов. Эт' Хорацый в какой налоховой катэхорьи был?

Да пошел ты со своими налоховыми катэхорьями. Тут искусство.

Серьезно, Сьюз: Давай отплывем на плоту до той плоти, что сплотила всю плоть, – до самохо́ Большохо Баха!

Чего?

Ты ж скока раз мне рассказывала, как Джеку Секлеру нравилось, если история начинается с баха.

Я не это имела в виду, Фенвик. Я говорила, что с баха нам надо начать в самой середке, как Гомер, а потом уже нагонять.

Так мы и начнем-таки с баха, и закончим бахом, да и посередке бах у нас буэт. Бахнем на плотах памяти и бахнем на плотах прови́дэнья.

На плотах провидения!

Ну да, провидения. Часть Пять, твой Сон о Будущем. Вергилий так поступал; и мы можем. Плоты провидения.

Заполучи, Джим Миченер, говорит Сьюзен.

Но вот приплывает-таки наш плавучий плотик памяти, пока Фенвик и Сьюзен целуются за кадром.

Каково наше положение?

Своя рука владыка.

Я в смысле, где мы?

Подходим к Красному Коническому Два, возле устья Малого Чоптанка. До Тополиного часа три, если бриз не сменится. Плоти давай, сладостная Сюзеле.

Почему я?

Потому что можно сказать, мягко утверждает Фенвик, что плоты памяти – «женские», как и понятия о развилках и слияниях: сплавляясь в потоке времени, они вновь проходят то, что против течения было дилеммами, выборами, развилками фарватеров. К примеру, наша Свиданка. Но начинай же, Муза, откуда пожелаешь, и продвигайся в любую сторону.

Попробую. Большой Бах бахнул, голая сингулярность. В первые три минуты много чего произошло; я и забыла уже, что именно. Потом миновали эоны: сконденсировались галактики и отпрыгнули одна от другой, как разочарованные любовники, со скоростями, пропорциональными квадрату их расстояний, что-то типа. Материализовалась по крайней мере одна солнечная система, нуклеарная семья с планетами числом девять. У Земли обнаружилась геология; жизнь; развились биологические виды; эоцен, плейстоцен – ну, в общем. Мы – некоторые из нас – выползли из воды в болота; из болот – некоторые – на сушу, где и возымела место человеческая история. Классическая античность, Темные и Средние века, Возрождение, Реформация, Просвещение; затем Новое время, уже почти закончившееся. Ф. С. Ки, Э. А. По. Мы. Как у меня получается?

Я тебя люблю.

Хава Московиц из Минска и Балтимора вышла за Аллана Секлера из Ричмонда и Балтимора и в Тыщадевятьсот восемнадцатом породила Джека, который женился на Кармен Б. и породил в Сорок пятом дизиготных Мириам и меня. Шеф Херман Тёрнер с о. Уай женился на Вирджинии Ки из нижнего Дорчестера и в Тыщадевятьсот двадцать девятом породил дизиготных Манфреда и тебя. Ой, ну и да: еще из рода Кейп-Кодовых Маршей на следующий год в Барнстабле возникла Мэрилин. На этом хватит.

Заканчивается Вторая мировая! В том же году Президент Трумен учреждает Центральное разведывательное управление, Фенвик и Манфред поступают по стипендии в Джонз Хопкинз – первые в своем роду, кто получит высшее образование. На их втором курсе в колледж Гаучер поблизости поступает старушка Мэрилин Марш – у дам Маршей это традиция. На их предпоследнем курсе ее второкурсная плоть равно манит похотливых братьев-дизигот. В туче белых перьев от леггорнов на Трассе 40 испускает последний вздох Джек Секлер, оставив по себе двадцатипятилетнюю вдову и двух дочерей-четырехлеток. Среди писем с соболезнованиями у Кармен Б. – одно от Шефа и Вирджи: «Братья Тёрнер», разнообразные семейные предприятия…

Страхование, недвижимость, бухгалтерия, сельское хозяйство…

Контора у них по соседству с театром Секлера «Акадия» в городке Истон, неподалеку от о. Уай. Два предпринимателя за годы узнали друг друга, и «Бр. Тёрнер» оказывают бухгалтерские услуги «Предприятиям Секлера». Шеф теперь знакомится с ошарашенной наследницей Джека, которой отошли «Предприятия», и существенно ей помогает, даже на временной основе управляет «Акадией» и прочими ее киношками на Восточном побережье. Кармен и ее малютки-дочери время от времени навещают раскинувшуюся вдоль самой воды собственность Тёрнеров, «Ферму Ки». Летит время; старая интрига уплотняется, как бешамель или загуститель. Ну как?

Ну. Помню, как учил вас с Мими не бояться крабов в речке. Вы ходили в детский садик; я уже был таким взрослым, что еще чуть-чуть – и можно голосовать.

Близнецы и близнецы, ну не прелесть ли. Вперед, на плоту памяти дальше. Ни Секлерам, ни Тёрнерам недостает пошлости, чтобы делать из своих детей парные подпорки для книжек. Пятилетние сестренки не одеваются одинаково; двадцатилетние братья всю свою юность были дружелюбными соперниками: в спорте, в учебе, в обществе. Учатся они в одном университете лишь потому, что так им выпала стипендиальная помощь. Сжатые словесные портреты: Темноволосый обходительный Граф, дамский угодник, введение в право, уравновешенный и без словесного чувства юмора, однако полный рисовки и склонный к студенческим розыгрышам. Коровы в лекционной аудитории! Шлюхи в мужской общаге!

Эскапады, из которых, прирожденный интриган, он умело выпутывает и своих компаньонов, и себя.

Светловолосый бесхитростный Фенн, остроумный и кроткий гуманитарий, привлекательнее своего близнеца, но не столь необузданно любим; в мелочах часто идет за братом, а в крупном – упорный следователь тем путем, какой ему заблагорассудится.

Спасибо, Сьюз. Это очень милосердно сформулировано.

Оба на своих старших курсах играют в лакросс в грозной команде Хопкинза: Граф в нападении, Фенн в защите. Мэрилин Марш ходит на свидания с обоими, а однажды осенью дарит учтивому Графу свою хорошо сохранившуюся девственность; следующей же весной освобождает удивленного Фенвика от его. У Эм-Эм незадача: любит она обоих. У них тоже: оба любят ее.

Комическая опера.

Но в начале Тыщадевятьсот пятидесятых это не шутка, когда отказывает презерватив, и Мэрилин Марш обнаруживает себя в интересном положении – почти, хоть это и неточно, от Фенна. Воспитывавшаяся в строгости, она паникует. Я б тоже запаниковала. Осведомленный Граф предлагает аборт и быстро договаривается о нелегальном. Невинный Фенн предлагает женитьбу, и предложение принимают. Где была я?

В первом классе и еврейской школе.

Марши сурово не одобряют, но принимают фэт аккомпли. Шеф и Вирджи цокают языками. В те странные былые времена брак клал конец студенческой карьере молодой женщины. Тан пи, миссус Тёрнер.

В грядущем она будет жалеть об этом обстоятельстве и злиться на него.

Я ее за это не виню. Но это прошлое. Оррин Марш Тёрнер родится той осенью: славный сообразительный Оруноко. Летом его созревания в утробе оба брата помогают управляющим «Братьев Тёрнер» в одном из кинотеатров «Предприятий Секлера». Фенвиков – на Побережье, так что Мэрилин Марш беременность свою может проводить на о. Уай. Я ее помню! Умереть не встать, что я помню, как действительно видела ее беременной от тебя, сто лет назад!

Граф же был в Пайксвилле…

Манфред был в Пайксвилле, чтобы с наибольшим удобством подальше убраться от всего этого. Мирабиле дикту, он лучше знакомится со своей действительной работодательницей, у кого только начинается, по мнению Бабули, ее сикось-накось. Кармен Б. Секлер продала свой дом в Челтнэме и перебралась с дочерями в Балтимор. Она даже не живет в еврейском районе, а купила три дома встык на Сент-Пол-стрит около Университета; два она сдает как шесть квартир студентам Хопкинза; а сама живет в третьем – кроме одной квартиры. Ее она сдает без квартплаты Манфреду в обмен на то, что на своем последнем курсе он присматривает за всеми тремя домами. Кармен теперь двадцать семь, на шесть лет старше Манфреда; женщина она поразительная, отвергла далеко не одно предложение замужества после смерти Джека Секлера, но траурное воздержание, скажем так, прозорливо отложила. Ей известно все о треугольнике Тёрнер-Тёрнер-Марш и его исходе. Она утешает проигравшего.

Повезло проигравшему.

Ма также постановила, что, хоть повторное замужество ее и не интересует, еще одного ребенка она хочет. Весной Пятьдесят первого вы, ребята, сдаете свои бакалаврские экзамены. Фенвик – фот де мьё вообще-то – решает попробовать годик пописа́ть; формального гуманитарного образования он не получил, но ему хотя бы хватило способностей выиграть стипендию Университетской последипломной программы. Манфред, чьею общей целью студента-правоведа никогда не был юридический институт, зато была, цитирую, дипломатическая служба, конец цитаты, узнал о новом Директорате Планирования[113] Аллена Даллеса в ЦРУ, который весьма преуспевает в Корейской войне. Теперь Манфред сосредоточивает свои чаяния. Если ты не возражаешь, по сути говорит ему Ма той весной, обрюхать меня, прежде чем уедешь в Вашингтон. Никаких дальнейших обязательств. Молодой Граф раздумывает, затем с готовностью ей услуживает. Штука в том, что он ее любит, хоть еще и не оправился от проигрыша Мэрилин Марш тебе.

Не согласен, Сьюз. Граф не любил ММ так, как я; и если ему суждено было проиграть, он бы предпочел проиграть мне. Но проигрывать что бы то ни было кому бы то ни было для него было трудно. И к тому времени он уже начал становиться Князем Тьмы – по каким угодно причинам.

Это Ма первой придумала его так звать, поскольку кличка Граф к нему уже прилипла. Не спрашивай меня, откуда она знала поэму Байрона; может, ей Манфред читал.

Не-а. Твоей матери много чего известно. Удивительный факт заключается в том, что Графу и мне удалось закончить старшие классы и колледж, а поэму эту мы сами так и не обнаружили. Возможно, преподаватели наши предполагали, что мы ее и так уже знаем. Когда же я ее наконец прочел, меня как громом поразило.

Инцест потомства одних родителей. Байрон и его полусестра. Чокнутая это поэмка, по мнению твоей нынешней жены, но что уж там. Как бы то ни было, Мэрилин Марш я в роли леди Астарты[114] не рассматриваю.

Я тоже. Да и мать твоя – не Фигура Матери. У них с Графом просто была серьезная половая связь, которая превратилась в серьезную любовную связь.

Как мне удается?

Ты сама действенность. Давай же вернемся в настоящее грамматическое время.

Договоренность устраивает их обоих, читатель. Ма – она как Чехов: мужчину ей хочется иметь под боком почти все время, но не все время[115]. Манфреду нужно заниматься своей подготовкой, а впоследствии – выполнять задания, но ему нравится располагать домашней базой, особенно после рождения Мандангаса. Они с Ма так и не женятся. Несомненно, у обоих есть иные утешенья, когда они подолгу бывают в разлуке; но именно Манфред настаивает на том, чтобы Гас взял его фамилию, и ни у кого из них, насколько мне известно, никогда больше не было ни одного серьезного романа.

Насколько это известно и мне.

К Мимс и ко мне относился он хорошо, а мы в нем просто души не чаяли. Гас тоже. Другие дети своих отцов видели чаще, но когда Манфред бывал с нами, он был с нами целиком и полностью.

Господи, как бы мне хотелось, чтобы он был с нами сейчас. В настоящем времени.

Ты не мог бы руль ненадолго перехватить, Фенн? Сплав на плоту памяти утомляет девушку.

Конечно. В нашей сноске к «Манфреду» – пьесе Байрона – нужно упомянуть, что легенда, якобы ее вдохновившая, может, льет воду на нашу мельницу: это якобы действительный случай двух братьев из Высоких Альп, любивших одну и ту же женщину, цитирую, «с кем они провели свое младенчество», конец цитаты. Она выходит замуж за старшего, затем соблазняет младшего. Старший таинственно исчезает; дама чахнет; младшего брата находят мертвым на горном перевале, где у них раньше бывали рандеву с его невесткой. Граф родился почти на два часа раньше меня. Так-то.

Мы рассказываем историю Манфреда или истории о манфредах? На нашу мельницу воду льет реплика графа Манфреда в Сцене Два Действия Один:

Жить значит пресмыкаться на земле

И быть могилой собственного духа,

Утратив даже горькую отраду

Оправдывать себя в своих глазах!

Вот твой истинный Князь Тьмы, читатель.

Мы толком не знаем, что натворил Манфред Байрона, как не знаем и почти ничего, что вытворял мой брат. Но почти с самого начала нам известно – а это уже середина Тыщадевятьсот пятидесятых, – что наш Манфред делает то, что делает, явно ради того, чтобы это делать. Даже в те дни Джо Маккарти он свои приключения рационально не объясняет никак. Он практически аполитичен. В Пятьдесят третьем к нему в Компании присоединяется Джон Артур Пейсли, а я защищаю свою чахлую магистерскую и становлюсь одним из тех бессчетных преподавателей-писателей, кто ни рыба ни мясо.

Брось.

Вы с Мириам достигаете половозрелости. Ты постановляешь, что ты еврейка, и по собственной инициативе устраиваешь себе бас-мицву…

Ты на ней был, дядя Фензи.

Угу: с восьмилетним Оруноко, который уже любил тебя до умопомрачения. И Граф прилетел бог весть откуда…

Из Перта?

Перт еще не Перт в Тыщадевятьсот пятьдесят восьмом. Может, из Вены. И Мириам тобой гордится, хоть сама и отвергает религию, а Гаса готовит в атеисты.

Твоя жена приехать не пожелала, потому что не одобряет нашего гражданского хозяйства.

Ну мы с нею из-за этого и ссорились. Бедный капитан Шадрин переметывается на нашу сторону, и наш Князь Тьмы и допрашивает его, и начинает с ним дружить. Затем случается моя зима в Испании; моя бойна; мой надломчик в Ронде. Не забывай, кстати, поглядывать за этим кепарем.

Извини: уже Шестьдесят третий: мы с Мимс отбываем в колледж.

Она его бросает и вступает в Корпус мира, а тебя заваливает в койку твой преподаватель американской литературы. Вот и рассуждай потом об эксплуатации.

То не она. Я всегда втюривалась в своих лучших учителей, только теперь мне исполнилось девятнадцать и двадцать и в штанишках у меня все чесалось. Я его соблазнила. Он был очень мил – поначалу.

Б. г. н., д. ф.

Согласиться мне на эту работу, Фенн? Что в конце-то концов станем делать мы со своими жизнями? В чем весь наш смысл? Не отвечай. И давай не будем сплавлять Мимс обратно к «Язычникам Дикси». Ты еще не развелся, Христа ради?

Не торопи меня: мы с этой женщиной любили друг дружку; сложилось не сразу. Я бросил писать, преподавать и свободную журналистику; влился в Компанию в качестве историка и редактора мемуаров. Мы переехали в Бетезду; Мэрилин Марш процветает в О. К., а брак наш тем временем вянет. Теперь у меня есть ощущение того, чем занимается Граф, и я, как и полагается, в ужасе. К этому времени он чересчур уже засветился в Европе, и его вынуждают переключиться на Вьетнам, но он больше интересуется Латинской Америкой.

Увы Латинской Америке.

Но он по-прежнему работает с определенными советскими перебежчиками и время от времени летает в Австрию или Иран за казенный счет.

Не упоминай это место. Бедная Мимси!

Да иранцы тоже. Дуг Тейлор втягивает меня в Негласные Службы на ту наживку, что я могу там вершить Белые Дела, чтобы противодействовать или уравновешивать Графовы Черные. Граф меня в этом департаменте не желает; предупреждает меня, что это испортит мне всю семейную жизнь. Я ему отвечаю, что моя семейная жизнь и без того испорчена. Мы с ММ разошлись в разные стороны.

Избавь нас.

Когда впервые потерял свою бойну, я осознал, что брошу преподавать и приду в Компанию. Потеряв ее вторично, десять лет спустя, я сознаю, что уйду из Компании, а мы с Мэрилин Марш уйдем друг от дружки.

Наконец-то! Вперед, к нашей Свиданке!

Пока рано. Сперва будет моя

ИСТОРИЯ О КОНСПИРАТИВНОМ АДРЕСЕ

НА ЧОПТАНКЕ.

Ой-ёй.

Мы пытаем человека, Сьюз: Дуг, Граф, я и какие-то будущие люди из ДИНА, которых Дуг натаскивает. Прямо вон там, на Паромном перешейке у нашей прекрасной реки Чоптанк, в том же конспиративном доме, где в Шестьдесят втором опрашивался Фрэнсис Гэри Пауэрз[116]. Человек этот – чилийский добровольный информатор, уверяющий, что он антимарксист. Дуг и гости не верят в его легитимность. Это мой первый опыт жесткого допроса. Мы с Дугом ничего не добиваемся, и ситуация становится неловкой, поскольку предполагается, что Дуг должен показывать мне и латиносам, что для получения надежных сведений вовсе не нужно никого избивать, бить электротоком и устраивать желтые подлодки[117]: хватит и правильного чередования кнутов и пряников, предложенного правильно и в правильных обстоятельствах. После полуночи Дуг вызывает вертолетом из Лэнгли Графа как признанного маэстро. Когда я выхожу на причал посмотреть, как вертушка опускается на лужайку возле пляжа, – а стояла прекрасная ночь, залитая лунным светом, примерно в это же время года; воздух был сладок; само место представляло собой прекрасный просторный кирпичный особняк, хорошо вписанный в пейзаж; мы всего недавно выставили его на продажу, – вот я стою и любуюсь водой, думаю, что лучше б сейчас шел под парусом, как вдруг струя от несущего винта Графовой вертушки сдувает мою старую бойну в Чоптанк.

Следующие три часа я наблюдаю за тем, как мой брат ломает нашего подопечного, даже не прикоснувшись к нему. Мы решаем, что он в конце концов, вероятно, легитимен; будущие ДИНАвцы суют его себе в карман для использования против Альенде, а Граф устраивает нам постоперативный семинар по способам нефизического допроса.

Ох, Фенн.

Ага. В то время я слишком шокирован, чтобы осознавать, до чего я шокирован. Где-то перед рассветом излагаю версию своей истории бойны в Ронде, как мне случилось прибиться к Компании, и в шутку прошу Графа поглядывать, не отыщется ли эта штука. Мы с Дугом летим на вертушке обратно в Лэнгли заниматься другими делами. Сам Граф намерен вновь направиться в Вену – заняться какой-то подготовительной работой по Шадрину; его отвлекают в Тегеран, и там он узнает, что САВАК упрятал твою сестру в тюрьму Эвин.

Через эту часть мы перескочим.

Да. Но тем же утром, выйдя на причал на Паромном перешейке посмотреть, как какие-то рыбаки проверяют ловушки для угрей, Граф находит мою верную бойну – ее вынесло в болотную траву. Он вернет мне ее из Австрии, уверяя, будто выловил ее из Дуная.

И ты уйдешь из Управления. Хвала небесам.

После той ночи я осознаю, что не желаю терпеть жару; пора выбираться из кухни. Это не бойна вон по правому борту?

Не-а: морская черепаха. Мы все уже навалились на Манфреда, Фенн. Вот Мим сбегает в Тебриз со своими анти-шахскими друзьями; Манфреду она скажет открытым текстом, чтоб не дожидался от нее одобрения просто потому, что спас ее от САВАКовцев. Гас уже радикализован и грозит отречься от отца, если Компания свергнет Альенде…

Единственный ученик сантехника марксист в Феллз-Пойнте.

Так вышло, что Гас верил в достоинство труда, читатель. Мало того, ему нравилась метафора: прочищать трубы ради здоровой циркуляции – добираться до неприглядного нутра вещей. Тогда люди Никсона еще не испортили слово «сантехники»[118].

Если б Мандангас не был хорошим сантехником, он бы стал хирургом.

Даже я, бывало, доставала Манфреда из-за негласных операций. Он обычно улыбался и отвечал, что мы прекрасные невинные младенцы. Одна Ма никогда не ставила под сомнение то, чем он занимался. Конечно, у нас было лишь самое общее представление о том, чем же он занимается.

Как и многие беженцы, читатель, пусть Кармен Б. Секлер и левее центра во всем остальном, но когда дело доходит до национальной безопасности, она ястреб.

И она его любит. К этому времени она уже продала сеть кинотеатров, открыла «У Кармен», и все у нее пошло сикось-накось, и мы все от нее без ума. А теперь мы наконец можем перейти к нашей Свидан-

ке?

С удовольствием. Июнь Семьдесят второго. Тебе остался лишь год до докторской в Колледж-Парке. Как бы гордился тобой Джек Секлер! Я два года как в разводе и перебиваюсь в Аннаполисе как редактор-консультант мемуарной фабрики Компании – это достаточно невинная работа, – а также как адъюнкт-лектор по тому и сему в колледже Сент-Джон и Военно-морской академии. Втайне я уже начал свои заметки по «КУДОВ» и стал гордым новым владельцем подержанной прогулочной яхты, которую ее прежний хозяин уже назвал «Поки», – грядущую значимость этого имени он понимал не больше моего. Ради экономии я держал судно у причала Шефа и Вирджи, а не в Аннаполисе. Ну так вот. Мим вернулась из Ирана, вся поломанная, и ты собиралась отправиться с нею в поход на байдарках, как доводилось, когда все были моложе, в надежде, что это ее немного успокоит. На осень ты устроилась старшим преподавателем в колледж Вашингтон в Честертоне, и тебе хочется разведать территорию, поэтому ты и намерена исследовать верхнее течение реки Честер. Я же – в своем первом настоящем плавании на «Поки» с двадцатиоднолетним Оррином. Несколько дней мы потыкались по Уаю и Майлзу, чтобы все утряслось, а потом обходим Чоптанк, Южную и Северн. План – высадить Оруноко в Балтиморе, чтоб оттуда он доехал до Бостона и начал там свою дипломную работу. Но сначала нам хочется зайти в величавый Честер. Перехожу на прием.

Ты плывешь под Заливным мостом; огибаешь остров Кент; входишь в устье реки Честер у мыса Любви. Взял пеленг, читатель?

Полагаю, там три мили в ширину. Дует норд; первый отрезок бежим хорошо, но потом река делает крутой разворот, и мы продвигаемся против ветра и прилива. А у тебя как?

Наш байдарочный поход не задался, а неделя, которую мы на него выделили, почти закончилась. Мою машину мы оставили в Честертауне и двинулись по верховьям реки, но приливное течение там сильней, чем я рассчитывала, и в ту неделю с середины утра по середину дня оно тянет не в ту сторону. Поэтому мы вместо этого пошли вниз, где река шире, а течение не такое сильное. Но вода там слишком уж открытая, и при любом бризе неуютно, поэтому мы свернули в красивый ручей Лэнгфорд и ненадолго разбили лагерь у верховьев его Восточного рукава. Однако Мими уже скучно, она в раздрае; каждую ночь у нее кошмары о том, что́ САВАК с нею делает. Они-то уж точно не сомневались насчет физического воздействия.

Однако она утверждает, что «Язычники Дикси» были хуже.

Только потому, что в Эвине ее пытали за то, во что она верила, и это придавало ей сколько-то мужества. Думаю, читателю уже сообщили, что сигаретные ожоги «Язычников» убедили САВАК, что она матерая революционерка.

Будь она иранкой, ее б уничтожили.

Она не держит себя в руках. Забывает грести; слишком фарчадат[119], чтобы хоть как-то помогать со стряпней и разбивкой лагеря. Ей хочется домой к Ма и маленькому Си, и я уже задаюсь вопросом, удастся ли мне одной доставить нас обеих обратно в Честертаун или же придется просить кого-нибудь взять нас на буксир.

И вот тогда, Сусанна миа, в солнцестоятельную среду, Двадцать первого июня: потрясное, анти-Аристотелево совпадение…

Не анти-Аристотелево: с него и начинается наша история. Секлеры и Тёрнеры время от времени виделись друг с другом, но у нас с тобой в моем студенчестве это случалось нечасто, потому что я редко бывала дома.

Я понимаю, что теперь ты выросла в сообразительную и умелую молодую красавицу. От Кармен Б. Секлер я узнаю, что у тебя сейчас длится затянувшийся роман с одним твоим преподавателем, кто все никак не соберется оставить свою жену и детей.

Прошу прощенья: я не разлучница. Он их бросает еще до того, как я с ним познакомилась, но развод получать не хочет. Мы прекращаем нашу связь, когда я заканчиваю свою курсовую.

СУСД[120] и будущая профессор! Граф тобою по-настоящему гордится. Бабуля тоже.

У Бабули никак не задерживается в уме, что я не доктор-врач. Когда я ей говорю, что я доктор философии, она отвечает, что не знала, что философия болеет. Айда на Свиданку.

Вы с Мимс стащили с себя рубашки и прицепили их к веслам, как прямые паруса. Мчитесь по Восточному рукаву Лэнгфорда к острову Какауэй, словно пара сплавщиц по порогам.

Рубашки-паруса! Мы научились такому в лагере. Девчонка на носу ловит ветер, а девчонка на корме правит.

Мы с Оррином тащимся вверх по течению к Какауэю. Основное русло ручья Лэнгфорд тут должно быть с милю шириной; бог знает, почему его зовут ручьем, а не рекой. У волн тут долгий разгон; возникают крупные барашки, и мы бьемся в зыбь, пытаясь решить, какой рукав выбрать, когда достигнем острова. Сколько времени?

К вечеру. Цель нашего сегодняшнего дня – Какауэй. Надеюсь, ветер весь за ночь выдует и наутро мы с Мим сможем направиться в Честертаун. Когда я вижу эту прогулочную яхту, ползущую к нам против зыби, я понимаю, что мы тут на открытой воде застрянем. А еще я надеюсь, что вы, кем бы вы ни были, встанете на якорь за Какауэем, чтоб мы у вас могли поклянчить льда.

Но я только что решил, что ветер для нас достаточно норд-ост, чтобы плыть себе дальше, если пойдем Западным рукавом, а вот в Восточный нужно будет заходить на движке. Мы заметили байдарку – это единственная лодка в поле зрения, – и, пока ложимся на другой галс, Оррин проверяет в бинокль, не просят ли ее обитатели помощи. Сообщает, что это две девчонки, плывут на рубашках. Полуголые?

Мы в спасжилетах.

И правильно, потому что вот вы круто берете вправо к пляжу Какауэя, а Мириам на носу вовремя не успевает спустить парус…

Фарчадат, фарчадат.

Когда следующая волна лупит вас в борт, вы летите прямиком в ручей Лэнгфорд.

Ох, Фенн: хвала небесам за ту волну и за то, что Мимси слишком в раздрае и не успевает спустить тот свой парус из рубашки! У меня в глазах темнеет от мысли, что если бы САВАК ее не мучил, она б такой рассеянной нипочем не стала, и мы б не перевернулись, и вы поплыли б дальше в Западный рукав, а не подошли к нам убедиться, что у нас все в порядке, и когда мы потом встретились, случилось бы это не в правильных обстоятельствах и мы б не стали нами. Шаха Ирана или ЦРУ за то, что помогли свергнуть Мосаддега, должна я благодарить?

Не думай так. Какой ценой.

Но какова цена. Век уже на семьдесят два процента кончен, а мы наконец встречаемся. Мы встречаемся.

Встречаемся. Оруноко[121] спускает паруса; я врубаю дизель; мы пыхтим убедиться, сумеем ли помочь. Он проверяет в бинокль и говорит: У них все в норме; они плывут и толкают байдарку к острову; похоже, они знают, что делают. Затем он произносит: Эй, пап, да господи ты боже мой, это же Сьюзен! Там Сьюз и Мириам!

Полный вперед, к хорошей части. Помогать выбраться на берег нам не надо, но я с большущим облегчением вижу дядю Фенна и братца Оррина, равно как и счастливо удивлена. Едва ли я слышала, что ты купил яхту, и уж тем более – что плаваешь на ней по округе. Полагаю, семьи наши в эти годы общаются меньше чем когда бы ни было. Вы встали на якорь?

Мы увидели, что вам опасность не грозит; но притопленную байдарку толкать по зыби, плывя к берегу, нелегко, а вся снаряга у вас промокла. Поэтому вы там пока де́ржитесь, а мы становимся на якорь за Какауэем, и Оррин тут же бросается очертя голову за борт помогать – в такой спешке, что забывает надеть спасательный жилет. Я качаю головой от такого забавного совпадения и старой влюбленности Оррина; после чего степенно подгребаю в шлюпке, как пристало господину моих лет.

Тебе же в той шлюпке всего сорок два.

А тебе в той воде всего двадцать семь.

Я всегда была влюблена в своего дядю Фенна, и ты это знал. Мне нравится, что ты как бы препод, как бы журналист и как бы писатель. Плюс видный, вирильный и нежный. И твоя борода меня возбуждает.

Давай выберемся на берег.

Мы все так и делаем, хохоча, плещась и обнимаясь, и байдарку тоже вытягиваем. Рюкзаки наши промокли насквозь; от ветра зябко.

Оррин с тебя глаз не сводит. Я тоже не могу. Сексуальны они, эти Индивидуальные Спасательные Средства.

Я готова развести на берегу костер, просушить наши вещи и двигаться дальше; но ты нам рассказываешь, что в прогнозе – больше ветра и проливные дожди. Возвращаться на байдарке в Честертаун мне будет очень круто. Все мы поднимаемся на борт «Поки» и перебираем наши варианты, пока мы с Мимс переодеваемся в сухое – твое и Оррина. Это, кстати, возбуждает: твои джинсы и рубашка у меня на коже.

Ладно. Но определяющие мои чувства все равно по-прежнему дядюшкины. Мои маленькие близняшки вроде-как-племянницы, гляньте, как выросли!

Наконец решено, что, поскольку все вы в любом случае направляетесь в Балтимор, чтобы проводить Оррина в Бостон, мы с Мими плывем с вами, а байдарку буксируем вслед за шлюпкой «Поки». Потом Гас отвезет Оруноко в аэропорт, Мим сможет вернуться к своему ребенку, а мы с тобой вернемся на «Поки» в Честертаун, куда ты все равно планировал зайти до окончания плавания. Там я заберу машину, а ты уже в одиночестве доплывешь до о. Уай.

Больше логистического смысла было бы с острова Какауэй плыть прямо в Честертаун, там грузить байдарку на твою машину, а потом вы втроем едете в Балтимор. Это я отмечаю или ты?

Что, не помнишь? Это предлагает Оруноко.

Ну конечно же. Господи, Сьюз, – эта мысль такая же жуткая, как твоя про САВАК. Предположим, мы бы последовали разумному совету Оррина?

Наверное, я начинаю в тебя влюбляться, когда ты произносишь: Давайте не будем логистически разумны; лучше просто поплывем.

Ты тут же поддерживаешь это предложение, а Мириам и Оррин жмут плечами. После чего у нас прекрасный вечер – купаемся, готовим вместе ужин и наверстываем жизни друг дружки вокруг костра на пляже. Милый Какауэй.

Драгоценный Какауэй. Оррин так обходителен с Мириам. Он ей всегда нравился, хоть по ее меркам и безнадежно консервативен.

У нашей беседы есть определенные ограничения. Я желаю слышать подробности об аттракционе ужасов Мим в Тегеране, а ты желаешь услышать о моем разводе, и ни в ту тему, ни в другую при Мим и Оррине углубляться мы не можем. Но и без того нам есть о чем поговорить. Я как будто бы впервые тебя открываю. Это масло масляное?

Ты хочешь услышать о моей любовной жизни.

Чем больше мы говорим, тем больше я ненавижу этого твоего преподавателя, особенно с учетом того, что неясно, закончился ваш роман или нет. Где ты спишь?

Не твое дело.

В смысле – в ту ночь. Конечно же, я помню: мы все ночуем на борту. Вы с Мириам занимаете У-образную койку в носу.

У нас это вообще первая ночевка на якоре! Обожаю – даже с кошмарами Мимси.

Они еще как тревожат нас с Оррином. Мне все менее и менее по-дядюшкиному, и спать трудно. Такая сообразительная; так обалденно выглядишь! От твоего образа в этих мокрых обрезанных штанах и спасательном жилете у меня охренительная эрекция, с которой я ничего не могу сделать.

Ну, ты долгонько был лишен, и тебе хочется. Мне тоже – немножко. Когда ты меня целуешь на сон грядущий, я вздрагиваю.

Оррин, я уверен, тоже на крючке. Но пять лет между вами с ним – это больше пятнадцати между нами с тобой; так представляется твоему дяде Фенвику. На следующий день при зябкой серой погоде мы неспокойно и влажно переплываем в Балтимор, весь путь против ветра. У бедняжки Мириам морская болезнь, но вам с Оррином очень нравится, а мне очень нравится, как ты выглядишь в штормовке.

Я не хочу, чтоб оно заканчивалось. Как мне удалось не ходить под парусом все эти годы? Но давай заканчивать. Мы швартуемся у мыса Феллов, и в своем сантехническом фургончике приезжает Гас.

Смотрится он этаким добродушным Калибаном. Под ногтями и по всем его «большим смитам»[122] тавот. Помню, как чудесно он беспокоился за Мириам.

Большой семейный ужин в задней комнате «У Кармен». Для разнообразия явился даже Манфред, и ты, Гас и Мим на вечер отставляете все свои с ним разногласия.

Это примерно последний раз, когда такое случается: Граф уже по уши в делах Сантьяго и Вальпараисо. Это счастливый вечер, Сьюзен; я люблю своего брата и не могу отвести от тебя глаз.

Я сравниваю своего как-бы-отчима с его братом-близнецом и уже думаю, как я рада тому, что ты не по-настоящему моя дядя, потому что ты меня возбуждаешь. Тебе, похоже, так легко в своей шкуре.

Развод меня расслабил, как только мы с ним покончили. Мэрилин Марш, я уверен, – тоже.

Беззаботный, остроумный, но – мущщина. Манфред же всегда был как тугая пружина.

Ну вот и пока-пока, ребята. Хорошего тебе года, Оруноко! Безопасности ради я намерен ночевать на борту; а ты придешь ко мне утром, чтобы отчалить пораньше.

Семья благословляет нашу задумку. Манфред и Оррин сопровождают меня, чтобы проводить нас, – Гас уже на работе, а Ма и Мимс всегда спят допоздна. Манфред намерен высадить Оррина в балтиморском аэропорту по пути в Лэнгли.

Они что-то про нас учуяли, Сьюзен?

Оррин – уж точно нет. Манфред – возможно. Мне всю ночь снился секс. А тебе?

Не-а. Помастурбировал пораньше и спал как бревно, несмотря на всю алкашню Феллз-Пойнта и шум машин. Я и вправду себя чувствую твоим дядей, особенно когда с нами Оруноко, и стараюсь обуздывать свою похоть. Но наш электрический заряд в воздухе чую и помню, как Граф сказал: Фенвик, я тебе завидую.

Он и кое-что поинтереснее говорит, если вдуматься: Берегите друг дружку.

Да. Отчалили?

Да. Никто не отчаливает на яхте с меньшей суетой, чем ты. Это производит на меня впечатление, особенно поскольку тебе приходилось говорить мне все, что я должна была делать. Никаких криков, никакой неразберихи. Чтобы отойти от причала, мы даже не запускаем двигатель.

Бриз нам на руку: легкий и в нужную сторону.

Оррин передает тебе кормовой швартов, Манфред мне – носовой и шпринг и целует меня на прощанье, ты подбираешь грот, и мы ускользаем без единого звука.

Символическая хореография.

Как все здесь тихо: прощаться, не повышая голоса, над водой, пока выходим в гавань. От этого всего я очень отчетливо сознаю, что на этом судне мы сейчас одни, и это меня возбуждает. У меня все течет.

Тебя печет?

Нет. Мне нравится выполнять твои спокойные распоряжения. Нравится браться за штурвал и смотреть, как ты поднимаешь передние паруса. Кроме того, мне очень понравилось идти под парусом – и то, что было в гавани. Но когда все поставлено и уравновешено и ты устраиваешься со мной рядом на этой подушке в рубке, твое бедро касается моего, а твоя рука лежит вдоль комингса у меня за спиной, я чувствую, как в штанишках вся теку.

А. Течешь.

Форт Макхенри уже за кормой, и мы можем поговорить. Я у тебя спрашиваю о вашем разводе, и ты мне отвечаешь с тем, что мне кажется правильным сочетанием искренности и сдержанности. Меня вдохновляет ответить тебе повестью о моем собственном бессчастном романе.

Отчего мне хочется придушить ублюдка. Но я вне себя от радости: он зассал и не решился попробовать и нашим и вашим, а в итоге потерял и жену, и любовницу.

Симор Бёрмен всегда спешно себе найдет любовницу. Более того, другая любовница у него уже есть. Половой империалист и сукин сын с дурным характером сразу в нескольких отношениях, этот старина Симор. Но эпохальный поебщик вместе с тем – и качественный преподаватель.

Это ты в то время и признаёшь. Я под впечатлением. Моя племяшка Сюзи! Моя девочка с бас-мицвы! Я ненавязчиво интересуюсь, не сменил ли кто этого самого Симора в твоих благоволеньях.

А я интересуюсь, как ты справляешься с холостяцкой жизнью после двух десятков лет брака. Выясняется, что никто из нас в настоящее время всерьез ни с кем не связан.

Мм-хм. Тут в беседе наступает легкий штиль. Некоторое время просто плывем.

Шикарный это день: ясный, свежий, теплый; хороший вест пришпоривает нас через Залив. Мне это очень нравится, и меня возбуждает понимание, что мы можем разговаривать так близко и легко. Мне здесь уже как дома – с тобой и на этом судне. Помню, думала, что такой набор обстоятельств и какой-нибудь сценарист бы не смог сочинить лучше.

Почти Свиданка. И вот теперь, ага, после того как я готовлю и подаю по пути обед, бриз любезно слабеет; воздух нагревается; пора выбираться из наших фуфаек и длинных штанов. Я не возражаю, если ты переоденешься в купальник? Будь как дома, ты ж не в гостях; я затем делаю то же самое.

Так я именно что у тебя в гостях.

Вуаля: манит ее сладкая плоть. О небо, но как же она спела и великолепна! Смугла! Крепка! Чиста! Туга! Точена!

Ты не скрываешь своего восхищенья, но и не застреваешь на нем: мне это нравится. Теперь я беру штурвал, пока ты спускаешься надеть плавки. Но подглядываю вниз по трапу.

Так и я подглядывал до этого. Увидел совершенно идеальную белую попку, оттененную загаром, и подумал: Ох ты ж, вот бы мне такое досталось. Но что подумают Граф и Кармен? Что подумает Сьюзен? Что я сам подумаю?

А я лишь мельком заметила тебя ниже пояса, ты стоял в каюте боком. Когда подтягивал плавки, резинка поддернула тебе большой вялый пенис, и я, помню, подумала две мысли очень отчетливо: Отсюда вышел милый Оруноко; и Это окажется во мне еще до утра. Я все еще теку.

Вот мы беседуем о литературе! «Одиссея», «Моби Дик», «Повествование Артура Гордона Пима из Нантукета»[123] По. Гек Финн. Говорим о преподавании и писательстве. Ты упоминаешь горстку новых французов и американцев, о ком я никогда не слышал; на мой вкус, они слишком уж замысловаты. Я говорю тебе, что, будь я писателем, правил бы лишь по звездам первой величины: Гомеру и Шахерезаде, Шекспиру и Сервантесу, Диккенсу и Марку Твену. А огни помельче буду миновать; не стану даже их читать. Помехи сигнала.

А я тебе говорю, что Гомер и компания – они замысловатее, чем ты считаешь, стоит занырнуть в них поглубже. Замысловатостью своей они просто не кичатся.

Ты мне сообщаешь, что из меня получится наивный постмодернист.

Я в основном имела это в виду как комплимент.

На меня производит впечатление твоя любовь к контактным видам спорта – футболу и баскетболу, – которые мне никогда особо не давались. Хоккей. Лакросс, который давался. Тачбол. И твоя любовь к преподаванию. Когда ты рассказываешь мне, что договорилась отложить на год свою работу в колледже, чтобы учить одаренных старшеклассников, пока дописываешь диссертацию, я начал в тебя влюбляться, а не просто пускать слюни и – как ты сказала?

Течь. У меня и сейчас так. Пощупай.

Легкий бриз доставляет нас в реку Честер слишком поздно, еще двадцать пять миль к Честертауну не пойдешь. Ближайшая хорошая якорная стоянка – Куинзтаунский ручей, девять миль вглубь суши; но мы решаем протолкнуться еще на шесть в Лэнгфорд, назад к Какауэю.

Где Все И Началось. Помню, я подумала как раз эту фразу – одновременно и с иронией, и всерьез. Мне ясно, что началось что-то. Хочется, чтоб мы плыли и разговаривали так вечно, – мы же еще не добрались до ЦРУ! – но я жду не дождусь, чтобы встали на якорь и уже наконец приступили. Пока разговаривали, ты уже прикоснулся ко мне раз десять: поздравительные объятия и похлопывания за овладение ремеслом рулевого и брасопщика парусов; сочувственный чмок в ухо за то или сё; пожатие руки, когда я горюю из-за Мимси.

Да что там пожатие – из Мириам и САВАК я выуживаю полномасштабное Утешительное Объятие.

Никаких прямых заигрываний, но ты меня распаляешь.

А ты меня. Хвала богу за рубки на прогулочных яхтах: часами бок о бок на наветренном сиденье!

Я уже придумываю, как объясню все это Ма, и решаю взять инициативу в свои руки, как только встанем на якорь, чтобы преодолеть все стесненье, какое может у тебя возникнуть насчет того, чтобы лечь со мной в постель.

С приемной дочерью от гражданского брака моего брата-близнеца.

Мы оба продолжаем пользоваться этой терминологией: как-бы-отчим, по-сути-племянница, практически-дядя, – дабы установить, что на самом деле кровной связи между нами нет, ни буквальной, ни юридической. Очевидно, мы оба понимаем, к чему идет дело.

Ты – больше, чем я, Сьюз. У меня на это и надежды нет; лишь томительное желанье. А у тебя есть план.

Ну еще б. Не спрашивай, с чего вдруг я уже допускаю, что это будет не просто дружественный разовый перепихон. Наверное, потому, что в некотором смысле мы уже Семья.

Вот он, милый Какауэй! Восточный рукав! Якорь наш сброшен. Немного искупнемся перед ужином, Сьюзен? Разомнем старую мускулатуру?

Происходит так легко, что можно подумать – мы все отрепетировали. Ныряя с планширя, я знаю, что, когда мы соприкоснемся в следующий раз, это будет уже всерьез, а до обещанного ужина еще далеко. Несколько минут мы плещемся вокруг на глубине у северо-восточной оконечности Какауэя. Вот я вижу тебя на забортном трапе. Подплываю; ты протягиваешь мне руку, мило улыбаясь, как у тебя это обычно, и я вдруг на тебя набрасываюсь.

Ты меня поражаешь: такая страсть. Ты жаркая, как цыганка! В нашей Сьюзен много от Кармен Б. Секлер.

Но и ты не плошаешь. Произносишь всего одно слово…

Наверх.

И практически швыряешь меня с трапа на палубу. Мы взлетаем, как две ракеты в фейерверке!

Как целая гроздь ракет. После ты сидишь по-турецки на диванчике, обеими руками поднимая волосы, и улыбаешься.

Впитываю. Тебя.

Я пытаюсь впитать. Нас. Твои первые посткоитальные слова, цитирую: Бортовой Роман.

Это экзорцизм. Твой ответ на это, цитирую: Пусть этот рейс не кончается.

Сьюзен. Пусть же не кончается.

До Балтимора я добираюсь фактически через неделю. На следующий день, не спозаранку, мы доплываем до Честертауна проверить, все ли в порядке с моим автомобилем, и я звоню домой объявить, что мы тут еще немного поплаваем. Пускай не волнуются. Осознав, что происходит, Мим в восторге: по всему причалу из платного телефона разносится ее визг: Шуши! Ма секунду медлит, затем хмыкает и просит позвать к телефону тебя. Потом произносит: Ладно, не надо, – поговорит с тобой посредством СЧВ[124].

Если и говорит, до меня не доходит.

Там все просто. В ту неделю ты учишь меня ходить под парусом.

А ты учишь меня летать. Я поверить не могу своей удаче! И я никогда не бывал в постели с такой пылкой женщиной.

Шеф и Вирджи, когда подходит срок, воспринимают известие хорошо.

Они так и не прониклись к Мэрилин Марш, а тебе всегда благоволили. Меня беспокоило, как потом к этому отнесется твоя Бабуля, когда и ей надо будет сообщить. Одно дело, что с ее снохой все эти годы живет Граф: было понимание, что у Кармен все сикось-накось. Но чтоб ее премиальная внучка спуталась с разведенным гоем на пятнадцать лет ее старше, без какой-либо определенной профессии…

Послушай: я б могла привести в дом четырехногого готтентона, и Бабуля б его полюбила, если б мы с ним любили друг дружку до беспамятства.

Мы и любили. Любим. Вон впереди остров Тополиный. Сплавляться на этом плоту нам нужно быстрей – так, как обрастали плотью года́ с тех пор.

Та неделя на плаву была идеальной неделей. Идиллическая погода. Теплая вода, в которой ночью можно купаться голыми вместе с ночесветками. Узнавать друг дружку дни напролет, дни плавания и разговоров. Жадно впитывать друг дружку.

Идеально. Наконец приходит пора завязывать и разъезжаться по нашим отдельным адресам, наверстывать дела. Но разлучаться нам невыносимо. Ты бросаешь свое летнее репетиторство в Балтиморе; я перетасовываю свои консультационные договоры; и в середине июля, не когда-нибудь в другое время года, мы сбегаем на Карибье, фрахтуем из Тортолы яхту без экипажа и еще двенадцать дней плаваем по Британским Виргинам.

Неплохой способ упрочить знакомство. Рай – земля ничейная; судно не знакомо никому из нас, воды – тоже. Мы не только плаваем с масками, ходим под парусом, купаемся и занимаемся сексом – нам приходится вместе справляться с несколькими гадкими обстоятельствами: шквалы с дождем, якорь не держит, иголки морских ежей.

Та баба из Таможни США в Сент-Джонсе бухты Крус, которую мне хотелось удушить. Пьяный мудак, который нам якорный трос запутал в два часа ночи в бухте острова Нормена.

Я начинаю видеть сноровку моего нового мужчины под ударами судьбы, если не изящество. Его терпение, здравомыслие, его высокий порог паники. Его осведомленность во всем и размах жизненного опыта – по сравнению с моими. Его уменье делать так, чтобы почти все работало. Его непринужденность и общую благожелательность. Его добродушие и широту натуры. К тому ж зачастую и его пенис.

Я вижу логистическое здравомыслие моей новой женщины; ее бодрость в трудных обстоятельствах; ее кулинарные изобретательность и искусность; как быстро она всему учится и потом не забывает; как наслаждается всевозможными людьми и ситуациями и проницательно их оценивает; ее решительность вообще – я б даже сказал мужество. Широту ее натуры. Количество и разнообразие ее страстей. И обилие ее нагой кожи.

А в дебете у нас…

Дебет пропустим.

Сладкое Карибье. Станешь ли ты мне супругом, Фенвик?

Стану. А ты – мне, Сьюзен, в канун нового 1972 года, чтобы весь григорианский мир орал от восторга вместе с нами?

И можно воспользоваться налоговым преимуществом. Жить будем для начала у тебя в Аннаполисе: это достаточно близко от школы Мадейра и Колледж-Парка для меня, а тебе в Лэнгли не нужно присутствовать каждый день. Готова спорить, я даже смогу ездить на следующий год на свою академическую работу в Честертауне. Свадьбу устраивать будем?

Чего б и нет? Славную еврейскую, ради тебя и Бабули. Хочу, чтобы Оруноко был дружкой жениха; но ему до сих пор больно от развода, пусть тот и произошел по взаимному согласию и без вмешательства третьих лиц. И хотя его чувство к тебе никогда не было особо серьезным, влюбленность все равно была настоящей. То, что я тебя у него отнял, не вполне способно утихомирить какие бы то ни были нерешенные эдиповы поползновенья, что могут у него быть.

Все равно спроси.

Спрашиваю. Благослови боженька его сердце, он ударяется в слезы, к его собственному изумленью, – совсем как я на своем втором курсе, когда узнал, что Граф добился своего с Мэрилин Марш. Потом принимается ржать над своей долгой безрассудной страстью; говорит мне, что, когда я в свои восемьдесят пять умру, ему будет шестьдесят пять, а тебе семьдесят. Его молодость тогда придется тебе по нраву, и он станет отчимом всем сводным сестрам и братьям, которых мы выдадим ему на-гора.

Но дело он сделал. Я люблю его за это. Вот бы нам еще и Джули[125] полюбить.

Лучше б нам этому научиться. Вновь на Карибье на наш медовый месяц! Улыбчивый, увешанный цветами Барбадос! Ты прекращаешь частное преподавание старшеклассникам ради работы в колледже. Больше денег, которые очень нам нужны.

Минорные аккорды: чилийские генералы при легком содействии их друзей свергают и убивают Сальвадора Альенде Госсенса и чилийскую демократию. У Гаса и Манфреда случается эпическая последняя ссора из-за роли Компании в этом деле. Ты начинаешь писать свою книгу.

Вода уходит. Двинемся прямо вверх по проливу острова Тополиный, свернем влево в Тополиную гавань у Черного Цилиндрического Три. Затем самым малым – и следи за глубиномером. Из Управления официально уходит в отставку Джон Артур Пейсли. В Вене исчезает капитан Шадрин.

Бедный капитан Шадрин. Меня повышают до адъюнкт-профессора.

Это не минорный аккорд.

Как и твоя публикация «КУДОВ». Но Гас уходит из сантехников в подполье, работать с тем, что осталось от МИР, а Мими связывается со своим вьетнамским другом-поэтом.

Самый малый ход. Я подготовлю якорь. Исчезает Мандангас. Мы с Графом сражаемся из-за «КУДОВ». Принимай левее при входе, к острову Тренерский; потом разворачивайся к правому. Якорь бросим между Тополиным и Джефферсоном[126].

Карта говорит нельзя.

Но мы сумеем. Исчезает и вновь всплывает мистер Пейсли. Исчезает и больше не всплывает Граф; да и Гас тоже.

Мимси рожает второго ребенка. У тебя случается сердечный приступ. Мы только что коснулись дна.

Эхолот говорит ноль, но мы еще движемся. Еще чуточку левее, может. Вот так. Оррин и Джули беременеют.

Манфред мертв, Фенн?

Ох, надеюсь, что нет. Хотелось бы, чтоб нет. Я б лучше воевал со своим братом, чем оплакивал его. Но думаю, что он мертв.

Шесть лет пролетели со свистом. Мы старая женатая пара! Шесть лет преподавания и письма, чтения и плавания, путешествий и ебли, стряпни и порой ссор, но это не часто. Раз в семестр?

Трижды за учебный год и раз в лето.

Раз в жизнь для нас слишком часто. Эй, мне полагается творческий отпуск в Семьдесят девятом – Восьмидесятом!

Ты не слышишь меня сейчас оттуда сверху из-за шума двигателя. Давай же возьмем этот отпуск, дорогая Сьюзен. Мы на развилке нашего фарватера. Нам нужно уладить вопрос о заведении детей. Я должен решить, попробовать ли мне преподавать и снова писать художку. Тебе нужно хорошенько подумать, переезжать ли в Суортмор и становиться серьезным ученым, а также хорошим преподавателем для студентов. Ладно, задний ход на якоре. Еще, еще. Вот так. Глуши мотор. Глуши.

Я не слышала ничего, что ты там говорил. Ну какое же место зловещее, а? Обожаю.

Я люблю тебя, Сьюзен. Р. А. Секлер. Я говорил, что нам нужно выбирать между тем, чтобы провести «Поки» по Межпобережному, поплавать по Карибью и сделать океанский переход домой – или посвятить наш творческий отпуск попыткам выяснить, что случилось с Гасом и Графом.

Дуг говорит, мы души себе надрываем на пустом месте.

Но альтернатива, Сьюзен: играть.

Подведение итогов не игра. Прокладка нашего курса на годы вперед. Я люблю своего брата и люблю твоего брата, но самое главное – я люблю тебя.

Нас.

Я говорю: давай так и поступим. Посвятим наше лето детективной работе и планированию. Если ничего не раскопаем к сентябрьскому равноденствию, якорь встал.

Готово и готово. Приехали.

Уютно.

Если жизнь подобна странствию, читатель, странствие может быть как жизнь. Если хорошие истории напитаны снами, некоторые сны бывают подобны историям. После этого дня спокойного плавания под всеми парусами мы и впрямь под вечер уютно устроились на якоре, хоть между нашим килем и жестким песчаным дном Тополиной гавани меньше фута воды. Легкий ветер стих; воздух сух, прохладен и без мошкары; вода чиста, но купаться нас не соблазняет. Хотя до заката еще далеко, поблизости на пирсе одинокого домика на острове Джефферсона горит фонарь. Больше там никаких других признаков жизни. Домик – обычное с виду бунгало, обшитое вагонкой, вполне привлекательное; лишь несколько массивный пирс отличает его от уединенной летней дачи. Фенн праздно вопрошает, не конспиративный ли это дом Компании под прикрытием Смитсоновского института: местоположение у него идеальное.

Мы гребем на шлюпке на сам Тополиный остров – длинные штанины, длинные рукава, лодочные мокасины, чтоб защититься от прохладного воздуха, и разминки ради прогуливаемся по песчаному пляжу, взявшись за руки, опасаясь змей, которых, как мы слышали, тут полно. Ни одной не видно: лишь воро́ны, чайки, цапли да время от времени скопа – и мелкая рыбешка, прыгающая в гавани над водой, чтобы спастись от рыбешки покрупнее. Мимо по Заливу скользят сухогрузы. К западу громоздятся облака, закрывая уже низкое солнце; все остальное чистое небо над головой исчерчивают реактивные следы. Похоже на конец сентября, когда мы в последний раз тут останавливались.

Острова вполне в нашем владении, и они, как и сказала Сью, место зловещее. Оттого что раньше были намного больше и населены, а теперь нет. Оттого что лежат у одинокого побережья на водном просторе, ныне стеклянно спокойном. Оттого что в гавани, которую они окружают, – несколько мини-островков, некоторые размыло до травянистых кочек в ярд шириной: мультяшные необитаемые острова, на которых Фенвик некогда стоял с голым задом и провозглашал птицам свою любовь к Сьюзен, а мимо скользили белые суда из Исландии, с Крита, из Японии. Наконец, оттого что, в отличие от любой типичной чесапикской бухты, Тополиная гавань зрительно открыта всему Заливу, словно лагуна кораллового рифа.

Мы делаем вид, будто ищем бойну Фенна. Ближе к сумеркам возвращаемся, приятно напуганные хожденьями вокруг да около – и уютно утишенные воспоминаньями дня. Потягиваем «Сент-Эстеф» и готовим себе великолепный ужин из наших свежих припасов: отбивные из филея барашка, поджаренные на углях в жаровне на корме, салат со шпинатом, бри и виноград. Затем слегка предаемся любви в прохладной каюте, расходимся по своим отдельным койкам и читаем на сон грядущий – расслабились, вероятно, не меньше, чем когда бы то ни было после выхода из родных вод девять месяцев назад. У Сьюзен «Нью-Йорк ревью ов букс», купленное, как это ни невероятно, на Соломоне; у Фенна – «Буря» Шекспира уже в сотый раз. Мы в разумных пределах здоровы, в разумных пределах преуспеваем, в разумных пределах зажиточны, сыты, потраханы, нас не преследуют, не угнетают, и мы все еще любим друг дружку после семи лет брака: баловни земные. Зачем вон тот огонь на конце того пирса?

Доброй ночи, доброй ночи.

БОЛЬШОЙ БАХ

Бах, большой, пугает нас, едва начинает брезжить заря. Оба мы подскакиваем, но ни один сразу не подымается по замечательной причине, которая вскоре становится ясна:

Сьюзен бормочет со своей шконки: Это как у меня во сне, точь-в-точь! Этот шум аккурат мне в сон вписался!

Осоловелый Фенн садится. Мне тоже.

Тебе тоже вписался?

В точности. Эй! Я во сне только подходил к большому баху, как вдруг бах! Я думал, это мне тоже снится.

И я. Что это было?

Нам обоим непонятно: снова остров Ки? Но этот бах скорее похож на дальний взрыв, чем на близкий выстрел. Уже проснувшись, Фенн считает, что донесся он с норд-веста, от Залива, а не от берега. Абердинский испытательный полигон? Слишком далеко, слишком рано. Гром? Он поднимается на палубу проверить: снаружи моросит, промозгло, но все еще мертвая тишь. Может, отдельный грозовой шквал в верховье Залива; но он не видит молнии, не слышит дальнейших раскатов. На пирсе к востоку от нас по-прежнему горит этот электрический огонь; там все спокойно. Фенвик возвращается вниз, все еще захваченный своим необыкновенным сном, и задвигает за собой крышку трапа, чтобы не так сквозило холодом.

Ну и приснилось же мне, говорит Сьюзен с другой стороны полутемной каюты.

Мне тоже. Ничего не видать. Приходи в гости.

Она приходит; мы возвращаемся ко сну урывками, она ничком на нем. Опять грезы и полугрезы: уже беспокойные, разочаровывающие, бессвязные, как сам наш сон.

Встаем мы в 0830, для нас это поздно, головы чугунные. Снаружи по-прежнему все спокойно, прохладно, душно, то и дело моросит, серо. Еще не вынырнув из прежних снов, мы молча завтракаем: свежая мускатная дыня, мэрилендское пресное печенье из взбитого теста. По своему обыкновению в любую погоду, кроме самой мерзкой, Сьюзен допивает кофе наверху в рубке, завернувшись в легкую штормовую снарягу, а Фенн у штурманского стола вздыхает над сигаретным ожогом, оставшимся от Мириам, и здоровается с судовым журналом «Поки». Вот он подает голос вверх по трапу: Похоже, на Уай мы сегодня пойдем на движке. Два – два с половиной часа.

Сьюзен бормочет: У меня во сне было все.

У меня тоже.

В голове все почти что выровнялось. Боюсь говорить: вдруг растеряю.

Я тоже.

Может, ты свой запишешь, пока не ушел.

Записывать слишком долго. Пока передний конец словами выразишь, задний испарится.

Сьюзен стонет: Мой уходит! Ох, теряю! Фрэнсис Скотт Ки…

Ее муж поражен. И у тебя?

Тш-ш! Ох блин: ушло. Она ставит чашку в держатель на шарнире, закрывает лицо руками. В нем был Гас! Я разговаривала с Мандангасом!

Фенн поднимается из-за штурманского стола. Я тоже видел Гаса! Не разговаривал, но видел. С Графом!

Он прислоняется к трапу, подбородок уперт в предплечья на комингсе. Сьюзен притрагивается к голове супруга и говорит, подавленно, сокрушенно: Гас умер, Фенн.

Ну да. Граф тоже.

Она стонет: они были вместе! Манфред и Мандангас!

В его сне, тихонько отвечает Фенвик, и отец, и сын утонули оба. Точнее, они были какими-то утонувшими пловцами, не моряками, к примеру, и не утопленниками-самоубийцами. На них было плавательное снаряжение – мокрые гидрокостюмы, что-то; оно все время менялось – в общем, не уличная одежда. И это странно, поскольку и Гас, и Манфред к плаванью были равнодушны. Графу нравилось иногда ходить под парусом и ловить рыбу; Мандангасу же вода была совсем ни к чему. Но они, кажется, помирились.

Да! Сьюзен сбрасывает ноги с нераспоротой подушки в рубке. Они обнимали друг друга. Мокрые до нитки!

Фенн берет ее за руку и, чтобы не задеть ее чувств, не спрашивает, не было ли в ее сне, как в его, на ее брате жутких следов пыток, а на его – от бесчинства крабов и прочих морских мародеров.

И вот нам интересно: Могут ли два человека на самом деле видеть один и тот же сон? Сьюзен сообщает, что они с Мириам утверждают, будто такое случалось единожды, когда им было шесть или семь, но признаёт, что одна или другая могла допустить натяжку или неверно что-то припомнить, чтобы сны их совпали, – до того привлекательна для обеих была мысль о том, что у близнецов и сны одинаковые. Как бы то ни было, однажды ночью им приснилась одинаковая разновидность снов, на одну и ту же общую тему, нынче уже позабытую. Как, заключает она, явно забыли и мы с тобой.

Очевидно. Тот большой бах…

Верно. И плавание…

Тот большой бах был Большим Бахом! Мы действительно сплавились памятью вплоть до него!

Сьюзен сжимает ему предплечье. У меня во сне был Папуля! Мы сидели с ним в старом «Театре Чоптанк», в Кембридже, – даже «Т Р» в «Театр» такие же, как у меня во сне, на козырьке, – и Па произносит: Вон плот памяти таки поплыл, Сюзеле.

Глаза у нее на мокром месте, но мы взбудоражены, увлечены. Фенвик неуверенно замечает, что его сон начался сравнительно реалистично…

Так и мой тоже!

Дуг Тейлор в клубе «Космос» объяснял мне, что НИОКР создали для допросов мощный новый наркотик памяти. Все еще экспериментальный: воздействие его непредсказуемо варьируется в зависимости от дозы и от подопытного к подопытному; кроме того, от дозы к дозе на том же подопытном. Но достоинство его в том, что подопытный может бродить по собственной памяти, как в пейзаже; способен сам себя там вести, в определенных пределах, а также его могут направлять доброжелательные допросчики. Моими были сам Дуг и Граф (мы вдруг у меня во сне на этом наркотике, а не в «Космосе»). Я б даже сам мог допрашивать свою память-во-сне, словно Данте, прогуливающийся с Вергилием по Преисподней. Мог бы спросить сцену или персонажа: Ты откуда? Мог бы поговорить с собой в Испании, когда мне было тридцать! Очень реалистичная то была галлюцинация: как будто я сплю на наркотике и это знаю, а не вижу нарко-сон. И я мог справиться у Графа: У меня хорошо получается? Кто это там? Эт сетера.

Сьюзен о таких снах, какой случился у нее, слыхом не слыхивала: он начинался с силлогизма, пусть даже и скособоченного, двусмысленного. Разнополые близнецы склонны к регрессии, беззвучно объявила ее основная посылка. Ты и Фенвик – близнецы, лукаво добавила малая посылка, и разного пола. Эрго, заключили они в унисон… и остальное повисло энтимемой. Логика, замечает Сьюзен, а также говорящие посылки – это из Льюиса Кэрролла.

Варкалось! восклицает Фенвик. Варкалось, хливкие шорьки… У меня во сне был «Варкал», а Джеймз Джизес Энглтон был хливким шорьком. Секундочку. Он шлепает себя по лбу. Пропало.

Ошеломленные, мы прокачиваем трюм и гальюн, заводим дизель, готовимся сниматься с якоря. Наши легкие штормовки все липкие в душной прохладе. Пока Фенн раскрепляет дректов, Сью выбирается из каюты, чтобы взяться за штурвал и легонько продвинуть нас вперед. На ней не шапочка и не капюшон штормовки, а тот платок, который Фенн выудил из бухты По. Он бросает взгляд назад, чтоб сигнализировать малый вперед, замечает платок… вместо этого сигнализирует нейтраль, вновь крепит уткой дректов, возвращается в рубку, выключает двигатель и благоговейным голосом говорит недоумевающей Сьюзен: Все только что сошлось. Ты когда-то сказала, что эти огурцы на пейсли похожи на жирные сперматозоиды. Вот что такое хливкие шорьки – у меня во сне. Не только Энглтон: Джон Артур Пейсли, Дуг, Граф, я тоже – мы все плавали вместе, против течения, словно гигантская сперма. Вместе со спермой! Как сперма! Стоял поздний вечер или ранняя ночь: варкалось. Мы пробирались вверх по течению в тусклом свете.

Фенвик… Сьюзен это забавит, но изумляет. Мы с Мимс плыли по течению! Нет: мы были словно какие-то сплавщицы по порогам, только не в байдарке. Скорее – в надувной шлюпке. В такой, какую надеваешь на себя, будто каждую из нас встроили в надувной плотик для сплава по порогам. И мы не просто дрейфовали: нам было некогда – мы правили, рулили, радировали… куда? Она упирается кончиками пальцев себе в щеки. Мы были такими вот большими, эластичными, плавучими яйцами!

Вот мы уже хохочем, но Фенн трезво произносит: Вы с Мириам были яйцеклетками. А мы все там были спермой.

Наши сны, значит, начались по-разному, но примечательно сошлись воедино: общие воспоминания о платке пейсли, несомненно, и прочих недавно упоминавшихся делах. Стеклись воедино, наверное, будет точнее, полагает Сьюзен, как Рейн и Мозель в Дойчес-Эке, Аллегени и Мононгахела в Питтсбурге, Огайо и Миссисипи в Кейро, Восточный и Западный рукава ручья Лэнгфорд у острова Какауэй. В обоих снах, похоже, – хотя подробности ролей и костюмов различались – Сьюзен плыла вниз по течению, Фенвик против него, и за этим последовала, как в 1972-м, наша Свиданка. Нам снился один и тот же сон с разных точек зрения.

Ой-ёй. Лицо у Сьюзен становится сумрачным. В твоем были «Язычники Дикси»? Или Спасители Мим потом?

Не-а. А у тебя был Пако?

Кто такой Пако?

Фенн качает головой. Пако был стариком из Марбеллы, которого они с Мэрилин Марш привезли в Ронду в 1960-м, когда Фенн впервые потерял свою бойну. Как его звали, кстати, мы так и не выяснили. Фенвик об этом узнал только сейчас, во сне, и он уверен, что имя правильное. Пако.

У Сьюзен был Фрэнк Мэнн! И Младший Парсонз!

Кто?

Фрэнком Мэнном, хочешь верь, а хочешь нет, звали водителя того грузовика с курами, который убил Папу на Трассе 40 в Тыщадевятьсот сорок девятом. Потом он долго нам досаждал – умолял Ма простить его за то, что задремал за рулем. Ма даже пришлось получать судебный запрет. Фрэнк Мэнн! Мне было пять лет, Фенн, а я его сейчас вижу ясно как днем: иссохший старичина в темно-зеленых штанах, висящих на ремне! У меня во сне он по-прежнему был весь в белых перьях от леггорнов.

А Младший Парсонз – это кто?

Младший Парсонз был мотоциклистом – хорошим мотоциклистом, еще до Мимс и «Язычников Дикси». Однажды он меня подвез, когда я ехала стопом домой из Суортмора, – это потом я прекратила так делать. Имя его было выписано по трафарету у него на каске, которую я потом у него позаимствовала, в той части сна, что на стремнине: Младший Парсонз, Б. Б. Д. З. Н. К. Это у меня во сне тоже было.

А что оно значит?

Сьюзен ухмыляется. Это я и спросила у Младшего Парсонза. Там же полагается спрашивать.

Ладно, решает Фенн: никуда не пойдем с Тополиного острова, пока не скоординируем эти сны. Разные точки зрения, разные второстепенные персонажи, разные начала, а материал один и тот же. Та же общая концепция и мизансцена. Ни ты ни я о таком раньше не слышали. Где же эти твои исследователи сна, когда они так нужны? Он мурлычет ей:

Приди, любимая,

Побудь со мной:

И расскажи свой со-оо-он мне,

А я-а… расскажу… тебе свой[127].

Практичная Сьюзен говорит: Я б оставила это автору. Давай уже тронемся в путь на о. Уай.

Гм. Что ж. Ладно. Готово.

Готово? Ладно? Что ж! Гм! Ничего себе распоряженьице, Сьюзен, Фенн! Вероятно, невозможно; уж точно невероятно; малоправдоподобно, как то, что для начала у нас случился общий сон на двоих, в котором – вдохнем-ка поглубже, как глубоководный ныряльщик, – в котором содержимое плота нашей памяти о нашей жизни вместе и наших прежних жизнях порознь мы повторяли весь день, пока «Поки» шел галсами, снесло вместе с плотом еще дальше, к нашим зачатьям. Вот сперма Джека Секлера ухлестывает в Филадельфии за яйцеклетками Кармен, пока Мэрилендская 29-я дивизия в День Д штурмует пляжи Нормандии; те яйца, что снесутся как Мириам и Сьюзен, не успеем мы атомизировать Хиросиму и Нагасаки. Вот пару невест-яйцеклеток Вирджинии Ки окружают роем крепкие фрицы-пловцы Хермана Тёрнера перед самым обрушеньем неба в 29-м: двоих принимают, чтоб помогли сделать Манфреда и нашего Фенна, остальных сливают, как потерпевших кораблекрушение моряков в темноте. Назад, назад сплавлялись мы, сквозь череду слияний наших раздельных линий, – Шалом, малютка Хава Московиц: прячься тут, не там, или эти погромщики с тобой сделают то же, что сделали с твоей соседкой.

Нет-нет-нет, о Эдгар По:

Не езжай ты в Балтимо́.

Тебя ждет с малинкой вор…

Каркнул ворон: Балтимор[128].

И, скажем, видим ли мы, как мимо моста ФСК проплывает мистер Фрэнсис Скотт Ки? Снится ль нам? Чьи там костюмные полоски и звезды экрана? Всю безнежную ночь Скотт Фицджеральд был пьян; Зельда свирепо орет: Прочь, прочь, от времен наших жизней сквозь пространство нашего места: Не нашего ли Манфреда то вниз ведет наш Чесапик, вниз ведет наш Чесапик, вниз ведет Чесапикский залив[129], и он бросает якорь в последний раз в своей жизни тут, в Тополиной бухте? Вглядись-ка получше: это же Байронов Манфред! Нет: это двоюродный брат Байрона сэр Питер Паркер, капитан Его Величества корабля «Менелай» ан рут не в Трою, а на отвлекающие маневры в верховьях Чесапика, пока товарищи его совершают замечательнейшую диверсионную вылазку: жгут О. К. Увы, янки уже его прищучили: Питер Паркер стал маринованным перчиком в бочонке флотского рома, чтоб ему славословил Байрон, пока не начался его «Манфред»[130]. Прощай, Вашингтон, привет тебе, Джордж, плывем по Чесапику от Маунт-Вернона до Честертауна и дальше в Филадельфию. Постой немного на Тополином – и мир проплывет мимо, а суша отплывет прочь. Приглядимся, нет ли Чесси, мелкосидящего морского чудовища; приглядимся, нет ли бойны Фенна. Вот полковник Тенч Тилмен, наш несомый паромом Пол Ривиэр, везет известие о сдаче Корнуоллиса от реки Йорк Континентальному конгрессу. Отлив, прилив, отлив, прилив: вялое приливное дыханье убыстряется, словно дыханье страсти. Назад, назад, еще сто тысяч вверх и вниз: вот Лорды Балтимор сгоняют Клейборна с острова Кент, назад, назад в Вирджинию. Еще 20 000 смен прилива: Эй, на борту, Джон Смит! Это не ваш Северо-Западный проход, но варкается, варкается, а? Вот воинственные саскуэханноки гребут с набегом на чоптанков. Оккаханнок, аннамессекс, нассаваддокс, маттавоман: вот испанец, вот викинг пытается перевести с хайаватского, с там-там-тамового хайаватского. Уж поздно грезить о Хэрриет Табмен и Фредерике Даглассе, при необходимости – специалистов по части дяди-томства[131]: вот у нас уже Ледниковый период. Затонувшее устье Саскуэханны всплывает, как Дж. А. Пейсли: нет больше Чесапика. Тектоника плит вертится на Перемотке: континенты сплываются, словно по выходным прогулочные лодки с отдыхающими на Какауэе. Бум: Пангея! Фьють: Панталасса! Вон Мать-Океан. Шипит, испаряясь, как вода из вока. Вжик: нет тебе планет! Блям: нет тебе солнца! Цыпа-Дрипа была права[132]: заткните уши; вот оно…

Ух ты, говорит Сьюзен, и разбудило нас обоих, и тот свет, что на пирсе горел, и я ощутила… Она умолкает на полупамяти: ощутила она, по сути, что оплодотворена – нашим сном. Не знаю что, говорит она.

Фенвик провозглашает, что если наш сон и упустил кое-что – Подземную железную дорогу[133], Джозефа Уэленда и его Пиратов-Лоялистов, а также бывшего любовника Сьюзен Симора Бёрмена, – резюме автора тоже включило в себя не все из того, что было во сне. Малыша Оруноко, к примеру, в возрасте двух, четырех или пяти лет, как обычно он и присутствует в снах его отца.

Мы учили его плавать – с причала Шефа и Вирджи. Оррин жаловался, что вода слишком холодная; он всегда легко мерз. Мы его из-за этого поддразнивали – мягонько, ибо Оррин насмешки никогда не сносил.

Фенвик замолкает: те мы – не эти мы. С ним рядом в той прохладной воде Уая Мэрилин Марш в той части сна: стройная, хорошенькая, бодрая, двадцать пять, между ними еще никаких омрачений. Молодая семья вся сияет невинным Эйзенхауэровым светом. Он переводит дух. Тот зловещий прогулочный траулер «Баратарианец» мне тоже приснился, говорит он.

Тот траулер и сквозь сон Сьюзен проплыл, весь щетинясь пиратками! Фенн смятенно краснеет еще от одного, невыразимого образа из нашего сна: среди орд и воинств утопших ночных пловцов, опускающихся на дно, словно отравленная селедка в прибое, мороз по коже, как от предчувствия: вместе с Манфредом, Гасом, Джоном Пейсли и тем бессчастным допрашиваемым из конспиративного дома на реке Чоптанк – Дугалд Тейлор, синелицый, мертвый!

Думаю, автор неплохо справился, говорит Сьюзен. Ну и плотик памяти то был. Снимаю перед всеми нами шляпу. Молодцы мы. Она и впрямь стаскивает наш платок труве. Утро близится к концу; холодная морось не слабнет, но пока плотик плыл себе, мы прошли на движке по проливу Тополиного острова в бухту Восточную, обогнули мыс Тилмена, вошли в устье Майлза и снова вверх в ствол Уая. Прямо впереди, очерченный развилкой «У» той ухоженной реки, – о. Уай. Отнюдь не Тополиный, не Соломон, не Ки: лишь карта, или облет, или обход его показывают, что Уай – действительно остров. Широкая, возделанная, расположенная не среди открытой воды, а среди других полей и лесов, эта суша полностью окружена землей, но там и сям отсечена рвами зубцов вильчатой реки и проливом Уай, что охватывает их ярмом, словно кривой штифт уключины. Мы двинемся на Передний Уай: в восточный рукав по правому борту. «Ферма Ки» – за несколькими изгибами неподалеку впереди. История наша рассказана наполовину. Сьюзен спускается привести в порядок прическу.

III

Развилка

1

От Уая к Гибсону

Под мостом

Три дня спустя, когда мы покидаем «Ферму Ки», о. Уай, реки Уай и Майлз и Восточную бухту, огибаем мыс Кровавый собственно в Чесапикский залив и снова прокладываем курс на норд, вверх по Заливу, под двойными висячими мостами, соединяющими Балтимор и Вашингтон с Восточным побережьем Мэриленда, к острову Гибсон, нашей следующей остановке – это первая лучшая якорная стоянка на западной стороне Залива выше моста, – откуда мы собираемся сделать свои дела в Балтиморе, Сьюзен вздыхает: Вперед и вверх.

Для нее особенно это был напряженный период – наши выходные. Мы даже с большим, чем обычно, облегчением пускаемся в путь. Сью пока что не желает об этом говорить прямо.

ТВОЙ XIX – ВЕК СЬЮЗЕН, ТВОЙ XVIII – ФЕННА,

или

Был ли Эдгар Аллан По евреем?

М-м, говорит Фенн. После очень ветреного воскресенья – сорок пять узлов норд-веста в синей канадской вышине – понедельник 9 июня погож, сух и прохладен, бодрящий легкий вест для выбегов круто к ветру в фуфайках и нейлоновых ветровках. К вечеру возможен дождь из небольшой области пониженного давления, что скользит ястребом вверх по Аппалачскому хребту, но штормов не ожидается. Он поворачивается спиной к погоде, прибирает паруса и берется за штурвал: приятно иногда порулить самому, а не полагаться на автомат.

Сьюзен растягивается у переборки рубки и сумрачно оглядывает наш кильватер. Ум ее очевидно где-то не здесь – снова на «Ферме Ки», готов спорить Фенн, – и она предполагает, что мы вообще-то еще не объяснили читателю, которому наверняка интересно, что означает вся эта чехарда с По-Ки/«Поки»/кепоном, помимо наших якобы родословных, названия нашего судна и намеренного, преступного и, вероятно, необратимого отравления «Эллайд кемикл корпорейшн» благородной реки Джеймз, на каковой располагались первые постоянные поселения англичан в Америке.

Фенвик ее поощряет: Не покидай.

Ай-яй. Ну, в общем. Ма утверждает, будто Па верил, будто Э. А. По был такой же еврей, как я, а Секлеры ему родня через Алланов из Вирджинии, которые у По все равно были приемной семьей, но связь эта потерялась, потому что Бабуля ничего не понимала, когда Дедуля Аллан это, бывало, объяснял, а Ма так и не поверила. Джон Аллан, усыновивший По, был ричмондским торговцем; может ли он поэтому считаться евреем, я тебя спрашиваю?

Давай дальше.

Глубже среди предков у нас есть Дядя Арти Гольдерман – двоюродный дедушка Дедули Аллана Секлера, по-моему, – кто, по заверениям Джека Секлера, послужил По прототипом Артура Гордона Пима. Ну и ладно, что «Эдгар Аллан По» гораздо больше похоже на «Артур Гордон Пим», чем «Арти Гольдер Ман»: двоюродный дедушка Арти занимался в Бостоне корсетными ребрами и ворванью, пока у рынка не отпало дно, когда в Тыщавосемьсот пятьдесят девятом в Титусвилле, Пенсильвания, обнаружили нефть…

Сьюзен.

Мне нужно поговорить. Как ни верти, а мир и есть тенета неразрывного целого.

Тогда вперед. Вверх.

Ага. Как бы ни было все вышесказанное – а есть там не только это[134], но кому какое дело? – твой иррациональный, романтичный, берущий на себя слишком много Девятнадцатый – это мой, блядь, век, и Чокнутый Эдгар – мой альма-патер, еврей он или нет. Нервный. Непостоянный. Неистовый.

Блистательный, спешит прибавить Фенвик. Энергичный. Проницательный.

Глаза у Сьюзен вновь на мокром месте. Безотцовщина. Бездетный. Самоедствующий. Полуистеричный. И обреченный на раннюю неспокойную могилу.

Сюзеле…

Она без улыбки цитирует из нашего сна о плоте памяти: Каркнул ворон: Балтимор.

Хватит, милая.

Она все еще сутулится на пырнутой подушке (которую Фенн покамест залатал герметизирующей лентой), глядя туда, где мы были. Иствуд Хо[135] – вьетнамский По, ровно произносит она. Он тоже свое получит, как Эдгар и я. Глаза у нее закрываются. Гибель Корабля. Я сдрисну пораньше и ничего по себе не оставлю. Не хочу об этом говорить. Изобрази читателю Фрэнсиса Скотта Ки, прошу тебя.

Мне силы духа не хватит изобразить читателю Фрэнсиса Скотта Ки.

Сью стоит на своем. Весна почти закончилась, между прочим. В любой миг настанет осень. Что мы тогда будем делать?

Фенвик возражает, что впереди между одним и другим еще целое лето. Но такое настроение подруги ему знакомо, и он ощущает равные доли волнения, заботы и беспокойства о себе. Что же он станет без нее делать?

Вот она дразнится: Ки даже к Восемнадцатому веку не относится.

Знакомые воды. Еще как относится. Твой Девятнадцатый начался только после войны Тыщавосемьсот двенадцатого года или Ватерлоо, выбирай, что больше нравится. Как и твой Двадцатый начинается с Первой мировой войны, а твои Тыщадевятьсот семидесятые – с Войны Судного дня в Семьдесят третьем.

Сьюзен отмечает, как ей по привычке свойственно, что никто особо не знает, каким был композитор национального гимна США. Вполне возможно, что был он так же одержим бесами, как и По или его тезка Ф. Скотт Фиц.

Не-а. Фенвиков Ки был человеком твоего Восемнадцатого века: просвещенным, рациональным, невозмутимым, оптимистичным, невосторженным, воздержанным. Аполлоническим – в сравнении с дионисийским мистером По у Сьюзен. Мастером на все руки: юристом, джентльменом, любительским поэтом и музыкантом, договорщиком об обмене пленными, военным советником-любителем на Блэдензбёргских гонках…

Чем ниже падает у Сьюзен настроение, тем больше смешиваются языки. Ой-вэй: подавай мне Бетховена. Штурм унд Дранг. Доннер унд Блицен. Железо и шмальц.

Фенну подавай Моцарта: бодрящий крутой бейдевинд в искристую погоду.

Звяк-звяк, посмеивается Сьюзен.

Бум-бум, отвечает ее друг, которому как с гуся вода. Я не романтик.

Ты Восемнадцатый век романтически рассматриваешь, по мнению твоей жены. Ты романтически рассматриваешь рационализм.

Что ж: муж ее не анти-романтик – ровно как он и не анти-она. Утверждает, будто в нем есть что-то от Манфреда; даже маленько от По. И чуточку от Сью Секлер, слава богу.

Это последнее замечание напрашивается на некоторый очевидный, любящий ответ. Но Сьюзен не ведется. Хмф.

Ничего не хмф. По сравнению с Мириам и Кармен Б. Секлер в тебе много чего от Ф. С. К. Что именно тебя так гложет, Сьюзен?

Вот и льются уже настоящие слезы. Мне сейчас нужен во мне Фенвик Скотт Ки Тёрнер, чтобы успокоиться. Мы не можем, пожалуйста, Христа ради, припарковаться и потрахаться?

Что ж, читатель, – отсюда и значение имени нашей крепкой посудины: союз противоположностей преобладающе и впрямь гармоничный, однако порой напряженный, как физика самого «Поки». Больше о кораблестроении см. на с. 371. Но на этом отрезке воды под рукой нет парковочных мест: побережье острова Кент по правому борту и с подветренной стороны – ничем не прерываемый пляж, если не считать пары весьма открытых марин-отстойных гаваней; а к тому времени, как мы дойдем через весь Залив на наветренную сторону до рек Роды, Южной или Северна, момент будет упущен. Для таких случаев и существуют автоматы управления курсом: нынче утром в понедельник отрезок впереди чист от других судов, и, ну, приятно порой, когда за тебя правит автомат.

Вскорости впереди начинает проступать Заливный мост. Мы вернулись на наши раздельные подушки в рубке, застегнулись заново, чувствуя себя славно израсходованными (Фенн). Сто миллионов его сперматозоидов, плюс-минус десять миллионов, стараются как могут вверх по течению в трубопроводах Сьюзен, и добрая фора им на руку. Но он от штурвала говорит: Похоже, не подействовало.

Наверное, нет. Все равно спасибо.

Не всякий день у нас Четвертое июля. Фенвик бы сказал, что удалось нам все неплохо, с учетом того, что все время нужно было приглядывать за крабовыми ловушками.

Ты не виноват. Сьюзен вздыхает. Я чокнутая тетка. Сама не знаю, что меня грызет. Хотя нет, знаю, однако ж ну его. Господи. Иногда я думаю, мне следует завести роман.

Фенн изображает озадаченность, смятенье. Прошу прощения?

СЬЮЗЕН ХОЧЕТ УГАРНОГО НЕГЛАСНОГО

ПРЕЛЮБОДЕЙНОГО СТРАСТНОГО РОМАНА.

Ага, восклицает она без восторга. Мне такого подавай: угарного негласного прелюбодейного страстного романа.

Сьюзен Рейчел.

У тебя же твой был. И далеко не один.

Парочка, парочка. И больше не хочется. У всех от них синяки остаются.

Синяки любви.

Синяки есть синяки. У тебя твои тоже были, до меня.

Законные. С моей стороны, во всяком случае. Я же хочу незаконного. Прелюбодейной страсти. Обмана, желанья; червя в яблоке буржуазного Эдема. Мне уже тридцать пять. Довольно скоро мне придется удовольствоваться Дер-Розенкавалиером, а не Графом Вронским. Как тот тренер по нырянию на Мартинике, то есть в Гваделупе, тот сексуальный милашка.

Опять Антонио.

Я была вся в его власти, глубина десять метров, у меня во рту шланг, а он даже за сиську меня не схватил. Батюшки ох батюшки. Время утекает, как воздух из баллона.

Или как половое самоуважение из приунывшего мужа.

Точно. Пора шевелить мослами.

Сьюзен Рейчел Аллан Секлер Тёрнер, произносит измученный Фенвик. Тщательно взращенная славная еврейская девочка. Старший преподаватель, который вскорости станет штатным адъюнкт-профессором.

Я этого желаю! Свиданий! Рандеву! Едва-не-застаний! Выкроенных часов! Страсти!

А желает ли она, чтоб он сыграл услужливого мужа? осведомляется Фенн. По своему темпераменту он не приспособлен для такой роли, но, быть может, стиснув зубы, попробует и ему удастся. Открытый брак? Такое вот?

Все это херня.

С облегчением это от тебя слышу.

Услужливые мужья, по мнению Сьюзен, омерзительны, как свингеры. Она же хочет негласного обслуживания. Анна К.! Эмма Б.! Ревнивые подозренья! Наряжаться для Него! Не носить исподнее, поскольку Он запрещает! Муки совести, поскольку она так любит Фенвика и ни за что не желает его ранить или обесчещивать его даже в самом малом, но все же! Вся вот эта вот хрень, понимаешь?

М-м. Так ты желаешь тиранического негласного прелюбодейного любовника. Я поражен.

Сью на него смотрит искоса, чуть ли не весело. Тирана в хорошем смысле. Я ж не замуж за мерзавца собираюсь; я с ним попросту ебусь.

И лучше бы ему не вытирать об тебя ноги, предостерегает Фенн.

Пусть только попробует! Я фигакну его «Мейсом», развернусь и уйду. Я имею в виду в страсти. Укусы любви, от каких больно, немножко. Пусть заставляет меня глотать его молофью, хоть я ею и давлюсь. Я ему то же самое делать буду.

Твой терпеливый муж ждет не дождется услышать, что ты станешь ему делать.

Сам знаешь что. Например, пусть запах моей пизды остается у него на усах, когда он возвращается домой к этой своей иссохшей женушке.

Усы! Фенн напяливает очки. Иссохшая женушка! Сколько это уже у вас длится?

Я хочу такого. Вместе с тем я ни за что на свете не раню тебя.

Так-так, Сьюз. Тут у тебя незадача.

Ага. А нельзя мне и того и другого?

Фенвик не понимает, как это обустроить: во всяком случае, в реальной жизни. Он бы мог попробовать как-то это ей организовать в нашей истории…

В жопу историю. Я хочу настоящего. Страсти.

Наша половая жизнь не страстна?

Она улыбается сегодня впервые, и Фенн ловит себя на том, что взаправду несколько уязвлен. Я сколько раз тебе говорила: я не о любви. Я люблю тебя больше, чем кто-нибудь кого-нибудь когда-нибудь любил. Но о страсти! Негласной прелюбодейной страсти. Жаркой сосиске.

Что тут парнишке сказать?

Ничего.

Хм. Он видит, как гаснет ее краткое оживленье. Это входит в историю или нет?

Она опять пялится нам в кильватер. Ох, входит. Конечно, входит. Дай мне там угарный дом, угарных детишек по имени Дрю и Лекси и угарный негласный прелюбодейный страстный роман. Все, чего у меня никогда не будет, и кучу денег в придачу. Плюс тебя, того, кому я никогда на этом свете не буду неверна. Давай дальше историю. Но ух: со страстью.

Она спускается внутрь сходить в гальюн и приготовить обед антипасто с «Перье» и лаймом. Фенну надлежит ее позвать, когда мы достигнем Моста, если она к тому времени сама не вернется наверх.

Покамест ничего в диалоге, приведенном в этой главе, не означает того, о чем в нем говорится. Жизненные выборы – уступки в обмен на уступки, читатель, и если по сердцу тебе твоя удачная покупка, это не значит, что оплачивать счет будет безболезненно. Не так ли, Сьюзен. Не так ли, Фенн. Вы видели кое-что такое, чего желает женщина, а о большем могли б догадаться: что, начиная вместе, мы оба были одного возраста, а не так, что мужчина уже совершил почти все положенное по семейной жизни. Что вне зависимости от этого он – семь лет назад уже так оно и было – так сильно будет хотеть от нее ребенка-другого, что ее собственные опасения и оговорки в этом отношении окажутся – оказались бы – преодолены, отметены. Что жили мы в изощренной гуще всего в Нью-Йорке, или Париже, или и там и там, с нашими угарными детишками и угарными друзьями, или даже у нас был дом в Джорджтауне и дача на Винограднике Марты с нашими теми же плюс угарные карьеры: знаменитого писателя у него и блистательного преподавателя у нее, – с кругом друзей, состоящим из знаменитых и уважаемых, однако симпатико в каждой из наших сфер плюс людей из других искусств и наук, а также нескольких воспитанных субъектов из Госдепа или сенаторов, если таковые имеются, а не валяли дурака на прогулочной яхте, только вдвоем, как бы мы ни любили друг дружку и прогулки под парусом, между своими карьерами без определенных адресов местожительства или совместных потомков, со все меньшим числом друзей, чем при «КУДОВ», и почти без всякой светской жизни после исчезновения/смерти Гаса и Манфреда и начала нашего творческого отпуска в плавании, мебель сдана на склад в Балтиморе, наша одежда и библиотека, предметы искусства и вина, незаконченные рукописи и личные вещи заложены на хранение в «Ферме Ки», где и мы сами станем храниться этим летом, покуда не подыщем себе квартиру где-нибудь между Суортмором, Пенсильвания, и Ньюарком, Делавэр, может, в долине Брэндиуайн над Уилмингтоном, в краю Эндрю Уайета, а старая любимая «импала» Сьюзен со складным верхом продана, чтоб наше плаванье удержалось на плаву, а старый «универсал» Фенна стоит на колодках в гараже у Шефа и Вирджи, ждет нашего возвращения, плюс на горизонте или ближе определенные медицинские задачи, и носы нас обоих с каждым годом все чаще тычутся в наши собственные ограничения, как и таковые у супруга/супруги: каждый чувствует то, что Уильям Джеймз называл ущемленьем личной судьбы, пока та развертывается при вращении колеса, не говоря уж об ущемленьях нашей общей судьбы, смутных угрозах из Фенвикова прошлого, важных выборах, какие должны быть сделаны в этом разделе нашей истории, в Части III, «Развилка», сколькими б подзаголовками ни откладывали мы эти свои решенья. В то время как Фенвик – с одним двадцатилетним браком на счету, честолюбие его укрощено, ранние экономические и карьерные боренья позади вместе с воспитанным ребенком, того и сего на пятнадцать лет больше, чем у Сьюзен, включая парочку негласных прелюбодейных страстных романов в семестрах при смерти Жизни № 1, заметьте, он не говорит «угарных» – удовольствовался бы плыть так и дальше до самого конца нашей истории, мы вдвоем и больше никого, да случайные родственники и знакомые, если б ему это было по карману и если бы Сьюзен не становилась все более и объяснимо недовольна всем, какое оно есть и как, похоже, движется, хотя глава еще не окончена, что уж там покамест говорить обо всей истории.

Мы только подготовили швартовы, понимаете, подходя к «Ферме Ки» под моросью прошлой пятницы, когда из знакомого белого дома, обшитого вагонкой, на крыльцо выскочил не только Шеф в своем форменном костюме-тройке, приветственно размахивая тростью и щерясь, но и – сюрприз! – Оррин (сердце у Фенна, как всегда, защемило от гордости, любви и вины при виде того, как его сын тоже улыбается и мягко машет, словно жилистый, вымуштрованный и благовоспитанный викинг); и не только Оррин, но и Ох господи-Иисусе, простонала с носа Сьюзен.

Джули Оррина: знатно беременная, знатно светловолосая, знатно под-мальчика-стриженная, сжатозубая, узколицая…

Тугожопая.

С сияющей улыбкой…

Как гойская барракуда.

Прекрати, Сьюз.

Да ужас вообще, прости меня, я чертовски ревнивая, с Джули все в порядке, я ее на дух не выношу.

Ее платье для беременных было из набивного ситца в цветочек…

Шмотье из «Подвала Филины».

У Оруноко пшеничное золото волос обрезано, как всегда, коротко – даже короткие бачки, в стиле Тыщадевятьсот пятидесятых, – и глянцевитые твиловые брюки с прямыми штанинами…

Отвислые в промежности и полные в седалище, как у старика. Милый Оррин.

Старомодные очки в тяжелой оправе из черной пластмассы. Рубашка с коротким рукавом, пристегивающимися уголками воротничка и пижонской петелькой между лопаток. Белые носки. Черные полуботинки.

У обоих ужасающий вкус.

Я раньше тоже так одевался – четверть века назад. За исключением черной обуви.

Не напоминай. Можешь себе представить, как они станут наряжать своего ребенка? Ох ты ж, будь ребенок у меня…

Следом вышла Вирджи в домашнем халате: прикуривает одну от одной, вечно прихрамывает после падения в позапрошлом году и замены тазобедренного сустава, которая не удалась с ее размягчившимися костями, остеопороз. Воздух был промозгл и сыр, ей он неполезен, но хоть морось учтиво приостановилась. Шеф подождал. Она взяла его под руку, ну ее, эту трость, и они двинулись вниз по своей лужайке к пристани. Оррин бережно вел Джули, поддерживая ее одной рукой под локоть; широко лыбясь, они перемещались в нас-правлении.

Сьюзен проворчала: Я не вынесу.

Вынесешь, надеюсь.

Пылко, однако почти робко, как всегда, Оруноко выкрикнул: Привет, пап. Привет, Сьюзен.

И пропела Джули: Привет, все!

Мы бросили им швартовы, чтобы каждый по-своему нас неверно пришвартовал: попытка Оррина сделать выбленочный узел вокруг кнехта на причале обернулась глухой петлей, которую он затем укрепил попытками полуштыков, обернувшимися тем же; Джули намотала вокруг своей причальной тумбы столько кругов и восьмерок, что хватило б на авианосец, – и петля нашего почти девятимесячного вояжа замкнулась. В ле́днике «Поки» на этот случай хранился «Дом Периньон» – лучшего винтажа, нежели мы чпокнули в бухте По в Части I; но время суток не то, самый полдень; то же самое с вольтажом. Эх.

Шеф и Вирджи приблизились к береговому концу пирса и начали осторожно перемещаться по нему, беседуя друг с дружкой, улыбаясь, кивая. Редкое ныне событие, чтобы мать Фенвика сама прошла так далеко, а вот раньше, бывало…

Из морей воротился домой, сухо произнес Фенн и шагнул с борта обнять своих сына и невестку. Сьюзен поежилась от необоснованного разочарования, что первой он не передал на берег ее, хотя никакой помощи ей определенно не требовалось – она могла швартовать нас и отчаливать в одиночку. Дело лишь в том, что это за Джули и Вирджи с такой тщательной заботой ухаживают их мужчины. Вот, разумеется, подошел Оруноко и предложил ей руку с насмешливой формальностью, произнеся что-то вроде: Добро пожаловать на остров Уай, миледи, – и Сьюзен ответила на любезность в том же духе, извращенно недоумевая, почему, во имя всего на свете, членам этого семейства непременно нужно держаться друг с дружкой так до чертиков чопорно – публика ше Секлеров уж точно так себя не вела – и почему она позволяет себе всякий раз впадать в эту самую чопорность. Ох, ну чепуха же: объятия Оррина так же искренни, как и у нее; но гляньте-ка на него потом (потом она на него глянула – через плечо Джули, обнимая свою приемную невестку, учтиво ахая и пылая завистью и прочими движеньями души к зрелому пузу женщины помоложе); гляньте-ка на отца и сына вместе, как нервически обнимаются они, словно застенчивые любовники.

Мы и есть застенчивые любовники, говорит теперь Фенвик, пока приближаемся к Мосту. Нам и так нервно друг с другом – чуток. Отчасти из-за нашего темперамента; отчасти таков побочный эффект разводных дрязг.

Семь счастливых лет назад! восклицает Сьюзен из камбуза. Восемь!

Фенн жмет плечами. И, разумеется, теперь уже не видя друг друга так же часто…

Да живи вы по соседству, было б то же самое. Такая фальшь!

Нет, не фальшь. Просто немного натянуто.

Они обнялись и поцеловались – крепыш Фенн, тощий Оррин (сложением в мать, чей удачный метаболизм следит за ее весом вместо нее) – и сказали обычные глупости. Не глупости. Ну, вроде (Фенвик Оррину): А тебя как сюда занесло? Пусть читатель судит сам/сама.

Фенн возражает: А что людям полагается говорить?

Не знаю. Выбрось из головы, пожалуйста. Прости меня, милый.

Небольшой отпуск, ответил Оррин. Мы подумали, что поучим твоего внука плавать, пока он еще на плаву.

Цк, цк, проговорила Сьюзен, чувствуя себя идиотски и задетой этим твоим: там еще может быть девочка.

Оррин ухмыльнулся Джули, которая, бурля через край, объявила: Мы делали УЗИ!

И лучше б вам надеяться на то, что это внук, заявил нам обоим Оррин, потому что если нет, то у твоей внучки мошонка.

Эй там, Шкипер! окликнул Шеф, усадив Вирджи на причальную лавку. Сьюзен быстренько двинулась к ним, подальше от Джули и от (Феннова и Мэрилин-Маршева, не ее) грядущего внука, еще б, но у нее к тому ж еще и особая нежность к старикам, а особенно – к счастливым старикам. Фенвика она выучила ценить его родителей еще больше, чем сам он всегда ценил.

А ценил он и впрямь – по-Тёрнеровски. Многим, вероятно, это могло б показаться довольно дряблым чувством, такое лучше описать как милостивое безразличие или пассивную доброжелательность, а не как любовь. Ни родители Тёрнеры не готовы были лишний раз из штанов выпрыгивать ради своих детей, ни дети Тёрнеры ради своих родителей. Сами Шеф и Вирджи – один доучился лишь до восьмого класса, другая довольна тем, что окончила сельскую среднюю школу, – прилежно трудились и выбрались из постных детств своих и Великой депрессии; «Ферму Ки» они купили задешево в миг благополучия от Второй мировой, а теперь им по карману лишь платить за нее налоги. От Фенвика и Манфреда в детстве не требовали никаких достижений, хотя недостатка в мягком поощрении и гордости за их мелкие успехи никогда не бывало. Шефы и Вирджи никогда не разговаривают со своими детьми по душам – они с ними и вообще-то очень личных бесед не ведут. Они не сторонники строгой дисциплины: приемлемое поведение принимается ими как должное. Они не ходят на родительские собрания, не знакомятся с учителями своих детей, не обсуждают их образование, не желают им каких бы то ни было определенных карьер и положений в обществе. Никогда не оставляют детей без поддержки и привыкли приносить ради своих детей мелкие жертвы по своим скромным средствам, а вот крупных не приносят; да и не ожидают, не говоря уж о том, что не требуют никакой крупной взаимности. Они ничего не «делают» со своими детьми: что б Фенн с Манфредом ни постигли о рыбалке, хождении под парусом, спорте, одежде, женщинах, цивилизации, истории, жизни вообще – даже о политике и предпринимательстве, от вложения денег до согласования личного текущего чекового счета, – постигли они это вне дома. Вирджи и Шефы не ездят навестить своих детей и поумиляться внуками. Они не заботливы и не изобретательны, напр., в смысле подарков или жестов любви. Они любящи, но не напоказ.

Так что же, во имя всего на свете, в них ценить? Ох, ну вот: Шефы и Вирджи не ссорятся – ни между собой, ни с другими. Они не критикуют, не брюзжат, не ноют, не умаляют, не похваляются, не блефуют, не третируют, не суетятся, не жульничают, не преувеличивают, не хвастают, не гоняются за тщетой и не тратят больше, чем зарабатывают. Они не ханжи и не скромники, с одной стороны, но и не склонны к излишествам – с другой. Они неизменно добродушны: Фенн почти не может представить себе, чтоб они не улыбались! Немыслимо, чтобы кто-то из них поступил хоть в чем-нибудь бесчестно или как-то иначе позорно – по крайней мере, в не-нуждающейся Америке[136]. Радиус их жизни мал: если не считать службы Шефа в Первой мировой и краткого медового месяца вскоре после, и то и другое, угадайте, в Лэнгли, Вирджиния, в те дни – база ВВС, – они редко покидали Восточное побережье Мэриленда, – однако ее корни уходят глубоко в суглинистую жизнь этих мест. И после пятидесяти пяти лет брака они все еще любят друг дружку – по-Тёрнеровски.

Пятьдесят пять лет! скорбит Сьюзен. Почему нам нельзя пятьдесят пять лет вместе?

Фенвик благодарит бога, что у нас будет то, что будет; Сью ж безутешна. И ста пятидесяти пяти лет хватит. Смертность: Иисусе! А потом исчезнуть без следа! По сути – как Манфред; даже больше как Гас… Иногда она думает, что уж лучше б нам прямо сейчас со всем этим покончить. Она тонет, тонет.

Шеф прикидывал, что мы уж скоро увидим, как вы из-за поворота выруливаете, сказала Вирджи, отвечая на объятье Сьюзен, пока Фенвик с отцом тоже обнимаются, по-Тёрнеровски. Какой бы сумасбродной Вирджи ни стала к своему последнему возрасту, женщина эта соображает достаточно, чтобы предпочесть охотные проявленья приязни Сьюзен сдержанности Мэрилин Марш, и бестактно, рассеянно сообщает об этом в присутствии Оррина. Даже в Кармен Б. Секлер – о ком Вирджи никогда не знала, что и думать, до того Кармен чужда всему, что присутствует в ее маленьком и однородном жизненном опыте, – она всегда чувствовала деятельную доброжелательность; никогда не забывает при виде Сьюзен «спросить за» ее мать, как делает это и сейчас, характерно забыв, что мы только направляемся в Балтимор, а не движемся из него.

Оба родителя Фенна глухи, слуховые аппараты им не очень помогают. Мы говорим, говорили, с ними громко: Прекрасно! Мы просто замечательно! У Кармен все отлично! Мириам, Бабуля Секлер, тут ле монд просто здорово! Нет, ни слова о Гасе! И о Манфреде ничего нового!

Клянусь, вздохнула Вирджи, запаливая себе свежий «Уинстон», королевский размер: бессмыслица какая-то. Тебе тоже так кажется? Фенн поцеловал усталое, усатое, упавшее материно лицо. Точно так же она вздыхала б из-за превратностей погоды. Означает ли это, что она не так остро ощущает потерю своего сына? Конечно же, нет: ущербность здесь скорее в ее репертуаре выражения, нежели в диапазоне чувства. Вместе с тем она бесспорно невосприимчива по природе своей, равно как и стоична по характеру; диапазон ее чувств не сравнится с тем же у Кармен, скажем, или у Сьюзен.

Весь экипаж обнят и поцелован, мы еще немного постояли, четырехсторонне оря любезности на поперечине пирса. Затем возобновилась морось. Сью пошла наверх к дому вместе с Вирджи, Шефом и Джули, а Фенвик и Оррин между тем закрепляют «Поки» на выходные дополнительными концами. После внесем наши матросские мешки и карибские подарки для всей компании. Швартуя судно, отец с сыном болтают: беременность, молекулярная биология, плаванье. Провести девять дней, куда там девять месяцев, вдали от лаборатории Оруноко было б немыслимо; интонацией своей, почтительной, но озадаченной, он дает понять, что считает отца своего отставником, ну, вроде. Но от чего? Как будто это он нежный родитель, которому, однако, не по себе, а его отец – неприкаянный ребенок, Оррин пожелал узнать, намерены ли мы занять те академические должности, о каких заикались минувшей осенью, или собираемся еще немного побыть в свободном полете, или как. Когда Фенн ответил, что мы б могли просто плавать и дальше, пока не стихнет ветер или не закончатся деньги, молодой человек нервно хмыкнул, тряхнул головой и произнес: Обалденно!

Дергая за шпринг, чтобы понимать, что слабины в нем довольно для прилива, но недостаточно, чтобы корпус обо что-нибудь стукался, Фенн спросил безучастно: Ну и как твоя мать, Оруноко?

Прекрасно. Прекрасно.

Вот и все на том – касаемо того. В доме Джули поглощена была своей беременностью: беседа велась об упражнениях Ламаза, о недавнейших предупрежденьях Управления питания и медикаментов, о разумно умеренной позиции ее акушерки касаемо эпизиотомии и вопросов местной анестезии. Отчего ж нет? Господи помоги им, они же переполнены этим опытом! И не будет ли это охренеть каким перебором, покажись им, что следовало бы пригасить свой энтузиазм вместе с нами? Но все равно язвило, жалило – особенно Сьюзен – слышать, как уже договариваются, что мать Джули прилетит из Чикаго, а Оррина – заскочит практически из соседнего дома или примчится из Вашингтона, где она теперь проводит некоторое время, чтобы помогать в первые недели после родов.

Шеф и Вирджи поглядывали благосклонно, ничего не слыша, перебивая сердечными нон-секвитурами. Посреди Орринова трепа об РНК и кишечной палочке Шефу загорелось узнать, что Фенн думает о ситуации с иранскими заложниками, а в особенности – о том, как неудавшаяся попытка США их спасти повлияет на шансы Джимми Картера на переизбрание. Вирджи объявила, что курицы на ужин хватит, но предупредила, что она уж не та стряпуха, какой была раньше. Мы одновременно вели минимум три разговора вслух, по крайней мере еще два – непроговариваемо. Немного погодя Шеф возвратился к своим ежедневным газетам, Вирджи – к своему нескончаемому кофе и кроссвордам, оба в облегчении, что нам есть с кем поговорить, а не только с ними.

Да им наплевать на наше чертово девятимесячное приключение, жалуется Сьюзен с трапа. Она имеет в виду Оррина и Джули, а не Вирджи и Шефа, для кого то, что нам удалось, лишь чуточку постижимее, чем для Бабули Секлер. Да и на черта им интересоваться? продолжает она. Они настоящим делом занимаются, а не в игры играют. Вот обед.

Мы сейчас пойдем галфвинд под громадами пролетов-близнецов. За наши семь лет это с нами случалось с полсотни раз – мы выходили, возвращались, проходили, – и никогда не без счастливого легкого трепета. Фенн приветственно вздымает «Перрье»: Привет тебе, Мост.

Привет, Мост, вторит ему Сью и чмокает Фенна в щеку. Ну я и кветч сегодня.

С возвращением.

В какой-то миг воскресенья, кратко и околично, сразу перед тем, как Оррин и Джули уехали в сторону Бостона, Фенн заговорил с сыном о возможных подкатах агентов под прикрытием. Его старый друг Дугалд Тейлор, заявил он, случайно упомянул в общих чертах о такой возможности, виз-а-ви прискорбной вероятности того, что в год выборов Конгресс, защищаясь по вопросу состояния нашей боеготовности, вновь откроет ящик Пандоры – исследования бактериологического оружия. Допуская, что они так поступят, передал Фенн мнение Тейлора, любой работник на переднем крае этой области молекулярной биологии может оказаться гипотетически интересен недружественным правительствам, включая и наше собственное. Что Оррин по этому поводу думает?

К вящему отцову удовольствию, молодой человек отверг эту мысль как самую маловероятную, даже паранойяльную. Исследования в этой области не засекречены; беда тут как раз обратна секретности: исследователи наперегонки несутся «публиковать» ради славы не самые тщательно опробованные свои изыскания. Мало того, его конкретная область знания будет интересна лишь очень высоконаучным культурам, из которых в единственной официально недружественной разработками бактериологического и химического оружия занято больше народу, чем у нас. Его же собственные проекты – такая фундаментальная наука, что не интересна даже профессиональным медикам, что уж тут говорить о военных; да и нет у него никаких сведений, полезных правительствам что дружественным, что нет, – и доступа к ним нет. Он рассмеялся: Даже если его похитят, его поимщикам придется снова отправить его в начальную школу, чтоб он догнал их собственных спецов по гадким микробам; такое вообще вне его специальности. Наконец, Фенвика и Дугалда Тейлора может успокоить, если они узнают, что, насколько могут судить он и его коллеги, ни США, ни СССР нынче не особо заинтересованы в бактериологическом оружии. Техника доставки слишком уж ненадежна; бактерии так же опасны для их пользователей, как те дикие звери, о каких говорит Лукреций в том чокнутом пассаже из «Де рерум натура»[137]. Вот химикаты – совсем другое дело.

Фенн улыбнулся. Передам Дугу, чтоб не беспокоился. Но что б ты сказал, если б к тебе и впрямь подкатили с нашей стороны? Позвали работать в Арсенал Эджвуд или еще куда. Если не с микробами, так с веществами.

Оррин тоже улыбнулся. Ты ко мне подкатываешь, пап? И тут же добавил (ясная и отрадная улика того, что эта возможность – нисколько не поразительная для него новость): Будь подкат приглашением, я б ответил: Пшел нахер. Будь угрозой – кому угодно, кроме Джули и ребенка, – я бы стукнул куда надо. Будь угрозой Джули и ребенку… Он чмокнул отца в смуглое чело. Я б обсудил это с моим папой.

Он взрослый, сияя, произнес Фенн. Как мне удалось обзавестись тридцатилетним взрослым детенышем-ученым? И Джули нормальная. Более чем.

Они подходят друг дружке, признает Сьюзен. Хорошая они пара. Будут хорошими родителями. Сдохнуть бы.

Мы под мостами, на траверзе у нас маяк Песчаный Мыс. Мы идем в бейдевинд и лавируем против ветра как можно больше к норд-весту, к Балтиморскому маяку и острову Гибсон.

Остаток тех выходных ничего особенного. Спали в подростковой спальне Фенна и Манфреда. Две женщины помоложе сменили Вирджи (теперь довольную тем, что можно уступить какую бы то ни было ответственность) в приготовлении нам еды, на подмогу им пришли мужья, хозяйки обменялись рецептами тыквенных супов и холодных борщей. Фенн распоряжался баром; Оррин – барбекю; младшие пары перебрасывались фрисби на лужайке, и все, кроме Джули, ныряли с причала в пока что прохладный, но еще не жгучий Уай. Три поколения мужчин вместе осматривали угодья, чтобы Фенн мог распланировать необходимое техобслуживание во время нашего лета здесь, и Фенвик понял – вообще-то впервые, – что с учетом гибели Манфреда в ближайший десяток лет «Ферма Ки» отойдет ему и Сьюзен.

А еще через несколько десятков лет, говорит теперь Сьюзен, – Оррину и Джули, а потом твоему внуку. Я им завидую. Это меня убивает.

Это не вполне предрешенный вывод, возражает Фенн.

Да кому вообще этот дом нужен, извращенно произносит Сьюзен. Это бабкина избушка. А к концу июня в чертовой воде даже поплавать нельзя[138].

Давай не грести поперед парохода эт сетера, говорит Фенн; нынешним летом нам все равно будет слишком некогда, чтоб часто плескаться в воде. С обедом он покончил. «Поки» держит курс сам. В море при любой, кроме самой ненастной, погоде мы много читаем: вообще-то, как и в любом творческом отпуске, наше долгое плавание среди многого прочего было погруженьем, благотворным, но не без крапивы, в море печатного слова. У Фенвика теперь представление пояснее, чем было прошлой осенью, о том, что происходило в мире западной художественной литературы примерно с 1960 года, когда он перестал обращать на нее внимание: Бит-Поколение упокоилось, Экзистенциалисты более без экзистенции, Французские Новые Романисты состарились, Сердитые Молодые Люди ныне взрослые и попросту вздорные, Черные Юмористы посерьезнели и наняты на ставку, евреи ассимилировались, латиноамериканцы бодры и экспатриированы, черные и краснокожие в сравнении бледнеют, гомосексуалисты все еще откашливаются, новые феминисты не впечатляют, хотя многочисленные писательницы – да, мастер Набоков умер, мастер Беккет молчит, мастер Борхес превратился в Редьярда Киплинга, Нобелевскую премию вручают как шведскую гуманитарную помощь неизвестным писателям, о которых даже умная Сьюзен едва ли слышала и которые в переводе теряют все, кроме своих крон, есть нечто под названием Постмодернизм и, как это видится Фенну, много места наверху в грядущем десятилетии. Сьюзен, нарываясь на драку, но все же с открытым умом пробиралась сквозь структуралистов литературной критики, деконструктивистов, семиотиков и неоницшеанцев Парижа, Нью-Хейвена и Милуоки и с разочарованием подтвердила в себе худшие свои вахлацкие предубеждения: там одна треть невнятна для ее отнюдь не неподготовленного разума, одна треть внятна, но полна херни, а третья треть в большинстве не имеет никакого значения для того, что в невинности своей она до сих пор считает задачей критики: проливать свет на литературу. Фенвик с наслажденьем плыл вперед к Итало Кальвино и Габриэлю Гарсии Маркесу; Сьюзен барахталась в заводях к Аристотелю посредством гранок посмертных «Лекций о литературе» Набокова, которые подруга прислала ей на адрес Шефа и Вирджи и которые – вместе с ее любовью к Фенну, ее приязнью к старикам и ее подспудным видом на себя саму – помогли ей пережить все напряженные выходные и вернуться на борт. Однако в суетливых замкнутых водах Залива один из нас всегда должен стоять на вахте, даже когда нас ведет авторулевой: буи, бакены, сухогрузы, крабовые и угрёвые ловушки, рыболовные заколы, ракушечные лини, поплавки переметов, рыболовецкие суда, моторки, другие прогулочные яхты, мосты и, несомненно, сама суша, как под водой, так и вокруг нее.

Теперь черед Сью. Фенн заносит в записную книжку еще одну записку в этом своем любимом жанре

О ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ТОЧКЕ ЗРЕНИЯ,

ИЗБИРАТЕЛЬНОСТИ И РАЗВИТИИ ДЕЙСТВИЯ.

Фенвик: Каковы у нас варианты? В смысле – с точки зрения точки зрения, для нашей истории. Перечисли-ка мне, будь добра, милая?

Сьюзен: Ты имеешь в виду повествовательные точки зрения? Первое лицо. Второе лицо. Третье лицо.

Ф: И все?

С: Ох, ну. Первое лицо как либо наблюдатель, либо протагонист, и в единственном числе или во множественном, и надежное или ненадежное. Третье лицо объективное, всеведущее или ограниченно-всеведущее, так сказать. Третье лицо ограниченно-всеведущее, ограниченное до протагониста или наблюдателя. Третье лицо стертое. Эт сетера.

Ф: Я слушаю.

С: Любое из вышеперечисленного пакетированное, сдвинутое, пропущенное через кухонный комбайн, фармишт.

Ф: И все?

С: Кое-каких чудиков могла и упустить. Но наши выдающиеся предшественники в ремесле рассказчиков, судя по всему, полагали, что этого ограниченного репертуара точек зрения достаточно для решения их задач.

Ф: Используем их все.

С: Не-а. Получится каша.

Ф: Значит, всеведущего. Тотальное всеведение, от бушприта до транца, от клотика до киля.

С: Так тоже нечасто делается, особенно после Толстого и его компании. Блуждающее всеведение…

Ф: Не блуждает оно: несется вскачь всеведение! Всеведение нантакетских санных гонок! Я хочу, чтоб наша история рассказывалась с точек зрения тебя и меня, Оррина, Графа, Мириам, Кармен Б. Секлер, Бабули, Шефа и Вирджи, Мэрилин Марш, Президента Картера, Аятоллы Хомейни, «Поки», моей бойны, твоего левого яичника, Бетельгейзе и того луфаря, которого мы, кажется, только что зацепили на нашу тролловую лесу.

С: Сорвался. Тогда ничего не расскажется, Фенн. Наша история будет как те митинги преподов и студентов в Шестидесятые, где всем, от деканов до маоистов и уборщиц, было что сказать, а никакие дела не делались.

Ф: Пусть расцветают сто цветов. Хотя бы пара дюжин.

С: Я уже их слышу: Да как вы, розы, смеете поглядывать свысока на нас, крепкие сорняки? Мы тут вообще-то все цветы.

Ф: Еще б. Вся власть мятлику. Долой орхидеи. За права тлей.

С: Нам нужно решать. Возделываем мы свой сад или же пускай зарастает демократическими сорняками?

Ф: Сад роз тебе не обещал я, Сьюз[139].

С: Это упущение не поздно исправить.

Ф: Обещаю тебе сад роз.

С: Одних роз.

Ф: Ну, может, с парочкой петуний. Герани там на лето. Полдюжины хризантем на осень.

С: Ладно. Но только цветы.

Ф: Ты удивляешь меня, Сьюзен. А что скажет Мириам? Где твой остаточный популизм?

С: Вон там, вместе с моими садовыми башмаками, на грязном пороге нашей истории. Кровяной росичке и тлям место в природе, а не у нас в истории. Договорились?

Ф: Тащи-ка мне садовый совок, карбофос, секатор, костную муку!

С: Начнем с прополки этого диалога.

Ф: Не целиком. Остаться позволено всему, что вносит вклад в экспозицию или характеристику – или движет вперед действие.

С: Вроде чего?

Ф: Вроде моего замечания, что в последнее время тебе трудновато было удерживать в себе завтраки.

Сью вдруг стискивает штурвал и верхний леер, зажмуривается и зовет: Эндрю!

Вздрогнув, Фенн отрывается от письма. Что?

Алексис!

Он спрашивает себя, не слетела ли его жена с катушек. Садится прямо. Милая?

Сьюзен уже рыдает; плач утихает до жалобы. Лексиии! Дрю ху ху ху!

А[140]. Фенн поднимается к ней, предлагает порулить. Она дергает плечами: Вовсе не обязательно брать все в свои руки, как самец мачо.

Сьюзен учит своих студентов, что в художественной литературе погода применяется – помимо того, чтобы вызывать кораблекрушения и загонять потенциальных любовников в романтическое укрытие, – либо для укрепления господствующего настроения, либо для контраста ему. Сегодня день укрепления: при ее отчаянном заклинании этих дорогих имен и прозвищ Зевс лупит по небесному реостату: сухое, расчистившее выходные солнце и бриз быстро уступают место высококучевой облачности. К постановке на якорь уже пойдет легкий дождь без ветра.

Я и есть самец мачо, ворчит Фенвик. Но будь по-твоему.

Вот пора вставать на якорь. Облачившись в плащи от непринужденного дождика, паруса убраны в чехлы, мы на движке входим в недвижное устье Маготи, мимо пика Павильон на южном кончике острова Гибсон; по часовой стрелке спиралим вдоль крутых обособняченных берегов, через бухту Силлери и пролив Маготи в идеальную гавань Гибсона, полную пустых яхт на перманентном приколе, и дальше, в уютную бухту Краснодомную. Спускаем наш однорогий плуг, сдаем назад, чтоб зацепился, вырубаем дизель, не целуемся, кратко обозреваем дождливую бухту, каковой множество раз наслаждались в погоды получше. Вдобавок к обвесу трапа мы ставим полог на выстреле – так надежнее простого навеса, если вдруг налетит ветер, – и удаляемся вниз, где стаскиваем с себя штормовки и сидим себе в сером свете, мало что говоря. В ином настроенье такая погода нам бы нравилась: легкий дождик, встали пораньше на защищенную якорную стоянку, уютная каюта. Мы б читали; писали бы письма, болтали, не торопясь, готовили бы и ели ужин, переключая ЧМ[141] между Восемнадцатым и Девятнадцатым веками. Быть может, опять предались бы любви, а может, и нет; рано б легли спать; хорошо бы спали. Но мы не в своей тарелке; наша история дает осечку. Говорим мы бессвязно, словно бы ждем, чтобы сюжет наших жизней продолжился. Напр.,

СНОВА ПО:

Друг Сьюзен Эдгар По верно заявляет (в «Эврике»), что, хотя с точки зрения Земли – скажем, из Балтимора, – наша Галактика похожа на заглавную «У», «в действительности» это «чечевицеобразный звездоостров»[142], плоский завиток, который «имеет некоторое общее, очень общее сходство с планетой Сатурн, что окружен тройным своим кольцом». Нечто обратное, кажется Фенвику, о чем он и сообщает Сьюзен, применимо и к нашей истории.

Она трогает пальцем кровавое пятно на диванной подушке и ничего не говорит.

Фенн имеет в виду, что, хотя швартовка у причала Шефа и Вирджи, «Ферма Ки», о. Уай, и замкнула нашу неправильную петлю, сим ни творческий наш отпуск, ни плавание не закончены. У нас дела в Балтиморе, достижимом с острова Гибсон отростком городского автобусного маршрута, главным образом предназначенного для перевозки черных горничных и садовников из их городских квартир к местам их работ в поместьях за дамбой с часовыми. Мы не уверены, сколько наше судно простоит здесь на якоре: два дня? две недели? Мы не уверены, куда двинемся дальше, когда снимемся с якоря. «Поки»-то в бухте, но Фенвик и Сьюзен на развилке «У».

УТРАТА ИМЕНИ В МИФАХ

О СТРАНСТВУЮЩИХ ГЕРОЯХ

Ага, говорит Сьюзен, но мысли ее не об Эдгаре По и Галактике; они о делах в Балтиморе. Она замечает, чтоб не казаться неприветливой, что у середин мифов о странствующих героях во многих культурах есть общая черта, когда герой утрачивает или скрывает свое имя, как может потеряться он на местности, растерять спутников, корабль, одежду, гениталии и любые другие свои привязки к действительности наяву и при свете дня, каковую оставил он ради сумеречной зоны своих приключений. Ладно? Но от нашей дочери Алексис и нашего сына Эндрю, от Дрю и Лекси, Лекси и Дрю, у нас есть лишь их имена. Более того, если мы буквально не знаем, куда направимся с острова Гибсон и из Балтимора, то оно так лишь потому, что, образно говоря, мы не знаем, где мы.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ

Ну да. Если уж на то пошло, от гипотетической бабушки Дрю и Лекси Кармен Б. Секлер у нас есть немногим больше имени, некоей недраматичной экспозиции и диалога по межгороду. В нашем нынешнем настроении Фенн вопрошает либо вслух, либо свою записную книжку, отрабатывает ли устрашающая Кармен свое присутствие в нашей истории. Художник Роберт Раушенберг однажды приобрел рисунок художника Виллема де Кунинга, стер рисунок и выставил то, что осталось, под названием «Стертый де Кунинг, Роберт Раушенберг». Если Кармен Б. Секлер не намерена вкладывать больше, чем она уже вложила в развитие нашего действия или заваривание нашего сюжета, Фенн считает, что нам, возможно, стоит стереть даже то, что от нее пока в нашей истории есть; вычеркнуть ее из зарплатной ведомости, хоть она и мать Сьюзен, бывшая гражданская жена Манфреда и принадлежит к числу любимых людей Фенвика.

Валяй, говорит угрюмая Сью. Это история с нулевым бюджетом.

Никаких стопщиков не берем, соглашается кислый Фенн. Никаких нахлебников. Никаких искусственно раздутых штатов.

Бак, Баш или Дашь, ворчит Сьюзен: Задарма Не Катаю.

Фенн переспрашивает что-что?

Вот что значили буквы на каске у Младшего Парсонза, когда он подбрасывал меня на своем «харли-дейвидсоне» из Суортмора в Балтимор, когда я ездила стопом домой в Тыщадевятьсот шестьдесят четвертом или пятом, на своем втором курсе.

Фенвик произносит: Пауза.

А Сьюзен ему: У него была паршивая кожа, и воняло от него асафетидой, но сам он был как бы симпатяга. Младший Парсонз: Б. Б. Д. З. Н. К.

Точка-точка-точка, произносит Фенвик.

Я взяла ему два галлона обычного.

Вздох облегченья, произносит Фенвик. Что ж: давай предоставим твоей матери надлежащее судопроизводство, прежде чем вычеркнем ее. Позвоню ей, скажу, что мы будем в городе завтра, и спрошу, что нового. В Акте Первом мы ее представили; если она двинет вперед действие здесь, в Акте Втором, Троекратное Правило Доктора Секлер для Второстепенных Персонажей вынуждает нас снова ее ввести в последнем акте.

Давай я сначала позвоню Бабуле, говорит Сьюзен. Не подняться ли тебе на переднюю веранду подышать воздухом и зажечь штаговый огонь, чтоб нам с Бабулей потолковать.

КОРЮШКА

Фенвик возвращается вниз, когда слышит, что Сьюзен заканчивает связь по радиотелефону. Так и о чем вы разговаривали? Несмотря на полубеспокойные мысли об Оррине, Джули, Сьюзен, приятно было сидеть на баке в мягкой весенней вечерней мороси, наблюдать, как вокруг бухты Краснодомная сгущается приземный туман, и слушать то немногое, что ему слышно из Сьюзенова разговора с Хавой Московиц Секлер. Он доволен, видя, что, почти как и всегда после беседы с бабушкой, у его подруги настроение намного лучше.

О корюшке.

?

Бабуля не помнит корюшку. Я пыталась ее заставить вспомнить корюшку.

А.

Мы не жарили корюшку уже лет сто, вот я и подумала, что пока будем заниматься делами в Балтиморе, я загляну на Лексингтонский рынок и куплю корюшки, только я забыла, как Баб ее готовила, вот я у нее и спросила, а она не смогла вспомнить, что значит корюшка, а я не смогла вспомнить, как она будет на идише, потому что корюшка и так звучит, как на идише, а кроме того, ее слуховой аппарат на телефоне не слишком хорошо действует, а в радиоканале были какие-то помехи, а я забыла повернуть ручку шумоподавителя. Бедная Баб: она такая слабенькая и так устала.

Довольный Фенн оглаживает себе усы. Твоя вторая беседа с бабушкой за девять месяцев, и вы с ней десять минут разговариваете о корюшке, чтобы заставить ее вспомнить это слово.

Я же не хочу, чтоб Баб все забывала! До нее трудно было достучаться: она такая слабенькая, что ее утомляет внимательно слушать, а потом она принимается беспокоиться, что она в маразме. Но ох батюшки, как же она оживилась, когда сообразила, что я у нее спрашиваю про корюшку. Она ее зовет гоюшкой, как маленького гоя; так что неудивительно, что я решила, что слово и так на идише. Но тут она говорит: Аха, гоюшка, ну как же мне гоюшку не знать, – и как пошла чесать: Чуток того возьми, чуток сего, а помню ли я гастроном Либермана на авеню Парковых Высот, где она раньше брала себе копченую белую рыбу и карпа для гефилте-фиш, и гоюшку тоже себе брала, пока весь район не поменялся? А возле Либермана был портной Равиц, у него Дедуля Аллан все свои костюмы заказывал, и чешет и чешет себе дальше, каждый магазин в их старом квартале и почем была куриная печенка в Тыщадевятьсот пятидесятом.

Фенн целует ее в лоб. Так как мы корим корюшку?

Сьюзен обмякает. Не важно.

Сьюз?

Ох, по сути, этих мелких поганцев мы просто жарим. Суть в том, что Бабуле теперь есть о чем подумать – о корюшке, – пока мы с нею завтра не увидимся. Позвони Ма, ладно?

КАРМЕН Б. СЕКЛЕР

ОСТАЕТСЯ В ИСТОРИИ НАВЕРНЯКА,

НО ЕЙ ТРУДНО С ПРАВДОЙ ЖИЗНИ.

Ладно. Мы сообщаем ей, что она у нас в истории до первого предупреждения, или нет?

Нет.

Через балтиморского морского радиооператора Фенвик заказывает звонок в ресторан «У Кармен» на улице Элисанна в Феллз-Пойнте. Готовить что-то в кормовой жаровне – погода непонятная, но Сьюзен с полудня уже разморозила небольшую свиную вырезку; рискнем, пожалуй. Она вставляет решетку в пазы, разжигает угли, откупоривает сономский каберне-совиньон – домашнее красное на «Поки», – чтоб мы его прихлебывали вместо коктейлей, пока ее муж разговаривает с ее матерью. В пяти или семи скрипучих фразах – в зависимости от пунктуации, – продинамленных по громкой связи от УКВ, Кармен Б. Секлер отдает свой долг.

Фенвик! Где вас черти носят, ребята?

Гавань острова Гибсон более-менее. Прием.

Шеф и Вирджи вроде как думали, что вы прямо сюда направитесь. Я им звонила. Видели сегодняшние газеты?

Не-а.

Возьмите выпить. Я пыталась до вас достучаться. Скверные новости.

Фенн и Сью, боясь разного, переглядываются. Что случилось, Кармен?

В Сиднее, Австралия, Дугалд Тейлор скончался от сердечного приступа.

Сьюзен издает звук. Фенвик закрывает глаза.

Вообще-то это произошло на борту Семьсот сорок седьмого «Куантас Эйрлайнз». Других подробностей не сообщают. Прием.

Прибереги нам газету, Кармен.

Уже. Вы завтра приедете?

Пораньше. Фенн резко трясет головой, стараясь свыкнуться с известием. Я еще не проверял автобусы. Надеюсь, до полудня.

Какие еще автобусы? Я вас в десять сама заберу.

Мы на несколько дней останемся, Кармен. Место у тебя найдется?

Что за гойский вопрос.

Что за идишский ответ.

У Дуга была история, Фенн?

С сердцем? Да не то чтобы. Но да, один случай, помягче, чем у меня.

Кармен умолкает. Значит, бывает. Прости, что принесла плохие вести. Выпей выпивки, Фенвик. Дай мне с Сюзеле поговорить. Конец связи.

Сьюзен, слезы льются, качает головой: нет, мол, – но берет микрофон, который ей протягивает Фенн. Он садится на диванчик, ошеломленный. Сьюзен стирает слезы и глотает красное вино, говорит и слушает. Беседа с Кармен Б. Секлер принимает странные обороты. Через жизнь, смерть и снова корюшку, и подтверждение каких-то встреч в городе, парикмахер, гинеколог, их разговор доходит до элементарных процессов полового размножения. Все дети, заявляет Кармен Б. Секлер а-пропо того или сего, на самом деле – внуки. Все родители на самом деле – прародители. Прием.

Сьюзен сморкается в бумажную салфетку. Что?

Мало того, по мнению Кармен, женщины и мужчины вообще-то половым путем не размножаются. С этой истиной ей всегда было нелегко, сообщает она; она считает, что истину эту недостаточно ценят, особенно в стране, которая ни о чем больше не говорит, один сплошной секс-секс-секс. Прием.

Ма: ты говоришь так, будто налакалась.

Дугалд и моим другом был, знаешь ли. Я налакалась. Но ты слушай, что я тебе о сексе говорю, Шуши. Люди – они лишь притворно сексуальны. А подобное порождает подобное лишь в чередующихся поколениях.

Сьюзен выкладывает все три слога: Ма-э-а! Эти звонки по радио недешевы.

Так спиши на меня, а я намерена тебе сказать, о чем я. Я об этом много думаю, когда скучаю по Фреду и Мандангасу. И когда думаю о твоем отце, и о тебе, и о Мириам, и о Фенне. Таки слушай; сама увидишь, что это сгодится.

Сьюзен лишь полуверит в телепатию, сверхчувственное восприятие и тому подобное – во всем, чем клянется ее мать. Фенвик – даже наполовину нет. Но оба они ценят – из частого прошлого опыта – в Кармен Б. Секлер некую жуть, которую с таким же успехом можно звать психической; и несуразного она никогда не произносит. В данный же миг она имеет в виду вот что, как это реконструируется несколько погодя в записной книжке Фенна к этой истории: истинные дети женщины – не ее человеческие дочери и сыновья, а четыреста или около того яйцеклеток, которые та выпускает, невольно и безо всякой мужской помощи, за тридцать с чем-то лет от менархе до менопаузы; истинные дети мужчины – миллиарды сперматозоидов, которые тот производит, также асексуально, за шестьдесят с лишним лет от половозрелости до смерти. Вот наши дети, говорит Кармен Б. Секлер, каких мы никогда не узнаем, и почти все они умирают без наследников: среди мужских в особенности смертность жестоко высока, она превышает даже смертность полосатого окуня[143]. С учетом редкого шанса, однако, это наше потомство поистине и совершенно сексуально: противоположности, они сходятся – не псевдосексуально, как их родители, одна мелкая деталь ненадолго засовывается в другую мелкую деталь и немного погодя извлекается, а буквально и навсегда, чтоб больше никогда не быть раздельными самостями, а стать чем-то и тем и другим и ни тем и ни другим: чем-то не похожим ни на сперматозоид, ни на яйцеклетку, зато весьма похожим на родителей этих сперматозоида и яйцеклетки; чем-то таким, что, в свою очередь, но асексуально может породить их же подобия. Аристофан из Платонова «Пира», по мнению Кармен Б. Секлер, был почти, но не вполне прав, когда объявил, будто телесная любовь есть тщетный поиск нашей пропавшей другой половины; дитто и «объединительный позыв», тяга мистика к единству с Богом. На деле же оба отражают, упорствует в своем Кармен Б. Секлер, не наше ощущенье того, что мы отделенная падшая половина изначального целого, а скорее нашу бессознательную память о том, что нас зачали половым путем при абсолютном союзе противоположностей. Мы не пали, Сюзеле; мы буквально превзошли. Но наши нечеловеческие «родители» простым «сексом» достигли того, чего мы никогда не добьемся, и в этом причина, известно им это или нет, того, почему всякая тварь печальна после совокупления. Прием.

Я после совокупления, как правило, не печальна, сообщает Сьюзен. Фенн тоже. Чаще нам есть хочется, или пить, или спать, а вовсе не печальны мы, как поебемся. Прием?

Не меняй тему.

Ну, Ма, я этого присловья никогда не понимала. Может, оно применимо к случайным перепихонам. Но мне и такие нравились. А тебе?

Не твое дело. И не меняй тему.

Ты чего это вообще цитируешь «Пир» Платона?

Ты чего это вообще служебным положением пользуешься? Книжки, что ли, больше никто не читает, только вы, дэ-фэ-эны?

Извини, Ма.

Мне все это Фред рассказал, но он говорил о том, как быть близнецами: они с Фенвиком, вы с Мириам. А про детей – это все мое. Не меняй тему, прием.

А тема какая?

Тема такая: по делу ли то, что ты только что услышала по своему такому дорогому радио.

По делу; по делу. Люблю тебя, Ма.

Я тебя тоже люблю, Сюзеле. Утром увидимся.

Ладно.

Поцелуй Фенна.

Не беспокойся. Бедный Дуг.

Я б так и сказала, бедный Дуг.

Конец связи, Ма.

Фенвик под пологом на выстреле использует «Клинекс». Сьюзен сует левую руку спереди себе под джинсы и трусики и сжимает себе живот между пупком и лобком. Наливает себе еще красного. Выносит остатки в бутылке наверх Фенну. Мы мрачно беседуем вместе о Дугалде Тейлоре, не оставившем наследников; о вероятных поминальных службах; о прочем. Наконец готовим ужин.

Подавленный Фенвик решает сейчас ей не рассказывать.

Подавленная Сьюзен решает сейчас ему не рассказывать.

2

От Гибсона до Какауэя

Развилка

Время 6/10/80. Бухта Краснодомная. 0800 снялись с якоря. Обл., прохл., легк. дождь, штиль. Средний уровень прилива падает. Курс на Яхт-клуб о. Гибсон арендовать стоянку на несколько дней.

0810 жестко сели на грунт в устье Краснодомной, отмель у сев. берега на входе.

Фенвик прекращает разговаривать с судовым журналом – он писал, руля и зажав штурвал между бедер, пока Сьюзен крепила якорь на полуклюзе с роульсом, и вот так вот нам удалось сесть на грунт на неотмеченной, но явно обозначенной на карте банке, о чьем существовании мы были вполне осведомлены, – произносит: Блин, – и нам становится некогда, пока отлив не оставляет нас застрявшими тут до ужина. Всего в нескольких сотнях ярдов прямо по курсу на другой стороне бухты – наш пункт назначения, клубная пристань; но мель торчит между большими глубинами бухты Краснодомная у нас за кормой и большими глубинами гавани острова Гибсон впереди. Чтобы продвинуться вперед, мы должны вернуться.

К нашему счастью, никакие действия ветра или волн не укрепляют нас на мели прочнее; да и в нашем Чесапике лоцманская ошибка сажает нас в песок или ил, не на камни или рифы. Случай совсем не крайний. Но блин. Взяли б левый галс против ветра – пришлось бы теперь просто резко убирать парус и свешиваться за леера на подветренном борту в надежде, что наш крен нам не сильно киль от воды оторвет, а боковой снос под ветер и ход кормой с мели нас снимут. Как есть, Фенн сперва пытается подпихнуться задним ходом дизеля; когда же маневру не удается сдвинуть нас с места, оставляет движок на холостом ходу на нейтрали, чтобы взбаламученный ил не забил нам трюмную помпу, и мы приступаем к знакомому порядку целесообразных мер. Сью берется за штурвал; Фенн выталкивает грота-гик, поддерживаемый его топенантом, далеко к правому борту и выбирается на самый его конец поверх свернутого и зачехленного паруса – работенка в штормовке неуклюжая, – чтобы попробовать нас кренговать, пока Сьюзен снова пытается дать задний ход. Никак. После чего быстро (отлив у нас – два дюйма в час: по меркам Новой Англии или побережья Бретани немного, но каждые четверть часа неуспеха приводят к тому, что семь тонн нашей прогулочной яхты оказываются на полдюйма выше и суше) Фенн переползает на борт, гик оставляет как был, прихватывает из кладовой запасное якорное устройство и пристраивает его на планширь по правому борту, прыгает в шлюпку, грузит в нее запасной якорь с дректовом, выгребает на полсотни ярдов за корму, спускает якорь в десять – двенадцать футов воды и гребет обратно на «Поки», а дректов ан рут травится со шлюпки. Вот он передает дректов Сьюзен в рубке, закрепляет шлюпку и сам взбирается снова на борт, пока Сьюзен подает дректов в лебедку кливер-шкота по правому борту, три раза прокручивает барабан, натягивает линь потуже и крепит уткой, после чего переходит к управлению двигателем. Фенвик теперь рядом с нею, присобачивает к лебедке рукоять, снимает с линя стопорную утку, крутит регулятор по часовой стрелке (высокая передача для скорости) и произносит первое слово после своего «Блин».

Ладно.

На лебедку он налегает сильно – и еще сильней; нейлоновый дректов тянется и тянется. Сьюзен больше дросселирует задним ходом. «Поки» немного виляет кормой; Фенн докручивает регулятор до последнего щелчка; Сью слегка повышает об/мины; вокруг бурлит взбаламученная вода; мы беспокоимся; шлюпка на коротком буксире бьется о транец. Едва Фенвик встает пройти вперед и вновь вылезти на гик, мы соскальзываем к корме. Он кидается обратно к лебедке, выхватывает слабину, крутит сильней. Сьюзен ослабляет дроссель. Сползли.

С двигателем на нейтрали, чтоб ничего не испортить, Фенвик изымает якорное устройство, подтягивая нас вперехват кормой вперед обратно в бухту Краснодомная. Наш список приемов, как слезть с мели, далеко не исчерпан; следующая мера, непривлекательная под зябким дождем, была б такова, что Фенн бы разделся и спустился за борт, где приседал бы, погрузившись, под хвостовик форштевня «Поки» и тянул бы его вверх и назад, а Сьюзен дросселировала задним ходом. Грубо, но действенно, если условия позволяют: в Фенне шесть футов, осадка «Поки» – пять; между подводными жимами можно позволить себе передышку. Но однажды в одиночку и севши на мель в прибрежном иле мягкой Тред-Эвон, он свалял дурака и забыл привязаться линем к судну, втолкнул себя по колено в ил при своей успешной попытке спихнуть «Поки» на свободу, и пришлось неистово вытягивать себя, так сказать, за собственные шнурки, под водой, пока его тендер отплывал себе вместе с отливом. В тот раз он ближе всего подступил к тому, чтобы утонуть, и тем самым, прочно вкопавшись в безмятежное речное дно (как ему пришло в то время в голову), его мертвое тело могло б там и застрять, несмотря на газы разложения, а потому остаться необнаруженным еще долго – быть может, и вечно, особенно если судно само по себе уплывет далеко, прежде чем его вынесет на берег, и тем самым со временем заведет поисковую партию куда-нибудь не туда. Мы не раз обдумывали такой сценарий виз-а-ви Манфреда, моряка менее опытного и более безрассудного, кто, несмотря на Феннов предупреждающий пересказ этой повести, прошлой весной мог запросто сесть на мель, в спешке пренебрег занести это в судовой журнал или привязаться спасательным концом, из-под воды выпихнул «Поки» на свободу, а сам оказался застрявшим, как подводная свая, вдруг став четырех футов ростом в пяти футах воды, пока голубые крабы не объедят его голый труп начисто, а штормовые волны не размечут кости.

Но тогда б разве не оказалось в рубке поспешно сброшенной одежды? Шортов? Палубной обуви? И не прибег бы Граф к этому как к крайнему средству, прежде чем спихнуться запасным верп-анкером? Возможно, однако маловероятно: Манфред исчез в начале сезона, когда вода в Заливе чересчур стылая, чтобы заходить в нее без гидрокостюма, – да и то как самое последнее средство. Больше смысла было б оставить якорь на глубоководье и дожидаться прилива – или сигнализировать проходящему судну. Даже грози ему ненастье (не грозило), лучше было б остаться на борту, вместе с судном, и радировать Береговой охране, если б оказалось, что он не в силах слезть с мели сам, когда ненастье минет и прилив вернется: мы говорим, в конце концов, о гипотетической четырехфутовой отмели где-нибудь вблизи устья спокойного Уая, а не о бритвенно-остром коралловом рифе, патрулируемом акулами, по которому волнами молотит открытый океан. Однако даже осторожные – а Манфред в удовольствиях своих был не слишком-то и осторожен – способны на недальновидные, нехарактерные или попросту неверные решения.

Фенвик снова тяжко задумывается обо всем этом, пока тащит нас кормой в бухту Краснодомную, извлекает и складирует тяжелый данфорт и еще осторожнее пробирается к главной гавани и клубному причалу. Он тяжко думал об этом много раз, особенно когда «Поки» случается стукнуться днищем, – а в чесапикских водах такие случаи нередки. Однако в этом деле, сколько б ни возвращались мы, возможности продвинуться вперед не получили.

Вот мы согрелись от усилий; легкий дождик слабнет; мы сбрасываем штормовки. Литературно образованная Сьюзен говорит о других возвращениях-ради-движения-вперед: возвращение Одиссея на остров Кирки, чтобы похоронить своего товарища по плаванию Эльпенора, а уже потом двигаться дальше к Итаке; возвращение Энея[144] перед тем, как отплыть к земле обетованной, – похоронить его верного кормчего Палинура, чей неупокоенный дух ворчит на него в Аиде так, как дух Манфреда в снах никогда не ворчит на Фенна. Раз уж на то пошло, так со всеми спусками героев в преисподнюю, где духи великих покойников придают им сил и советуют, какого курса держаться в будущем.

Куда мы должны вернуться? вопрошает озадаченный Фенн. На остров Ки искать мою бойну? Не спускай глаз давай: она к нам еще вернется.

А Сьюзен ему: Мы уже сплавились на плоту памяти к тому Большому Баху, и он не сказал нам, куда ж нам плыть. Пора двигаться дальше. Она вываливает кранцы по левому борту, готовит швартовы.

Сами мы ни в коей мере не яхт-клубники; никакой брейд-вымпел у нас на утлегаре по правому борту не дает нам права на взаимные привилегии. Наш связной с ЯКОГ – дорогой покойный Дугалд Тейлор, некогда сам яхтсмен, чье семейство целый век было Гибсон-островитянами. В папке вероятных бона-фиде у нас письмо Дуга тогдашнему командору сколько-то-летней давности, в котором он просит оказать нам гостевые почести. Мы привязываемся к первому же удобному пустому месту; пока Сьюзен выгружает наш небольшой запас скоропортящихся товаров в пенопластовый холодильник и собирает наше обмундирование для схода на берег, Фенвик отчаливает с Дугалдовым письмом в поисках докмейстера, управляющего клубом или иного соответствующего должностного лица.

Таковое он находит в клубной лодочной станции на островном конце дамбы, соединяющей Гибсон со всем миром и отделяющей его гавань от Чесапика: сорокалетний парняга Хенри с сильным балтиморским выговором раздраженно беседует по телефону. Это не ладно, объявляет он тому, с кем разговаривает: мне плевать, знаете вы ее или нет; она не может никого тут подбирать, потому что подбирать тут некого. Минутку.

Улыбаясь, показывая на себя, помахивая Дугалдовым письмом, Фенвику удалось перехватить взгляд Хенри. Да, мы ожидаем, чтобы дама из Балтимора примерно сейчас встретила нас тут на машине, если парень из охраны будет так любезен пропустить ее по дамбе. Это правда, адресат письма уже не командор клуба; вообще-то, узнает теперь Фенн, и в живых его больше нет. Автор письма тоже не так давно упокоился. Но вы, сэр, мы и ЯКОГ поднимаем паруса еще как минимум одно лето; можем ли мы надеяться, что желанья этих дорогих нам выдающихся наших товарищей по плаванию будут уважены и в их отсутствие?

Лады. Нам разрешается пять ночей на свободном стояночном месте, чей регулярный жилец сейчас ан рут вверх по Межпобережному после зимовки во Флориде. Арендная плата номинальна, поскольку причальными услугами пользоваться мы не будем; но к полудню воскресенья нас тут быть не должно, иначе наше судно отбуксируют за наш счет, чтобы освободить стоянку для ее законного владельца. Приемлемо: Фенн платит вперед и оставляет Хенри свое имя и телефон Кармен Б. Секлер. За нами приехала какая-то дама с приветом? Она там Фредди целый спектакль устроила.

Это не дама с приветом, сэр: это мать моей жены, известная рестораторша Балтимора Кармен Б. Секлер. «У Кармен», улица Элисанны, Феллз-Пойнт?

Лицо у Хенри зажигается. Он явно хочет сказать: Охренеть! Однако мы в помещении лодочной станции Яхт-клуба острова Гибсон, а не «У Кармен». С ума сойти! Сегодня наш день. Нам показывают наши стояночное место и ячею для шлюпки; Фреду по телефону дают добро, чтобы пропустил даму.

Меж тем Сьюзен уже выгрузила на причал наши матросские мешки, гардеробные чехлы, чемоданчики и холодильник. Пробираясь назад по якорной стоянке среди местного флота к назначенному нам месту, мы видим, как дамбу преодолевает знакомый белый «мерседес», к его багажнику на раме пристегнут велосипед. Когда мы крепим все швартовы, задраиваем все клапаны, рундуки и люки и отваливаем на шлюпке к причалу, Кармен Б. Секлер, размахивая руками, погружена в бурливую беседу с управляющим клуба у горы наших пожитков. Как и все в сфере ее влияния: Сьюзен уже машет и подскакивает на кормовой банке; Фенн – нервы тлеют, хоть и сидит он спиной вперед и, гребя, лишь мимолетно поглядывает через плечо, – Хенри получает от беседы громадное удовольствие. Глава, в которой есть Кармен Б. Секлер, живее, чем была б без нее.

Выпавшая ей задача выявила в ней Бизе: черные волосы Кармен собраны в тугой узел; на ней широкополая андалузская шляпа для верховой езды из тисненой, украшенной серебром кожи с витым шнурком и соответствующие сапожки с низким верхом и высоким каблуком; белая юбка с большим запа́хом, игриво разрезанная на противоположной от запаха стороне, что она демонстрирует, поставив один свой сапожок на наш пенопластовый сундучок, как на поверженного быка; черный жилет без застежки с причудливым серебряным шитьем; яркий мексиканский плетеный пояс, схваченный у бедра и свисающий до колена – похож на тот, что мы ей привезли из Канкуна; золотые цыганские серьги, на смуглом декольте несколько ожерелий, несколько колец, несколько золотых и серебряных браслетов. Она курит и беседу ведет с сигарильей в коротеньком белом мундштуке, поочередно то размахивая ею, как дирижерской палочкой, то, разговаривая, зажав ее в зубах. Кожа и глаза Кармен Б. Секлер – богатая морена; у нее густые невыщипанные брови и бесстыжие усики. Она поджарая пятидесяти-с-чем-то-летка, наша Кармен, и в хорошей форме.

Привет, Мам! Сью выскакивает на причал, чтобы обнять мать, как возбужденная школьница, едва не опрокидывая шлюпку. Помада и тушь Кармен Б. Секлер вскоре размазываются; она счастливо кудахчет и порыкивает; хрюки и взвизги Сьюзен звучат чуть ли не сексуально; женщины покрывают поцелуями лица, шеи и волосы друг дружки. Хенри делает шаг назад, лыбится, кивает. Когда на причал выбирается Фенн, Кармен держит Сьюзен на расстоянии вытянутых рук, дабы лучше поворачивать ее и озирать с головы до пят перед следующим объятьем. На веселом идише туда-сюда летает то, чего Фенвик не понимает.

Вот и его черед. Ой, ну и бык, говорит Кармен, когда он ее сжимает. От нее пахнет табаком и хорошими духами. Плавать тебе всяко на пользу, э?

Мне твоя дочь на пользу. Он полуповорачивает ее, как она поступала со Сьюзен. Кто-то и тебе был на пользу, Карм.

То, что мать ее делает каждым своим взглядом искоса, наклоном подбородка, разворотом плеч, часто в шутку жалуется Сьюзен, вынуждает ее в ее тридцать пять чувствовать себя монастырской девственницей.

Подожди, пока сам не увидишь, отвечает Кармен Б. Секлер.

Возбужденно Сьюзен восклицает: Ма?

Но Кармен отключает тему, с блистательной улыбкой осведомляясь у Хенри, прошли ли мы таможню острова Гибсон и можно ли нам ехать. Тузик только поставлю, говорит Фенвик. Очарованный Хенри помогает ему отнести шлюпку к пронумерованной стойке, а потом – с удовольствием повторяя: Кармен из «У Кармен», поди ж ты? – помогает и сложить все наши пожитки в багажник «мерседеса». Приятно было познакомиться с вами, мэм, провозглашает он в водительское окно; всем вам теперь приятного дня. Я тут пригляжу за вашей лодкой, мистер Тёрнер.

Фенвик говорит: Благодарим вас. Кармен Б. Секлер завершает свое быстрое завоевание, серьезно подмигнув искоса левым глазом, включая передачу; Фредди-на-КПП, как называет она лысого охранника дамбы, ухмыляясь, машет нам «проезжайте» и за покладистость свою получает полуопущенные веки и быстро вылепленный губами поцелуйчик через стекло. Ну он и Фред[145], ворчит довольная Кармен. Чтоб он жил долго.

Сьюзен на пассажирском сиденье рядом с матерью счастливо вздыхает: Вот бы я была сексапилкой.

Фенн с заднего сиденья изрекает, что есть Сексуальная Сексапильность, без чего ни одна женщина Секлер не обходится, а есть Сексапильность, возникающая от перехода границы с сомнительными бумагами. Кармен улыбается в зеркальце заднего вида, не вынимая сигарильи изо рта: Не думаешь, что дело просто в прикиде от хабанеры?

Надень я такое, меня б подняли на смех, говорит Сьюзен. Ее мать отвечает: Сними я такое, меня б подняли на смех. Фенн галантно заявляет, что ошибаются обе.

Так как ваше Карибское море?

Быстро теряет свою невинность, отвечает Фенн. Сьюзен нажимает: Да ну его, это Карибье, Ма. Расскажи-ка нам лучше про своего нового друга. Почему это Мимси про него не заикнулась?

Потому что я запретила. Кармен Б. Секлер одаряет каждого из нас полным несколько-секундным взором (при 55 м/ч) и только после этого отвечает: Он заправляет делами в Феллз-Пойнте, поэтому я могу заниматься недвижимостью и готовиться к «Гавани». Думитру. Преимущественно румын. Ударение на втором слоге, но я его зову Думай-Трюк. И он думает.

Сью сдвигается по сиденью чмокнуть маму в щечку. Кармен объявляет, что мы будем первыми жильцами только что отремонтированной квартиры над баром-рестораном и под апартаментами Мириам и Иствуда на третьем этаже. Здесь была ее собственная квартира, пока она не купила и не переделала соседний примыкающий дом для себя и Думай-Трюка; надеется со временем убедить Бабулю сюда переселиться; а пока что квартира наша, когда б нам ни понадобилась, и для других гостей, когда не нужна нам. Недвижимость, сообщает она, снова стала ее хобби, как в 1950-е: она скупает целые террасы домов в Феллз-Пойнте, чтобы превратить их в городские особняки, когда реконструкция центра Балтимора в сочетании со следующей крупной нехваткой бензина приведет к тому, что район этот станет модным для еды и покупок, а также для пития. Однако особая ее страсть – новое место «У Кармен» в «Гавани», городской витрине во Внутренней гавани; в двойном ее трауре ей не давали свихнуться нескончаемые совещания с архитекторами, декораторами, банкирами, городскими чиновниками и колодой Таро. И раньше отнюдь не бедная, Кармен Б. Секлер рассчитывает, что в грядущем десятилетии разбогатеет, если только вся страна не обанкротится: от такой перспективы она лишь жмет плечами. Сикось-накось пошла ей на пользу. Мы тут надолго?

До выходных. Должно быть, там гора почты и дела нагромоздились. Если в городе нам понадобится больше времени на следующей неделе, в воскресенье перегоним «Поки» в Балтимор.

Квартира – наша, на сколько бы нам ни понадобилась, опять заверяет нас Кармен. А когда все балтиморские дела сделаете?

Сьюзен быстро отвечает: Спроси у нас в субботу. Фенн желает знать, слышала ли Кармен еще что-нибудь про Дуга. Какая-нибудь поминальная служба, хоть что-нибудь?

Взгляды их встречаются в зеркальце заднего вида. Кармен ничего не слышала. Фенвик решает кое-кому позвонить; может, даже навестить Лэнгли, раз уже водичку попробовал. Немыслимо, что всего лишь на прошлой неделе они с Дугалдом обедали в «Космосе». Он вглядывается в затылок Кармен – та вздыхает и покачивает головой.

Сью спрашивает, есть ли у нас время быстро зарулить в Форт Макхенри, а потом на Уэстминстерское кладбище, когда будем проезжать через центр Балтимора ан рут к Феллз-Пойнту. Официальная причина заезда – поблагодарить духов наших якобы соответственных предков за счастливое возвращение[146]. Но вид на гавань со звездчатых бастионов Макхенри любил Манфред; на могиле По любил тусоваться Гас; у нас в семье с прошлого года эти святыни стали их кенотафами.

Конечно. Есть у нас и другие задачи (Кармен Б. Секлер редко придерживается локсодромического курса): Лексингтонский рынок – купить свежих кальмаров и мидий для ресторана; Пайксвилл – забрать Бабулю. Мы съезжаем с 295-й в район мыса Саранчовый, на трассу Ки, мимо морских терминалов и к Форту. Сидеть тут еще слишком серо и мокро; громадный стяг вяло болтается; в обеих руках гавани штиль, если не считать одного крупного сухогруза, который буксиры оттягивают от пирса на улице Клинтон через бухту. Мы прогуливаемся по трем лучам звезды. Кармен Б. Секлер поет, полу-себе-под-нос, на, возможно, румынском. Фенвик рассказывает о странном острове Ки, о Ф. С. Ки (кого мы благодарим), о своей знаменательной фамилии[147] и о «сплавах вперед» – как их можно расценивать как «мужские», «аналитические», «против течения»: скорее развилки фарватеров жизни и истории, а не их слиянья.

Кармен внимательно слушает; просит добавки.

Что ж: Вот мы стоим на развилке Патапско между ее Средним и Северо-Западным рукавами. ФСК вон там вместе с британским флотом вторжения с Северного мыса в 1814 году смотрел вверх по течению, в нас-правлении, сквозь ночную бомбардировку на развилку дороги истории США, которым в ту пору лет было столько, сколько Сьюзен. Гимн его вопрошает о неведомом будущем нации.

Кармен произносим: Мм-хм.

Сьюзен отмечает, что Ки питает надежду на Утренний Свет Зари из Теней Предвечерних, подкрепляя ее спорадическими Доказательствами Ночи: что можно назвать «сплавами в настоящее», освещенными сияньем ракет Конгрива, взрывами бомб в воздухе. И вновь возвращенье в мыслях к повороту ключа и есть ключ к продвиженью в мыслях вперед.

Стоя на бастионе, руки в боки, Кармен Б. Секлер теперь вопрошает, о чем это, во имя кровоточивого Иисуса, мы толкуем.

Сьюзен обнимает ее. О сплаве на плоту памяти, Ма!

Мы сегодня утром сели на мель, поясняет Фенвик, и нам пришлось возвращаться, чтобы продвинуться вперед.

Сьюзен своей матери: Помнишь Папу и его плоты памяти?

Я все помню, отвечает Кармен Б. Секлер.

Сьюзен говорит, что Фенн говорит, что Дуг говорит, что у Компании сейчас есть такие великолепные новые медикаменты, которые позволяют тебе разгуливать по собственной памяти, как по комнате или в киношном стоп-кадре, и выискивать такое, чего в то время и не замечал, что заметил.

Аха.

Мне это только приснилось, напоминает ей Фенвик. Ему приходит в голову, без связи со всем остальным, что слово «изоморфизм» звучит как название замороженного ирландского десерта. Теребя бородку, он прибавляет к изоморфам, важным для нашей темы, навигацию посредством дедуктивной прикидки: мы проецируем наш курс, определяя свое положение, нанося на карту пройденный путь; решаем, куда двигаться, определяя, где мы, тем, что озираем, где были.

Кармен Б. Секлер неожиданно произносит, обхватив нас обоих руками: Тьху на плоты памяти. Тьху на Компанию. Считают, у них зелья есть? С прошлым может любой лабух. А вот для будущего нужна Белая Ведьма Феллз-Пойнта.

С Кармен в таких вещах мы никогда толком не знаем, шутит ли она и если шутит, то до какой степени. Пока мы покидывали себя по раю, сообщает нам теперь она, сама она подолгу спорила ночами с призраком Манфреда, который обычно, но не всегда является ей в снах.

Ма-э-а!

Кармен вздевает на дочь невозмутимую темную бровь. Видела бы ты его, боже упаси. Холодный, что твой карп, и смердит соленой водой. Кожа вся синяя и отекшая; крабы им позанимались. Но он мой Фред – и упрямый, как всегда.

Мы встревожены: читателя мы умоляем не упускать из памяти, что Кармен Б. Секлер ни безумна либо неразумна, с одной стороны, ни, с другой, не относится и к буржуазно-либеральным скептикам-рационалистам. Думитру, продолжает она, уже попал в кадр, но тогда еще мы не были любовниками. Фред хотел, чтоб я знала, что ему капут, и продолжила себе жить дальше, но я все равно считала, что сперва нужно свести счеты с ним, а уже потом думать о другом мужчине.

После чего она рассказывает нам – мы определенно подозревали, но до сих пор она этого никак вполне не подтверждала, – что ее отношения с Манфредом, кого она до сих пор крепко любит, довольно сильно напряглись отъездом их сына в Чили в 1977 году; в 79-м у них случилась жуткая, беспощадная ссора, когда Манфред принес ей мрачную весть об исчезновении Гаса. Мы и раньше много ссорились, говорит Кармен; ссоры у нас были достославные – сама помнишь, Сюзеле. Но таких не бывало никогда. Слава богу, вас с Мимс не оказалось дома. Я назвала его убийцей; он назвал меня ведьмой. Мы оба были правы: Фред по работе иногда действительно убивал людей, а я знаю кое-что такое, чему не учат в колледже. Только на сей раз мы это имели в виду по-ужасному. И я хотела, чтобы его призрак знал, что я по-прежнему его люблю, пусть даже бедный Мандангас и мертв; а у него мне было нужно узнать, не загнала ли его за край та единственная ссора. Я не могла заставить Думай-Трюка придумывать нам с ним трюки, пока этого не выясню.

Мы уже не прогуливаемся. Сьюзен и Фенвик обмениваются взглядами Иисусе-Господи-Христе через спинку сиденья в машине Кармен, где мы сидим на стоянке для посетителей Форта Макхенри. Фенн выучил Сьюзен сдерживать скептицизм так же, как он сдерживает свой, когда ее мать разговаривает подобным образом: стараться относиться к этому как к манере выражаться, и в этой манере иногда произносится что-то серьезное. Кармен Б. Секлер не нужно напоминать о нашем антисверхъестествизме; она не просто так тычет нас носами в свои виденья, голоса, привидения, карты. Мы прикусываем языки; она заводит машину и на ходу излагает дальше.

Фред мне велел не льстить себе: что б я ни сказала или ни сделала, не заставило бы его покончить с собой. Итожу: всю прошлую зиму это длилось одну ночь за другой. А вы думали, что раньше я была сикось-накось! Наконец он меня убедил. Еще он сказал, что не знает, жив Мандангас или мертв, но уж лучше ему умереть, чем жить на чилийском тюремном острове. Фред повидал один такой и знал, что́ там творится. После этого мы много разговаривали о Гасе, о том, до чего он для нас значим, и о тех днях, когда мы были моложе, о нашей жизни вместе. Фред волновался, что Мириам катится под откос. Говорил мне, как он гордится нашей Шуши и как любит тебя, Фенн. Он прощает тебя за книгу про «КУДОВ», но его собственные мнения ни на дюйм не изменились. Просил тебе передать, что любая серьезная и уважаемая разведывательная организация время от времени заступает за свои рамки и Определяет Политику – сам же знаешь, как Фред, бывало, пользовался этой фразой. Но он считает, что, пока Мессия не явится, политика нам нужна сильная.

Мы почтительно слушаем, но ничего не говорим. Фенвик задается вопросом, не научилась ли Компания заниматься призраками.

Затем он сказал мне, как сильно всегда меня любил и любит до сих пор, и я ему сказала то же самое. Думаете, призраки не способны целоваться? Да они по всей комнате гонять тебя могут, а ебутся, как козлы, простите мой французский. Потом минувшим мартом, в ночь его Ёрцайта[148], мы поцеловались на прощанье – тут уж потребовалось извернуться, – и Фред задул собственную свечку. В апреле я сказала Думитру, что может переселяться.

Мы въезжаем в центр Балтимора, мимо строительства Внутренней гавани. Своей сигарильей Кармен показывает, где будет новое место «У Кармен»; подробности она продемонстрирует нам сегодня же. Мы паркуемся в гараже Лексингтонского рынка и идем по лоскутному кварталу центральных трущоб до осажденного со всех сторон кладбища на углу Файетт и Грин – поздороваться с По, прежде чем двинемся покупать морепродукты. Фенн едва сдерживается, чтоб не спросить у Кармен, подтвердил ли вообще-то призрак его брата самоубийство, пока столь щедро освобождал ее от ответственности за оное, или же оставил этот вопрос таким же двусмысленным, как и отчет Кармен. Образ самозадутой ёрцайтной свечки определенно наводит на мысли. Но призракам, предполагает он, двусмысленность свойственна – особенно призракам тех, кто и при жизни уклончив был так же, как его брат-близнец.

Сьюзен мыслит теми же курсами. Все глаза у нас наполняются слезами. Что ж, Эд, легко начинает она, обращаясь к гробнице По: рассказ Ма о призраках больше по твоей части, чем Фрэнка Ки. Голос у нее засоряется; женщины плачут вместе, держась друг за дружку. Фенн обнимает обеих и отходит за церковь, сдержать собственные слезы, голос, сердце; высмаркивается подле жены и тещи По, как его собственные сморкаются подле самого Эдгара.

Ох, Мандангас! восклицает один из нас на весь двор меж кирпичных стен, перекрикивая шум машин на улице. Если б только нам знать, так или иначе!

На церковный двор забредают двое японских студентов или туристов, паренек и девушка, – осмотреть и сфотографировать могилу писателя. Мы благодарим его за путешествие – к счастью, менее полное событий, нежели у Артура Гордона Пима, – и отбываем в сутолоку Лексингтонского рынка: это пиршество чувств для тех, кто долго был в море! Фенвик и Сьюзен просто кутят на этом акре под крышей среди прилавков с морепродуктами, мясом и овощами, пока Кармен ведет переговоры насчет кальмара и черных атлантических мидий. Фенн загружает их, переложенных льдом, в крепкий ларь-холодильник рядом с нашим в багажнике «мерседеса». Кармен хмурится наклейке на машине по соседству, рекламирующей ее конкурента в Феллз-Пойнте: «ОТВЕДАЙ МОЛЛЮСКОВ БЕРТЫ».

Мимс считает, нам нужно свои напечатать для нового места, говорит она Сьюзен. «Кушай Крабиков Кармен». Я говорю, нет.

И мы тоже. Поехали за Бабулей.

Едем, забираем ее из ее дома престарелых в Пайксвилле в получасе на северо-запад. Место здесь приятное, удобное, дорогое. Клиентура зажиточная, персонал вышколен, заведенье в ажуре; Хава Московиц Секлер чувствует себя здесь больше хозяйкой самой себе, чем, по ее мнению, было бы в квартире, которую Кармен предлагает ей в Феллз-Пойнте. Еще она боится, что, если будет жить по соседству, энергичная опека ее невестки будет им обеим неудобнее того, что сейчас; и удовольствием чаще видеть Кармен – а официально и Мириам – Хава уравновешивает утрату своих еврейских соседей про кварталу, вкупе с печалью от того, что чаще видит беспорядочный менаж Мим и (это она сообщает только Сьюзен) крепкую и бодрую сикось-накось Кармен.

Баб! упрекнет ее Сьюзен. Да Ма в превосходной форме! Она пережила лагеря и раннее вдовство. Управляла делом Па и выгодно его продала. Из-за работы Манфреда вырастила нас троих почти единолично и, пока этим занималась, одной левой выстроила новое успешное дело.

Я знаю, знаю, заверит нас Бабуля.

Она отправила нас в колледж. Не ропща ухаживает за чокнутой семейкой Мим. Помогает заботиться о тебе.

А я не знаю? спросит Бабуля. Думаешь, я этого не ценю?

А теперь, помимо всего прочего, еще и потеряла своего второго мужа и их единственного ребенка, и все равно в ней больше густо, чем у нас с Мим вместе взятых! Если это сикось-накось, я тоже такую хочу.

Твоя муттерь чудэсная лишность, призна́ет Бабуля[149]. Сьюзен, смеясь, будет объяснять ей слово густо, пока не удостоверится, что Баб его понимает, а затем и сама возьмется делать вид, будто тоже, когда подтвердят ее академическую штатную должность, намерена курить сигары и являться в класс в костюме гаучо. Вскоре Бабуля уже смеется – впервые после их телефонного разговора о корюшке.

В Хаве Секлер пять футов роста и усыхает, она сребровласа и с такой тонкой кожей в старости своей – это от того, что в девичестве пряталась в стогах сена от русских солдат, как ей нравится заявлять, – что в ванне ей приходится пользоваться не махровыми мочалками, а квадратиками перкаля. От последней в череде ее операций по установке стимулятора у нее легкое, но беспрестанное кровотечение, и приборчик еще разок сдвинулся с места. Грозит инфекция, но весь экипаж единого мнения: еще одного хирургического вмешательства она не переживет, а потому его следует откладывать как можно дольше – на сезон, а то и на два. Мучает ее и артрит; упражнения делать она не может; спит скверно; живет на диете из неприправленной пищи в малых количествах и пилюль в больших. Хаве Московиц Секлер неловко, как и неудобно, что она так и не выучилась читать и писать: об этом факте определенные ее многолетние подруги так и не догадываются. Мало того, телевизор ей скучен, ее не особо интересует записанная музыка, она слишком слаба для занятий каким-либо хобби, и, отчасти ввиду собственной безграмотности, с людьми несколько робеет. День после пробуждения, следовательно, – все его двадцать с чем-то часов – обыкновенно проводит она в одиночестве у себя в комнате, где не читает, не пишет, не смотрит, не слушает, не разговаривает, не работает, не играет, а… что? Сьюзен и вообразить себе не может. От вопроса на глаза у нее наворачиваются слезы, тем паче что у Баб постоянно что-то слабо или средне болит, и она, в отличие от Фенвиковой все-больше-выключенной Вирджи, практически полностью владеет своими умственными и сенсорными способностями.

Чем же она вообще занимается?

Вспоминаю всякое, говорит Бабуля. Еще она, неизбежно, все эти бессобытийные часы ворочает и переворачивает в уме мелкие (иногда неверно истолкованные) обиды и крупные настоящие треволненья, равно как и счастливые предвкушения. Девять месяцев и почти лихорадочно последние несколько дней она дожидалась, когда наконец снова увидит свою Сюзеле.

Несмотря на полувековую разницу в возрасте, Хава Московиц Секлер и Сьюзен Рейчел Аллан Секлер Тёрнер восхищаются вкусом друг дружки в одежде; несмотря на различия в размерах и формах, они частенько обмениваются сшитыми на заказ юбками, блузками, платьями. На Сьюзен сейчас одно из бабулиных платьев; мы без удивленья видим, что на Бабуле одна из юбок Сьюзен.

Поцелуи! Заверенья, что не только у нас, но и у родителей Фенвика все в порядке! Ритуальное предложение еды из крохотной кухоньки Хавы, сопровождаемое воспоминаниями о седере на двадцать человек в лучшие дни! Мы перемещаемся в ближайшую кулинарию перехватить обед, Бабуля угощает. Ей бы хотелось, чтоб мы сходили куда-нибудь пошикарнее, может, в гостиницу «Пимлико» – она еще работает в их с Дедулей прежнем районе; но наши морепродукты нужно доставить к «Кармен», а после месяцев карибской свежей рыбы и фруктов Сьюзен не терпится по-быстрому вмазать по горячей маринованной солонине и сладкому мюнстеру на ржаном с семечками, капустному салату, кошерным пикулям и запить все это черной вишневой газировкой, поданной в стакане без льда. В машине – они с Бабулей едут вместе на заднем сиденье, а Кармен и Фенн спереди – она напомнила Бабуле, что такое плот памяти, и испытала на ней весть о нашем общем сне.

Хаву это развлекло, но не впечатлило. С чего б вам не видеть одни и те же сны? Вы с Фенном одна личность.

И вот в ресторанчике при кулинарии Сью вынуждена излагать космогоническую теорию Большого Баха, дабы у Бабули в сознании отпечаталось необычайное совпадение, каким наш разделенный сон кульминировал в бахе, разбудившем нас обоих: тот шум, который в необитаемой Тополиной бухте мы объяснить не смогли. Лучше проснуться с бахом, чем не спать вообще, говорит Бабуля. Никого не ранило? Слава Б-гу[150].

Поскольку сам Фенвик не особо опытен ни в дипломатической логистике, ни в искусстве развлечения престарелых, на него производит впечатление та легкость в организации, согласно коей наша полуприхотливая экскурсия к Ки и По скоординировалась с выполнением деловых задач Кармен Б. Секлер и постепенным нарастанием вклада Бабули, как это выразит Сьюзен, от нас-после-стольких-месяцев через Мириам и Компанию до Думитру, с кем Бабуля знакома как с новым деловым партнером Кармен, но пока что не как с ее сожителем. Именно ради этого постепенного нагнетания обедаем мы не у Бабули и не «У Кармен», а на ничейной земле кулинарии. Еще восхищает его бестрепетность Сьюзен при переходе от астрофизики в этом ресторанчике к истории литературы в машине, когда проезжаем мимо «Гавани» (с более детальным осмотром придется подождать; у нас в холодильном ларе лед тает) к низовью Бродуэя, на мыс Феллов, и Хава цокает языком, видя вездесущих пьянчуг, валяющихся на ступеньках со своим бухлом в бурых пакетах. Ей не хочется порицать район Кармен в присутствии самой Кармен. Да и обижать Фенвика она не станет ни за что на свете, хотя всем нам очень хорошо известно, что вид пьянчуг, ипсо факто гоев, неизбежно ей напоминает о том, что ее яхонтовая вышла замуж не по вере. Цоканья же языком она подавить не в силах. Кармен лыбится; Фенн тоже; Сьюзен тут же напоминает своей бабушке, что ее, Сьюзен, якобы еврейский предок, неотъемлемый Эдгар Аллан По, был печально известным пропойцей, несомненно далеко не раз назюзюкивался до полной потери своего готического рассудка на этих вот самых улицах и был первым в долгом американском ряду выдающихся литературных пьяниц.

Бабуля немедля отзывает свое цоканье. Мы воображаем, что она себе думает – но и не позволит себе напомнить о том даже Сьюзен, – что были или же не были По евреями, Алланы, к сожалению, уж точно ими не были; а мальчик вынужден набираться манер у тех, кто его растит. Говорит же она вот что: Ну, они театральной публикой были, Дедуля рассказывал; По эти самые.

Сью улюлюкает; Бабуля ждет, весело посверкивая глазами, чтобы ее просветили. Ба-э-аб! Ты считаешь, будто По пил, потому что его родители были театральной публикой? Вся театральная публика пьет?

Старая я, чего меня слушать, довольно хмыкает Бабуля. Но прибавляет: Упокой их душу, даже твоим Па и Дедуле нравилось пропустить по стаканчику сливовицы после кино. Ты помнишь, Кармен.

Кармен Б. Секлер ухмыляется в зеркальце заднего вида и отрясает пепел с сигарильи. Я все помню, Хава. Дело в том, сообщает она Сьюзен и Фенвику, несколько отщепенцев из тех, что вдохновили эту беседу, – тоже театральная публика, так сказать: городское управление полиции на грант федерального Министерства юстиции расследует проблему мелких заказных убийств – тех, что совершаются не организованной преступностью и/или Центральным разведывательным управлением, а какими-нибудь недовольными женой или мужем, желающими устранить супруга без лишней суеты и затрат на развод и нанимающими любителя, чтобы сделал эту работу за пару тыщ задатка и еще несколько по выполнении контракта. Такие договоры далеко не раз заключались в барах Феллз-Пойнта, и потому некоторое количество переодетых по гражданке сыскарей выдавали себя за случайных клиентов, кому выпало знать кое-кого, готового оказать подобную услугу, а сколько-то других филеров, переодетых всякой швалью, сообщают о передвижениях подозреваемых по переносным рациям, спрятанным в бурых пакетах, также предупреждая ближайшую патрульную машину о любых уличных преступлениях пообыкновеннее, свидетелями коих им, может, доведется стать. Эксперимент оказался достойным прессы, но не рентабельным: стало ясно, что подобные любительские контракты и впрямь заключаются, предпринимаются или хотя бы обсуждаются вовсе не редко и что их можно предотвратить, а подобных правонарушителей арестовать посредством хитроумных подстав с участием самих предполагаемых жертв. Однако барные сплетни палили прикрытие детективов; судебный вопрос провокации на уголовно наказуемое деяние замедлял уголовное преследование; вряд ли грант этот возобновится или сам проект будет продолжен. Местная алкашня, кратко пользовавшаяся неким осторожным уважением и практическим освобождением от придирок, разочарована в Министерстве юстиции. Некоторые взяли привычку вполголоса разговаривать в свои бурые пакеты.

Ага, приехали. Пока Фенн осмысляет ее мимолетное замечание о ЦРУ, Кармен Б. Секлер сворачивает с Элисанны в переулок за своим домом, велит автоматической двери гаража открыться и паркует «мерседес» рядом с кучей старых фаянсовых раковин и унитазов, снятых ремонтниками, но еще не снесенных к соседнему дому в мусорный контейнер ресторана. Пока она заводит Бабулю в дом и звонит Иствуду Хо, чтобы пришел забрал мидии, мы прогуливаемся засвидетельствовать свое быстрое почтение другим улочкам Восемнадцатого века – Ланкастеру, Шекспиру, Темзе, Феллу – и к пристани, от которой как супружеская пара впервые отошли под парусом. Феллз-Пойнту город несколько добавил живописности – новые кирпичные тротуары, газовые фонари, стоянка для машин, для пущего морского антуража украшенная здоровенными железными причальными тумбами, – но его соленая неряшливость осталась нетронутой: у изножья улицы к честным рабочим кнехтам пришвартована флотилия буксиров, там же высится ржавый сухогруз, на его перлинях установлены щитки от крыс. Между греческих баров перемещаются греческие матросы, убивают время до вечера. Битого стекла, собачьих какашек и пьяной блевотины тут достаточно, чтобы все выглядело как настоящее.

Привет, порт, вздохнув, произносит Сьюзен. Фенвик вторит: Привет, порт. Полуприлив прибывает и накатывает, замечаем мы, и с тоскою думаем о «Поки» – как он там тихонько покачивается на рейде вместе с другими пустыми судами. К тому времени, как снимемся с этой стоянки и вновь направим его курсом в море, как все изменится?

Идем назад к Кармен, держась за руки, мало что говоря, чуточку нервничаем от перспективы общения с таким количеством народу после месяцев, когда друг у дружки были почти исключительно мы сами. Ее ресторан, в который мы сперва заглядываем, выглядит прежним и преимущественно пустым: сейчас простой между запоздалыми обедающими и ранней коктейльной публикой. За стойкой бара – цветущий незнакомый мужик возраста и габаритов Фенна: густые черные кучерявые волосы и брови, моржовые усы, белая рубашка и темный шелковый жилет – если б не золотой штифт в мочке одного уха, смахивал бы на типичного бармена рубежа веков. Думитру, спорим мы, улыбаясь. Остальной квартал – унылая линия неотремонтированных сплошных домов, некоторые забиты досками, а витрины заведений тут стремятся к некоему беспутному шарму, но до него недотягивают. Закопченный крашеный кирпич, цемент, вылепленный и подкрашенный в меренгоподобную имитацию камня, деревянные конструкции с облупленной краской, грязное витринное стекло. А вот с ее собственным домом, примыкающим к ресторану, Кармен проделала впечатляющую работу: его кирпичный фасад отпескоструен до румянца; деревянные, железные и латунные детали отреставрированы или заменены; на зарешеченных белых оконных рамах висят черные ставни – такому месту самое место было бы в Джорджтауне или на Бакенном холме.

На крыльце из полированного мрамора латунная табличка дверного звонка сияет гравировкой «К. Б. Секлер». На наш звонок дверь открывает тощая Мириам в сильно заплатанных джинсах и футболке с надписью. Сестры обнимаются, не успевает Фенн прочесть, что там написано.

И это сикось-накось? восклицает Сьюзен. Ничего себе сикось-накось!

Ма не отлипает от «Беттер хоумз энд гарденз», отвечает Мириам и обращает взор огромных робких глаз на своего зятя. Привет, Фенн.

Привет, Мимс. Как всегда после своего дня в Вирджиния-Бич, Мириам в его объятьях каменеет и поцелуй принимает в щеку. Приветственно обняв, Фенн держит ее за плечи и отстраняет на дистанцию чтения.

ВАКУУМНАЯ АСПИРАЦИЯ СОСЕТ

Это из забракованного, поясняет Мириам. Она себе нашла новую работу на полставки – секретарить и сочинять рекламу для местной группы «Право-на-Жизнь». В соответствии с общей пропагандистской тактикой выражать свою позицию в таких понятиях, которые трудно отрицать по номиналу, и облекать ее в диалект и использовать средства распространения тех людей, на которых хочется воздействовать, она разработала множество лозунгов для публики, носящей футболки с надписями, как часть летней кампании организации. Не все у нее приняли с одинаковым восторгом. Но это заработок.

Нам, писателям, нужна толстая шкура, – сочувствует Фенн, выпуская ее из объятий. А ты набрала фунтов, произносит он. За сто уже перевалила?

Девяносто девять и пять. У вас все в порядке, ребята? спрашивает она у Сьюзен, а та заливается краской.

Конечно! А у тебя?

Ага. Заходите. Уже познакомились с Думай-Трюком?

Кажется, мы его видели.

Это был тайный сюрприз Ма. Он для нее чумовой; настоящий жеребец. Похлопает тебя по заднице, Шуш, но это ничего. Он с ума по Ма сходит. Дом – это для него.

Черта с два, скрежещет из гостиной Кармен Б. Секлер. Дом для того, чтобы произвести впечатление на твою бабушку.

Произвел, говорит Бабуля. При виде нас она немедленно расцветает. В ванных можно танцевать, такие большие.

Так и переезжай, Баб, говорит Сьюзен, поцеловав ее. Тогда Ма не придется шлендать в Пайксвилл то и дело, чтоб тебя проведывать, покупать тебе всякое и прочее.

Я знаю, признает Бабуля: она шлендает. А не стоит; я и обойтись могла б. Сьюзен объявляет, что Фенн научил ее думать не только о том, без чего можно обойтись, но и о том, сколько нам всего можно. Этот принцип мы время от времени вспоминаем, хотя на самом деле не то чтоб по нему живем; да и не учил ему ни один из нас другого. Однако в беседе с Бабулей Сьюзен нравится прибавлять к своим замечаниям авторитет Фенвика.

Можно, можно, одобряет Бабуля. Наслаждайтесь, пока молоды.

Вот заходят поздороваться с дядей Фенном и перепоздороваться с тетей Сьюзен большой Си и маленький Эдгар. К хозяйству прибавился крупный бурый восторженный пес венгерского происхождения, Тибор; он вбегает вприпрыжку вместе с мальчиками, скачет вокруг, сбрасывает несколько шерстин на платье Сьюзен, из общества его изгоняют, не успевает он посягнуть на Бабулю[151]. Сьюзен присваивает Эдгара. Си выклянчивает у матери сигаретку и убредает прочь вместе с собакой, его семейный долг исполнен. Мальчик он не противный, Си-то, просто жирный, груборожий и тугодум. Все мы пытаемся, менее и менее успешно по мере того, как Си делается старше и крупнее, не воображать в нем того мясистого садиста, который насильно навалился на тощую Мимс. Это ж не Си виноват! Мы все – несомненно, уже даже Мириам, хоть она такого и не говорила, – сильно жалеем задним числом: лучше б сделала аборт, а если б не вышло, пусть бы случился выкидыш или она б от ребенка отказалась и отдала его на усыновление; бессчастный парнишка ощущает – даже в собственной матери – нашу нехватку легкой теплоты к нему. Его вьетнамский «отчим», вполовину охвата Си, не жесток, но относится к нему, как мог бы относиться к крупному непонятному представителю другого – экзотического – биологического вида. Гас, которого Си обожал, был получше, хотя любое напоминание об изнасиловании его единоутробной сестры выжимало яростные слезы из глаз юноши. В этом угрюмом занятии – таскать по распоряжению Гаса тиски, разводные ключи и отрезки труб из его фургона и обратно – Си бывал счастливее некуда. Иногда он до сих пор просыпается с воем, сообщает Мириам, по дяде Гасу, после чьего исчезновения приклеился к Кармен Б. Секлер.

Единственный мужчина в доме, поясняет сама Кармен, пока не въехал Думитру. Вы видели усы у Месива?[152] Темные, как у меня.

Фенн и вправду заметил мелкое новое дополнительное несчастье Си: неоспоримые темные усы на лице этого одиннадцатилетки, за которые одноклассники и посетители бара наверняка его дразнят. Кое-кто из нас ощущает быстрое охлаждение в Мириам и соображает, что она, видать, вспомнила именно такие усы у одного из напавших на нее. Положение дел спасает Думитру – вливается в наши ряды с объявлением, что усы у женщины и серьга у мужчины – Кармен он приветствует поцелуем – суть знаки страстной натуры. Добавь вторую сережку, говорит Кармен, и получишь на орехи. А еще красный платок и мелкую мартышку, отвечает ее друг, пожимая плечами, и получишь шарманщика. Зато одна – он оттопыривает бесстыжим пальцем мочку своего уха со штифтом и ухмыляется нам – порядок. Добрый день, Хава.

Легко, непринужденно целует он Бабулину руку, затем щечку, после чего жмет руку Фенну, вставшему с ним поздороваться, и целует Сьюзен (уж она-то губы от него не прячет) и Мириам, которая, как обычно, прячет. Только теперь улыбается. Нам нравится Думитру! Он вновь поворачивается к Сьюзен, снимает у нее с колен Э. А. Хо, чтобы взять обе ее руки в свои и рассмотреть ее лицо и фигуру с явным восторгом. Мозги тоже есть, напоминает ему Мириам. И штатная должность, говорит Сьюзен, позволяя ему такую инспекцию, а также пенсионные льготы. Думитру кладет смуглую руку Фенвику на плечо и искренне произносит: Мы счастливчики.

И вы, и я, и Иствуд, произносит галантный Фенн, тем самым грея сердца всех четырех женщин. Это ложь во спасение: мы полагаем, что ни Мириам, ни Иствуд Хо – который присматривает за рестораном, пока Думитру знакомится с нами, – не особо благословенны в своей связи, но, взвесив все, думаем, что Мириам с ним лучше. Она с приветом, он угрюм – у обоих есть на то причины. Иствуд Хо раздражается из-за почти полного отсутствия у нее супружеско-материнских склонностей: Мириам не готовит, не шьет, не прибирает, не наставляет и не воспитывает, разве что отрывочно; она сидит с их ребенком и переходит с одной низкооплачиваемой работы на полставки на другую. Иствуд Хо же хотя бы верит в то, что детей нужно воспитывать, домашнее хозяйство аккуратно вести; он выполняет ту долю строгого внимательного отцовства, что свойственна восточным мужам: обучает Эдгара добродетели и вьетнамскому и – поскольку Кармен Б. Секлер не только его гражданская теща, но и работодатель – по большей части держит при себе свое недовольство безответственностью и наркотиками Мириам. Работник из него хороший, он аккуратный и воздержанный человек, если не считать время от времени запоев с пением песен, в какие он впадает вместе со своими собратьями-беженцами, – и надежный любовник. С учетом того, что он к тому же состоявшийся народный певец в той традиции, чья аудитория даже у него на истерзанной родине сокращается и разрозненна, а в Балтиморе так и вообще почти нулевая, куда там удивляться тому, что он угрюм, считаем мы, и подвержен отдельным срывам. Мало того, он хочет на ней жениться – ради сына; не желает этого Мириам. Почему ж она с ним сошлась вскоре после того, как три года назад Кармен Б. Секлер его наняла? Собственное объяснение Мириам, предложенное Сьюзен: ее изнасилование и пытки остались достаточно далеко в прошлом, чтобы она вновь оказалась готова к мужскому половому обществу; но у нее необычайно маленькое влагалище – даже добровольное совокупление с эрегированным и нормально оборудованным белым или черным мужчиной еще в те дни, когда она была половой активисткой, вызывало неудобство; она тампон себе вставить не могла, не ахая; изнасилования порвали ей ткани; Си рождался кесаревым сечением, – а она где-то слышала, что азиатские мужчины – способные и внимательные любовники с пенисами в среднем поменьше, нежели у черных и европеоидов. По крайней мере, в случае Иствуда Хо обобщение это, к их взаимному удовольствию, выдерживалось. Рождение Эдгара – естественным способом по настоянию самой Мим, несмотря на общую акушерскую практику вслед за одним кесаревым делать и другое, – увеличило ей влагалище до европеоидной послеродовой типичности; выгоды в этом для Иствуда никакой, предполагаем мы, но не проиграла и Мириам, на три года его старше, – выучилась у него, как снова стать пригодной и деятельной половой партнершей. Сьюзен рассуждает, что квазисупружеский секс может быть единственным оставшимся талантом ее сестры-близнеца.

Иствуд вливается в семью на ужине в частной столовой ресторана, откуда можно приглядывать за делами, пока нас обслуживают: мидии в хересном соусе-эспаньоль и салат «Цезарь» под приятное баскское шампанское по фужерам. К этому времени мы уже распаковали свои матросские мешки, расположились в гостевой квартире, вместе с Кармен и Думитру осмотрели внушительные архитекторские и дизайнерские планы «Гавани» Кармен, постонали над Гималаями накопившейся почты, ожидающей каждого из нас, и чокнулись за нашу встречу шампанскими коктейлями, смешанными Думитру в баре. Пусть и странно видеть с Кармен Б. Секлер не Манфреда Тёрнера, мы всё довольнее и довольнее преемником Феннова брата. Вкуса к хождению под парусом у Думитру нет; он открыто признаётся, что смертельно боится воды. Однако он любит лошадей и знает современной литературы достаточно, чтобы с патриотическим блеском в глазах объявить, что европейский авангардизм – в основном изобретение румынских эмигрантов: Цары, Ионеско, Чорана… С Кармен он приятно телесен (Он приятно телесен вообще, точка, говорит Сьюзен): то поглаживает ее по колену, то чмокает в ухо, то обвивает рукой ее за талию. Кармен явно наслаждается всеми этими знаками внимания, и мы довольны, что призрак Манфреда его не смущает. Сьюзен жалуется Мириам в сторону: Когда же нас будут хлопать по заднице?

К столу выходит робкий суровый Иствуд, здоровается за руку с Бабулей, Фенном и Сьюзен, которая его целует, – как Мириам, он улыбается и подставляет щеку – и кивает Кармен и Думитру. Пока нас не было, он себе отпустил тонкие пряди до подбородка вдобавок к тем усам, что у него были раньше: Фенвику он теперь кажется меньше похожим на По, нежели на какого-то смутно опасного молодого джазмена. Хотя в его обществе мы никогда не могли толком расслабиться – муки национальной совести, полагаем мы, за то, что наша страна сделала с его страной, и печальное желание, чтоб он никогда не бил Мириам, какой бы несносной та ни становилась, – но обоих нас влечет к Иствуду Хо и завораживает его искусство, его явно без труда рождающиеся куплеты, продиктованные правилами до того необычайно сложными, что западному человеку трудно их постичь, куда уж там насладиться их изысканным применением. Такие относительно сложные наши формы стиха, как, например, вилланель или сонет Петрарки, кажутся анархично рыхлыми в сравнении с ка дяо Иствуда – что, увы, теряет в переводе всё. За три года нашего знакомства мы начали приблизительно понимать сложности вьетнамской устной поэзии; это как научиться – слишком поздно – восхищаться экологическими тонкостями биоценоза, который ты же сам необратимо отравил; физиологическими сложностями животного, которое убил. Например:

Вы завершили свой вояж? учтиво спрашивает у нас Иствуд. Да и нет, отвечает Фенвик: мы вернулись на остров Уай, откуда начали, и двинулись немного дальше, на остров Гибсон. Теперь мы можем двигаться еще дальше, а можем и остановиться. Иствуд кивает и позволяет себе: Но остров Уай, на который вы вернулись, – не вполне тот остров Уай, какой вы покинули. И Гибсон – не Уай, хотя оба – острова. Он улыбается: Это как куплет люк-бат в ка дяо.

Пока он говорит, а мы недоумеваем, Мириам, переодев Эдгара, возвращается и говорит (опошляя вьетнамскую поговорку): Можешь жопу на кон поставить, что в подтверждение этого есть и поговорка.

Бабуля от такой вульгарности опускает взор долу. Сьюзен кладет руку поверх Иствудовой. Правда? Проницательно глядя на Мириам, Иствуд произносит нараспев на своем высокотоновом родном языке:

Sông dài cá lội biệt tăm.

Phải duyên chôǹg vợ ngàn năm cῦng chờ.

Весь стол улыбается, не понимая. Сьюзен просит его перевести. Иствуд пожимает плечами, вновь хмурый, и без всякой интонации излагает: В длинной реке без следа плывет рыба. Если женаты поистине, мужчина и женщина могут ждать друг дружку тысячу лет.

Я за это выпью, говорит Думитру. Бабуля одобрительно кивает. Кармен пристукивает пальцем по своей сигарилье и принимается напевать.

Из нескольких смыслов, вскрывшихся в этом коротком диалоге, Фенн распознает один: вторая строка Иствуда Хо – одновременно ироническая отсылка к его недовольству Мириам и завистливый комплимент нашим отношениям попрочней. Более того, он подозревает, что первая строка, чье значение он не вполне ухватывает, как-то соотносится с нашим долгим морским путешествием – а то и с исчезновением Манфреда. Допустив все это, он восхищается прытким употреблением предположительно традиционного куплета для связи того, о чем мы говорили, с явлением Мириам, ее нелестным замечанием и их семейным климатом. Но Фенн не помнит, что такое куплет люк-бат, да и не понимает сравнения его с нашим морским путешествием в его теперешней стадии.

Более сообразительная Сьюзен видит то, что видит Фенн, и вспоминает далее, что люк-бат («шесть-восемь») – стандартный куплет вьетнамской устной поэзии: за строкой из шести слогов следует строка из восьми, чей шестой слог (в данном случае năm) рифмуется с шестым в предыдущей (tăm), а восьмой слог (в этом случае chờ) должен рифмоваться с концом первой строки следующего куплета, если тот присутствует: вьетнамские стихи-песни варьируются от ка дяо из одного-двух люк-батов до эпических повествований более чем в тысячу связанных между собой люк-батов. Тем самым она также понимает – отчасти, – как наше путешествие можно сравнить с люк-батом: мы проплыли обратно к тому месту, с которого начали, и плывем еще немного дальше, откуда можем продолжить, а можем и нет.

Когда тем же вечером в постели она сообщит это Фенвику, он вспомнит не только что рифма – не повторение (то место, куда возвращаешься, никогда в точности не то место, откуда уезжал: река течет, но и берег тоже меняется, не говоря уж о самом путешественнике), но и что правила куплетов люк-бат требуют, чтобы восьмой слог второй строки был того же класса модуляции, что и шестой, однако не той же модуляции (năm и chờ – оба «ровного» тона, но первый «бестоновый», а последний «падающий»): тем самым Уай и Гибсон – оба острова, но Гибсон – не Уай. Выпади нам продолжать путешествие, мы по необходимости для этого должны вернуться на (изменившийся, хоть и слегка) остров Гибсон – откуда и продолжим, в «следующем куплете» нашего путешествия и жизни, к какому-то следующему острову.

Мы не закончили! В кипе почты, ожидающей нас, назавтра Сьюзен найдет робкий дар нам от Иствуда Хо: сигнальный экземпляр маленькой книжки, озаглавленной «Ка дяо Вьетнама», одного американского поэта-ученого[153], кто почти единственный из американцев невьетнамского происхождения, не считая тезки Иствуда, мог бы отметить для нас некоторые дополнительные тонкости в замечании Иствуда Хо и его песенке, случись ему сидеть с нами за мидиями и шампанским. Он бы мог, например, отметить, что «свободный» куплет люк-бат следует и другим правилам распределения своих тонов (напр., что все рифмы обязаны приходиться на один из двух «ровных» тонов, а не на четыре «резких» тона. Что второй слог первой строки также должен быть ровного тона, зато четвертый слог второй строки должен быть резким и т. д.). Что, поскольку смыслом вьетнамских слов управляют тональность и контекст и вьетнамское слово может иметь до шести значений в зависимости от модуляции, Иствуд способен производить смыслы, недоступные западным поэтам тем, что значение будет противопоставлять тональности (напр., произнеся lã «высоким суженным» тоном, – отчего оно будет значить «пресный», – там, где контекст подводит нас к тому, что мы ждем «низкого суженного» lạ, – что значит «странный», – одним быстрым слогом он может намекнуть, что неведомое, вроде секса с обдолбанной американкой, не всегда ипсо факто интересно). Что мелодии ка дяо, не будучи закрепленными, развиваются из последовательности модуляций, и в этих вот пределах певец может музыкально импровизировать так же, как импровизирует он поэтически внутри структурных правил люк-бат. Что именно то стихотворение, с каким выступил Иствуд Хо в этот миг, – из популярной народной категории мужско-женских перекличек: Иствуд спел лишь первый, в данном случае мужской куплет, на что вьетнамская женщина могла б ответить

Ruộng ai thì nây đẳp bờ.

Duyên ai nây gặp đủǹg chờ uôn͗g công[154].

Что равносильно вот чему: Ты вполне прав в том, что настоящая любовь переживет разлуку; но правда и то, что кто б ни платил за жилье, – он может оказаться в постели с хозяйкой, поэтому долго не гуляй. Здесь мы распознаём давнюю дразнилку между Манфредом Тёрнером и Кармен Б. Секлер, кто, как мы помним, пристукнула пальцем по своей сигарилье – в знак предупрежденья? – в ответ на Иствудов перевод первого куплета. Но поэт мог бы заметить, что, с учетом схемы рифмовки люк-бат, «мужские» и «женские» куплеты совокупляются, как пара: стихотворение – любящая, шутливая перебранка между «истинно женатыми» вроде Манфреда и Кармен, каковые часто бывали в разлуке; такими певец желает, чтоб стал он сам и его Мириам.

Когда, снова на борту «Поки» несколько дней спустя, держа курс еще к одному измененному острову нашего прошлого, чтобы решить нашу измененную судьбу, мы обнаружим песню Иствуда в этой книжечке ка дяо, просмотрим общее разъяснение куплетов люк-бат и, так сказать, сложим два плюс два, сердца у нас сожмутся при мысли о том, что такой виртуоз[155] выскребает мидии и фарширует кальмара в кафе Феллз-Пойнта, где местные самозваные «поэты» время от времени устраивают пьяные «читки» собственных бессмысленных, бесформенных, безыскусных «стихов» своей же бескультурной, лишенной музыкального слуха ровне.

Ой-вэй, вздыхает в постели Сьюзен. Бедный таинственный Иствуд. Что хуже для настоящего художника, по-твоему: чтобы никто в комнате тебя не понимал[156] или чтобы подобные тонкости оказались раздавлены страницами пояснений?

Уж лучше цветочек, засушенный в книге, полагает Фенвик, чем вообще никакого. Его замечание не читается в размер, не поется, не рдеет глубоким глянцем высказываний, прошедших через устную традицию, но его за него целуют[157]. Как и, собственно, Иствуда Хо за него же, когда Сьюзен видит его в среду утром после вечера вторника, когда мы его обнаружили. Он улыбается, ловит поцелуй щекой, затем хмурится и продолжает рубить зеленый лук, что-то себе под нос приговаривая.

В тот же самый вечер, во вторник, там у нас в спальне, когда с ужином покончено и Бабулю вернули в Пайксвилл, мы вместе обсуждаем Иствуда, Думитру, Мириам, Кармен, а сами на сон грядущий делим на двоих эль Молсона и применяем к нашей почте первую грубую сортировку: выбрасываем мусор, откладываем бандероли – это в основном книги для Сьюзен – и делим на различные кучки счета и чеки, дела срочные, дела несрочные, личное, его, ее. У нас уйдут вся среда и четверг, по нашим оценкам, на то, чтобы разобраться с бухгалтерией и более настоятельной корреспонденцией – в этой кипе дел срочных уйма шапок Суортмора и Университета Делавэра! – и назначить себе встречи на пятницу. В субботу, быть может, нам удастся расслабиться со всем кланом, немного походить по магазинам, поиграть с Бабулей, может, сходить в кино или на концерт – и оценить наше положение? В воскресенье мы либо перегоняем «Поки» в Балтимор, либо прокладываем курс… куда-нибудь.

Сортировка прекращается, когда мы натыкаемся на подарок Иствуда – «Ка дяо Вьетнама» – и пропадаем в благоговении перед народом, чей основной памятник культуры, произведение тысячелетий, – не, как Паунд выражается о европейской культуре, «…два десятка изуродованных статуй… тысяча потрепанных томов»[158], а чрезвычайно богатая традиция народной поэзии и песни. Сьюзен выражает нужду плюнуть на нескольких бывших президентов США, как живых, так и мертвых, их государственных секретарей, объединенные комитеты начальников штабов и директоров ЦРУ. Фенвик – размышляя о своем стремленье к наименее структурированному, самому анархичному, наименее устному, самому нечистому из литературных жанров, к роману, блядь, я вас умоляю, – чувствует себя глуповато. Мы целуемся на сон грядущий.

Наутро Сью произносит: Ох батюшки, – вороша после завтрака свою кучу почты. Нам надо надо надо с этим шевелиться. Кое-чему из этой мутоты уже два месяца! И следующие два дня мы шевелимся, раздельно и вместе. Плавание окончено, вздыхает она, когда ныряешь в бюрократию. Но Фенн допускает, что, как в бухте Краснодомная, мы можем попросту двигаться назад, дабы эт сетера. Стоит погожий приятный будний день в июне, около семидесяти[159] и сухо, через Балтимор дышит легкий норд-вест, все цветет даже на мысе Феллов. Но мы забираем нашу почту на разные столы в разных комнатах – Фенвик в гостиную гостевой квартиры, Сьюзен в кабинет ее матери по соседству – и начинаем шевелиться.

Сью разбирается с делами, связанными с ее прежним и предполагаемо новым нанимателями, с ужасом ощущая, что мы скорее по умолчанию, нежели по ясному согласию решаем, что она сменит Вашингтонский колледж на Суортмор и предастся не только преподаванию, но и серьезной профессиональной науке. У нее бланки заказов учебников, бланки описаний курсов, адресные бланки (у нас пока нет адреса!), страховые, пенсионные и договорные бланки. Нужно оплатить счета, рассортировать квитанции автоматических зарплатных вкладов и другие извещения. Между разными банковскими счетами нужно переместить деньги; это она оставит на долю Фенна. Она подтверждает назначенные на пятницу свидания с парикмахером (волосы она себе хочет укоротить и сделать «химию» на лето) и гинекологом. Начинает казаться, будто с основной частью почты она сумеет справиться сегодня, четверг проведет за просмотром старых своих курсовых материалов – убедиться, соответствует ли филадельфийской Генеральной Линии то, от чего они ахали в Честертауне. В пятницу между назначенными встречами ей, может, удастся сходить с Мими за покупками одежды на осень. Но если Сьюзен предстоит готовиться к преподаванию новых курсов в новом колледже в сентябре, на лето нам придется осесть.

Где-то посреди того утра с чаем приходит Кармен Б. Секлер. Ездила на велосипеде, сообщает она, с разными повседневными делами по округе. Волосы у нее сегодня собраны сзади в узел, но не такой строгий, как вчерашний андалузский; на ней тусклый блузон, очень мало украшений, никакой косметики. Сьюзен целует ее и говорит, что она похожа на Дорис Лессинг.

А ты похожа на Деву Марию, отвечает ее мать. Садится рядом с рабочим столом, прихлебывает чай, отсчитывает месяцы по пальцам левой руки: январь, февраль, март; потом апрель, май, июнь. К июню Девы Марии уж три месяца как нет. Или ты это жир нагуляла?

Держа чайную чашку обеими руками, Сьюзен бодро улыбается. На судне негде кататься на велике.

Отчего ты это Фенну не сказала?

Сью осмысляет свой чай. Думаешь, он не знает?

Я не говорила, что он не знает. Это вполне очевидно. Не врубаюсь.

Сьюзен делает вид, будто возвращается к своей застольной работе. Я тоже, Ма. Она ощущает материн взгляд у себя на лице, у себя на животе. Но очевидным должно быть и кое-что еще.

Врубаюсь, говорит Кармен.

Сью пишет что-то на бланке. Так объясни мне.

Черта с два. Это ты мне объясни, почему, во имя бога, ты назначила себе на пятницу тринадцатое!

Черта с два, Ма.

Кармен размышляет; берет дочь за предплечье и тихонько произносит: Шошана Райзель…

Сьюзен позволяет себя обнять; всплакивает. Они с Фенном никогда друг от дружки ничего не утаивали! Мы терпеть не можем такие игры! Вот она высмаркивается и спрашивает Кармен, работает ли та на Центральное разведывательное управление.

Не меняй тему, рокочет ее мать. Ладно, меняй тему. Нет. Думай-Трюк работал – под Фредом; они отправили его на пенсию. Некоторое время работал Иствуд – в Южном Вьетнаме, под конец.

Сьюзен в ужасе. Иствуд тоже?

Докладывал о вьетконговских оперативниках в сайгонских барах, где работал. Для пенсии недостаточно, однако хватило, чтоб его эвакуировали и переместили. Он был из везунчиков. Я про это узнала, когда Фред его ко мне направил, но Иствуд попросил особо не распространяться. Теперь мы вполне чисты, я думаю, вот только Вуди продает наколки городским легавым, когда ему есть что продать.

Сьюзен улыбается. Вуди?

Зря он так. Но у художников своя мораль. Надеюсь, рожать ты будешь.

Бланк перед Сьюзен, кажется, требует всего ее внимания. Эти чертовы бланки, говорит она.

Ну и ребенок должен быть, вздыхает Кармен Б. Секлер, а потом вдруг ставит чашку и обнимает дочь. Был бы, мог бы, может быть! причитает она. Ничего пока нету. Ох, бедная Шошана! Моя Шуши!

Сьюзен вдыхает знакомые материны ароматы – сигарильи, мыло с отдушкой из «Крэбтри-и-Ивлин», чуточка туалетной воды, любовь – и думает о Си Секлере и Эдгаре Аллане Хо. Хочется воскликнуть: Ма! – но себя ей только жальче, поэтому она молчит.

Фенн по соседству надевает очки и некоторое время разговаривает по телефону с бостонским лекционным агентом, который желает его абонировать в тур по студгородкам, несколько дольше – со своим нью-йоркским литературным агентом, обсуждая переводы и переиздания «КУДОВ». Как роман движется? желает знать Марго Скаурби. У вас же роман, правда? Он закончен, отвечает Фенвик; теперь мне остается лишь его написать. Марго Скаурби не советует ему пробовать комедию. Но, прибавляет она, публика, похоже, еще не устала от шпионских романов. Да ну ее, эту публику, говорит Фенн; я устал от шпионских романов. Ну ее, публику, говорит Марго Скаурби, и публика ответит: ну вас. Фенвик спрашивает: А почему не Великий Американский Роман об Администрации общих служб? Или не семейную сагу о семи поколениях в Административно-бюджетном управлении? Комедия, заявляет Марго Скаурби, определенно не ваша сильная сторона. Тогда серьезно, Марго: а как насчет пьесы? В Нью-Йорке повисает пауза, предположительно сконфуженная. В каком это смысле пьеса? В каком это смысле В каком это смысле пьеса? В смысле пьесовая пьеса, вот в каком смысле. Люди в костюмах на сцене притворяются, что они кто-то еще, и произносят реплики. Такую мысль я почерпнул у Эсхила и Софокла. Пьесы не по моей части, говорит Марго Скаурби; перевести вас на Отдел пьес? Не обязательно, заверяет ее Фенн: хорошей пьеса все равно не будет. Если хотите написать плохую, советует Марго Скаурби, я вам советую стать романистом: романисты всегда пишут плохие пьесы. Бывшие шпионы, отвечает Фенн, всегда пишут плохие шпионские романы. Но прибыльные, говорит Марго Скаурби. Можно вам перезвонить, Фенн? У меня через двадцать минут аукцион по бумажным обложкам, и я хочу отточить кошачьи повадки. Фенн ухмыляется: Вы готовы, Марго. Поцелуйте от меня Сэма. Поцелуйте от меня Сьюзен, говорит Марго Скаурби: пишите что хотите; я продам что смогу. Фенн ей: Напишу что смогу; продадите, чего захотят. Целую, Фенн, говорит Марго Скаурби: можно сказать, цэрэу-ю… Аддио, Марго.

Далее, бессовестно сливая народ из Ун-та Дел. всю зиму и, возможно, заливая им ранней весной из Карибья, что согласился на адъюнкт-профессуру, насчет которой не уверен, что вообще примет, Фенн либо отказывается от судебного преследования за денежное вознаграждение, либо принужденно заполняет те же бланки обратной связи, чем занималась и Сьюзен для Суортмора. Быть может, продолжение «КУДОВ» под названием «Муки совести»? размышляет он. Но насколько критичен для чьей бы то ни было учебной программы может быть адъюнкт-профессор по факультативному предмету верхнего уровня?

Закончив тем самым собственные упражнения, он теперь набирает не внесенный в справочники конторский номер еще в одном управлении и кратко разговаривает с Маркусом Хенри.

Мне казалось, Маркус Хенри терпеть тебя не может, говорит Сьюзен за обедом в ресторане. Мы сравниваем свои утра за прошутто и дыней, кофе со льдом и кошерными пикулями, а также высиживаем младенца Эдгара Аллана Хо, пока Мириам не вернется после своего полудня работы у «Право-на-Жизняков». Мальчик созерцательно сидит у Сьюзен на коленях и сосет ее пикуль, в ярких круглых глазах – отвлеченный взгляд.

Не может, соглашается Фенн, но Маркус считает мою хуцпу пикантной. Я у него спросил, планируется ли что-то для Дуга в смысле поминальной службы, и сказал, что нам бы хотелось поучаствовать, если да. А кроме того, дал ему понять, что когда-нибудь вскоре не прочь бы с ним поболтать о деле.

Что-что ты ему?

Да толком и не знаю что. Граф как-то рассказал мне, что хорошим сотрудником ЦР он стал потому, что научился доверять своей некоторой интуиции, еще не понимая, на что эта интуиция. Могу спорить, у хорошего романиста такая же чуйка: что́ ему нужно ясно знать, прежде чем приняться за дело, а какие мосты он и помыслить не может, не говоря уж о том, чтобы пройти по ним, пока до них не доберется. Я понятно?

Отчасти.

Эдгар капает пикулем тебе на блузку.

Ну и пусть. Мы так весь свой творческий отпуск провели, правда?

Капая пикулями?

Откладывая проходки по мостам, пока до них не доберемся, а потом до них не добираясь.

Взгляды наши встречаются – ну как бы. Сьюзен откусывает от мяса. И что будет у Дуга?

Они что-то устраивают в пятницу; Марк Хенри собрался перезвонить после обеда и сообщить, «открыто ли это будет для публики», его собственные слова. Можно я объясню про интуиции?

Ладно. Дай Эдгару свой пикуль. На, Эдгар: поешь огурчик дяди Фензи.

Фенвик объясняет, что пока вчера утром мы стояли на бастионах старого Форта Макхенри и благодарили Фрэнка Ки за безопасное возвращение, говорили о сплавах назад и вперед на плотах памяти, он отчего-то вдруг вспомнил того старого пердуна Марка Хенри.

Ты это слышал, Эдгар? Как ты думаешь, что могло напомнить дяде Фенну о Старом Пердуне Марке Хенри?

Э. А. Хо робко елозит попой, закатывает карие глаза и прячет лицо – вместе с пикулем и всем остальным – на груди у Сьюзен. Ладно, пути гения неисповедимы, говорит Фенн. Смысл этого анекдота в том, что, когда Макхенри напомнил мне о Марке Хенри, я вспомнил, что последний раз, когда я видел Марка Хенри, оказался тем же последним разом, когда я был с Дугом – мы обедали в клубе «Космос». И когда я это вспомнил, пока мы благодарили Фрэнсиса Ки и беседовали с Кармен Б. Секлер о возвращениях, чтобы двинуться вперед, у меня возникло сильное чувство, что у Маркуса Хенри есть ключ к чему-то для нас важному или что он сам и есть такой ключ к чему-то. Не спрашивай к чему.

Ты не шутишь.

Нет.

У-у, Эдгар, как приятно-то: пикуль свою тетю Сюзи сколько твоей душеньке угодно. Она бросает взгляд на Фенна. Если штука с Дугом в пятницу, я не смогу туда пойти.

Маркус сомневался. Смысл истории в том, что до него дошло, Сью. Даже не знаю, как мне это удалось. Такое чувство, что мой голос может говорить сам за себя и правильные слова выходят правильным тоном. Я даже не знаю, что именно для такого случая правильно.

Сьюзен слушает, говорит Сьюзен.

Мало того, я знаю, что все получилось, но не знаю, что получилось. Я еду туда и разговариваю с Маркусом Хенри. Либо крючок у меня заглотит большая рыба, либо рыба заглотит меня.

Завтра?

Или в пятницу, если тогда будет эта штука с Дугом. Я знаю, Сьюз, что ты его любила, но отчасти моя интуиция подсказывает, что это путешествие я должен совершить в одиночку. Не потому, что это опасно. Дело тут скорее в дипломатии.

Вот так интуиция тебя настигла на том бастионе.

Думая о своей беседе с Марго Скаурби, Фенн объявляет, что это, должно быть, как много лет писать роман безо всякого отчетливого представления, куда он движется, но в полной уверенности, что в точности будешь знать все нужные слова, когда придет время. Сьюзен отвечает, что очень точным сравнением это ей не кажется. Понимаю, о чем ты, говорит Фенн. Однако это оно.

Таков голос просвещенного Восемнадцатого столетия? Господи, Эдгар, давай вернемся к работе. Прогуливаемся с ним до наших раздельных столов. Сьюзен сообщает: Я сегодня утром отправила все свои суортморские бланки.

А я – делавэрские, говорит Фенн. Скоро решим.

Хм. Целуемся на прощанье. Эдгар льнет к ноге Сьюзен, как яркоглазый моллюск. Ма мне сказала, что Иствуд Хо раньше работал на Компанию в Сайгоне, а Думитру раньше работал на Манфреда. Ты это знал?

Про Иствуда да, про Думитру нет. Они до сих пор на зарплате там?

Ма думает, что нет. Но Думитру получает пенсию. А почему ты никогда не рассказывал мне об Иствуде? Что еще ты знаешь такого, чего не знаю я? У тебя на столе звонит телефон. А эти телефоны прослушиваются? До свиданья. Сегодня утром я по тебе скучала. Казалось таким странным.

Видерзеен. Это и впрямь странно. Я тоже по тебе скучал. Хороший сотрудник предполагает, что все телефоны прослушиваются. Должно быть, это Марк Хенри. Я больше ничего не знаю. Иствуд был секретом Компании. Люблю тебя.

Я знаю. Вслед ему она досылает: Ненавижу интуиции! Фенвик спешит к телефону, но вопит ей в ответ: Это я слышу романтичное Девятнадцатое?

Звонит Маркус Хенри. Если утром он был настроен враждебно, то сейчас сама сердечность: явно в промежутке проконсультировался с правительством. Небольшая поминальная служба по Дугалду Тейлору для своих пройдет в церкви у Тейлора в Бетезде в полдень в пятницу. У него нет в живых никого из близких родственников: родители умерли, сам давно в разводе, в браке детей у него не было, бывшая жена вновь вышла замуж и проживает в Валла-Валле, Вашингтон. Есть улики, что наш друг был несексуален, по крайней мере – в последние годы, – но у него имелось великое множество друзей, и мужчин, и женщин: опрятный целибат, активный в общинных и светских делах и глубоко преданный Управлению. Кое-что из этого Марк Хенри излагает; что-то Фенн знает и без того; кое о чем догадывается.

Глубоко преданный, повторяет Маркус Хенри. Я вас и в первый раз услышал, Марк, говорит Фенн; я тоже глубоко предан, только не в первую очередь Компании.

Мы так и поняли, Фенвик.

Для меня, продолжает Фенвик, Компания идет где-то следом за Западным рукавом ручья Лэнгфорд.

Что вы пытаетесь мне сказать, Фенн? Голос Маркуса Хенри грозит снова впасть в ту враждебность, какая слышна была до обеда. Что вы храните верность чертову ручью, а не своей стране?

Извращенная интуиция Фенвика подсказывает, что теперь ему не удастся сказать ничего невпопад. Этого я не говорил, Маркус. Восхищает его такое уравнение бывшим коллегой Центрального разведывательного управления с Соединенными Штатами Америки. Прежде всего я верен Сьюзен. Затем – э-э, искусству. Искусству и Западной цивилизации. Затем Восточной цивилизации. Потом Северной. Южной.

Очень смешно, Фенвик.

После этого идут конкретные места: Чесапикский залив, река Уай, Честер. Восточный рукав ручья Лэнгфорд у Честера: за ним – Западный. Потом вся остальная Америка. После идут правительства, начиная с окружных уполномоченных Толбота, Королевы Анны и Кента, и так постепенно мы добираемся до Объединенных Наций. После них – правительственные учреждения, начиная с Агентства по охране окружающей среды и Управления питания и медикаментов.

Маркус Хенри уже смеется от всей души; теперь он признает, что у Фенна всегда было пронзительное чувство юмора. Поминальная служба предназначена для сослуживцев Дугалда, но если проводится она в церкви – до конца еще не условились, – его друзьям и прежним коллегам тоже, разумеется, добро пожаловать. Вообще-то если Фенвик сообщит ему или его секретарше, каким поездом он приедет, Маркус Хенри с удовольствием встретит его на Союзном вокзале: а поговорят они ан рут в церковь.

Интуиции Фенна жарят напропалую. Откуда вы знаете, что я не своим ходом поеду, Марк? Я об этом еще и сам не думал.

Маркус Хенри смеется. Ну. Это я просто допустил, раз вы там плавали и все такое. Шёрли вот сообщает мне, что есть «Метролайнер» в девять тридцать пять, прибывает на Союзный вокзал в десять семнадцать. У нас останется масса времени добраться к полудню до церкви.

Фенн отмечает, что может выехать на машине из Балтимора в одиннадцать и доехать до любой епископальной церкви в Бетезде к полудню. У него в голове все пощелкивает.

Ну, обиженно отвечает Маркус: уведомьте нас.

Фенн в лоб спрашивает: Кармен Б. Секлер перед вами отчитывается?

Теперь Маркус Хенри звучит поистине оскорбленно. Господи, Фенвик: это «Телефонная компания „Белл“», а не тихая комната Компании. Интонация у него становится деловито прямодушной. Естественно, мы провели несколько бесед с миз Секлер о вашем брате. Но она перед нами не отчитывается. Он умолкает, затем продолжает тем, что Фенвику слышится как подготовленная вербовочная речь: Я не хочу этим сказать, что у нас нет сотрудниц высшего класса. После вас мы прошли долгий путь, Фенн. Дамы эти – настоящие профессионалки; вы удивитесь. Вот он хмыкает – такие переключения регистра Фенну кажутся одновременно и неудивительными, и откровенными, как… что? Как карты, которые выкрадывают на стол[160], – хотя что они являют, сказать ему будет очень трудно. С таким вот ощущением отрепетированности слышит он, как Маркус Хенри произносит, все еще усмехаясь: Вашей девочке работа не нужна? – что к вопросительному знаку у него уже готов ответ: Мы больше не зовем их девочками, Марк: молодыми женщинами зовем мы их.

А знаете, вы правы? Увидимся в десять семнадцать в пятницу, Фенвик. Поговорим.

Днем на всех парах врывается Кармен Б. Секлер за чем-то нужным из ее стола, распевая матросскую песню Чесапикского залива поверх сигарильи:

О, сто лет – это недолго

На Восточном берегу,

Э гей-о.

Берегись, плыву домой я

На Восточном берегу,

Э гей-о.

Что за тупая песенка, говорит она, шаря вокруг него. Скузи, Фенвик.

Фенн спрашивает у ее затылка: Ты отчитываешься перед Маркусом Хенри?

Кармен распрямляется и пренебрежительно смотрит на него сверху вниз. Я ни перед кем не отчитываюсь, горджио[161]. А он сказал, что я да?

Нет.

Она мычит и роется дальше – и находит искомое, это колода игральных карт. Он меня как бы приглашал после смерти Фреда, но отчитываться мне было не в чем. Потом другая индюшка сделала тот подкат, о котором тебе рассказывал Дуг, и я ей сказала то, что тебе сказал Дуг, что я ей сказала.

Ей.

Они сейчас сильно залипают на сотрудницах: это, сдается мне, как раз по части Маркуса Хенри. У меня такое чувство, что со мной они просто были милы из-за Фреда. Считали, будто подкат – это комплимент, понимаешь?

Мое самосознание повышается. Нужно ль нам уладить какие-нибудь дела, Кармен?

Нужно, это уж точно: большинством наших финансовых дел в наше отсутствие занимался бухгалтер «У Кармен» – не то чтоб дел многочисленных или сложных, если не считать нашей отдаленности и весьма ограниченной доступности. Но бухгалтера не будет до завтра, сообщает Кармен. Тогда с ним всё и уладите. Если ты об этом.

А о чем же еще? Фенвик надеется, она не станет его спрашивать о Сьюзен.

Ну, давай-ка сообразим. Тебе нравится Думитру? Конечно. Ты считаешь, это Компания прикончила Дуга? Возможно. За что? Понятия не имею. Как твое сердце, Фенвик?

Они внимательно смотрят друг на дружку. Фенн снимает очки, оставляет их болтаться на шнурке, решает. На прошлой неделе перепугало меня, Кармен, когда я возвращался автобусом из Вашингтона на остров Соломона после обеда с Дугом.

Ай-я-яй. Скверно?

Не так, как прежде, очевидно. Но было чувство, что оно запросто может и продолжить. Попрошу Джо Хантера проверить его перед тем, как мы двинемся дальше, но есть шансы, что он ничего не найдет. Потом скажу Сьюзен. Если не скажу ей раньше.

Они еще смотрят друг на дружку. Кармен предлагает Фенвику сигарилью из своего серебряного портсигара. Нет, спасибо. Она придвигает кресло. Это не фунт изюму будет, Фенн, говорит она: одной рукой делать непрямой массаж сердца, а другой править парусной яхтой в шторм посреди сраного океана.

Ладно тебе, Карм, возражает Фенн. Сьюзен знает, чем рискует со мной. Мы не вслепую в Карибье отправлялись.

Невозмутимая Кармен отвечает: Хрен там Ладно-тебе-Карм. Чем ты рискуешь? Что ради нее ставишь на кон? Что тебе терять в этом браке?

И близко не столько, сколько Сьюзен. Это называется любовь, Кармен. У нас со Сьюз у обоих это хорошо получается, только у Сьюзен лучше. Дочь своей матери.

Это, знаешь, правда.

Знаю. Фенн не улыбается. Нам со Сьюз вскоре предстоит принять кое-какие решения, которые уже давно нужно было принять, а мы не приняли. Мы на развилке дорог.

Кармен ждет.

Например, я могу попросить ее покормить нас год-два, пока я попытаюсь что-нибудь написать; а может, и нет. Есть и другие решения.

Вроде каких.

Дело с Гасом и Манфредом вдобавок много чего из нас вынуло. Мы считали, плавание поможет. Наверное, и помогло, но не настолько, насколько мы надеялись.

Кармен кривится. Боже правый, Фенн. Вы о чем это думаете?

Мы думаем много о чем сразу и ничего не решаем. Теперь Фенвик улыбается своей старой подруге и показывает на колоду карт. Может, ты нам поможешь – сплавом вперед?

Его теща качает головой, пристукивает колодой по подлокотнику кресла, встает. Не-а. Они для дела.

ПОСЛЕ ЕЩЕ ОДНОГО ДНЯ МЕЛКИХ ХЛОПОТ И КОНТОРСКОЙ РАБОТЫ,

ЕЩЕ ОДНОЙ ПАРЫ СЕМЕЙНЫХ УЖИНОВ

И ЕЩЕ ДВУХ ВЕЧЕРОВ, ПРОВЕДЕННЫХ С БАБУЛЕЙ

И ПРОЧИМИ, В ХОДЕ КОТОРЫХ МЫ МНОГО СМЕЕМСЯ

И ЧУТОЧКУ ЛУЧШЕ УЗНАЕМ ДУМИТРУ,

А ОДОБРЯЕМ ЕГО ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ,

СЬЮЗЕН ПРОИЗНОСИТ ФЕНВИКУ КОРОТКУЮ РЕЧЬ

ПЕРЕД СНОМ В ЧЕТВЕРГ, 12 ИЮНЯ 1980 ГОДА, —

МЫ ОБА НЕМНОГО ХМЕЛЬНЫ ОТ ТРЕВОГИ И РУМЫНСКОГО КАБЕРНЕ-СОВИНЬОН

ПОД НАЗВАНИЕМ «ПРЕМИАТ» —

НА ТЕМУ ВСЕВОЗРАСТАЮЩЕЙ РОЛИ

ЖЕНЩИН В ЦЕНТРАЛЬНОМ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ УПРАВЛЕНИИ США.

Может, нам нужно Бабулю к ним на работу устроить, пусть приглядывает за Домом Старых Евреев. Может, я пошлю эту свою профессуру и возьмусь за грязные трюки. Многие меняют себе карьеры посреди жизни: поглядеть вот на тебя. Кто б ни выиграл выборы в ноябре, у нас в разработке новая холодная война, новая гонка вооружений, оголтелое распространение ядерного оружия за пределами советского блока, вымогательство Организации стран-экспортеров нефти, массовый голод в Африке, бог знает что в Юго-Восточной Азии, кошмарные правительства в Бразилии, Эль-Сальвадоре, Аргентине, Чили, Гватемале и, к черту, чуть ли не везде. Мир регрессирует как полоумный: это откат назад, чтобы двинуться вперед? Но все дальновидные люди будут десапаресидос, вместе с китами, слонами, жирафами и носорогами. Хесус Аче Кристо.

ФЕНВИК ОТВЕЧАЕТ – ВРОДЕ КАК.

Что его отчеты по авторскому вознаграждению и лекторские приглашения обеспечивают нам минимальную платежеспособность в грядущем учебном году, если кто-либо из нас преподает. Что с ожидаемыми авторскими отчислениями на год от «КУДОВ», но без гонораров за лекции или какого бы то ни было академического жалованья, – но и без береговых трат на аренду жилья, услуги, автомобили и тому подобное, – мы можем продолжать плавать и дальше до этого же времени на следующий год, если летняя работа принесет издательский аванс за нашу историю и если мы окажемся достаточно беспринципны, чтобы нарушить наши преподавательские договоры в последнюю минуту. Но что он понимает, что не-преподавательская карьера Сьюзен – т. е. ее собственное исследование-в-работе, посвященное Близнецам, Двойникам и Шизофрении в Американском Литературном Воображении – требует более постоянной базы, нежели прогулочная яхта на плаву: ей нужны доступ к научным библиотекам, место, чтобы все разложить, и оно б там лежало, коллеги, с которыми обмениваться идеями. Затем есть еще неминуемый внук: мы действительно хотим первый год его жизни болтаться по миру, не застав всех его эфемерных изменений до того, как научится ходить? Вместе с тем часто ли мы вообще его будем видеть при любых раскладах, учитывая буквальный и иной километраж между нами и Оррином-с-Джули? Эт сетера. Батюшки ох батюшки.

Кровать в гостевой квартире у Кармен королевского размера, с раздельными пружинами в раме, поэтому движения одного спящего не беспокоят другого. В ночи вторника и среды мы на ней спали, будто в коме, несмотря на шум с улицы Феллз-Пойнта. Сегодня тоже поначалу, невзирая на тревожность, мы на какое-то время отрубаемся. А потом, с раннего утра до рассвета, нас беспрерывно будят дурные сны: мы теряем и находим и снова теряем друг дружку в этом незнакомом пространстве. У одного из нас жестокие вспышки апокалипсиса: громокипящее уничтоженье великих городов людьми, которые их никогда не видели; для кого Ленинград, Фиренце, Сан-Франсиско – просто названия целей. Другому из нас снится смерть первого и немощная старость в доме призрения без заботы и утешенья детей, внуков. В ужасе от этих снов мы наконец просыпаемся под жуткое чмоканье – его источником оказывается пес Тибор, чью миску Си и Эдгар поместили под дверь нашей спальни, чтоб тетю Сьюзен разбудило, а их бы не обвинили в том, что не послушались распоряжения Кармен дать нам поспать. Полувслепую и с ужасающим предчувствием утраты мы на ощупь шаримся по просторам этой постели.

ПЯТНИЦА СЬЮЗЕН

Тринадцатое тихо и тепло: анонс лета со следующей недели. Единственный костюм Фенвика, и похоронный, и легкий, заложен на хранение у Шефа и Вирджи: он должен выбрать между темным слишком плотным и легким слишком светлым. Склоняется к темному слишком плотному. Сьюзен проскальзывает в воздушное из набивного ситца без рукавов. Председательствуя за плитой в кухне у Кармен, Думитру делает комплимент ее смуглым рукам и плечам, однако по заднице, как обещано, пока не хлопает. Мы завтракаем с собакой и семейством: нормальность чая и жаренной на смальце мацы (со свиными сардельками!) отодвигает сны минувшей ночи на расстояние получше. Эдгару Аллану Хо хочется к Сьюзен на коленки; Мириам говорит: Нет, ты ей платье засрешь; Сьюзен говорит: Да пускай. Большой Си, похожий на маленького усатого диктатора из Латинской Америки, расспрашивает Фенна о такелаже «Поки»: как это натяжение вантов и лееров не пропихивает мачту сквозь дно, как зубочистку через свиную сардельку, и не гнет корпус в носу и корме, как банан. Как только выправлен словарь, допущение о неизбежной тупости Си скорректировано и вопрос понят, Фенвик сознает, что мальчик имеет в виду рациональный принцип «напряженной целостности»: равновесие натяжения и сжатия в крепких гибких конструкциях вроде скульптуры Кеннета Снелсона из распорок и кабелей «Легкая высадка» во Внутренней гавани. После чего удается объяснить Си так, чтобы тот остался доволен: большинство конструкций парусных яхт не так рационально, как Бакминстер Фуллер, – мачте «Поки» действительно хочется проткнуть кильсон, его носу и корме – свернуться кончиками натянутого лука; лишь крепость корпуса его, а не какое-то искусное равновесие сил сопротивляется подобным деформациям, на самом деле у деревянных судов в этом источник протечек. Си слушает, как Будда, и моргает; удовлетворен. На нас это производит благоприятное впечатление.

На прощанье расцеловываемся с семейством на весь день. Сьюзен и Мириам назначено на десять; поезд Фенна в половине десятого; с Эдгаром весь день сидят Си и Иствуд Хо. Мириам везет нас в своем дребезжащем «фольксвагене» на вокзал Пенн и ждет в машине, пока мы внутри попрощаемся. Фенвик вдыхает волосы Сьюзен, сжимает ей плечи, целует в уши. Что ж, говорит он: удачи.

Ага, говорит Сьюзен.

Мудрости. Мужества. Эт сетера.

Ага. Я по тебе уже соскучилась. Когда будешь дома?

Позвоню. Последний поезд приходит в двадцать три девятнадцать.

Она щупает пальцами его темный лацкан. Ты же так поздно не будешь, а? Похож на члена правле-

ния.

А такое чувство, что я гробовщик. Ты похожа на жён фий ан флёр.

Ага.

Он снова ее целует. Припоздниться не должен. Все зависит от того, что там найду. Держись, Сьюз.

Ага.

После чего сестры едут в предместье Горы Вашингтон и к своему парикмахеру. Понимают, до чего это приятно – снова заниматься чем-то вместе, когда только они вдвоем, как занимались они тысячами всего на свете, когда были моложе. Новые прически! В последнюю минуту Сьюзен теряет решимость на тугой перманент и позволяет лишь обрезать себе волосы покороче. Фенн будет разочарован. Чтобы уравновесить, Мим начесывает себе суперафро, которое, по ее утверждению, возбудит Иствуда Хо. У нее такой вид, будто ее шарахнуло молнией.

Они решают испытать ее на публике «Ключей накрест» – стильной застройки из городских особняков, кондоминиумов, бутиков и прочего, где будут обедать и разглядывать одежду до назначенных Сьюзен двух часов. Мириам напускает на себя презрение: Америка, предсказывает она, однажды станет непрерывным пижонским торговым центром от моря до сияющего моря[162]. Исчезнут нарезки индивидуально обернутых листочков американского никакущего сыра и никакущего хлеба «Крафт»; останутся только бри и багеты. Никаких больше фуфаек от «Сонниз Сёрплас»; одежда только от «дизайнеров». Когда компания «Рауз»[163] возьмется за Феллз-Пойнт, воображает она, они обставят район забулдыгами премьер крю и собачьими какашками от видных декораторов.

Надеюсь, говорит Сьюзен. В «Таверне Ключей Накрест» они заказывают бургеры фромаж-блё и мятный чай со льдом: официантка отпускает комплимент прическе Мириам и заявляет, дескать, жаль, ей смелости не хватит. Презренье, с удовольствием отмечает Сьюзен, улучшает аппетит сестры. Бургеры вообще-то оказываются вкусными; Мириам вгрызается в свой с таким смаком, какой Сьюзен у нее давненько не замечала.

Вот они отправляются по шикарным магазинам одежды – преимущественно смотреть: для серьезных покупок они после назначенной встречи Сьюзен проедут в скидочный «Лёманна» на Кольцевой и найдут за треть цены кое-что из увиденного в «Ключах накрест», только без знаменитых ярлыков. Вот магазин необходимого барахла из-финских-тканей-и-с-европейским-высоким-стилем: яркие кухонные весы нео-«Баухаус», дорогие половички, разноцветная штабельная мебель из пластика с высокой ударопрочностью, кухонные комбайны. Сьюзен покупает стенную драпировку из эластичного трикотажа в спальню Эдгару Хо: лодочки, рыбки и маяки вырвиглазных расцветок в стиле букваря, а Си – серьезный набор сделай-сам-себе-мобиль: завороженность неуклюжего мальчугана физикой тонко сбалансированных сил, проявленная за завтраком, глубоко ее тронула.

Разъебет, говорит Мириам; Сьюзен отвечает: А вот и нет.

Без десяти два они входят в приемную Морриса Стайнфелда, также в «Ключах накрест». Мим рассматривает карикатуры в старых номерах «Нью-Йоркера», а Сьюзен подтверждает врачу – курчавому длиннолицему парню ее лет, напоминающему ей того мальчика, с которым она бегала на свиданки в начале старших классов, – что она уже докладывалась ему по телефону: последняя менструация у нее была в Бриджтауне, Барбадос, где-то в конце марта. Что груди ее налились с конца апреля. Что ее всю весну тошнило чаще, чем можно, как она полагает, списать на морскую болезнь и субтропическую пищу. Что она тем самым заключает, что уже два месяца как беременна. Что она хочет эту беременность прекратить немедленно.

Симпатяга Моррис Стайнфелд выслушивает ее и рассудительно произносит: Хм. Над столом у него фотографии двоих его детишек, темноволосой маленькой сабры и мальчика в возрасте почти что для бар-мицвы. Давайте-ка сперва поглядим, что к чему.

И вот в другом кабинете она раздевается, писает в мензурку и по указанию медсестры по имени Перл ложится на короткий стол и раздвигает ноги, щиколотки – в стременах. Входит Моррис Стайнфелд, пальпирует, заглядывает, тычет, берет цервикальные мазки. Его аналог был первым мальчиком, с которым Сьюзен «доласкалась до оргазма»; ему позволен был клитор, зато вагина – не дальше, быть может, первого сустава указательного пальца. Анус оставался под запретом. Она вспоминает такое, пока Моррис одновременно щупает указательным пальцем одно, а большим другое, по самую рукоять, проверяя конфигурацию ее матки. Все признаки – Гуделла, Чедуика и Хегара, – ровно объявляет он, на месте. Емкость таза адекватна для нормального деторождения. Скажем, зачали вы в середине апреля: ОДР у вас поэтому – первая неделя января. Пятое января, по правилу Нэгеле. Улыбается. Ожидаемая Дата Родов: если повезет, можете разрешиться от бремени перед Новым годом и получить послабление по налогам за Тыщадевятьсот восьмидесятый.

Сьюзен рассуждает, что в середине апреля мы пробирались через Наветренные острова – Мартинику, Доминику, Гваделупу, – держа восхитительный курс к Британским Виргинам. Моррис Стайнфелд с отчетливой заботой произносит: Обычно мы проводим полное обследование, чтобы определить исходные данные для дальнейшего.

Все еще в стременах, Сьюзен поднимает голову и произносит: Абортируйте, Морри.

Обыденная улыбка медсестры Перл украдкой тает. Серьезный Стайнфелд переходит из межножья Сьюзен к ее боку. Вы б не хотели еще подумать, раз теперь подтвердилось?

Именно поэтому я уведомила вас заранее. Мы здесь всего на выходные.

Он рассматривает ее. Вы еще не вышли за первый триместр, Сьюзен; никакой великой спешки нет.

Я сюда пришла не языком чесать, Морри. Я пришла делать аборт.

Верно. Где Фенн?

Она закрывает глаза. В Вашингтоне по делам.

Но вы с ним тщательно все обсудили и оба пришли к согласию в том, что ребенка пока не хотите.

Да. Сьюзен садится на столе. Нет. Медсестре: Вы не могли бы на минуточку выйти?

Перл качает головой. Пока вы в стременах – нет.

Стайнфелд улыбается. Она моя страховка: один драгоценный перл, как в Библии[164].

Сьюзен вздыхает. Двое своих последних месячных я сымитировала, но знаю, что Фенн знает, что мы беременны. Он бы не хотел растить еще одного ребенка, но хочет, чтоб у меня ребенок все-таки был. Я не говорила ему, что беременна, поскольку не хотела ему говорить, что собираюсь делать аборт, потому что не хотела его расстраивать; боялась, у него еще раз случится плохо с сердцем. Думаю, это по-настоящему очень странно – не иметь детей, но я так решила, и мое взвешенное решение – Аборт. Хорошо?

Моррис Стайнфелд на несколько мгновений задумывается. Наконец жмет плечами. Вы врач. Смотрит на Перл и на часы. Возвращайтесь примерно в половине пятого.

А сейчас почему не можете?

Пока вы не передумали? Но он объясняет, что в случае нерожавших женщин механического растяжения шейки матки обычно можно избежать или сделать безболезненным без парацервикальной анестезии путем введения сушеной японской водоросли – ламинарии – во влагалище на несколько часов перед опустошением матки.

Да ладно, Морри! Мне что, весь день теперь ходить по «Лёманну» с полной пилоткой морской капусты? Вы просто волынку тянете!

Моррис Стайнфелд тоже умеет горячиться. Господи, Сьюзен! Хотите инструкцию почитать?

Сьюзен вообще-то была б не прочь – и прочтет, когда вернется в Феллз-Пойнт. В следующем своем перерождении она полна решимости стать врачом. Но, хоть и оставляя за собой право задавать столько вопросов, сколько, по ее ощущениям, ей нужно, она извиняется за то, что усомнилась в мотивах Морриса Стайнфелда, и подтверждает свою уверенность в его суждении. Умиротворенный, он предлагает ей на выбор местную анестезию и механическое расширение; но если она предпочтет его, аборт он произведет в операционной, когда таковую удастся забронировать, где-то на следующей неделе. Госпитализация на ночь не потребуется.

Суйте морскую капусту, говорит Сью. Думаю, это уместно.

Перл приносит ламинарию и бланк отказа от операции, который Сьюзен подписывает. Зачем же вы забеременели, желает знать Моррис Стайнфелд, размещая морскую капусту, а Сьюзен задумывается, где сейчас Джефф Гринберг, на ком он в конце концов женился, сколько у него нынче детей, если детей не хотите? Гринберг, тогда – медик-первокурсник в Пенне, – научил ее получать удовольствие от Верди, Пуччини и фелляции. Она тщетно пыталась научить его не портить иначе вполне приятный вечер тем, что вечно упорно желает зайти за те рамки, которыми она решила ограничить свою юношескую половую жизнь, а затем дуется, когда она отказывается нарушать собственные правила. Встречались они год, к концу которого, с учетом среднего объема эякулята от трех до пяти миллилитров, Сьюзен рассчитала, что проглотила полпинты семени своего молодого человека. Массовый каннибализм, предполагает она, – с точки зрения ее матери на сперматозоиды. На цвет лица Сьюзен это, похоже, никак не повлияло. На втором курсе Джефф нашел первокурсницу, которая была не прочь и потрахаться; они со Сьюзен расстались друзьями. Пластинка любовных дуэтов Пуччини, которую он ей подарил, когда она впервые достигла оргазма от его рук, до сих пор у нее.

Мы тогда кое с чем еще не определились, отвечает она Моррису Стайнфелду. Под парусом ушли, чтобы прочистить себе головы. Я слезла с Пилюли; и Фенн, и я терпеть не можем презервативы; он бы сделал себе вазэктомию, если б мы дошли до решения, что детей не желаем. Меж тем обходились диафрагмой, но, видать, не так аккуратно, как надо бы. Может, хотели залететь, чтоб наверняка понимать, как мы к этому относимся. Терпеть не могу психологию.

И залетели, и вы ее терпеть не можете, да, желает утешиться Моррис Стайнфелд.

Ага. Морская капуста на месте, Сьюзен садится и тянется к своим трусикам. Моррис Стайнфелд велит ей свериться на выходе с Шерон и убедиться, что половина пятого годится. Возможно, придется подождать.

Подожду.

Мириам вскакивает, когда Сьюзен выходит в приемную и подтверждает новое назначение – пять часов, как выясняется. Но только в машине Сьюзен рассказывает сестре об истинной цели визита. Мириам голосит, ничего не может с этим поделать; рыдает самопроизвольно и некоторое время неконтролируемо; на самом деле она даже не в силах завести машину и выехать со стоянки. Ты же должна быть нормальной! стенает она. Вы с Фенном должны были подарить Ма настоящих внуков, чтобы компенсировать смерть Гаса и мой мишигас! Ты думаешь, зачем я в эту хрень с Правом-на-Жизнь влезла?

Сьюзен ее обнимает. Ради нас?

Ну конечно же. Ох, Сюзеле! Она причитает; тянет, как в молитве: Сьууу-уу-уузела! Разок даже бьет кулаками, мягонько, сестру в живот, потом целует его и целует. Ну не-е-ет же!

Окна машины открыты; людям слышно. Хватит, Мимс, говорит Сью. А то решат, что мы тут обжимаемся.

Мириам безумно вскрикивает: А хотя бы! За каким хуем еще мы нужны, если ты не собираешься рожать?

Давай не будем спрашивать у всего района.

Но Мириам визжит: Тебя никто на хор не ставил! Тебе в пизду пивных бутылок никто не совал и сиськи тебе сигаретами не прижигал! Да что с тобой вообще такое!

Сьюзен говорит: Я пошла отсюда, – и открывает дверцу. Цель ее – обуздать истерику сестры, но от общего напряжения ее начинает тошнить; она и впрямь намерена уйти, если это необходимо, чтобы ее не вырвало. Мириам успокаивается, но перестать плакать никак не может. Они меняются местами; Сьюзен выезжает на трассу Джоунз-Фоллз до Балтиморской кольцевой и едет на восток до съезда к «Лёманну». Если не считать случайного часа за рулем прокатного «форда-фиесты» на Тобаго да «джипа» на Виргинской Горде, управляет машиной она впервые больше чем за год. Сосредоточиться на этом полезно для нервов; что ни миля, она становится бесстрастнее и уверенней в себе, а уверенность ее помогает успокоить Мириам.

Они меряют летние платья и осенние наряды. У чокнутой Мим хороший вкус для других: в примерочной она всякий раз шмыгает носом и вытирает глаза, когда Сьюзен раздевается (а у Сьюзен, как обычно, дергаются нервы при виде сестриных шрамов), но дает ей хорошие советы про два английских костюма, один твидовый, другой нет, в которых преподавать в Суортморе, и очень эротично разрезанное коктейльное платье, которое ей можно будет безнаказанно, по мнению Мим, надевать на факультетские приемы, раз она теперь в штате. Время поубивать еще можно: они находят пиццерию и соглашаются, что ее продукция – которую они обе предпочитают с двойной моцареллой, но без других добавок – и рядом не стоит с мерками набережной Оушн-Сити. Они выпивают по два бокала легкого пива на лицо: им обеим это много. Сьюзен начинает было рассказывать, как вспоминала Джеффа Гринберга, пока ее осматривал Моррис Стайнфелд, но посреди байки запинается, хотя обе они хохочут; умолкнуть ее заставляет не приближение пяти часов, а контраст такой невинной половой казуистики с ордалиями, выпавшими на долю Мим. Однако Мириам разделяет дух рассказки: напоминает Сьюзен, как она, Мими, открыла мастурбацию и показала ее своей сестре; как они экспериментировали над собой часами – как им тогда казалось, – руки сводило, а вульвы саднило, пока Сьюзен наконец не достигла оргазма первой, с визгом и хихиканьем, еще задолго до явления Джеффа Гринберга. Как Мимс тогда, нимало не колеблясь, пошла до конца с Фредом Спайсером, капитаном их школьной команды по плаванию и впоследствии олимпийским пловцом вольного стиля, а то приключение продолжила множеством других, уже не таких примечательных, меж тем совершенно поддерживая самостоятельное решение Сью не совокупляться до колледжа.

Половина пятого. Сьюзен платит и везет их обратно в «Ключи накрест», хотя Мириам заявляет, что с ней уже все в порядке. Мне нравится, говорит Сью. Повезешь нас потом домой.

Пять. Моррис Стайнфелд немного запаздывает. Сьюзен читает в «Нью-Йоркере» забавный рассказ Доналда Бартелми, за ним другой – Грейс Пейли, и жалеет, что она не писатель, дабы жизнь творила искусство, если не смысл. Пять тридцать пять. Миссус Тёрнер? Шерон направляет ее к Перл, которая направляет ее в тот же кабинет, что и раньше; Сьюзен кажется, что сегодня она весь день лишь одевается и раздевается.

Последний шанс передумать и стать идише-мамой, сообщает ей Моррис Стайнфелд. Нет. Он чуточку разочарован. Будем вытягивать; Фенвику объясните, что это низкорисковая процедура, которая никак не угрожает будущим беременностям.

Ладно. Сьюзен раздвигает ноги. Смазанным пальцем в перчатке Моррис Стайнфелд выуживает ламинарию; затем она чувствует, как будто ее вскрывает расширитель и входит что-то другое, стержень или трубка. Неприятно, но боли нет. Либо медсестра, либо сам врач щелкает, включая мотор. Сьюзен ощущает и слышит всасывание. Это маленький плод, предполагает она, сдается двум особо мерзким, чуть ли не хищным чвакам машины, которая после этого урчит, как накормленная кошка.

Вот и все, объявляет теперь Моррис Стайнфелд. Распрямляется и улыбается ей. Некоторых женщин тянет к материнству; у других тяга пониже.

Ой гевальт, произносит Перл. Сью закрывает глаза.

Думал, инъекция юмора не повредит. Перл даст вам «Котекс». Если завтра в это же время еще будет идти кровь, позвоните мне домой. Хотите рецепт на пилюлю?

У меня еще старый не выдохся.

Что ж. Берегите себя, Сьюзен.

Перл снабжает ее прокладкой без пояса и, похоже, стандартным конторским напутствием не слишком злоупотреблять тампонами. Пока мы были в море, Синдром Токсического Шока попал в прессу: опасность незначительна, еще незначительней, чем если при менструации каждые несколько часов менять тампоны; но пока промышленность не предложит чего-нибудь нового, многие женщины вернулись к прежним гигиеническим прокладкам.

Нахуй, говорит Сьюзен.

Перл жмет плечами. Я вас понимаю, дорогая, но мы предупреждаем. Лично я рада, что изменила свою жизнь, когда этот СТШ еще не возник.

Сью ободряет приунывшую Мими этим речевым оборотом ан рут домой. Я изменила свою жизнь! Обожаю! Это дает нам руль в руки.

Мириам, ведя машину, говорит, что Христом клянется, хотелось бы ей изменить свою жизнь.

Сьюзен тоже – и этого она не скрывает: до неба любит Фенна, однако завидует каждой своей сверстнице, которая занята чем-нибудь нормальным – разводит цветы в саду, договаривается с другими мамашами, кто повезет детей в садик, и ходит на родительские собрания – в качестве родителя. Вернувшись в Феллз, Мим ее целует и уходит в бар сменить Иствуда с Эдгаром; Сью поднимается в гостевую квартиру – взять себя в руки, перед тем как разбираться с остальным миром. Там она обнаруживает, что в помещении сплошь розы, кореопсис и ее мать, которая тут же обнимает ее, покачиваясь и колыхаясь, тихонько причитая.

Наконец Кармен Б. Секлер произносит: Что ж – бог свидетель, тебе не выпали самые вдохновляющие примеры современного родительства среднего класса.

Сьюзен возмущается: А вот и нет. Па пекся о них; Манфред с любовью заботился о семье, хоть его почти никогда и не бывало; а кто мог быть образцовее самой Кармен Б. Секлер в том, что действительно важно?

Ха, произносит Кармен. Вот тут ты не вполне не права. Итак? Она провозглашает, что ни в коей мере не бедствие – вопреки всей еврейской мудрости, утверждающей обратное, – остаться бездетной.

Сьюзен интересуется: Кто сказал «бездетной»? С каких это пор малюсенький вакуумный аборт означает, что детей не будет вообще?

Я знаю, что там что означает, твердо заявляет Кармен, и говорю тебе – это не бедствие.

Теперь вот Сьюзен рыдает. Это, к черту, оно! Они вцепляются друг в дружку. Что останется от Сьюзен Секлер Тёрнер, когда она умрет? Я убью себя, вот что. Подожду неделю-другую после того, как умрет Фенн, чтобы все дела в порядок привести, и накачу таблеток.

Ее мать произносит ей в волосы: Это можно. Жаль, но это не преступление. Зачем грести поперед парохода? Ты здорова; Фенн тоже здоров – ну как бы. Вы друг дружку любите; у вас обоих хорошие работы. Неплохо устроились.

Сью «клинексует» и извиняется за свою жалость к себе; она уверена, что наши трудности должны казаться ее матери роскошью. Ага, ну, отвечает Кармен Б. Секлер; штука в том, что у нас те же заботы были в лагерях: Что от меня останется, когда меня не станет? Но там было демократичнее, потому что вместе с тобой умирали твои родители и дети, твои соседи и родня. Выпить хочешь?

Но хочет Сьюзен не выпить, а снотворного. Двадцать таблеток. Фенвика хочет. Хочет нашего ребеночка. Нет. Он звонил?

Немного задержится. С ужином его не ждать. Думай-Трюк поехал за Бабулей. Фенн говорит, он кое-что выяснил, но не про Гаса и Фреда.

Пусть мне расскажет, говорит Сьюзен и вновь сморкается.

…И ФЕННА

В Союзный вокзал с перрона он входит, уже потея, темный пиджак его перекинут подкладкой наружу на согнутой руке. Пухлая черная женщина за тридцать в сером льняном брючном костюме спрашивает: Мистер Тёрнер? Да. Я ваш водитель; мистер Хенри и прочие уже в машине. Она ведет его к синему «шевроле» из правительственного гаража. С переднего пассажирского сиденья ему изнуренно машет ястреболикий Маркус Хенри. На дальней стороне заднего – женщина; Фенну не видно ее головы.

Маркус Хенри сухо произносит: Приветствую, Фенвик. Здрасьте, Маркус. Через окно они легонько пожимают руки друг другу; водительница открывает ему правую заднюю дверцу. Фенн выуживает из нагрудного кармана свои очки на шнурке и надевает их, склоняясь, чтобы сесть.

Сколько лет, сколько зим, произносит с дальнего конца сиденья Мэрилин Марш.

На миг и впервые за свои полвека Фенн начисто лишается дара речи; позднее он с удовольствием вычеркнет отсроченное удивление из своего списка опасностей для сердца.

Мэрилин Марш улыбается и похлопывает по сиденью рядом. Заходи ко мне в покои[165].

Фенвик замер на полувходе. Голова и плечи его – в салоне машины; правая рука вцепилась в спинку переднего сиденья. Водительница ждет у него за спиной, чтобы закрыть дверцу. Маркус Хенри ярыжной своей головы не поворачивает; Фенн воображает, как он сжимает губы подавить улыбку. Мэрилин Марш Тёрнер в сорок девять – а Фенн не видел свою бывшую жену пять лет, со свадьбы Оррина и Джули, – лицом тоща и слегонца кожиста от перебора солнца; фигура у нее по-прежнему подтянута; темно-русые волосы зверски начесаны; она привлекательна – на выщипанно-бровый манер.

Фенн не хладнокровен. Все еще стоя на дороге, он восклицает: А ты какого хера тут делаешь?

Лицо у Мэрилин Марш твердеет. Дуг Тейлор был моим другом.

В каком это смысле, твоим другом? Ты едва была с ним знакома!

Мэрилин Марш холодно извещает его, что в последние семь лет она близко узнала Дугалда Тейлора. Возможно, лучше, чем тебя. Прекрати, пожалуйста, кричать и садись в машину.

Фенвик не делает ни того ни другого. Какого хера она делает в этой машине, Марк? Что тут происходит?

Ухмыляясь, Маркус Хенри отвечает: Садитесь, и мы вам расскажем. Нам пора ехать.

Даже забираясь в машину, тревожно, как будто залезает в берлогу, пока бесстрастная черная женщина закрывает за ним дверцу и сама садится за руль, Фенн смятен причудливым, однако ясным предощущением того, что́ их беседа по пути через весь город затем и подтверждает. Что после их ожесточенного развода десять лет тому, а особенно после того, как он ушел из Управления в 73-м, его бывшая жена свела и упрочила знакомство с некоторыми его бывшими сослуживцами: Дугалдом Тейлором, особенно Маркусом Хенри, даже с Манфредом! Что вообще-то – не без прецедента среди бывших жен бывших сотрудников Управления в первую половину этого минувшего десятилетия – она получала небольшую стипендию за эпизодическое оказание услуг, да и Фенну наверняка будет небезынтересно узнать, что она выполняла то-сё по мелочи ради общего дела даже в последние годы их брака! И что – а это гораздо реже у бывших жен бывших сотрудников Управления – во вторую половину истекшего десятилетия, – в особенности после того, как пшиком закончились ее повторные браки и в особой особенности после публикации «КУДОВ», – она стала сотрудником на полной ставке под началом Маркуса Хенри!

И при этом – первоклассным сотрудником, подтверждает Маркус Хенри с переднего сиденья. Фенвик ошеломлен; а кроме того, могуче подавлен. Слишком много ему нужно переварить! И все же. Машина, замечает он, направляется совсем не в Бетезду.

Мэрилин Марш бодро произносит: Ты хорошо выглядишь. Я так понимаю, вы со Сьюзен ходили под парусом. Фенн не отвечает; ему не нравится слышать это имя, произнесенное этим голосом! Ладно тебе, говорит Мэрилин Марш: не дуйся. Давай пообедаем после службы и наверстаем минувшее.

Нет.

Со знакомой резкостью она произносит: Слушай сюда, Фенвик: давай не станем наскучивать этим людям нашими разногласиями. У нас того и гляди наш первый внук появится. Как ты рассчитываешь быть пристойным дедом, если сам ведешь себя по-детски?

Фенн подается вперед и просит черную даму остановить, будьте любезны, машину и высадить его; в церковь он поедет на такси. Мы перенесли службу в Лэнгли, произносит Маркус Хенри. Какие-то хлопоты со священником, зданием – ну как-то.

Хлопоты с Дугалдовой родней, заявляет обоим мужчинам Мэрилин Марш. Они наложили вето на наш план провести открытую церковную службу и, даже нам ничего не сказав, устроили какую-то свою мелочевку. Мы их пригласили на нашу службу в Лэнгли, но они решили обидеться. Хм, произносит Маркус.

Фенвик прислушивается к их голосам: к авторитету Мэрилин-Маршева, с которым Маркус-Хенриев считается, словно та – знающий адъютант. У затылка Маркуса Хенри он спрашивает: Врач Дуга делал какие-нибудь заявления?

После крохотной паузы его бывший сослуживец отвечает: Мне о них ничего не известно. Какие еще заявления? Любые, гнет свое Фенн. Я о них ничего не знаю. Маркус поворачивает голову. Вы что-нибудь знаете о заявлениях, Мэрилин?

Нет. У Фенвика она спрашивает: А кто врач Дуга?

Он не отвечает. С одной стороны, он и сам не знает; с другой – не хочет разговаривать с Мэрилин Марш; и, в конце концов, осознаёт, что, возможно, только что поставил под удар или по крайней мере скомпрометировал врача Дугалда.

Кем бы он ни был, мягко заявляет Маркус Хенри, это его нужно привлечь к суду за преступную халатность – не засек аневризму, пока та еще держалась.

Фенвик отмечает это странное подчеркивание его, что как бы дает понять, что родня Дугалда привлекает к суду кого-то другого; но он слишком обескуражен и на это не давит. Отчего же, во имя всего на свете, Дуг не сообщил ему о Мэрилин Марш? Значит, говорит он ей, ты нынче, блядь, шпионка.

Вообще-то нет. А ты сквернословишь больше, чем раньше.

Мир стал сквернее, чем раньше. Чем же ты занимаешься? У нас есть база на Кейп-Коде?

Она устраивает поминальные службы, говорит Маркус Хенри, протирая очки носовым платком. Давайте-ка лучше сейчас подумаем о бедном Дугалде, а о делах поговорим за обедом.

Фенвик с отвращением ворчит: Господи ты боже мой. Они пересекли Потомак и продвинулись вверх вдоль Вирджинских утесов. Когда сворачивают на некую подъездную дорогу, помеченную указателем «Исследовательская станция Бюро общественных дорог», Фенну уже начинает быть интересно, будет ли там вообще какая-то служба. А ну как вся эта чехарда – сплошная наживка? Его что, станут допрашивать, во имя Христа? Проезжают первый сторожевой блокпост; Мэрилин Марш показывает вооруженной охраннице гостевой пропуск Фенна, который затем ему и отдает. Настроение у него все гаже и гаже.

Парковка перед знакомым зданием, похоже, полна; водительница высаживает их перед входом и отъезжает искать свободное место.

Мы смогли организовать лишь небольшую лекционную аудиторию, сообщает Мэрилин Марш Маркусу Хенри и проводит их через еще один пост безопасности. У них обоих – портфели-дипломаты, у нее – неброско тоньше, чем у него. Фенн старается найти что-нибудь забавное в необычайном преображении этой женщины. Но никакое это не преображение: Мэрилин Марш в роли сотрудницы Управления – как рыба в воде; более своей тарелки ей и не придумать. Интересно, спит ли она с Маркусом Хенри, кого он никогда не любил; решает, что по собственному выбору она, вероятно, вообще ни с кем не спит. Здание штаб-квартиры кондиционировано; Фенвик надевает свой темный пиджак.

С облегчением видит он, что здесь действительно устраивается нечто вроде поминальной службы. В маленькой незнакомой аудитории уже собралась группа лиц; пленка с записью духового камерного ансамбля тихонько играет сарабанду из сюиты мелкого штадтпфайфера Семнадцатого века, чью фамилию Фенвик забыл, но с его произведениями его давным-давно познакомил Дугалд Тейлор. Нынешнего директора Управления под рукой нет, но Фенн узнаёт одного бывшего и некоторое количество людей из контрразведки и Негласных Служб. Когда троица входит через боковую дверь, к ним поворачивается несколько голов; Фенну достается несколько неприязненных взглядов за «КУДОВ» – но не, как ему кажется, от людей постарше. Если все это мероприятие не ловушка, становится ему теперь интересно, может ли оно быть декорацией для подката?

Похоже, собравшиеся ждали их. Молодая черная женщина вручает им программки, которые некогда читать. Мэрилин Марш ведет их к местам неуютно спереди и что-то бормочет Маркусу Хенри, кто, не выпуская портфеля из руки, тут же шагает к подиуму, окруженному стереоколонками, поправляет очки, лампу на кафедре и страничку своих заметок. Поверх очков взглядывает на кого-то в заднем углу; красивая сарабанда затихает, и Фенн слышит первый из трех панегириков своему старому другу. Суть Маркус-Хенриева – в том, как жаль, что Дугалда Тейлора нет в живых и он не может увидеть, как некие долговременные усилия начинают приносить плоды в критические и, несомненно, опасные, но тем не менее волнующие годы впереди. Суть панегирика бывшего директора, изложенного без бумажки, в том, что 1980-е действительно будут переломным десятилетием, а нельзя исключать и того, что самым важным в истории этой организации, учрежденной еще Президентом Гарри Ш. Труменом. Нам потребуется полсотни Дугалдов Тейлоров; а был только один, и его больше с нами нет.

Как и положено в таких печальных случаях, панегиристы не представляются сами и не представляют друг друга. К огромному изумлению Фенвика, после того, как бывший директор возвращается на свое место, на кафедру выходит сама Мэрилин Марш! Фенн раскрывает программку: вот ее имя, Мэрилин Марш Тёрнер, под фамилиями Маркуса и Билла[166], и все они – без дальнейшей идентификации. Ой, ой-ё-ёй. Тот барочный композитор, читает он, Иоханн Пецель; сарабанда – из его Фюнфф-штиммихт блазенде Мусик, Франкфурт/Майн, 1685. Мэрилин Марш, кто, Фенвик не припоминает за всю их совместную жизнь, хоть раз обращалась к собранию людей, говорит теперь с полнейшим самообладанием, тоже без бумажки. Есть некоторая уместность, спокойно заявляет она, в непубличности этой скорби по нашему покойному сослуживцу и другу. Она припоминает традицию, предполагаемо – еврейскую, согласно которой выживание мира зависит от двенадцати праведных мужей, неизвестных даже друг другу. Она не может себе представить, признает ММ с краткой усмешкой, что иудеи имели в виду наше Управление, – хотя вполне способна помыслить, что наш уважаемый израильский аналог Моссад держит эту древнюю иудейскую традицию в уме! Но соблазнительно думать, будто Дугалд Тейлор был одним из этих двенадцати, – она надеется, патриархи позволят ей сказать людей, а не мужей, – и продолжение мира после его смерти станет гораздо более шатким, пока его место не займет другой. Она уверенно оглядывает зал. Непубличные успехи, непубличные поражения, непубличные признания заслуг, непубличные панегирики – они свойственны здешним краям, будь сотрудник ныне активен, будь он консультантом или на пенсии. И вот поразительно для человека, никогда не интересовавшегося или не тронутого литературой, она вспоминает голодаря Франца Кафки, «единственного удовлетворенного свидетеля голодовки»[167]: лишь сам Дугалд Тейлор, осмелится сказать она, знал всю историю несомых им служб. Однако ему и нам повезло больше, чем герою Кафки, по причине друг друга: мир едва ли способен оценить то, что мы ради него делаем; мы сами, возможно, никогда не узнаем полную историю друг друга. Но известно нам достаточно для того, чтобы оплакивать потерю отдельного Джона Артура Пейсли, отдельного Манфреда Тёрнера, отдельного Дугалда Тейлора.

Фенвику на ум приходит слово «формикация», долженствующее означать еблю муравьями, но не означает, когда Мэрилин Марш возвращается на свое место с ним рядом, порозовев от собственной риторики. Вся кожа у него зудит от неловкости, злости, скорби и прочей печали. Ему ужасно недостает Сьюзен; интересно, как у нее там все обстоит. Он скорбит по дорогому Дугалду; по Манфреду. Собравшиеся сидят тихо, пока от пустой теперь кафедры раздается переложение арии сопрано «Шафе кённен зихер вайден» из «Ягдкантаты» Баха для английского рожка и флейты: «Овцы пусть пасутся мирно, там где Пастырь добрый бдит», прекрасней мелодии и не сочиняли никогда. Слишком уж очевидная ирония, размышляет Фенн, чтобы Дуг Тейлор сам выбрал ее для своей поминальной службы, но так трогательно тем не менее, – особенно это смелое исполнение одиноким дуэтом, – что он не может сдержать слез.

Флейта умолкает; Фенвик высмаркивается в носовой платок, достав его из кармана; собравшиеся расходятся. Несколько человек останавливаются поздороваться приглушенными голосами и пожать Фенну руку, как будто служба была по Манфреду, а не только по Дугалду (если по Манфреду она вообще была, Фенвика ни оповещали, ни приглашали). Пусть даже никто особо и не сердечен, но никто и не неучтив. Как только выпадает возможность, Фенн просит Маркуса Хенри организовать его транспортировку обратно на Союзный вокзал.

Нам действительно необходимо сначала вместе пообедать, отвечает Маркус Хенри, на самом деле беря его по-товарищески под локоток и отводя на несколько конфиденциальных шагов от выходящих. У другого его локтя – Мэрилин Марш. Фенн тихо выплевывает: Никаких подкатов, бога ради! Разумеется, это подкат, уравновешенно отвечает Мэрилин Марш, на который ты совершенно волен ответить отказом. Мы всегда подкатываем; мы вынуждены подкатывать. Считай это продолжением своей беседы с Дугом на прошлой неделе в «Космосе». Маркус Хенри понуждает: Можем поесть вместе, а потом поговорить отдельно, если предпочитаешь. Это одна из причин того, почему мы тебя сюда пригласили. У меня вечерний самолет обратно в Бостон, говорит Мэрилин Марш, а до него ничего существенного. Фенвик ворчит: Так улетай пораньше. Ты обижен, правда. Конечно, обижен. Ну а я нет. Вот и зря.

Маркус Хенри говорит: Я просто откланяюсь, с вашего позволения, пока вы, голубки́, тут все не обсудите. Вы совершаете ошибку, не желая нас выслушать, Фенвик. Вот как? У меня тоже масса причин обижаться: ваш «КУДОВ» нисколько не помог моей вербовочной работе. Но хотите верьте, хотите нет, а страна все-таки превыше всего.

Херня это, Марк, произносит Фенн: превыше всего Компания.

Хотите верьте, хотите нет, повторяет Маркус Хенри, но эти двое не всегда на ножах. Мы знаем, кто вы и что о нас думаете; однако мы готовы сделать к вам милый подкат.

Не стоит и говорить, произносит Мэрилин Марш, что ты можешь ответить нет.

Фенн отвечает: Нет. Теперь они стоят одни в углу аудитории. В другом углу наискось от них адъютант снимает с магнитофона бобины. Маркус Хенри с намеком произносит: Манфред? Гас Тёрнер?

С яростной рассудительностью Фенвик говорит: Меня удовлетворяет, что мой брат и его сын оба мертвы.

Маркус Хенри спрашивает: И на этом весь ваш интерес к ним?

Фенн задумывается. Да.

Мэрилин Марш пожимает плечами и говорит Маркусу Хенри, что в таком случае она снова отправится на о. Ки и кое с чем там закончит до своего вылета. Маркус Хенри велит ей лететь вертушкой прямо с БАРАТАРИИ в Вашингтонский национальный, если времени будет в обрез. Сперва пообедаем?

Конечно. Они отходят прочь, переговариваясь. Маркус Хенри бросает через плечо, что мисс Эндерсон вернет Фенна на Союзный вокзал и заберет у него пропуск. Если он не передумает насчет обеда?

Наживка, наживка, вне всяких сомнений наживка; но наживка хорошая. Фенвик раздраженно осведомляется: Что такое остров Ки? Мэрилин Марш склабится, делает шаг в его-правлении, протягивает руку. Обед?

Выясняется, что секретарша Шёрли приносит заказанные ими обеды Маркусу Хенри в кабинет, предположительно – по причинам конфиденциальности: сэндвичи со смитфилдской ветчиной и чай со льдом в банках. Кабинет у бывшего сослуживца Фенна больше, чем был раньше: как учтивый управленец, Маркус Хенри садится не за свой стол, а за круглый кофейный столик вместе со своими гостями. Они с Мэрилин Марш всего не рассказывают, но кое-что удивительное все же говорят: больше, решает Фенн, чем рассказали бы, если б не были готовы к тому, что он сольет доверенное ему – быть может, чтобы заинтересовать возможных новых рекрутов? Маркус Хенри, узнает он, как о том и упоминал Дугалд, теперь осуществляет общее руководство вербовкой в Управление, надзирает за филиальными вербовщиками в конторский, ремонтный и прочие вспомогательные штаты, в Младшие Сотрудники-Стажеры и тому подобное. У Мэрилин Марш зон ответственности не одна, а две, и обе значительны: уже несколько лет она помогает базе в Новой Англии с вербовкой – агентами, не сотрудниками – иностранных студентов, особенно с Ближнего Востока. После Иранской революции и захвата посольства нашего правительства в Тегеране воинствующей толпой эта деятельность стала и важнее, и легче: немногие САВАКи, расквартированные в этой стране, предпочли вернуться домой, когда правительство Шаха скинули.

В этом качестве Мэрилин Марш действует из легитимной межуниверситетской организации, предлагающей помощь иностранным студентам в Кембридже, и лишь опосредованно подчиняется Маркусу Хенри. Но за последние полтора года она еще и много времени провела в Лэнгли, помогая разрабатывать (для ожидаемого консервативного рисорджименто в 1980-е) амбициозную программу вербовки и подготовки женщин – уже не конторского вспомогательного штата, а регулярных Младших Сотрудников-Стажеров. В новом лагере – ниже по течению от ИЗОЛЯЦИИ, аж выдает Маркус Хенри, и с кодовым наименованием БАРАТАРИЯ – и на особом тренировочном полигоне «в самом Заливе» женский состав МССов обучается всем навыкам их мужских аналогов – боевым искусствам, профессиональной разведке и контрразведке и всему прочему, – плюс тактическому применению секса. В странах мужского превосходства они будут действовать под прикрытием как жены посольского персонала и секретарши: Булочные Бомбистки, называют они себя, или Кровопускательницы в Кринолинах, выдают себя за светски ориентированных благодетельниц – бодрых, учтивых, безвредных. То, что раньше получали от Лиги плюща, говорит Мэрилин Марш, теперь берем у Семи сестер. Из-за этого проекта в последнее время она проводит больше времени в Вирджинии, чем в Массачусетсе, подчиняется непосредственно Маркусу Хенри – и левой рукой оказывает ему такие нерегулярные услуги, как планирование сегодняшнего поминовения Дугалда Тейлора, кто бесценно содействовал ей как консультант по БАРАТАРИИ.

Фенвик поглаживает бородку, жует ветчину, переводит взгляд с Маркуса Хенри на Мэрилин Марш, пока те поверяют ему эти замечательные данные. Могла ли когда-то эта грозная женщина, столь очевидно процветающая ныне в своей естественной стихии, быть его женой? Матерью Оррина? Готовить говяжьи рагу, менять пеленки, штопать носки? И почему это они ему так доверяются? Вот, как можно лучше напустив на себя отсутствие изумленья, он спрашивает: Не могли б мы перейти уже к подкату?

Мэрилин Марш бросает беглый взгляд на Маркуса Хенри и говорит: Бедный Дуг, надо полагать, за нас уже это сделал. Мы лишь дорабатываем.

Маркус Хенри провозглашает: Мы готовы положительно рассматривать вашу книгу: как часть послевьетнамской реакции Тыщадевятьсот семидесятых, то-сё-пятое-десятое, как у Эйджи, Марчетти, Снеппа и прочих. Все-вы нам навредили, это да; но то, что вы считали ножом в спину, мы принимаем как выстрел в руку. Здоровая корректива. Пора уже нам прекратить убивать гонца, приносящего нам скверные вести.

Фенн говорит: Вы сами не верите ни единому слову из тех, что сейчас произнесли.

Маркус Хенри невозмутим. Я и не утверждал, будто верю; я сказал, что мы готовы принять такую точку зрения. Сами же убедились, что, несмотря на «КУДОВ», мы в определенной мере вам доверились.

Фенн требовательно вопрошает у самой Мэрилин Марш: Ты подкатывала к Кармен Секлер, чтобы она подкатила к моему сыну?

Это совершенная нелепица. Похоже, Мэрилин Марш это даже не раздражает. Ты настолько нездоров, что можешь поверить, будто я соглашусь на какое бы то ни было неуместное давление на Оррина?

А как быть с уместным давлением, желает знать Фенн.

Нет ничего безнравственного в национальной безопасности, твердо отвечает Мэрилин Марш. Но наш сын – взрослый человек, способный сам принимать решения. Как бы то ни было, добавляет она, не в силах удержаться, каким вообще оперативником стала б эта женщина? Без обид, но правда же.

Послушайте сюда, Фенвик, произносит Маркус Хенри уже другим тоном. У нашего друга Дуга были свои капризы, благослови его сердечко, особенно после выхода в отставку. Маркус поднял по два пальца на каждой руке, обозначая отставку кавычками. Истина же тут в том, что, за исключением его советов по БАРАТАРИИ, консультации Дуга в основном представляли собой наши услуги старому сотруднику, чтобы он не чувствовал себя списанным в расход.

И все-вы его убили?

Мэрилин Марш с негодованием произносит: Ну разумеется, нет. Не будь параноиком.

Ты б разве не говорила то же самое, если бы вы его убили?

Несомненно, признает Маркус Хенри и хмыкает: Но не будьте параноиком. Мы не убивали.

Доверяйте нам, говорит Фенн[168]. Так вот, я не доверяю. Давайте закругляться с подкатом.

Маркус Хенри произносит: Мы не обязаны вам нравиться, черт побери…

Вы и не нравитесь.

…и вы не обязаны нравиться нам, сукин вы сын, чтобы вести с вами дела.

И ты нам не нравишься, говорит Мэрилин Марш, поверь мне. У тебя всегда было слишком мягкое сердце, слишком мягкие мозги, ты был слишком либерал и слишком литературно образован, чтобы стать хорошим сотрудником.

Мягкое сердце, мягкие мозги, либерал и литературное образование, благодарно повторяет Фенн: и это говорит женщина, которую я знал и любил. Что же ты думала тогда о брате Манфреде?

И вновь те двое переглядываются со смыслом: затем Мэрилин Марш заявляет, что на самом деле, несомненно будучи первоклассным сотрудником до самого конца, Манфред Тёрнер за 1970-е стал еще более эксцентрично человеком плаща-и-кинжала. Ходила внутренняя шутка, что он играет Марлона Брандо, играющего мистера Курца в фильме Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня», – и, как и Курц Копполы, а до него – Курц Джозефа Конрада, – Манфред и его импровизированное политиканство в тот чувствительный период стали обузой для Компании. Все мы тревожились, признает Маркус Хенри, что Мэнни отмочит что-нибудь по-настоящему постыдное и тем самым помешает нашим планам на Восьмидесятые. Работал он практически на самого себя.

И вы его исчезли.

Совершенно определенно мы этого не делали. Если бы сделали, стал бы я такое говорить?

Конечно, стали бы.

Лично мы сожалеем о его смерти, заявляет Мэрилин Марш. Сам же знаешь, как высоко я ценила твоего брата. Но не станем отрицать, Компании это было на руку. Вот.

Лучше б он вместо этого вышел в отставку, говорит Маркус Хенри, как Дугалд.

Еще одна удача для Компании, предполагает Фенн. Везучая вы команда.

Мэрилин Марш подчеркивает, что случай с Дугалдом Тейлором – другой, раз он фактически вышел в отставку настолько, насколько дипломатично они могли отправить его в отставку.

Скоты вы, наконец произносит Фенвик. Вы оба – насекомые рядом с Дугом и Графом. Гнус. Блохи. Гниды.

Мэрилин Марш выглядит приятственно шокированной от такой вульгарности. Давайте закругляться, говорит Маркус Хенри. Тот крот, которого вот-вот обвинят в Балтиморском федеральном суде, – карьерный сотрудник, продавший КГБ засекреченную информацию ЦР на девяносто две тысячи шестьсот дубов, пока работал на нас. Вы его знаете: Барнетт[169]. Можете вообразить, что мы нисколечко не влюблены в этого парня за то, что он так поступил, особенно с учетом того, что он засветил семерых наших. Но убили ль мы его за двурушничество? Разумеется, нет. Мы подкатили к нему с предложением тройной работы, а когда это не срослось, передали его Юстиции для преследования. Итак: вас мы тоже не любим, но мы и не считаем, будто вы у них на содержании. Вместе с тем и мы знаем, и они знают, что сейчас вы между карьерами. В нас вы разочарованы. Возможно, вам после вашей прогулки на лодочке немного не хватает денег…

Нисколечко, перебивает его Фенн и обращается к Мэрилин Марш: У нас академическое жалованье моей жены и не нужно платить никаких алиментов.

Также нам известно, что «КУДОВ» выходит в бумажной обложке…

Это оплатит покраску днища и наперстянку. Что там еще?

Маркус Хенри договаривает: Значит, если они к вам подкатят, жалкий вы ублюдок, а вы захотите взять этот их подкат и принести сюда, вы найдете, что веревка от сраной щеколды выпущена наружу, а внутри вам есть место за сраным столом и постель, блядь, расстелена, пусть даже мы вас, блядь, и на дух не выносим. Вот и все.

Фенвик ухмыляется. Разгневанная Мэрилин Марш встает и провозглашает: Но не моя постель, в этом можешь быть уверен. Я собиралась пригласить тебя прокатиться со мной на вертушке на остров Ки и в БАРАТАРИЮ, раз тебе было так интересно. Но теперь даже не думай об этом. Возвращайся к своей училке.

С большим трудом Фенвик сдерживается, чтобы не заглотить эту наживку – даже чтобы ответить. Мэрилин Марш бросает еще один быстрый взгляд на Маркуса Хенри, который говорит, что попросит Шёрли вызвать мисс Эндерсон, чтобы та вернула нашего гостя в город. Ему самому пора сейчас же отправляться по другим делам. Мэрилин Марш может располагаться у него за столом, пока ей не подготовят вертолет. Он уже готов, заявляет Мэрилин Марш: ей нужно лишь просмотреть сперва несколько бумаг. Десять минут. Миз Э появится через пять, говорит Фенвику Маркус Хенри. Он может здесь подождать, говорит Маркусу Хенри Мэрилин Марш. Ну, он ваш гость, Мара, но не давайте ему заглядывать в ящики моего стола; и хорошего вам полета обратно. Пока, Марк, отвечает она и, едва закрывается дверь, говорит Фенну уже не так сердито, как раньше: Ты меня изумляешь.

А ты меня, отвечает Фенн. Изумляешь и удручаешь.

Она раскрывает свой маленький дипломат и вынимает бумаги. Ты не сказал ни единого приятного слова о нашем сыне или нашем готовящемся внуке.

Тебе – нет.

Со всеми твоими изъянами, произносит Мэрилин Марш, я никогда не считала тебя злопамятным.

Злая память у меня лишь одна.

Мэрилин Марш смотрит в свои бумаги. По какому бы поводу ни была она, ты ее хранишь уже десять лет. Не слишком ли?

Фенвик заявляет, что хранить ее он даже еще не начал. Говори после этого о грязных трюках.

Она не поднимает головы. Ты мстителен.

Просто обижен.

Я не раз предлагала тебе быть друзьями.

Кремль тоже.

Ради младенца, ради Оррина и Джули слезай с этой темы.

Заплати мне то, что задолжала, и я попробую.

Этот укол зримо попадает в цель, но, как хорошая сотрудница, Мэрилин Марш держит себя в руках. Факты не так просты, как ты их выставляешь.

Проста арифметика. Ты получила четыреста девяносто один доллар и шестьдесят шесть центов незаконными алиментами, пока Оррин не настучал на твой тайный повторный брак. Мне удалось остановить проводку оплаты по одному чеку на двести сорок долларов и шестьдесят четыре цента; тем самым остается причитающийся остаток в двести пятьдесят один доллар и два цента. По-своему, по-либеральному, – с моим мягким сердцем, мягкими мозгами и литературным образованием – я рассматриваю эту сумму как символ всех остальных моих обид на тебя. С умеренным шестипроцентным интересом и ежегодными выплатами в течение пяти лет даже без учета инфляции счет составляет триста тридцать пять долларов и девяносто два цента. Условимся на трехстах пятидесяти для ровного счета: этого хватит на общий ремонт нашего дизеля и починку того-сего по мелочи. Когда ты это оплатишь, можно будет поговорить и о том, что быльем поросло.

Вот теперь она откладывает бумаги. Мелочный, мелочный ублюдок. Даже цифры выучил наизусть.

Адреналин у Фенна взбрыкивает. Точняк, к черту.

Так засуди меня, сукин ты сын. Вот твой водитель.

Не стоит оно того – тебя засуживать. Но злую память я уж точно сохраню.

Вот и храни, пока у тебя сфинктеры не сгниют. Пошел вон отсюда.

Тем вечером в постели Сьюзен с восхищением спрашивает: Она правда так сказала?

Не вполне, но сантимент был именно таков. Мне нравится твоя новая прическа.

Я зассала делать перманент. Что было дальше?

Мэрилин Марш вылетела оттуда поперед меня с сумочкой в одной руке и дипломатом в другой, чтоб не опоздать на свою вертушку, а миз Эндерсон доставила меня обратно к «Амтраку». Так прошел мой день.

Сьюзен жалеет, что он не предложил отменить долг Мэрилин Марш в обмен на то, чтоб она вернулась к своей девичьей фамилии или отныне пользовалась фамилией второго или третьего мужей, а не первого. Мэрилин Марш объяснила Оррину Тёрнеру, что Мэрилин Марш Тёрнер она больше лет своей жизни (на год), чем просто Мэрилин Марш; более того, с этой фамилией она ощущает свою бо́льшую близость к своему сыну и к новому Тёрнеру в утробе Джули. Но Сью считает, что это херово, если в мире содержится две миссис Фенвик Тёрнер.

Фенн тоже. Еще он размышляет о том обстоятельстве, что, разыграй он свою партию хладнокровней, ему б выпала возможность увидеть остров Ки и БАРАТАРИЮ.

А если б ты принял их подкат, говорит Сьюзен, мы б, глядишь, могли что-нибудь узнать о Гасе. Но мы в этом сомневаемся. И нам не хочется принимать тот подкат. Мы рады, что ты ей это выложил.

Ага.

Ебать Мэрилин Марш. Ебать О-в Ки.

Ебать ки вуле́, говорит Фенн, – цитируя хитовую песенку рок-группы из «Клабмеда» в Канкуне, Юкатан, когда «Поки» делал там паузу прошлой зимой и мы сходили на берег поесть и потанцевать. Но тайна не дает покоя.

Так в чем же важность? Почти все из того, что ты выяснил, мы предвидели в первой главе. Нашему брату трудно с уверенностью судить о таких господах[170].

Да, что ж. Вообще-то, пока я не утратил самообладания, когда ММ говорила раньше о БАРАТАРИИ, мне удалось все-таки сказать: сомневаюсь я, что даже Управление с его полоумным бюджетом и всеми своими новыми игрушками могло выстроить не нанесенный на карту остров прямо посреди Чесапикского залива, с полностью выросшими лесами, естественными бухтами и болотами, или заставить такой остров исчезнуть со всех карт былых и нынешних, и никто б об этом не растрезвонил.

А что сказала Мэрилин Марш?

Мэрилин Марш ответила: Это и впрямь любопытно, верно. И произнесла она это именно так: ровно, без вопросительного знака в конце, как это произнес бы Дуг Тейлор.

Мы держимся за руки в постели. Считаешь, это они убили Дуга?

Фенн отвечает, что, по его убеждению, этого, в частности, мы никогда не узнаем. Дитто про остров Ки. Нашему брату трудно судить о многом, и список этого многого все длинней. Когда-нибудь сходим туда еще разок.

Они убили Манфреда?

Фенн не знает, но наконец сомневается в этом. Есть в этом что-то от Сердца Тьмы, это уж точно: не вполне неуместное для Князя Тьмы. Но ведь можно и споткнуться о кливер-шкот, треснуться головой о планширь и утонуть в четырех футах безмятежного прилива.

Они убьют Фенвика?

Мы считаем, что они еще не опустились до убийства из личной обиды; по крайней мере, на уровне сотрудников. По крайней мере, в домашних водах.

Хм.

Мне бы понравилась твоя прическа с перманентом, говорит Фенн. Но так мне тоже нравится.

Это ты еще у Мим не видел. Давай поспим, ладно?

Так, ну-ка тпру. Я о своем тебе рассказал; теперь ты мне о своем рассказывай.

Не сейчас. Сьюзен сжимает ему руку. Там ничего удивительного. Мне лучше говорится, когда мы под парусом. С креном в десять градусов у нас все получается лучше.

Тогда давай завтра отчалим.

Сью говорит: Посмотрим. Должна приехать Баб, и у нас еще осталось всяких дел на последнюю минуту, чтобы подготовиться к тому, что лето мы проведем у Шефа и Вирджи, если так мы и намерены поступить. Она не уклончива, вовсе нет. Нечего ей особо удивительного рассказывать. Но потом.

Фенн раздумывает о нескольких вещах, среди них – о том, что Сьюзен легла в своих пижамных штанах, крайне необычайно. Что ж. Могу спорить, приснятся нам дурные сны.

ТАК И ЕСТЬ,

но сперва Сьюзен говорит: Ебать сны. Фенн встревожен: Ебать сны, Сьюз? Что они знают, желает знать Сьюзен. Кстати, добавляет она, ты знал, что Алену Рене официально приписывают первый художественный фильм, в котором используются плоты провидения? Нет. Ля герр э фини, Тыщадевятьсот шестьдесят шестой: Ив Монтан, Женевьев Бюжо – я забыла, кто еще. Ингрид Тулин. Плот фпериот.

Ненавижу плот фпериот, говорит Фенн на следующее утро, в субботу 14 июня, День флага, жарко и штиль. Его был о провале: профессиональном, личном, физическом. Вчера в вагоне «Амтрака» до Балтимора рядом с ним сидел пузатый напыщенный дядька лет под семьдесят в нечистом летнем гарусном костюме: узенький галстук-бабочка, плохо подогнанные зубные протезы, румяное лицо, перхоть на плечах, будто соль, вытрясшаяся из его неряшливых волос соль-с-перцем, – оказался он ведущей фигурой Вирджинского общества поэзии, навязчивый саморекламщик даже перед незнакомыми людьми в недлинной поездке по железной дороге и воплощенный дух провала. В своем сне Фенн был этим человеком – проигрывал неведомые битвы с правым Поэтом-Лауреатом Мэриленда. Сьюзен давно уже пропала, бог весть куда: она его бросила, и поделом. Каждый доллар на счету. Друзей у него не осталось. Мэрилин Марш, благоденствующая, процветающая, стакнулась с Джули и Внуком Маршаллом Маршем Тёрнером, названным в ее честь. Но карьера Оррина продвигалась скверно, и даже у Маршалла Марша дела в школе шли плохо. Шеф и Вирджи уже умерли; сам Фенн болел и маялся; мучительным было каждое движение; «Ферма Ки» разваливалась; денег на ремонт ее не было. Исчезал даже остров Уай, и в этом обстоятельстве отчего-то был виновен Фенн. Ему звонил помощник только что избранного Президента, но Фенвик не мог подобрать иной рифмы к инаугурации, кроме версификации. Он чуял смерть: пахла она, как изо рта у того дядьки из Вирджинского общества поэзии.

Я тоже терпеть не могу плот фпериот, говорит Сьюзен. Батюшки ох батюшки. Ее перемещался от токсического шока до токсических отходов, ко взаимосвязанным крахам нашего брака, экономики Западного мира, естественной среды и общественного строя. Примерно в три часа ночи испарился американский средний класс; разразилась война между бедными и сверхбогатыми. Джули ненавидела ее и настроила против нее внука. А вот Мэрилин Марш насилует ее стрекалом, как это делали с Мириам в тюрьме Эвин, меж тем как на заднем плане…

Она заставила себя проснуться и сходила в туалет. Хотя ей по-прежнему было неловко внутри, вагинальное кровотечение почти что прекратилось. Фенн полуподумал, что услышал всхлипы, но сам не был уверен, где он – в их с Графом спальне на «Ферме Ки»? В спальне их первой с Мэрилин Марш квартиры, в студенческом муравейнике балтиморской улицы Св. Павла? В его каюте туристического класса на т/х «Ньё-Амстердам» в 1960-м? В хосписе для бедствующих смертельно больных?

Он ждет, чтобы Сьюзен рассказала ему о вчерашнем дне. Все жаркое утро и еще более жаркий день мы собираем бо́льшую часть того, что складировали у Кармен: на остров Уай «Поки» пойдет груженным, как контейнеровоз, – и подбираем кое-какие свежие припасы для этого короткого рейса. Затягивать наше пребывание в Феллз-Пойнте мы причин не видим. За обедом Фенн передает Кармен Б. Секлер то, что Маркус Хенри рассказал ему о Манфреде. Кармен отвечает, что разрабатывает могучее проклятие всего военно-промышленного истэблишмента, подкрепленное недавним успехом того, какое она два года назад наложила на корпорацию «Крайслер», когда сменила свой лимонный «империал» на «мерседес». Спрашивает, включать ли ей в него Мэрилин Марш или исключить. Фенн отвечает: Хозяин барин. Они в ресторане; к кабинке подходят Думитру со Сьюзен, которая ходила звонить Бабуле. Материного взгляда она избегает.

Тем вечером у нас прощальный семейный ужин. Прическа Мириам – это что-то с чем-то, спору нет, но на Иствуда Хо покамест желаемого воздействия не произвела. Ее вид больше обычного трогает Сьюзен – из-за стрекала на том плоту вперед. Мы все снова немножко надираемся, особенно Фенвик и Сьюзен. Думитру произносит румынские тосты за наши новые карьеры, за афро Мириам, за попку Сьюзен, которую он наконец похлопывает, за искусство и жизнь, Кармен Б. Секлер и усыпанный звездами стяг. Заводится рассуждать по-английски о покушении на Кеннеди, но Кармен его обрывает. Фенвик отвечает тостом за Румынию и радость. Мим растаскивает по хи-хи; хихиканье оборачивается рыданием; Бабуля обнимает ее. Иствуд Хо поет дразнилку ка дяо, из которой соглашается перевести лишь две последние строки:

Глубокое море и глубокую реку промерить легко.

Сердце женщины, хоть и мелко, неизмеримо.

Иногда мне хочется его треснуть, говорит Кармен; вместе с его люк-батами. Но вместо этого она его целует – в щечку. Мы даже танцуем, и Сьюзен похлопывают по заднице еще немного – Думитру и даже Иствуд! Что с тобой такое? спрашивает она у Фенвика. Похлопаю, похлопаю, заверяет ее Фенвик, когда ты мне расскажешь о своем. Сью вдруг говорит: Хочу уехать сейчас, – и, даже еще переспрашивая: Прямо сейчас? – Фенвик сознает, что и ему очень хочется того же, хочется уехать, вернуться в гавань острова Гибсон, к «Поки», сейчас же, а не завтра утром, как планировалось. Досадные хлопоты и для нас, и для того, кто нас повезет; вечеринка распадется. Но мы должны ехать.

Кармен Б. Секлер, как всегда, понимает. У Бабули на глазах слезы: она так долго говорила себе: Сьюзен приезжает, Сьюзен приезжает, – а теперь так скоро Сьюзен уезжает. Сью целует ее, мы все целуем друг дружку, Фенн целует Иствуда Хо и Думитру, Эдгара Аллана Хо, Си. Оба мальчишки скорбно льнут к Сьюзен, пока та не обещает им, что им тоже можно поехать. Потребуется две машины, говорит Кармен, но какого хера. Прошу прощенья, Хава.

Не потребуется. Сью вновь практичный логистик, никогда не ошибается. Если мы все не поедем, наши пожитки вместятся в багажник «мерседеса» и на половину заднего сиденья. Вы с Фенном и Эдгаром можете сесть спереди, а мы с Си – сзади. Думай-Трюк и Иствуд Хо присмотрят за лавочкой, а Мимс отвезет домой Бабулю. Ты не против, Ма? Мимси? Те не против. Иствуд? Умище?

Умище, ворчит Кармен. Господи, Шуши.

Мы включаемся, таскаем матросские мешки, коробки и развешанную на плечиках одежду в чехлах, включая новую, купленную для Сьюзен, из «Лёманна». Снова поцелуи. Мириам обещает привезти мальчишек на о. Уай, как только мы там обоснуемся. Финальный хлопок по попе от Умища; Кармен Б. Секлер говорит: Хватит уже по жопам хлопать. Вмещаемся, как и обещано; остается место даже для двух пятидесятифунтовых глыб льда во вместительных сумках; но нам предстоит множество шлюпочных перегонов в темноте от причала до якорной стоянки.

Не обязательно, говорит Сьюзен. Сегодня вечером оставим все, кроме еды и одного мешка, в лодочной станции, а после завтрака поставим «Поки» к причалу на погрузку.

Поскольку остров Гибсон – это остров Гибсон, Фенвик в таком развитии событий сомневается. Но она опять права. Кармен Б. Секлер повторно чарует Фреда, таможенного часового; Сьюзен чарует Хенри, управляющего лодочной станцией. Раз стоит субботний вечер и в клубе степенный дым коромыслом, Хенри не желает, чтоб мы таскали свои вещмешки через салон лодочной станции, но нас пускают через заднюю погрузочную дверь в угол его кабинета. Не удается пристроить только то, что развешано на плечиках под чехлами. Эти висяки нам просто придется взять с собой, острит Сью. Фенн с восхищением произносит: Сегодня определенно твой вечер.

Время близится к полуночи, но погода приятная. Все мы немного стоим на причале, Эдгар Хо подскакивает у Сью на руках и безмятежно жует американский флажок. Если б не наша усталость и суета с погрузкой и складированием такого количества вещей в потемках, нас бы весьма подмывало выйти в море, пользуясь призраком поднимающегося зюйда. Однако мы слегка измотаны, нервничаем и, по правде говоря, даже прогноза погоды не слышали. Из лодочной станции на пристань тянет записи танцевальной музыки, которая старше Сьюзен Секлер: «Серенада рассвета» Гленна Миллера, «Опус один» Томми Дорси. Кое-какая яхтенная публика выпивает на сон грядущий у себя на борту: мы видим кончики горящих сигарет и слышим светский треп из рубок судов на якоре в темной гавани. Фенн и Си находят нашу шлюпку и спускают ее на воду, привязывают к причалу. Си мы обещаем взять его с собой в море с ночевкой, когда он приедет в гости, если только он бросит курить и твердые ботинки оставит дома.

Значит, остров Уай, замечает нам обоим Кармен Б. Секлер.

Сьюзен говорит: Похоже на то. Фенвик вздыхает и произносит: Фот де мьё. Но планы могут измениться.

Поцелуй Шефа и Вирджи, говорит Кармен. Мы стоим, обхватив друг дружку руками за талии. Все так странно. Сьюзен говорит матери: Жизнь такая странная, Ма!

Кармен Б. Секлер признает, что есть, то есть. Мы благодарим ее за то, что дошлепала нас сюда, и за все; целуемся ауф видерзеен. Сьюзен по-прежнему в парадном платье: вид странный и чарующий – как она сползает с причала в шлюпку. Си весело кричит, когда в густом от мотыльков свете причального фонаря сверкает ее промежность в белых трусиках: Я вижу Рождество, тетя Сьюзен!

Господи, Месиво, дружелюбно отвечает она, ты чудик, знаешь? Передай мне эти висюльки.

Передает. Фенн замечает: Ты платье себе испортишь. Сьюзен отвечает: Это же просто шмотье. Пока, Ма. Пока, мальчики.

Пока, все, кричит Фенвик. Когда мы отгребаем, Кармен Б. Секлер прикуривает сигарилью и подбирает Эдгара Аллана Хо; ребенок все машет и машет у нее с рук. Си верещит: Бонъ воядж, – выговаривая оба слова по-английски и размахивая братниным флажком. Кармен напевает Эдгару – кажется, по-хорватски. Когда отплываем от освещенного причала, глаза наши начинают привыкать к темноте. Грести по темной гавани в тихую ночь никогда не бывает незахватывающим. Выше головы Сьюзен Фенвик видит Персея и Компанию; ищет взглядом Алголь, затменную двойную, которая в большинстве изображений – подмигивающий глаз Медузы. Ему кажется, что находит, но не уверен. Вон Кармен Б. Секлер, вероятно, поехала по дамбе. Держи правее, говорит Сьюзен; Фенвик налегает на правое весло. Различимы лишь самые белые корпуса, да и то едва. Без фонарика нам свое судно приходится искать долгонько.

Людям, расслабляющимся в рубке яла «Бетельгейзе» из Уилмингтона, Делавэр, под чьим транцем мы проскальзываем, Сью говорит: Драсьте. Фенн не понимает, почему не спросит у нее попросту: Зачем же, ради всего на свете, мы фальсифицировали две менструации, милая, – но он не спрашивает. Левее, кажется, говорит Сьюзен. Это мы?

Мы. Привет, старина. Мы подтягиваемся к борту и крепим носовой фалинь; Фенвик закидывает на борт лед и взбирается следом. Осторожней, говорит он; тут роса. Сью ждет в шлюпке, когда он отомкнет каюту; затем передает наверх наши матросские мешки и одежду на плечиках, хватается за пиллерс, поддергивает до пояса платье и делает широкий шаг с банки шлюпки на планширь «Поки», чтобы Фенну не пришлось откреплять и ставить забортный трап. В каюте душно; открываем все иллюминаторы и люки, устанавливаем спереди ветролов. Но ох же ж как хорошо снова на борту. Мы легко перемещаемся по знакомой каюте в темноте, чтобы не подманивать насекомых. Сьюзен расстилает постели. Пока Фенн складывает одежду, она обнимает его сзади; он мурлычет, оборачивается, обнимает ее. В темноте ее разметка ему знакомее, чем «Поки»: как тычутся ему в корпус ее груди, как изгибается у него под правой рукой ее зад. Пенис его шевелится. Сью сжимает его через брюки и бормочет: Завтра. Это была чертовски долгая глава, и мы с нею еще не покончили.

Из этой главы, произносит Фенвик ей в волосы, получился бы самостоятельный роман.

Нет, не получился б.

Раздевшись догола и уже в своей тарелке на их раздельных шконках, Сьюзен засыпает через две минуты; Фенн сбрасывает напряжение постепеннее. Кожей чувствует, как через всю каюту движется более прохладный воздух; слушает, как дышит жена, а с берега доносится слабая музыка танцевального оркестра. Куда же все катится для мистера и миссис Тёрнер? К чему катится мир? Он надеется, что у нас больше не будет снов о сплаве вперед.

НО НЕ ТУТ-ТО БЫЛО.

Быстрое, резкое, более-менее ужасное. Почему предвидение никогда не бывает доброй вестью? У Фенвика оно начинается вполне реалистично – с того, о чем он на самом деле размышляет, засыпая: побужденный, несомненно, указаниями Сьюзен, куда грести, он видит во сне наши изводы возможного будущего как буквальную развилку фарватера или череду таких развилок, и каждая собой нам представляет варианты – править левее, правее или задним ходом. Для него самого – по крайней мере, во сне – двигаться «направо» так же ясно, как будто это нанесено на карту, подразумевает принять академическое назначение; признать, что в опасном реальном мире, как в драке на задворках, хорошему правительству иногда необходимо прибегать к грязным трюкам; следовательно, основную свою энергию посвятить не дальнейшему разоблачению Управления, а улучшению собственных академических компетенций, отцовству и родительству над ребенком от Сьюзен. Отправиться «налево», как видит он не менее ясно, – это значит отказаться от делавэрского назначения, жить на свои лекционные гонорары и плату за консультации нескольких либеральных «сторожевых» организаций, подкатывавших к нему после выхода «КУДОВ»; проводить больше времени в Вашингтоне, распутывая исчезновение Гаса и Манфреда, пока что-нибудь или кто-нибудь не уступит, и посвятить всего себя телом и душой противодействию нанимателю Мэрилин Марш, хотя бы с того его края, который представляют собой Негласные Службы: тому Управлению, чей девиз, высеченный в мраморе в вестибюле Лэнгли, – тот же, что в альма-матер самого Фенна, а следовательно – извращение Св. Иоанна: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[171]. По этому рукаву после развилки никаких детей нет; в конце его нет и самой Сьюзен. А «вернуться»? Он прощается со своей любимой, которая еще достаточно молода, чтобы найти себе спутника ее возраста и начать нормальную семейную жизнь; принимает подкат Маркуса Хенри и, в уме поздравее и целеустремленнее, чем был в 1960-е, вновь пересекает Потомак, дабы служить Центральному разведывательному управлению Соединенных Штатов, подрывая его деятельность как самый патриотично настроенный из двойных агентов: тот, чья первейшая верность – его стране, а не его департаменту. Старается подружиться с Мэрилин Марш; на пенсию они выходят вместе, страсти уже остыли, старые ссоры растаяли. От этого сна, рассуждает Фенвик, даже пока смотрит его, смятенный, у Сьюзен начнется рвота с воем.

А у нее? Двигаться направо (в сновидении Фенна это происходит буквально, на яхте, – они поворачивают вправо у входа в залив, в канал Чесапик-Делавэр) означает Суортмор, научную работу, пенсию без детей, если не бездетное вдовство. Двигаться налево означает вверх по Патапско к Балтимору, быть может – с Фенном; принять подсказку Мириам и отдать свои таланты какой-нибудь средней школе в городских трущобах или синеворотничковому общинному колледжу; помогать обездоленным, а не сочинять еще одну статью о таинствах «Повествования Артура Гордона Пима», глупую писанину, как ни крути; быть может – понести ребенка, от Фенна или еще кого-нибудь; быть может – усыновить какого-нибудь или помогать бедняжке Мим растить ее безвинных ублюдков. Ты о чем это – от Кого-нибудь? осведомляется Фенн во сне. Кто этот Кто-нибудь? А вернуться? Без Фенвика, она устраивается работать в женскую школу Мадейра сразу к северу от Вашингтона, где, как и некогда прежде, способствует превосходству превосходных, привилегиям привилегированных. Преподавать там – совершенный восторг; коллеги уважают ее; ученицы ее любят. Со временем она отвечает взаимностью на любовь преподавателя американской истории чуть младше себя, чей отец был членом кабинета Кеннеди и международным банкиром. Более всего остального Фред Хенри желает детей; они пойдут по тропе предков через Хочкисс и Гарвард. Он спрашивает у Сьюзен, не будет ли она против сменить не только фамилию, но и имя; она приглашает его звать ее любым именем, каким пожелает. Фенвик решает попросить Кармен Б. Секлер наложить проклятье на молоки этого самого Фреда Хенри. Несчастный, он ищет в этом «У» иные будущности. Его будит крик Сьюзен: Рейнолдз! Рейнолдз!

Что? Ее ко-шмара метнулась на плоту памяти вперед из предыдущей ночи и преимущественно безлична. Раз наш брак потерпел крах вместе с демократической коалицией, альянсом НАТО, долларом США и сердцем Фенвика под напев «Усыпанного звездами стяга», Сьюзен наблюдает физический распад континентальных Соединенных Штатов (те раскалываются вдоль разлома Сан-Андреас), западного полушария (там, где разлом этот соединяется с другими), за ним – Солнечной системы, Галактики, Вселенной – почему-то все это из-за того, что у них с Фенном не будет детей. С бастионов Макхенри, которые также рубка «Поки», Сьюзен видит, как Запад тонет в Солнце, Солнце – в галактической воронке, словно тимберсы Одиссеева корабля в Харибду, или что там погружалось у По в Мальстрем. Сам «Поки» становится то нашей Галактикой, то Вселенной, несется безудержно в одну из своих черных дыр, словно та легендарная птица, что летает сужающимися кругами, пока не исчезнет в собственном заду; словно лодка Пима, низвергающаяся в пропасть у подножия безграничного водопада у Южного полюса: черная дыра, утягивающая в себя с космическим хлюпаньем нас, САСШ, всё.

Над островом Гибсон только занимается воскресенье, когда нас будит крик Сьюзен. Голый Фенвик в раннем свете пробирается к корме; мы вцепляемся, кряхтим, хнычем. Как бы потом ни улыбались мы, излагая увиденное, нервы наши по-прежнему напряжены отвращеньем от сна Фенвика, в ужасе от Сьюзенова. Покачиваясь, держась за него, она рыдает, как после катарсиса. Я знал, знал, слышит свои утешения Фенн. Сью воет: Я просто не хотела это говорить! Если б я это сказала, я б не смогла ничего сделать! Понимаю, говорит Фенн, и действительно полупонимает. Сью рыдает: О господи! Что же все это значит? Что же нам теперь делать? Все в порядке, говорит Фенн, надеясь, что в порядке все и будет.

Как только день становится определенней, успокоившись, мы наконец надеваем пижамы к завтраку. Умывая лицо, Сьюзен поясняет, что другом По был некто Дж. Н. Рейнолдз из Балтимора, автор «Моча-Дика: или Белого кита из Тихого океана: Листка из рукописного дневника»[172]. Что его сочинения послужили вероятным источником Артуру Гордону Пиму. Что «Рейнолдз! Рейнолдз!» были последними предсмертными словами По.

Понимаю, говорит Фенн – и понимает вроде как. Слушай, Сьюз, говорит он после этого: давай-ка срежем путь к о. Уай.

Сьюзен роется в ле́днике. Что?

Не пойдем обратно под Мостом, как сюда приплыли, а давай-ка рванем прямо к мысу Любви и спустимся по Честеру, а потом через пролив Кент.

Сьюзен это что в лоб, что по лбу; она не понимает, зачем муж вообще упоминает такой пустяк.

Фенвик зажигает плитку варить кофе. С перехода срежет час, а это разумно, если потом у нас будут грозовые ливни. Даст нам перейти залив галсами, вместо того чтоб двигаться против очень легкого бриза.

Ага, давай, мне все равно, говорит Сьюзен. Хочешь грейпфрут?

Ладно. И напомнит нам, как счастливы мы были в первый раз, когда вместе шли туда к мысу Любви и реке Честер. На Какауэй.

М-м.

3

Какауэй

Наперекор стихиям

Розовый грейпфрут с Лексингтонского рынка, бейгели из «Солонинного ряда». Соленая лососина, сливочный сыр, помидор ломтиками, красный лук, кофе. За завтраком мы разговариваем дальше, с оглядкой, о наших снах. Полагаем, что это они и есть, в смысле сплава вперед на плоту памяти. Надеемся, что б ни канало за пятый и последний пункт в этой дурацкой накликанной последовательности (каковой, похоже, как дева из народной сказки, выпущенная свободно гулять по дворцу, но предупрежденная нипочем не открывать одну конкретную дверь, извращенно следует наша история) – сне, что якобы переаранжирует детали предыдущих четырех в грандиозный финал, – окажется оно не так мрачно. А-пропо виденья Фенвика о возвращении Сьюзен – без него! – в Балтимор учить обездоленных, а не оделенных детей и помогать Мириам растить ее потомство, Сью провозглашает: я уже об этом подумала. О преподавании и Си-с-Эдгаром, во всяком случае.

Так?

У Мимс с Иствудом долго не протянется. В Феллз-Пойнте его держит только работа. Мим – никакая не жена и не мать. Трахаться она умеет, но так и что с того? Сью прихлебывает кофе, сидя наверху в рубке. Может, нам с ней вообще стоит от мужчин отказаться. Может, станем жить вместе как близняшки-лесбиянки в инцесте и посвятим себя Месиву и Э. А. Хо. Жаль, что они не девочки. Нет, не жаль; мальчики мне нравятся. Милый малыш Хо.

Фенн говорит: Давай-ка погрузим все наше барахло, пока на причале мало народу. Как отплывем – так нам и будет что сказать.

Никакого отклика. Мы прибираемся, стаскиваем пижамы, совершаем омовенья. Семь лет женаты, а нам по-прежнему доставляет удовольствие зрелище того, как другой одевается. Сью натягивает трусики и обрезанные джинсы, палубные мокасины, джинсовую рабочую рубашку – не застегнув ее, а завязав под грудями. Она носит золотую цепочку с кулоном, подарок Фенна с Шарлотт-Амали, которую редко снимает; золотые цыганские серьги, подаренные Кармен накануне вечером. В порыве она повязывает себе волосы косынкой в огурцах из Части I. Фенвику хочется ее потискать, он и тискает, слегка, но воздух у нас не расчистился; она ему дозволяет, но не отзывается. Однако и Сьюзен в радость видеть, как его весомое мужское оборудование упихивается в тесные французские плавки, золотые, она ему их купила в Гваделупе, на которые сверху для портовых работ он напяливает бермуды хаки. Тоже надевает мокасины и, к ее удивлению, ожерелье из ракушек пука, которое у нас в семье символизирует скорее отплытие в круиз, нежели завершение его. Наконец для ее развлечения он облачается в бежевую футболку, которую она ему купила в Роудтауне, Тортола, Б. В. О., с надписью «Я ТУТ РОДОМ», и широкополую полотняную панаму с Соломона, уже заляпанную лосьоном от солнца. Как и ожидалось, распотешенная, она легонько целует его грудь, его загорелую руку. Наслаждение быть женщиной с таким мужчиной, как Фенвик; с такой женщиной, как Сьюзен, блаженство быть мужчиной. Когда воздух чист.

Пока рассматриваем друг дружку и одеваемся – проверяем прогноз НАОА и беседуем, как отмечено выше, о виртуозности Иствуда Хо, угрюмого мастера ка дяо. Возможность ливней с грозами под конец дня или вечером подтверждается; а до их наступления воскресенье обещает быть ясным и теплым, хотя идти нам можно будет только при самом легком зюйде. Фенн объявляет: К о. Уай должны добраться задолго до грозы.

М-м.

Если мы туда.

А куда ж еще.

В экипаже я чую маловато энтузиазма.

Сью задается вслух вопросом, пока мы закрепляем всё в каюте и готовимся перейти с якорной стоянки к причальной стенке, нет ли у Иствуда Хо, помимо его стандартного куплета шесть-восемь, еще и куплета шесть-пять: такой направлялся бы назад к своему старту, но сходил с дистанции, не добравшись до него. Фенн отвечает: Гм.

Мы раскочегариваем дизель, промокаем росу с комингсов и козырька каюты, швартуемся у стенки и изымаем свое обильное хозяйство из кабинета Хенри. Когда все уже на борту, а другие суда на швартовку в очередь не выстроились, Сьюзен идет позвонить матери и бабушке, попрощаться еще раз, а Фенвик окатывает палубу и надстройку «Поки», после чего спускается закрепить груз. Работа занимает сколько-то; все закончив, он чуточку удивлен, обнаружив, что жена еще не вернулась. Долгие прощанья? Особо мы никуда не спешим; однако, хоть он и не очень понимает, что нас ждет в конце путешествия, ему больше обычного не терпится сняться в плавание. Когда Сью возвращается, дизель уже работает на холостых оборотах, кормовой швартов отдан. У Фенна одна рука на штурвале, другая на причале.

Сьюзен хорошо знает это его нетерпение и потакает ему, но неприлично торопить себя не позволит. С причала он отдает носовой швартов, резко отталкивает носовой релинг – ужасный миг Фенвик думает: Она не шагнет на борт! – а затем шагает на борт, пока нос отходит от стенки. Фенн рулит, выводя нас из гавани, а она укладывает в бухты и крепит тросы, поднимает кранцы и отпускает шлюпку на всю длину ее фалиня; после чего берется за штурвал, чтобы Фенн поставил грот и топсель. Если ветра хватит на то, чтобы прилично перетащить нас через остатки наступающего прилива, мы галсами пройдем по бухте Силлери к устью Маготи, затем поставим большую геную на ленивый выбег строго к осту через Залив от мыса Горный у подножия острова Гибсон к мысу Любви на верхушке острова Кент: к широкому устью реки Честер.

Как только выходим из гавани, Фенн глушит двигатель. Блаженство, блаженство слышать его последний пых – и шелест морской воды о корпус; снова тихонько идти вместе под парусом, хоть и как угодно медленно. Может, геную и прямо сейчас поставим, пускай и докука это – перебрасывать с борта на борт, стоит только сменить галс. Сьюзен рассеянно пожимает плечами. Мы скидываем мокасины и сменяем друг дружку у штурвала, чтобы оба намазались солнцезащитным лосьоном.

Как там Баб сегодня утром?

Сью улыбается. Говорит, мы хорошо должны парусить, а мне следует тебя как следует приголубить.

Так и приголубь.

Она голубит – быстрым легким объятьем, и продолжает мазать себе ноги лосьоном, очевидно, все мысли у нее о другом.

Кармен?

Стрёмно, Фенн. Ма ждала моего звонка. Она совершенно точно знала, что я позвоню.

Это не стрёмно; это по-еврейски.

Сью качает головой. Она даже от телефона всех отгоняла, чтобы мне занято не было.

А это не по-еврейски, соглашается Фенн. Это по-цыгански. Что нового после десяти часов вчерашнего вечера?

Все скверно, Фенн. У Мимс на обратном пути, когда она Бабулю отвезла, случился приход. Она подъехала к стоявшей полицейской машине на Фоллз-роуд у «Ключей накрест» и давай им задвигать всякую ахинею о правах незачатых. Они ее собрались уже оформить, но в трубочку она подышала успешно, поэтому Думитру и Иствуду Хо пришлось ехать выручать и ее, и машину.

Ничего себе.

Бить ее Иствуд не стал, но когда все они вернулись в бар, там свое читали какие-то поэты-студенты, свободным стихом, и Ма думает, это-то все и решило: он как бы слетел с катушек. Умище его утихомирил, пока Ма успокаивала Мимси, но он всему экипажу объявил, что нашел себе работу в Колледже штата Пенсильвания, не спрашивай, чем именно заниматься. Может, петь люк-баты «Ниттанийским львам»[173].

Мама дорогая.

Уезжает он через две недели и забирает Эдгара с собой. Ма считает, что он там себе нашел пейзану, хотя, возможно, он просто старается удрать из Феллз-Пойнта. Никто ни в чем его не винит, и Мими – меньше прочих. Думай-Трюк говорит, что у Иствуда Хо в Балтиморе все равно неприятности – с легавыми, или с рэкетом, или с Компанией, или еще с кем-то, и ему нужно бы пошевеливаться. Не знаю. Очевидно, все они что-то утаивали из-за нас, пока мы не уедем. Мимси очень поплохело.

Нам вернуться? Фенн опасается, что надо, надеется, что не потребуется, ложится на следующий короткий галс. «Поки» продвигается, но не впечатляюще.

Я сказала: Да, говорит Сьюзен. Ма сказала: Нет. Дескать, лучше, если Мимс сначала с этим справится, а потом мы заберем ее на «Ферму Ки» на какое-то время, как только обустроимся.

Фенн думает: До свиданья, лето, – но ничего не говорит.

Сью забрасывает лосьон в каюту. А у Ма прошлой ночью состоялся еще один крупный визит Манфреда, пока мы с тобой были заняты сплавом вперед на плоту памяти.

Ой-ой-ой. Мы ж думали, что Граф пообещал в гости больше не заходить.

Ага, ну, в общем. То был сон совершенно точно, не как в другие разы. Оказалось, Манфред и впрямь утонул – но не с «Поки». Он все это сам так устроил, чтобы люди подумали, будто он свинтил, как Пейсли, а сам между тем улизнул из страны спасти Гаса от Генерала Пиночета[174] точно так же, как спасал Мимс от Шаха Ирана.

Ой-ё-ё-ё-ёй. Ну и зуб же у меня на моего брата.

Без тени улыбки Сьюзен продолжает: Мало того, он его и спас. Легенда у него была до того хороша, что он проник не только в Чили, но и добрался до самого Пунта-Аренаса на Магеллановом проливе, что на самом дне этого сраного мира. Там, посреди Магелланова пролива, располагается тюремный остров – Доусон, и вот там-то и держали Мандангаса. Манфред туда как-то пробрался, и им с Гасом как-то удалось бежать, но сардинный сейнер из Порвенира, который должен был доставить их обратно в Пунта-Аренас, наткнулся на чилийский патрульный катер – то была ночь Десятого июля Тыщадевятьсот семьдесят девятого, здесь у нас лето, а у них там зима, – и, пытаясь стряхнуть с хвоста патрульный катер, они налетели на скалу, и сейнер затонул. Рыбак выплыл: его зовут Алехандро Гутманн, он чилиец немецкого происхождения, и на борту у него был один-единственный спасательный жилет. Его поймали, и теперь он уже навсегда в тюрьме острова Доусон. Патрульный катер назывался «Эсмеральда»[175]. Гас и Манфред погибли от переохлаждения, Гас – первый, потому что ослаб в тюрьме.

Господи, Сьюз. Ложимся на другой галс. На сей раз твоя мать пошла сикось-накось по-настоящему.

Сьюзен отвечает чуть ли не сердито: Все в порядке! Ненавижу рационализм! Фенн прикусывает язык. Ма говорит, у них все хорошо, продолжает Сью. В конце они были счастливы снова встретиться и быть вместе, а переохлаждение – это не больно.

Фенвик придерживает штурвал ягодицами и брасопит геную по правому борту перед новым галсом. А отчего же Граф рассказал ей всю эту историю только сейчас?

Сью отыскивает наши темные очки. Люди не всегда всё выкладывают с порога.

Ну, это верно.

Иногда им приходится ждать, пока не подготовятся – или пока не подготовится собеседник.

Ладно.

Рассуждать они могут неверно, только рассуждать им больше не о чем. В общем, у Ма сомнения насчет Думитру, не оказался ли у нее на руках еще один недотепа, вроде Мим, Иствуда и Си. Помнишь тот базар про Кеннеди-ЦРУ-ФБР, который он завел за ужином, когда она его оборвала. Манфред ей велел не беспокоиться: и Леонард Бёрнстайн[176], и множество других разумных людей согласны с Думитру, подозревая в убийстве Кеннеди след ЦРУ-мафии-антикастровских-сил, и на Думитру, вероятно, действительно нажимали люди из Управления или Бюро, как он утверждает, но теперь никакая особенная опасность ему не грозит, и ей следует ему об этом так и сообщить, чтоб он уже прекратил волноваться. К тому же это по-настоящему последний раз, когда она получает от него весточку, но они с Мандангасом ее ждут, и настанет такой день, когда все они будут вместе, хотя покамест никакой спешки нет, они потерпят, пусть она сперва насладится своей жизнью с Думай-Трюком.

Сьюзен.

Я еще не закончила. Потом вышел Гас.

Вышел?

У Ма сон был – как такой телевизионный диспут. Вышел Гас и давай подначивать ее за эту ее лабуду со спермой-и-яйцеклетками. Что дети наши, дескать, на самом деле наши внуки? Все звал ее Бабулей, а Бабулю – Пра-Пра-Бабулей.

Узнаю Гаса.

Глубинный смысл всего этого сна был вот в чем: что с учетом того, куда катится мир, есть масса преимуществ в том, чтобы не заводить себе никаких подобных внуков. Они ссылались, к примеру, на распространение ядерных вооружений, на то, как Израиль поставляет для них всякое Южной Африке и Тайваню, всем этим отщепенцам; а еще Франция – Ираку и я забыла кто – Пакистану эт сетера. Обезлесение и опустынивание планеты. Почти у всех ухудшение уровня жизни. Всеобщее сокрытие сброса токсических отходов. Проблема кислотных дождей.

Это тяп-ляп довод, Сьюз.

Лучше так, чем ни тяп, ни ляп.

Его Гас или Граф выдвигал? Мне за них стыдно. Или таково мнение Кармен Б. Секлер?

Ма сказала, они все были единого мнения. Сьюзен поднимает на него взгляд. Послание адресовалось, конечно, нам с тобой: довольствоваться твоей спермой и моими яйцеклетками и не париться за то, что у нас нет внуков.

Э-э.

Также тебе интересно было б знать, что выборы в ноябре выиграет Роналд Рейган – и увеличит военный бюджет, а социальные программы сократит, создаст нейтронную бомбу и ракету «Эм-экс» и целую кучу кораблей для военного флота, и будет поддерживать правых в Эль-Сальвадоре, Южной Корее и повсюду в других местах, и посадит на цепь правительство, чтоб не кидалось на нефтяные компании и загрязнителей воздуха и воды. Такие вот новости.

Спасибо. Фенвик хочет сказать, что он не в силах и помыслить о том, чтобы обихаживать свою сперму или яйцеклетки Сьюзен: учить их, как управляться с яхтой и пинать мячик, любить свободу и справедливость – и хорошее бордо. Он сдерживается, зная, что не в силах и Сьюзен. Один левый галс выносит нас из бухты Силлери в Маготи, где уже появляются и другие паруса, наперегонки с наступившим днем. Следующий правый галс подносит нас к устью реки. На мягком ветерке «Поки» стоит с легким креном в семь градусов и идет без нашего управления, будто по рельсам: ровно, величаво, с отклонением от вертикали, словно Пизанская звонница. Фенн в рубке делает упражнения на растяжку: от дней, проведенных нами на суше, он себя чувствует перекормленным и неповоротливым. Сон Кармен, несомненно, прав насчет общего спада. Сам Фенвик не ожидает прожить так же долго, как Шеф, – или в последние свои годы так же хорошо. Шеф Херман Тёрнер родился вместе с веком; Фенн рассчитывает с веком умереть, если доживет. Шеф вытянулся и стал выше своего отца-иммигранта; Фенвик и Манфред выросли выше Шефа; а вот Оррин того же роста, что и Фенн, и Гас был ниже Манфреда. Крутит шеей, поворачивается в талии, нагибается, чтобы достать пальцы ног, разминает плечи и руки. Свернули за угол, ощущает мрачный Фенн: быть может, не только экономически, но и психологически – и вероятностно. Двадцать приседаний, чтоб потуже натянуть поводья против запоров; дюжина отжиманий от козырька каюты; после этого он возвращается к штурвалу.

На уме у него то, что ни одно из этих соображений – не достаточная причина для того, чтобы не воспроизводиться, хотя все их можно привлечь в утешение за то, чтобы таким не заниматься; однако мнение это он оставляет при себе. Штука в том, что нелепая причуда Кармен насчет детей-внуков оплодотворила ему воображение. Мы скользим себе, думая каждый свое, и в мыслях Фенна – те прекрасные цейтраферные фильмы о том, как встречаются сперматозоиды и яйцеклетки. Он находит нечто отталкивающе и вместе с тем притягательно мужское в этих ордах целеустремленных пловцов – большинство сражается с течением – рьяно? бездумно? – как в марафонском заплыве, некоторые барахтаются не в ту сторону или же вообще туда, откуда приплыли, как будто не получили общего оповещения или получить-то получили, но предпочли не подчиняться его слепому веленью. Еще он видит и нечто далекое от поведения вызывающей зависть самки – нечто женское, чуть ли не царственное – в том, как яйцеклетка невозмутимо выплывает навстречу своим ухажерам, когда половина пути ими уже преодолена. Фенну хочется проверить на Сьюзен свое предположение, серьезное ровно наполовину (а наполовину тяп-ляп эт сетера), что среди разнообразных изоморфизмов цикла мифически-героических приключений есть и карьера редкого удачливого сперматозоида: от непорочного рождения вплоть до ухода за черту; его темное морское плавание; потеря товарищей (а в итоге – и его собственного самоопределения и хвостика); его избрание – в глубочайших покоях священного предела – для необычайного, трансцендентного единенья; его – скорее отныне их – последующая череда преобразований, когда онтогенез подводит итог филогенезу в гестационном бегстве; его обратный переход рубежа и перерождение на свет – уже столь преобразованного этим приключеньем, что он остается неузнанным, пока какая-нибудь Кармен Б. Секлер не прозрит сквозь личину его истинную сущность. История всей нашей жизни.

Он – со временем – поговорит с нею об этом, и смышленая Сьюзен, веселясь, укажет ему еще на одну полезную параллель в сем плодородном ирландском десерте. Однако не может же он сейчас заговаривать о нашей истории, пока она не рассказала ему свою. Он стаскивает футболку «Я ТУТ РОДОМ» и на теплеющем ветру мажет лосьоном себе спину и грудь, пока Сьюзен за ним наблюдает, непроницаемо.

Ладно: теперь идем галсом к мысу Горный. Поддерживать разговор в такую рань непросто. Еще недолго Фенвик пробует молчание, потом замечает – а-пропо чего? – что, раз мы оба близнецы (хоть и дизиготные), это нам должно предоставить некоторое авторское преимущество над, напр., Дюма-отцом «Железной маски», Р. Л. Стивенсоном «Д-ра Губелла и г-на Тайна»[177], а также Марком Твеном, Владимиром Набоковым и прочими им подобными любителями близнецов, двойников и доппельгенгеров как образов разъятого или нарциссического «я»; даже шизофрении, коя, по утвержденью некоторых неофрейдистов, лежит близ темного сердца самого сочинительства. Вот как? Мы, буквальные близнецы, объявляет он, можем с полным правом отплатить им той же монетой и применить шизофрению как образ наших множественных «я», нарциссизм – как образ нашей любви к «другому»; ибо уж мы-то знаем досконально истину о чудесной придури Аристофана[178]: что каждый из нас, дескать, есть падшая доля некогда слитного целого. Но, отнюдь не обреченные вечно и тщетно искать свою пропавшую половинку, того же либо противоположного пола, мы знаем половинку эту в высшей степени хорошо, возможно – лучше, чем кто-либо кого-либо обычно знает; а из-за нашей привычки к целостности мы должны сделаться идеальными партнерами, особенно для другого близнеца, совместимыми, как правая рука и левая, – даже если, а может быть, даже и в особенности поэтому, если наша первоначальная половина где-то по пути отпадает.

И так вот мужчина причудливо травит байку и дальше, покуда мы оставляем мыс Горный на траверзе и травим все шкоты. Ему доставляет удовольствие, с учетом данных обстоятельств, направляться не против течения и не по течению, не против ветра и не по ветру, а уклончиво двигаться поперек и бриза, и прилива. Ввиду того что курс наш после мыса Любви – вниз в Честер, через пролив острова Кент и вдоль по бухтам Разведочная и Восточная – будет лежать на юг, строго против ветра, этот отрезок запросто может оказаться нашим последним участком под парусом в этот день, а то и вообще последним на некоторое время. Фенн возвращается в рубку устроиться к славному выбегу до Восточного побережья.

И обнаруживает, что его дорогуша у штурвала вся в слезах! Сердце у Фенна неимоверно всколыхивается; раскрывается, как замок или цветок, когда он разворачивает и прижимает ее к себе.

Сьюзен воет ему в шерсть на груди: То были близнецы! То были Дрю и Лекси! Я не аборт сделала, Фенн. Я сделала два аборта!

У Фенвика пропадает голос. С лицом ужасным от красного мокрого горя Сьюзен объясняет: Тот двойной чвак вакуумного аспиратора, как будто пес Тибор заглотил двух мышат-младенцев! Вот она уже полностью травит через левый планширь, а Фенн придерживает ее за бедра, после чего, опустошив себе чрево и лоно, она извергает из себя всю историю. Ламинария. Джефф Гринберг. Мириам, «Лёманн», Кармен Б. Секлер. Моррис Стайнфелд. Вопрос, почему она хотя бы не признала нашу беременность сразу, беспрецедентный сбой откровенности меж нами: дело тут не просто в нашей нерешительности, а…

В твоем сердце! восклицает она несчастно. Я ненавидела все это притворство с «мидолами» и «тампаксами», но не могла принять того, что мы забеременели до того, как решили так или иначе! Или что мы решили ничего не решать, или решили, что нет, но не могли этого признать. Я не хотела рожать того ребенка, сколько б ни хотела его больше чего угодно! Я не хотела делать аборт, пока домой не доберемся, и не хотела до этого времени ходить беременной. Я не хотела разговаривать об этом или об аборте этого, чтоб нас обоих пощадить. Особенно тебя: такая мощная эмоциональная выжималка посреди Атлантики. Я боялась за твое сердце!

Фенвик сжимает ее и говорит: Наверное, я знал, Сьюз. Я довольно много чего понимал. Он делает вдох поглубже. По правде сказать, появилось кое-какое новое оправдание.

В ужасе от того, что́ она теперь слышит в его голосе, Сью высвобождается. Теперь его черед: эпизод в автобусе в ту среду ан рут из О. К. на остров Соломона. Он бы ей о нем тем же вечером рассказал, но она и без того вымоталась от возни с Мириам и мальчиками на борту, вот он и отложил свой рассказ и откладывал его и дальше ровно так же, как мы откладывали признание нашей беременности и – с Черной Пятницы – ее прерывания.

Безумноокая Сьюзен выслушивает его. «Поки» скользит на восток, мимо Балтиморского маяка. Смятенье, напряженье, возбужденье, подтверждает Фенвик, несомненно, могут спровоцировать: он беседовал с Дугом Тейлором и услышал о подкате к Кармен, а то и к Оррину; а также о том, что Компания теперь якобы умеет останавливать сердце. Однако не следует забывать, что наш шторм в море никаких скверных последствий не возымел, а сердце Фенна тогда мариновалось в адреналине не один час; или что вид Мэрилин Марш в машине Маркуса Хенри – уж точно как концом бимса по башке – ничего в сердечном смысле не спровоцировал. Фенвик предполагает, что его состояние – как дешевый пистолет, дающий осечку в девяти случаях из десяти, как бы сильно ни жал на спуск…

Сьюзен восклицает: А затем выстрелит сам в ящике тумбочки у кровати, когда мы крепко спим!

Что ж. Я не потерплю, чтоб мы из-за меня на цыпочках ходили. Не потерплю, чтоб жили мы под покровом тайны.

Потерплю-шмотерплю! визжит Сью. Затем успокаивается. Я хочу детей, рыдает она уже тихонько, а у меня их не будет. Не верю я в эту чепуху Ма: нет у нас другой жизни, а эта истекает так быстро! Кому какое, к черту, дело до БДШ в АЛВ?[179] Или до всех тех направо, налево и назад в твоем сне – кому не насрать на то, куда мы поедем? Я хочу нормального дома с детьми, собаками и петуниями.

Фенвик вынужден ей напомнить: Ты терпеть не можешь собак.

Сью вытирает глаза тылом ладони. Ага, ладно, тогда без собаки. А также кому не насрать на Эдгара По и его чокнутую историю?

Серьезно изучающим американскую литературу?

Так и пусть их. Дом! Дети! Петунии!

А что насчет нашей истории, Сьюз?

Что насчет нее?

Я намерен ее написать; вот что насчет нее. Шутки в сторону, мы собираемся ее написать.

Сьюзен отводит взгляд. Вот и молодцы мы. Фенвик впитывает отлуп. Я тебя не принижаю, серьезно говорит Сью. Ты напишешь нечто прекрасное, и тебе этого хватит, потому что в своей другой жизни у тебя все это другое было.

Стоя у штурвала, Фенн чопорно отвечает: Ну ее, мою другую жизнь. Моей жизни семь с половиной лет. Все остальное было Д. С.: До Сьюзен.

Дребедень Стопудовая. Сью говорит, что ее сейчас опять стошнит, но выходить из нее больше нечему. Фенн обиделся; на сей раз он дает ей устаканиться самостоятельно. Вот она спускается в каюту сполоснуть рот и приготовить два чая со льдом. Выносит их наверх и целует Фенвика в бороду, плечо, лопатки, копчик.

Вокруг уже полно яхт. Он берет у нее стакан. Если была жизнь До Сьюзен, то будет и После Фенна.

Вернувшись на заклеенную в море подушку – на всякий случай, по левому борту, – Сьюзен ровно высказывается, что мир, как правило, устроен не так: в точности так же, как мужчины и женщины, начинающие свою половую жизнь поздно, скорее заканчивают ее рано – и наоборот, несправедливая Природа, как она может себе представить, скорее увеличивает вероятность третьей жизни для людей, уже проживших две, нежели вероятность второй для тех, у кого была лишь одна. Предвидя возражение, она прибавляет: Те другие мои связи не были жизнями. Отсосать Джеффу Гринбергу – это жизнь? Завалить Симора Бёрмена в его убогом «плимуте» – жизнь? Моя жизнь начинается с тебя и закончится с тобой; кроме тебя, мне больше ничего не надо.

Спасибо.

Но у меня это жуткое предчувствие, что первой-то умру как раз я. Господи, сны эти! Тот кошмарный чвак…

Фенвик видит, что его подруга не шутит да и не особенно себя жалеет. Ждет, страшась.

Из нее в минувшую пятницу высосали что-то еще, не только Лекси и Дрю, говорит Сьюзен. Она не имеет в виду, что буквально намерена умереть молодой; но станет каким-то инвалидом: умственным, эмоциональным, чем-то. Я тону, милый.

Сюзеле! Да ты крепка, как лошадь. Менс сана, корпоре сано, изумительный пупок…

Я тону; я это чувствую. И не хочу, чтоб ты свою жизнь тратил на уход за калекой.

Сьюзен, Сьюзен…

Дай мне слово, что убьешь меня, если это случится.

Чушь какая.

Но Сью неистовствует. Я знаю, ты не станешь! Ты дашь мне гнить, как овощу в каком-нибудь мерзком ларе, и тебе будет ужасно, но ты это преодолеешь, а год спустя у тебя заведется кто-нибудь еще. Мужчине это так просто! Один, блядь, год! Я это ясно вижу! Могу даже представить, как у тебя, в твоем-то возрасте, рождается еще ребенок, если женщина подходящая. Она тебя заставит захотеть. Ох батюшки-батюшки!

Фенн вздыхает: Ненавижу этот диалог.

Я тоже!

Ты явно с катушек слетела.

Точняк, к черту!

Он предлагает нам заключить сделку: Ты не будешь Дидоной, я не буду Энеем. Сьюзен взвешенно отвечает: Я и есть Дидона, Фенн: на эту сцену у меня уходит больше времени, но я ее доиграю. К замыслу она проникается: Ох батюшки, вот оно, так и вижу! Ладно там По; мы в Вергилии! Ты со мной между жизнями, как Эней в Карфагене, да только застрял тут на семь лет, а не на одну зиму.

Фенвик дал женщине выговориться. Теперь с достоинством произносит: Ненавижу весь этот разговор – и я его прекращаю.

Сью делает глоток чаю. Ага, прекращай. Руби якорные цепи. Вперед, на Рим. Ищи свою Лавинию.

Христа ради, Сьюзен, возьми штурвал. Я обед приготовлю.

Еще только пол-одиннадцатого.

Тебя, может, и тошнит, а я проголодался.

Сьюзен расплывается в улыбке безумицы. Вот оно, прямо перед носом! Ох батюшки-батюшки! Стакан свой она ставит в держатель, целует Фенна в лоб. Фенн не поддается. И хотя Сьюзен нравится готовить еду – в этом одно из главнейших ее наслаждений, – а ему нет, не особо, сейчас Фенвик ей этого не позволит. Она думает, без озлобленности: Он меня наказывает за то, что сказала ему правду о нас. Что же касается Фенна, то он ее тираду счел попросту шокирующей. Он и впрямь, наверное, немного винит ее за то, что сам себе делает сэндвич с «Еврейской национальной полностью говяжьей салями», мюнстером и горчицей, да еще и майонезом на ржаном хлебе: Мне тоже сделай, кричит вниз его жена, и он делает, с удовольствием, – но у него такое чувство, что мелкий этот упрек она заслуживает. Вытирая нож, ловит себя на том, что будущего боится больше, чем может припомнить со своей ссоры с Мэрилин Марш возле Тахо в Ронде сто лет назад.

Все выжатые, мы жуем и глотаем в благословенной тишине. Ну и денек! Чесапик – акварель Дюфи, яркая от парусов. Посреди Залива там не какое-нибудь существо, а виндсёрфер; это новый писк моды. Вон там бона-фиде шхуна с прямым парусом. Вот знаменитая высокотехничная океанская гоночная яхта из Аннаполиса: зализанная громадина за полмиллиона долларов, принадлежащая человеку, сколотившему состояние на строительстве торговых центров; вышла поманеврировать со спинакером всем своим экипажем в двенадцать человек в одинаковых футболках. Александр Солженицын презрительно бы фыркнул; Д. Х. Лоренс тоже, хоть и по иной причине. Фенн качает головой, но все равно любуется этой посудиной и улыбается, вспоминая анекдот про Льва Толстого: после публикации «Войны и мира» он проснулся от кошмара, крича не «Рейнолдз! Рейнолдз!», а «Регата! Регата!» – единственное, чего не было у него в романе. Нам следует удостовериться, чтобы в нашей истории была хотя бы гоночная яхта, если не парусная гонка, не война, не мир.

Утро быстро вянет; прекрасная полуденная жара; ветра ровно столько, чтобы вентилировать день и поддерживать в нас ход на трех с небольшим узлах к маяку мыса Любви в пяти милях впереди. Если б не возможность тех дождей в конце дня, спешить было б некуда; накат прилива снесет нас немного по Заливу, но так мало, что не имеет значения; не успеет начаться, как мы уже достигнем укрытия. С учетом необычайного настроения Сьюзен едва ли можно с нетерпением вновь стремиться «домой»; не в духе она поднимать дух Вирджи и Шефу. Фенн раздумывает, не привстать ли нам на ночевку где-нибудь ан рут (ручей Куинзтаун на Честере не слишком в стороне от нашего курса); расслабиться на якоре, как в менее напряженные времена года, а до острова Уай добежать завтра поутру. Что лишний день?

Жуем, прихлебываем, глотаем. Фенвик обнаруживает, что вдобавок – и, несомненно, отчего-то взамен, но это ему и удивительно – с каждым новым мигом ему все больше нравится идти под парусом. Сервантес, решает он, был прав: дорога лучше привала. Насколько больше нас все-таки удовлетворяло, когда целью плаванья было само плавание, а не порт. Жизнь есть странствие, и могила – цель его, а все удовольствие – в том, чтоб до нее добраться.

И у Сью, хоть она до сих пор еще и вымотана, нервы потихоньку отпускает. Она стаскивает с себя джинсовую рубашку; лосьонит себе груди: добрый знак. Ей теперь так же, как и Фенну, за вычетом того, что́ у нее на уме: если, как и написано, ключ к кладу может запросто оказаться самим кладом, вопрос у нее такой: Клад ли действительно ее ключ? Быть здоровой, в меру обеспеченной, влюбленной и добросовестно любимой, компетентной в благоприятной, достойной профессии и плыть со своим дружочком по милостивому Чесапику прекрасным июньским днем – девяти десятым всего смертного мира так никогда не везет! Различие наше в том, что пока сомненья и опасенья Фенвика, не исключая и неуверенности в себе, плывут по взбаламучиваемой, однако преимущественно безмятежной природе, по морю не самоудовлетворенности или даже самоуверенности, но, по сути, самопринятия, у Сьюзен мир с самой собой все больше сводится к интерлюдиям, хрупким перемириям, восхитительным, однако эфемерным затишьям в преимущественно беспокойных водах. Случаются редкие часы, когда можно безопасно виндсёрфить вокруг мыса Горн[180]; даже проплыть вокруг него[181]; вместе с тем наш мирный Чесапик крушили случайные торнадо, ломавшие до-революционные дубы как дранку и уничтожавшие крупные корабли на самых защищенных стоянках. В общем и целом же, однако, твоя Депрессия есть твоя Депрессия, а твои Ревущие Сороковые ревут. Если Сью не может иметь детей, никакая научная работа по Пиму ее не утешит. Если она не может быть художником, скажем, того сорта, чья работа оправдывает ее жизнь, преданным своему делу врачом, страстным провидцем, – а маловероятно, что в свои тридцать пять она преобразуется во что-либо подобное… Она угрюмо созерцает груди, которые, как ей известно, в радость Фенну.

Скользят своим чередом склянки и кромочные знаки. По мере того как мы приближаемся к мысу Любви, легкий бриз стихает; Фенн вместе со сколькими же сотнями других рулевых между Каналом и Мысами[182] начинает задаваться вопросом, идти ли и дальше под парусами при кажущемся отсутствии ветра, даже постоять в штиле часок, надеясь на новый ветер, или же плюнуть на все и запустить двигатель. Переход наш завершен меньше чем наполовину: до «Фермы Ки» еще шестнадцать морских миль впереди и насквозь, и вниз, и вверх и вокруг[183]. Дрейфуем мимо мыса Любви с его маяком на балочном каркасе. День уже становится потным; как только сворачиваем на юг в Честер, тот ветерок, что нам остается, слишком незначителен и противен, чтоб вообще шевелиться и менять галсы, особенно против прилива. Похоже, настало время дизеля-с-тентом.

Но даже при этом Фенн спускается вновь свериться с прогнозом и зайти в гальюн, прежде чем мы задерем лапки. Сдувшийся бриз, полагает он, даже уместен: как еще поймать день тому, кто боится вечера? НАОА увеличила вероятность изменения погоды под конец дня и вечером от возможной до вероятной, а ливневые дожди повысила до штормовых. Время близится к 1400; на движке идти до о. Уай почти три часа, если даже нас не сильно задержит у моста через пролив Кент, который открывается лишь раз в час. В Частях I и II мы видели, с какой внезапностью и силой могут налетать в этих широтах летние шторма. С парусами всё; отныне переключаемся на двигатель без промедленья, следим за грозовым фронтом к западу и то и дело проверяем прогноз на предмет штормовых предупреждений. Фенн прокачивает гальюн, откладывает свои бермуды, подтягивает плавки, цокает языком на ожог, оставшийся от сигареты Мириам на комингсе, делает шаг выключить радио и подняться сменить задумчивую Сьюзен у штурвала.

Фенвик! кричит она в тот же миг сверху, в голосе у нее курсив. В воде что-то плавает!

Он спешит наверх. Широкий Честер теперь тих, как блюдо, скользко спокоен. В сотне футов видно то, что обычно затмевается даже малейшей рябью на поверхности: крохотные кильватеры плывущих крабов, плеск гольяна, удирающего от луфаря. «Поки» нацелен курсом на зюйд-зюйд-ост, но мертво стоит в воде, вся паруса обвисли, как и у прочих яхт в поле зрения, ни одна из них не поблизости. Сьюзен показывает слева на крамболе: Что-то большое и мертвое, говорит она и, помолчав: Утопленник?

В четырех-пяти корпусах, почти не выступая из воды, плавает что-то крапчатое, буро-черное, гладкое и крупное: кочка раздувшегося мяса. Если, как мы верим (отставив в сторону последний сон Кармен Б. Секлер), Манфред Х. Тёрнер около четырнадцати месяцев назад исчез именно в биосистеме этого эстуария, то плоть его давно совершила оборот по всей цепочке и теперь может входить в состав любого чесапикского краба или рыбы, которых мы едим; кости его ныне растащило теченьями и более-менее впитало в беспокойные ил и песок. Однако первая мысль Фенна окажется и мыслью Сью: наше судно описало еще одну разновидность круга. Вон там видны спина и плечи утонувшего человека; мужчины; Манфреда.

Тот же нервный трепет, что питает напряженьем это предположение, испаряет его и рассеивает. Нелепица: никакого Манфреда нет там, никакого мужчины, вообще никакого человеческого тела. Значит, что – самая большая дохлая рыба из всех, какие нам попадались? Ибо если кочка эта – всего лишь свернувшийся ее бок, чем она и должна оказаться в отсутствие плавника или иных признаков, то целиком эта штуковина должна весить сотни фунтов и быть толще любой бочки или акулы, какие попадались нам в сих непуганых водах. Чешуи на ней нет…

Вот Фенн притащил пару 7×50 и может отказаться от гипотезы, что это гигантский морской барабанщик, карп, полосатый лаврак. Среди возможностей без чешуи: оно слишком толстое для акулы или морской свиньи, слишком мясистое для морской черепахи, нефтяной бочки, шины от трактора; слишком твердое на вид и темное для гигантской ушастой медузы; слишком кожистое для ларги. Что же еще содержится в Заливе? О китах, моржах, дюгонях, гигантских кальмарах или ламантинах тут мы не слыхали (а эта штуковина размерами и цветом как раз с морскую корову). Некогда водились здесь осетры, некоторые – крупные, но их в этих краях давно уж повыловили до почти полного исчезновения. Сьюзен с надеждой восклицает: Бычерылый скат! Какого цвета бычерылый скат?

Мы решаем глянуть поближе, а затем проверить бычерылого ската по нашему указателю обитателей. Фенвик передает бинокль Сьюзен и раскочегаривает дизель со словами: Снова-здорово, утопла корова. При первом фырчке «Поки» Сьюзен восклицает: Оно шевелится! – и ей-богу, так оно и есть.

СКВОЗЬ НАШУ ИСТОРИЮ ПРОПЛЫВАЕТ

ЛЕГЕНДАРНОЕ ЧУДИЩЕ МОРСКОЕ

Кочка перекатывается; рядом с нею появляется вторая – нет, это продолжение той же громоздкой туши всплывает на поверхность чуть дальше, словно маленькая бурая подлодка, стряхнувши с себя оцепенение от звука нашего двигателя, пока мы продвигаемся ближе. Фенн быстро переключается на нейтраль, чтобы не испугать или, по правде говоря, не спровоцировать чем-бы-оно-там-ни-было. Киты таранили суда и покрупнее нашего, – но такие тревоги для открытого моря, а не для эстуариев.

То, что мы теперь видим, вероятно, футов десяти длиной и двух шириной, на фут с чем-то выступает из воды, спинного хребта, плавника или иного отростка не наблюдается; явно, что по носу и корме под водой его еще больше. От нас до него два корпуса, и мы скользим ближе. Фенн жалеет, что не выключить двигатель, но, чтобы судно слушалось руля, ему потребен наименьший ход: он сворачивает в сторону, не снимая одной руки с переключения дросселя. Сью надлежаще ахает, когда вода теперь вскипает позади и по бокам существа: это дрыгаются плавники, хвост или ласты; оно толкается в нас-правлении. По коже у нас бегут мурашки. Из Джеймза Миченера мы выплыли в Жюля Верна?

Фенвик дает передний ход и резко перекидывает штурвал на правый борт, чтоб развернуть нас носом, – в надежде, что удар мы поймаем крепкой баксовой штукой, а не в мидель, где корпус уязвимей всего. Порыв благоразумен; маневр тщетен: мы чересчур тяжелы и недостаточно продвинулись, чтобы успеть развернуться. Но наша морская штуковина тоже, как мы теперь видим, просто тронулась с места – быть может, отпугнуть нас или посмотреть на нас поближе. В двадцати футах от нас по траверзу она перевертывается и сворачивает, словно тоже знает ППСС[184]. Сьюзен делает шаг назад. Вот мы замечаем, кажется, ласт, подвернутый под бок, и ярд или больше толстой шеи, конусом сходящейся к безусой голове, словно у чудовищного тритона. Ни нос, ни клюв, ни рыло нам не видны. Были там ноздри? Жабры? Клыки? Зубы? Мы не помним: но бивней нет точно. Там рот хотя бы наблюдался? Сьюзен считает, что да: жесткий, с рыбьими губами. Фенвик его не разглядел. Хвост? Явно его так и не увидел никто из нас; но толчок вперед был гладок и могуч.

Видим же мы, и остается жить у нас в памяти это надолго, круглый, яркий, черный и совершенно невыразительный глаз размером с, ох, ну четвертачок, нет, пусть будет полдоллара: осматривает нас, замеряет, не мигая, словно объектив камеры космического корабля, пока сама эта штука завершает свой поворот на девяносто градусов. Вот она снова погружает голову и шею под воду – те и до половины раньше не высовывались – и неуклонно, однако не спеша плывет к норду, словно гигантский головастик, к маяку мыса Любви и открытому Заливу.

Фенн прибавляет газ пуститься в погоню! Сью скатывается вниз по трапу за фотоаппаратом! В спешке отдавая ему бинокль, она цепляет его ремешком себе за узел головной повязки; платок в огурцах стаскивается и ремешком этим швыряется в воздух. Фенн, держа бинокль правой рукой, отпускает штурвал, чтобы левой схватить его, но преуспевает лишь в том, что отбивает платок в сторону. Тот ударяется в спасательный конец и падает за комингс рубки, наполовину на планширь, наполовину за борт. Узел оказывается за фальшбортом, и весь платок соскальзывает в воду, не успевает Фенн отложить бинокль и поймать его. Адьос, бандана.

Направляясь к трапу вниз, Сьюзен совсем не видит этого трехсекундного происшествия. Когда же она снова выбирается наверх с «Никоном», «Поки» идет своим курсом как ни в чем не бывало и на семи узлах быстро нагоняет Чесси – кто, пусть даже никакие имена и не назывались, как мы оба теперь уже понимаем, наша зверюга и есть. Сьюзен щелчком раскрывает чехол, вслепую быстро делает один кадр, чтобы убедиться, что хоть что-то мы поймали, сознает, что с объектива не снята крышка, шипит: Черт, сжав, стаскивает ее, крутит дальность на Бесконечность, на сей раз миг тратит на то, чтобы кадрировать, жмет на спусковую кнопку затвора, соображает, что она не нажимается, потому что она не передвинула сраную пленку, подает ее, снова наводит, снова снимает и делает свой вклад в анналы морской биологии сносно отчетливой 35-мм цветной экспозицией воронки в крапинах пены на глади Чесапикского залива, куда только что погрузилось наше чудовище.

Поймала?

Кажется, да. Но немного. Оно как раз ныряло. Это Чесси?

Кто ж еще. Мы бросаемся через ширящийся водоворот, ждем следующего. Фенн отпускает дроссель; холостой ход на нейтрали. Ничего. Мы скользим дальше, теряя ход. Вблизи ни одного другого судна, с которого могли б видеть то, что видели мы: Христом-богом-честно легендарное морское чудище!

Это оно вон там? Он показывает слева по борту, в сторону самого мыса Любви, и разворачивается в ту сторону.

Возможно. Сьюзен проверяет в бинокль. Нет. Чей-то кильватерный след, думаю[185]. Несколько минут, пока тщетно вьем там петли, мы возбужденно сравниваем впечатления. Рыба? Млекопитающее? Рептилия? Если военный флот дрессировал дельфинов в штате, предполагает Сьюзен, чего б Маркусу Хенри не завербовать морских чудищ, чтобы приглядывали за бывшими сотрудниками Компании в плавании?[186] Фенн жалеет, что эта штука не вынырнула опять, – и не только ради чистого возбуждения: он обостренно чувствует, что за этим повествовательным отступлением, этим онтологическим взбрыком нашей истории – сказочное морское чудище в нашем реальном Чесапике! – скрывается нечто жесткое и болезненное. Твоя косынка за борт улетела, пока суд да дело, говорит он, где-то вон там. Море так тихо, что мы ее можем и увидеть. Залезть повыше посмотреть?

Сью отвечает: Нет, пускай Чесси достанется. Мы ее нашли, когда сюда входили; раз теперь уходим, полагается ее потерять. Залив дал – Залив и взял.

Фенн пожимает плечами и недоумевает: Кто это уходит из Залива, если не считать того, что это временно, чтобы войти в одну из сорока его рек? Вот он ставит все паруса и натягивает тент над рубкой, а ум его занят меж тем тремя вопросами: огорчительным отчетом Сьюзен о том, как у нее прошла пятница, и ее острым по сему поводу огорчением, под коим, ощущает он, готово всплыть на поверхность нечто еще огорчительней; той поразительной штуковиной, коя только что проплыла через нашу историю, более пригодной для начала ее, нежели для… ну – его пробирает дрожь – где мы сейчас в ней? И это Вопрос Три: Что еще окончит окончание нашего творческого отпуска?

Сью правит, мы идем на зюйд-ост в Честер, который, в четырех-пяти милях в глубине, резко разворачивается по левому борту вокруг острова Восточный Перешеек, где заповедник, затем бежим на норд к ручью Лэнгфорд и Какауэю, потом на норд-ост к Честертауну. По правому борту у нас, когда мы начинаем этот первый разворот, – пролив острова Кент, наш путь напрямки на зюйд; как только мы в него свернем минут через сорок пять, отлив станет в нашу пользу всю дорогу до острова Уай.

Если туда лежит наш путь. У Фенвика все еще в уме, он просто пока не собрался его упомянуть вслух, вариант задержаться на ночевку в тихом ручье Куинзтаун, тут рядом в Честере, недалеко от пролива Кент, – искупаться, собраться с мыслями, и пусть обещанный шквал сдует, а потом уже двигаться домой. Ему хочется, чтобы в этом ему суфлировал грозовой фронт или штормовое предупреждение по радио; масса кучевых облаков исправно собирается к западу, но покамест ничем не угрожает, и прогноз еще не менялся. Идем на движке дальше. Фенн берется за штурвал; Сью вяло опирается на подволок каюты, глядит за корму туда, где раньше была Чесси. Время от времени зажмуривается, встряхивает головой, как будто одолевает слезы. Сердце у Фенна все падает и падает.

В 1500 мы приближаемся к рубежу идти/не-идти: красно-черному бую посреди фарватера у верхних подходов к проливу острова Кент. От этого буя, который можно оставить по правому либо левому борту, три мили вверх по Честеру до уютной якорной стоянки в ручье Куинзтаун либо по крайней мере двенадцать вниз до «Фермы Ки». Фенн смотрит на часы, вращает безель, быстро грубо прикидывает в уме скорость/время/расстояние. Сьюзен вдруг произносит: Нам следует расстаться.

В груди у Фенна что-то обрывается. Что? Однако отчего-то его это не удивляет: вот оно и вынырнуло. Ты о чем это?

Она смотрит на него. Думаю, я так с тобой прощаюсь, милый. Не навсегда, это не обязательно. Не знаю.

Сьюз! Ты говоришь как чокнутая тетка.

Ага, я знаю. Нет, я не она. Она закрывает глаза, перебирает пальцами золотую цепочку. Эти наши сны.

Ненавижу сон!

Я тоже.

Фенн распаляется. Вся эта хрень с пятью снами – дрянь какая-то! Сплав назад, сплав вперед! Бессознательное – идиот!

Сьюзен рыдает. Я не хочу на остров Уай. Я не хочу в Суортмор. Я ничего не хочу.

Ты расстроена.

Теперь она орет: Конечно, расстроена! Вот как это называется: расстройство! Фенн обижается. Уже не так громко Сьюзен говорит: Я не могу принять жизнь. Не могу принять, что в ней нет ничего, кроме тебя и меня, а мы скоро состаримся, заболеем и умрем. Ну ее к черту.

В отчаянии Фенвик напоминает ей, что́ люди говорят о Том, Что Больше Них Самих. Э-э, Справедливость? Искусство? Вся эта хрень высшего общества.

Не для меня, говорит Сьюзен.

Преподавание. Поиск Истины.

Сью заявляет, что лучше б она умерла. К чему тянуть? Ради Близнецов, Двойников и Шизофрении в Американском Литературном Воображении, я вас умоляю! Компаративистика для первокурсников! Артур Гордон Пим! Заберите ее отсюда!

Фенн выдвигает вопрос: Как насчет нас? Разве мы не больше себя?

Если мы расстанемся, ровно отвечает Сью, какое-то время ты будешь несчастен…

Слабо сказано.

…а потом восстановишь дыхание. Я потерялась, милый.

Испуганный Фенвик желает знать, о чем, во имя всего на свете, она говорит: она здорова; она компетентна; хорошая генетика при ней; повышение и штатная должность. Сьюзен отвечает, что она знает, звучит это чокнуто, но с такой же абсолютной уверенностью знает она и то, что это правда: Для нее все кончено; все кончено для нас. Оказывается, она не скроена для этой жизни; ей не повезло; она не боец, как ее мать. Она не в силах стоять и смотреть на то, что произойдет, или наблюдать за тем, как Фенн наблюдает, как она идет ко дну. Нам нужно расстаться. Она отправится в Суортмор, домой к Ма, куда-то. Фенн – в Делавэр, или на о. Уай, или еще куда и напишет свою книгу.

Прекрати!

Так уж вышло, что я верю, мрачно говорит она, что ты в самом деле писатель.

Ох, великолепно.

Мы всерьез это помногу не обсуждали, но еще так вышло, что я профессиональный читатель, понимаешь, и читала все твои записные книжки и ранние рукописи. Ты не говоришь и не ведешь себя так, как люди себе представляют Художника с большой буквы «Х», но тут беда с представлениями людей, а не с тобой. Ты не бросок на людях. Не пыхаешь трубкой и не ведешь литературных бесед. Ты валяешь дурака – очень по-американски. Но штука в том, что ты после Мэрилин Марш перерос во что-то настоящее. Я, так уж вышло, верю, что с немалой вероятностью ты, перевалив за половину своей жизни, кинешься с места в карьер почти что ниоткуда и сильно удивишь собой литературу. Оглядываясь, критики будут видеть, что все, чем ты занимался полвека – что походило на фальстарты, ложные пути и страдания херней, – на самом деле было безупречной подготовкой к твоей особенной работе, которую никто и предвидеть не мог. Какой-нибудь к. ф. н. станет доказывать, что ММ была важна для одного этапа, я – необходима для другого, а после этого творческого отпуска настало время для твоей Лавинии.

Фенвик ждет, когда она договорит. Ты договорила?

Ага.

Ну так пошла-ка ты отсюда вместе со своей Лавинией! Я этому ка-фе-эну по башке настучу. Кармен Б. Секлер в курсе, до чего сбрендила, как в Девятнадцатом веке, ее другая дочь?

Сьюзен мрачно отвечает: Может, Ма – твоя Лавиния.

Фенн уже злится по-настоящему. Позвоним ей и спросим, Сьюз?

Нет. Она – та, кого мы пока не знаем. Но Дидоне пора сваливать с борта.

МЫ ДОСТИГЛИ ТОГО КРАСНО-ЧЕРНОГО БУЯ.

Фенвик понимает, что он чересчур ошеломлен, взволнован, раздражен, встревожен и обеспокоен, чтобы либо свернуть в пролив острова Кент, либо двигаться дальше к ручью Куинзтаун, о котором излиянье Сьюзен не дало ему ни малейшей возможности упомянуть. Он сбавляет газ. Река здесь две мили в ширину; мы медленно описываем круги посреди фарватера. Фенн почти так же изумлен оценкой Сьюзен его способностей – и откровением о том, что она исследовала, и не по его приглашению, и не вопреки его запрету, не только его записные книжки, но и разнообразные его былые литературные потуги! – как и ее невероятным предложением расстаться. Сейчас вот немыслимо либо двигаться к о. Уай, либо не двигаться! Мы не можем идти ни вперед, ни назад: вперед – куда? Назад – куда?

Поблизости нет других судов. Он сбрасывает газ до холостого хода, переключается на нейтраль, наконец вообще вырубает двигатель и позволяет «Поки» дрейфовать с отливом к проливу. Отставляет штурвал, садится рядом с женой на корточки, берет ее за плечи, целует и целует ее влажное лицо.

СЬЮЗЕН, СЬЮЗЕН, СЬЮЗЕН!

Ты способен на что-то прекрасное! Я хочу не мешать тебе! Я хочу себе не мешать! Она переводит дух. Я б еще вытерпела без детей, будь я сама по себе, но я не могу смириться с тем, что у нас их не будет. Это лишь звучит чокнуто, а на самом деле не так. Ты детей не хочешь, я детей не хочу, и я хочу детей больше чего угодно. Дом и друзей хочу! Чтоб мы были нормальными и делали вместе нормальное для нас обоих впервые, а это невозможно. Где я была, когда была тебе нужна? Почему мы не знали друг дружку с детского садика? Ох, Фенн, мне так жаль, что мы вообще влюбились!

Ни в большинстве неурядиц начала семейной жизни и конца развода, ни в ущелье Ронды или конспиративном доме на Чоптанке не было Фенну так взбаламученно, испуганно, разорванно. Давай, сердечко: надорвись! Реальность Сьюзен; ее жизни и его, отплывает своим курсом прочь; этой реки, этого красно-черного буя, серебристой чайки, что примостилась на его верхушке, его мига в истории Вселенной между Большим Бахом и Последним Шлепом. Безвоздушная середина дня: девяносто с лишним[187] и влажно, лето даже еще не началось. Круженье нашей роскошной, ужасной планеты, бомбы, усыпанной самоцветами. Ротация, революция – и чудовище!

Он вскакивает; даже не знает зачем. Подпрыгивает слишком торопливо, и у него кружится голова. Вот и оно, что ли? Хватается за гик, чтоб не упасть; вновь выпрямляется, стоя в рубке на сиденье по правому борту. Что он задумал? Не знает. Сьюзен тоже: она смотрит на него сквозь собственную кляксу – слез – и собственное сжатие сердечное. Из-за нее мужик слетел с катушек?

Тент цепляет его за широкополую панаму и сшибает ее к комингсу рубки. Он что, прыгнет за борт? Взберется на мачту и заорет? Он подскочил к планширю, к козырьку каюты. Сью встревоженно выпрямляется, но не встает. Фенн озирается как полоумный. Вот что-то привлекло его взгляд! Он перебрался на другой борт, к ней поближе; хватает отпорник с его держалок за поручнем козырька каюты. Сьюзен встала на колени; смотрит за корму. За нами Чесси поплыла?

Полуперегнувшись за борт, сквозь леера левого борта у миделя Фенн наносит багром удар по тому, чего не видно за надводным бортом. Сьюзен слышит, ох батюшки, это мелкий быстрый плюх, что ли? Ей скручивает внутрь кишки. Радостный Фенн восклицает.

И вот ее бронзово-серебряный Тритон, Нерей средних лет, бесхитростный Одиссей ухмыляется и плещет обратно к ней сквозь такелаж и ванты тента. На голове у него, заливая все лицо приливными водами, ручьями по волосам и бороде, вниз по груди и спине, – черный берет.

ПРОМОКШАЯ БОЙНА, ВСЯ В СЛИЗИ МОРСКОЙ!

Он прихлопывает ее одной рукой себе потуже на плешь и делает шаг в рубку к Сьюзен, наступив на свой другой головной убор; садится напротив Сьюзен, а пятка багра на комингсе смотрится как скипетр. В глаза ему струится вода реки Честер; Фенвик фыркает и гордо смахивает ее костяшками пальцев.

Сью не верит. Это же твоя новая! Ты ее только что уронил в воду и выудил! Фенн качает головой; говорить не получается. Старую свою ты нашел на острове Ки в тот же день, когда потерял, и прятал все это время! Фенн качает головой; весь сияет слезливой радостью. Значит, чья-то еще; какого-нибудь моряка выходного дня. О. Ки в миллионе миль по Заливу, а твой берет утонул, пока мы пытались его спасти!

Сидя и обтекая, словно какой-нибудь вынырнувший морской бог, Фенвик хрипло выжимает: Тащи снизу «Дом Периньон»[188].

Сьюзен раздумывает – неуместное чудо! – затем пожимает плечами и делает, как велено. Прижав холодное зеленое донышко бутылки к переду своих шортов, она крепко схватывает пробку, умело поворачивает бутылку, без чпока выпускает газ и разливает в два картонных стаканчика. Мы все еще вяло дрейфуем с отливом, уже мимо того красно-черного буя, к мелкой воде. Сью ставит бутылку в раковину на камбузе, заткнув резиновой пробкой, чтоб не пролилось; выносит наверх картонные стаканчики. Фенн запускает дизель. Когда он принимает у нее стаканчик, Сью, стоя перед ним, мгновенно срывает у него с головы осклизлый от моря кепарь и осматривает подкладку. На старом она сносилась; у этого совсем отгнила вместе с почти всею внутренней лентой. Фенвик, не вставая, притягивает ее к себе рукой с шампанским; другой же рукой он переключился на передний ход и прибавил газу; вот он перекладывает руль. Разок целует Сьюзен в живот, вжавшись лбом ей под груди, говорит: Положь на место.

Тебе на голову или в реку?

Счастливо поднимает он взгляд от ее пупка. Она возвращает бойну ему на голову. Мы набрали ход и развернулись, вновь направляемся к прежнему Красно-Черному. Сью садится со стаканчиком в руке; ждет; наблюдает.

За Аристотеля о Совпадении, предлагает Фенн. Что он понимает?

Мы пьем, Фенн – более чистосердечно, чем Сьюзен, – за недопустимое совпадение, невозможную вероятность. Угрюмая Сьюзен гадает: Чесси не нужны были разом и берет, и косынка. Так куда мы движемся?

Может, в Португалию. Допивай.

Повернули мы не к Лиссабону, а на норд-ост, вверх по реке, против отлива, который теперь с напором проносится мимо буев, таща их в море. Те тучи на западе громоздятся и угрожают. Фенвик открывает дроссель и прибавляет ход до крейсерской скорости. Последние полчаса нас изрядно укатали.

К чему на сей раз?

К промежности «У», отвечает Фенн. К ступице колеса. Туда, где встречаются три дороги.

Сью колеблется. Он не отрывает взгляда от ее глаз; стаканчик свой не отнимает от губ.

КАКАУЭЙ!

За старый добрый Какауэй выпью, говорит она и выпивает, глоток какой надо. Несмотря на все свое уныние, она смущена и взбудоражена; он теперь правит прямо к норду вверх по реке в этом своем просоленном кепаре, так преисполнен какой-то вдохновенной уверенности, что кажется ей чужим. Но чужак он внушительный; Эней сбросил свое облако маскировки и снова стал сияющим собой; Одиссей скинул тряпье свинопаса и готов натянуть лук. Она допивает и спускается еще раз наполнить себе стаканчик, приговаривая: Ну, за текущие ностальгические рейсы.

Не-а, отвечает Фенвик. Пока ты там внизу, проверь-ка прогноз, а?

Она проверяет, и там все всерьез. Объявили предупреждение о ненастье; шквальный фронт с грозовыми тучами, град, ветер порывами до шестидесяти с лишним узлов, возможны торнадо – весь комплект. В Балтиморе ожидается к 17 часам. Всем находящимся в акватории Залива рекомендуется срочно искать укрытие.

Не вопрос, говорит Фенвик. Можем забежать в ручей Трактир Греев, если надует раньше.

Так это не ностальгический рейс? – спрашивает она. Туда, где начали Фенвик и Сьюзен?

Нет, не он. Чешуя отпала от глаз моих[189].

Это все соленая вода с берета. Ты слышал, что я говорила сразу перед тем, как ты его нашел.

Слышал, слышал. Но прежде я не мыслил здраво, Сьюз. Я тебе говорил, что сны – тупые. Налево, направо, назад!

Сью догадывается, что у нее-то чешуя все еще на глазах. Фенн поясняет, что там, где встречаются три дороги, есть четыре варианта. У твоей «У» три ноги, но четыре возможности.

ОНА СЛУШАЕТ.

Сейчас что-то происходило, начиная с мыса Любви и нашего морского чудовища. Нет: начиная с нашего шторма в Части I или потери моего кепаря; не знаю. Вся эта поездка вверх по Заливу, от шторма к шторму, от бойны к бойне, от острова к острову! Но сегодня особенно.

Пока еще ты говоришь непонятно, Фенвик.

Он ухмыляется неустрашимо. Послушай, что я сейчас тебе скажу. Какое-то время назад, когда ты мне сказала, что я с большой буквы Эт сетера… Не знаю. То чудище морское было важно. Есть такая сила, о которой я ничего не знаю, а теперь, мне кажется, она есть и у меня. Может, все это время была; не имеет значения. Ты мне ее дала, дав ей имя. Вообще-то она не моя: она наша. И чья-то еще. Не знаю.

Таков у Просвещенья голос? Но Сьюзен слушает.

Не просвещенья – просветленья. Это наша сила и наш голос и то, что он такое для нашей истории. Хо! Все становится так ясно! После того как мы увидели нашу подружку Чесси и ты сказала то, что сказала, и мы доплыли до того черно-красного буя, я почувствовал, будто могу зажмуриться, сунуть руку в воду и выловить оттуда свою бойну!

Сьюзен сухо осведомляется, уверен ли он, что писатели делают именно это. Фенвик без малейших колебаний отвечает: Писатели делают это потому, что мы это сделали; а сделали мы это потому, что нам как писателю сделать это полагалось. Сьюзен замечает, что о таком не говорилось ни в одном курсе для писателей, какие она выслушивала или сама преподавала. Тогда перепиши программу, говорит Фенн: отныне мы прокладываем свой собственный курс.

Мм-хм. Как туда вписывается Какауэй?

В начало и в конец. Разберемся. Не беспокойся.

Сью отмечает, что вон там небо уж точно становится уродливым. Фенн говорит: Это не важно. Дугалд! вдруг восклицает он. Кармен и Мириам! Все мы! Даже Думай-Трюк и мальчики и эта сраная собака! Оррин и Джули. Мэрилин Марш!

Даже она, гм.

Чесси! кричит Фенн. Остров Ки!

Сьюзен говорит, что он ей все объяснит, как только встанем на стоянку и выключим двигатель. Фенвик подгребает ее к себе; ей это нравится. Сьюз, говорит он: помнишь строку Гомера про то, что войны ведутся для того, чтобы поэтам было о чем писать?

Угу.

Так вот, я ее понимаю! Это суждение строго верно!

Сью говорит, что теряет нить. Мы ж не верим, что Гарри Трумен создал Центральное разведывательное управление только ради нашей истории, правда?

НАША ИСТОРИЯ!

Фенн прибавляет газ; перекрикивать дизель в беседе становится трудно. Все делается ясней!

За островом Восточный Перешеек и гладью Залива ужасающая стена кучево-дождевых туч чернеет с каждой минутой и движется в нас-правлении. Далеко впереди в двадцати магнитных минутах нам виден вход в ручей Лэнгфорд, почти такой же ширины, как и сама река, уходящая на норд-ост к Честертауну. С учетом неба и того штормового предупреждения, Сьюзен не знает, не стоит ли нам сейчас же забежать в этот вышеупомянутый ручей поближе. По оценке Фенвика, до Какауэя час ходу, сам остров не виден в мареве дали, где Лэнгфорд раздваивается. Она жмет мысленными плечами: как мы были готовы сделать на минувших страницах Патаксента, в худшем случае можем просто заскочить в укрытие речного берега по левому борту и принять шторм нашим надежным носом. Так или иначе, мыслями она возвращается куда-то между Чесси и тем красно-черным буем.

Поверх этого грохота разговаривать без толку. Пусть рефлексы у Фенна по-прежнему шкиперские – он часто поглядывает на опускающееся небо, тахометр двигателя и датчик температуры, ловушки на угря, бакены и береговые знаки, на компас и на «Карту 12272, река Честер», на которой маленький Какауэй сидит в ярме ручья Лэнгфорд: на его слияние, учитывая отлив почти в его нижней точке; на его развилку, учитывая наш курс вверх по течению, – основное его внимание явно тоже где-то не здесь. Сью видит, как ум его бурлит, бурлит. Вот он нахмурился; вот улыбается и кивает; вот щелкает пальцами, делает резкий вдох, хлопает по подушке, ухмыляется ей. Она закатывает глаза, качает головой, но впечатление не развеивается. Его просто разрывает от желания с нею поговорить!

Она снимает и сворачивает тент, чтоб не сорвало ветром, затем вновь наполняет нам стаканчики «Домом Периньоном». Даже подумывает, не поставить ли на лед свежую (подешевле) бутылку – для Фенна. Каким бы истинным ни было это мужнино просветленье – общая природа оного просветления начинает проясняться и для нее, – ему еще только предстоит обратиться к тому, что ввергло ее в уныние.

Вот наконец мы видим дозорную вышку, которая, если совместить ее с белым треугольным маркером на пляже Квакерского перешейка на восточном берегу ручья, будет створом при плавании вверх по Лэнгфорду к Какауэю. С веста прилетает ветерок – первое дуновение того, что грядет, – но ставить паруса теперь было б бессмысленно и опрометчиво. Мы пыхтим себе дальше в остывающем воздухе. Несколько других судов в пределах видимости тоже устремляются в укрытие; это преимущественно делавэрцы и пенсильванцы, чьи выходные все равно, считай, закончились, спешат к своим ближайшим стояночным местам в маринах.

Вон Какауэй! Лишь мы, знакомые с ним, способны различить отсюда, что это остров, а не просто облесенный кончик Широкого Перешейка между Восточным и Западным рукавами ручья Лэнгфорд. Сьюзен осматривается в бинокль. Что примечательно даже для конца выходных, якорная стоянка – вся наша. Взволнованная теперь перспективой этого места, столь фундаментального для нашей истории, вслед за причудливым преображеньем Фенвика, она ступает в свои палубные туфли, проскальзывает в оранжевую фуфайку с коротким рукавом, протягивает Фенну его туфли, шорты и рубашку, достает наши штормовки на всякий случай, укорачивает шлюпочный фалинь – мы уже вышли из Честера; теперь мы в самом Лэнгфорде! – переходит на нос открепить якорь от его полуклюза с роульсом и протянуть через цепной клюз щедрую бухту дректова.

С каждой минутой ветер крепчает, теперь – норд-вест. Хоть деревья и колышутся, а флаг у кого-то на газонном флагштоке трепещет горизонтально, волнение пока незначительное, поскольку с той стороны разгон волны короткий – за исключением Западного рукава Лэнгфорда, какой видим мы лишь мельком, перед тем как скользнуть под защиту Какауэя. Ничто не сравнится с той грубой зыбью, какая опрокинула байдарку Сью и вывалила ее в жизнь Фенвика, не говоря уж о той, какая хрясила и хлобыстила нас на пороге Залива. Но небо вон там облачилось в свое черно-зеленое платье буйства; шум дизеля на полном ходу перекрывается громом; полетела листва, вода чернеет, «Поки» начинает сам себе насвистывать. Мало того, на островке, раз мы сейчас подобрались к нему близко, видно, что после нашего последнего визита сюда с наветренной стороны выворотило и повалило несколько крупных дубов и кленов, упали они кронами вглубь: свидетельство того, с какой силой штормовые ветры могут реветь по этой развилке. Балтиморская НАОА сообщает, что к западу и юго-западу от города уже наблюдаются «мини-смерчи»; в нескольких округах Восточного побережья введен режим наблюдения за торнадо, включая Кент, в чьих водах мы находимся. Когда мы наконец удираем за остров, сбрасываем ход, спускаем плуг, нервы наши жужжат от напряженья.

Глубина сохраняется почти до самого пляжа. Хотя берега тут недостаточно высоки, чтобы якорная стоянка считалась укрытой со всех сторон и Какауэй был убежищем от ураганов, как Маколл на Патаксенте (к зюйд-зюйд-весту, откуда мы пришли, никакой суши не видно), мы можем переждать что угодно, кроме шторма, действительно угрожающего жизни. Якорем цепляемся за хороший плотный песок на расстоянии, по нашим прикидкам, не больше длины упавшего дерева от берега и примерно в той же точке, откуда Сьюзен и Мириам при поддержке Оррина выволокли свою затопленную байдарку на сушу восемь лет тому. Для дополнительной надежности – те бюллетени НАОА, как и небо, суровеют постоянно – спускаем и запасной якорь: тот увесистый данфорт, с чьей помощью мы верповались, чтобы двинуться вперед, в бухте Краснодомная. Вытравлено по сотне футов на каждом в десяти-двенадцати футах воды, с разносом в сорок пять градусов; закрепились мы действительно надежно, нам не страшно ничего, кроме бона-фиде торнадо, против которого остается единственная возможная предосторожность: оставить «Поки» и искать убежища в чьем-нибудь подполе. Невдалеке по Западному рукаву и правда есть несколько домиков – тот с флагштоком, например, чьи хозяева теперь разумно спустили флаг. Но нам неохота прибегать к такой крайней мере.

Все еще в своей мокрой бойне – нам действительно следует верить, что она его? – Фенвик глушит двигатель. Мы удовлетворяемся тем, что все задраено – тент закреплен, обвес на месте, – и решаем не открывать вторую бутылку шампанского, пока не минует главный удар шторма. В старой еще осталось плеснуть каждому. В тройном возбуждении от того, что мы в конце концов вернулись туда, откуда начали, от подготовки к удару (мы даже надели спасательные жилеты, приятную защиту от свежеющего ветра) и, особенно Фенн, от его необычайного просветления, пока еще не высказанного вслух, у красно-черного буя в проливе Кент, мы усаживаемся в рубке смотреть, как бахнет мир.

Вернее, садится Сьюзен. Для вдохновленного, одержимого виденьем покоя нет! Примостившись напротив, Фенвик целует ее в рот, берет ее руку в обе свои, говорит: Я знаю, каково тебе, Сьюз. Но теперь кое-что по правде изменилось.

Она вздевает брови, поджимает губы: покорное, но любезное принятие. Что?

Фенн притягивает костяшки ее пальцев к своей щеке. Тут не просто чешуя отпала от глаз его: скорее какое-то ненастоящее «я» – слои недостойных «я» – счистились с него, как голыми ныряльщиками счищается с тел одежда. Он как будто бы маскировался от своего лучшего «я», говорит ей он, или словно только сейчас услышал и понял то, о чем сам говорил много лет. Ровно так же, как часто он не понимает рядом с нею, как вообще он раньше жил с кем-то еще – Зачем были все те годы? Кто был он сам? – и все же знает, что ответ есть, так же недоумевает он, чем вообще занимался в Компании и валял дурака со свободной журналистикой до этого, а еще раньше – преподавал? Зачем все это было? Зачем была даже его жизнь со Сьюзен? О чем мы вообще?

Сьюзен неуверенно улыбается. Вот ты мне и расскажи.

ЭТО ОН И НАМЕРЕН.

Теперь я вижу, о чем мы. Это история!

А.

Слушай: Я не сентиментальничаю. Я даже не о личном…

Нет?

Нет. Нам не нужен никакой пошлый роман а-клеф или тяп-ляп автобиографический любовный роман.

Тяп-ляп лучше…

Нашей истории не нужно быть о нас. Нас с тобой в ней даже может и не быть.

Это мне нравится, Фенн. Мы не для публичного потребленья.

Однако это наша история; это будет наша история. Мало того – он надеется, что Сьюзен воспримет это так, как он и имеет в виду; он знает, чем были для нее последние несколько дней и недель, – эта история, наша история, и есть наш дом и наш ребенок…

Сьюзен быстро опускает взгляд нам на руки, что уже у него на колене.

Мы ее построим, говорит полный решимости Фенн, и будем в ней жить. Мы даже будем жить по ней. Она не обязательно должна быть о нас – дети же не о своих родителях. Но в ней будет наша любовь, – и наша дружба тоже в ней будет. Как-то в ней окажется и это путешествие на яхте. Она будет о том, как что-то возвращается туда, с чего началось, а потом движется немного дальше, но иначе. В ней должны быть предки и потомки: от Жили-были до Стали жить-поживать.

Мужчина вновь начинает терять спокойствие. Граф! Гас! В бороду ему сочатся слезы; у него каркает голос.

Природа тоже разжимает хватку: бешеная линия шторма пересекла Залив и несется к нам над полуостровом. Температура воздуха падает; деревья свистят и серебрятся. Летят уже не только случайные листики, но прутики и веточки, даже почва с ближайших кукурузных и соевых полей; «Поки» норовисто дергается на паре своих поводов. Крупными каплями барабанит дождь; судно брыкается; невдалеке вверх по развилке грохочет гром. Мы спускаемся внутрь и втаскиваем за собой подушки.

Фенвик почти не обращает внимания. К своему последнему шампанскому он даже не притронулся. Расстроенная Сьюзен ловит себя на том, что говорит: Ну, друг мой, ты здесь заигрался с обоюдоострым тропом. И у историй может случиться выкидыш. Среди них много мертворожденных; а большинство живых умирает в юности. Из тех же немногих, что выживают, большинство еле сводит концы с концами.

Неустрашимый Фенн отвечает: Подумай, как оно со спермой и яйцеклетками! Однако вот же мы сидим с тобой тут…

К худу ли, к добру ли, отвечает Сью встревоженно, поскольку сейчас шторм свирепствует везде вокруг нас наравне с тем, что мы видели и раньше. Град обрушивается, как в бухте Маколл; в иллюминаторы видимость нулевая; головы у нас звенят; мы едва различаем корму. В воющем ветре слышим, как с треском ломаются ветви, если то деревья не выкорчевывает целиком; хоть от нас до берега не больше пятидесяти ярдов, «Поки» качает вдоль и поперек, как в открытом море. Тащим мы якоря по грунту или нет, мы не узнаем, покуда нас не вынесет на подветренный пляж. В каюте все громыхает.

Однако Фенвик еще не закончил. Поэтому, не выказывая никакого беспокойства и лишь время от времени проверяя ручной компас-пеленгатор, он, кажется, едва замечает шторм. Ясен пень! объявляет он, перекрикивая шум. У нас с тобой не будет никаких человечьих детей, только те, о каких говорила Кармен, а вскорости и таких не станет. Я сделаю себе вазэктомию; через десяток с чем-то лет ты покончишь с овуляцией…

Фенн! Слезы у Сьюзен мгновенны.

Он перехватывает ее руку. Скоро настанет такой день, когда у нас над головой появится настоящая крыша; может, на о. Уай, а может, и прямо тут. Это не важно. Наш дом – история, Сьюз. Вот что мы оба и никто из нас. Он это произносит: Дрю и Лекси! Все так ясно!

А вот Сьюзен больно, и ей вовсе не ясно. Что вообще означает «остаться прямо тут»? Едет ли она в Суортмор, а он в Делавэр? Хочет ли, чтоб она осталась в Вашингтонском колледже, пока он пишет эту свою знаменитую историю?

Пока мы ее пишем, заявляет Фенн невозмутимо. Это наша история с обоих концов. Насчет этого он не знает – о том, что она сейчас спросила, – а причина того, что не знает, в том, что так, как раньше, это уже не имеет значения. Ему и это сейчас ясно: мы не приняли те решения, какие надеялись принять в этом творческом отпуске, потому что вопросы, что мы пытались решить, были не верны. Нет, извините: то были верные вопросы, но у нас к ним был не тот подходец. «Ферма Ки», Делавэр, Суортмор – с точки зрения Фенна, как только этот шторм стихнет, мы можем оставить «Поки» на якоре прямо тут, где он стоит, и отправиться искать, что можно арендовать или купить на берегу как можно ближе к Какауэю.

Вновь заверяет он ее, что не утратил рассудок и не забыл про нее или нас; ему просто явились кое-какие настоящие приоритеты. Пусть только его сердце ведет себя прилично пару лет… Ты, Сьюз! понимает он, что почти кричит и должен вновь схватить ее за руку, поцеловать ее в предплечье. Ты ключ ко всему этому. Эй: я теперь понимаю остров Ки! Хрясть! Хлобысь! Я все это понимаю.

Объясни, терзается Сьюзен. Ой!

Невообразимый вспых и треск; где-то невдалеке уж точно раскололо какое-то дерево. Для Сьюзен весь этот отрывок ощущается катарсисом в стиральной машинке-автомате.

Не понимаю в том смысле, в каком остров может быть в Заливе, но не быть на картах или снимках ЛЭНДСАТ[190]. Фенн понимает, для чего остров Ки был в нашей истории. Сьюзен!

Она вздыхает, еще больно. Кажется, худшие ветер и молния уже миновали. Теперь мы видим, что хотя с якорей нас не сорвало, нашу крепкую шлюпку по-настоящему выдернуло из воды, перевернуло, притопило: она плавает к небу плавником сразу у нас за кормой, а фалинь туго закручен вокруг всего корпуса. Рубку и бухточку замусорило ветками и листвой, они застряли там и сям под леерами и в бегучем такелаже «Поки». По радио сообщают о домах, с которых сорвало крыши, где выбило ветром двери и окна, по всему полуострову порвало провода и повалило деревья. И хотя режим наблюдения за торнадо отменили, грядет еще больше ненастья. Обычно нас бы это возбуждало; по крайней мере, – интересовало и немного заботило из-за Шефа, Вирджи и «Фермы Ки». Но воображение Фенна все еще бурлит. Близнецы! вдруг произносит он – а-пропо чего? И мгновенье спустя: Нам надо остаться здесь, Сьюз: прямо на развилке; прямо в ступице.

Надо?

Может, не буквально. Он разворачивает ее к себе на ее диванчике. Мне бы хотелось, чтоб мы с тобой точно провели сейчас здесь пару дней, если ты на это согласишься, чтоб мы смогли начать со всем разбираться. Потом, я надеюсь, доберемся до о. Уай на лето и возьмемся за дело.

Она жмет плечами, улыбается.

Он продолжает, уже спокойнее. Сегодня был тот день, ради которого и затевался весь этот творческий отпуск.

Ну и просветление случилось у тебя возле того красно-черного буя.

Фенн клянется, что она поймет его, как только поймет он сам. Дело тут не в ответах и даже не в философской позиции, а просто в перспективе. В нашей перспективе, для нашей истории. Сьюзен заявляет, что все равно будет мило знать, едет ли она в Суортмор, или возвращается в Вашингтонский колледж, или в Феллз-Пойнт, или куда, если ей суждено выступать музой его барду, Верой его Владимиру[191].

Нет нет нет, возражает ее муж. Это не моя история о нас; это наша история обо всем этом, от Большого Баха до Черной Дыры.

Ты мне это потом объяснишь. Я в хлам.

Фенн объявляет: Мы это нам объясним. О, смотри: несомненно, Суортмор и Делавэр; Суортмор определенно. Твоя карьера важна; ты слишком прекрасный преподаватель, нельзя пускать такого псу под хвост; нам нужны деньги. Может, он попробует Делавэр, может, и нет; он может и дальше читать лекции; с этим разберемся. Мы должны мотаться с приливами и ветрами, принимать то, что приходит; то же должно приключаться и с нашей историей после того, как мы постарались изо всех сил, как пришлось бы Дрю и Лекси. Станем жить с разумной заботой о сердце Фенвика – до определенного рубежа; станем выполнять свою работу и наслаждаться радостями своими и друг дружкой, покуда можем. Миру же станем уделять свою лепту и надеяться на лучшее. Все так просто! Ничто на самом деле за глотку нас не держит. Чесси! Фенн видит, при чем тут Чесси! О господи, как же нам повезло!

«Поки» успокаивается. Небо все еще темно. Сью перемещает лицо Фенвику в плечо и говорит: Жить с провидцем будет странно.

Нет, не будет.

Ой ли.

Он сжимает ее, счастливо поглаживает. Эта его эйфория наверняка пройдет, а вот перспектива останется; в этом-то и есть ключ. Он задается вопросом, есть ли вообще что-нибудь на продажу тут, где можно купаться до октября. Самая правильная смесь[192]. Всё на своем месте!

Сьюзен просит, не подержит ли он ее в объятиях еще немного. Фенвик отвечает: О, Сьюзен, отпущу ли я тебя когда-нибудь. НАОА рассказывает, что до завтра нам светит дождь и местами грозовые ливни. Пусть дует, говорит Фенн: вообще никакой спешки. Немного погодя он проверит якоря и выудит шлюпку. Что на ужин?

Ма дала нам свежего морского окуня. Пока будешь жарить на огне, я сварганю шпинатовый салат.

Сьюзен, Сьюзен: жизнь у нас восхитительна. Морской окунь с шампанским! Хочешь, искупаемся?

Ты лишился рассудка.

Предадимся любви до или после? И до, и после? Во время?

Вслух Сью надеется, что этот новый ее друг понравится ей так же, как нравился и тот старый. Фенн говорит, что понравится: это ж не он новый; это мы. Где наша полная луна? Где наши гуси и устрицы? Все только начинается! Давай откупорим новое шампанское и выпьем за нашу историю.

Что ж. Мы выпутываемся из спасательных жилетов. Фенн открывает вторую бутылку с фонтаном пены – она недостаточно остыла – и бесстыжим чпоком, что вышибает пробку вверх по трапу, за транец и в бухточку. Так, говорит он: расскажи мне что-нибудь новенькое про Артура Гордона Пима.

Сьюзен переспрашивает что, прости?

Фенвик считает, что с Ф. С. Ки и Э. А. По он разобрался – по крайней мере, достаточно, чтоб было с чего начать. Они годятся; они уместны! Но вот причудливая история По все еще не дает ему покоя. То было морское путешествие, несомненно, однако то же и у Одиссея, и у Ишмаэля. Вот, дорогая Сьюзен:

ЗА НАШУ ИСТОРИЮ.

Мы пьем, не сводя друг с дружки глаз. Ветер стих; бессвязный дождь продолжается; мористее невдалеке мыкаются гром и молния. Приливу уже пора бы смениться в погоне за невидимой луной. Дотемна Фенн должен спуститься за борт, распутать, поставить на киль и вычерпать шлюпку, – но мы недалеки от солнцестояния; время еще есть. Мужчина желает женщину неимоверно. Правда то, что вот сейчас многое кажется ему чудесным: наше крепкое и изящное судно, плод веков и даже тысячелетий человеческого мореходного опыта, дизайна, техники; это шампанское (ничего-так-себе калифорнийский брют), великолепное сотрудничество зеленой природы и человеческой сметки; Карибье невзирая на его историю, Чесапик – невзирая на его; романтическая ярость такого шторма, как этот, если кому не суждено оказаться средь его жертв. Что всякому следует жить, расти, развиваться, отражать, отзываться на красоту, воспроизводить себе подобное… или творить дальнейшую красоту иного сорта. О, чудесно.

Сии последние соображения подводят его к самому краешку сентиментальности. Что этой великолепной животной самке, его подруге, этой закаленной женщине с тонкой нервной организацией не суждено слить свои бодрые хромосомы Секлеров с его крепкими Тёрнерами; познать удовольствия и неудобства беременности и рожденья, испытаний и наград родительства… Он жаждет для нее этого; жалеет, что повторно не возжаждал их себе; обнаруживает, что окончательно и твердо не жаждет. Его желание пересилено сочувствием.

Вновь у Сьюзен на глазах слезы: она думает мысли не слишком отличные от его, но с другой стороны. Младенец. Два! Действительные индивидуальные дочери и сыновья, Фенна и ее, кем восхищаться, о ком тревожиться, заботиться; воспитывать тонкость и силу характера, защищать от повсеместной глупости и надменной вульгарности замечательной Америки; греть и/или разбивать ей сердце, но, как бы то ни было, закалять и выращивать его. Что есть искусство, желает знать Сьюзен, что такое постижение и цивилизация, где должны они подменять родительство, а не дополнять его? Ответ в том, что для Фенна, для кого они в самом деле дополнения друг друга, их достаточно; для Сью – с учетом размаха ее любви – они гораздо лучше, чем ничего. И у нее сердце переполняется – не так недвусмысленно, но с не меньшей любовью, чем у него.

Он привлек ее к себе на колени, на койке-диванчике с правого борта. Под попой своей она чувствует, как у него в коротких дангери наливается пенис. Сью снимает мокрую, пахнущую морем бойну и целует его смуглую лысую голову. Он зарылся лицом ей в фуфайку; немного погодя руки и рот его окажутся под ней и повсюду; у нее они тоже найдут себе дело; будет секс и ужин, шторма и сон; если повезет – годы любовной работы и игры, а затем конец, конец, невыразимо. Между тем Фенвик серьезно просит ее поговорить, как она это может в то же самое время, когда рука его забралась ей под фуфайку ласкать ей копчик. Расскажи ему что-нибудь новенькое о путешествии Артура Пима Эдгара По, с любовью вновь командует ей он; ему кажется, что́ Сьюзен ни скажи вот прямо сейчас – все, знаете, окажется уместным.

В каюте потемнело от шторма, уютно от хлопот дождя и света. Щекой к его лысине, Сью сквозь проем трапа осматривает диораму серой воды, серого неба и серо-зеленых деревьев, что качает туда-сюда у нас за транцем, покуда «Поки» мотыляет на его дректовах. Много лет назад, когда они впервые высадились на этом острове как любовники, ей было так же возбужденно и неуверенно, как, должно быть, и юной Навсикае, сбеги она с просоленным пожилым Одиссеем. Теперь же, когда его знакомая рука спокойно берет ее грудь, она себя чувствует уверенной Шахерезадой, сотни ночей миновали с той первой, на коленях у ее давно уж покоренного царя.

Она легонько целует его в макушку; дышит; начинает. В Девятнадцатом веке многие верили, будто у каждого земного полюса – по громадной пропасти. Эти бездны-близнецы непрерывно поглощали океан и постоянно изрыгали его вновь где-то на Экваторе, может – у истоков Амазонки и Нила, – так же как материя, заглоченная Черной Дырой, может возникнуть где-нибудь еще во вселенной из Белой Дыры.

Мм-гм.

Мы чувствуем, как у нее встают соски. Что ж. Дневник Пима в том путешествии обрывается Двадцать второго марта Тыщавосемьсот двадцать восьмого года, в весеннее равноденствие, как раз когда лодка его близится к Южной Полярной пропасти. Он уже видел те причудливые расщелины в форме гиероглифов на острове Тсалал, уже потерял свое судно-матку «Джэн Гай» и всех своих товарищей по плаванию, кроме одного, а теперь, когда лодочку его несет через водопад к бездне, он видит исполинский человеческий очерк, закутанный в саван, – и повествование его обрывается.

ФЕНН СЛУШАЕТ.

Люди принимали эту фигуру за что угодно – от Иисуса Христа до гигантского пингвина и самого автора, но это-то ладно. Тут интересно то, что читаем мы предположительно отчет самого Пима, написанный дома в Нью-Йорке после того, как ему неким манером удалось выжить в том путешествии. По утверждает, что Пим якобы прислал ему свой дневник в Ричмонд, чтобы По отредактировал и опубликовал его как вымысел в «Южном литературном вестнике».

Так.

Стало быть, письменный отчет Пима обрывается, как раз когда его вакуумно аспирируют…

Что?

Ничего. Как раз перед тем, как его, Дёрка Питерса и лодку собирается поглотить бездна, история обрывается, и мы так и не узнаём, как Пим спасся и вернулся в Нью-Йорк ее писать. Затем анонимным редактором возникает По – в сущности, и не Пим, и не По – объяснить, что мистер Пим не сумел завершить свое повествование из-за, цитирую, обстоятельств, связанных с недавней внезапной и прискорбной кончиной, конец цитаты, предположительно в Нью-Йорке, каковые обстоятельства мы якобы должны знать из ежедневных газет. Иными словами, Пим как-то выжил, когда его смыло в дыру, – может, выскочил на поверхность где-нибудь в Уганде, доплыл по Нилу к Средиземноморью, а оттуда уже вернулся в США, – но мы так никогда и не узнаем, как ему это удалось, поскольку его убивают или что-то там еще уже дома в Тыщавосемьсот тридцать восьмом, как раз когда он дописывает дневник того путешествия до бездны десятью годами раньше.

Продолжай, Сьюз.

Ладно. Анонимный редактор – на самом же деле сам автор По – в своем послесловии к этому дневнику попросту цокает языком над этим обстоятельством и продолжает рассуждать, но не о том, что интересует нас – а именно, как же Пиму удалось добраться домой и записать свою историю и что сталось с Дёрком Питерсом и лодкой, – но о сходстве тех расщелин забавных очертаний на Тсалале и неких эфиопских гиероглифов. Ты слушаешь?

Еще как. К тому ж.

Ну, смысл моей истории[193] в том, что смысл истории По в том, что смысл истории Пима таков: «Дело не в том, что конец путешествия прерывает письмо, а в том, что конец письма прерывает путешествие». Теперь ты предашься со мною любви?

Сьюзен. Ты осознаешь…

Еще бы. Прерывание нашего путешествия начинает наше письмо.

Ой мамочки! Где мой карандаш?

Вон туда закатился. Что сначала?

И то и другое сначала! Как может одно идти вперед другого, если не считать того, что одного близнеца рожают раньше? Делать и рассказывать, наше письмо и наша любовь – это же близнецы. Вот наша история.

Близнецы. От повторения этого слова у Сьюзен закрываются глаза. Но вот она их открывает, уже без слез, делает еще один вдох и говорит: Если это будет наша история, то давай начнем ее с конца, а закончим в начале, чтоб можно было продолжать вечно. Начнем с того, что мы стали себе жить-поживать и добра наживать.

Фенвик говорит, что не вполне улавливает, а затем восклицает: Я понял! О, Сьюзен!

Однако мы оба знаем, что даже история никогда не наживает добра. Вот на Какауэй налетают еще шторма, а нам нужно спасти ту шлюпку. Не важно, свет пока не погас. Добра наживать, подсказывает Сьюзен, открепляясь. Давай. Товарищ ее тут же с готовностью подчиняется; мы начинаем, как закончили бы, что они жили себе

Поживали, пока не взял их тлен, —

Фенвик и Сюзи…[194]

Краткий словарь морских терминов

Анемо́метр – прибор для измерения скорости ветра.

Ба́кен – плавучий навигационный знак, применяемый на внутренних водных путях для обозначения границ судового хода. Устанавливается на плотике.

Банка – 1. на шлюпке – скамейка (сиденье) для гребцов или доска, придающая шлюпке поперечную прочность; 2. отмель.

Бейдеви́нд – курс парусного судна относительно ветра, когда угол между диаметральной плоскостью судна и направлением ветра составляет менее 90°.

Би́мсы – металлические или деревянные поперечные балки на судне, служащие связью его бортов и основанием для палубы.

Брасо́пить – поворачивать реи при помощи специальных снастей (брасов) так, чтобы ветер дул в паруса как можно сильнее.

Брать рифы – уменьшать площадь паруса посредством затягивания рифов (в зн. 1).

Буй – плавучий знак навигационной обстановки, предназначенный для ограждения опасных мест (мелей, рифов (в зн. 2), банок и т. п.) в морях, проливах, каналах, портах. По форме различают конические, цилиндрические, сферические и проч. Устанавливается на якоре.

Ва́нты – снасти стоячего такелажа, поддерживающие мачту или стеньги с бортов судна.

Вы́бег – путь, проходимый судном с момента отдачи команды о реверсе движителей до полной остановки судна, показатель маневренных качеств судна.

Галс – курс судна относительно ветра; если ветер дует в левый борт, говорят, что судно идет «левым галсом» (соотв. «правый галс»).

Генуэзский ста́ксель (генуя) – большой широкий стаксель со шкотовым углом, далеко заходящим за мачту; ставится на курсе бейдевинд в слабый и умеренный ветер для повышения скорости яхты.

Гик – горизонтальное рангоутное дерево, опирающееся одним концом (пяткой) в мачту и имеющее на ней вертлюг; служит для растягивания нижней шкаторины косого паруса (напр., грота).

Грот – прямой, самый нижний парус на грот-мачте (второй от носа судна) с прямым парусным вооружением или косой парус, поднимаемый на грот-мачте судна с косым вооружением.

Дректо́в – трос, чаще всего из растительного или искусственного волокна, или цепь со звеньями малого диаметра, служит для постановки на дрек (простой якорь) и выборки его за борт.

Дроссельная заслонка – механический регулятор проходного сечения канала, изменяющий количество протекающей в канале среды – жидкости или газа.

Затмевающийся огонь – характеристика маячного огня, когда длительность вспышек больше, чем промежутки между нами.

Качка – колебательные движения судна, совершаемые под воздействием ветра, волн. Подразделяется на бортовую (поперечную) и килевую (продольную).

Кли́вер – косой треугольный парус, который ставится впереди стакселя на топ-штанге.

Кло́тик – деревянная или металлическая деталь закругленной формы, насаживается на верх мачты или флагштока.

Клюз – круглое, овальное или прямоугольное отверстие в фальшборте, палубе или борте, служащее для пропускания каната или цепи.

Койка (шконка) – любое спальное место на судне.

Ко́мингс – вертикальные стальные листы или толстые деревянные доски, брусья высотой до 60 см над палубой, ограждающие отверстия в ней (люки, шахты, которые тоже называют комингсами) от попадания воды.

Конец – любая снасть на судне независимо от ее назначения, но преимущественно небольшой длины.

Кра́нец – приспособление для предохранения борта судна от повреждений (деревянный валик, тумба с толстым резиновым покрытием и т. д.).

Кренгова́ть – наклонять судно без выхода киля из воды для чистки подводной части от обрастаний, мелкого ремонта обшивки корпуса, маневрирования и т. п.

Курсовой угол – горизонтальный угол между носовой частью диаметральной плоскости судна и направлением на какой-либо предмет (другое судно, маяк и т. д.).

Ле́ер – туго натянутый трос, оба конца которого закреплены на судовых конструкциях (стойках, мачтах, надстройках и т. д.). Они служат для постановки тентов, косых парусов, просушки коек и как элементы леерных устройств (ограждений).

Ми́дель – линия пересечения наружной поверхности корпуса судна с вертикальной поперечной плоскостью, проходящей посередине его длины по конструктивной ватерлинии.

Найто́в – судовая снасть для закрепления предметов оборудования и снабжения, деталей судовых устройств, а также штучных грузов.

Обве́с – парусиновый занавес на судне, служащий для защиты от ветра и брызг.

Обсервация – определение места судна по наблюдениям объектов с известными географическими координатами (береговых ориентиров, радиомаяков, радионавигационных систем и пр.).

Обсте́нить паруса – положить паруса на стеньги, т. е. расположить их так, чтобы ветер дул в их переднюю сторону (изнанку паруса) и прижимал к стеньге; как прием обстенивание применяют для торможения или разворота судна на другой курс.

Оверки́ль – неудачный поворот или другой маневр, оканчивающийся перевертыванием судна вверх килем.

Отпорный крюк – древко с насаженным металлическим наконечником, имеющим два загнутых рожка, а иногда между ними прямой стержень с утолщением на конце; служит для отталкивания носа шлюпки (катера) при отходе и подтягивания при подходе к кораблю (судну, другой шлюпке, катеру, трапу, пристани).

Перебо́рка – вертикальная стена внутри корпуса судна (кроме двойного борта), разделяющая внутреннее пространство на отсеки; также к переборкам относят наружные стены надстроек и рубок.

Пи́ллерс – одиночная, как правило – вертикальная стойка, поддерживающая палубное перекрытие судна.

Пла́нширь – планка из профильной или полосовой стали, привариваемая к верхней кромке фальшборта и контрфорсам.

Пли́мсоль – грузовая марка (диск Плимсоля), знак, наносимый на оба борта водного судна; показывает минимально допустимую высоту надводного борта с учетом района плавания, солености воды и времени года.

Подволо́к – зашивка потолка помещений судна (т. е. нижней стороны палубного перекрытия).

Пробе́г – движение судна по воде, плавание. Сейчас глагол «бегать» и производные от него употребляются наравне с привычным «ход», «ходить».

Прокладка навигационная – графическое изображение на морской карте пройденной судном части или всего пути на основании измерений и вычислений.

Раковина – здесь: боковой свес в кормовой части парусного судна; так часто обозначается направление на какой-либо предмет, находящийся от судна примерно на 45–80° позади траверза.

Ре́линг – ограждение открытых палуб и мостиков в виде стоек с пропущенными через них горизонтальными стальными прутками.

Риф – 1. поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь; 2. подводная или находящаяся чуть выше уровня моря скала на мелководье, образующаяся при разрушении скалистого дна и берегов или сложенная коралловым известняком.

Ро́ульс – вращающийся на оси барабан, обычно с прямолинейной или вогнутой образующей, служащий для уменьшения трения скользящих по нему канатов.

Спина́кер – дополнительный парус, который ставится на курсе относительно ветра от 60 до 180° для повышения скорости яхт.

Ста́ксель – косой треугольный парус, поднимаемый впереди мачты.

Такела́ж – все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута и управления им и парусами. Подразделяется на стоячий (неподвижно закрепленные снасти) и бегучий (подвижные снасти) такелаж.

Те́ндер – здесь: одномачтовая яхта, имеющая в переднем парусном треугольнике два паруса или более: стаксель, кливер и летучий кливер (кливер-топсель), поднимаемый до топа мачты.

Ти́мберс – всякий обделанный брус, идущий на судовой набор.

Топ – верхний конец всякого вертикального или почти вертикального рангоутного дерева (мачты, стеньги и т. д.).

Топена́нт – снасть, предназначенная для подъема и поддерживания горизонтальных и наклонных рангоутных деревьев (рей, гика, стрелы, гафеля и т. п.).

То́псель – рейковый парус треугольной (иногда четырехугольной) формы, разновидность косого паруса.

Тра́верз – здесь: направление, перпендикулярное курсу судна. Быть на траверзе какого-либо предмета – находиться на линии, направленной на этот предмет и составляющей прямой угол с курсом судна.

Тра́нец – плоский срез кормы некоторых судов, яхт и шверботов.

Узел – принятая в мореплавании единица скорости судна, равная 1 морской миле в час (0,514 м/с).

Утка – специальная двурогая отливка или точеная деревянная планка, закрепленная неподвижно и служащая для крепления снастей.

Фа́линь – трос, крепящийся к носу или корме шлюпки, с помощью которого шлюпка буксируется, привязывается к пристани или борту судна.

Фарва́тер – безопасный в навигационном отношении путь для плавания судов среди островов, мелей, банок и других надводных и подводных препятствий.

Форште́вень – брус по контуру носового заострения судна, соединяющий обшивку и набор правого и левого бортов.

Шварто́в – трос, с помощью которого подтягивают и крепят судно к причалу или другому судну.

Шкот – снасть, идущая от нижнего паруса и служащая для растягивания последнего и управления им. «Кливер—» и "грота—» обозначают принадлежность шкотов к соответствующим парусам.

Штормовой ста́ксель – парус уменьшенной площади, сшитый из самой прочной ткани и часто снабжаемый люверсами для взятия рифов.

Якорь Данфорта – якорь с поворотными лапами, вытянутыми вдоль веретена (продольного стержня) якоря, и штоком (стержнем, ориентированным поперек веретена), размещенным на коробке якоря.

Якорь-плуг – тип современных бесштоковых однолапых якорей повышенной держащей силы.

Примечания

1

Шелли Розенберг (р. 1945) – вторая жена Джона Барта (с 27 декабря 1970 г.); они познакомились, когда Барт преподавал в Университете штата Пенсильвания (1953–1965), а Шелли там училась. – Примеч. перев.

2

Здесь и далее стихотворение Льюиса Кэрролла «Jabberwocky» (опубл. 1871) цит. преимущественно по пер. Д. Орловской. – Примеч. перев.

3

Вот это самое «мы», те стишки, слезы Сьюзен, эти примечания внизу отдельных страниц – все прояснится со временем. – Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.

4

Клички, данные Сьюзен мысам Хенри и Чарлз при входе в Чесапикский залив.

5

Как узнает и читатель чуть погодя.

6

И восстановлено здесь по записной книжке Фенвика для нашего рассказа, где Сьюзен временами кажется педантичнее, чем ей это вообще свойственно.

7

Креольское выражение приязни, недавно подхваченное говорящим в Гваделупе, Французская Вест-Индия.

8

Уильям Шекспир, «Король Лир», действие IV, сцена 6, пер. М. Кузмина. – Примеч. перев.

9

Сьюзен тоже близнец.

10

Наше судно – длиной 33'4", с тендерным парусным вооружением, управляется штурвалом, вспомогательная силовая установка дизельная, и оно мужского рода.

11

Фенвика Скотта Ки Тёрнера, возраст 50 лет, сына «Шефа» Хермана Тёрнера и Вирджинии Скотт Ки с острова Уай, Мэриленд: бывшего сотрудника Центрального разведывательного управления США, в последнее время (до 1978 года) консультанта этого учреждения; автора «КУДОВ», разоблачения отдела Негласных Служб ЦРУ (НС); в настоящее время – в неоплачиваемом «творческом отпуске» между работами. Но его жена, в браке с кем он состоит семь лет, Сьюзен Рейчел Аллан Секлер, б. г. н., д. ф. [бакалавр гуманитарных наук, доктор философии – примеч. перев.], возраст 35 лет, адъюнкт-профессор американской литературы и творческого письма в Вашингтонском колледже, Честертаун, Мэриленд, в настоящем творческом отпуске на полставки за 1979/1980 учебный год, визжит лишь «Фенн!».

12

Правило: не извлекать навигационные карты из их планшетов, находясь на палубе под дождем или ветром, разве что в случаях крайнее нынешнего.

13

Как будет показано.

14

«Victory at Sea» (1952–1953) – американский документальный телесериал о Второй мировой войне; композиторы Ричард Роджерз и Роберт Расселл Беннетт. – Примеч. перев.

15

Кепон.

16

Э. А. По и Ф. С. Ки.

17

Она недалеко от ИЗОЛЯЦИИ (в Кэмп-Пири), тренировочной базы ЦРУ как для их собственных новобранцев, так и для иностранного личного состава, среди которого кое-кто тренируется там, не зная вообще, что они в США.

18

Мы не забыли слез Сьюзен при упоминании Вирджиния-Бич.

19

Британские Виргинские острова. – Примеч. перев.

20

Канал 16 предназначен только для вызовов и сообщений о бедствиях, а не для бесед.

21

Родители Фенна живут на острове Уай, в порту приписки «Поки», и это место у них называется «Фермой Ки» по материной девичьей фамилии.

22

Черноглазая сусанна, она же рудбекия (Rudbekia hirta), – желто-оранжевый цветок с темной сердцевиной; официальный символ штата Мэриленд (с 1918). – Примеч. перев.

23

«Oh! Susanna» (1848) – песня «отца американской музыки» Стивена Коллинза Фостера, до сих пор одна из самых популярных американских песен. – Примеч. перев.

24

Череп и лоб Фенвика подвержены этому поражению, вызываемому солнцем. Оттого и кепки, которые он иногда теряет за бортом.

25

Праздная Сьюзен покоится плашмя, она слишком устала, чтобы вертеться поверх Фенвика. Сила оргазма, следовательно, застает ее врасплох: кажется, будто у нее внутри струится с места ввысь стая спугнутых кохунков.

26

Мириам Лиа По Секлер («Мим», «Мими» и т. д.), гетерозиготный близнец Сьюзен, умиленье их матери и унынье отца: бросила колледж и вступила в Корпус мира, недолго посидела в тюрьмах Тебриза и Тегерана, заключенная туда САВАКом, тогдашней тайной полицией Шаха, ими же кратко пытаема, и не одним, а двумя электрическими устройствами, – быть может, единственная гражданка США, кому выпало пережить такое злоключение. Ныне мается мороком в Феллз-Пойнте, Балтимор, как станет видно.

27

Манфред Херман Тёрнер («Граф», «Мэнни», «Фред»), брат-близнец Фенвика и гражданский отчим Сьюзен, впоследствии ее деверь: старший сотрудник отдела Негласных Служб ЦРУ (кодовое наименование КУДОВ). Бесследно исчез в марте 1979 года с борта тендера «Поки, о. Уай».

28

Мэрилин Марш Тёрнер (известных прозвищ не имеется, но своим первым мужем всегда зовется полным именем в девичестве), 49 лет, супруга Фенвика с 1950 года до их развода в 1970-м. Впоследствии вышла замуж вновь, вновь развелась, перевышла замуж, переразвелась и вновь переприняла, к легкой досаде Фенвика и Сьюзен, фамилию своего первого мужа. См. с. 403.

29

Оррин Марш Тёрнер («Оруноко»), 30 лет, сын Фенвика и Мэрилин Марш, в настоящее время, уже защитившись, занимается исследованиями по молекулярной биологии в Бостоне (где также осела и его мать) и вместе с женой ожидает первого внука Фенвика – и Мэрилин Марш.

30

Кармен Б. Секлер (среднее имя неизвестно; Кармен утверждает, что оно – Брысь, балбес), возраст около 55 лет: отчасти еврейка, отчасти цыганка; в детстве пережила первые концентрационные лагеря нацистов, в которых убили остальных Б.; с 1949 года вдова Джека Секлера, владельца сети кинотеатров, от кого у нее Сьюзен и Мириам; с 1951 года гражданская жена, а нынче предположительно гражданская вдова Манфреда Тёрнера, от кого у нее Гас (см. примеч. на с. 48). В настоящее время вся сикось-накось в Феллз-Пойнте, Балтимор.

31

Округ Коламбия. – Примеч. перев.

32

Артур Фроммер (р. 1929) – американский писатель и журналист-путешественник, учредитель марки путеводителей, названной его фамилией (с 1957). – Примеч. перев.

33

Заместитель директора по планированию: тж. Негласные Службы (НС), кодовое название КУДОВ.

34

Гас Секлер-Тёрнер («Мандангас»), 27 лет: сын Манфреда Тёрнера и Кармен Б. Секлер; младший единоутробный брат Сьюзен и Мириам; в 1960-х радикализовался последней единоутробной сестрой, тогда еще не поехавшей крышей, и своею матерью, тогда еще не утвердившейся в собственной сикось-накоси, по мнению самой Кармен, каковой поддалась она после исчезновения Гаса, – и вероятных пыток и гибели его в Чили в 1974 году, куда он отправился в 1973 году помогать противостоянию против успешных попыток ЦРУ «дестабилизировать» социалистическое правительство покойного Президента Сальвадора Альенде Госсенса, – а заодно и более недавнего исчезновения его отца из Чесапикского залива или же в него.

35

Ок. +10 °C. – Примеч. перев.

36

Искаж. исп. Buen provecho! – приятного аппетита. – Примеч. перев.

37

«…На капитана [Николая] Шадрина [из советского ВМФ], который в 1959 году перебежал из Советского Союза на Запад, в 1966 году якобы вышли оперативники КГБ и предложили стать „двойным агентом“ – начать поставлять русским разведывательную информацию.

Капитан Шадрин сообщил о контакте своему начальству – адм. Рафэсу Тейлору из отдела флотской разведки Разведывательного управления Министерства обороны. Адмирал Тейлор, скончавшийся за несколько недель до исчезновения [Джона Артура] Пейсли в прошлом году, посовещался с Джеймзом Джизесом Энглтоном, тогдашним главой Контрразведывательного управления ЦРУ. М-р Энглтон порекомендовал адмиралу Тейлору убедить русского перебежчика принять подачу.

Капитан Шадрин так и сделал. Согласно документам, он начал скармливать русским дезинформацию из разнообразных источников ЦРУ. Однако принято считать, что один из таких источников мог оказаться „кротом“ [контрагентом глубокого проникновения в самом Управлении] и что дезинформация, которую он поставлял, могла быть [супер]кодирована, тем самым восстанавливая звено цепи, сломанное Агентством национальной безопасности в начале 1970-х.

С 1972 по 1974 год в ЦРУ проводилось исследование с целью установить, кем бы мог оказаться крот. На стол тогдашнего директора центральной разведки Уильяма Колби положили рапорт.

Вскоре после составления этого рапорта… капитан Шадрин исчез, проходя по городской площади в Вене. Якобы он находился на виду у базы ЦРУ в этом городе, когда исчез [1975], и о нем с тех пор ничего не слышно». Балтиморская «Сан», 10 июня 1979 г. Также см. с. 131.

Больше о м-ре Пейсли далее.

38

Преимущественно еврейское предместье Балтимора, где живет бабушка Сьюзен.

39

Б. г. н., 1967, колледж Суортмор, Суортмор, Пенсильвания.

40

Д. ф., 1972, Университет Мэриленда, Колледж-Парк, Мэриленд.

41

Ок. 1667–1737(?): автор «Торговца дурманом» (1708) и прочих поэм. Но впоследствии опубликованная диссертация д-ра Секлер (Колледж-Парк, изд-во Университета Мэриленда, 1974) начинается веком ранее – с Джеймзтаунских поселенцев.

42

1907—[1997 – примеч. перев.]: автор «Чесапика» (1978) и других романов. Но диссертация д-ра Секлер заканчивается ранее, в 1972-м – году ее завершения. Она либо шутит, либо поддается утомленью.

43

В Части II: «Вверх ведет нас Чесапик, вверх ведет нас Чесапик, вверх ведет залив Чесапик»; Глава 2: Уай; с. 224 и далее.

44

Dr. Denton (с 1898) – торговая марка детских спальных комбинезонов, названа в честь Уитли Дентона, разработавшего их конструкцию. – Примеч. перев.

45

Clorox (с 1913) – американская торговая марка отбеливателей и других бытовых химических продуктов. – Примеч. перев.

46

С более-менее обыденным интересом мы следили – по газетам, когда это бывало возможным, а когда нет, то по радио – за такими карибскими и околокарибскими сюжетами новостей, как захват доминиканского посольства в Боготе партизанами М—10, наплыв «лодочников» с Гаити во Флориду и переполнение этого государства «переправленными» кубинскими беженцами, не говоря уже о непрекращающихся морских перевозках марихуаны и кокаина, чье некоторое количество ввозится наименее подозрительными из судов – угнанными прогулочными яхтами.

47

Тёрнер, Ф. С. К. «КУДОВ» (Н.-Й.: Эссеншиэл Букс, 1977).

48

Эйджи, Филип. «Внутри Компании: Дневник ЦРУ» (Н.-Й.: Стоунхилл, 1975). Марчетти, Виктор, и Джон Д. Маркс. «ЦРУ и культ разведки» (Н.-Й.: Нопф, 1974). Мы отдаем должное этим и подобным им работам.

49

Напр., не только печально известные и безуспешные попытки Управления привлечь наемников мафии к покушению на премьера Фиделя Кастро (и тем самым предположительно восстановить бандитское влияние в де-революционизированной Гаване), но и выдача оперативников ЦРУ за мафиози в целях налаживания контактов с анти-Альендевскими силами в Чили в 1970-м. См. «Нью-Йорк Таймз», 9 февраля 1981 г., и «КУДОВ» Ф. С. К. Тёрнера, в разных местах.

50

Бар-ресторан матери Сьюзен в просоленном, не просыхающем балтиморском районе Феллз-Пойнт; маленькое, неблагопристойное, забитое под завязку, выгодное предприятие, у Кармен Б. Секлер не единственное. Сикось-накось она там или нет, на цыганских плечах у К. Б. С., по нашему мнению, идише копф покойного Джека Секлера.

51

Хава Секлер, 85 лет, урожденная Хава Московиц, из-под Минска, Россия; точная дата рождения неизвестна, но стоял второй вечер Рош ха-Шана 1894-го, и потому с тех пор отмечается, какой бы ни была календарная дата. Супруга покойного Аллана Секлера и мать покойного Джека Секлера, а тем самым свекровь, по духу, если больше и не по закону, Кармен Б. Секлер и бабушка Сьюзен и Мириам. Ныне дряхла и более-менее заточена в частном еврейском доме престарелых в Пайксвилле.

52

Он же Кан Фунг Хо и Хо Ка Дяо, 32 года, из старого университетского города Хюэ, Вьетнам, почти полностью разрушенного при Тетском наступлении в феврале 1968-го; впоследствии из Сайгона и с острова Кан Фунг в нижнем течении Меконга. С 1974 года житель США; с 1977-го, когда объявился в Феллз-Пойнте, любовник Мириам Секлер и отец ее второго ребенка (см. примечание ниже). В Хюэ и на острове Кан Фунг был признанным молодым виртуозным народным поэтом-певцом в богатой и сложной традиции вьетнамской устной поэзии, на протяжении веков популярной как среди высокообразованных людей, так и у крестьян и детей. В Балтиморе он готовит мидии на пару́ и фаршированного осьминога – специалитеты ресторана «У Кармен». Больше о его американском имени см. в примечании на с. 280.

53

Сыновья Мириам: Си (сокращенное от Мессия) Секлер, 11 лет, – точный зачинатель неизвестен, зато (в отличие от случая бабушки Хавы Секлер) дата зачатия установлена точно и травматично – нескладный недоумок, но ребенок ласковый и покладистый, толстый и невозмутимый, как юный Будда, хотя все его возможные отцы были европеоиды; Эдгар Аллан Хо – ребенок Мириам от ее текущего любовника. По внешности своей такой же европеоид, как его единоутробный брат парадоксальный азиат, ребенок был назван не только в честь предполагаемого предка своей матери (и Сьюзен) Э. А. По, но еще и по причине случайного, выдающегося сходства своего вьетнамского отца с этим поэтом. Материнским воспитанием обоих детей занимается скорее Кармен Б. Секлер, а не полоумная Мириам, – как и приглядом за их матерью и бабушкой их матери.

54

Еще одно из множества прозвищ, даваемых сестрами друг дружке. Шуш (и Шуши) – сокращение от Шошаны, что на иврите значит Сусанна, Сьюзен и, кстати сказать, Роза.

55

Не упоминай веревку, рекомендует испанская поговорка.

56

Предложение агентской деятельности, выдвигаемое без предварительной обработки «объекта».

57

Национальная администрация по океану и атмосфере.

58

Ок. +32 °C. – Примеч. перев.

59

Голубой краб Callinectes sapidus склонен ин экстремис разъединяться с собственными конечностями.

60

У Сью там некогда случился короткий жаркий роман, еще до Фенвика, по соседству с Ираклионом.

61

Балтиморская «Сан», 5 октября 1978 г.

62

Балтиморская «Сан», 2 апреля 1979 г.

63

Балтиморская «Сан», 2 мая 1979 г.

64

Балтиморская «Сан», 21 мая 1979 г.

65

Балтиморская «Сан», 10 июня 1979 г.

66

См. примечание на с. 65.

67

Балтиморская «Сан», 27 июня 1979 г.

68

Балтиморская «Сан», 28 июня 1979 г.

69

Балтиморская «Сан», 1 июля 1979 г.

70

Балтиморская «Сан», 24 января 1980 г.

71

Такой тип используется для коммуникации с искусственными спутниками Земли, вроде «Кей-эйч—11 Большая птица» (с. 117). За несколько секунд они отправляют или принимают огромное количество данных, записанных на пленку; высокоскоростная передача – автоматическое суперкодирование.

72

Виктор Марчетти и Джон Д. Маркс, см. выше.

73

Из стихотворения Эдвина Арлингтона Робинсона «Richard Cory» (1897), пер. М. Ивановой. – Примеч. перев.

74

Четвертая строка первого куплета стихотворения Льюиса Кэрролла «Jabberwocky», пер. наш. – Примеч. перев.

75

Т. е. после смерти Джека Секлера в 1949 г. (см. примеч. на с. 224) и вторично после исчезновения Манфреда Тёрнера тридцать лет спустя.

76

Читатель вспомнит, что этот криптоним Негласных Служб также послужил названием книги Фенна.

77

Речь о болгарском диссиденте Георгии Иванове Маркове (1929–1978), убитом в Лондоне 11 сентября, как считается, содержащей рицин микропулей, выпущенной из зонтика-пистолета, или уколом, произведенным иглой, спрятанной в зонтике. Убийцу так и не нашли, но есть основания полагать, что покушение совершили болгарские спецслужбы при содействии КГБ СССР. – Примеч. перев.

78

Для белых американцев мужского пола, родившихся в 1930-м и дотянувших до пятидесяти лет.

79

Вьетнамско-китайское племя горцев, знаменитое своей свирепостью, задействовалось ЦРУ в 1960-х для ведения действий вдоль Тропы Хо Ши Мина. Нунги требовали регулярных поставок пива и проституток, которые задорого возила им «Эйр Америка», одна из нескольких собственных авиакомпаний Управления. Виски, которое транспортировать было легче, не годилось. См. Марчетти и Маркс, с. 119, 120.

80

Из «Верхнего Марлбро» Дж. А. Таунсенда, 1841–1914, в его «Байках Чесапика» (1880. Переиздано «Тайдуотер Паблишерз», Кембридж, Мэриленд, 1968). См. также примеч. на с. 279.

81

Бухта Маколл у устья великолепного ручья Св. Леонард, который и сам по себе северобережный приток Патаксента размерами с хорошую реку; не бухта, а укрытие от ураганов – в нее помещается всего две или три яхты на якоре, но с трех наветренных сторон она укрыта отвесными берегами высотой до 130 футов.

82

Глаза Черноглазки Сьюзен – очень-очень темно-карие.

83

См. с. 224.

84

Разновидность полового акта с женщиной верхом на мужчине. Движения, впервые показанные Сьюзен ее сестрой Мириам по возвращении той из Корпуса мира, юные африканские девушки, по словам Мириам же, практикуют с детства, под различными названиями. За этот фрагмент культурной антропологии мы ручаться не готовы.

85

Это сильное замечание Фенвика непосредственнее всего вдохновлено заявлением д-ра Киссинджера на конфиденциальном брифинге чикагских журналистов 16 сентября 1970 года, сразу же после выборов д-ра Сальвадора Альенде в президенты Чили: «Ситуация сейчас не такова, в какой наша способность влиять на события в данный момент оказалась бы слишком велика, раз все теперь достигло вот этого конкретного рубежа». Говоря строго, заявление это не есть ложь, но лишь накануне вечером, согласно меморандуму «ИТТ» от 17 сентября, посол США в Чили Эдвард Корри «наконец получил сообщение Государственного департамента, дающее ему зеленый свет на действия от имени Президента Никсона. Сообщение облекло его максимумом полномочий – едва ли не по типу действий в Доминиканской Республике, – чтобы не дать Альенде прийти к власти». См.: Урибе Арсе, Армандо, «Черная книга американского вмешательства в Чили» (Бостон: Бикон-Пресс, 1975), глава 5; также Конгресс США, Сенат, Комитет по международным связям, Подкомитет по многонациональным корпорациям, «Многонациональные корпорации и международная политика Соединенных Штатов: „Интернэшнл телефон энд телеграф кампани“ и Чили, 1970–1971» (Вашингтон: Типография Правительства США, 1973), часть 2, приложение I, с. 543; приложение II, с. 608–615; и т. д.

86

Имя Сьюзен на иврите, Шошана, было именем матери Хавы Секлер.

87

Ее прозвище, как мы помним, для Манфреда, как и Мандангас – для их сына.

88

Строка из стихотворения Р. Л. Стивенсона «Requiem» (1880), пер. М. Лукашевича. – Примеч. перев.

89

Американский политический журналист и телеведущий Уолтер Лиланд Кронкайт-мл. (1916–2009) был опытным моряком-яхтсменом и почетным командором Вспомогательной службы Береговой охраны США. – Примеч. перев.

90

Сьюзен имеет в виду «Дона Кихота», часть II, главы 22 и 23. Сказочное трехдневное приключение Кихота в пещере – очевидно, часовой сон; но из всего множества его столкновений с очевидно чудесным только оно остается не опровергнутым, и Рыцарь цепляется за его реальность до самого конца. Вообще-то в II:41 он предлагает поверить в ложь Санчо Пансы о том, что тот летал на Небеса на деревянной лошадке, если Санчо примет истинность его приключения в пещере Монтесинос.

91

Точнее, ее символическая стойкость, на которую вся надежда: Ки задает вопрос – О, ты видишь, как вьется наш флаг эт сетера? – но не отваживается на него ответить.

92

Не говоря о Национальном управлении разведки – агентстве настолько засекреченном, что само существование его отрицалось до 1970-х годов (когда его разоблачили – Марчетти и Маркс, среди прочих), и оно до сих пор, на время нашего написания этой сноски (3 марта 1981 г.), официально засекречено; чей бюджет на 1980 год вдвое превышал бюджет ЦРУ – свыше двух миллиардов долларов, скрытых в ассигнованиях Военно-воздушных сил, – и чья деятельность включает в себя шпионаж за гражданами США в их собственной стране посредством спутников: например, за демонстрантами против войны во Вьетнаме, – равно как и за иностранцами в их странах. См., напр., «Нью-Йорк Таймз», 1 марта 1981 г.

93

Дугалд предпочел бы формулировку «увернувшись от желания президента»; Тейлоры не отклоняют президентские запросы, если к этому их не понуждают очень веские нравственные основания.

94

Тематические аллюзии Дугалда Тейлора по порядку: одноименный негодяй из шпионского романа Иэна Флеминга; будущий несостоявшийся убийца тогдашнего губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса в Лореле, Мэриленд, в 1972-м; состоявшийся убийца Роберта Ф. Кеннеди в Лос-Анджелесе, Калифорния, в 1968 г. У Фенна – на тогдашних журналистов-расследователей «Вашингтон Пост», сыгравших важную роль в обнажении уотергейтских скандалов, погубивших Президента Никсона.

95

Управление стратегических служб. – Примеч. перев.

96

Внук вышеупомянутого Теодора, бывший сотрудник ЦРУ и автор книги «Контрпутч. Борьба за контроль над Ираном» (Н.-Й.: Макгро-Хилл, 1980), обзора того, какие роли сыграли ЦРУ и его британский аналог в свержении премьер-министра Ирана Мохаммеда Мосаддега в 1953 г. и замене его на шаха Мохаммеда Резу Пехлеви. Сьюзен считает, что Фенвик ошибся, включив в этот свой каталог м-ра Рузвельта: по мнению «Нью-Йорк Таймз» (13 ноября 1979 г.), издательство «Макгро-Хилл» пустило под нож первый тираж «Контрпутча» скорее из-за того, что против публикации возражала компания «Бритиш Петролеум»: «Таймз» сообщала, что это она владеет «40% интересов в [иранском] нефтяном консорциуме», а в книге давалось понять, что ее предшественница, компания «Англо-Ираниан Ойл», предоставляла крышу британским негласным операциям в Иране, – нежели из-за непосредственных возражений ЦРУ. Кандидатом получше оказался бы бессчастный Фрэнк Снепп, автор книги «Славный антракт: отчет из первых рук о бесславном конце Сайгона, изложенный главным стратегическим аналитиком ЦРУ во Вьетнаме» (Н.-Й.: Рэндом-Хаус, 1977).

97

Дугалд, насколько это известно, никогда и ни в каком расположении духа не называл Центральное разведывательное управление Компанией.

98

Выражение Тейлора; они с Фенвиком насчет этого одного мнения. Жаль, он не указывает, разделяют ли это мнение знающие люди в самом Управлении или Специальном комитете Сената по разведке.

99

См. примеч. на с. 399.

100

Мы полагаем, что Дугалд Тейлор под «другими» имеет в виду не КГБ, а различные ответвления Разведывательного управления Министерства обороны США (РУМО), рядом с масштабом чьих бюджетов и деятельности таковые у ЦРУ – мелочевка.

101

Директорио Насиональ де Интелихенсиа, чилийская тайная полиция, ответственная, к примеру, за убийства в сентябре 1976 года всего в нескольких кварталах от того места, где сейчас прогуливаются Фенн и Дуг, посла покойного Президента Альенде в США Орландо Летельера и его молодой американской помощницы мисс Ронни Моффитт. См. «Покушение в Посольском ряду» Джона Дингеса и Сола Ландау (Н.-Й.: Пантеон, 1980).

102

Дугалд Тейлор изучал литературу, прежде чем поступить в школу права и втянуться в ЦРУ посредством службы в Управлении стратегических сил во время войны. Его отсылка здесь – дежурная ирония между ним, Фенвиком и их исчезнувшим сослуживцем – на заклинание духов героем, с какого начинается драматическая поэма лорда Байрона «Манфред» (1816): «Таинственные силы!» [Акт I, сцена 1, здесь и далее пер. И. Бунина. – Примеч. перев.]

103

Дознавательный лагерь к северу от Сантьяго, имеющий в особенности дурную репутацию пыточного центра сразу после путча 1973 года и учреждения ДИНА, чьим первым начальником был комендант Техас-Вердес. См., напр., «Доклад „Международной амнистии“ о пытках» (Н.-Й.: Фэррар Страус энд Джиру, 1975), с. 208.

104

Пример Тейлора в гораздо большей мере, нежели пример Манфреда, убедил Фенвика вступить в Компанию в 1960 году и постепенно передвинуться из Исторического штата, где он работал главным редактором нескончаемых мемуаров, за сочинение коих по выходе в отставку платят старшим сотрудникам, в Директорат операций, сиречь Негласные Службы, епархию Дуга и Манфреда.

105

Британские тепловые единицы. – Примеч. перев.

106

Флотское кодовое передергивание названия их базы ВВС Патаксент. [От лат. «мир». – Примеч. перев.]

107

«Лодочниками» в средствах массовой информации, а потом и повсеместно называли сначала беженцев, приплывавших в страны Юго-Восточной Азии из Вьетнама, а затем беглецов с Кубы в США. – Примеч. перев.

108

В немалой степени – из-за долгой безнадежной детской влюбленности Оррина Тёрнера в Сьюзен Секлер, на пять несократимых лет его старше, о чем больше дальше.

109

См. примеч. на с. 423.

110

Члены крайне левого чилийского МИРа (Мовимьенто де Изкуэрида Революсьонарио).

111

Джек Секлер умер в 1949-м, в 31 год, когда «кадиллак», на котором он ехал один, возвращаясь в их с Кармен тогдашний дом в Челтнэме, Пенсильвания, после визита к своей матери Хаве в Пайксвилле, Мэриленд, на Трассе 40 столкнулся лоб в лоб с трактором-трейлером, груженным пятью курами-леггорнами, чей водитель задремал при скорости 60 миль/час к востоку от Элктона, аккурат на границе штатов Мэриленд/Делавэр.

112

Не потерялись. – Примеч. перев.

113

Т. е. Негласные Службы.

114

Граф Манфред в «хоральной трагедии» лорда Байрона вступил в кровосмесительный союз со своей сестрой Астартой, которая была не прочь, но муки совести впоследствии довели ее до самоубийства перед началом Действия I. Чокнутая или нет, но эта драма в стихах подвигла Шумана к увертюре «Манфред» (1850), а Чайковского – к симфонии «Манфред» (1885). Сьюзен развлекает то, что Байронов фаустоподобный «Князь Тьмы» в пьесе не делает ничего ни порочного, ни добродетельного. Его неоднократно поминаемые «пороки» после давно оставшегося в прошлом инцеста с сестрой, похоже, сводятся всего-навсего к добровольному одиночеству в «Высоких Альпах» и нечестивым «тяжким трудам», позволяющим ему беседовать с духами и демонами. Мы не видим, чтобы он нанес кому-нибудь урон, и пусть и упоминает он, что «поражал врагов», «лишь защищаясь», подвиги эти не перечисляются, напр., при обсуждении его характера его слугами в Действии III, стало быть, наверняка то были рядовые происшествия феодальной самообороны. Преступление Манфреда, по мнению Сьюзен, – просто-напросто очевидность: то, что свою сестру он предпочитает всем прочим; то, что он предается с нею любви (встречая полную ее взаимность, как взаимно интересовалась она природой и «трудами»); и то, что после ее самоубийства удаляется во все более повинную обособленность.

В отличие от Фауста, герой Байрона не заключает никакого пакта с Дьяволом. К Сатане он так же равнодушен, как и к Богу; его «трудам» не покровительствуют ни тот ни другой. «Силы» его проистекают из его знания, включающего и знание самого себя, и, быть может, из отсутствия какого бы то ни было нравственного долга, а не из какого-либо квид про кво со сверхъестественным, будь оно демоническим или святым. Более того, он нравственно щепетилен в том, чтобы воздерживаться от Фаустовой сделки с Мефистофелем, и, как о том свидетельствует пьеса, «силы» свои не применяет ни для чего порочнее вызова духа своей возлюбленной сестры, чтобы испросить у нее прощения за его роль в их инцесте. Сьюзен чувствует, что «наземная обстановка» драмы спутана: похоже, граф Манфред раздражен жизнью, однако отчего-то необъяснимо не способен умереть, – но тогда почему же он попросту не бросится с Высоких Альп, остается так же туманно, как и то, что это, судя по всему, сделала Астарта.

Либеральная Сьюзен улыбается байроническим мрачным намекам и позам графа Манфреда. Насчет (близкородственного) инцеста ей нравится цитировать прямолинейные замечания Перси Шелли в письме миссис Гизборн от ноября 1819-го: говоря о теме пьесы Кальдерона «Волосы Авессалома», Шелли пишет:

Инцест, как и множество прочих неприличных поступков, – обстоятельство весьма поэтичное. Он может оказаться вызовом всему ради другого, рядящимся в славу высочайшего героизма, или же может быть той цинической яростью, каковая, опровергая добро и зло согласно существующим мнениям, прорывается сквозь них во имя бунта себялюбия и антипатии.

Аси Кальдерон. Что же до графа Манфреда, могло бы показаться, что ему просто случилось влюбиться в свою сестру, а ей в него. Сьюзен ненавидит половое хищничество и эксплуатацию – будь то юных дочерей их отцами, пациентов их врачами, учащихся их учителями, служащих их нанимателями, Мириам «Язычниками Дикси» эт ал. Но раз граф Манфред и леди Астарта – оба согласные взрослые и, очевидно, одного мнения, Сьюзен жмет плечами.

115

Ученая Сьюзен здесь имеет в виду письмо Антона Чехова Алексею Суворину [от 23 марта 1895 г. – примеч. перев.], в котором тот заявляет: «…дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день».

116

Тем из вас, у кого короткая память или кому мало лет: летчик-разведчик ЦРУ, чей самолет «У—2» сбили советские зенитные ракеты на Первомай 1960 года. Инцидент вызвал отмену запланированной встречи в верхах между Премьером Хрущевым и Президентом Эйзенхауэром. Пауэрза судили в Москве, обвинили в шпионаже и в 1962 году обменяли на осужденного советского шпиона Рудольфа Абеля.

117

Пытка систематическим почти-утоплением, называется так (в честь популярной песни «Битлз») потому, что голова жертвы часто суется в унитаз, полный мочи и фекалий.

118

«Сантехниками» называли группу сотрудников аппарата президента Никсона и их подручных из бывших сотрудников ЦРУ, взломавших штаб-квартиру Демократической партии в вашингтонском административно-гостиничном комплексе «Уотергейт» (1974). Табличка с надписью «Работают сантехники» висела на двери помещения, где размещалась группа в Старом административном здании через дорогу от Белого дома. Одной из задач группы было «заткнуть утечку» информации о незаконных делах администрации в прессу. – Примеч. перев.

119

В нашей истории мы уже дважды воспользовались этим словом, но забыли его определить: на идише это «разбросанный», «рассеянный».

120

Соискатель ученой степени доктора. Формально Сьюзен получит степень год спустя, в июне 1973-го.

121

Д-р Секлер запаздывает с этой сноской, почерпнутой из ее диссертации: «оруноко» и «мандангас» – американские колониальные обозначения двух видов (иногда двух сортов) табака: светлого и темного (чисто листового и листового со стеблями) соответственно. Первое понятие – от названия великой венесуэльской реки и в этом самом написании использовалось для определения любого табачного плантатора на побережье (ср. «Торговец дурманом возрожденный» [1729] Эбенезера Кука: «…и вот воззвал к Плантатору я: / Восстань, восстань, о Оруноко…»), а иногда также и для обозначения перемещенных африканцев – в честь невымышленного героя романа миссис Афры Бен «Оруноко, или История раба королевских кровей» (1678). Мандангас в значении дешевого или вонючего табака стало нелестной кличкой: ср. «Сентиментальное путешествие» (1768) Лоренса Стерна, где Мандангас и Воньфунгус [в рус. пер. А. Франковского Мундунгус и Смельфунгус. – Примеч. перев.] – вечно ноющие туристы, спутники Стерна д-р Сэмюэл Шарп и Тобайас Смоллетт соответственно. Однако Оррина и Гаса так прозвали за их цвет кожи и за любовь к игре в индейцев в бытность их маленькими мальчиками.

122

«Big Smith» (с 1916) – американская марка рабочих комбинезонов. – Примеч. перев.

123

Здесь и далее цит. по пер. К. Бальмонта. – Примеч. перев.

124

Сверхчувственное восприятие. – Примеч. перев.

125

Жену Оррина Марша Тёрнера с 1975 года. Колледж Уэллзли, бакалавр естественных наук по психологии, 1974. Занятость в Бостоне и окрестностях благодаря Правооснованию III закона об особом образовании, которое требует, чтобы в каждом бесплатном школьном округе имелись подготовленные учителя для детей с отклонениями в развитии. Специальность Джули Харви (она оставила себе девичью фамилию по закону, в отличие от Сьюзен, которая свою удерживает лишь в разговоре) – дислексия, и нет сомнений, что на повседневной основе она в своей работе компетентна. Но она так поразительно похожа на Мэрилин Марш образца 1950 года – и по всем внешним признакам, кроме того, холодна, как скумбрия, какой ММ в ее возрасте не была, – что пять минут в ее обществе вытряхнули Фенвика и Сьюзен из безмятежности, перепугав их, и визиты на выходных морозят нас до самых кишок. Молодая женщина ощущает какое-то негативное напряжение в наших встречах; бог знает, чему она его приписывает, но ее осознание этого вольтаж лишь повышает. Представляется, что рождение их ребенка с равной же вероятностью либо усилит это напряжение, либо ослабит его.

126

Остров Тополиный вблизи острова Тилмена на восточной стороне Чесапикского залива – это вообще-то три маленьких облесенных островка, Тополиный, Тренерский и Джефферсона, прикрывающих мелкую естественную гавань. В настоящее время люди там не живут, если не считать небольшой станции морских исследований, управляющейся Смитсоновским институтом (так утверждает «Мореходный путеводитель»), и острова быстро размываются Заливом. В Войну 1812 года в Тополиной гавани становились на ремонт глубокосидящие корабли британского флота; нынешние карты показывают максимальную среднюю глубину в три фута на входе и шесть внутри. Однако со знанием местности и удачей, чем мы в каком-то объеме располагаем, внутрь можно проводить и осадки в пять футов.

127

Фенвик вспоминает ту песню, что раньше пела его мать: «Тебе снится, дорогая» Алберта Брауна, Симора Райса и Чарлза Н. Дэниэлза.

128

Пародируются строки из стихотворения Э. А. По «The Raven» (1845), по пер. К. Бальмонта. – Примеч. перев.

129

Из песни «Вниз ведет нас Чесапик» Джин Хавес и Джорджа Ботсфорда (Нью-Йорк: «Ремик Мьюзик Корп.», 1913).

130

Популярная легенда гласит, что тело британского флотского офицера сэра Питера Паркера (1785–1814) для сохранности в пути до Британских островов поместили в бочку белого рома. В действительности же похоронен он был в Сент-Джордже на Бермудах, а перезахоронен в Вестминстере только в 1852 г. В октябре 1814 г. Байрон сочинил «Элегические стансы на смерть сэра Питера Паркера», который приходился ему двоюродным братом. Английская же хрестоматийная скороговорка «Peter Piper picked a peck of pickled pepper…» автору просто к слову пришлась. – Примеч. перев.

131

«Дяди-томством» называется раболепие негра перед белым, в устах афроамериканцев – предательство интересов своей расы. По названию романа Хэрриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома, или Жизнь среди бедняков» (1851–1852). – Примеч. перев.

132

Цыпа-Дрипа – персонаж европейской народной сказки, известной как «Henny Penny» в Англии или «Chicken Licken» в США, о курице, пророчествовавшей конец света (из-за того, что ей на голову упал желудь) фразой «Небо падает!». – Примеч. перев.

133

«Подземной железной дорогой» называли тайную систему организации побегов негров-рабов из южных рабовладельческих штатов на Север и в Канаду перед Гражданской войной. Среди ее «проводников» наибольшей известностью пользовалась черная аболиционистка Хэрриет Табмен (Араминта Росс, ок. 1822–1913). Система действовала в 14 штатах, в 1830–1861 годах с ее помощью было освобождено по разным оценкам от 50 до 100 тыс. рабов. – Примеч. перев.

134

Действительно есть, а некоторым из нас и не без разницы. В не столь паршивом настроении Сьюзен могла бы повторить, напр., убеждение Джека Секлера – как о нем сообщала при этом, несомненно, его улучшая, ветреная Кармен, – дескать, сын Арти Гольдермана Исаак, кого либо опоили и забрили, либо он сам сбежал с нантакетскими китобоями около 1850 года и впоследствии сделался умеренно преуспевающим торговцем моллюсками в Чинкотиге на Восточном побережье Вирджинии, послужил оригиналом Иссахара, вероотступнического еврейского «Царя Чинкотига» в примечательной одноименной повести Джорджа Альфреда Таунсенда (1880). Если это так, то либо Джек Секлер, либо Дж. А. Таунсенд поменяли даты: Иссахар – в самом расцвете лет в канун Рождества 1840 года, когда начинается повесть Таунсенда; иными словами, он вымышленный современник Эдгара По и Арти Гольдермана, а не заблудшего сына Гольдермана. Но Сьюзен расстроена. Читатель вспомнит, что уже встречался с Джорджем Альфредом Таунсендом на с. 160.

135

Ладно: мы не знаем первоначального имени этого вьетнамского народного поэта, представленного на с. 76, гражданского мужа Мириам Лии По Секлер и отца ее второго ребенка. В Сайгоне в начале 1970-х после уничтожения Хюэ он поочередно бывал известен под именами Кан Фунг Хо – в честь острова Кан Фунг («острова Феникса») в нижнем течении Меконга, который тогда он считал своим домом, – и Хо Ка Дяо, в честь замысловатого, некогда популярного жанра традиционной вьетнамской лирики, в каковой он специализируется и каковая ныне процветает, как редкая птица, занесенная в Красную книгу, преимущественно на острове Кан Фунг. Веря, будто озападненное имя может поспособствовать его иммиграции далее в Соединенные Штаты, он прихотливо взял себе фамилию единственного американца среди его знакомых, кто достаточно бегло владел языком и был достаточно образован, чтобы оценить ка дяо, – сознательного отказника от военной службы, человека из Харварда по имени Джеймз Иствуд, который работал на гражданское агентство по оказанию медицинской помощи, базировавшееся в Хюэ, а на стороне изучал вьетнамскую поэзию. Хо Иствуда не миновала ирония его «западного» имени; напротив, он так ею упивался, особенно когда иммиграционные чиновники США перепутали местами имя и фамилию, что сохранил его, несмотря даже на то, что его ненормальность опасно задержала его восточное бегство на Запад. В 1977-м, вскоре после того как он достиг Балтимора, Иствуд Хо стал любовником Мириам Секлер.

136

Кто знает, как Шефы и Вирджи вели б себя в блокаду Ленинграда, не говоря уж о ГУЛАГах или германских концлагерях? Фенвик и Сьюзен убеждены, что они быстро и без лишнего шума сгинули б.

137

Книга V, в которой, описав в отвратительных подробностях, как дикие кабаны, быки и львы, введенные в битву первыми армиями, развернулись и растерзали своих погонщиков, поэт сомневается, что даже военные не сумели предвидеть такого обратного действия, и приходит к заключению, что война с применением диких животных, должно быть, случилась где-то в другом месте Вселенной, не на Земле.

138

Плюс-минус неделю, в зависимости от выпавших осадков и, следовательно, степени солености эстуария. К июлю обычным чесапикским летом жгучие медузы Chrysaora quinquecirrha кишат везде, кроме самых верхних (пресных) участков Залива и его притоков, за исключением некоторых редких и привилегированных ручьев и бухточек. Морская крапива попадается в таких количествах, что ко Дню независимости ни один квадратный метр солоноватого Чесапика нельзя считать безопасным от ожогов; у существа этого, однако, нет никакой значительной экологической ценности: даже – в отличие от грозного комара соленых болот округа Дорчестер – сокращение человеческого населения не влияет на среду приливных земель. Большинство владельцев прибрежной недвижимости, похоже, предпочитают ходить на яхте и ловить рыбу – или плавать в плавательном бассейне, – а не купаться в естественной среде. То ли дело мы, враги кондиционирования воздуха, если не считать крайностей, и плавательных бассейнов, если не считать смыва морской соли с кожи, и для кого душная, влажная, 90°-ная чесапикская суббота в дрейфе – телесное наказание, если нельзя нам ежечасно скидывать с себя все и макаться в воду. Нам в этом трудно, что, пусть и не выше в списке человеческих трудностей, нежели сама медуза, тем не менее вдохновило в записной книжке Фенвика нижеследующие стихи для нашей истории:

Хрисаора куинкуецирра —

Имя сладкое, как лира,

А он сам – паршивец гадкий,

Как презерватив с заплаткой.

139

Отсылка к песне американского автора-исполнителя Джо Саута «Rose Garden» (1967). – Примеч. перев.

140

Таковы имена, какими, будь у нас дети, мы бы их назвали, сына и дочку, дочь и сыночка; см. с. 285.

141

Частотная модуляция. – Примеч. перев.

142

Цит. по пер. К. Бальмонта. – Примеч. перев.

143

Обычная смертность полосатого окуня, сиречь лаврака, между гаметой и мальком оценивается в 99,99%. Будь она на несколько десятых процента ниже, Залив кишел бы лавраком. А будь эта смертность на сотую долю процента выше, к каковому показателю ныне она и стремится, не осталось бы ни одного. Но если мужчина производит лишь 60 000 000 сперматозоидов за одно семяизвержение (средний показатель человеческой мужской фертильности), а эякулирует в среднем три раза в неделю за шестьдесят лет между половозрелостью и смертью, дисфункцией или утратой интереса, и если с этими 374 400 000 000 сперматозоидов он «зачинает» двоих детей, смертность его сперматозоидов – порядка 99,99999999999%, или 187 200 000 000 погибших на каждого «выжившего». Столкнувшись с этими вычислениями, Кармен Б. Секлер заметит, что по сравнению с такими шансами отправка евреев в нацистские лагеря смерти выглядит мелкой опасностью, хотя из ее квартала выжила в тех лагерях она одна. Фенвик задумается об этой иронии: сила чисел такова, что если мужчина, вопреки этим шансам, в обычных обстоятельствах решит «зачать» двоих детей, вероятно, так оно и выйдет. Сьюзен скажет: Давай сменим тему.

144

Скорее – требование его возвращения: ловкий римский поэт устраивает все иначе, чтобы на самом деле его герой не шел по собственным следам.

145

Фенвик зовет своего брата Графом; Бабуля Секлер называет его Мэнни; Кармен Б. Секлер зовет его Фред.

146

Форт, разумеется, в сентябре 1814 года вдохновил Фрэнсиса Скотта Ки на «Оборону Форта М'Хенри», впоследствии переозаглавленную «Усыпанный звездами стяг». Эдгар По, его молодая жена Вирджиния Клемм и его теща погребены на Старом Уэстминстерском кладбище на углу улиц Файетт и Грин.

147

Turner – немецкое слово, не английское, т. е. это не токарь, а гимнаст. Знамение, однако ж, английско и предполагает иное: прежде чем повернуть ключ [turn a key], его нужно найти.

148

На идише – годовщина чьей-либо кончины.

149

Далее мы не будем записывать ее речи на бабулинском.

150

На бабулинском это может произноситься вот так вот благочестиво: Слявбху.

151

Животное – выжла, рабочая порода, известная своей разумностью, общительностью и хорошими манерами. Но даже генетическая предрасположенность подвержена Закону Грешема.

152

Мы помним, что Си – сокращение от Мессии. Кармен Б. Секлер пользовалась альтернативным прозвищем своего непривередливого первого внука так долго и так некритично, что оно утратило уничижительный смысл и стало просто нейтральной кличкой.

153

Профессор Джон Бэлабан из Университета штата Пенсильвания. В «Ка дяо Вьетнама: двуязычная антология вьетнамской народной поэзии» (Гринзборо, Северная Каролина: Юникорн-пресс, 1980) включено краткое внятное эссе о сложностях и радостях ка дяо – «свободных песен», – каковому мы и обязаны всей доступной нам способности ценить мастерство Хо.

154

Как это переведено Бэлабаном:

Кто возделывает рис, тот и дамбу чинит.

У кого любовь истинна, те и встретятся. Но берегись времени.

155

Предельная ирония, вероятно, здесь в том, что Иствуд Хо не стал бы называть себя «поэтом»: это понятие он бы приберег для литературных практиков лу-ши – «регламентированной поэзии», – в сравнении с которой ка дяо – детские игрушки.

156

Ну как сказать: не следует все-таки забывать, что непрозрачность Иствуда Хо в его искусстве не сравнится с непрозрачностью Эзры Паунда или Уоллеса Стивенза: любой выращивающий рис крестьянин в дельте Меконга, знающий наши семейные обстоятельства, насладился бы несколькими уместными соответствиями стихотворения Хо.

157

А записная книжка Фенвика впоследствии нет: то пение Иствудом Хо ка дяо «У Кармен» – как постановка Дягилевым балета в вечнозеленом лесу, где всей публики одни деревья: жемчуг свой он мечет перед соснами. Сьюзен стонет.

158

Строка из поэмы Эзры Паунда «Hugh Selwyn Mauberley» (1920), пер. И. Имазина. – Примеч. перев.

159

Ок. +21 °C. – Примеч. перев.

160

Ага, скажет Сью про это сравнение: не выкладывают, а выкрадывают. А Фенн ей: Вот именно.

161

Понятие, как намекает на это Кармен Б. Секлер, есть цыганское обозначение нецыган, как гойим для неевреев. Мы за это не поручимся.

162

Парафраз строки из патриотической песни «America the Beautiful» (1910) Сэмюэла О. Уорда на стихи Кэтрин Ли Бейтс. – Примеч. перев.

163

Застройщики, ответственные за «Ключи накрест» и «Гавань» в Балтиморе, рынок «Куинзи» в Бостоне и целый город Коламбиа, Мэриленд, среди прочих своих проектов, – все это Сьюзен довольно-таки нравится, а Мириам презирает.

164

Мф., 13:46, парафраз. – Примеч. перев.

165

Начало первой строки стихотворения «The Spider and the Fly» (1829) английской поэтессы Мэри Хауитт. – Примеч. перев.

166

Под Биллом имеется в виду Уильям Игэн Колби (1920–1996), директор ЦРУ в 1973–1976 гг. Под «нынешним директором» чуть выше – адмирал Стэнсфилд Тёрнер (sic!) (1923–2018), прослуживший на этом посту с 1977 до 1981 г. – Примеч. перев.

167

Из рассказа Ф. Кафки «Ein Hungerkünstler» (1922), цит. по пер. С. Шлапобергской. – Примеч. перев.

168

Он цитирует бывшего Директора ЦРУ Ричарда Хелмза.

169

Ближайший сосед Дугалда Тейлора по Бетезде, Мэриленд, Дейвид Хенри Барнетт будет осужден 8 января 1981 года и приговорен к восемнадцати годам тюремного заключения после признания своей вины в одном случае шпионажа. По его собственному признанию, Барнетт продал КГБ информацию о ХАБРИНКе – негласной операции ЦРУ по добыче технических данных советских вооружений. Маркус Хенри, однако, явно ошибается, называя Барнетта кротом: протоколы суда указывают на то, что в 1970 году он покинул ЦРУ, а его сделки с КГБ происходили в Джакарте, Индонезия, в 1976-м. См., напр., балтиморскую «Сан» от 9 января 1981 г.

170

Сьюзен цитирует загадочный набросок Франца Кафки «Посещение рудника» [цит. по пер. Р. Гальпериной. – Примеч. перев.]. Фенна передергивает от этого совпадения: обе миссис Фенвик Тёрнер раздельно с разбросом в полдня процитировали в своих целях одного из наших любимых авторов, чьи многочисленные строки – пробные камни наших повседневных бесед.

171

Иоанн, 8:32, цитирующий Иисуса, учащего в Храме. Проснувшись, Фенн признает, что, ввиду того что Иисус имел в виду «истину Божью в том виде, в каком я ей учу», а не незаинтересованную светскую истину, должным образом рассматриваемую университетами, Veritas vos liberabit Джонза Хопкинза тоже есть извращение Евангелия от Иоанна, пусть и безобидное. Слово свободный явно означает разное для Иисуса, Джонза Хопкинза и Джеймза Джизеса Энглтона, но сон Фенвика этих различий не учитывает.

172

Опубликован в «Никербокере», нью-йоркском ежемесячном журнале, № 13 (май 1839 г.).

173

Футбольная команда Университета штата Пенсильвания, названная в честь давно исчезнувших обитателей близлежащей горы, названной, в свою очередь, в честь легендарной, страдавшей от безнадежной любви и еще давнее исчезнувшей индейской девы.

174

Аугусто Пиночет, президент Чили после свержения и убийства Сальвадора Альенде Госсенса в 1973 году.

175

Призрак или дух Манфреда Тёрнера при этом опознании может ошибаться. «Эсмеральда» – не каботажное патрульное судно, а корабль регулярного чилийского военно-морского флота, вместе с «Лебу» и «Майпу» стоял на якоре у Вальпараисо и широко применялся для пыток сочувствующих Альенде после путча 1973 года. См., напр., «Отчет „Международной амнистии“ о пытках», с. 206, 207. Разумеется, не одно чилийское судно может называться «Эсмеральдой»: в Чесапикском заливе можно отыскать по десятку прогулочных яхт с именами «Песня ветра», «Скиталец зари», «Лунный гонщик», «Танец солнца» и тому подобными.

176

Хотя хорошо известный композитор и бывший дирижер оркестра Нью-Йоркской филармонии несколько раз публично высказывал свое неудовольствие официальным расследованием покушения на Президента Джона Кеннеди, сами мы не знаем, разделяет ли он точку зрения, приписанную ему здесь призраком Манфреда Тёрнера.

177

Пер. М. Немцова. М.: Эксмо, 2007. – Примеч. перев.

178

В «Пире» у Платона; ср. Кармен Б. Секлер по радиотелефону, с. 314 ранее.

179

Проектируемый проект Сьюзен: см. с. 369.

180

Так проделал француз Фредерик Бошен в 1979 году – туда и обратно.

181

Так проделал англичанин Билл Уотсон – туда и обратно, – сперва обойдя его в обе стороны на складном ялике, в 1962 году.

182

Чесапиком-Делавэром; Вирджинскими.

183

Устье Честера, пролив острова Кент, бухты Перспективная и Восточная, устье Уая, о. Уай.

184

Правила предупреждения столкновений судов в море – они же морские правила дорожного движения, по которым, если речь идет о двух судах, идущих своим ходом, положение «Поки» дает ему право прохода. Но ни Внутренние правила, ни Международные не регулируют встречи рукотворных судов и чудищ из глубин.

185

Возможно, она ошибается. Как бы там ни было, если только наш Залив не служит пристанищем более чем одному Чудовищу из Не Слишком Больших Глубин, Чесси и впрямь обогнет остров Кент, чтобы в следующий раз ее заметили в бухте Восточная 13 сентября 1980 года Труди и Коулмен Гатри, трезвые и разумные мэрилендцы из среднего класса на борту «Тупика», их шлюпа «Грампиан 26». Мисс Гатри, дочь морского биолога и умелая рисовальщица, опубликует в номере «Чесапик Бей Мэгэзин» за ноябрь 1980 года убедительные рисунки животного вместе с прозаичным отчетом об их близкой встрече. Также см. последующие отчеты м-ра Билла Бёртона в январском и мартовском номерах того же периодического издания за 1981 год.

186

Список видевших Чесси, обыкновенно считающихся трезвыми и отвечающими за свои слова, включает «сотрудника ЦРУ в отставке» по имени Доналд Кайкер на нижнем Потомаке в 1978 году.

187

Выше +32 °C. – Примеч. перев.

188

Тот самый, что мы должны были выпить и не выпили, когда замкнули круг на о. Уай.

189

Отсылка к Деян., 9:18. – Примеч. перев.

190

Один великолепный Чесапикского залива появится в номере «Нэшнл джиогрэфик» за октябрь 1980 года (том 158, номер 4). Мы тщетно будем изучать его, выискивая остров, у которого, по нашим прикидкам, побывали возле устья реки Йорк: небольшой облесенный островок возле косы Йорк или на ней, с освещенным молом и одной укромной бухточкой. Но драгоценного Какауэя на том снимке ЛЭНДСАТ тоже не отыскать.

191

Она имеет в виду преданный брак покойного русского американца В. Набокова (1899–1977), одного из литературных восторгов Сьюзен, и его замечательной жены Веры Евсеевны Слоним, еврейки, как и сама Сьюзен.

192

Фенвик имеет в виду буквально достаточный приток пресной воды, чтобы в ручей не заходили жгучие медузы; достаточно соленой, чтоб можно было наслаждаться устрицами, крабами, приливами.

193

Этот смысл излагается профессором Джоном Т. Ирвином из Университета Джонза Хопкинза в его книге «Американская иероглифика: символ египетских иероглифов в американском Возрождении» (Нью-Хейвен и Лондон: Изд-во Йельского университета, 1980), которую обладающая цепкой памятью Сьюзен теперь цитирует дословно.

194

Сьюзен.

Фенн.

Content

Джон Барт
Творческий отпуск

Предисловие

I Бухта

1 Ки

Шторм в море, при коем мы утрачиваем важную навигацкую карту и чуть не теряем наше судно и свои жизни

Разговор о речи три дня спустя, стоя надежно на якоре в бухте По, остров Ки, Вирджиния

История о бойне Фенвика Тёрнера

II Вверх ведет нас Чесапик, Вверх ведет нас Чесапик, Вверх ведет залив Чесапик

1 Соломон

2 Уай

III Развилка

1 От Уая к Гибсону

Под мостом

2 От Гибсона до Какауэя

Развилка

3 Какауэй

Наперекор стихиям

Краткий словарь морских терминов

Примечания