Расследования в отпуске

(сборник рассказов)

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Возвращение

Елена Дорош

Она уже забыла запах деревенского дома. А бабушкин к тому же несколько лет простоял пустым, отчего пах неприятно: сопревшим деревом и мышиным пометом.

Алиса прошлась по комнатам. Все бабушкины вещи сохранились, даже зеркало по-прежнему завешено черным платком.

Ничего не изменилось. Хотя семь лет – срок немалый.

Вроде не так уж далеко от Питера до Макарьева, а выбраться смогла лишь сейчас. Да и то потому, что шеф вытурил в незапланированный отпуск.

Все случилось настолько неожиданно, что подготовиться она не успела. Два дня просто отсыпалась, а потом покидала в сумку вещи и вылетела в Кострому.

Ждать автобус до Макарьева не стала, поехала на такси. Торопиться было некуда, просто боялась встретить в автобусе кого-нибудь из знакомых.

За все прошедшие годы она, кажется, так и не выкинула из головы ту историю.

Ну да ладно. Приехала и приехала.

Сбросив ветровку, Алиса оглядела фронт работ. За день не справиться. А впрочем, глаза, как известно, боятся, а руки делают.

И руки не подвели. За два дня удалось придать дому жилой и почти что уютный вид.

Пока носилась туда-сюда с ведрами и мешками с мусором, о ее возвращении проведали соседи.

Баба Маня прилетела первой. Разнюхала, разведала и мигом разнесла по округе.

Добытые сведения состояли из трех основных пунктов.

Первый. Алиска Сырцова вернулась, но только в отпуск, то есть на короткий срок.

Второй. Вернулась одна, и кольца у ей на пальце не видать.

Третий был самым главным. С собой привезла два чемодана, значит, живет в достатке, да и морда у нее довольная, то есть на жизнь не жалуется.

Вывод: прошмандовка она распоследняя.

Алиса проснулась и вскинулась. Проспала? Схватила сотовый и тут только сообразила, что на работу не надо.

Она в отпуске и она – дома.

Подтверждая этот замечательный вывод, прямо под окном заорал соседский петух.

Неужели тот самый, с черным гребнем?

Алиса подбежала к окну и забыла про петуха.

Окна дома выходили на купола Макарьевского монастыря, которые под лучами поднимающегося солнца горели так, словно хотели, чтобы их увидели из самой Москвы.

Бабушка любила так говорить: чтоб из самой Москвы.

Алиса постояла немного и снова залезла под одеяло.

Валяться.

В первый год после окончания школы она никуда не поступила. Баллов недобрала.

Бабушка была расстроена, а она нет. Хотя все должно быть наоборот.

Алиса была уверена, что судьба просто подарила ей лишний год счастья.

Повезло и в другом. Ее взяли в родную школу библиотекарем, что вообще было редкостной удачей. Работы всего ничего: выдать учебники в сентябре и собрать в июне. Все остальное – сущие пустяки. Нынешние детки книжек не читают, для всех дел телефон есть, потому и библиотека им без надобности. Зато у нее появилась возможность начитаться вволю и подготовиться, чтобы пересдать один из экзаменов – информатику. Без нее на программиста учиться не примут.

Но самое главное – она могла каждый божий день видеться с Павлом.

Конечно, у него, в отличие от нее, работа была заполошная. Сомов только-только стал участковым, а это означало – рабочий день ненормированный и о выходных можно забыть. А уж проблем, которые приходилось разгребать, – выше крыши.

Сказать правду, Алиса ужасно гордилась им. Самый умный, самый красивый, самый крутой – вот он какой, Павел Сомов!

И главное – он принадлежит ей! Только ей!

В тот год они были неразлучны. Разумеется, собирались пожениться и уже планировали, где и как будут жить.

Все закончилось в одночасье.

Зашла в клуб передать книгу заведующей.

И увидела картину маслом.

Сидящий на подоконнике Павел и Ирка, у которой одна нога между его ног, а вторая коленом на том же подоконнике. Обо всем остальном и говорить нечего. Ирка так его облепила, что ни головы, ни тела было не видать. Только две руки в подаренной Алисой рубашке на Иркиной спине.

Эта картина до сих пор стояла перед глазами. Особенно Иркина голая ляжка. Юбка, видать, слишком короткая была.

Тогда она чуть с ума не сошла. Кинулась топиться в Унже. Насилу бабушка ее удержала и держала, не отходя, три дня. А потом сама слегла с сердечным приступом и уже не встала.

Был Сомов на похоронах или нет, Алиса не помнила. Она вообще ничего не понимала и не видела.

Сидела безвылазно дома, на звонки не отвечала и дверь никому не открывала.

Справила сороковины и рано утром уехала, чтобы вернуться лишь через семь лет.

Почему-то дома ей не сиделось. А впрочем, что странного? На самом деле в отпуске никому не отдыхается и не спится. Так уж заведено. Весь год – а в ее случае целых три! – мечтаешь отдохнуть и отоспаться, но когда этот вожделенный миг наступает, в заднице просто свербеж начинается! Спать? Не хочу! Валяться на траве пузом кверху? Не хочу! Хочу чего-нибудь поделать! Хоть чем-нибудь загрузиться, короче!

Алиса поднялась ни свет ни заря и отправилась гулять. Случайно или нет, ноги принесли ее к школе.

Построена еще при царе, но снаружи до сих пор смотрелась неплохо. Даже через сто лет кирпич все еще был ярко-красным, а вокруг окон каждое лето краской делали белые рамочки. Получалось нарядно.

Наверняка в здании кто-то есть. Школа даже летом открыта с раннего утра.

Подумав, Алиса решила заглянуть в библиотеку. Зачем? Да просто так. В конце концов, именно там она провела самый счастливый год в своей жизни.

На посту охраны никого не было, и турникет оказался открытым.

И тут до нее дошло, что библиотека, скорей всего, как раз на замке. Алиса взглянула на часы. Ну да, конечно. Восемь утра. Если и откроется, то не раньше девяти.

На автомате она дошла до конца коридора и машинально дернула за ручку.

Дверь тихонько отворилась.

Ничего себе! Забыли запереть! Ну, попадет кому-то от директора!

Почему она не повернулась и не ушла прочь?

Потом Алиса так и не смогла ответить на этот вопрос.

В библиотечном зале из-за закрытых газетами окон было темно и пахло пылью. Сильно – даже в нос шибануло. Протягивая руку к выключателю, она успела удивиться этому и громко чихнула.

Лампы на потолке вспыхнули так неожиданно ярко, что Алиса на секунду зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела пол и лежащую на нем тетку в синем халате, какой обычно надевают библиотекари, работая на складе.

– Ма… мама, – пролепетала Алиса и закрыла ладошкой рот.

Несколько мгновений она не могла прийти в себя от шока, а потом бросилась к тетке.

Та лежала на боку, поэтому было непонятно, жива ли. Но как только Алиса перевернула тетку на спину, сразу увидела рану на виске.

Кровь уже запеклась, но от этого было не легче. К горлу подкатила такая тошнота, что пришлось сцепить зубы.

Телефон она искала еще минуту. Просто забыла, что лежит он не в сумке, а в кармане.

Дозвонилась, но встать с пола смогла не сразу. С третьей попытки удалось. Она вышла в коридор и приткнулась на подоконнике.

В голове было пусто.

Сначала прибежала директор и кинулась к Алисе, как к родной, мгновенно узнав. За ней притопали охранник – где он раньше был? – и заведующая столовой тетя Саша.

Каждый сунулся в библиотеку и вышел оттуда с побледневшим лицом.

Выяснилось, что зовут библиотекаршу Нина Петровна, она пенсионерка и в школе подрабатывает, что претензий к ее работе не было, из родных у нее дочка в Костроме, и только вчера днем она получила новую партию учебников для начальной школы.

Алиса и слушала, и не слушала. Перед глазами стояло мертвое лицо библиотекарши, а горло, казалось, было доверху забито пылью.

Кстати, откуда столько пыли?

Оторвавшись от подоконника, Алиса вернулась в библиотеку и, стараясь не сходить с места, повертела головой, наклонилась, высматривая, и наконец разглядела, что разрушена часть стены в дальнем углу. Там, где раньше, до того как в школу провели центральное отопление, была печка. Раскурочивать старую систему не стали. Дымовые каналы не засыпали. Сняли дверцы, заштукатурили. Даже задвижки вверху кое-где остались.

Странно. Стена разбита там, а тетка здесь лежит.

Алиса повернулась, чтобы вернуться в коридор, и столкнулась с входящим в библиотечный зал человеком.

– Извините, – пробормотала она и подняла глаза.

– А ты что тут делаешь? – спросил Сомов.

Алиса открыла рот, потом закрыла и, ничего не ответив, пошла к подоконнику.

Педагоги встретили ее молчанием.

Что она тут делает?

А в самом деле – что?

Сомов вошел в помещение библиотеки и не показывался довольно долго. Потом к нему присоединились еще двое. Приехала «Скорая» и увезла тело. Сомов вышел следом, но снова вернулся и позвал за собой директора.

Алиса глядела отстраненно, как будто все происходит не с ней.

Пару раз была мысль подняться и пойти домой, но она оставалась сидеть, умом понимая, что уходить нельзя.

Наконец Сомов вышел и, мельком взглянув, пригласил войти.

Она поднялась и прошла в зал.

Сомов уселся за стол библиотекаря и достал лист бумаги.

– Можно ваши документы?

– Пожалуйста.

Она вынула и протянула паспорт.

Сомов пролистал каждую страницу, но не вернул, оставил на столе.

– Алиса Игоревна, что вы делали в школе?

– Пришла проведать.

– Кого?

– Библиотеку. Я в ней работала.

– Вы знакомы с Герасимовой?

– Нет, а кто это?

– Нина Петровна Герасимова – заведующая библиотекой.

– Ах да. Нина Петровна. Я с ней незнакома.

– Когда вы появились в здании?

– Час назад.

– А раньше не заходили?

– Нет.

– Почему вы решили прийти именно в это время?

– Просто шла мимо.

– В восемь утра?

– Да. Я гуляла.

Сомов задавал вопросы, глядя в протокол.

Она отвечала, глядя на книжные полки.

Слушая себя как бы со стороны, Алиса удивлялась, насколько равнодушно и бесстрастно звучал ее голос.

И все же несколько раз глаза словно пелена застилала. Тогда она торопливо моргала, боясь, как бы Павел не заметил ее слабость.

Впрочем, судя по всему, Сомов был озабочен только протоколом.

Конечно, с участкового спросят, если проведет допрос не по форме.

А участковые вообще допросы ведут?

Наконец вопросы закончились, она подписала протокол, и тут выяснилось, что ей необходимо подписать еще одну бумагу – подписку о невыезде.

– А это с какой стати? – не выдержала Алиса.

– Пока мы устанавливаем степень вашей причастности к убийству, покинуть город вы не имеете права.

– А мы – это кто? – сдерживая подступающее бешенство, спросила она.

– Сотрудники органов внутренних дел.

– Участковые тоже имеют право?

– Участковые – нет, а следователи – да.

Так Сомов уже не участковый? На повышение пошел. Шустрый мальчик!

Она поднялась так резко, что стул упал. Поднимать его Алиса не стала, повернулась и пошла к двери.

Сомов остался сидеть, только глазами проводил.

Она вылетела из школы, сбежала с крыльца и остановилась.

Мимо пролетели на скутерах два пацаненка. Она посторонилась, чтоб не задели, и оглянулась.

Никто за ней не бежал.

Она поправила сумочку на плече и пошла к дому.

Итак, в школе – труп, в городе – убийца, ее подозревают, а Сомов ведет себя как последняя сволочь.

Здравствуй, отпуск!

Результаты экспертизы он ждал не раньше следующего утра, поэтому вечернему звонку криминалиста удивился.

– Что там, Крайнов? Еще один труп обнаружили?

– Не сглазь, Сомов. Если недалеко, подскочи в школу.

– Через десять минут.

Он нарочно проехал мимо ее дома. Посмотрел на запертую калитку, на закрытые окна. В груди противно заныло.

Сомов выбросил в окно сигарету и нажал на газ.

А он-то думал, что все быльем поросло.

Выходит, не поросло.

– Пойдем-ка, покажу кое-что, – махнул рукой Крайнов, завидев его на пороге библиотеки.

Они подошли к разбитой стене. Крайнов включил фонарик и посветил провал.

– Голову в печку засунь и смотри чуть ниже. Видишь?

– Ничего не вижу.

– Ну вот же, вот! Я свечу!

– Там что-то лежало.

– Вернее, стояло. На двух кирпичах. Прислоненное к стене. А теперь следи за рукой.

Михалыч обвел след лучом фонарика.

– Что-то прямоугольной формы.

– И довольно плоское. Не догадываешься, что это могло быть?

– Если судить по размеру, то коробка.

– Или короб. А вот что в коробе?

Сомов посмотрел на Крайнова.

– И что? Золото партии?

– Какой партии? – наморщил лоб Крайнов.

– Да это я к слову. Так что там, по-твоему, могло находиться?

– Я тебе кто? Ванга? Я тебе показал, ты и думай!

– Молодец какой! Ваше дело – сторона? Ты материал на экспертизу взял?

– Не учи отца и баста, Сомов. Завтра скажу.

– Старческая деменция не помешает?

– А если кто-то собирается стебаться, так я назло потяну еще два денечка.

– А я тебя за это на глобус натяну.

– Ой, ой, ой! Кто тут пищит? Недоносок деревенский? Посмотрим, кто кого!

– Товарищ капитан! – послышалось вдруг из коридора, и они с сожалением прервали увлекательную перепалку.

– Чего тебе, Степанов? – спросил Сомов у заглянувшего в библиотеку сержанта.

– Вас там спрашивают.

Неизвестно почему, но у него вдруг забилось сердце. Это было глупо. Она не стала бы посылать сержанта. Просто зашла бы, и все. Только не зайдет она. Ни сейчас, ни после. Вообще никогда.

– Василич! – раздался веселый голос, и, оглянувшись, Сомов увидел идущего навстречу бывшего одноклассника и верного кореша Сеньку Березина.

– О, Береза! – обрадовался Сомов. – Ты как тут?

Они обнялись.

– В командировку, – ответил Березин. – В ваш музей с проверкой.

– Так ты теперь начальство, что ли? – удивился Сомов. – Ты же сам музейщик. В областном работаешь.

– Я и сейчас там работаю. Только теперь заместителем директора. Проверять сохранность фондов приехал.

– Понятно. Все-таки начальство.

– Завидуйте молча, товарищ капитан.

– Вот уж это ни за что! Сначала новую должность обмыть надо! А то носиться не будет!

– Так это без вопросов. Сегодня вечером заходи после работы.

– Постараюсь.

– Слышу неуверенность в голосе. Что случилось-то? Еле нашел тебя, кстати. Что ты в школе делаешь?

– Да вот. Убийство у нас, Береза.

Забыв о том, что он теперь начальство, Березин присвистнул.

– Не свисти, подозреваемых не будет.

– А кого убили?

– Библиотекаршу.

– Господи! Сарказм неуместен, конечно, но за что можно убить библиотекаршу? Учебник отказалась выдать?

– Нет, тут другое. Она, похоже, застала вора, ну он ее и…

– Вора? А было что красть?

– Выходит, было. Только не знаю, что конкретно. Стена… вернее, печка разломана.

У Березина мгновенно загорелись глаза.

– В печке тайник, значит, был. Мама дорогая! Так печку замуровали еще в шестидесятых годах прошлого века. Когда отопление проводили.

– А ты откуда знаешь?

– Ты забыл, что я музейщик? Исторические памятники Макарьева – моя дипломная работа. Школа ведь тоже к ним относится. Ее в тысяча девятьсот девятом построили. Строил…

– Я в курсе, – поморщился Сомов, боясь, что друг сейчас устроит ему просветительский час. – Но это делу не поможет.

– Да уж, – поник Березин. – И следов не осталось никаких?

– Почти. На стене отпечаток коробки. Или короба. И все.

– Можешь показать?

Сомов пожал плечами.

– Можно и показать.

Березин залез в провал с головой и изучал пыльную стену так долго, что Сомов заскучал. И чего Береза собирается там узреть?

Наконец показалась взъерошенная башка музейщика.

– Ну что? Углядел чего-нибудь? – глядя на запылившиеся стекла его очков, поинтересовался Сомов.

– А снимки сделали? – вместо ответа спросил Березин.

– Зачем тебе?

– Размер я приблизительно понял, но этого мало. На качественном снимке будет лучше виден сам отпечаток. Можно увеличить на экране, рассмотреть.

– Профессиональный интерес проснулся? – улыбнулся Сомов.

– Не без этого. Так что, покажешь?

– Надо в отдел к Крайнову идти. Он снимал.

Сомов сказал это так, что Березину стало ясно: не хочет подпускать его к делу.

– Ну, в принципе, ты прав. Тайна следствия есть тайна следствия, – вздохнул он.

И неожиданно услышал:

– А давай! У вас, музейщиков, глаз наметан. Вдруг разглядишь чего-нибудь.

В отделе полиции они были через пять минут. Крайнов, скривившись, разрешил посмотреть фото.

Березин приник к экрану, то приближая, то удаляя изображение. Крайнов сначала косился, а потом вообще ушел. Дескать, надоело на ваши глупости смотреть.

Сомов и сам жалел, что притащил друга в рабочий кабинет. Зачем?

Он уже хотел сказать «хватит», когда Березин вдруг спросил:

– Ты помнишь историю о том, как большевики разоряли наш монастырь?

Сомов помолчал и ответил:

– Все помнят.

– И про то, что вместе с другими церковными ценностями бесследно исчезла икона Макарьевской Божией Матери, тоже помнишь?

– Ну… да. Ты к чему это? – удивился Сомов и вдруг вытаращил глаза. – Только не говори…

– Скажешь, не похоже?

– Хочешь сказать, что в печке почти сто лет икона стояла?

– Короб, а в нем – икона. Размеры подходят. Скажешь, не похоже?

– Похоже, наверное. Только… как-то… все это… Да нет, не может быть!

– Думаешь, не может?

Сомов помолчал немного и признался:

– Не знаю, если честно. Не верится просто.

– Мне тоже, но сам подумай, – блестя глазами, быстро заговорил Березин. – Вдруг она решила объявиться? А почему нет? Столько времени прошло. Тех, кто собирался ее уничтожить, давно нет в живых. Сейчас все по-другому. Вдруг она сочла, что пора?

– Как это сочла? – опешил Сомов. – Что ты несешь? Она же… ну… неживая.

– Ты дремучий, поэтому не понимаешь. Она дважды выходила неповрежденной из огня, не утонула в реке. Просто скрылась, но не исчезла с лица земли.

Сомов вгляделся во вдохновенное лицо музейного работника. Еще бы! Такое событие!

– Странный способ объявиться, не находишь? Библиотекаршу-то убили.

– Да при чем тут библиотекарша! Ее преступник убил! Это другое!

– Безумная какая-то у тебя логика, Береза!

Тот упрямо помотал головой:

– Ничего безумного! Она позволила себя найти. Решила вернуться к людям.

Сомов почувствовал, что начинает закипать.

– А вернулась к жестокому убийце!

– Ты найдешь убийцу и спасешь ее! – вдохновенно вскричал Березин и даже руки к груди прижал в порыве.

Сомов хохотнул.

– Ну, ты даешь, Береза!

– Ничего смешного, Василич. Ты подумай! Вдруг она тебя своим спасителем выбрала?

– Меня? Да с какой стати? С моими-то грехами…

– Так, может, именно поэтому? Чтобы ты исправить мог.

– Искупить, что ли? – хмыкнул Сомов.

– Это как пойдет.

Он глянул на Березина с подозрением:

– Ты на что намекаешь?

– Да какие намеки! Я и тогда тебе говорил…

– Ладно, Береза, кончай! Не лезь в это дело! Без тебя разберусь!

– Ага. Разобрался уже.

– Береза!

И тут старый друг рассвирепел:

– Придурок ты, Паша! Идиот! Олигофрен! Дебил!

– Ну? Какие еще слова знаешь?

– Да иди ты!

Березин плюнул в сердцах и потопал прочь.

– Вечером приходить? – крикнул ему вслед Сомов.

– К черту иди!

Вернувшись в отдел, Павел почти час тупо сидел, глядя на экран компьютера, а потом включил силу воли и заставил себя думать.

Получалось не очень логично и связно, но все же.

Итак, в школе на момент обнаружения трупа находились трое сотрудников. Охранник дежурил. Директор занималась ремонтом. Это понятно. Заведующая столовой пришла проверить потекший днем раньше кран. Вроде тоже вполне объяснимо.

Ну, и Алиса. Явилась нежданно-негаданно и – вот ведь незадача! – оказалась на месте преступления.

Крайнов сказал, что убили библиотекаря около девяти вечера. Та задержалась допоздна, пересчитывая и раскладывая учебники. Торопилась закончить, потому что на следующий день собиралась в Кострому к дочери. Как уходила, охранник не видел. Неинтересно было.

А утром ее труп нашла Алиса Сырцова. Почему пришла именно в это время? И – главное – зачем? Якобы проведать старых знакомых. Это подозрительно. Каких именно знакомых? Старая библиотекарша уже три года как на пенсии. Могла Алиса этого не знать? Могла, потому что не приезжала в родной город семь лет. Ровно семь. Видать, не тянуло. Его не хотела видеть? Глупый вопрос. Конечно, не хотела. А что же сейчас? Захотела? Или стало все равно, есть он на белом свете или нет? Судя по всему, так и есть. Что это означает для него? Гадать смысла нет. Она вычеркнула его из своей жизни навсегда. Если так, то… Собственно, какие варианты? Никаких. А раз никаких, то и думать об этом не стоит.

Он поерзал на стуле и все же вытурил из головы посторонние мысли.

Итак, может ли гражданка Сырцова быть соучастницей? Могла она прийти в школу, чтобы проверить, не оставил ли подельник следов? Теоретически да, а реально? Когда она входила, охранника на месте не было. По нужде отошел. Директор подтвердила, что видела его выходящим из мужского туалета. Время участковый сверил. Алиса пришла именно в те пять минут, когда охранник отсутствовал. Случайность? К тому же турникет, перекрывающий вход, был открыт. Тоже случайно? Впрочем, преступнику это было без разницы. Убийца, как выяснилось, зашел с запасного входа. Замочек там хлипкий. Открыл на раз-два. Охранник признался, что примерно в половине девятого задремал и в камеры не смотрел. То ли специально, то ли кто-то это заметил и сообщил преступнику. Очнувшись, охранник – как он уверяет – сразу взглянул на часы. Они показывали без четверти десять. Как разбивали печку, он якобы не слышал. Ну, это как раз немудрено: библиотека от пункта охраны далековато.

И что из всего этого следует? У преступника был сообщник, так сказать, «штурман». Может ли быть замешана Алиса?

Поднявшись из-за стола, он походил по кабинету и решил, что версию насчет Сырцовой сбрасывать со счетов нельзя.

Сразу стало так противно во рту, что пришлось пойти к кулеру и выпить три стаканчика холодной воды.

Не полегчало, но он поднатужился и заставил себя думать дальше.

Теперь остальные. Кто из них мог стать наводчиком для преступника? Да любой! Все трое из коренных макарьевцев. Историю города знают, и если предположить, что в тайнике лежала настоящая ценность, ради которой можно убить, то владеть этой информацией мог каждый из них.

Опять же – почему сейчас? Тайник благополучно хранил сокровище много лет. Что произошло, если нужно было вскрыть его именно в этот день? Версий две. Школе грозит капитальный ремонт, в ходе которого предполагалось сломать печку окончательно и бесповоротно. Эту версию он уже проверил. Не грозит. Вторая – в городе появился тот, кто по разным причинам не мог добраться до тайника раньше. То ли узнал о нем недавно, то ли лишь сейчас приехал в город.

Как Алиса, например.

Сомов вытер почему-то ставший мокрым лоб.

– Пойдем дальше, – произнес он вслух и достал из ящика стола чистый лист бумаги.

Надо бы взять привычку все записывать. Как положено профессионалу.

– Откуда преступник мог узнать о тайнике? Ответ, лежащий на поверхности, – от музейщиков. То есть он может иметь отношение к музею.

Перед глазами вдруг встал Березин.

Не приезжал, не приезжал и вдруг приехал именно сейчас. Забавное совпадение. Березин тоже из коренных жителей. Его предки еще в восемнадцатом веке появились на макарьевской землице. Береза часто этим хвастался. Сырцовы, кстати, тоже живут здесь несколько столетий. Прадед Алисы всю жизнь в местном храме служил. Мог оставить записи о тех событиях и подсказать насчет тайника.

В отделе полиции составили список прибывших в город недавно. В основном школьники, которых родители отправили к бабушкам. Пара-тройка студентов. Этим еще рановато. В июне сессия в самом разгаре. Несколько десятков садоводов, но те уже с месяц как осели за городом.

Ну и Алиса Сырцова.

Отлично! Просто здорово! Два реальных подозреваемых – лучший друг и любимая девушка!

Молодец, капитан Сомов! Отлично поработал!

Вечером он пошел к Березину.

Заставил себя думать, что идет как друг, но в глубине души знал: хочет проверить свою версию. Поэтому ненавидел себя до глубины души.

Видимо, это отвращение отразилось у него на лице, потому что, открыв дверь, Береза выпучил глаза.

– Ну и рожа у тебя, Шарапов!

– Не нравится, не ешь! – огрызнулся Сомов.

– А тебе? – откликнулся друг.

– Мне она никогда особо не нравилась.

Видно, Березин почувствовал его состояние, поэтому дальше ерничать не стал, сказал вполне миролюбиво:

– Ну, это мы сейчас поправим.

– Бесполезно.

– Посмотрим.

Линию разговора Сомов простроил заранее. Но то ли глаза у Березы были очень искренние и счастливые, то ли просто совести не хватило доиграть роль хитрого следователя до конца, но после пятой рюмки Сомов выложил все свои подозрения, как на духу. Думал, что Береза начнет обижаться и божиться, но тот положил руку ему на плечо и просто сказал:

– Я понимаю. Сам бы на твоем месте именно так и подумал. И хотя я знаю, что не имею ко всей этой истории никакого отношения, чтобы избавить тебя от адовых мук, согласен на любые вопросы. Спрашивай.

– Да не буду я ничего спрашивать! – рассвирепел Сомов. – Чувствую себя сволочью!

– Да не парься ты! Какой еще сволочью? Ты работу работаешь, и все! Впрочем, если готов снять с меня подозрения, то я, в свою очередь, обязуюсь помочь тебе в расследовании. По мере сил. Ну хотя бы в части предмета, который достали из тайника.

– По-прежнему считаешь, что там икона хранилась?

– В таких делах уверенность только мешает. Увлечешься идеей найти святыню, положишь на это свой живот, а потом окажется, что в печке компромат на партийное руководство хранился.

– То есть не уверен?

– Понимаешь, я чувствую, что это она.

– Чуйку к делу не пришьешь.

– Согласен, но все же. Пока других версий нет, попробуем разобраться с этой. Что скажешь?

– Ну, давай попробуем.

Береза опрокинул рюмку, закусил куском колбасы и уже другим, обыденным тоном сказал:

– Я тут подумал на досуге. Поговори с бабуськами Сочневыми. Классные бабки, хотя им на двоих скоро двести лет будет.

– Почему на двоих?

– Близнецы они. Раньше одна в Костроме жила, а теперь всех схоронила и перебралась к сестре. Та тоже много лет как одинокая. Сочневы – из старожилов. Многое помнят.

– Да они хоть в уме?

– Еще как!

– Ладно. Зайду к ним с утра. Наливай, что ли.

Бабуськи Сочневы и вправду были на одно лицо. Даже количество и глубина морщинок совпадали до миллиметра. Только одеты по-разному. Та, что считалась городской, щеголяла в спортивных штанах и футболке с надписью «kiss me». Вторая – местная – выглядела более традиционно: цветастый фланелевый халат поверх линялых треников.

Поговорить бабуськи согласились сразу.

– Советская власть много чего учудила, – начала городская с готовностью. – Особенно лютовала в двадцать девятом. Одно то, что из камней монастырской ограды общественную баню соорудили! Это ж надо! На святом-то месте!

– А что про мощи молчишь? – вступила деревенская. – Мощи преподобного Макария вскрыли и в краеведческий музей снесли. Вот до чего дошло!

– Ну да! А в обители машинно-тракторную станцию открыли.

– И склады зерна!

– Все испоганили, ироды!

– А икона тогда же пропала? – желая поскорей направить разговор в нужное русло, попросил Сомов.

Бабульки вместе кивнули.

– Тогда. Или раньше, когда братию разогнали?

Городская с сомнением поглядела на местную.

– Нет, тогда она еще была, – уверенно ответила та. – Мамка сказывала: ходили молиться.

Сомов подвинул стул и сел так, чтобы не пропустить ни малейшего движения.

– А не было разговора, кто и зачем ее унес?

Бабуськи переглянулись и синхронно поджали губы.

– Да какие разговоры, милый. Все по-тихой делалось. Если бы прознали, несдобровать!

– Так ее украли или от властей спрятали?

Городская стрельнула в него глазами и, отвернувшись, ответила:

– Да кто теперь знает. Может, так, а может, этак. Люди, чай, тоже не дураки. Понимали, что икона больших денег стоит. Она ж каких еще годов была.

– К тому же явленная! – уточнила местная.

– Это тут ни при чем! – вскинулась городская.

– Как это ни при чем? Явленная дороже бы пошла!

– Чего ты несешь, дура старая!

– Сама чушка безмозговая!

– А ты – дубина стоеросовая!

Сомов сцепил зубы. Господи, дай мне терпения!

– А скажите, бабушки дорогие, кто еще может знать о тех событиях?

Бабульки прекратили ругаться и уставились на него круглыми глазенками.

– Да никого уж не осталось, милый.

– Ни единой живой души.

– Если только в музее. Там много всяких бумаг о тех годах пылится.

Задание музею Березин дал сразу же. И насчет иконы, и насчет школы, и насчет жителей города, которые могли быть свидетелями тех событий. Обещали сделать быстро. Раз областное начальство просит.

Только все это никак не приближало к поимке убийцы.

Кто он? Потомок подвижника, мученика веры, который, рискуя жизнью, спрятал икону, или продувного ворюги, укравшего реликвию из корысти?

Да и важно ли это вообще?

Ясно одно: преступник – не новичок.

Отпечатков на месте не нашли. Ну, это неудивительно, не дурак же он. Даже по полу ходил в бахилах.

Важнее другое. Экспертиза показала, что удар по голове библиотекарши был нанесен точно и сильно. Случайно так не получится. Знать надо, куда и как бить.

Преступление готовилось, и время было подгадано. Одного не учли: что библиотекарша не успеет уйти домой.

Если Березин прав и в тайнике без малого сто лет лежала икона, ради такого куша можно и родную мать порешить. Что там какая-то библиотекарша!

Распорядок школы хорошо знали ее сотрудники. Директор и охранник в особенности. Да и тетя Саша. Она в этой школе училась, как выяснилось. Лет сорок назад.

А вот Алиса вряд ли была в курсе. В школе она появилась впервые в день убийства. До этого ее никто там не видел.

Не видел? И что из этого? Отлучился охранник один раз, мог отлучиться и второй. Специально, чтобы она сумела попасть внутрь. Да и про распорядок поведать тоже мог. А наутро она вернулась, чтобы убедиться: все сделано, как надо. Странно только, что не сказал ей о библиотекарше. Ну, что та заявилась в школу. Если бы они были заодно, не стал бы подставляться под мокруху.

Господи! Да чушь все это! Алиса с охранником Василием Игнатьевичем Булкиным – подельники? Да такое только больному идиоту может в голову прийти!

Стоило подумать об Алисе, в горле сразу стало сухо и колко.

– Бабушки, простите, а попить не дадите?

– Сей момент! – подхватилась городская и побежала в сторону кухни.

Павел вытер пот, напрягся и выдавил Алису из головы.

– А у Алиски Сырцовой не спрашивал? – спросила вдруг оставшаяся бабуська.

Сомов уставился на нее почти что с ненавистью. Ведь надо же!

– Так Сырцовы померли все. Вряд ли Алиса что-то помнит, – вступила вторая из кухни.

– Может, у них документы какие остались, – возразила первая. – У нее же дед в культуре работал. Ученый был человек. А прадед так вовсе священником в нашем храме без малого тридцать лет отслужил. Его в том же двадцать девятом забрали. Вместе с другими.

И, заметив что-то на его лице, взволновалась:

– Милый, тебе плохо, что ли? Да где ты, раззява, с водой-то?

– Тут я. Не ори. Держите, товарищ капитан. Попейте.

Сомов выпил и сразу стал прощаться.

Боялся, что бабуськи Сочневы начнут развивать неприятную для него тему.

Идти к ней домой или к себе вызвать?

Раздумывая на этим, Сомов и не заметил, как оказался на Нижней Набережной.

С этого места был хорошо виден двор Сырцовых.

Интересно, дома или гуляет где-нибудь?

Не успел подумать, как Алиса вышла с ведром воды, взболтала и вылила под куст.

Прибирается, значит. Ну, не стоит мешать.

Тут она обернулась и посмотрела прямо в его сторону. Заметила.

Придется идти, а то решит: он заявился, чтобы на нее полюбоваться.

Поведя плечами, чтобы хоть как-то расслабиться, Павел направился прямиком к дому. Она все смотрела, не двигаясь.

Не ушла, дверью перед носом не хлопнула. Уже хорошо.

– Привет, Алиса.

– Здравствуйте, – как с посторонним поздоровалась она, и вдохновившийся было Сомов сник.

– Мне поговорить с тобой надо. Насчет расследования.

– Говорите.

– В доме, если можно.

– Можно, – пожала она плечами и повела рукой, приглашая.

Заходя в дом, он все гадал, предложит сесть или нет. Предложила. Но снова, как чужому. Сама осталась стоять у порога.

Ладно. Будем исходить из этого.

– Алиса, твои предки были связаны с нашим монастырем.

Она удивилась.

– И что?

– Есть версия, что в тайнике, который вскрыл преступник, хранилась…

Ему вдруг стало неловко. Глупости какие-то. Какая икона?

Он стряхнул с плеча невидимую соринку и все же закончил:

– Пропавшая икона Макарьевской Божией Матери.

Алиса вдруг подошла и села напротив. Глаза стали, как две плошки. Когда-то ему нравилось в них смотреть. Словно в летнее небо окунаешься. Такие голубые-голубые.

– Да ты что? Неужели такое возможно?

Ого! Как быстро из роли равнодушной выскочила!

– Березин – помнишь его? – такое предположение высказал. А он много лет в областном музее работает. Знает, что говорит.

– Господи! Это же… Даже не знаю, что сказать.

– Нужна твоя помощь.

Она посмотрела внимательно и вдруг усмехнулась:

– Не пойму: я под подозрением или уже нет?

Он решил, что резать правду-матку в данном случае ни к чему.

– Ты не была под подозрением. У следствия есть обычные процедуры. Только и всего.

Она кивнула. Поверила, значит. Это хорошо.

– Так чем я могу помочь?

– У тебя остались какие-то знакомства в этой… среде?

– Имеешь в виду священнослужителей? Батюшка Алексий. Была вчера на службе. Узнал меня, хотя и старенький совсем.

– Он может рассказать о том, что случилось с иконой?

– Больше, чем известно всем? Не знаю. Но попробовать стоит. Вдруг и правда узнаем что-нибудь.

Это «узнаем» снова вернуло ему надежду. Значит, собирается с ним пойти.

Он предложил не откладывать визит. Алиса взглянула на часы.

– Утренняя служба уже закончилась, так что он, скорей всего, свободен. А мы можем рассказать все, как есть? О версии с иконой?

– Придется, хотя пока это тайна следствия, – продолжил Сомов играть роль доверчивого следователя.

Если она в деле, то выдаст себя. Взглядом. Словом.

Внимательно глядя на нее, он продолжил:

– Преступник не должен знать, что мы догадались, зачем он в библиотеку полез. Однако священники – народ не болтливый. Надеюсь, раньше времени информация по городу не разлетится.

– В этом можешь быть уверен.

Она встала и сняла с вешалки платок.

– Пошли.

Терзаемый сомнениями Сомов двинулся следом, хмуро глядя в ее прямую спину, по которой из стороны в сторону болтался хвост из темных блестящих волос.

Когда-то он обожал расплетать ее волосы и пропускать через пальцы. Ему нравилось, что они мягкие и послушные.

Отца Алексия нашли в храме.

Услышав, с чем они пожаловали, батюшка поразился настолько, что несколько минут был не в состоянии говорить. Алисе даже показалось, что придется бежать за водой. Отпаивать.

Однако отец Алексий справился сам.

– Простите. Потрясение слишком велико. Не совладал с собой. Чем же я могу посодействовать благому делу?

– Расскажите все, что вам известно. Любая информация важна, – произнесла Алиса, взглянув на Сомова.

Отец Алексий перекрестился на образ Спасителя, возле которого они стояли.

– Икона Макарьевской Божией Матери не была написана или, как вы выразились, нарисована. Она была явлена. А это совсем другое дело. Явленных икон мало, поэтому отношение к ним иное, чем к прочим.

– Вы серьезно сейчас говорите? – не сдержался Сомов, вспомнив бабусек Сочневых. Те тоже про явленную толковали.

Алиса больно ткнула его в бок.

– Простите нас, батюшка.

– Бог простит. Я понимаю, трудно в это поверить. Мы вторгаемся в сферу, где действуют иные законы. Вам они кажутся невероятными, потому что вы живете мирскими понятиями.

– Это просто как сказка звучит.

– Можно и так сказать. Дело не в терминах. Икона, она живая, понимаете? У нее есть плоть – это дерево, из которого она создана, и дух. Она сама определяет свою судьбу. Та, о которой ведется речь, выбрала преподобного Макария Унженского, чтобы явиться миру. Случилось это в середине пятнадцатого века, в сорок втором году, если быть точным. Преподобный просто увидел ее. Сначала икона называлась келейной, потому что преподобный хранил ее в своей келье. Позже его ученики дали ей наименование Макарьевской. По типу икона – Одигитрия, что в переводе с греческого означает «Указующая Путь».

– Я видел. У нас в Рождественской церкви.

– В настоящее время в храме находится один из сохранившихся списков. Самый первый список, кстати, также считался чудотворным, как и сама икона. Какое-то время явленный образ со списком находились в одном месте.

– Он не сохранился?

– Представьте, тоже пропал. В том же тысяча девятьсот двадцать девятом году, когда начались гонения.

– Его не нашли? Тот список?

– Понимаю, чем вызван ваш вопрос. Пока реликвия не найдена, никто не скажет точно: какой из двух образов мог находиться в тайнике. Но в любом случае это бесценная реликвия. Если она найдется…

Отец Алексий на секунду закрыл глаза, а когда снова взглянул на собеседников, в них стояли слезы.

Алиса поняла, что пора прощаться.

– Спасибо, батюшка. Вы нам очень помогли.

– Да ничем я вам не помог, к сожалению. Но уверен: тот, кто вынул образ, знал, где именно он находится. Следовательно, каким-то образом связан с тем, кто убрал икону в тайник.

– Хотите сказать, вора надо искать среди потомков свидетелей событий двадцать девятого года? Другими словами, двух воров.

– Поосторожнее с обвинениями, Павел. Кто сказал, что сто лет назад икону украли? А может, хотели спасти? Для того и спрятали подальше от безбожных глаз.

– Не буду спорить, но того, кто убил библиотекаршу, уж точно праведником не назовешь.

– К сожалению, так и есть. Поэтому судьба образа висит на волоске. Однако…

Батюшка строго взглянул на Сомова из-под нависших бровей.

– Знаю, вы не верите, но все, что случилось, произошло по воле Божьей. Раз образ захотел объявиться именно сейчас, значит, так надо.

– Только у убийцы на него другие планы. Продать за границу да подороже.

– На это одно могу сказать: мы не ведаем, какие планы у Богородицы. В конце концов, это ее образ.

– Думаете, она сможет защитить икону от преступника?

– Образ сам способен себя защитить, я уже говорил.

– Да, конечно.

Сомов поднялся и, попрощавшись, пошел прочь.

Алиса дождалась, когда за ним закроется дверь, и подошла за благословением.

– Я рад, что ты помогаешь ему.

Она покачала головой.

– Не уверена, что он нуждается в моей помощи.

– Еще как нуждается! Иди, девочка, и помни: каждому воздастся по вере его.

– А если он совсем не верит?

– Верит. Только пока не знает об этом.

Она взглянула пристально, хотела что-то спросить, но батюшка уже повернулся к иконостасу и стал молиться.

Всю дорогу до ее дома Сомов молчал. Алиса поглядывала искоса, осторожно, гадая, о чем он думает.

У самой калитки он вдруг спросил:

– Твой прадед никаких записей о тех событиях не оставил?

– Нет, конечно. Что он мог написать? И без записей пострадал. Но, знаешь, когда-то давно бабушка показывала мне фотографии, кажется, того времени. Советская власть любила запечатлевать свои великие деяния. В Макарьеве был фотограф, еще до революции держал ателье. Потом работал где-то в исполкоме. Фотографировал демонстрации, коммунистические праздники. Я не очень помню, что было на снимках, но точно много людей.

– Где сейчас эти фотки?

– Наверное, в шкафу, среди бабушкиных вещей.

– Сможешь найти? Или, если хочешь, поищем вместе?

Вместе? Это еще с какой стати?

– Не хочу, – отрезала она и холодно уточнила: – Если найду, позвоню.

Сомов молча кивнул, развернулся и пошел в сторону школы.

Она озадаченно посмотрела вслед.

Странно, но он ведет себя так, словно это она перед ним виновата.

Интересно, в чем?

До конца дня Алиса рылась в старых альбомах. Молодец все же бабушка. Не раскидывала снимки, не совала, как попало, поэтому и сохранила так много. Перебирая их, она старалась не отвлекаться на другие фото, искала те, что относились к событиям столетней давности.

И нашла. Всего три. На первом был запечатлен момент, когда с куполов одного из храмов Макарьевского монастыря стаскивали кресты. Снимок запечатлел жителей, с тоской – как показалось Алисе – глядевших на деяния власти. На другом – субботник по разбору монастырской стены. Веселые молодые ребята – наверное, комсомольцы – передавали друг другу выкорчеванные кирпичи, из которых мечтали построить баню.

Был и еще один.

«Братия Свято-Троицкого Макариево-Унженского монастыря», – прочла она на обратной стороне фотографии. И дата. Тысяча девятьсот семнадцатый год от Рождества Христова.

– Накануне революции, – прошептала Алиса, разглядывая пышные красно-желтые кусты за спинами священников.

Какие лица! И светлые, и скорбные одновременно.

Почти час она внимательно изучала снимки, пытаясь понять, смогут ли они помочь найти преступника. Устала даже.

А потом взглянула на часы и удивилась. Почти полночь. Сомов, наверное, десятый сон видит. Как узнать? Семь лет назад она заблокировала его телефон, но удалять номер не стала. Можно посмотреть в соцсетях, когда он последний раз туда заходил. Глупо, конечно. И номер наверняка давно сменил.

Но любопытство уже так разобрало, что, не удержавшись, она стала заходить в популярные соцсети.

Надо же! Телефон тот же самый. Хотя фотка в профиле старая. Значит, бывает тут нечасто. Уже хотела оставить эту идиотскую затею, как вдруг увидела, что в этот самый момент он находится онлайн в одном из мессенджеров.

Почти не сознавая, что делает, Алиса разблокировала контакт и написала: «Нашла несколько снимков. Интересно?»

Она даже выдохнуть не успела.

«Присылай», – написал Сомов.

Она выслала фото, уже жалея, что проявила инициативу. Теперь он в курсе, что она сохранила его номер. Может сделать неправильные выводы.

Пришло сообщение. Она прочла и поняла: неправильные выводы он уже сделал.

«Есть мысли. Хочешь обсудить?»

«Не хочу», – решила ответить она, но вместо этого написала: «Звони».

И конечно же, он позвонил через секунду. Тон был деловой.

– Что, если показать снимки старожилам? Вдруг узнают тех, у кого родственники живы. Неважно, где живут, в Макарьеве или в другом месте. Нам нужна любая ниточка, за которую можно потянуть. Кое с кем я уже встречался. С сестрами Сочневыми, например. Есть и другие.

– К музейщикам надо в первую очередь. Они же собирают материал по истории Макарьева.

– Предлагаю разделиться. Березин уже занимается музейщиками, пусть роет дальше. А мы с тобой пройдемся по жителям.

– Ты и без меня прекрасно справишься.

– На полицейских не все правильно реагируют. Ты – дело другое.

Оба понимали, что он врет. Ни один здравомыслящий следователь не будет проводить опрос жителей в рамках ведения уголовного дела с привлечением посторонних. Это и ежу понятно. Есть полицейские, участковый, в конце концов. Она тут зачем?

Он понял.

– Кое к кому ты можешь сходить одна. Просто покажешь фотки и расспросишь. Никаких специальных умений тебе не потребуется. Мне надо будет… поработать по другому направлению.

Алиса молчала, и он занервничал.

– Только не упоминай, что это связано с убийством в школе. Просто скажи, что пытаешься восстановить историю своей семьи. Из интереса.

Алиса молчала, и Сомов в конце концов разозлился. На нее – за молчание. На себя – за то, что так откровенно лезет обратно в ее жизнь.

– Так что? Согласна или нет?

Нет!

– Да. Согласна. К Сочневым заходить?

– С них начнешь. Если что-то узнаешь, звони.

Алиса молчала, и он добавил:

– Спокойной ночи.

– И тебе.

Утром Сомов созвонился с директрисой школы и назначил встречу. Решил, что лучше всего поговорить в парке. И в это время там обычно никого не бывает.

Почему-то директрису подозревать у него не получалось. Тетка вся издергалась и переживала настолько, что спала с лица. Другой бы сразу зацепился: нервничает, значит, виновата. Он так не мог. Собственно, не только с ней. С Березой, с Алисой – тоже. Хотел же их подозревать! Прямо из кожи лез! Даже усилия приложил! Хитрил в разговоре! Наблюдал! И что? Да ничего! В результате привлек обоих к расследованию. И не потому, что они для него не чужие. И не потому, что доверчив до глупости.

Причина в чем-то другом. Может, это называется профессиональным чутьем?

К делу его, конечно, не пришьешь. Но сколько бы он ни пытался настойчиво подозревать тех, кого не хотелось, в итоге все равно оказывалось: люди ни при чем.

Вот и сейчас, глядя на директрису, он решил довериться своей чуйке.

– Расскажите о тех, кто был в школе накануне и в то утро. Все, что знаете.

Директриса ждала вопроса, поэтому, кивнув, принялась рассказывать.

Сомов слушал и пытался уловить фальшивую ноту.

– Постойте! Вы сказали, что Александра Сергеевна Шишова добилась замены оборудования на кухне?

– Она вообще очень активная! И за дело болеет. У меня не всегда руки доходят, так тетя Саша сама по инстанциям ходит! Долбает начальство, пока не додолбает! Настойчивая!

– А давно ли меняли оборудование?

– Полгода назад. Мы все аж плакали от счастья!

– А сантехнику? Краны? Тоже меняли?

– Так конечно! Все теперь новенькое и замечательное! Раньше то одно из строя выйдет, то другое! Нынче можно спать спокойно!

– А почему Шишова сказала, что пришла проверить, не течет ли кран?

– Не знаю. Может, по старой памяти распереживалась. Она же за дело болеет!

– А вам она говорила про кран?

– Мне? Может, и говорила, но я сейчас в такой запарке! Могла и забыть.

– Забыли так забыли. Пойдем дальше. Что скажете про охранника вашего?

– Про Василия Игнатьевича? Замечательный человек и ответственный работник! Он в Афганистане ногу потерял. Но сейчас уже все нормально. Ходит и даже бегает. Вы не подумайте!

– Он давно у вас работает?

– Два года. До этого трудился на лесопилке за городом. А жил здесь. Он одинокий. Ни жены, ни родных. Хорошо работает. Я очень им довольна. Как узнал про… убийство, его чуть инфаркт не хватил! Виноватился сильно, да и сейчас еще в себя не пришел. В больнице ведь лежит!

Распрощались они через час.

– Вы только не уезжайте никуда.

– Да куда мы уедем? Подписку о невыезде от участкового все получили. И потом, мы все понимаем. Если чего надо, сразу мне говорите, Павел Васильевич. Я во всем вам помогу!

Сомов вернулся в отдел и зашел в базу МВД. В строке «Фамилия» набрал «Шишова» и стал искать.

Через час он уже знал, что сын Александры Сергеевны Шишовой недавно вышел после отсидки. А срок был немаленький: девять лет. А главное, по очень неприятной статье: вооруженный грабеж. УДО не заслужил. Срок отмотал полностью. К матери не вернулся, хотя семьи не имел. Осел в деревне в соседнем Кадыйском районе. Поселился у дружка старинного, работать устроился на лесопилку.

И было это три месяца назад.

Березина Павел застал в музее. Увидев друга, тот кивнул, но от дел оторвался не сразу. Наконец выключил компьютер и внимательно посмотрел на озабоченную физиономию сотрудника следственного отдела.

– Ты чего пришел? Есть что-нибудь?

– А у тебя?

– Пока ничего конкретного. Мы ведь не знаем, в какую сторону смотреть.

– Не попадалась в каких-нибудь бумагах фамилия Шишов?

Березин, собравшийся уже уходить, скинул ветровку и вернулся за рабочий стол.

– Шишов, Шишов… А ведь был какой-то Шишов! Погоди-ка.

Березин долго крутил колесико мыши, а потом с сожалением произнес:

– Нет. Перепутал. Шаров был, не Шишов. А что? Нащупал чего-нибудь?

– Подожди. А посмотри еще – Простов.

– Простов? Я и так тебе скажу. Служил в одном из наших храмов. Я запомнил, потому что он был среди тех священников, которые перешли на сторону новой власти и отказались от веры.

– Что? И такие были?

– Были, конечно. Но мало. Скажи, наконец, что ты узнал?

– Заведующая столовой Александра Шишова в девичестве носила фамилию Простова. Ее сынок три месяца назад с зоны откинулся.

– Ну и жаргончик у вас, товарищ капитан, – поморщился Березин.

– Так с кем поведешься. Короче, в данный момент Шишов проживает в соседнем районе.

– Думаешь, он?

– Пока не знаю, но собираюсь наведаться в Кадый. А ты пока уточни все, что сможешь, про этого расстригу-отщепенца. Что, где, когда, в общем.

– Понял. Ты прямо сейчас туда?

– Да. Время против нас работает. Надо спешить, пока он краденое не пристроил в… хорошие руки.

– Все еще не веришь, что это икона?

– Вот именно, что верю. Потому и тороплюсь.

С собой он взял двоих полицейских.

Они уже были на полпути, когда позвонила Алиса.

– Привет. Ты в отделе?

– Нет. Еду в Кадый по делу.

– Жаль. Хотела рассказать о том, что удалось выяснить.

– Рассказывай.

– Тебе удобно?

– Вполне.

– Помнишь, я показывала тебе фото с субботника? Представляешь, у бабусек Сочневых есть точно такое же! Так вот. Они рассказали кое-что об одном из участников. Фамилия его – Простов. Он раньше священником был, а потом переквалифицировался в сторонника новой власти. Отступник, одним словом. Бабушки его Иудой называли и ругали последними словами. После разорения монастыря он долго работал директором той самой бани, которую построили из монастырских кирпичей, – аж до шестидесятых годов. Потом в ремонтную бригаду устроился. Будто бы там платили больше. Умер в начале семидесятых. Своей смертью. В Макарьеве остался его сын. А у него дочка была. Не поверишь кто.

– Тетя Саша Шишова.

– Господи! Почему мне не сказал?

– Узнал только что.

– Бабуськи Сочневы в один голос заявили, что всегда чуяли: икону из храма спер Простов. А потом продал барыгам.

– Надо же. Мне они об этом не сказали.

– Ты – власть. А власти не все говорить можно. Они, кстати, сами разговор завели. Видно, и до них дошли слухи.

– Какие слухи?

– Что в школе икона была спрятана.

Тут Сомов не выдержал:

– Да что у нас за люди такие! Вода в жопе не удержится! Ведь велел же никому не говорить!

– Ты что, на меня думаешь?

– Да какая разница, на кого! – в бешенстве заорал Сомов. – Теперь преступнику известно, что мы в курсе.

– И что?

– Да то, что теперь он может икону уничтожить!

В трубке вдруг стало тихо. Он решил, что Алиса обиделась и отключилась, но неожиданно она тихо сказала:

– Ты не дашь ему этого сделать, правда?

– Не дам, – ответил Сомов и долго слушал короткие гудки, стараясь унять сердцебиение.

– Измучил вас мент этот?

– Даже не знаю, что сказать.

– А про что спрашивал-то?

– Про разное. Мелочами всякими интересовался. Для протокола. Про столовую нашу ему рассказала. Про то, какая вы энтузиастка.

– А с чего он столовой интересовался? Убийство ведь не там случилось.

– Уточнял, когда оборудование меняли, когда кран сломался. Кстати, не помню, чтобы вы мне об этом докладывали.

– Да как же не помните? Накануне вечером специально заходила сказать!

– Да? Ой, что-то я совсем забывчивая стала.

– Это все от нагрузки! Не мудрено с такими заботами!

– И правда. Жду не дождусь, когда же отпуск. Так что кран? Починили?

– Починили, не волнуйтесь. Вам о таких мелочах даже беспокоиться не след. Мы уж сами.

– Я вам очень за это благодарна, тетя Саша.

– А уж мы как вам благодарны за премию к отпуску! Вот и рады для вас стараться!

Лесопилка находилась далеко от районного центра, почти на границе с Макарьевским районом, на реке со странным названием Водгань. Поэтому в Кадый Сомов заезжать не стал. Предупредил начальника полиции, и все. Тот не возражал, даже на присутствии местного участкового не настаивал. Лишь просил доложить по итогу.

– Доложим! А то как же! – не по уставу ответил Сомов.

Звонить хозяину Павел не стал. Не был уверен, что тот не предупредит работника о визите полиции. Однако Шишова на месте не оказалось. Как, впрочем, и хозяина. Рабочие на вопрос, куда подевался коллега, только плечами пожали. Но двоих Сомов все же с собой прихватил. Вдруг понятые понадобятся.

Пришлось возвращаться в поселок и искать дом, в котором квартировал Шишов.

Домик, впрочем, нашли быстро. Их во всем поселке было шесть.

Дверь открыл старый дед.

– Гражданин Шишов здесь проживает? – начальственным голосом спросил Сомов, сунув в нос удостоверение.

– Нету его. Выходной взял.

– Давно?

– Чего давно?

– Давно выходной взял?

– Да я почем знаю.

– Когда уехал?

– Да я почем знаю. Не видел. Спал.

– То есть утром еще?

– Да я почем знаю. Я только проснулся! От вашего стука!

– Ладно, Почемучка. Веди в его комнату.

– Да, пожалуйста. Мне-то что.

Комнату осмотрели быстро, потому что осматривать было особо нечего. Койка, шкаф с немудреными пожитками, стол и табуретка.

– Едем обратно, товарищ капитан? – поинтересовался сержант. – В отдел по вашему приказанию я уже позвонил. Сейчас проверят автовокзал и частников.

Кивнув, Сомов двинулся к машине и вдруг остановился.

Что-то мешало уйти.

Что?

Он оглядел двор.

– Сарай проверили?

– Так точно. В конуру и ту заглянули.

Сомов постоял, глядя на унылый памятник бесхозяйственности. Сарай как сарай.

– Подождите здесь.

– Да были мы там, товарищ капитан, – недовольным тоном бросил ему вслед сержант.

В сарае он начал осмотр заново. И уже почти убедился, что ничего интересного не найдет, как вдруг от его неловкого движения за сложенными в углу старыми кирпичами поехала и развалилась куча досок.

Сомов подошел и увидел край металлического короба.

– Так. Иди-ка сюда, голубчик.

Раскидав доски, он достал короб и, повозившись, – тот закрывался плотно – открыл.

Иконы внутри не было. Зато обнаружился кусок бархата, расшитый золочеными крестами, несколько пропитанных чем-то холстин и маленький нательный крест на шнурке.

Сам не понимая, с чего вдруг, Павел перекрестился и прошептал:

– Господи, прости мя грешного.

Оглянулся – не слышал ли кто – и уже громко крикнул:

– Понятых ведите!

Вместе с понятыми в сарай вбежал дед.

– Это вы чего тут? Ты куда свои пащелки совать надумал? А ну, брось, не твое!

Полицейские едва успели перехватить разбушевавшегося хозяина.

Сомов подошел к нему.

– Так ты знал, старый хрыч? А ну говори, где Шишов, а то сам по статье пойдешь!

– По какой еще статье?

– За соучастие в убийстве. Или ты не знал, что дружок твой библиотекаршу порешил, когда икону доставал?

– Не знаю я ничего ни про какую библиотекаршу!

– А про икону, следовательно, знаешь?

– Нет!

Сомов повернулся к полицейским:

– Пакуй его, ребята.

– Да подожди ты! Шишову утром мать позвонила. После этого он собрался и деру дал. Куда – не сказал. Сукой буду – не сказал.

– Икону с собой унес или спрятал понадежнее?

– Забрал. В сумку такую, ну… в каких на базаре барахло держат, положил, сверху покидал тряпье и уехал.

– В Кадый повезем или к себе? – спросил сержант, когда они, отпустив понятых, тронулись с места.

Сомов ответил не сразу.

– Как ты думаешь, где он быстрее всего исчезнет из нашего поля зрения?

Сержант призадумался.

– Товарищ капитан, – вступил водитель Гоша. – Отсюда напрямки по просеке можно на проселок выехать, а там до Красногорья и моста через Унжу недалеко. На той стороне Горчуха, а за ней тайга начинается. Легко можно найти, где отсидеться. Там охотничьих домиков до фига. Я с батей охотился не раз. Эти места знаю.

– На машине точно проедем?

– Лето же. Можно рискнуть.

– Сворачивай к проселку, – приказал Сомов.

После разговора с Павлом Алиса вернулась домой, но и там не находила себе места. И злилась, и обижалась, и – сама не знала, чего именно – боялась.

Бесцельно походив по дому, она сменила влажную от пота футболку и вышла на улицу.

Надо пройтись.

Подумав, решила дойти до пляжа. Далековато, зато можно будет полюбоваться Унжей. Река очень красивая летом.

Алиса неторопливо шагала по родному городу, размышляя о своей непутевой личной жизни. В Питере она несколько раз пыталась выстроить отношения с мужчинами, и что-то вроде бы даже получалось. Но как только заходила речь о замужестве, все разваливалось. Теперь понятно почему. Все из-за Сомова.

– Вот гад! – сказала она вслух.

Старушка, идущая навстречу, покосилась.

– Гад! Гад! – упрямо повторила Алиса и, завидев среди деревьев Унжу, зашагала быстрее.

– Сырцова! Ты, что ли? – вдруг услышала она смутно знакомый голос и обернулась.

У машины возле магазина стоял и лыбился во весь рот Вовка Смирнов.

– Привет, Вовка!

– А я все думаю: ты или не ты! Сто лет не виделись!

– И не говори!

– Вот так встреча! Я сам в Макарьеве нечасто бываю. Мы с женой теперь в Красногорье обитаем. Пасеку завели, мед продаем. Сегодня за запчастями в город заскочил. Ну а ты как?

– В отпуск приехала.

– Ты, слышал, в Питере теперь?

– Ну да.

– Деловая, что ли?

– Ну, какая деловая! Просто работаю.

– Да не скромничай, Алиска! Недавно вот так же, как тебя, Наташку Горину встретил. Она свою мелюзгу к нам в храм приводила. В Красногорье, я имею в виду. Она ж теперь в Горчухе учительствует. Вспоминали тебя. Так Натаха сказала, что ты теперь крутая! Начальница, типа!

– Господи, сто лет Наташку не видела!

– Так в чем же дело? Прыгай в машину и всего делов! До Горчухи не довезу, времени нет, а к мосту подкину! От него до школы всего ничего идти. Или ты занятая?

Алиса посмотрела с сомнением. А в самом деле, она занятая или нет? Вроде как задание есть, только, кажется, все ее усилия никому не нужны.

Она вспомнила, как Сомов орал на нее по телефону, и неожиданно махнула рукой.

– А давай! Только сейчас каникулы. Наташка уехать могла.

– Да куда она поедет! У нее второй карапуз на подходе. Месяца через три родит!

– Вот это да! Тогда и говорить не о чем! Поехали!

И она смело направилась к Вовкиной машине.

Пока ехали, успели наболтаться. Вернее, болтал Вовка, а она слушала и лелеяла обиду на Сомова.

Так ему и надо! Она найдет Наташку, напросится к ней в гости и останется ночевать. Телефон отключит. Пусть Сомов ищет ее до морковкина заговенья!

Вовка высадил ее недалеко от моста, взяв слово, что на обратном пути она зайдет к ним с женой медком угоститься.

– Для тебя достану майский, наисвежайший! Язык проглотишь!

Они обнялись и разошлись.

На пригорок Алиса взобралась резво, но наверху перед самым спуском к переправе остановилась. Решимость ее несколько поугасла.

А надо ли исчезать из поля зрения Сомова? По-детски как-то!

На мосту не было ни машин, ни пешеходов. Только какой-то мужик с хозяйственной сумкой торопливо шагал в сторону Горчухи. Вот зачем-то остановился, достал из сумки холщовый шопер с чем-то тяжелым и, оглянувшись по сторонам, ногой столкнул сумку в воду.

Алиса замерла.

Ее мужик не видел. То ли потому, что стояла далеко и против солнца, то ли не разглядел среди деревьев.

И тут ее словно толкнуло. Стремительно спустившись, Алиса вбежала на мост и кинулась за уходящим человеком, не спуская глаз с шопера.

Мужик был уже на середине моста, когда она почти догнала его. Бежать боялась: сразу поймет, что за ним. Просто быстро шла, как будто торопилась на ту сторону. Старалась не топать, но мужик все равно услышал шаги за спиной и оглянулся.

Она сделала равнодушное лицо и для верности даже не взглянула на него. Увидев, что его догоняет девушка, мужик, как видно, успокоился, но дальше не пошел. Остановился и прижался к перилам, пропуская.

Алиса поравнялась с ним, сделала еще шаг… и, резко обернувшись, схватила и дернула на себя шопер.

Если бы мужик выпустил его, Алиса, наверное, не удержалась бы на ногах, потому что сразу почувствовала, насколько тот тяжелый.

Но мужик сумки не выпустил.

– Отдай! – крикнула Алиса, дергая шопер на себя.

– Сука! – оскалился он.

– Пусти!

Тут мужик, сообразив, выпустил сумку, и она вместе с Алисой отлетела к перилам.

– Ааааа! – закричала она.

– Алиса! – закричал кто-то внизу, с берега.

Мужик кинулся к ней, схватил. Совершенно не понимая, что делает, Алиса вырвалась, отскочила, перегнулась через перила и…

Летела она долго. Подумала обо всем, о чем не успела при жизни.

Ушла под воду, держа шопер в руках. Уже ничего не видела и не слышала, но знала: отпускать сумку нельзя.

И тут случилось неожиданное.

Кто-то бухнулся в воду рядом с ней, подплыл и схватился за сумку.

Не отдам!

Она хотела крикнуть. Не смогла.

А шопер вдруг вырвало из рук.

В ужасе она смотрела, как он идет ко дну, хотела отправиться за ним, но тот, кто нырнул следом, не позволил. Обхватил ее за шею и потащил вверх.

Очнулась она от того, что ее начало трясти. Просто колотило от холода. Кто-то – она не поняла, кто именно, – крепко прижал ее к себе и вдруг зашептал в самое ухо:

– Алиса, прости меня. Я идиот. Прости. Я просто дурак был. Решил, что ты все равно меня бросишь с этим своим университетом. А тут Ирка. Да я ее не виню. Сам во всем виноват. Дурацкая гордость. Да нет, не гордость. Глупость. Даже хуже. Прости. Я ведь ни дня после этого счастлив не был. День и ночь только о тебе и думал. Учиться пошел, чтоб тебя вернуть. Глупо звучит, но так и есть. Видишь, следователем стал, капитана получил. А ты все не ехала и не ехала. В Интернете тебя искал. Все хотел понять, счастлива ли ты. Да неважно!

Пока Сомов нес весь этот бред, к Алисе окончательно вернулось сознание.

Она открыла глаза и, глядя в его бледно-синее лицо, прошептала:

– Да замолчи уже, Сомов. Заткнись. Не хочу ничего знать. Просто… поцелуй меня, и все. Можешь?

– Спасибо, что откликнулись, ребята.

Батюшка жестом пригласил их войти в келью.

– Я должен кое-что поведать. Насчет иконы и того, каким образом она нас покинула.

Сомов с Алисой переглянулись.

– Так… а стоит ли теперь? Следствие закончено. Шишов получил свое, а икона…

– Знаю. И все же. Уверен, что мои слова имеют значение. Присядьте.

Алиса с Павлом сели на скамью и взялись за руки.

– Мы тоже без дела не сидели, – начал батюшка. – Кое-что выяснили. Простов был служителем церкви. Келейником при игумене. Это вам наверняка известно. Но не все. Постриг он не принимал, поэтому монахом не был. Однако именно ему выпало то, что мог совершить отнюдь не каждый. Ему было доверено спасение образа Богородицы.

– Как? Он же отрекся от веры! В комсомол вступил! – не выдержал Сомов.

Алиса сжала его ладонь.

– В этом и заключался его духовный подвиг. Он должен был войти в доверие к власти и сделать то, на что был благословлен. Ему даже пришлось снять с себя крест.

– Не его ли мы нашли в коробе?

– Наверное. Важно другое. Свой подвижнический подвиг этот человек исполнил, как и подобает. Некоторое время хранил образ у себя, но потом решил, что место ненадежное.

– И спрятал икону в школе?

– Он работал там. В ремонтной бригаде. Это было несложно. В бывшей печке образ должен был храниться до тех пор, пока не наступит его час.

– И как это понимать?

– Что непонятного? Когда наступит время вернуться в мир.

Павел покачал головой.

– То есть священники знали?

– Один. Только один. Тот, кто давал Простову поручение. Покидая этот мир, он передал все преемнику.

– Так почему же икону раньше не достали?

– Не было на то Божьей воли.

– А на то, чтобы украсть? Была, значит?

Отец Алексий взглянул на сердитого Сомова и не ответил.

– На допросе, – вступила Алиса, – Шишов сказал, что его прадед был первым преступником в их семье. А правнук весь в него пошел.

– Да, ноша Простову досталась немалая, – вздохнул батюшка. – Но крест свой он нес с достоинством. Однако как преступник узнал о месте хранения? Уверен, Простов хранил тайну свято.

– Шишов рассказал, что его дед, сын Простова, узнал о тайнике случайно, – ответил Сомов. – Во время тяжелой болезни Простов бредил. Этот бессвязный бред сынок записал, потом расшифровал. Отцу, конечно, ничего не сказал. Решил, что достанет икону из тайника, да не успел. Сам помер. Но записи сохранил. Через много лет их нашла внучка Простова тетя Саша. Она тогда с мужем развелась и вернулась в отчий дом. Догадалась, что дед собирался вскрыть тайник, и решила, что у них с сыном получится наверняка. Потому и пошла работать в эту школу.

– Понятно. Но почему именно сейчас?

– Шишов сразу стал план разрабатывать, но все никак не срасталось. У всякого риска есть предел. Уже на зоне он крупно проигрался. Сумма была запредельная. Не отдашь, на перо поса… дят. – Сомов запнулся и пояснил: – Убьют то есть. Вскрытие тайника – единственный шанс выжить. И Шишов пошел ва-банк.

– Торопился, выходит.

– Торопился. Теперь вернется к тем, кому был должен.

Отец Алексий перекрестился и долго молчал.

«Молится», – догадался Сомов и взглянул на задумчивое лицо Алисы.

– Хотите, чтобы люди узнали, что Простов не преступник? – вдруг спросила она.

– Я получил благословение на то, чтобы очистить его имя от скверны. А насчет того, чтобы предать широкой огласке… Теперь имя его всегда будет ассоциироваться с убийцей. Не уверен, что он этого желал бы. Но вам я должен был рассказать.

– А икона? Она же теперь потеряна навсегда. На дне ее сто лет искать будут – не найдут.

Отец Алексий неожиданно улыбнулся.

– Если уж она решила объявиться, то объявится.

– Когда? Знать бы.

– Это не в нашей воле. Она сама решит. Нам остается только молиться, чтобы мы сподобились увидеть светлый лик Богородицы. – И неожиданно предложил: – Пойдемте-ка, ребята, со мной. Исповедаю вас. Пойдете?

Они ответили хором:

– Пойдем.

– У меня отпуск через неделю кончается.

– Жалеешь, что не отдохнула как следует?

– Нет. Не жалею. Ни о чем. Это был самый… необыкновенный отпуск в моей жизни.

– Тебя… долго ждать снова?

– Недолго. Как только уволят, сразу на самолет.

Ванечку разбудил соседский петух. Вскочил на забор и дал такого ору, что не проснуться было невозможно.

Ванечка сел на кровати и огляделся. Кажется, тетенька с дяденькой еще спят. Их окна на другую сторону выходят. Наверное, не так слышно.

Он сполз на пол и, надев сандалики, на цыпочках направился к двери. Пока никто не тащит умываться и собираться в детский сад, можно пойти погулять.

Он любил гулять один. Редко, но иногда получалось. Иной раз отправлялся к реке. А когда просто по городу бродил. Смотрел, как люди живут, чего делают. Вспоминал свое прежнее житье, мамку вспоминал. Какой она была, пока не заболела. Правда, в последнее время ее лицо вспоминалось плохо. Только глаза. Светлые и добрые.

Он и не заметил, как ноги вынесли его на берег ручья, что начинался неведомо где, а впадал в Унжу. Здесь он широкий, почти как речка, но такой же говорливый и веселый, каким положено быть ручью.

Сняв обувку, Ванечка опустил в воду ножку и тут же отдернул.

Холодно! Не стерпеть!

Однако ручеек звенел так сладостно, так весело, что уходить не хотелось.

Он лег на живот и стал смотреть в глубину. Интересно! Сам ручей вроде не глубок, а станешь глядеть, и кажется, что нет у него дна.

Мимо проплыла былинка с сидящим на ней жучком. Ваня подхватил ее и посадил жука на траву. А то утонет, чего доброго!

Неожиданно вода зарябила и потемнела. Ваня поднял голову. Не дождь ли собирается?

Но нет. Небо чистое, только белое облачко легко плывет.

Ваня снова посмотрел на воду и удивился. Только что дно ручья казалось песчаным, а тут вдруг изменилось, словно в самой глубине что-то проявилось.

Ваня нагнулся и присмотрелся.

Как будто со дна глядят на него чьи-то глаза.

Светлые и добрые.

Похожие на мамкины.

Только нарисованные.

Ваня протянул руку и обрадовался, что вода не обожгла ледяным холодом, а стала вдруг теплой.

Он все тянул ручку.

И вот из глубин навстречу ему стал всплывать прекрасный женский лик.

Однажды двадцать лет спустя

Татьяна Устинова

Тут неожиданно выяснилось, что за несколько десятилетий совместной жизни – почти три их, этих десятилетий, – мы ни разу, никогда и никуда не ездили вдвоем!

И это «никогда» не казалось ни странным, ни огорчительным! А что такое-то? Ничего такого, все прекрасно! Медовый месяц в 1988 году от Рождества Христова мы проводили со свекровью, моей сестрой и нашей общей подругой Надеждой. И в этом не было решительно ничего странного и огорчительного! В дом к свекрови мы смылись из пансионата «Строитель», где нечего было есть и пить, да и спать – по крайней мере в рамках медового месяца – тоже было затруднительно, ибо строгие, но справедливые администраторши пансионата, всерьез озабоченные нашей нравственностью, не разрешали сдвигать две утлые кроватки, чтобы предаваться разврату сразу на обеих. На одной же предаваться было не то чтоб неудобно, а даже несколько опасно. А у свекрови была широченная итальянская кровать «из гарнитура», рулет к чаю, молодая картошка, помидоры и огурчики с собственной грядки и – как награда! – все лето корзинка свежей клубники. Девчонки – сестра Инка и подруга Надежда – приехали к ней, чтобы не томиться все лето в дурацкой Москве, а шикарно отдыхать на море. Надо сказать, свекровь всегда легко принимала всех наших друзей и подруг, и кормила, и поила, и ухаживала. Предполагалось, что «молодых», то есть нас с Женькой, их присутствие нисколько не стеснит, мы-то должны были наслаждаться друг другом в пансионате «Строитель», откуда мы ловко смылись!

Мы провели чудный медовый месяц!.. Мы каждый день ездили всей компанией на море, закатывали ужины, сплетничали на кухне, уложив молодого на шикарную кровать «из гарнитура». Справедливости ради нужно заметить, что время от времени он завывал из спальни, требуя прекратить посиделки – молодая должна исполнять супружеский долг! – но на него никто не обращал внимания, и в конце концов, умаявшись от завываний, он мирно засыпал.

Мы ездили на дачу, опять же всем здоровым коллективом, и там тоже закатывали ужины, собирали клубнику и огурцы, поливали грядочки, таскались на залив купаться, и жизнь была прекрасна!.. Потом у него кончился отпуск, и он уехал в Москву, а мы с девчонками еще остались, у нас же каникулы, зачем нам в Москву?! Нам туда не надо!..

Когда родился старший сын, мы ездили в отпуск с ним – бабушка должна пообщаться с внуком, хоть пару раз в год, – и мои родители присоединялись, им тоже хотелось и отдыхать и общаться! Ну а потом уж и младший появился, и нас стало совсем много.

И нам с Женей никогда не приходило в голову, что мы чем-то обделены – интимностью, уединением. Что у нас нет возможности побыть вдвоем – ну нет и нет, значит, потом как-нибудь.

И это «потом» наступило сейчас. Два с лишним десятилетия спустя. Свекровь давно умерла. Дети выросли. Родители постарели.

Езжай куда хочешь, делай что хочешь. Не нужно ни грядки поливать, ни ужины на десять человек закатывать, ни клубнику перебирать.

И тут мы, два великовозрастных человека, несколько… струхнули. Хорошо, отпуск. Вот билеты, вот бронь гостиницы, вот наш любимый город в Прибалтике… И что дальше? Мы не умеем, не можем быть… вдвоем! Оказывается, мы так этому и не научились! Раньше казалось, что потом, потом, а сейчас как?..

Мы собирались в этот отпуск очень серьезно и сосредоточенно. Мы подготовили книги, чтоб читать; темы для разговоров, чтоб беседовать; культурную программу, чтоб не заскучать. Мало ли что от скуки и незнания предмета с нами может приключиться?

И, знаете, ничего не понадобилось! Оказывается, это так прекрасно и просто – быть вдвоем.

Оказывается, нам повезло – у нас так много впереди, чего мы не знали тогда, два с лишним десятилетия назад.

Девушка-приманка

Анна и Сергей Литвиновы

Основано на реальных преступлениях

Сердце не камень, нет, совсем не камень.

К чему это я?

К тому, что эта история – несомненно, детективная! – начиналась и разворачивалась как социальная драма или мелодрама.

А может, какой-нибудь мексиканский или турецкий сериал, на которые так падка наша с Леночкой дочка Валентина.

Первым актом в этой истории стало письмо, присланное мне. Электронное письмо, конечно. Кто сейчас обычные пишет!

Оно пришло с какого-то совершенно левого адреса – по всей видимости, одноразового. По непонятной причине не попало в спам. Возможно, потому, что неизвестный отправитель адресовался ко мне лично. Но то было совсем не «нигерийское мошенничество», когда на плохом русском объявляют, что ты стал наследником многомиллионнодолларового состояния.

«Здравствуйте, уважаемый Савва, – говорилось в мейле. – Обратите внимание на нижеследующие фотографии, они вам понравятся».

Как я быстро понял, в словах «они вам понравятся» содержалась немалая издевка. На фотках присутствовала моя родная жена Леночка. И – другой мужчина.

В сущности, ничего особо криминально-интимного они не совершали. Слава богу, не в постели лежали. Однако кто-то – очевидно, длиннофокусным объективом – запечатлел Ленку в компании с посторонним мужиком.

То есть для нее он был не совсем посторонним. Да и я его знавал – не близко, но виделись пару раз. Когда-то Ленкин роддом устраивал нечто вроде пикника по случаю своего юбилея. Мы в компании с медсестрами, акушерками и этим дядей выпивали и ели шашлыки. А в другой раз вместе с ее трудовым коллективом ездили на экскурсию в Вологду и Кирилло-Белозерский монастырь. И ничего я там между Ленкой и этим хмырем не заметил. Как и с другими немногочисленными мужиками, трудящимися в роддоме. А тут…

Звали типа Марк Иваныч, возраста он был почтенного, за пятьдесят, с лысинкой и сединой. И на вид довольно плюгавенький. Не думал я, что Ленка на него польстится. Но, с другой стороны, какая обыденность! Какая пошлость! Медсестра и врач. Она его полюбила за редкий ум и неземные таланты, как-то так. Вероятно, он восхищал ее своим профессиональным мастерством. Ну да, наверное. Она несколько раз про Марка Иваныча замечала мимоходом, что он светило, все роженицы мечтают к нему попасть и его вызывают на самые сложные случаи.

Видимо, сие профессиональное восхищение и дало о себе знать. Я внимательно рассмотрел файлы. С одной стороны, вроде бы не к чему придраться. Первое фото демонстрировало их вдвоем в кафе. На втором – ее рука, лежащая на столике, покоилась в его руке. На третьем – он открывал перед ней дверь своего лимузина и Ленку туда подсаживал. И наконец, на четвертом изображении… Да, там они целовались. Съемку производили через лобовое стекло машины, и то был настоящий поцелуй – не куда-нибудь по-братски в щечку, а непосредственно в губы.

О том, что случилось дальше, меня, очевидно, оставляли в неведении. Домысливай, мол, сам, что там могло быть. А может, и не было ничего?

То есть при желании Ленка, конечно, могла оправдаться. Типа, подвез он меня до дома, чмокнула я его на прощание. А можно было, при наличии минимальной фантазии, дорисовать себе все остальное: и куда они на самом деле приехали – к нему домой? в гостиницу? к нам, в мое и дочкино отсутствие? Равно как и что там с ними дальше произошло.

Однако дело заключалось в том, что оправданий-объяснений спрашивать мне покуда оказалось не с кого. Ранний июнь, начало лета, и я оплатил Ленке с Валюхой прекрасный номер в пятизвездной гостинице в Анталье на целый месяц. С тех пор как я переквалифицировался из нищего историка в похоронного агента, в кармане у меня зашевелилась деньга, и я на моих девочек средств не жалел. Когда закончился у Валентины десятый класс, немедленно отправил их отдыхать-купаться-загорать[1].

Теперь впору задуматься: а вдруг и там моя благоверная сочувственно принимает ухаживания волоокого усатого янычара?

Фу, какая гадость! Не ожидал я от нее этого!

Потом, внимательно рассмотрев снимки, я понял, что у Ленки может возникнуть отмазка: типа, дело это давнее. Кофточка на ней надета, которую она уже пару лет, кажется, не носит – похудела с тех пор на размерчик, потому что приобрела (на мои гонорары) абонемент в дорогущий фитнес.

То есть снимали, когда я был нищим историком. А она в ту пору все время меня пилила, подкалывала и требовала денег. Это сейчас, когда я стал ну очень хорошо зарабатывать, жена смирилась и успокоилась.

Но чем, я вас спрашиваю, это отличается от проституции: пока у мужа временные трудности, можно косить глазом и ходить налево? И только если приносишь в дом каждодневный куш, она верна и тебя одного ублажает?

У меня и другие претензии к Ленке всколыхнулись. Я ведь ради нее и Валентины бросил свое любимое дело, оставил кафедру, отдел, учеников, конференции, доклады, статьи в научных журналах и уважение коллег. Перешел на работу нелюбимую, нервную, ненормированную – но очень денежную. Все исключительно для семьи и дома. Из-за того, что Ленка меня пилила-долбила без перерыва несколько лет. А она со мной так!

Однако устраивать международные телефонные разборки я не стал. Бог с ней! Вернется, поговорим.

Но сам удивительным образом, кроме горечи и уязвленного самолюбия, стал чувствовать исключительную легкость. Как писал мой любимый прозаик Кундера в романе про неверного мужа – «Невыносимую легкость бытия». Типа, верные супружеские отношения мне раньше не позволяли ни на кого посматривать и ни с кем закручивать. Но теперь почему бы нет? Сколько милашек вокруг. А я мужчина в самом соку, сорок с небольшим, и хорош собою, и при деньгах.

* * *

Вероятно, флюиды свободы стали распространяться вокруг меня немедленно.

Во всяком случае, когда я приехал на очередные похороны, которые по долгу службы курировал, сразу почувствовал, как многие женщины вокруг чудесным образом стали обращать на меня повышенное внимание. Нет, не вдова – это было бы слишком пошло, да и даме, горько оплакивающей покойника, перевалило за семьдесят. Но вот другие, подходящие по возрасту, даже одетые в черное и временами пускавшие слезинку, на меня посматривали.

Подобное продолжалось на поминках. Я и сам верил, что хорош: в черном строгом костюме, с черным галстуком, царивший на тризне и подсказывающий близким родственникам, что и как делать.

А когда все смешалось и поминовение в конце концов превратилось по обыкновению в банальную пьянку, я вышел на вольный воздух – в зале было душновато.

Июньский день, несмотря на время, клонившееся к десяти, был еще довольно светел. В стороне от входа курила стайка молодежи. А следом за мной из банкетного зала вышла стройная, высокая женщина в строгом черном платье и со свежей укладкой. В ушах и на пальцах ее сверкали бриллианты – а впрочем, может, фианиты или бижутерия, я в этом не разбираюсь. Но, как бы там ни было, выглядела она прелестно. Примерно одного со мной (и Ленкой) возраста, она в то же время производила впечатление дамы из высшего общества. Поэтому, вероятно, надеты на ней все-таки были подлинные бриллианты. Да и сами похороны (и гости на них) смотрелись богато.

– У вас сигаретки не найдется? – спросила она.

– Я не курю, но для вас, пожалуйста. – Я достал из борсетки пачку, которую всегда носил с собой на погребения специально для расчувствовавшихся гостей вроде нее.

Она взяла одну. Я подал ей огня, она вдохнула дым и закашлялась.

– Я тоже обычно не курю, – пояснила дама.

– Конечно, похороны, все на нервах, – поддакнул я.

– Да, все на нервах, но я, если честно, покойному седьмая вода на десятом киселе. Просили прийти помочь, вдову поддержать. А вы похоронный агент?

– Типа того.

И, вы знаете, в тот момент – а может, даже раньше – невидимый подсказчик внутри меня шепнул: у нас с ней что-то будет. Что-то склеится. По ее глазам стало понятно. По голосу. По всем невербальным сигналам.

А я и сам теперь не против небольшого приключения.

– Какая интересная у вас профессия! – продолжила она. – Хотела бы я вас расспросить. Чтобы вы мне про нее рассказали подробнее!

– А вы что, журналист?

– Нет, просто самой интересно.

– Так спросите что-нибудь, я отвечу.

– Ну, например, как такую профессию выбирают? А впрочем, это тема не для мимолетной беседы… Может, мы с вами отсюда убежим?

– Не могу, я, считайте, на работе. Как говорится, ресторан открыт до последнего клиента. В моем случае: до тех пор, пока вдова наконец не скомандует расходиться.

– Очень жалко. Может, встретимся как-нибудь в городе? Если что, я сейчас совершенно свободна. Кстати, меня зовут Антонина. Дурацкое имя, немодное – назвали в честь бабушки.

Я повертел на безымянном пальце обручальное кольцо и ответствовал:

– Я вообще-то женат, но тоже временно свободен, – что бы это ни значило. – И меня тоже не слишком модно зовут – Савва.

– Савва? Звучно. Вы, по-моему, как раз опередили моду! Мне нравится ваше имя. Давайте встретимся завтра? Пообедаем или поужинаем?

– Днем я занят. А поужинать – пожалуйста.

– Дайте мне свой телефон, я закажу столик и пришлю вам месседж, куда мы идем и во сколько.

– Вы очень конкретны, Тоня.

– Мы ведь не дети, чтобы зря время терять. – Она со значением взглянула мне в глаза.

* * *

На следующий день все пело во мне. Со времен ухаживания за Ленкой – а было это чуть не двадцать лет назад – ни на какие свидания я больше ни с кем не ходил.

Но и волновался я немного – по причине давнего неприменения своих мужских свойств в непривычной обстановке. Конечно, чувствовал, куда события клонятся (скажу теперь, по прошествии времени), однако не делал ничего, чтобы предотвратить свое, так сказать, падение. Напротив, сам торопился по направлению к обрыву.

Антонина прислала мне название ресторана где-то в Замоскворечье, назначила время восемь вечера и подписала: «Очень жду встречи» с кучей сердечек.

Я отправился на свидание на метро – чтобы можно было спокойно выпить.

Вышел на «Третьяковской». Среди старого фонда кругом возводились многомиллионные жилые комплексы. Закатное солнце искрило золотом на куполах. Народ, праздный или озабоченный, полураздетый по случаю лета и накрывшей столицу жары, шагал плотным потоком.

Как назло, перед самым входом в заведение мне позвонила Ленка. Слава богу, не в ресторане – было бы гораздо неприятней. И хорошо, что не по видеосвязи, а то вопросов не оберешься: где я да что там делаю.

Голос супруги звучал отдохнувшим и радостным, она рассказывала, что ездили на экскурсию в Миру, на родину святого Николая Чудотворца. А еще катались на катере, видели дельфинов. «Много купаемся, загораем, я научилась плавать с маской и трубкой!»

Хотелось переспросить: «А как там Марк Иваныч? Вы с ним не встречались?» Но я удержал себя и спокойно доложил, что дома все нормально, а у меня много работы.

– Значит, помирать народ не перестал? – весело переспросила она.

– Нет, увы, не перестал.

В итоге к Тоне я опоздал на четверть часа, она уже сидела за столиком. Но ни слова упрека от нее не услышал.

Сразу предупредил:

– Я угощаю, поэтому не стесняйте себя ни в чем. Я богатый человек.

– Приятно слышать от мужчины подобное заявление!

Ресторан оказался не из дорогих, но модный, с вкусной едой. Яблоку негде было упасть. За соседними столиками сидели одетые по-летнему парочки и компании. Где-то праздновали девичник.

– Это приятней, чем похороны? – лукаво спросила моя спутница.

– Похороны заставляют думать о вечном.

– Давайте сосредоточимся не на вечном, а на сегодняшнем вечере. И на радостях жизни – пока мы живем.

Антонина выбрала по случаю тепла салат с креветками, а на горячее – палтуса. Я заказал черную пасту с каракатицами. Затребовал бутылку «Пино гриджио» из области Венето – получались почти курортные посиделки.

Мы болтали о том о сем, я рассказывал о себе, она о своем. Антонина выглядела откровенной: не скрывала ни возраст свой, ни статус. Приехала, мол, в столицу после школы – из Сибири, из Кузбасса, – поступила зачем-то в Инженерно-строительный, выучилась, а потом ушла в свободный полет. Работала риелтором, дважды была замужем.

– И дети у меня, можешь себе представить, оба студенты, и сын, и дочь, учатся за границей. – К тому моменту мы незаметно перешли на «ты». Вино, вкусная еда и непринужденная беседа сказались.

– А моей Валентине только на будущий год поступать.

Когда мы расправились с десертом, Антонина спросила:

– Ты проводишь меня? Это недалеко. Как говорят чиновники, в шаговой доступности.

Я расплатился и сказал:

– Идем.

Мы оба были под хмельком, и она взяла меня под руку.

Вот когда Москва наша прекрасна, так это в начале лета! Листва деревьев свежа и ярко-зелена, вечера тянутся и тянутся, никак не хотят заканчиваться. Несмотря на первую звезду, многочисленные фонари светят сквозь напрасно лукавую серую дымку.

Мы шли с Тоней под ручку, она указывала мне путь.

Наконец мы оказались подле очень советского дома, панельного, семидесятых годов постройки – подобные уродцы до сих пор там и сям встречаются даже в тихом (и дорогом во всех отношениях) центре. Она сказала, как о само собой разумеющемся:

– Вот мы и пришли. Зайдешь на кофе?

* * *

Антонина оказалась гораздо более вдохновенной, чем Ленка. Мне представилось, что мы вместе много лет и прекрасно понимаем друг друга. И не надо было ее ни о чем упрашивать, как мою супругу. То, чем мы занимались, очевидно, доставляло ей удовольствие. Тело ее оказалось упругим и мускулистым; пупок украшал пирсинг, бедро – татуировка, и это придавало ей шарма.

Тоня убежала в душ, а потом я снова атаковал ее. Странно, откуда только силы взялись.

Наконец она, раскрасневшаяся, сказала:

– Хватит, уходи. Все было прекрасно.

– Может, я останусь до утра?

– Нет-нет, я этого не люблю. Вызвать тебе такси?

– Я и сам могу позволить себе таксомотор.

– Давай, дорогой, доброго пути. Встретимся через пару дней?

– Я – за.

– Замечательно. В этих интерьерах – тебя устроит?

– Конечно. Прекрасное у тебя гнездышко. Откуда такое, в самом центре?

– Я ведь говорила: была риелтором. Напишу тебе.

* * *

Я ехал к себе в Медведково на такси. Несмотря на то что на часах значилась глубокая ночь, столица не спала. Проносились, обгоняя нас, лимузины, стреляли моторами мотоциклеты. Громады зданий по обе стороны проспекта Мира были подсвечены, а справа, за Измайловом, светлел-разгорался новый день.

Чувствовал я себя легко и покойно, не испытывал ни малейшего угрызения совести.

А назавтра, хлопоча по работе, уловил, как на невидимой мужской бирже мои акции явно подросли не на один десяток пунктов. Непонятно, почему, все встречные дамы стали смотреть на меня гораздо пристальней и более заинтересованно. А мне пришлось гасить шальной блеск в глазах – даже по отношению к свежеиспеченной вдове – и придавать самому себе благолепный и скорбный вид.

Вечером пришел месседж от Тони: «Встретимся завтра? У меня? Я могу в 16».

Назавтра никаких погребений у меня назначено не было, а поиск новых клиентов мог подождать. И я ответил: «Да, буду».

* * *

Все повторилось, только при свете дня.

Когда мы лежали рядом, отдыхая, у Тони прозвенело извещение об эсэмэске. Она взглянула на экран:

– Извини, мне надо ответить.

Написала пару слов, отшвырнула телефон, встала и голенькая побежала в ванную.

Я взял ее аппарат. Мобильник не успел заблокироваться, и я разглядел последние месседжи.

Она переписывалась с каким-то Ником. Вместо аватарки у того почему-то была фотография серого «Мерседеса Гелендвагена». Я глянул и запомнил номер телефона этого Ника (Николая? Никиты?).

Переписка между ними началась два часа назад:

– Когда он придет?

– В четыре.

Значит, под «он» явно подразумевался я.

– Грязная шлюха! Ты наконец скажешь ему?

– Посмотрю по обстановке.

– Ты должна все сделать сейчас! Хватит тянуть! Спроси его напрямую. Или ты просто получаешь с ним удовольствие?!

– Говорю тебе, посмотрим, как получится.

– Ты подлая стерва! Гадина!

И последние месседжи, прямо сейчас.

– Выгони его. Я приеду в шесть.

И ее короткий ответ, который она дала только что, лежа со мной в постели:

– Хорошо.

Шум воды в ванной прекратился, и я аккуратно положил телефон Тони на прежнее место.

Она вышла, закутанная в махровое полотенце, зевнула:

– Я, наверное, вздремну.

Я глянул на часы. Было половина шестого.

– Могу тоже забыться в объятиях Морфея. Рядом с тобой. Я не спешу. А когда проснешься, можем продолжить.

– Нет-нет, иди. Ты же знаешь, спать я люблю в одиночестве.

Спускаясь в лифте, я записал в «заметки» номер телефона «мужика-гелендвагена», который подглядел в Тонином аппарате. Выйдя из подъезда, не отправился в сторону метро, а уселся на лавочку у детской площадки. Парадное Антонины было передо мной как на ладони.

Въезд на придомовую территорию охранялся шлагбаумами. Без пяти шесть возле одного из них остановился тот самый «мерс», который я видел на аватарке Ника. У него, очевидно, имелся пропуск – шлагбаум послушно отворился перед бампером «Гелендвагена». Он подкатил к подъезду, из которого я только что вышел.

С водительского сиденья выскочил парень, явно моложе нас с Тоней, и направился в ее парадное.

Я срисовал и записал номер «Мерседеса». А потом потопал к метро.

* * *

Она позвонила назавтра около десяти утра.

– Ты выспалась? – спросил я со скрытой иронией.

– Да, – промурлыкала Тоня, – после тебя спала прекрасно. Как ты?

– Тоже неплохо.

– Увидимся завтра? – предложила она. – Мне понравилось.

– Нет, завтра никак не могу.

– Очень жаль. А когда?

– Пока не знаю.

– Савва, ты обиделся, что я тебя выгнала? Да брось! Просто я очень уважаю свое личное пространство и пока не готова его ни с кем делить. Особенно во сне. Приезжай хотя бы послезавтра! Будет воскресенье, вряд ли кого-то хоронят.

Сердце не камень, и я сказал ей:

– Хорошо.

* * *

В выходной я приехал к ней с утра, и снова все повторилось.

А потом, когда мы лежали в постели, Тоня вдруг спросила:

– Милый, у меня к тебе будет одна просьба. Касательно твоей работы. Так, пустяки. Но для меня это важно.

– Слушаю тебя внимательно.

– Можешь предоставлять мне личную информацию о своих покойниках?

– Личную информацию? Какого рода?

– Меня интересуют номера их мобильников. Не родственников, а именно самих усопших. Причем чем скорее ты будешь сообщать их, тем лучше. Желательно в тот же день, как они покинули наш бренный мир. А самое прекрасное, если б ты симки от их телефонов мне передавал.

– Хм, зачем тебе?

– Ну, знаешь, левые телефоны всем нужны. Будут другие люди ими пользоваться – до тех пор, пока сотовая компания не заблокирует.

Ее объяснения звучали довольно неубедительно, поэтому я спросил:

– А я что буду с этого иметь?

– А чего ты хочешь?

– Да, пожалуй, ничего и не хочу. Суди сама: у меня в руках – хорошая, высокооплачиваемая работа. Ради чего я буду рисковать ее потерять? Пяти-семи тысяч – или сколько ты там захочешь мне предложить?

– А если пятнадцать за каждый номер? И тридцать за симку? Если быстро, в тот же день.

– Нет, нет, извини. На это я пойти не могу.

– Ну и ладно.

Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку – типа, обиделась.

Я встал и начал одеваться.

Тоня молчала и не двигалась, лежа ко мне спиной. И прекрасной обнаженной попой. Но я не стал соблазняться, натянул рубашку с брюками и вышел из комнаты.

Из коридора крикнул:

– Я ухожу!

Она еле слышно ответила:

– Захлопни за собой дверь.

* * *

Я почему-то не сомневался, что она позвонит мне первая.

Так и вышло – на следующий же день.

Как будто между нами ничего не произошло, ласковым переливчатым голосом пропела:

– Саввочка, я так хочу тебя видеть. Приезжай.

– Извини, я занят, – ответствовал я сухо. – У меня дела.

– Ну хотя бы завтра? Ближе к ночи ведь ты не занят? Часиков в девять?

Да, как я справедливо замечал, сердце не камень! Бросил отрывисто:

– Хорошо.

А когда назавтра вечером шел от метро к Тониному дому, рядом со мной остановился знакомый «Мерседес Гелендваген». Тот самый, серый, с номером, который успел записать. Я, если честно, напрягся.

Оконце со стороны водителя растворилось, оттуда выглянул парень лет тридцати, который несколькими днями ранее устремлялся к Тониному подъезду. Он довольно миролюбиво обратился ко мне:

– Э, мужик, можно тебя на пару слов?

Я оценил перспективы: что мне предстоит? Поединок? Драка? Может, имеет смысл быстро сделать ноги?

Кругом, несмотря на вечер, полно людей, светят фонари, да и не стемнело еще толком.

– Да не боись, всё норм, – хмыкнул он, – просто поговорим. Седай в тачилу.

Парень не выглядел накачанным, тренированным гигантом, и если он не вооружен, шансы наши в любом случае пятьдесят на пятьдесят. А убежать всегда успею.

Я сел к нему на пассажирское сиденье.

– Тоня тебе просила привет передать, – хмыкнул он. – Я знаю, что ты с ней барахтался, но зла на тебя не держу. Если только на нее чуть-чуть. Но так надо было.

Я молчал.

– Помнишь, она тебя просила отдавать нам симки умерших людей? Или хотя бы номера их телефонов?

– Да, но я ведь сказал: не могу.

– А если я тебя попрошу, сможешь? Притом добавлю: предпочтительней симки не голытьбы, а покойников богатых. Ты ведь в состоянии на глаз, по виду квартиры и вдовы, отличить состоятельного жмурика от бедняка? Я знаю, что можешь. Все могут.

– За пятнадцать тысяч? Или сколько она там предлагала – тридцать?

– Ладно, имеются у меня и другие аргументы. Вот, погляди. – Он достал из бардачка конверт. Протянул мне.

Там было несколько черно-белых фотографий. Все однотипные, на одну тему. Снимали, очевидно, со скрытой камеры, которая располагалась где-то под потолком в уютном гнездышке Антонины. На них были изображены мы с нею. Голые, в постели. Ее лицо было заблюрено, мое, напротив, хорошо узнаваемо. У любого зрителя при взгляде на изображения не могло остаться ни малейших сомнений, чем мы с ней занимаемся.

– Понравилось? – усмехнулся парень. – Да, это шантаж. Если не станешь нам с Антониной помогать – фотки эти широко разойдутся среди твоих друзей и знакомых, включая, разумеется, жену и дочку. Все соцсети и мессенджеры будут ими полны. Итак?

Я немедленно, даже чересчур поспешно проговорил:

– Да, согласен.

* * *

Спать с Антониной мне больше решительно не хотелось.

Но работать на них я стал.

На следующий день приехал оформлять очередной заказ в респектабельную шестикомнатную квартиру в дореволюционном жилом фонде в Спиридоньевском переулке – с гобеленами, дубовыми дверями и камином. Покойник, восьмидесяти девяти лет, мирно отошел к праотцам в своей постели. К моему приезду его увезли в морг, а вдова, дама лет шестидесяти, стала деловито обсуждать со мной детали похорон. Ей хотелось сделать все «дорого-бохато».

Я заметил, что оба телефона, и вдовы, и покойного, лежали вместе с пультами от техники – видимо, по старой привычке, чтобы не искать в приступе склероза, – в вазе муранского стекла. Когда женщина взяла оттуда свой аппарат, чтобы ответить на очередной звонок, и вышла с ним в другую комнату, я схватил второй и с помощью скрепки вытянул оттуда сим-карту. Потом бросил аппарат обратно в общую кучу техники.

Как договаривались с мужиком на «Гелендвагене», я позвонил Тоне и сухо сказал ей:

– У меня есть для тебя кое-что.

Мы встретились неподалеку, на Тверском бульваре у памятника Тимирязеву. Я передал ей симку, она мне – конверт, в котором оказались оговоренные тридцать сребреников.

В какой-то момент Антонина на миг прильнула ко мне и прошептала: «Имей в виду, я этого не хотела, он меня заставил. Он страшный человек».

– Бог тебе судья, – проговорил я. – Только скажи: это вы мою супругу снимали в объятиях другого мужчины? А потом мне фотки присылали?

Она сделала непонимающее лицо.

– Какие фотки? Какой супруги? С каким мужчиной?

Я только махнул рукой, нисколько ей не поверив.

– И, знаешь, – сказал я, – если честно, не хочу тебя больше видеть. Лучше буду передавать симки или сообщать номера твоему подельнику. Этому самому Нику.

Она сделала вид, что обиделась.

– Хорошо, как скажешь. Звони теперь ему.

* * *

Через два дня я набрал номер Ника. Мы встретились в метро «Китай-город», у «сапог», то есть у статуи Ногина, и я поделился с ним новой симкой.

Спустя еще день я переслал ему номер очередного покойника – карту не удалось достать из его телефона. Ник тут же честно перевел мне «пятнашку».

На четвертый раз я назначил встречу в уединенном месте – во дворе высотки на Котельнической набережной. И в тот момент, когда передавал мужчине свой улов, а он мне – тридцатник, вдруг послышался крик:

– Внимание, захват!

А через секунду и он, и я оказались лежащими навзничь на асфальте, и обоим нам заводили руки за спину опера в штатском.

* * *

– Действует устойчивая преступная группа, – втолковывал мне старый друг-опер, капитан Иван Коршунов. – Кто они конкретно, мы не знаем. Каким-то образом они узнают телефонный номер только что усопшего человека или достают его сим-карту. Если речь идет о номере – тогда один из сообщников, видимо, работающий в сотовой компании, изготавливает по нему поддельную симку. Ее вставляют в телефон – и вуаля: преступники получают доступ к мобильному банку покойного. А если удается достать симку подлинную, все происходит намного быстрее и проще. Пока родственники оплакивают покойного и заняты похоронами, злоумышленники очень быстро, за пару часов снимают и обналичивают все его сбережения.

– А при чем тут я?

– Думаю, без твоих коллег, похоронных агентов, в деле не обошлось. По всей видимости, именно они снабжают злоумышленников номерами телефонов или сим-картами.

Коршунов рассказывал мне это с месяц назад, до того как начались все вышеописанные события. А потом предложил:

– Хочешь помочь нам? Подставиться под вербовку преступного элемента?

И я согласился. Поэтому с самого начала заподозрил, что амурный интерес ко мне Антонины возник совсем не просто так.

* * *

Меня быстро выпустили из ментовки. Посадили в «расписную» (то есть полицейскую) машину на заднем дворе, прикрыли на всякий случай одеялом и отвезли домой.

А следующим вечером мы встретились с капитаном – Коршунов пригласил меня в один из тихих пивных ресторанчиков неподалеку от Петровки, тридцать восемь.

Когда мы сошлись, он крепко пожал мне руку, сказал:

– Благодарю за службу, – и добавил: – Представим тебя к нагрудному знаку «За содействие МВД». Не знаю, выгорит ли дело, но попытаемся. И сегодня не ограничивай себя ни в чем. За ужин плачу я.

Подбежал официант, мы заказали пива и раков.

– Расскажи, что удалось узнать? Дает этот Ник показания?

– Поет как миленький! Как мы и предполагали, действовала преступная группа. Ник, он же Николай Крупенин, создал ее и вовлек в противоправную деятельность свою сожительницу Антонину Сидоркину. Она добывала симки или номера телефонов только что скончавшихся людей. А сам он работал в одной из сотовых компаний и изготовлял по добытому номеру левую симку. В тех случаях, когда телефон усопшего принадлежал не этому оператору, просил за вознаграждение изготовить симку своих друзей-коллег из других сетей. Были также люди, которые за процент снимали через банкоматы наличные.

– И много им удалось похитить? В общей сложности?

– Более двадцати миллионов.

Когда мы изрядно выпили, разговор снова вернулся к расследованию. Хмель ударил мне в голову, и я спросил:

– Ник и Антонина были любовниками, но в то же время она спала со мной. А Ник все знал и, как стало ясно, не просто допускал это, но и поощрял ее. Не понимаю.

– Кто их разберет! – развел руками Коршунов. – Сердца людей вообще загадка. Тем более преступного элемента. Может, они оба извращенное удовольствие получали от подобного треугольника с твоим участием? А может, она пыталась постелью крепче привязать тебя? Или вправду влюбилась? Женщин, тем более преступниц, не поймешь.

– Сколько ей грозит? Когда суд?

– А ты не знаешь? – Он округлил глаза. – Антонина сбежала. Дома ее нет. Телефон не пеленгуется. Объявили в розыск. Но последние сведения таковы: в ночь перед тем, как мы взяли Крупенина (и тебя, кстати), она вылетела из Внуково турецкими авиалиниями в Стамбул. Там ее следы теряются. Будем подавать в Интерпол. Ты, случайно, ей не проболтался?

– Да ты что! – Я сделал честное лицо.

* * *

Я чувствовал, куда дело клонится, поэтому накануне того дня, когда меня и Ника взяли во дворе высотки, купил у барыги в переходе у метро «ВДНХ» левую симку.

Я вставил ее в свой телефон и написал Антонине. Сначала, чтоб она меня узнала: «У нас начиналось все с сигаретки на тризне». Когда она откликнулась: «Привет! Я узнала тебя, мой любимый», ответил: «Беги! Скоро вас с Ником возьмут».

Потом я вытащил симку, разрезал ее и выбросил в мусорный бак по дороге.

Как видно, Тоня меня послушалась.

Правду сказал опер Коршунов: «Сердца людей – загадка».

В данном случае я говорю о себе.

* * *

Через неделю прилетели из Туретчины Ленка с Валюхой. Очень довольные и загоревшие. Историю с Марком Иванычем я решил замять для ясности. У самого рыльце в пушку.

На следующий день я уехал на работу. А когда вернулся, атмосфера в доме ощутимо сгустилась и стала предгрозовой. Я почувствовал это в прихожей. Вдобавок у самой входной двери зачем-то стояла моя дорожная сумка.

Валентины дома не было, из кухни вышла Лена. Лик ее был ужасен, а вся она – как Божия гроза. В руках она держала свой смартфон.

– Это – что? – спросила она страшным шепотом и протянула мне аппарат.

На экране был один из тех самых кадров, что некогда демонстрировал мне Ник, он же Николай Кривошеин: мы с Антониной в самом естественном положении.

«Боже мой! Откуда это? Кто прислал?! – вихрем пронеслись в моей голове различные предположения: – Неужели у них остался на свободе сообщник и теперь они мстят? Или это Антонина, неблагодарная тварь, хочет испортить мне жизнь? Несмотря на все, что я для нее сделал? Ведь я ее спас! Или она в меня реально влюбилась и возмечтала отбить у семьи? Все равно в любом случае: какая подлость!»

К слову, с тех пор прошла пара месяцев, но я так и не дознался, не догадался, откуда пришло то фото и кто стоял за его отсылкой.

А тогда сказал Лене:

– Подожди, я все объясню.

– Да уж постарайся. – Она скрестила руки на груди.

– Но и тебе, – заявил я, в свою очередь, – моя дорогая, тогда придется кое-что рассказать.

О том, как продолжилось и чем окончилось наше выяснение отношений, мне неохота сейчас повествовать.

Замечу только, что я временно проживаю в одиночестве на съемной квартире. Жилье я взял дорогое, зато в самом центре. Отсюда удобно добираться до любых точек, связанных с похоронами.

И еще центровые переулки напоминают мне об Антонине и о нашем с ней кратком романе. Кстати, от нее (что естественно) я больше не получал никаких известий. Единственный знакомый мне номер, как и следовало ожидать, недоступен или находится вне зоны приема. В ее квартире (я однажды наведался) никого.

С Ленкой мы после того памятного вечера больше не виделись. Встречаемся только с Валентиной – каждые выходные, как и положено «воскресному папе». Я оплачиваю ей репетиторов, вожу в кино, в кафе, иногда в театры. Были мы – по ее просьбе – и на Новодевичьем, и на Ваганьковском кладбище. Я рассказывал ей, как положено гуманитарию и похоронщику, об известных людях, нашедших там упокоение.

Всякую нашу встречу я осторожно расспрашивал Валентину, как там мама, но дочка обычно в ответ только морщилась, фыркала или кривилась. Однако недавно передала от «мамы привет», и я счел это добрым знаком.

Отпуск в августе

Ирина Грин

Андрей Богданов, как всегда, уходил с работы последним. Начальник все-таки. Хоть в лаборатории под его руководством трудятся всего пять человек, но какая-никакая ответственность имеется.

На доске объявлений их отдела призывно белел какой-то листок. Андрей машинально скользнул по заголовку. График отпусков. Ничего интересного. Вот уже шесть лет, год из года, он ходил в отпуск в январе-феврале, и его фамилия обычно входила в пятерку лидеров списка отпускников. Уже практически добежав до турникета, Андрей вдруг понял: со списком что-то не то. «Завтра посмотрю», – пообещал себе он.

И что смотреть? Работал Богданов в НИИ, вернее, в том, во что институт превратился после лихих девяностых, которых он, по своей относительной молодости, не застал. А превратился он в небольшой коллектив, который внедрял некогда совершенно секретные технологии в обычную жизнь. Стараниями директора НИИ для этих внедрений находились заказчики, которые позволяли работникам не просто выживать, а жить на вполне себе широкую ногу: хорошая зарплата, бесплатный кофе, дешевые и вкусные обеды, периодические корпоративы и тимбилдинги. Но, как известно, впридачу к каждой бочке меда имеется своя ложка дегтя. Такой ложкой являлся отпуск. Две недели в году, четырнадцать дней, включая выходные. Хочешь больше, как положено по КЗоТу, – ищи другую работу. Никто не искал.

И все-таки любопытство взяло верх. Андрей вернулся, посмотрел на список и поначалу не обнаружил своей фамилии. Еще раз пробежался более внимательным взглядом и удивленно присвистнул:

«Богданов Андрей Александрович, 14–28 августа».

Да ладно! Августа? Это какая-то ошибка! Отпуск летом? Уточнить бы в отделе кадров, ласково именуемом эйчарней, но там давно уже никого нет, все разбежались по домам.

Нет. Это точно ошибка. В отделе кроме Андрея трудились еще два десятка человек, и в отпуск летом ходили практически одни и те же – родители несовершеннолетних детей. В частности, в августе всегда отправлялась Настя Волкова, мать двоих детей, жизнерадостная маленькая толстушка, при взгляде на которую Андрею казалось, что у нее вот-вот появится третий. У Андрея с женой Сашей с детьми как-то все не задавалось, поэтому на летний отпуск он не претендовал. Положа руку на сердце, он любил отдыхать от работы именно зимой, в непогоду, когда за окном воет ветер, метет метель или льет беспросветный дождь. Идеальный отпуск по-богдановски – подготовить список сериалов и не вылезать из-под одеяла, пока не будет просмотрена последняя серия. Нет, конечно же, приходится делать перерывы – Саша, которая работает дома, периодически пытается вытащить его на прогулку: от постоянного сидения за компьютером у нее что-то там снижается. Визуально это снижение абсолютно не заметно, но не спорить же с супругой.

* * *

– В августе? – обрадовалась Саша, когда Андрей сообщил ей новость. – Наконец-то мы сможем поехать к морю! Здорово-то как! Это надо отпраздновать!

«Пропал отпуск», – грустно констатировал Богданов, а Саша, звонко чмокнув мужа в ухо, радостно унеслась на кухню.

Оттуда вскорости донесся аромат жареного стейка, что несколько примирило его с перспективой испорченного отдыха. К тому же оставался шанс, что закралась ошибка и завтра выяснится – в августе отдыхать будет многодетная Настя. В конце концов, можно попросить откорректировать график. Саша, конечно, расстроится…

– Посмотри, какой тебе больше нравится купальник – этот или этот? – Жена прибежала и сунула Андрею под нос ноутбук.

Какие-то тощие курицы застыли в неестественных позах, демонстрируя пляжные аксессуары. Левая еще более-менее, а правая совсем никуда не годится.

– У тебя, кажется, мясо горит, – уклонился он от ответа.

– Ой!

Стейк удался на славу. Лежа в постели, Андрей подумал, что, в принципе, можно и к морю, ведь не в палатке на пляже они будут жить, а в хорошем отеле, с устойчивым Wi-Fi и удобной кроватью. А значит, сериалы никуда не денутся! Главное, чтобы Саша – его Саша – была счастлива.

* * *

Утром он чуть не опоздал на работу. Забежав в офис, поискал взглядом Настю Волкову.

– Привет! – Ему показалось, что жизнерадостности у нее заметно поубавилось. Может, кто-то из мелких заболел, а может, из-за отпуска?

– Привет, – грустно кивнула она.

– Видела график?

– Ага. – Она снова кивнула.

– Меня почему-то на август поставили.

– Знаю. – Третий кивок. – Несправедливо же, когда одни и те же летом…

– Да мне все равно, – в Андрее проснулся джентльмен, – я могу поменяться. Хочешь, прямо сейчас вместе пойдем в эйчарню?

– Нет. – Она покачала головой и сделалась такой грустной, что Андрей ощутил срочную необходимость что-нибудь сделать, лишь бы немного развеселить коллегу. – Я сама попросилась. По семейным обстоятельствам…

Мелькнула мысль, что его подозрения насчет третьего ребенка не такие уж беспочвенные.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? – спросил он.

– Если только кофе, – сказала она, слегка улыбнувшись.

* * *

Море так море. Слегка разобравшись с утренней текучкой, Андрей заручился помощью Интернета и погрузился в изучение вопроса организации морского отдыха. Предложений была масса. Таиланд, Доминикана, Мальдивы, Бали, Сочи, Анапа, Ялта, Кучугуры… Последний вариант ему понравился больше всего – близко, бюджетно. Но уж слишком много детей на рекламных фотографиях пансионата. Наверняка будет шумно, да и Саша в последнее время неуютно себя чувствует в присутствии друзей с детьми. Она, конечно, ничего не говорит, но Андрей слишком хорошо ее знает: можно сделать соответствующие выводы и постараться избежать подобных ситуаций. Когда они только поженились, Богданов был уверен, что совсем скоро станет отцом. Он очень ждал этого события, придумывал имя первенцу. Но годы шли, и сейчас, когда после свадьбы прошло уже шесть лет, от уверенности этой почти ничего не осталось.

Ялта? Андрей щелкнул по предложению отеля на Южном берегу Крыма, и внимание его привлек рекламный баннер.

«Билеты на самолет за сто рублей!» Разве можно устоять перед таким аттракционом невиданной щедрости? Через секунду Андрей уже перешел по ссылке и оказался на сайте известного агрегатора авиабилетов. Этому сайту Богданов доверял – не раз пользовался им, поэтому подвохов не опасался.

И все-таки подвох был. Оказалось, сверхдешевые билеты можно купить только в Дубай. Но именно в августе. Дубай? Богданов открыл картинку в другом окне. Устрашающее скопище небоскребов, высоченная игла башни, пронзающая небо… Никак это не вписывалось в картинку идеального отпуска. Он представил, какой вид может открываться из отеля – стена, в лучшем случае окно соседнего дома. Но сто рублей за билет! Четыреста рублей на двоих в оба конца!

Андрей забил даты своего отпуска, и – вот оно, счастье! Действительно, четыреста рублей. Не совсем, конечно. Три тысячи нужно доплатить за багаж в обе стороны. Получается, три тысячи четыреста, хватит им и одного чемодана. Лето все-таки. Деньги на карте есть, фотографии загранпаспортов, своего и Сашиного, хранятся в телефоне.

Андрей всегда считал себя неспособным на спонтанные покупки, часто мягко критиковал Сашу, которая не могла устоять перед искушением и бросить в корзину что-то совершенно ненужное, стоя в очереди в кассу. Но сейчас… Такой шанс бывает раз в жизни.

Через пять минут на почте у Богданова уже лежали авиабилеты, а эйфория, вызванная неожиданно привалившим счастьем, прошла, уступив место абсолютно иррациональному чувству сожаления. Дался ему этот Дубай! Лучше бы в Кучугуры поехали. А еще лучше – поменялся бы с Настей.

Он обернулся и увидел ее осунувшееся лицо с печальными глазами. Может, плохо себя чувствует? Или дети болеют? Настя никогда не брала больничный по уходу за ребенком. Очевидно, на этот случай у нее имелись бабушки или другие родственники. Может, все-таки предложить поменяться? Но он вроде как уже предлагал. На всякий случай Андрей решил пока повременить и никому не рассказывать о своих планах на отпуск. До августа еще все может сто раз поменяться.

По пути на обед в расположенную на первом этаже столовую Богданов столкнулся в коридоре с Настей, выходившей из кабинета шефа. Заплаканная, она что-то невнятно пробормотала и скрылась за дверью женского туалета, куда, по понятным причинам, Андрей не мог за ней последовать. Вернувшись, он не застал Настю в офисе.

– А где Волкова? – спросил он у Романа Чернышева, ответственного в их лаборатории за ИТ-процессы.

– Ушла! – недовольно буркнул тот, не потрудившись оторвать взгляда от монитора. Андрей знал, что Чернышев подобные вопросы расценивает как бесцеремонное вмешательство в свой мыслительный процесс, и обычно общался с коллегой исключительно при помощи мессенджера.

Подтянув клавиатуру, он написал:

«Куда ушла Волкова?»

«Домой», – тут же настрочил Чернышев.

«Почему?»

«Не знаю. – Сообщение сопровождал смайлик, из головы которого торчали вопросительные знаки. – Спросите в эйчарне».

В отделе кадров Богданову показали заявление Волковой на отпуск за свой счет с резолюцией шефа «Не возражаю» и энергичным росчерком.

«Странно, что она меня не предупредила», – пожал плечами Богданов. Кто-то из умных людей сказал, что непредсказуемость – это радость, а предсказуемость – скука. Наверное, он не был начальником лаборатории, даже такой маленькой, где кроме него трудится еще пять человек, один из которых – непредсказуемая женщина, мать двоих детей. Хорошо, что приближался Новый год, все работы были завершены, а заказы выполнены и новые если и ожидались, то не раньше конца января.

Вернувшись из отпуска, Настя не смеялась, как прежде, и немного похудела, но уже не плакала, была сосредоточенной и молчаливой.

– Пацан у нее заболел, – пояснил Сорокин Артем Ярославович, старожил отдела, который пришел в НИИ сразу после Политеха молодым специалистом и гордился тем, что с апреля девяносто первого по сентябрь девяносто второго ходил на работу, не получая заработной платы. «Потом, конечно, все выдали, копеечка к копеечке», – с удовольствием пояснял он, стоило поблизости появиться свежим ушам. Уже пенсионером по возрасту Артем Ярославович продолжал работать и выполнял в лаборатории роль этакого свадебного генерала. Обладая широчайшим кругом всяческих знакомых, он успешно выискивал заказчиков разной степени крупности. Это, да еще поиск новых сотрудников было единственным делом, с которым Сорокин справлялся блестяще. Поручать ему что-либо еще было бесполезно – за последние годы прогресс ушел слишком далеко, и Артем Ярославович в силу различных обстоятельств безнадежно от него отстал.

Получив должность завлаба, Богданов, подгоняемый остатками юношеского максимализма, попытался было сплавить бесперспективного сотрудника в другой отдел. Но со временем смирился и даже находил забавными некоторые из его многочисленных историй из жизни института.

Кроме Насти, Романа Чернышева и Сорокина под начальством Богданова трудились еще три инженера – Матвей Белов, Тимофей Комаров и Валерий Коновалов. Все трое – выпускники того же Политеха, заботливо отобранные Артемом Ярославовичем еще студентами. Высокие, работящие, неконфликтные и чем-то неуловимо друг на друга похожие. Прямо как в мультфильме – трое из ларца, одинаковых с лица. За глаза их называли тройняшками. Иногда, заходя в лабораторию, Андрей даже с ходу не мог определить, кто есть кто – белые халаты, аккуратно подстриженные темные волосы. В институте шутили: Сорокин в молодости был неравнодушен к женскому полу и выбирал парней, похожих на себя, в надежде, что те могут оказаться его сыновьями. Богданов, как ни старался, никак не мог уловить сходства между Матвеем, Тимофеем, Валерием и Артемом Ярославовичем хотя бы потому, что голова последнего была абсолютно лишена растительности.

К недостаткам троицы можно было отнести абсолютную безынициативность и отсутствие какой-либо креативности, что опять-таки противоречило гипотезе сорокинского отцовства: у того инициативности было в избытке. Если бы не способность выполнять порученные задания в четко назначенный срок, Андрей с удовольствием попрощался бы с молодыми сотрудниками. Но так как те ни разу не сорвали сроков, он терпел их присутствие.

Обычно работа в лаборатории строилась следующим образом: получив, не без помощи Сорокина, новый заказ, Андрей с Настей обдумывали, как лучше его сделать. Велосипедов не изобретали, как сказали братья Стругацкие: «Ничего нельзя придумать. Все, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо происходит на самом деле»[2]. Пользуясь методом аналогов и прецендентов, Богданов с Настей набрасывали укрупненный план работы. На втором этапе к обдумыванию подключали Чернышева. Тот добывал в Интернете дополнительную информацию, после чего уже втроем они доводили идею до логического конца.

Андрею оставалось только разделить работу на этапы, расписать подробные алгоритмы выполнения каждого из них, обозначить сроки и раздать задания трем помощникам. За ним оставались руководство, контроль и необходимость в случае форс-мажора подключиться к выполнению заказа, подчистить хвосты и провести презентацию для заказчика. Впрочем, последнюю задачу с превеликим удовольствием брал на себя Сорокин.

Таким образом, Настя Волкова была для Андрея самым ценным сотрудником. Второе место делили между собой Сорокин и Чернышев, третье по праву принадлежало инженерам. И если на внезапно испортившееся настроение любого сотрудника лаборатории он мог бы смотреть сквозь пальцы, за Настю искренне переживал. Она, похоже, не собиралась откровенничать, но на работу приходила вовремя, не отпрашивалась по своим делам, и Богданов понемногу успокоился.

В начале февраля Сорокин, довольно потирая руки, сообщил, что нашел очень крупного заказчика. Полистав техническое задание, Богданов понял, что дело не стоит выеденного яйца. За пару месяцев их лаборатория сможет выполнить весь комплекс работ – от проекта до изготовления опытного образца. Однако шефа подобный регламент не устроил.

– Ну к чему такая спешка, Андрей Александрович? – пожимая плечами, спросил он. – Это в нашем деле абсолютно иррационально. Спешка, она совсем в других местах нужна. А нам надо все тщательно обдумать, проверить. Опять же вдруг еще какие заказы подоспеют, а вы загружены на сто процентов? Не отказываться же. Предлагаю озвучить клиенту срок, скажем, – он задумался, что-то посчитал, сгибая пальцы, – до первого сентября. Если будет спорить, скинем пару недель. Как думаешь?

– У меня отпуск в августе, – вспомнил вдруг Богданов.

– Ну и чудненько. Все подготовишь – и гуляй смело. Артем Ярославович прекрасно клиента с результатами ознакомит и все необходимые акты подпишет. В чем-чем, а в этом он мастер.

– Мастер, – согласился он.

Клиента срок выполнения работ до 15 августа устроил, договор был подписан, щедрый аванс в размере пятидесяти процентов от стоимости договора капнул на счет НИИ, и работа закипела.

Как и предполагал шеф, попутно появилось еще три небольших заказа, с которыми команда Богданова справилась без особых усилий. В начале июля Настя снова, не предупредив Андрея, ушла в отпуск за свой счет, но к этому моменту суперзаказ был практически завершен, и ее отсутствие не могло сказаться на результатах работы коллектива.

– Расскажи, пожалуйста, что с тобой происходит, – спросил Андрей, когда в первый день августа она появилась в лаборатории.

– Да вроде все, как всегда, – пожала она плечами.

– Как дети?

– Нормально, – видно было, что разговор собеседнице неприятен. – А ты с какой целью интересуешься?

Богданов не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

– Мне скоро в отпуск…

Получилось, что он печется о собственном отпуске больше, чем о душевном состоянии своей лучшей сотрудницы.

– Не волнуйся, Андрей Александрович, я пока поработаю, – уверенно заявила Настя, поднимая на Богданова усталые глаза с сеточкой красных сосудов.

– Пока?

Как же ему не понравилось это «пока», особенно сказанное таким обреченным тоном. По-хорошему надо было постараться вытянуть из Насти истинную подоплеку, но Богданов был отличным технарем и отвратительным психологом. Вернее, он вообще никаким психологом не был. Наверное, надо в отпуске вместо просмотра сериалов послушать какие-нибудь подкасты по психологии.

* * *

В тот же день Богданов объявил Саше, что через две недели они вылетают в Дубай.

– В Дубай? – Глаза жены сделались совершенно сумасшедшими. – Правда?

– Ну конечно, правда. Я уже и билеты на самолет купил.

– Но там же, наверное, сейчас очень жарко!

Андрей вспомнил зимнюю поездку на Байкал. Остров Ольхон, скала Шаманка, пронизывающий ветер и отмерзающие конечности. Это было давно, еще в студенческие годы, но память о жутком холоде, пробивавшем броню самой теплой одежды, жила где-то в глубине сознания, заставляя не убирать далеко теплые вещи. Даже сейчас свитер из верблюжьей шерсти, купленный там же, в Хужире, лежал в тумбочке возле кровати.

– Ничего, сгодится. У них там наверняка кондиционеры есть. Надо только отель подобрать, чтобы был с бассейном, поближе к морю и желательно в не очень густонаселенном районе.

– Будем искать, – ответила Саша своей любимой цитатой из нестареющей комедии «Бриллиантовая рука». – А цены? Я читала, там все страшно дорого.

– Да ладно тебе. – Андрей притянул жену к себе, обнял, вдохнул запах ее духов и зажмурился от внезапно охватившего его бесконечного блаженства. – Мы на этот отпуск весь год собирали. – Он вспомнил свои предыдущие отпуска, абсолютно бюджетное беспечное ничегонеделание под бесконечные сериалы и добавил: – А может, и не один год.

В пятницу, в конце последнего перед отпуском рабочего дня, раздав всем указания и обсудив с Сорокиным основные тезисы презентации проекта, Андрей, как водится, устроил чаепитие. Торт и конфеты он купил еще в обед, а чайные пакетики в лаборатории не переводились никогда.

– Не помню, рассказывал я вам эту историю или нет, – начал одну из своих многочисленных баек Сорокин, наливая кипяток в сдвинутые на край стола кружки. – Раньше пользоваться электрочайниками в здании строго запрещалось по соображениям пожарной безопасности. Хочешь чаю – иди в столовую и пей. Но, во-первых, пакетиков тогда не было, чай в столовой наливался из огромной кастрюли и вкус имел…

– Рассказывали, – перебил его Матвей, а Тимофей радостно заржал и подтвердил:

– Ага, сто раз уже слышали, как пожарник пришел с проверкой, а тетка, забыл, как ее зовут, неважно, как раз включила чайник под своим столом. Увидела пожарника и быстренько подвинула стул так, чтобы чайник оказался под ее кормой. Сидит, свистит и дымится.

Тут уже радостно заржали все трое – и Матвей, и Тимофей, и Валерий.

– Весело у вас тут было при царе Горохе, – добавил Матвей.

– Весело, – подтвердил Артем Ярославович, но, судя по поджатым губам, весело ему вовсе не было.

Минут через пятнадцать он вдруг засобирался домой, следом потянулась Настя, и Андрей остался с молодежью.

– Вы бы повежливей с Артемом Ярославовичем. Он вам все-таки в отцы годится, – сказал он, допивая остывший чай.

– Отцы? – возразил Валерий, накладывая себе на тарелку очередной кусок торта. – Скорее, в прадедушки!

Андрей хотел было возразить, но передумал. Вернется из отпуска со свежими силами и проведет в коллективе разъяснительную работу. А сейчас некогда, завтра вылет, а он еще не собрал вещи.

Утром следующего дня такси уже мчало Богдановых с чемоданом, сумкой и рюкзаком, в недрах которого дремал ноутбук с тремя сериалами из весеннего топа, в аэропорт навстречу солнцу, морю и всему тому, что сопутствует летнему отпуску.

В самолете Саше досталось место у иллюминатора, Андрею, соответственно, рядом. Все бы ничего, но место у прохода заняла женщина весом не меньше полутора центнеров. Ей даже пришлось попросить у стюардессы специальный удлинитель для ремня безопасности. Посмотрев на Андрея с извиняющейся улыбкой, она удобно расположила локоть на разделяющем их подлокотнике и достала книгу. Бумажную, пусть покет в мягкой обложке, но все-таки самую настоящую книгу! После этого Богданов простил ей все: и занятый подлокотник, и свое стесненное положение. Впрочем, читала она недолго. Как только самолет взлетел, глаза попутчицы закрылись, и книга спикировала на пол.

Отстегнув ремень, Богданов наклонился и поднял томик. Как же давно держал он в руках настоящую бумажную книгу! Когда-то в юности читал запоем, мог вечером залечь в постель с интересным романом и заснуть только под утро. Андрей от нечего делать полистал страницы. Это был детектив Дарьи Удальцовой, известной писательницы, о которой он, разумеется, слышал, но ни одной книги не читал и даже не планировал. Однако стоило пробежать глазами первую, а за ней вторую страницу, как его, словно в молодости, затянуло. Хозяин детективного агентства расследует кражу дорогого ожерелья. Сам он по причине инвалидности никуда не ходит, всю информацию собирает его юный помощник. На самом интересном месте соседка вдруг проснулась, удивленно посмотрела по сторонам, и Богданов, борясь с желанием сунуть книгу в карман, благо размер как раз позволял, вернул ее хозяйке.

– Спасибо, – обрадовалась она и вновь погрузилась в чтение.

Андрей включил на мониторе, встроенном в стоящее впереди кресло, незнакомый фильм на английском языке, посмотрел его немного и благополучно заснул, а когда проснулся, стюардесса развозила обед.

– Чай, кофе, сок, вода? – спросила она у его соседки.

– Только не кофе! – поспешно ответила она. – Чай и томатный сок, пожалуйста.

Андрей от кофе отказываться не стал, хотя уже давно не пил растворимый, а в самолете предлагали только такой.

– Зря вы тут пьете кофе, – прошептала соседка, когда стюардесса с тележкой прошла дальше. – Я читала, что у них есть животные, которые едят по ночам бобы кофе, причем только арабику. Робусту не употребляют. А потом эти бобы возвращаются. – Нос у женщины брезгливо сморщился. – Сами понимаете, каким образом. Они их собирают, сушат на солнце, моют, опять сушат, опять моют и предлагают несведущим туристам.

Богданов тоже что-то подобное читал, но кофе допил и опять погрузился в просмотр фильма. Но снова заснул.

– Смотри, какая красота, – ворвался в его сон восхищенный Сашин голос.

От резкого пробуждения Андрей даже не сразу понял, где находится.

– Смотри! – повторила Саша, указывая на что-то в иллюминаторе.

Он сфокусировался, придвинулся к жене. Внизу, на морском берегу высился город, как будто сошедший со страниц фантастического романа. Высокие дома самых разнообразных форм и размеров. Ему даже показалось, что он видит «Бурдж-Халифу», супернебоскреб высотой почти в километр, похожий на перевернутую сосульку. Соседка, спрятав книгу в сумку, прильнула к Богданову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

Самолет тем временем летел, не предпринимая попыток к снижению. Вскоре высотные дома сменили коттеджи, а затем и вовсе пустыня.

– Мы точно в Дубай летим? – спросила Саша.

Похоже, не только ее интересовал этот вопрос.

– Мы, случаем, не заблудились? – спросил кто-то сзади.

– Топливо сжигает, – заявил твердый мужской голос. – Готовится к жесткой посадке.

– Зачем топливо сжигает? – шепнула Саша.

– А может, это террористы захватили самолет? – Соседский локоть ткнулся ему в печень.

«Все потому, что кто-то слишком много читает детективов», – мысленно перефразировал Богданов слова Кролика из мультфильма про Винни-Пуха.

Неизвестно, как бы дальше разворачивались события, но тут загорелось табло «Пристегните ремни» и командир корабля сообщил, что самолет приступает к снижению.

* * *

Пограничник на паспортном контроле в белоснежной, идеально отглаженной одежде, поинтересовавшись, с какой целью семейство Богдановых прибыло в Дубай, поставил штамп в паспорта и вернул их, вложив в каждый небольшие конвертики. Андрей подумал, что это памятки с правилами поведения туристов в Арабских Эмиратах, но ошибся. В конвертиках оказались сим-карты с целым гигабайтом бесплатного Интернета, подробной инструкцией по их активации и даже эджектором, в простонародье – скрепкой для установки. Пока ждали багаж, Богданов вставил в свой телефон симку и тут же пожалел об этом. Гаджет мгновенно разразился сигналами о полученных сообщениях. Это был Роман Чернышев. Кто же еще будет писать? Остальные, вероятно, пытаются дозвониться, а телефон переведен в режим полета.

«Здравствуйте! Шеф срочно требует, чтобы вы приехали!» – писал Чернышев.

И еще:

«У нас ЧП, срочно приезжайте!»

«У Сорокина сердечный приступ!»

– Черт, – в сердцах пробормотал Андрей. Исходя из постулата Штирлица о том, что лучше всего запоминается последняя фраза, он решил: ЧП и требование шефа появиться на работе связаны именно с болезнью Сорокина и, следовательно, невозможностью провести презентацию.

«Если у Сорокина сердечный приступ, наверное, лучше вызвать «Скорую», а не меня. Перезвоню, как будет возможность», – ответил он Чернышеву и, увидев на ленте транспортера свой чемодан, сунул телефон в рюкзак.

Тот пискнул – очевидно, Роман что-то написал, но читать Богданову было некогда – его ждала Саша, ждал Дубай. В конце концов, отпуск у него или как?

Выйдя из здания аэропорта, Андрей понял, что холод скалы Шаманка не идет ни в какое сравнение с жарой Арабских Объединенных Эмиратов в августе. Липкая и ошеломляющая, она буквально валила с ног. Однако никто не падал. Даже бывшая соседка, любительница детективов, уверенно катила довольно объемный чемодан в направлении, куда указывала стрелка с надписью «Такси».

К счастью, очереди не наблюдалось, наоборот, целая вереница машин дожидалась своих пассажиров. Очутившись в кондиционированном салоне с тонированными стеклами, Богданов с облегчением выдохнул. Саша показала водителю распечатанную бронь из отеля, и они тронулись в путь. Минут через пять, окончательно придя в себя, Богданов вытащил из рюкзака телефон.

Чернышев был предельно лаконичен.

«Уже», – ответил он.

* * *

Отель оказался именно таким, в каком хотел поселиться Андрей. Располагался он в деловом районе, в шаговой доступности от метро и недалеко от пляжа. Из окна открывался прекрасный вид на море и частокол небоскребов в дымке.

– Давай сходим в бассейн, – предложила Саша.

– Ты иди, а я догоню. Узнаю, что случилось. Хорошо?

– Ладно, – согласилась она, хотя весь вид ее говорил, что искать бассейн в незнакомом отеле одной ей совсем не хочется.

Звонки в роуминге наверняка обойдутся в копеечку, но шеф, насколько это было известно Андрею, мессенджерами не пользовался. Он отозвался после первого же гудка.

– Богданов, ты где? Тебя все обыскались. Давай бегом сюда, одна нога здесь, другая тут!

– Не могу! Я в Дубае! – с достоинством отозвался Андрей. Он не мальчик, чтобы с ним разговаривали в таком тоне.

– В Ду… где? – Шеф осекся. – Что ты там делаешь?

– Так в отпуске же я! Согласно вашему приказу.

– И когда назад?

– А что случилось? – совершенно невежливо вопросом на вопрос отозвался Андрей. – Насколько я понял, Артем Ярославович приболел, но презентацию вполне может провести Волкова.

– Волковой нет, да и презентовать, в принципе, нечего. – То ли Андрею показалось, то ли в голосе шефа действительно проскальзывали панические нотки.

– Подождите, как это нечего? Еще на прошлой неделе все было готово.

– В пятницу было, а сегодня… ЧП у нас. Протекли трубы, залило все компьютеры и документацию.

– И ничего нельзя восстановить? – не поверил Андрей.

– Может, и можно, только заказчик сегодня сказал, что в связи со срывом срока он расторгает договор и требует вернуть аванс. Уже настрочили досудебную претензию.

«Это уже очень серьезно. Не надо было так затягивать», – подумал Богданов, а вслух сказал:

– Где Волкова?

– Сбежала. Уверен, это ее рук дело.

– В каком смысле?

– В таком. Только если она думает, что ей сойдет с рук, то очень ошибается. Я этого так не оставлю! Уволю к чертовой матери с волчьим билетом и ее даже в уборщицы никто не возьмет! Ладно, Богданов, отдыхаешь – отдыхай. Вернешься – разберемся. Если, конечно, будет, куда возвращаться.

И шеф шумно выдохнул.

«Отдохнули, называется», – подумал Андрей и написал Чернышеву в мессенджер:

«Рассказывай, что у вас стряслось».

«Потоп, компы все накрылись, отвез с утра в ремонт, может, восстановят хоть что-нибудь. – Плачущий смайлик. – Шеф рвет и мечет. Сорокину вызвали «Скорую». Тройняшки ушли в столовую. Чай пьют».

«А Волкова?»

«Не было с утра».

Андрей набрал номер Насти, долго слушал гудки, пока механический голос не сообщил, что абонент не отвечает. Писать сообщение с просьбой перезвонить Андрей не стал – кто знает, как обстоят у Насти дела с финансами. Не хотелось вводить ее в лишние траты звонками в роуминг.

«Держи меня в курсе», – написал он Чернышеву и с напрочь испорченным настроением отправился искать бассейн и Сашу.

Довольно большой, с дном, выложенным синей плиткой, отчего вода казалась ярко-голубой, он был окружен кадками с деревьями, усеянными крупными белыми цветами, и шезлонгами под большими полосатыми зонтами. Народа совсем мало – два мужчины и спасатель. Увидев Андрея, тот с улыбкой подал новому посетителю большое махровое полотенце.

Сашу Богданов увидел сразу. Растянувшись на шезлонге, она что-то изучала в своем смартфоне.

– Тут так здорово. – Жена села, ее глаза светились от счастья. – Представляешь, вода в бассейне охлаждается.

– Зачем? – Как ни старался Богданов придать лицу беззаботное выражение, Саша слишком хорошо знала мужа, чтобы не почувствовать его внутреннее смятение.

– Что-то случилось? – озабоченно спросила она.

– Да ерунда какая-то на работе, – попытался отмахнуться Андрей. Но не тут-то было.

– Рассказывай. – Саша похлопала ладонью по шезлонгу, и Богданов опустился рядом с ней. Влажный купальник, запах его любимых цитрусовых духов. Интернет – вселенское зло. Раньше он бы ни сном ни духом не знал о событиях на работе до возвращения домой. А сейчас… Неужели он, Андрей Богданов, позволит испортить долгожданный отпуск? Не зря говорят: муж и жена – одна сатана. Их мысли, как оказалось, полностью совпадали.

– Слушай, Богданов, – сказала Саша, когда он рассказал все, что узнал о событиях в лаборатории. – Вот сейчас, в данную минуту, ты можешь что-нибудь сделать и изменить обстановку на работе?

– Не могу. – Андрей покачал головой.

– Тогда предлагаю на все забить и постараться получить максимальное удовольствие от отпуска. Когда еще мы сюда выберемся? Вот, смотри, – нажатием кнопки она пробудила смартфон, – здесь предлагают замечательные экскурсии на русском языке…

Андрею вспомнилась ошеломляющая жара.

– Может, не надо экскурсий? – взмолился он. – Тут так здорово. Утром, до завтрака, отправимся на море, а потом сюда переберемся…

– Надо, Федя, надо. Мы столько летели, чтобы целыми днями валяться у бассейна, словно какие-то котики на лежбище? Давай хотя бы на три: обзорная – автобус, кораблик дау, Дубай Марина, рукотворный остров Пальма Джумейра, отель «Бурдж-эль-Араб», «Дубай Молл», «Бурдж-Халифа», шоу поющих фонтанов…

– Стоп, стоп, стоп… Ты сказала три, а назвала уже штук десять. Автобус, кораблик, остров…

– Это все одна экскурсия. Есть еще…

– Давай пока остановимся на одной. Времени у нас навалом, вот если бы мы на три дня приехали…

Смартфон Андрея звякнул, извещая о новом сообщении.

«Волкова взяла отпуск за свой счет, – сообщил Чернышев. – Трубу не берет. На сообщения не отвечает. Могу взять в эйчарне ее адрес и смотаться. Все равно делать нечего. Ок?»

«Ок, от нее сразу мне напиши, жду информацию», – ответил Богданов, положил телефон на шезлонг и отправился в заплыв. Вода была приятной, освежающей. И откуда Саша взяла, что ее охлаждают? Может, неправильно поняла?

Сейчас, когда ему не нужно было изображать перед Сашей спокойствие и безмятежность, мысли о произошедшем снова атаковали мозг. Как так получилось, что лабораторию затопили? За все годы, что Андрей работал в НИИ, такого не случалось ни разу. Да и откуда взяться воде? Ладно, в холодное время года, когда она заполняет батареи. А сейчас, летом? Вода есть только в санузлах, которые расположены в конце коридора, а их помещение находится в начале. Этажом выше сидит какая-то строительная контора. Дальше – крыша. Может, на город обрушился небывалый по своим масштабам дождь? Богданов полистал городской форум. Ничего подобного.

Может, погодный катаклизм носил локальный характер и пролился над одним-единственным зданием – злополучным НИИ?

«Кто затопил лабораторию?» – написал он Чернышеву, выбравшись из бассейна.

«Считают, что Волкова», – тут же отозвался тот.

Интересно, как? Таскала воду из туалета и поливала компьютеры? Бред.

«Кто считает?»

«Тройняшки».

«Ты уже приехал к ней?»

«Подъезжаю».

«Жду информацию».

– Что-то есть хочется, – сказала вдруг Саша.

– Сходим в гостиничный ресторан или еще куда-нибудь?

– Я посмотрела, тут неподалеку есть кафе национальной кухни. Как тебе такой вариант?

Словосочетание «национальная кухня» внезапно напомнило Андрею соседку по самолету и ее рассказ о животных, поедающих кофейные зерна. Надо будет обязательно прояснить этот вопрос в Интернете. Одно воспоминание потянуло за собой другое – прочитанный отрывок из книги Дарьи Удальцовой о частном детективе-инвалиде, удаленно расследующем преступление с помощью молодого помощника. Он-то, конечно, не инвалид, и помощник его, Роман Чернышев, не сказать, чтобы очень молод – в прошлом году тридцатник отмечали. Но попробовать можно. У них, у детективов, все просто. Нужно найти, кому выгодно и у кого была возможность. Если украли дорогое ожерелье, то выгодно, разумеется, всем. А если испортили компьютеры? Понятно, что сейчас всех работников отправят в отпуск за свой счет, пока не решится вопрос с ремонтом или покупкой новых. Если придется возвращать аванс заказчику, то кого-то могут даже сократить в связи с отсутствием средств. Или кто-то уйдет сам – не каждый же согласится, как когда-то Сорокин, месяцами ждать зарплаты. Опять же, если Сорокин вышел из строя надолго, кто будет искать новых заказчиков? Одним словом, сотрудникам совершенно невыгодно гробить технику, и их можно из списка подозреваемых исключить. Или нельзя? Строители, арендующие офис над лабораторией и уже несколько лет пытающиеся договориться о проведении ремонта помещений НИИ в счет арендной платы? Эти могут, только как они смогли точно выбрать момент? Случайно или был наводчик из числа сотрудников лаборатории?

А как насчет возможностей? У сотрудников их было больше всех. Сколько нужно воды, чтобы залить компьютер? Ведро? Два? Три? Это могут все. Кроме разве что Сорокина в силу возраста? Хотя его сердечный приступ вполне мог быть спровоцирован непосильными физическими нагрузками. Нет, пока из списка подозреваемых его вычеркивать рано.

Что-то Чернышев молчит. Уже давно должен быть у Насти. Андрей посмотрел на телефон – может, пропустил.

«Ты где?» – написал он сообщение. Ответа не последовало. Подождал несколько минут и нажал на кнопку вызова. Чернышев молчал.

– Так что насчет обеда? – напомнила о своем существовании Саша.

Конечно, покидать кондиционированный отель не хотелось, но отказать Саше в такой малости он не мог.

– Погнали, – сказал Богданов, вставая с шезлонга.

Стоило отойти от отеля на десяток шагов, как жара проникла во все клетки тела. Они плавились, превращались в пот и стекали по спине и вискам. Заметив неподалеку небольшой фонтан, Андрей устремился к нему, окунул руку в поисках спасительной прохлады и тут же отдернул ее – вода в фонтане была горячей! Не кипящей, но близкой к тому. Значит, права Саша, бассейн в отеле действительно охлаждают.

Меню в кафе было на арабском и английском с добавлением картинок. Придирчиво изучив его, Саша остановила выбор на блюде под названием Chicken green[3] – цыпленок с имбирем и лаймом – и холодном зеленом чае. Андрей решил не рисковать и заказал гамбургер и колу. Еда оказалась очень острой, но вкусной, в напитки добавили лед, и на обратном пути жара уже не казалась такой удушающей.

Вернувшись в отель, Андрей прямо из лобби позвонил по мессенджеру Чернышеву. Каково же было его удивление, когда тот вдруг отозвался.

– Андрей Александрович, здравствуйте! – заявил он. При этом голос Романа звучал невнятно, словно Богданов оторвал его от обеда. – Вы извините, но я тут немного выпил.

– Как выпил? – возмутился Андрей. – В рабочее время?

– Так я же не на работе, – резонно заметил Чернышев. – Вы меня сами послали к Волковой.

– Ты что, с ней выпил?

– Нет, с ее мужем. И нет – не выпил, у нас еще полбутылки есть. Так что я в процессе.

– А что за повод? И где Настя?

– Повод есть. Насти, то есть Анастасии Игоревны, – тут Чернышев икнул, – ее нет.

– А где она?

– В больнице.

– У Сорокина, что ли?

– Почему у Сорокина?

– Так он же вроде в больнице!

– Ик! Да! То есть нет!

– Так да или нет? – Андрей с трудом сдерживал растущее раздражение.

– Про Сорокина я не знаю, вы не просили узнать, а Анастасия Игоревна в больнице. У нее ребенок болеет. И мы за его здоровье с ее мужем пьем.

– Понятно. А что с ребенком?

– Сейчас узнаю! Витя, тут мой босс спрашивает, что с Анастасией Игоревной!

– Сволочь твой босс, – донесся из трубки злой голос.

– Это не он, это шеф – сволочь, а звонит босс, Андрей Александрович. Он у нас хороший.

– Так что с ребенком? Дай трубку Волкову!

Дикция у Настиного мужа была на порядок хуже, чем у Чернышева, и диагноз ребенка Андрей не расслышал. Понял только, что мальчику понадобилась срочная операция. Быстро можно было сделать только за деньги или дожидаться квоты. Попытались взять кредит – всю сумму не дали, Настя пошла к шефу, а он отказал. Пришлось ждать.

Андрей вспомнил заплаканные Настины глаза. Как же так? Почему она не попросила у него? Постеснялась? После отказа шефа побоялась, что он тоже откажет, и как тогда они будут вместе работать? Надо было ему припереть Настю к стене и заставить все рассказать, а он деликатничал, не хотел вторгаться… Интересно, как бы он поступил, случись такое с его сыном?

– Андрей Александрович! – Трубка снова перекочевала к Чернышеву. – Что мне дальше делать?

– Иди домой, проспись, а утром я тебе напишу.

В Богданове снова проснулся руководитель лаборатории. Он мог расписать задачу по поиску человека, испортившего компьютеры, исполнителям, только не был уверен, что кто-то из них не является этим самым человеком. Когда они обсуждали новую задачу с Настей Волковой, все было проще и понятней.

Телефон ожил, и Богданов с удивлением обнаружил, что звонит Настя. Андрей сбросил звонок, экономя ее деньги, и тут же перезвонил сам.

– Привет, ты звонил?

– Я все знаю, – сказал он.

– Все – это что? – В ее голосе звучал вызов.

– Про твоего сына. Почему ты не обратилась с этим вопросом ко мне?

– Я считала, что шеф поддержит меня.

– А он?

– Ну ты же сказал, что все знаешь! Почему спрашиваешь?

– Настя, это ты испортила компьютеры?

– Дурак ты, Богданов, – в сердцах бросила Волкова и отключилась.

Андрей снова набрал ее номер, не особо надеясь на ответ, но тихий щелчок дал понять, что Настя отозвалась.

– Прости меня, – сказал он. – Не знаю, на кого и подумать.

– Тройняшки? – предположила Настя.

– А им это зачем?

– Может, и есть какая-то выгода. Мне кажется, можно узнать на проходной, кто из нашей лаборатории уходил последним.

– Это идея! Завтра же поручу Чернышеву. Кстати, как думаешь, может, это его рук дело?

– Романа? Я бы скорее на тройняшек подумала. Ромка к технике очень трепетно относится, он для своего компьютера сам какие-то запчасти покупал. Я даже не знаю…

Андрей вдруг почувствовал, как после Настиных слов в голове начинает зарождаться какая-то идея.

– Я подумаю. Ты лучше скажи, как сын себя чувствует?

– Пока ничего не известно. Неделю – дней десять надо подождать, потом будет ясно.

– Ты прости меня, – повторил Андрей. – Если будет какая-то информация, можно я тебе позвоню?

– Конечно, звони в любое время. Я с сыном в больнице, но телефон все время со мной, я, если даже не смогу ответить, обязательно перезвоню.

Положив трубку, Андрей задумался. Роман Чернышев. Ромка. Что-то такое было связано с его компьютером. Какая-то программа… Вспомнил! Роман написал программу для нагрузочного и стресс-тестирования блоков Х1, активно используемых в разработках лаборатории, и для каждого нового заказа вносил в нее соответствующие корректировки. Программа жила в его компьютере, и если тот испорчен, то ей тоже пришел конец. Если лабораторную технику залил Чернышев, наверняка он пожалел плоды своих трудов и скопировал программу. Остается под благовидным предлогом попросить ее у него.

Предлог нашелся практически мгновенно. Андрей написал письмо одному из прошлогодних заказчиков с просьбой по возможности протестировать блок Х1 с помощью программы, которую вышлет его помощник, и тут же попросил Чернышева сбросить программу-тестировщик по указанному им адресу.

«Андрей Александрович! – отозвался минут через пятнадцать Чернышев. – Мой жесткий пока еще не восстановили, а я ничего не бэкапил. Теперь, конечно, буду. Вы не волнуйтесь, если в мастерской ничего не выйдет, я код заново напишу, но быстро не получится».

«Чернышева можно из подозреваемых вычеркнуть, – мысленно потер руки Богданов. – И Волкову, пожалуй, тоже. Остаются тройняшки и шеф. И еще Сорокин». С большим удовольствием он отправил бы Артема Ярославовича в компанию к Насте с Романом, но, справедливости ради, не стал этого делать.

– Предлагаю вечером поехать куда-нибудь на метро, – задумчиво сказала Саша. – От нас до «Дубай Молла» всего пять остановок. В метро кондиционеры, до него – рукой подать, можешь сам убедиться, из окна виден вход. В самом торговом центре тоже кондиционеры. Поехали?

«Что там делать – подумал Богданов. – Лучше полежать, посмотреть сериал».

– Может, лучше в бассейн? – спросил он с надеждой.

– А потом – в бассейн.

Метро Андрею понравилось. Понятное, большое, светлое, прохладное, с бегущими дорожками-траволаторами. В нем не было машинистов, зато имелось целых три вида вагонов – розовый, для женщин, золотой, вход в который осуществлялся по золотой карте, и общий, в котором они с Сашей и поехали.

«Дубай Молл» поражал как своими масштабами, так и содержимым. Кроме многочисленных магазинов здесь имелся большой, на несколько этажей аквариум, сквозь стекла которого можно было наблюдать за жизнью морских обитателей. А еще фонтан-водопад «Ныряльщики за жемчугом» высотой 24 метра, настоящий скелет динозавра, проживавшего на Земле 155 миллионов лет тому назад, и огромный каток.

«Нужно узнать на проходной, кто последний из сотрудников нашей лаборатории уходил перед потопом», – написал Андрей Чернышеву, когда они с Настей уставшие, но очень довольные, возвращались в отель.

Утром, едва рассвело, они отправились на море. Песчаный пляж был абсолютно пуст. Андрей лежал на воде, раскинув руки в стороны, смотрел на небо, испещренное обрывками облаков, и продолжал думать о происшествии в лаборатории. Тройняшки. Что он о них знает? Ровным счетом ничего, кроме того, что всех их привел на работу Сорокин. По идее, они должны быть ему благодарны. Не так просто выпускнику вуза без опыта найти рабочее место по специальности. Но особой благодарности как-то незаметно. Чего стоит их не совсем корректное подшучивание над ветераном НИИ в последний рабочий день Андрея перед отпуском? Может, слухи о том, что Сорокин имеет какое-то отношение к их появлению на свет, не такие уж беспочвенные. Сделать тест ДНК? Что за чушь? Куда-то его занесло не туда!

– Андрей! – позвала Саша. – Ты там не заснул?

Она сидела на пляже, обхватив руками колени. Богданов помахал жене и быстрыми саженками поплыл к берегу.

– Ну что? Мы с тобой заслужили завтрак? – спросил он, плюхаясь на песок рядом с женой.

– Разумеется, – засмеялась она, не двигаясь с места. Он набирал песок и медленной струйкой сыпал на Сашины ноги. Золотистый песок на белые ноги с перламутрово-розовыми ногтями.

– Сашка, у тебя безумно красивые ноги, – сказал он.

– Да ладно тебе, – смутилась она. – Не прошло и шести лет, как ты это заметил.

– Я заметил, как только впервые тебя увидел. Думаешь, почему я к тебе подошел?

– Это я к тебе подошла! – Саша вскочила и легкой походкой направилась к воде, а Богданов смотрел на нее, затаив дыхание. Где-то он читал, что любовь с годами проходит и связано это с дофамином, нейромедиатором, который вырабатывается в головном мозге – активно на старте отношений, когда мы только узнаем объект своей симпатии, и, к сожалению, затухает со временем. Почему же в их отношениях с Сашей эти законы не работают? Или шесть лет – еще не срок?

Эти размышления о вечном оборвал сигнал смартфона.

«Тройняшки», – прочитал Андрей сообщение Чернышева.

Это было странно. Ни Матвей, ни Тимофей, ни Валерий не имели привычки перерабатывать. Ровно в восемнадцать и ни минутой позже они покидали рабочее место даже в условиях жесткого дедлайна.

«Ты должен узнать почему. Только не спрашивай у них самих».

Обычно Андрей не давал таких неконкретных поручений своим сотрудникам. Он всегда полностью, до мельчайших деталей разрабатывал алгоритм действий, расписывал и разжевывал. Но сейчас то ли из-за жары, то ли из-за обилия новых впечатлений, то ли из-за дофаминового всплеска ничего дельного в голову не лезло.

От Чернышева не было известий до самого обеда.

«Узнал! – радостно сообщил он, когда Андрей с Сашей обсуждали заказ в кафе. – У Снежаны из эйчарни был день рождения, и они сидели там – тройняшки, именинница и Полина, секретарша шефа. Ушли впятером, это точно. Отправились в «Джой», это кафе такое на Гагаринской. Мне Полина сказала, а Снежана фотки выложила у себя на страничке в соцсети. И в кафе я забежал, бармену фотки показал, он подтвердил».

«Спасибо!» – написал Андрей.

«Что еще узнать, босс?» – спросил Чернышев.

«Пока ничего. Я подумаю и напишу».

«Ок».

Сказать, что Андрей был разочарован, значит, не сказать ничего. Он очень хотел, чтобы виновниками происшествия в лаборатории были именно тройняшки. И надо же, так не повезло. Остался шеф. И Сорокин.

– Ты придумал, что будешь заказывать? – спросила Саша.

– Заказывать? – Это слово породило в голове неясные ассоциации. – Заказывать… Заказ… Заказчик… Заказчик? Заказчик!

– Что с тобой? Ты не перегрелся? – заволновалась Саша и приложила ладонь к его лбу. Ладошка была холодной и пахла, как всегда, любимыми духами. Андрей осторожно взял ее, поднес к губам и поцеловал в самую середину.

– Что ты делаешь! – возмутилась Саша. – Здесь нельзя целоваться на людях.

– Мы разве целуемся?

– А разве нет?

Андрей раскрыл меню, но мысли его уже понеслись в новом направлении. Почему заказчик, который терпеливо ждал столько времени, вдруг отказался от заказа, да еще и потребовал вернуть аванс? Обиделся, что сорвалась презентация? Но ему наверняка рассказали о форс-мажоре. Отпала необходимость? Почему именно сейчас, а не раньше? Заказчик – какой-то знакомый Сорокина. Расторгая договор, он не может не понимать, что подставляет его. Может, все это сразу планировалось именно с такой целью?

Как не хочется звонить шефу, но наверняка ответы на эти вопросы знает только он.

– Как отдыхается, Богданов? – голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил шеф.

– Нормально, – нейтральным тоном отозвался Андрей.

– Я пока твою лабораторию отправил в отпуск за свой счет. Кроме, разумеется, тех, кто на больничном. Пока гуляешь, решай, кого подашь на сокращение. Я считаю, в первую очередь хорошо бы Волкову убрать. Но у нее дети, может заартачиться. Попробуй с ней по-хорошему поговорить. Сможешь?

– А скажите, пожалуйста, как заказчик объяснил решение расторгнуть договор? – Богданов поймал себя на том, что снова, общаясь с шефом, отвечает вопросом на вопрос, но сейчас ему было не до реверансов.

– Какая разница?

– И все-таки?

– Он сказал, что мы и без того слишком затянули, он нашел где-то готовые блоки, а со сборкой и отладкой его люди сами справятся.

– Как – готовые?

Нет, конечно же, Андрей знал, что их разработки – не ноу-хау, изготовить их не так уж сложно. Но каждое изделие проектируется под определенного заказчика с конкретными параметрами на выходе. Иметь такие на складе в расчете, что когда-нибудь появится покупатель, – по крайней мере, странно. А это значит… Что, собственно говоря, это значит?

Андрей понял, что шеф продолжает висеть на линии, и довольно невежливо сказал:

– Хорошо. Спасибо. До свиданья.

Оставалось поговорить только с одним человеком – Артемом Ярославовичем. Очень не хотелось. Но только потому, что Андрей не знал, как скажется этот разговор на его больном сердце.

Он решился набрать номер Сорокина на следующий день, когда они с Сашей возвращались с моря. Сейчас или никогда.

– Привет, Андрей, – сказал Сорокин. – Я ждал твоего звонка. Знал, что ты догадаешься. Я прав?

– Правы, Артем Ярославович.

– Хочешь знать как?

– В общих чертах мне понятно. Вы передали клиенту готовый заказ. Сейчас он получит назад свой аванс и таким образом сохранит деньги, ну разве что потратится на вашу комиссию. Вы сразу планировали так поступить?

– Обижаешь старика! Нет, конечно. И дело вовсе не в деньгах. Просто, знаешь, с какого-то момента я понял, что мы здесь, в НИИ, никому не нужны. Не только я, а все. Все! Я ведь специально тащил молодежь на работу, думал, они в благодарность будут уважать меня, поддерживать. Хотел воссоздать ту атмосферу взаимоуважения, которая когда-то царила в этих стенах. А они… Сам слышал. А Настя? Я ведь сразу знал про ее сына. Она была уверена, что шеф ее поддержит, и так плакала, когда он отказал. Ведь вы с ней – два кита, на которых держится практически весь институт, все кормятся вашими мозгами. Есть, конечно, еще направления, но толку от них! А потолок! Как думаешь, я все это провернул? Ремонта ведь не было уже лет сорок. Когда-то давным-давно сделали эти подвесные потолки на совесть, в те годы это была передовая технология. Но всему есть свой срок. Ты никогда не замечал, как он в центре провисал? Батареи отопления никто не менял, они периодически текли. После нескольких протечек на потолке появился пузырь. Его, разумеется, каждый раз сушили. У окна, слева, есть специальное технологическое отверстие. Остается взять шланг, достаточно длинный, чтобы он дотянулся от санузла до нашей комнаты, налить воды в потолок… М-да… Дальше рассказывать?

– Я понял. А документацию? Что вы с ней сделали?

– Скачал все на флешку и передал заказчику за неделю до твоего отпуска. Ты уж извини, что испортил тебе его.

На следующее утро, когда я пришел на работу и увидел, что натворил, в груди защемило. Наверно, я был не в себе, когда все это планировал. Но было уже поздно. Может быть, так и приходит старость под ручку с маразмом.

Послушай меня, Андрей! Моя жизнь уже прожита, я, считай, сбитый летчик, а у тебя и у Насти все впереди. Хватай ее в охапку и организовывайте что-то свое. У вас обязательно получится.

– Если и получится, Артем Ярославович, то только с вами. Я вас сбитым не считаю. Летчиком – да. Асом. Вернусь – встретимся, обсудим. Выздоравливайте, пожалуйста.

– Ну я заказываю экскурсию на завтра? – спросила Саша.

– Заказывай!

И они купались в море, катались на лодке дау, бродили по рукотворному острову Пальма Джумейра, фотографировались на фоне «Бурдж-эль-Араба» и поющих фонтанов. Узнали, что август – самое непопулярное время в ОАЭ, местные предпочитают на этот месяц уезжать куда-нибудь в Европу, коренные жители Дубая – мореплаватели и бедуины, и основной едой бедуинов были финики и верблюжье молоко, а вовсе не Chicken green.

В последний день своего пребывания в Дубае Саша уговорила Андрея подняться на 125-й этаж «Бурдж-Халифы». Пришлось отстоять такую большую очередь к лифту, что, по мнению Андрея, за это время можно было с перекурами подняться пешком. Зато, уже на выходе, башня прощалась со своими гостями бегущей строкой на большом экране, и среди фраз «Goodbye», «Auf wiedersehen», «Au revoir»[4] была и надпись «До свиданья».

Дома шел дождь. «Скоро осень, господа, скоро осень», – пело радио в такси, и от этого было грустно и одновременно радостно. Пока Саша раскладывала вещи, Андрей позвонил своим сотрудникам. В первую очередь, конечно же, Насте. У нее все было хорошо, сын выздоравливал. Лечащий врач настроен оптимистично.

Сорокин по-прежнему лежал в больнице, но голос его звучал бодро и энергично.

– Завтра на работу? – спросил он.

– Наверное, – не стал вдаваться в подробности Андрей. Он уже почти решил с понедельника начать искать новое место. Что-то непонятное произошло с ним в горячем дубайском климате. Какие-то революционные перемены, еще не окончательно сформировавшиеся зачатки чего-то нового. Мыслей, идей.

«Компьютеры починить не удалось, но я восстановил программу для нагрузочного и стресс-тестирования! Прислать?» – получил он сообщение от Романа.

«Конечно!»

В лаборатории было пусто. Несмотря на настежь открытые окна, пахло сыростью и плесенью. Привезенные из ремонта мертвые системные блоки серой кучей громоздились на столе.

Андрей зашел к шефу, поздоровался.

– Какие мои действия?

– Пока никаких, ждем заказов.

– А ремонт? Вы планируете провести в нашем помещении ремонт?

– О чем ты? Денег нет! Если только с новых заказов. Заключил договор с юридической фирмой на разработку нового договора, который обезопасит нас от подобных инцидентов в будущем.

– Тогда я пошел дальше отдыхать?

Уходя, Андрей оставил в эйчарне заявление на увольнение.

– Не положено без подписи начальника, – сказала Снежана. – Вдруг он не подпишет?

– Подпишет.

– У меня для тебя новость, – сказал Андрей Саше, вернувшись домой.

– И у меня, – отозвалась она.

– Давай ты свою, – предложил Богданов.

– Нет, сначала ты.

– Я уволился с работы. Буду искать новую. Ничего?

– Ничего, – сказала она.

– А какая твоя?

Саша приподнялась на цыпочки и прошептала ему на ухо слова, которых он ждал очень давно и уже, что греха таить, не надеялся услышать.

Кажется, какие-то революционные перемены, еще не окончательно сформировавшиеся зачатки чего-то нового произошли не только с ним, но и с Сашей.

Победитель может быть только один

Елена Бриолле

«Дорогой дядя,

наш корабль «Оренок» снялся с якоря в Марсельском порту и взял курс на Грецию. Французские атлеты в этом году имеют все шансы отметиться сразу в нескольких дисциплинах. Смогу ли я рассказать о первых победах нашей команды или мне придется чествовать соперников? Не знаю. Несомненно одно – нас ждет праздник мира и спорта. Все вокруг меня только об этом и говорят.

Для помощи с отчетом я ангажировал корреспондента газеты «Физическое воспитание» Альберта Каранага: судя по всему, у него получаются самые яркие портреты героев современных Олимпийских игр. Один из них я прилагаю с этим письмом.

Прими мои искренние заверения в самых лучших намерениях,

Твой племянник»

26 апреля 1906 г., Афины

– Эту записку нашли у господина Альберта Каранага в кармане пиджака, – сказал местный грек-полицейский. – Он работал на вас?

– А разве сам Альберт вам этого не сказал? – спросил усатый господин. Его волосы отливали черным, а голубые глаза ничем не выдавали в нем француза. Сержант нахмурился. Солнце нагревало приемное отделение, и повсюду то и дело гудели мухи.

– Нет, к сожалению, трупы не говорят. Мы обнаружили его тело рано утром на склоне Акрополя. – Сержант пропустил черноволосого господина вперед в соседнее помещение. На столе лежало чье-то тело, прикрытое мешковиной. – В его карманах был паспорт, ваша фотокарточка с гирей и это неотправленное письмо.

Француз приподнял мешковину и, увидев бледное мертвое лицо фотографа, глубоко вздохнул.

– Да, Альберт работал на меня. Скажите, а кто его нашел?

– Собаки. Вы будете забирать труп? Куда его отправить?

– Думаю, что для начала в холодную камеру и на вскрытие. Разве у вас не работают судебные эксперты?

– Работают, но они специализируются на убийствах, а не на несчастных случаях. – Сержант скрутил бумаги, которые держал в руках, и громко хлопнул по шкафу. Мертвая муха упала на пол.

– А с чего вы взяли, что здесь речь идет о несчастном случае? – спросил француз.

– Так ведь ваш компатриот шею себе сломал, упав с акропольского холма.

– Сломал шею? А вы ее уже осмотрели?

Грек склонился над трупом вместе с Ленуаром и с раздражением отдернул воротник рубашки на теле Альберта Каранага. На шее жертвы проступили темные пятна.

– По-вашему, он сам себя задушил, а потом уже изволил спрыгнуть вниз? – снова спросил француз.

Рядом с ухом сержанта загудела еще одна муха.

12 апреля 1906 г., корабль «Оренок»

И что Леон Дюрок нашел в афинском стадионе? Зачем дядя устроил ему эту морскую прогулку? Молодой человек уже несколько раз избегал планов своего дяди, но тот снова и снова пытался вернуть племянника на правильный путь банковского служащего.

– У тебя дар, не у всех есть финансовые жилка, а у тебя она есть, – говорил дядя. – Если в Париже мы построим новый стадион, это привлечет новые инвестиции, а где инвестиции, там и дивиденды. Ну, не могу я послать в Афины абы кого. Сделай мне доклад туриста, доклад любителя спорта, доклад банкира и можешь отправляться в свой Лион на стажировку к твоему профессору по судебной медицине. Как ты говоришь его зовут? Александр Лакассань? Я сам тебе оплачу эту стажировку.

Так молодой инспектор Банка Парижа и Нидерландов и оказался на «Ореноке». Спорт он действительно уважал. Однако от слов «турист» и «инвестиции» у него случались мигрени.

Решено! Пусть эта поездка станет для него спортивной прогулкой и новым этапом восстановления физической формы к лету. В связи с недавней болезнью ему пришлось ограничить ежедневные физические нагрузки. Однако тому, кто проводит весь год в седле, никогда не оценить радость новичка, который каждую весну, словно молодой побег магнолии, пробуждается ото сна, восстанавливает силы и пробивается к лучам еще прохладного солнца.

Каждое утро в семь утра француз выходил на палубу с двумя гирями. В здоровом теле – здоровые мысли и новая энергия.

– Вы тоже из команды французских атлетов? Бегун или метатель? – спросил его худой, но крепко сложенный усач со шрамом у края глаза.

– Наблюдатель, – с улыбкой ответил без двух минут профессиональный спортсмен, продолжая приседания. – А вы фехтуете? У вас шрам от укола рапиры…

– Да, я из команды фехтовальщиков. – Усач помедлил, проводя ладонью по лицу, но потом кивнул и представился: – Эдмон Фийон, к вашим услугам.

– Вы будете бороться за медали?

– А что за них бороться? В этом году все медали будут наши.

– Похвальная самоуверенность!

– Уверенность, основанная на опыте, мсье. В этом году мы доминируем в дисциплине. Разве вы не следите за спортивными новостями?

Племянник Леона Дюрока следил за всеми спортивными новостями, но его интересовали велосипедные гонки, атлетика и командные соревнования. Следить за спортом, где давно лидируют одни и те же люди, – что в этом интересного? Да и фехтовальщик из него был школьного уровня.

– Хотите потягать со мной гири? – спросил он.

– Эй, Фийон, держу пари, что месье Наблюдатель подточит твой клюв! – подначил приятеля еще один усач с вихрастым чубом.

– Может, составишь мне компанию, Дэфэ? Глядишь, в этот раз судьба тебе улыбнется и люди вспомнят главную часть твоей графской фамилии?

Укол был тонким и болезненным. «Дэфэ» рифмовалось со словом «дэфэт», «поражение». Кажется, Фийон был опытным фехтовальщиком. Дэфэ тряхнул чубом и приоткрыл ряд коротких зубов.

Вокруг зароились и другие зеваки, и через пару минут в импровизированном конкурсе решила принять участие вся команда фехтовальщиков: саблисты и шпажисты.

– Франсис, давай к нам арбитром! – подозвал Фийон жесткого в плечах парня с картофельным носом. Тот сплюнул на палубу и тут же достал из кармана хронометр. – Это Франсис Монтегю. Он побежит марафон, но и на коротких дистанциях предельно аккуратен в отсчете времени.

– Маленьких побед не бывает, приятель, – отозвался марафонец. – Каковы правила?

– Правила простые, – ответил зачинщик забавы, – гиря весит десять кило. Каждый по очереди должен будет с положения стоя поднять ее выше головы. Побеждает тот, кто больше раз поднимет гирю за минуту. Кто начнет?

– Вот вы и начинайте! – с ухмылкой предложил Монтегю. – На старт, внимание, марш!

Дыхание банковского инспектора замедлилось. Он глубоко вздохнул и рывком поднял гирю над плечом, а потом вытянул руку над головой. Все мускулы правой части спины поняли сигнал, и началась привычная работа. Толпа скандировала счет:

– Раз! Два! Три! Четыре!..

По мере того как разогретые мышцы наливались кровью, дыхание молодого банкира учащалось, стирая насмешку с лица фехтовальщиков.

– Пятнадцать! Шестнадцать! – доносилось из толпы. Банкир сконцентрировался на дыхании и больше ни о чем не думал. Только бы выдержать ритм. Собьешься – потом не восстановишь.

– Двадцать четыре! Двадцать пять! Стоп! Браво, мсье! Для Наблюдателя вы в прекрасной физической форме, – крикнул в ухо разгоряченный Монтегю. – Кто следующий? Делайте ваши ставки, господа! Кто на новенького?

Следующим вышел Фийон. Он потер руки, расслабил пояс на брюках, снял пиджак и сорочку. Все зрители заулюлюкали. Вокруг спортсменов собиралось все больше людей. Фийон встал в стойку и кивнул марафонцу, чтобы тот начинал отсчет.

– Раз! Два! – заорал Монтегю.

– Три! Четыре! – подхватила толпа.

Фийон смог поднять гирю двадцать четыре раза. В конце он выдохнул и развел руками.

– Ваша взяла, господин Наблюдатель! Дэфэ, не подведи нас!

Анри де ля Дэфэ встал справа от Ленуара и подмигнул приятелю.

– Готовы? – спросил марафонец.

– Да! – И чертов отчет снова захватил всех собравшихся на верхней палубе зрителей. Люди все громче шумели. Банкир отступил на шаг, чтобы Дэфэ не задел его гирей.

– И-и двадцать пять! стоп! – завещал Монтегю. – У Дэфэ равное количество очков с Наблюдателем. Анри де ля Дэфэ показал, что фехтовальщики тоже не вчера пили материнское молоко! Кто следующий? Какие вы делаете ставки?

Всего в соревновании приняло участие семь атлетов. Однако двадцать пять подъемов в минуту смогли сделать только Наблюдатель и де ля Дэфэ.

– Перерыв! Объявляется перерыв на гидратацию организма! Официант, принесите всем ситронад за мой счет! – разошелся марафонец. – А пока атлеты переводят дыхание, позовите фотографа: он запечатлеет исторический финал любителей гиревого спорта на корабле «Оренок»!

Банкиру было приятно размять тело, да еще в компании таких именитых спортсменов. Выступить против них со шпагой он никогда бы не смог, а потягаться в смежным спорте – прекрасный способ познакомиться с французской командой атлетов и завоевать их уважение.

Дэфэ, наоборот, оставался собранным и серьезным. Казалось, любое соревнование для него было стимулом продемонстрировать свое физическое превосходство. Тот факт, что у него в руках вместо шпаги была гиря, ни капли не умалял его одержимость победой. Он первым подошел к официанту и взял у него стаканы с ситронадом.

– Держитесь, приятель! И да поможет вам бог! – протянул он стакан банкиру.

– Богу свежих лимонов – ура! – заводился все больше Монтегю, хватая протянутый стакан. – Позвольте разделить с вами праздник лимонной воды!

Солнце стремилось к зениту и изрядно пекло. Банкир взял третий стакан с подноса и залпом его осушил. В следующую секунду его окружили. На этот раз поднимать гирю начал Дэфэ. Толпа снова задрожала от напряжения – за минуту фехтовальщик сделал двадцать семь подъемов.

– И у нас есть претендент на победу – Анри де ля Дэфэ! Он бросает вызов месье Наблюдателю. Сможет ли тот выдержать? Ух, какое сегодня агрессивное солнце! – вытер лоб Монтегю. – Сможет ли Наблюдатель выдержать такой афронт?

Банкир встал в позицию, стараясь расслабиться и расфокусировать взгляд. Детали! Сколько мелочей можно подметить за десять секунд до старта! Расширенные зрачки и капли пота Монтегю. Перекошенное лицо Фийона. Открытые рты зрителей.

– Раз! – скомандовал марафонец, и рука Ленуара автоматически подхватила гирю с пола. Гиря показалась ему легче, чем раньше. Крики придавали сил. Мышцы ритмично сокращались. – Двадцать семь! Двадцать восемь! Двадцать девять! Тридцать!

Банкира обступили со всех сторон. Кто-то жал руку, кто-то требовал вернуть ему деньги.

– Эй, Дэфэ! Сегодня ты снова «мсье Поражение»! Прости, приятель, но, кажется, господин Наблюдатель одержал победу. Как ваш имя, мсье?

– Габриэль Ленуар, инспектор Банка Парижа и Нидерландов и любитель спорта.

Де ля Дэфэ молча пожал банкиру руку и спустился в каюту вместе с товарищами.

«Оренок» мирно продолжил свой путь в сторону Олимпа. В этот момент на палубе появился фотограф. Он был молод, его серый костюм висел на нем, как на корабельной швабре, и прекрасно оттенял романтическую черную повязку на правом глазу. Второго глаза у фотографа не было.

– Каранаг, вы опоздали! – надевая сорочку, проворчал Ленуар.

– Мсье, это не помешает мне сделать ваш портрет со спортивным инвентарем. Поднимите гирю еще раз, да, вот так! Подождите… Готово! Поздравляю! Не каждый сможет выстоять против фехтовальщика, который тренируется каждый день. Теперь ваш фотопортрет увидят все читатели «Физического воспитания».

– Надеюсь, что по прибытии в Афины вы отправите его моему дяде. Я дам вам адрес и письмо. Дядя «Физического воспитания» не читает. Мне нравятся ваши фотоснимки. Но вы все равно любитель.

– С чего вы это взяли?

– У вас совершенно новый фотоаппарат. Профессионалы никогда не возьмут на такое важное событие, как Олимпийские игры, не проверенную временем машину. – Каранаг смутился, а Ленуар продолжил: – Так расскажите, как фотограф-любитель устраивается в важное периодическое издание?

Каранаг поправил усы и ухмыльнулся.

– Может быть, у меня теперь только один глаз, но он все еще прекрасно все видит, мсье Ленуар. К тому же Олимпийские игры – не развлечение для физически слабых людей, а я в прекрасной форме. Мне даже не нужен ассистент, чтобы носить мой новый фотоаппарат.

– И чем вас привлекает Греция и спорт? Фотографы, работающие в своих мастерских, зарабатывают на порядок больше.

– Ну, во-первых, вы тоже мне заплатите за фотографии для банковских отчетов.

– Не я, а мой банк.

– Да, ваш банк. В Греции я хочу сделать портреты всех победителей, а также посмотреть уровень командной игры в ассоциативный футбол. Моя бабушка – гречанка, а от греков будут представлены две команды.

– Ассоциативный футбол? – вскинул брови Ленуар. – Я больше уважаю регби-футбол. Там нет проблем с судейством.

– Тогда вам обязательно нужно попасть на следующие Олимпийские игры в Лондон.

– Если вы сделаете хорошие фотографии, то мы поедем туда вместе, Каранаг. Кстати, как вы потеряли свой глаз?

По лицу Каранага пробежала тень, и оно на мгновение стало серым, как его костюм.

– На войне, мсье, – ответил фотограф и быстро собрал треногу своего фотоаппарата, чтобы спуститься обратно в каюту.

Ленуар проводил взглядом своего помощника. Странно: судя по разводам вокруг черной повязки, фотограф потерял глаз относительно недавно. А это значит, что он мог воевать разве что в составе русской армии с японцами, в чем Ленуар очень сомневался.

22 апреля 1906 г.

«Дорогой дядя, пишу тебе в день открытия Олимпийских игр. Мне повезло: после моего номера с подъемом гири фехтовальщики настояли, чтобы я поселился с ними. Не обессудь, обещаю, что остановлюсь в отеле «Акрополь» в следующий раз! Уже представляю, как ты насупил брови. Не сердись! Ты ведь послал меня писать отчет и наблюдать за спортивной организацией игр. Разве может быть что-то удобнее, чем вдыхать атмосферу спортивных состязаний рядом с атлетами?

Сегодня состоялось открытие. Все дороги, ведущие в Афины, заполонили повозки. В город пришли даже крестьяне, запрягающие телеги мулами и ослами! Одни надеялись заработать на подвозе туристов, другие – подобраться ближе к олимпийскому центру. Все улицы вокруг стадиона наводняли толпы, но удивительные дело – нигде я не видел драк.

Все зрители отличались благонравием. Если проводить спортивные события такого масштаба во Франции, нужны будут дополнительные средства для обеспечения порядка.

Гвардия королевской семьи в ярких костюмах. Солдатские роты тоже окружили стадион. Их распределили по периметру на самых высоких скамейках, где они сидели, словно птицы на жердочках. А это пятьсот пятьдесят метров!

Всего на стадионе собралось сто тысяч человек. Небывалое зрелище, даже для нас, французов. Те, кто не смог попасть на стадион, стояли на соседних холмах и ждали приезда всех коронованных особ. Афинские игры проходят под эгидой королевских семей. Обещают, что судить несколько соревнований будут принцы. Возьми себе на заметку: одно присутствие наследника престола, даже иностранного, обеспечивает полную заполняемость стадиона! В этом контексте расходы на гвардейцев Лепина в Париже покрылись бы с выгодой один к пяти.

После приветственных речей на стадион под аплодисменты публики вышли участники из разных стран. Дефиле было красочным: одни атлеты вышли в спортивной форме, выпячивая грудь, как дрессированные андалузские скакуны. Другие шагали в рединготах и с опущенной головой. Третьи скромно несли в руках свой небогатый скарб и напоминали случайно забредшее на стадион стадо овец. Кто-то долго репетировал свой марш и шагал в ногу с товарищами, а кто-то просто размахивал руками, приветствуя зрителей. Бесспорно одно – все пребывали в приподнятом настроении, словно сейчас им предстояло отправиться в воздушное путешествие на дельтапланах.

Пока гимнасты переодевались, филармонические оркестры гремели гимн Спироса Самараса. Звуки музыки поднимались к небу и отражались эхом от сидений, как в Эпидавре.

Заметка на полях: дядя, на музыке нельзя экономить. Это всегда кульминационная нота в любом спортивном состязании.

И тут вышли они, герои современного физического воспитания, – гимнасты! Они прыгали, стояли на руках и крутили колесо, поднимались на брусья, качались на кольцах и делали разные фигуры на козлах – настоящая демонстрация физических возможностей человека. Нигде раньше такого не было и быть не могло, только здесь, в Афинах!

Признаюсь, что мое внимание привлекли одетые в белые костюмы датчанки. Барон де Кубертен правильно сделал, что в этом году не почтил своим присутствием Олимпийские игры, иначе бы ему пришлось писать жалобу на организаторов; подумать только – женщины на стадионе!

Датчанок сопровождала чопорная дама в бежевом костюме. На дефиле все девушки-блондинки несли по сумочке. А на представление они вернулись в синих юбках, открывающих лодыжки, как у велосипедисток, и в белых рубашках без корсета, дядя. Да-да, кажется, я понимаю, почему де Кубертен так суров к участию женщин в Олимпийских играх! Зрители видели только этих датских нимф. Даже Эдуард VII внимательно прижимал лорнет к глазам, наверняка готовясь к судейству гимнастов. Мы не заметили, как прошло время.

После первого дня командных соревнований по гимнастике все поспешили покинуть стадион. На это ушло еще два часа, но я не унывал, потому что на выходе мы с фехтовальщиками познакомились с датчанками.

Не буду тебя утомлять рассказом о наших вечерних приключениях, сделаю только несколько замечаний по поводу общей организации и экипировки олимпийских состязаний.

Среди судей в фехтовании большинство итальянцев, а ты знаешь, что они ни перед чем не остановятся, чтобы не поставить высшие баллы своим ученикам из Италии, Германии и Австрии. Это скандал. Нашим атлетам придется постараться, чтобы сохранить преимущество. Хорошо, что греки любят и поддерживают во всем французов, принимают нас радушно и с непривычной щедростью.

Это отчасти позволяет компенсировать полное отсутствие французов, которые бы отстаивали интересы своих спортсменов. В то время как команды англичан и американцев везде сопровождают официальные представители, французы предоставлены сами себе. Ничего удивительного, что меня уже несколько раз просили о помощи. Дядя, как я благодарен тебе за то, что ты заставлял меня хоть иногда спрягать немецкие и английские глаголы! Как я тебя тогда ненавидел и как я сейчас счастлив, что мои скромные знания языков могут послужить национальным интересам нашей страны.

Сегодня в Афинах праздник мира и спорта. Весь город горит огнями иллюминации. Я спешу помочь своим приятелям-фехтовальщикам с переводом. Сегодня у нас свидание с датскими гимнастками. Как ты понимаешь, без представителя им не обойтись».

Плака встречала иностранных гостей видом на Акрополь и древнюю Агору. Насладившись прогулкой в античное прошлое, гости неминуемо направлялись утолить жажду в таверны Плаки. По кривым улочкам города сновали в этот период только туристы и коты-попрошайки.

– Дагмара, у вас благородное имя истинной датчанки, – переводил замечание Фийона Ленуар. – Не бойтесь, мы защитим вас от любых диких животных. Французы всегда несли свет цивилизации!

Вся компания уже изрядно отметила начало международной дружбы на всю жизнь и теперь направлялась провожать датчанок в гостиницу «Акрополь». Их поселили отдельно от всех остальных спортсменов.

Девушки смело улыбались, их кавалеры уверенно держали руки на своих саблях и шпагах. Все чувствовали себя вне времени, словно они перенеслись если не в Древнюю Грецию свободных нравов, то хотя бы в XVIII век революций и реверансов.

У площади Монастираки им перегородили дорогу. Шведы! Шведские гимнасты были на голову выше французов. Они обратились к датчанкам на своем языке, который, к сожалению, Ленуар не понимал. Девушки залились краской, как после выступления на стадионе.

– Мы привести их домой, – сказал на ломаном французском самый высокий из группы шведов.

– Это Большой Финн! – прошептал де ля Дэфэ. – Метатель дисков. С ним лучше не связываться.

– Господа, что у вас за вражеская коалиция? Мы провели прекрасный вечер и имеем право… – начал Фийон, однако в этот момент один из французов вытащил свою саблю и крикнул: – Дорогу французским мушкетерам, плясуны!

Ленуар резко обернулся к шведам, но не успел он смягчить посыл разгоряченного соратника, как Большой Финн схватил саблю и одной правой согнул ее пополам. Девушки дружно вскрикнули и пустились врассыпную.

– Постойте! – бросилась за ними их предводительница Ида Хансен. – Дагмара, куда вы?

Все французы моментально схватились за сабли и шпаги. Дело начинало пахнуть скандалом. Ленуар стоял между двумя группами и лихорадочно подбирал международные слова, чтобы потушить огонь.

– Господа, зачем вы оголили оружие?

– Благородный француз не даст в обиду ни себя, ни своих спутниц! – закричал Фийон.

Большой Финн в ответ только молча сделал шаг вперед. Тогда Ленуар встал между ними и запел мотивы Олимпийского гимна, который слышал днем и вечером на улицах Афин.

– Ла-ла-ла-ла-ла! – заголосил он. Воины-спортсмены опешили. Их благородные порывы были поставлены под вопрос. Между тем Ленуар с улыбкой продолжил напевать мотив, пока соседние кафе и рестораны не подхватили песню. Группу окружили греки в светлых одеждах. Шведы и французы постепенно успокаивались. Через минуту уже все пели, поднимали руки вверх и раскачивались в такт музыке. Теперь и шведы, и французы, и даже Большой Финн орали греческий мотив. Ленуар вытер с виска пот. Кажется, из простого Наблюдателя его повысили до официального представителя французской команды спортсменов.

Дагмара Петерсон. Дагмара Петерсон. С того памятного вечера ее имя звучало у Альберта в голове как самая красивая мелодия. Воротник платья только подчеркивал голубизну ее глаз, а ее французский язык звучал, как воркование. Они не расставались с первого вечера Олимпийских игр. Гимнасты выступали первыми, и Альберт фотографировал всех с новым запалом. А потом они гуляли по Афинам, взбирались вместе на самый высокий холм города и любовались оттуда на Акрополь на фоне закатного неба.

Раньше Альберт представлял себе Грецию плоской, как стадион, а после встречи с Дагмарой он словно увидел настоящую, рельефную Грецию, где за каждой горной грядой когда-то возвышался свой полис.

Дагмара любила позировать для его фотографий. Оливковое масло, сладкое греческое вино и общая расслабленность лечили больное сердце Альберта. Он больше не хотел добиваться карьерных вершин. Его целью стала она, Дагмара Петерсон. Девушка с голубым воротничком и соломенными волосами.

– Он постоянно за нами ходит, Альберт! – беря его за руку, говорила Дагмара, а потом смеялась.

– Может, тебе просто кажется? Мы все появляемся в одних и тех же местах. Монтегю тоже выглядывает из-за каждого поворота, и я уже не говорю о…

– Нет, он меня пугает. Пойдемте быстрее! Если мне показалось, тем лучше, значит, я больше не увижу сегодня его глаза.

– А давайте от всех сбежим?

– Куда? – удивилась Дагмара.

– На вершину Акрополя. Я до сих пор туда не поднимался. Оттуда мы увидим настоящие Афины. Древний полис.

– Решено! Тогда встречаемся у подножия горы в восемь.

29 апреля 1906 г.

– Он был убит. Это очевидно, как белое афинское солнце, сержант. Его сначала задушили, потом сбросили с вершины Акрополя, там, где он становится опасным, за храмом Эрехтейона.

– Может, вы теперь и расследованием займетесь? Насколько мне известно, вы просто…

– Я представитель французских атлетов, – ответил Ленуар. – Со вчерашнего дня. И Альберт Каранаг работал на меня. Что вам сказал медицинский эксперт? Мои подозрения подтвердились?

– Да, Каранага действительно задушили. Посмотрите отчет. Но это мог быть кто угодно! По склонам Акрополя разные бродяги шастают…

– Нет.

– Что нет?

– В отчете сказано, что в кармане у Каранага, кроме бумаг, было 120 драхм.

– И что?

– А неподалеку от его тела валялись обломки нового фотоаппарата. Разве ночной охотник за наживой не взял бы деньги и дорогую вещь себе? Здесь уместнее задать другой вопрос.

– Какой?

– Что Альберт хотел сфотографировать вечером на Акрополе? Или вернее, кого?

Ленуар обошел труп Альберта. Тело фотографа было прикрыто простыней, поэтому дыра в левой глазнице темным пятном притягивала к себе внимание. На лбу синели царапины, – может, Альберта поцарапала спутница? Он на нее напал, она защищалась и столкнула его с холма?

Вернувшись в казармы, Габриэль Ленуар сразу подошел к товарищам. Ночью они отмечали блистательную победу своей команды в фехтовании на шпагах. Первое место взял Анри де ля Дэфэ, Фийон взял серебряную медаль, а Брно – бронзовую. Шпажисты, несмотря на предвзятое судейство, снова доказали полное превосходство французской нации в международном фехтовании. Однако после вчерашних празднований вся компания сидела с головной болью.

– Вы уже знаете о смерти Альберта Каранага?

Фехтовальщики переглянулись.

– Кого? – спросил Фийон. – Альберт Каранаг скончался?

– Он упал вчера с Акрополя.

– Каранаг был в Афинах? – спросил де ля Дэфэ.

– Да, он работал фотографом на газету «Физическое воспитание». И на меня.

Фехтовальщики снова переглянулись.

– Вы его знали? – спросил Ленуар. – Разве он вас вчера не сфотографировал как победителей соревнований?

– Каранаг был в Афинах? – повторил свой вопрос де дя Дэфэ. – Это и есть тот самый таинственный фотограф, о котором тебе рассказывала Дагмара, Фийон?

– Так вы были с ним знакомы? – продолжил Ленуар.

– Да, можно сказать и так, – ответил Фийон. – Он нас сфотографировал. И раньше тоже, в Париже.

У всех фехтовальщиков были напряженные лица.

– Ничего удивительного, что вчера он не пришел за нашими портретами: они у него уже были.

– Фийон, вы слышали о фотографе от Дагмары, датской гимнастки?

– Да, мы вчера после выступления всей команды зашли к датчанкам, они нас поздравили, но их церберша Ида не пустила девушек на прогулку.

– И правильно сделала! – засмеялся де ля Дэфэ. – Мы закончили вечер в неприличном виде.

– С тех пор как де ля Дэфэ обманул судьбу и, несмотря на свое имя, одержал победу, он не боится выглядеть неприлично, да, Дэфэ? – поддернул товарища один из фехтовальщиков.

– А в какой момент Дагмара рассказала вам об Альберте? – спросил Ленуар.

– Она просто спросила нас, знаем ли мы фотографа, – ответил де ля Дэфэ.

– И что вы ей сказали?

– Я сказал правду: что не знаю никаких фотографов. Кто же мог предположить, что это Альберт Каранаг? – Де ля Дэфэ налил себе греческого вина и залпом выпил полстакана, после чего добавил: – Мадемуазель Петерсон, наверное, имела виды на бедного Каранага.

– Хорошо… А вы не заметили больше ничего странного, когда приходили вчера к датчанкам?

– Странно и обидно было то, что церберша Ида нас выпроводила, зато открыла потом дверь Большому Финну.

Вокруг гостиницы столпилось много людей. Когда Ленуар подбежал, первое, что он увидел, было лицо Большого Финна, руки которого перевязывали бечевкой. Финн не сопротивлялся. В нем словно что-то сломалось. Он смотрел в одну точку и молчал в ответ на все вопросы местной охраны и полиции. Ленуар проследил за его взглядом и обмер.

На макадаме перед входом в гостиницу лежал какой-то большой мешок. Подойдя ближе, Ленуар увидел, что вверху он пропитан кровью, словно прогнивший картофель. От жары на улице вокруг мешка собрались первые мухи, а рядом лежал какой-то круглый снаряд…

– Это диск! – сказал уже знакомый Ленуару сержант. – А это Дагмара Петерсон, ее убили перед отелем сегодня утром.

– Этим диском? – спросил Ленуар. Это объяснило бы арест финна-дискобола.

– Не совсем. Сначала он задушил девушку, а потом ударил ее по голове своим диском.

Ленуар осмотрел диск и вскинул брови.

– Но на диске нет крови. Как же, по-вашему, он ее ударил?

Сержант склонился над диском, поднял его и осмотрел со всех сторон. От диска отлетала только дорожная пыль.

– Вы позволите? – спросил Ленуар, подходя к влажной простыне. Затем он наклонился и приоткрыл ее уголок. В толпе заохали полные гречанки, а кто-то затянул молитву и перекрестился. На девушке проступали такие же пятна, как на шее Альберта Каранага, а ее соломенные волосы слиплись от крови и комков ослиного помета.

– Ее стукнули головой о выступ или колонну, – сказал Ленуар, оглядываясь вокруг. – Или, скорее, об угол здания «Акрополя». Почему вы считаете, что девушку убил Большой Финн?

Сержант сплюнул на дорогу и сказал:

– Эта скотина нашел труп. Он все утро только смотрит на девушку и молчит. Да и диск его рядом валялся.

– Вернер Ярвинен! Вы меня помните? – обратился Ленуар к Большому Финну. Тот посмотрел и заморгал. Из его глаз закапали слезы, но финн молчал. Люди в толпе показывали на него пальцами, разжигая друг в друге негодование.

– Арестуйте его! Изверг! – кричали с разных сторон. – Такой большой, а руки на девушек поднимает!

Сержант сделал знак городовому, чтобы тот увел Ярвинена. Большой Финн не сопротивлялся.

– Что теперь с ним будет? Его вина не доказана, он сможет завтра участвовать в соревнованиях по метанию диска?

– Нет. Если мы не докажем его невиновности, его посадят в казарменную тюрьму и уж точно не позволят метать диск греческим стилем. Дисквалификация. Для нас метание диска – это искусство, и метать его могут не все. В любом случае победа в этом состязании останется за греками, господин Ленуар. Как было две тысячи лет назад.

Ленуар застыл, провожая взглядом Большого Финна. Метание диска – вся его жизнь. Что-то было во взгляде финна, что заставляло снова и снова сомневаться в его злых намерениях. Ленуар склонился над девушкой и осмотрел ее голову.

– Сержант, а если я докажу вам прямо сейчас, что финн невиновен?

Солнце играло на листьях деревьев и безжалостно гладило гостей греческой столицы по макушкам. Люди прятались в тавернах вокруг стадиона – так обеспечивалась и тень, и участие в Олимпийских играх. Каждый раз, когда кто-то выигрывал, со стадиона доносились крики счастливцев, которые смогли туда попасть, а остальные жители города смотрели на флаги. После каждого состязания поднимали три флага стран-победительниц. Все следили за программой, опубликованной в газетах, отмечали победителей и обсуждали результаты. Все Афины вибрировали в такт поднятым флагам.

Сегодня был особый день – день метания диска греческим стилем. Главным флагом Афин стал греческий. Дети нарисовали его на бумаге. Взрослые запаслись национальными флажками из ткани. Все ждали победы греческого дискобола. Как на прошлых Олимпийских играх в Афинах. Метание диска по значимости могло сравниться только с марафоном и греческой борьбой. Каждой грек радушно и цивилизованно встречал гостей на своей родине, пока гости признавали, что именно греки подарили когда-то всему миру эту цивилизацию. И пока диски улетали дальше всех из рук греков. Победитель может быть только один.

Вернер Ярвинен это знал, но после убийства Дагмары он совсем потерял веру в цивилизацию. Его фея погибла от рук этих цивилизованных греков. Его обвинили в убийстве ради того, чтобы он не вышел сегодня на стадион. Финн разогревал мышцы рук и плеч и продолжал молчать.

Тот молодой француз, как барон де Кубертен, выступил в его защиту. Он поговорил только с ним. Затем тратить энергию на разговоры с людьми, которые не способны тебя услышать или понять? Финн посмотрел на свои руки. Они его спасли и сегодня. После смерти Дагмары он уже не хотел никому ничего доказывать, но все равно вышел на стадион. Это судьба. Пусть победит сильнейший. Даже если это снова будет грек.

Сержант утром долго измерял его рост и просил подписать какие-то бумаги. Француз Ленуар долго приводил греку свои аргументы. Он сказал: «Ярвинен не мог задушить Дагмару». Да-да, он так и сказал, словно это требовалось доказывать!

– Почему? – спросил уставший сержант.

– Попросите написать его свое имя… Ну же, попросите!

Сержант протянул коробку папирос и карандаш, Ярвинен вывел на ней «Большой Финн».

– Вы видите? – спросил француз.

– Вижу что?

– Он правша! Я уже видел Большого Финна неделю назад в действии. Он тогда чуть не подрался с моими товарищами, пытаясь защитить датских гимнасток. Тогда он тоже согнул саблю одного из них одной правой рукой.

– Что же это значит, Ленуар? При чем тут руки?

– Вы посмотрите: синие подтеки на шее девушки темнее с левой, а не с правой стороны. Это значит, что убийца был левшой и сильнее передавил ей трахею слева!

Сержант застонал, вытащил папиросу и закурил.

– Но ведь ее еще стукнули по голове. Основная причина смерти – разбитая голова.

– Да, но посмотрите на Ярвинена. Он очень высокий. В нем не меньше ста восьмидесяти сантиметров.

– И что с того?

– Он очень высокий, а девушка маленького роста – если бы он ее толкнул, то она бы ударилась верхней частью черепной коробки. А удар пришел на затылок, а не на макушку. Значит, убийца был ниже, чем Большой Финн.

С папиросы сержанта свалился пепел.

– Если судить по отметинам на шее и расположению раны на голове Дагмары Петерсон, то ее убийцей могли быть, скорее, вы, сержант, но никак не Большой Финн, – подвел итоги Ленуар.

На этих словах Ярвинен словно пробудился от спячки.

Через полчаса он уже шел обратно в казарму, но не в тюрьму, а на соревнования.

– Почему вы пошли за девушкой, господин Ярвинен? Признавайтесь, ведь я, кажется, спас вам сегодня жизнь! – спросил его Ленуар.

– Я… Я следил за ней после того дня. У нее соломенные волосы, как у моей жены. Я не хотел, чтобы француз обидел девушку. Слишком много он ее фотографировал, черт его подери. У нас в стране фотокарточки красивых девушек до добра не доводят.

– Вы что, каждый день за ними ходили?

– Да.

– Все дни?

– Нет. Еще тренировался.

– Вы видели Дагмару еще с кем-нибудь, кроме Альберта? Ну, того фотографа?

– Нет. Ее почти не выпускали из отеля.

– Кто не выпускал?

– Ида. Ида Хансен, их надсмотрщица. Она выпускала других барышень, а Дагмару только после криков и не каждый день. Я боялся подойти к Дагмаре. Она смотрела на меня как на зверя. А уж к Иде Хансен я бы и близко не подошел.

– Этой ночью вы тоже следили за Дагмарой? – спросил француз.

– Нет, у меня главное соревнование на носу – я готовился и спал. Сон – это сила. Мне нужна сила. Я пришел к отелю утром. Дворники не увидели тело девушки, оно было прикрыто сеном. А я увидел голубой воротничок ее платья. Когда я ее нашел, она еще была жива.

– Она вам что-то сказала?

– Нет. Она прошептала: «Победитель может быть только один».

– И все?

– И умерла. Дальше я ничего не помню. Я словно обезумел. Потом появились вы…

Большой Финн снова вспоминал сегодняшнее утро и ежился. Руки тряслись. Греки, как всегда, показывали олимпийские результаты. Просто поучаствовать. Сегодня он просто поучаствует.

Наконец к линии вызвали его. Стадион притих. Ярвинен встал в стойку дискобола. Арбитр свистнул, финн разогнул спину, диск взлетел, все зрители снова закричали – до лучшего результата грека диск Ярвинена не долетел, упав на отметке 35 метров. Руки тряслись. Стадион все громче давил на голову шумом.

Вторая попытка. Снова короткая. Голоса в голове звучали все громче и громче. Следующие две попытки прошли, как в кошмарном сне.

На пятую попытку Ярвинен встал в стойку и уже не различал ни голоса судьи, ни голосов публики. Не различал до того момента, пока кто-то не проорал:

– Финн – изверг! У него руки коротки! Он убил свою потаскуху!

Ярвинен вздрогнул. Арбитр тоже закричал. Все вокруг словно взорвалось. Раздался свисток, финн перевел с ноги на ногу массу тела и со всего размаха отправил диск в сторону обвиняющих его голосов.

– Тридцать шесть метров и сорок пять сантиметров! – объявил второй судья. – Это рекордный показатель!

В этот момент весь стадион погрузился в полную тишину.

– Если он смог, значит, и я смогу, Ленуар, понимаешь? – Монтегю зашнуровывал свою обувь во второй раз. – Ты только представь, если я выиграю завтра марафон!

– А ты веришь, что можешь одержать победу? – спросил Ленуар.

– Молитва и вера – это для греков, Ленуар. Я верю, но и тренируюсь уже который год. Каждый день, понимаешь?

– Но мы в Греции – вера и молитвы здесь на стороне местного населения.

– О чем ты говоришь? Это десять лет назад достаточно было молиться и просто добежать дистанцию по горам. Сейчас все совсем по-другому.

– А что изменилось?

– Сейчас эту же дистанцию нужно добежать быстро, понимаешь? А быстро можно делать только в двух случаях: либо когда ты молод и глуп, либо когда ты профессионал, а не любитель.

– Ах, ну тогда остается надеяться, что завтра победит опыт, Монтегю! – засмеялся Ленуар. – Как тебе здешние дороги?

– Ужасны. Много гравия и рельеф такой, словно специально создавался исключительно для горных козлов. Но у меня есть свой секрет. Я тренировался в Пиренеях. Да-да, не удивляйся! Если хочешь пробежать марафон на сто процентов, тренироваться следует на все сто двадцать или сто пятьдесят. У меня теперь тоже дыхание в горах, как у горного козла!

– Ха-ха-ха! А что у тебя за обувь? Если ты завтра выиграешь, я закажу такую же для спортивной ассоциации нашего банка, – сказал Ленуар.

– Это обувь фирмы A. G. Spalding & Bros. Видишь, здесь шипы только на плоской части стопы? Очень удобно, когда нужно бежать по естественному покрытию, то есть плохому, – Монтеню бережно снял свою спортивную обувь и протянул Ленуару.

– А почему нет шипов на пятке? – осматривая подошву, спросил Ленуар.

– А зачем они бегунам? На пятке нужны шипы в ассоциативном футболе, где быстро бегают и быстро тормозят, а нам тормозить не нужно, – рассмеялся Монтегю. – Я слышал, что убийцу Дагмары так и не нашли?

– Нет. Пока нет. А ты что-нибудь видел той ночью?

– Я? Нет. Я отмечал победу с «мушкетерами короля», ничего особенного не видел, только то, что Дагмара шла с фотографом и их кто-то окликнул.

– Большой Финн?

– Нет, этого великана я бы за километр узнал. Нет, мы стояли и ждали у «Таверны виноградной лозы» всех товарищей, когда я их увидел в конце улицы. Их кто-то окликнул. Может, на греческом, я не разобрал, но голос показался мне знакомым. Было уже темно.

– Если это был не Большой Финн, то какому греку понадобились эти двое?

– А с чего ты решил, что это был мужчина? Мужчины ведь не носят длинных черных юбок, особенно по такой жаре…

1 мая 1906 г.

В гостинице «Акрополь» было пусто. Все ушли смотреть марафон заранее, но Ленуар знал, что датских гимнасток сегодня уже никуда не выпустят. Наверняка запрут по комнатам, как по кельям. Однако метрдотель проводил Ленуара не в комнату, а в музыкальный салон.

Каково же было удивление банкира, когда он увидел, что там царило полное безобразие. Все девушки были одеты в черные платья с длинными юбками, но природа брала свое, и траур никто не собирался выдерживать так, как это диктовали церковные нормы. Две гимнастки играли в четыре руки Моцарта, а остальные занимались растяжкой. Кто-то сидел на шпагате прямо на полу, кто-то тренировал прыжки, но то, что Ленуар увидел через минуту, превзошло все его ожидания: три девушки вышли из-за фортепиано на руках верх панталонами!

Увидев Ленуара, они с визгом разбежались по углам.

– Мсье, как вы смеете заходить сюда и не оповещать о своем визите! – прогремел голос классной дамы. Ида Хансен сидела в кресле, и у нее одной были красные от слез глаза. Она громко хлопнула в ладоши, и девочки ласточками разлетелись по своим комнатам. Удерживать их в салоне Ленуар не имел права.

– Мадам Хансен, я пришел поговорить с вами о смерти…

– Петерсон, – скрипнула Ида, поправив полы своей черной юбки. – Ничего нового я…

– Нет, о смерти Альберта Каранага, который был моим другом и погиб из-за любви к Дагмаре.

– Что вы себе позволяете? Дагмара была еще совсем ребенком. Какая любовь?

– Она была прелестной девушкой, которую вчера убили, и у меня есть все основания подозревать в этом убийстве женщину.

– Нет, женщины не способны на подобную жестокость.

– До того как я вошел сюда, я тоже не предполагал, что женщины с такой легкостью не могут ходить на руках. Браво! У вас, наверное, ушло много времени, чтобы обучить своих подопечных таким фокусам! Вы сами демонстрируете все упражнения или у вас есть другой тренер? – спросил Ленуар.

– В Швеции, Норвегии и Дании принципы гимнастики очень развиты. В женских коллективах занятия проводят исключительно женщины. Да нам и не нужна помощь противоположного пола! Тем более от грязных французов!

Ленуар вздрогнул. Выпад мадам Хансен был искренним, поэтому больно его уколол. Он снова подумал о Каранаге и начал закипать.

– Выходит, у вас очень сильные руки, мадам, достаточно сильные, чтобы не только ходить на них, но и чтобы задушить ими строптивую ученицу!

– Что? – Ида Хансен начала задыхаться от тугого корсета и налила себе стакан ментоловой воды левой рукой. – Если бы она не связалась с вашим фотографом, то была бы еще жива! Большой Финн помогал мне присматривать за Дагмарой, а этот неженатый прохвост только уводил Дагмару на темную дорожку.

У Ленуара покраснели уши. Каранаг всегда отзывался и о Дагмаре, и об Иде Хансен с уважением…

– А вы, насколько я вижу, левша, и ваш рост составляет примерно сто семьдесят сантиметров – убийца Дагмары обладал именно такими характеристиками, – сказал Ленуар церберше. – Я никак не мог понять, кто был заинтересован в убийстве девушки и почему свидетели видели, как Альберта и Дагмару окликнул на улице кто-то в черной юбке. Но сейчас все встает на свои места.

– Вы ошибаетесь, господин Ленуар. – Ида Хансен крепко сжала губы и фыркнула.

– Вы ревновали Дагмару. Девочка была строптивой и отказывалась ходить у вас на поводке, как остальные гимнастки. Большой Финн на допросе сказал, что несколько раз видел, как вы кричали на Дагмару. Держу пари, что ваши подопечные смогут многое мне рассказать о ваших отношениях с девушкой. Вчера она снова не послушалась вас, снова ушла без спроса на свидание, а когда вернулась, вы стали браниться и дело дошло до убийства. Возможно, она рассказала вам, как случайно убила Альберта Каранага или, – что кажется мне более весомой гипотезой, – что она видела, как вы его случайно убили своими тренированными руками.

Когда Ленуар излагал свои аргументы, мадам Хансен сидела, как треснувшая и протекающая ваза. Однако услышав последние слова, она снова встала и хлопнула два раза в ладоши:

– Хватит!

– Я не ваш подопечный, чтобы по хлопку выбегать из салона, мадам.

– Хватит! Я не убивала их. Я их видела, я ругала Дагмару, я желала смерти этому настойчивому одноглазому французу, но я их не убивала!

– Тогда почему вы каждый день срывали свою злость именно на Дагмаре? Вы ненавидели ее, потому что она походила на вас, но обладала тем, чего вы давно лишились: молодостью, беспечностью и апломбом?

– Нет!

– Вы были безжалостны к ней, потому что она отказывалась вам подчиняться! Она вас предала!

– Она… Она моя крестница! – выпалила датчанка.

– Она что? – растерялся Ленуар.

– Я действительно хотела ее защитить, но не сберегла. Дагмара Петерсон – дочь подруги моего детства. Об этом никто не знал. У нас разные фамилии. Если бы я хотя бы заикнулась о том, что Дагмара – моя крестница, то все бы сказали, что я взяла ее в команду лучших гимнасток страны для удовлетворения личных амбиций или в поисках профита. Мы решили скрывать этот факт. Но я не могу… не могла быть абсолютно объективной по отношению к моей девочке. Она должна была показывать пример. Ее репутация должна была оставаться незапятнанной. – Глаза Иды Хансен заискрились новыми красками. – Но Дагмаре было все равно. Как вы сказали, у нее была молодость, беспечность и апломб. А теперь ее не стало…

«Дорогой дядя, вечерние обстоятельства отвлекли меня от цели моего визита в Афины, но я исправляюсь. Сегодня начало нового месяца и новых свершений. Сегодня мой друг Монтегю поборется за медали на самом важном соревновании Олимпийских игр. Я хотел поговорить с ним до марафона о том, кого именно он видел накануне убийства Дагмары Петерсон и Альберта Каранага, но сейчас не время. Марафонец полностью был сконцентрирован на забеге. Я решил, что, победив в марафоне, Монтегю будет в лучшей диспозиции для откровенных бесед. Признаюсь, в тот момент я подозревал даже его. Но обо всем по порядку.

Сегодня настал тот день, которого ждали все греки. День надежд, триумфа и всплеск национальных чувств. Удастся ли греку снова одержать великую победу? Все надежды, тайные мечты всей страны слились сегодня воедино.

На протяжении маршрута расставили тысячу солдат и группы медицинской помощи. На стадионе приготовили пушки, чтобы залпами оповещать о прибытии победителей. Все население Афин перебралось на стадион и на улицы Афин и Кифисьи. Семьдесят три бегуна, большинство из которых из Греции или Турции, должны были пробежать марафонскую дистанцию. Среди иностранцев: семеро англичан, семеро американцев, два австралийца, пять шведов, ну и трое наших, французов.

Победителя обещали искупать в народной любви. Фирма «Лувр» объявила, что подарит ему статуэтку Гермеса, а если первым прибежит грек, то на протяжении года один из пекарей обещал бесплатно доставлять ему по две буханки хлеба, владелец кафе – бесплатно кормить, а один цирюльник – брить победителя. Прочитав об этой спонтанной готовности греков заботиться о своем герое, я пожалел, что я француз и не занимаюсь бегом. Организация подобных мероприятий во Франции позволила бы сплотить наших компатриотов в едином порыве национального чувства.

Марафон начался в три часа. Я устроился на стадионе. Давай, Монтегю! Вперед! Покажи всем, что такое год тренировки! Мы сидели вместе с фехтовальщиками. Общее напряжение быстро заразило нас. Теперь мы тоже не могли дождаться результатов.

Слухи разносились, словно каркающие вороны. Через пару часов по всему стадиону пронеслась новость о том, что первым прибежит грек. Люди зашумели, зашелестели платьями, начали подбрасывать шляпы. Фийон тоже подбросил свою шляпу, но только затем, чтобы ее растоптать.

Однако чуть позже до нас дошел следующий слух – первым бежит иностранец! Греки зароптали: «Не может быть! Нет! Он упадет, когда побежит в гору. Он упадет, как упали в прошлый раз другие иностранцы! Первым придет грек!»

Мы с нетерпением ждали. За шестьсот метров до финиша прилетел третий слух: все три первых места возьмут иностранцы. Стадион всколыхнулся и замолчал. Может, Монтегю среди них?

– Он бежит! Он сейчас прибежит! Он приближается! – донеслось со стороны входа на стадион.

Все вскочили со своих мест. И тут на поле появился он. Маленький и худой канадец Шеринг. Финишную прямую он пересек в компании принца острова Крит Георга, сына русской великой княгини Ольги. Весь стадион зааплодировал. Бегуна подхватили за плечи и понесли переодеваться.

Когда Шеринга вынесли, все люди на стадионе замолчали. В ту минуту я понял, что если проводить подобные мероприятия в своей стране, мероприятия, затрагивающие все струны национальной гордости и любви, в нем должны принимать участие только представители страны-организатора.

За два часа пятьдесят восемь минут и двадцать четыре секунды первым пришел Шеринг.

Вторым прибежал швед Сванберг, а третьим, через час после Шеринга, – американец Франк.

Монтегю сегодня не пересек финишную прямую. Он упал на второй трети марафона. Его увезли в карете “Скорой помощи”, а затем он скончался».

Закрыв письмо, Ленуар отложил карандаш и подумал, что теперь тайна убийства Альберта Каранага и Дагмары Петерсон так и останется нераскрытой.

Следующие дни прошли для Ленуара в трудах. Он осматривал стадион, спортивный инвентарь площадок, записывал все достижения и все промахи греческой организации Олимпийских игр. Если не получилось раскрыть убийство, то хотя бы отчет он своему банку предоставит.

В память о Каранаге особое внимание Ленуар уделил анализу матчей между четырьмя командами по ассоциативному футболу: из Афин, Дании, Смирны и Фессалоник. Король Георг I, сын датского короля Кристиана IX, приложил особые усилия, чтобы пригласить к участию в Олимпийских играх Копенгагенскую футбольную ассоциацию. Именно игроки этой команды и одержали победу.

Ленуар отдельно отметил количество привлеченных на футбольные матчи зрителей и обувь с шипами, которую носили футболисты и которая напоминала ему о тренировках Монтегю. В результате Ленуар купил себе новенькие бутсы с шипастыми подошвами и теперь каждое утро совершал пробежки на Акрополь.

Скоро уже пора было собираться в обратный путь, все отчеты были составлены, но Ленуар никак не мог забыть череду трагических смертей в Афинах.

За день до закрытия Олимпийских игр его снова вызвали к сержанту греческой полиции.

– А, Ленуар! Тело вашего фотографа уже давно отправлено во Францию, но его вещи по ошибке доставили в Дельфы, и они вернулись. Могу я попросить вас об услуге? Вы не возьмете их с собой во Францию?

Через час Ленуар уже стоял в русском фотоателье Ивана Вассы с коробкой непроявленных снимков. Разбитый фотоаппарат везти обратно не представлялось целесообразным, а проявленные фотокарточки можно будет выслать в газету «Физическое воспитание» в память о Каранаге.

– Вы хотите проявить все клише? Это обойдется вам в серьезную сумму, – сказал хозяин ателье.

– Если вы сделаете все быстро, я заплачу вдвойне, – ответил Ленуар.

На следующее утро он, как всегда, надел спортивный костюм для бега и свою новую обувь с шипами и отправился на «Сизифову гору», как теперь он называл Акрополь. Однако пошел дождь, и пробежку пришлось отменить. Вместо нее Ленуар отправился в фотоателье и забрал коробку с фотокарточками. Иван Васса также любезно подарил эксцентричному французу лупу. Ленуар сел в первом же кафе на террасу и начал подробно изучать полученные фотографии.

Это были сплошь портреты. Надо отдать Каранагу должное: у него был талант увидеть в человеке самую его суть. Люди на фотоснимках не улыбались, но каждая морщинка, каждый жест, поза – все эти детали рассказывали о людях больше, чем привычные парадные портреты.

Здесь были спортсмены и простые афиняне, продавщицы греческих бубликов «кулури», носильщик гостиницы «Акрополь», торговец свежими соками, оливковым маслом… и Дагмара. Дагмара Петерсон стояла на закате у Парфенона и держала над собой шелковый шарфик так, словно он был парусом или покрывалом дельфийской жрицы, предсказывающей будущее. В правой руке у нее был лавровый венок. У нее был вид впервые всем сердцем полюбившей девушки. В глазах светились радость и доверие к фотографу.

Вот только почему она держала в руках венок? В древние времена такие венки вручали победителям на Олимпийских играх. Кому она собралась вручать венок, если перед дней стоял фотограф? Ленуар вновь задумался, вспоминая свое знакомство с одноглазым Каранагом. Фотограф… Одноглазый фотограф… Не от венка ли остались у него на лбу царапины? Большой Финн говорил, что последние слова девушки были о победителе… Ленуар еще раз посмотрел фотоснимки, а потом открыл свою записную книжку и сверил портреты спортсменов и даты соревнований до смерти Каранага. В коллекции действительно были портреты всех победителей, выигравших на Олимпийских играх золото, серебро и бронзу. Всех, кроме одного… Ленуар сложил все фотокарточки обратно в коробку и, не переодеваясь, помчался в отделение полиции. Сегодня будет церемония закрытия – только бы успеть!

Ответы на запрос в газету «Физическое воспитание» пришлось ждать целых три часа. Все три часа Ленуар не находил себе места, снова и снова просматривая фотографии Каранага. Когда ответ из газеты наконец пришел, мозаика сложилась.

– Сержант, Альберт Каранаг – бывший фехтовальщик!

– И что из этого?

– Выделите мне двух ваших агентов, и я вам приведу убийцу фотографа!

– Сегодня церемония закрытия Олимпийских игр! Все мои люди задействованы там, что вы себе напридумывали?

– Хорошо, тогда я оставляю вам все фотографии, это вещественные доказательства, сохраните их! – прокричал Ленуар и снова сорвался на бег.

Узнав в казарме, куда направился убийца, Габриэль второй раз за день побежал к Парфенону.

Весь холм заливало яркое солнце. Холодные камни храмов черпали свою силу из глиняной земли и твердо стояли на своих местах, словно охраняя древние тайны Акрополя.

Тот, за кем пришел Ленуар, стоял на площадке у самого обрыва и смотрел сверху на город. Его левая рука покоилась на эфесе шпаги.

– Вы даже на прогулке теперь носите с собой оружие? – обратился к нему Ленуар по-французски. – Боитесь, что на вас нападут или вас замучает совесть?

Человек вздрогнул и медленно повернулся.

– Моя шпага – часть спортивного снаряжения. Как ваша спортивная форма, Ленуар.

– Спортивная форма – это не оружие.

– А для того чтобы убить, необязательно иметь оружие.

– Вы правы. Альберта Каранага задушили и столкнули вниз. Дагмару Петерсон задушили и ударили головой о камень. При этом ни в первый, ни во второй раз шпага вам не понадобилась.

– Когда вы выдвигаете такие серьезные обвинения, господин Наблюдатель, вам следует отвечать за свои слова. Зачем мне убивать Альберта?

– Потому что вы услышали, что говорила ему Дагмара, и испугались, что он хотел опротестовать вашу победу на Олимпийских играх. Потому что именно вы выкололи бедному Альберту глаз, чтобы один из лучших фехтовальщиков Франции не попал в Афины. Вы хотели занять его место.

– Что вы несете?

– Мне подтвердили в газете «Физическое воспитание», что портреты Альберта Каранага хотели купить не только потому, что у него талант портретиста. Была еще одна причина: Каранаг был профессиональным фехтовальщиком и знал, что такое спортивная жизнь и спортивная психология. Его репортажи стали бы блестящими иллюстрациями Олимпийских игр.

– И при чем здесь я?

– Притом, что я видел тело Каранага в полицейском участке: рана глазницы относительно свежая, а значит, он потерял глаз недавно. Аккурат перед отбором на Олимпийские игры. Когда вы и заняли его место, – Ленуар говорил и подходил все ближе к своему собеседнику.

– Вы не правы: к тому времени я уже был членом команды.

– Но к тому времени вы не были самым сильным членом команды. Если бы Каранаг участвовал, то вас бы продолжали дразнить «мсье Поражение». Именно поэтому вы и решили от него избавиться. У одноглазого фехтовальщика сбивается прицел, нужны месяцы, чтобы восстановить навыки боя.

– Как вы сказали, это был несчастный случай. На него напали у его дома.

– Если бы ему в глаз попал бритвой апач или простой вор, то Каранаг умер бы на месте. Нет, вашей первоначальной целью не было убивать соперника. Вы просто хотели лишить его глаза. Один точный удар – и все. Причем вы совершили его, закутавшись в черный плащ, чтобы Каранаг не узнал вас. Вы напали ночью.

– Какое богатое у вас воображение!

– Он вас не видел, но когда Альберт объявился в Афинах, у вас возникли сомнения. Вы заметили его с Дагмарой и стали следить. Вот что произошло. Вы проследили за ним до этого места, а услышав, что девушка награждает Каранага лавровым венком, говоря, что победитель может быть только один, вы испугались, что он опротестует вашу победу и участие в Олимпийских играх. Вы испугались, подошли к нему с правой стороны, где у него не было глаза, и задушили Каранага, сильнее давя на горло левой рукой, потому что вы левша. Я вспомнил, что отошел от вас на шаг назад, когда вы поднимали гирю со мной на «Ореноке», потому что вы поднимали гирю левой рукой. И вы снова обрядились в свой черный плащ. Монтегю видел, что за парой шла дама в черной юбке, но это была не дама. Это были вы.

Де ля Дэфэ огляделся вокруг и начал отступать за храм Эрехтейона. В это время дня все жители Афин уже собрались на стадионе и Акропольский холм сиял на солнце белым чистым пятном.

– Дагмара начала спускаться с холма первая. А когда поняла, что Каранаг не идет, она испугалась. Вы видели, как она вернулась и звала его. Наверняка вы рассчитывали, что девушка не будет возвращаться, но мадемуазель Петерсон была влюблена. Она увидела вас, а потом вы настигли ее у отеля и убили. Лишние свидетели вам были ни к чему. Затем, узнав, что Монтегю видел черный плащ, и боясь, что он вас все-таки вспомнит, вы добавили в его стакан воды морфий, как когда-то добавили его нам в ситронад на «Ореноке», не зная, что мой стакан выпьет Фийон. Я видел, как ему стало потом жарко и как расширились его зрачки. Тогда вы просто хотели выиграть пари. А потом вы хотели ослабить марафонца.

– У него просто не выдержало сердце.

– Монтегю тренировался в Пиренеях. У него было сердце и дыхание, как у горного козла. Это он должен был победить, а не Шеринг. Но от морфия и сильной нагрузки его сердце не выдержало, и он упал на дистанции. На это вы и делали ставку. Вы не учли только одну деталь, де ля Дэфэ.

– Вы ненормальный, Ленуар, не подходите ко мне! – воскликнул фехтовальщик, вытаскивая свою шпагу и снимая с нее наконечник защиты. – У вас нет никаких доказательств! Все ваши так называемые свидетели мертвы.

– Вы правы, но Альберт Каранаг оставил нам прямое указание на вас.

– Что?

– Он сделал портреты всех победителей.

– Всех победителей, кроме фехтовальщиков.

– Всех победителей, кроме вас. Кто знает, может, он действительно видел, кто лишил его глаза в ту ночь.

Солнце заволокла туча, и Ленуар в последнюю минуту заметил, как перед его носом вжикнула шпага противника.

– Вам никто никогда не поверит!

– Именно поэтому вы хотите меня убить?

Вместо ответа де ля Дэфэ перешел в открытую атаку. Против чемпиона мира по фехтованию Ленуару было не устоять. Он отступил, уворачиваясь от первого удара и, поскользнувшись, упал на землю. Еще один выпад – и он мертв.

Де ля Дэфэ подвернул свой плащ и замахнулся шпагой еще раз. На Ленуаре была только спортивная форма. Он лихорадочно провел рукой по земле. Нет ни одного камня. Вдруг он вспомнил Монтегю, сдернул, крутясь в пыли, одну из своих бутс с шипами и с размаху запустил ее в голову противнику. Если в схватке на шпагах преимущество однозначно оставалось на стороне де ля Дэфэ, то в силе рук первым был Ленуар. Твердая подошва набрала скорость и с силой ударила шпажиста по голове, и он пошатнулся. Этого мига для Ленуара оказалось достаточно, чтобы повалить своего противника на землю, и вот уже он прижимал эфесом шпаги голову де ля Дэфэ к пыльной дороге.

– Сдавайтесь, мсье Поражение.

«Дорогой дядя, пишу тебе с набережной Пирея. Еще гудок – и наш корабль «Оренок» отправится в обратный путь в Марсель. Надеюсь, что ты получишь отчеты до моего прибытия в Париж. Отдельно прошу обратить внимание администрации банка на развитие ассоциативного футбола. Мой опыт в Афинах показал, что инвестиции в этот вид спорта имеют большой потенциал: на матчи собирается много зрителей из городов-участников, а футболистов можно одеть в форму с рекламой нашего банка. Чем не инвестиция, оправдывающая вложения?

Заметка на полях: только бутсы с шипами лучше выбирать из мягкого каучука, иначе будет риск, что, обозлившись на арбитра, игроки используют свои подошвы как орудие для силовой аргументации, а это не в наших интересах.

С горячим приветом с греческих берегов,

твой Габриэль Ленуар».

Солнце медленно опускалось за горизонт. Глаза девушки блестели. Ветер поднял ее волосы, защекотал нос, аппарат фотографа щелкнул, и Дагмара рассмеялась. Затем она подошла к Альберту и возложила лавровый венок на его голову.

– Вы знаете, что в древних Олимпийских играх не было первого, второго и третьего места? Победитель мог быть только один. – Затем девушка наклонилась к Альберту и прошептала: – И вы единственный победитель моего сердца!

Они стояли вместе, обнявшись, несколько долгих минут, а потом Дагмара освободилась и сказала:

– Кто первый спустится с Акрополя, тот и выиграл!

Девушка залилась смехом и легкой поступью понеслась вниз.

Пий: бюро «Мертвые души»

Янина Корбут

День, когда меня уволили из архива, совпал с днем моей свадьбы. И оба события стали неожиданностью. Сначала про архив. Казалось бы, что там делать молодой девушке. Туда меня запихнула мама сразу после школы. Ее можно понять, нужно было помогать с лежачей бабушкой, и я должна была быть рядом. Пришлось учиться на заочном у нас в городе, благо на сессию отпускали без проблем.

После двух лет работы я сама втянулась. Даже понравилось копаться в бумажках. А спустя семь лет уже не представляла работы в другом месте и говорила:

– Не уйду никогда, если только выгонят пинками.

Я же сразу поступила в историко-архивный. В итоге имела на руках диплом архивиста-делопроизводителя со всеми вытекающими последствиями. Так что теперь считалась ценным специалистом, а моя работа совсем не казалась однотипной и надоедливой.

Каждый день разные дела: начиная с поиска какого-нибудь работника старого завода, заканчивая составлением родословной для потомков уехавших иудеев.

Коллектив у нас был женский, дружный. Больше всего я сошлась с бойкой юристкой Леркой и степенной методисткой Верой Павловной по кличке Пална. Так мы и жили, гоняя чаи в обед и поедая тортики по праздникам, пока…

Пока в архив не назначили нового начальника, отправив нашу милейшую Варвару Никаноровну на пенсию. Новый босс был наглым и глуповатым выскочкой, который сразу же принялся наводить свои порядки. Присматривался и принюхивался к коллективу, но тут в стране объявили конкурс проектов для архивов «История Отечества». Я готовила грандиозную презентацию, подняв старое архивное уголовное дело многолетней давности, таящее в себе древний артефакт.

Клочок бумаги конца шестнадцатого века с записью на старославянском языке благодаря работе нашего архива был признан историками огромной ценностью. Я получила Гран-при, но по документам оказалось, что работу проделал и отправил на конкурс… наш директор. Естественно, я стала выяснять, как такое могло произойти, Лерка и Пална заступились за меня, и в результате мы оказались на улице. Официально попали под сокращение штата.

И вот теперь история, которая когда-то собрала нас в архиве, привела в отправную точку, с которой и начались наши приключения в так называемом отпуске. В отпуске без выходного пособия…

* * *

Я сидела и кормила с ложечки кашей Валерьяна Андреевича Пия – старого соседа, за которым уже два года присматривала по его же просьбе. Помогая в свое время с бабушкой, я стала первоклассной сиделкой. И поначалу Валерьян держался бодрячком, но после инсульта сдал и совсем перестал говорить. Только мычал. Вопрос о его дальнейшей судьбе оставался открытым. Выходило, что теперь забота о нем легла на мои плечи. Насколько я знала, близких родственников, желающих досматривать старика, не было.

В тот день, когда мы с девчонками стали официально безработными, у меня в квартире воняло дихлофосом – сосед травил тараканов. Оттого они (девчонки, не тараканы) с шампанским завалились к Валерьяну. Благо он и раньше привечал Палну и Лерку, иногда они подменяли меня, если я уезжала к матери или встречалась с программистом Лешей. Правда, Леша оказался негодяем и ушел к владелице цветочного киоска, заявив, что ему надоело делить мое внимание со стариком.

Короче, мы с подружками сидели и горевали, думая, куда устроиться на работу и как отомстить всем козлам мира сразу. Я уже начала поглядывать на школу через дорогу от дома (не пойти ли в учителя), на что Пална резонно заметила:

– У тебя есть небольшой недостаток в образовании. По профессии ты историк-архивист, но в школах скептически смотрят на это.

– Интересно, почему…

– Из-за отсутствия педпрактики, которая была заменена архивными предметами. А педагогику, психологию нам не давали.

– Школьное начальство не понять, – буркнула я.

– Согласна, – кивнула Лерка, разливая шампанское. – Во-первых, дефицит учителей. А во-вторых, не думаю, что нынешние выпускники педвузов сильно лучше нас, что они прямо такие идейные педагоги, начитавшиеся Корчака и Макаренко, жаждущие нести разумное-доброе-вечное. И вот что я надумала. Нам нужно открывать собственное бюро архивных услуг.

– Зачем? – не поняла я.

– Будем распутывать запутанное. Назовемся загадочно. Что-нибудь метафорическое.

– Мертвые души? – в шутку предложила Пална, поднимая бокал.

Лерка ахнула и тоже подняла свой:

– Круто же! Звучит! Бюро «Мертвые души»…

– И слоган: от нас не скрыться даже на том свете! – пошутила я, но Лерку уже несло:

– Работать можно онлайн. Будем брать заказы на составление генеалогического древа, разыскивать пропавшие документы. Как вам идея?

Мы синхронно вздохнули. И в этот момент тишину летнего вечера прорезал дверной звонок. От неожиданности я вздрогнула, велела подружкам молчать, а сама поспешила в коридор и выглянула в глазок. За дверью нервно дергал ногой молодой мужчина в твидовом пиджаке. Я щелкнула замком и высунула лицо, телом оставаясь в квартире.

– Вы к кому?

«Явно при деньгах, интересный, кольца на пальце нет. А часы с позолотой, дорогие. Зачем я об этом подумала?»

– Что значит я к кому? – вдруг рявкнул мужчина, разом теряя интересность. – Я-то к дяде. Кстати, где он?

– Эээ…

– Вы кто? – снова пошел в атаку гость.

Не дожидаясь ответа, он отстранил меня и прошел в квартиру.

– К дяде? – переспросила я, думая, что мне послышалось. – К Валерьяну Андреевичу? Но… он же…

– Что вы с ним сделали? – взвился мужчина, имени которого я до сих пор не знала.

На визг гостя из кухни выскочила Лерка с бокалом, из-за ее спины выглядывала Пална с кухонным полотенцем.

– Что за шум? – осведомилась Лерка, как будто кто-то ее просил лезть. Хотя мне следовало помнить, что Лерку просить не надо.

– Что у вас тут за сабантуй? – прищурился мужчина.

– Отмечаем увольнение, – охотно пояснила Пална, чем еще больше его разозлила.

– Последний раз спрашиваю: где дядя? Мне полицию…

– Тихо, тихо… Он спит, – я попыталась призвать крикуна к порядку. – Сейчас покажу… Только я не совсем понимаю, кто вы. У Валерьяна Андреевича вроде нет родственников.

– Размечтались. На квартиру его виды имеете, дамочка? Сходка мошенниц…

– Как вам не стыдно? – возмутилась я. – Сосед травит тараканов, вонь несусветная. Вот мы и спустились, чтобы вашего дядю одного не оставлять. А я за ним присматриваю, по его же просьбе, между прочим. Когда не смог сам ходить, никто из родственников…

– Я жил за границей, – отрезал нахал, вертя головой. По дороге в спальню он едва ли не простукивал стены и пальцем пытался проверить плотность обоев.

– Тут белить, тут переклеивать… – бормотал он под нос.

– Что?

Ответом меня не порадовали. Я указала на комнату, где отдыхал после сытного обеда Валерьян Андреевич.

Племянник заглянул, даже не удостоив дядю долгим взглядом. Деловито уточнил степень его немощи, затребовал документы и сразу же принялся набирать чей-то номер, игнорируя наше присутствие.

– Да, да, Степан Ильич, как договаривались. Квартиру можно будет посмотреть через неделю. Да, тут кое-какие проволочки с дядей. Надо определить его в дом престарелых, бюрократия, сами понимаете. Выбросить старое барахло, а так квартирка шикарная. Трешка, потолки высокие, тихий зеленый дворик. Первый этаж – как раз откроете магазин. Конечно, ведь исторический район. Сам бы жил, но, понимаете, бизнес…

– Вы собираетесь отправить дядю в дом престарелых? – ахнула я, когда племянник закончил разговор и принялся осматривать туалет и ванную.

– И как можно быстрее. Старик совсем немощный, ему нужно лечение.

– Вы не посмеете! Вы хоть знаете, какой он душевный дедушка, да его же там напичкают лекарствами, в овощ превратят.

– Не ваше дело!

– Мое!

– Родственник я, и решать тоже мне. Уже проконсультировался у юриста. Так… Я сейчас уеду, а к вечеру чтобы духу вашего здесь не было. Скажите спасибо, что не вызвал полицию и не заявил, что вы тут устроили притон на костях лежачего человека.

– Да как вы…

– И да, сложите его вещи перед уходом. А за собой приберитесь. Полы помойте. Он же платил вам? Всю пенсию небось у старика забирала, бесстыжая. Хотя понятно, на что тот позарился. Фигурка у тебя отпад, и личико хорошенькое. Может, познакомимся поближе?

– Вы в своем уме? – отступила я.

– Платье с воротничком надела, монашку из себя корчишь? Посмотрим, как запоешь, когда без денег деда останешься.

Лерка, подозрительно долго слушавшая тираду племянника, молча передала стакан Палне и поперла на моего обидчика:

– Ах ты, сволота! Старика бросил, а как денежки понадобились, он тут как тут! Да я тебя…

Надо сказать, Лерка, хоть и была мелюзгой, но умела произвести устрашающее впечатление гопницы с ножом. Обычно спокойная и добродушная Пална тоже не выдержала:

– Такое сказать на святую Агату, которая ночей не спала, досматривала Валерьяна Андреевича! Креста на тебе нет. Пшел вон!

Племянник, не ожидавший напора от хрупких дам, схватил свой пиджак и возмущенно проорал:

– Быдло! Уголовницы! Я на вас управу найду, вернусь с участковым!

Дверь яростно хлопнула, а я все стояла, пялясь в одну точку и пытаясь переварить услышанное. Первой подала голос Лерка:

– Вот урод!

– Да уж, ситуация, – нахмурилась Пална.

– Может, он передумает? – заныла я, кусая нижнюю губу.

Лерка сочувственно обняла меня:

– С такой наглой рожей? Точно не передумает.

– Если бы Валерьян говорил, переубедил бы нахала, – всхлипнула я. – Его же в доме престарелых замучают, жалко.

– Тсс… – Пална сделала нам знак следовать за ней на кухню. Оказалось, ее внимание привлек разговор на крыльце. Видимо, племяннику кто-то позвонил, и он громко отвечал, не заметив открытую форточку.

– Я же сказал, бабки верну. Не надо счетчик, просто подожди, сам не дал мне отыграться…

– Все ясно, – прикрывая окно, заявила Пална. – У этого козла долги, ему надо срочно продать квартиру, с ним бесполезно разговаривать. Тут действовать надо.

– Как?

– Хочешь спасти деда? – уточнила Пална, глядя куда-то сквозь меня.

– Конечно! В полицию пойдем?

– Да погоди ты, – отмахнулась Лерка. – Официально ему ничего не сделают. По закону он племянник. Пока будем пытаться что-то доказать, сунет на лапу кому надо и квартиру продаст.

– Единственный вариант – самой стать родственницей. Более близкой.

На последних словах Пална многозначительно понизила голос, а Лерка одобрительно кивнула. И только я по-прежнему ничего не понимала:

– Погодите, я что же, усыновлю его? Или он меня. В смысле, удочерит.

– Не болтай ерунду, – отрезала Лерка. – Ты должна выйти замуж за старика.

– Что-о-о-о?

– И вообще… Столько лет ему бескорыстно помогала, а теперь что?

– Это единственная возможность уберечь его от племянничка, – сказала Пална.

– С ума сошли? Ладно Лерка, но от тебя я не ожидала…

Пална пожала плечами, как бы намекая, что и ей не чуждо ничто человеческое. А Лерка продолжила:

– Квартира удачно расположена. Мужа к себе заберешь, а эту мы переделаем под офис. Только представь вывеску: бюро «Мертвые души». А ты будешь Агата Пий. Как благородно звучит… И Лешка твой пускай локти кусает, что ты вышла замуж за другого.

– Вот уж он заревнует, – не удержалась я от сарказма.

– Так, не теряем время, – подвела итог обстоятельная Пална. – Допиваем шампанское и за дело. А то этот гад и правда полицию приведет.

Дальше события разворачивались без моего непосредственного участия. Точнее, я активно протестовала, крутила пальцем у виска и призывала подружек протрезветь. Пална быстро позвонила какой-то своей родственнице, что работала в местном доме обрядов, та еще кому-то, и через два часа в квартире появилась приятная дама с папкой. Лерка сунула ей деньги, и мы прошли в комнату, где у окна в инвалидной коляске сидел Валерьян, умытый и причесанный после сна.

– Точно жених, – смахнула слезу Пална и подтолкнула меня к коляске.

Дама свое дело знала. В течение нескольких минут она доходчиво объясняла Пию, что его ждет в случае отказа брачеваться. И спросила, готов ли он взять в жены Агату Остаповну Васильченко.

Валерьян кивнул, уронив голову на грудь.

– Будем считать, что это да, – пробормотала дама и подсунула папку. Правая рука Валерьяна дрожала, пришлось поддерживать ее под локоть, но свою фамилию он с горем пополам вывел. После чего голову так и не поднял, а потихоньку засопел. Видимо, собрался спать.

Не буду утомлять вас подробностями, но уже через час у меня на руках было свидетельство о браке, а через два прибывший племянник был послан Леркой в далекое пешее путешествие. Правда, через дверь. Конечно, он принялся орать и грозиться полицией, но я в окно показала ему документ о браке. И мы перешли на осадное положение.

– Хорошо, что шампанское заранее купили, – радовалась Лерка, до этого сбегавшая в магазин. – Пална, нарезай торт!

– Девочки, как же так. С утра я была Васильченко, а теперь Пий. И что мне делать с… мужем?

– То же самое, что и раньше. Только на законных основаниях.

В общем, последующие две недели жизнь моя как будто бы и правда не сильно изменилась. Я старалась не вспоминать, что осталась без работы, а представляла, что нахожусь в отпуске. Жаль, у нас не было своей усадьбы, потому что сейчас было самое время уехать, а не сидеть в жарком городе. Племянник изменил тактику и попытался пару раз пригрозить мне по телефону. Тогда трубку взяла Лерка и на чисто юридическом объяснила ему, что может ожидать идиота за угрозы. Он притих, но я все равно каждый день ожидала козней судьбы.

За неимением загородного дома мы ежедневно подолгу гуляли с Валерьяном в тенистом парке. Лерка с Палной тоже присоединялись, и мы даже выбирались на речку, а один раз даже затеяли шашлыки.

Там меня и застал звонок адвоката по фамилии Ключиков. Поступил вызов на мобильный аппарат Валерьяна, который имелся у него еще из прошлой, активной жизни. Осведомившись, кем я прихожусь Пию, адвокат заявил:

– Поздравляю. Вы единственные наследники.

Потом он начал сыпать терминами, и я передала трубку Лерке. Остальное я узнала уже с ее слов, когда она, распрощавшись с Ключиковым, просияла и сообщила:

– Она оставила вам дом!

– Кто она? Какой дом? – не поняла я.

Оказалось, адвокат принес известие, что некая Лузько Прасковья Ильинична умерла, оставив свое имущество по завещанию моему новоиспеченному супругу.

– Ты знаешь, кто это? – осведомилась Пална.

Я отчаянно замотала головой, соображая, что попала в некрасивую ситуацию. Хороша жена, даже не знаю родственников мужа. А последнее время их становится все больше. То племянник, то вот тетка какая-то. Хотя тетка, по справедливости, убыла, так что…

– Завтра тебе следует приехать с Валерьяном в контору «Ключиков и сыновья» с документами.

– Что делается! – всплеснула руками Пална. – Я же говорила, за черной полосой… Агата, ты богатая женщина!

Меня же это свалившееся счастье тревожило: я еще не решила, как жить дальше, а теперь думай еще про какой-то дом.

На следующий день Пална заехала за нами на «Ниве», доставшейся от бывшего мужа, и помогла отвезти Валерьяна в юридическую контору. Лерка ждала уже там, она сама настояла, чтобы пойти с нами и выяснить все нюансы на месте.

– Ты узнала, кто такая Лузько? – шепнула она, пока мы дожидались своей очереди.

– Откуда? Валерьян мычит, в документах ничего не нашла. На фотографиях тоже никаких упоминаний, может, конечно, Лузько где-то и есть, но не подписана. А в лицо я ее не знаю. Единственный живой родственник Валерьяна, которого я видела, – это племянник, но, сама понимаешь, ему звонить как-то…

Ключиков оказался солидным одутловатым мужчиной в сером пиджаке, с которого он периодически сдувал несуществующие пылинки. Нас принял со всей любезностью и даже предложил чай, от которого мы отказались.

Оказалось, Прасковья Лузько (в девичестве Мамонова) скончалась месяц назад, оставив вполне конкретное завещание. Валерьян Пий наследовал в далекой от нас деревне Лапки дом площадью сто тридцать квадратных метров плюс двадцать соток земли – прилегающие угодья.

Пока Лерка разговаривала с Ключиковым на каком-то своем мудреном языке юристов, а я размышляла, что земля чего-то да стоит. Но как я могу самовольно распоряжаться собственностью мужа? Нехорошо. Однако и ездить туда за сто пятьдесят километров тяжко.

– Сейчас мы оформим нужные документы, и через полгода Валерьян… эээ…

– Андреевич, – подсказала я.

– Да, он. Станет полноправным владельцем земли.

– Скажите, а проживать уже сейчас там можно? – осведомилась Лерка, я с удивлением глянула на нее, но промолчала.

Когда мы покинули Ключикова, подружка заявила:

– И чем тебе не загородная усадьба? Адвокат сказал, там роскошные места, а Валерьяну нужен свежий воздух. Мы без работы, так что вполне можем…

– Я еще даже не знаю точно, кто такая Лузько. У адвоката как-то неудобно было напрямую спросить. Еще решит, что я мошенница. Валерьян в таком состоянии, что племянник может легко оспорить наш брак.

– Мы же работники архива, – напомнила Пална. – Сейчас в два счета восстановим картину событий.

– Вот нам как раз и первое задание для нашего бюро, – кивнула Лерка. – А пока будем работать, сможем загорать и купаться, отдыхая в имении госпожи Агаты Пий.

Конечно, я понимала, что девчонки пострадали из-за меня: не вступись за мой проект перед директором, глядишь, сидели бы в архиве. Но не поупрямиться я не могла.

– Жить в глуши? Вам это зачем? У тебя, Лерка, бабкин дом в деревне есть. А у Палны…

– Ага, участок, который до сих пор с бывшим мужем поделить не могу. Весь зарос крапивой.

– А к моей бабке родня из Сургута на лето явилась, – поежилась Лерка.

Я пожала плечами, хотя втайне надеялась, что подружки передумают. Но узнать, кем является дарительница, все равно стоило.

Дома я еще раз пересмотрела фотографии и отобрала всех неподписанных особ женского пола. Снимки по одному подсовывала Валерьяну, и только на один из них он отреагировал насупленными бровями и мычанием. Воодушевившись, я показала черно-белый снимок подружкам. К этому моменту у нас уже имелось родословное древо семьи Пий, и мы стали искать, к какой веточке отнести хмурую кряжистую тетку в платке. На коленях она держала пухлую девочку.

Не вдаваясь в скучные архивные подробности, сообщу, что Ульяна Мамонова (кряжистая тетка) оказалась дочкой сестры бабушки Валерьяна, а девочка на коленях и была Прасковьей, ребенком самой Ульяны. Фамилию Лузько она получила, выйдя замуж. Причем выходило, что замуж она вышла уже далеко не молодой девицей. Но это меня мало интересовало. Главное я поняла: Лузько Прасковья приходилась моему старику троюродной сестрой по отцу.

Для дальнейшего выяснения обстоятельств пришлось прибегнуть к секретному способу. Валерьян, выпив рюмочку коньяка, оживал и становился очень общительным. То есть он по-прежнему мычал, но как-то понятно. И наводящими вопросами получалось добиться от него связной истории. К этому секретному способу я почти не прибегала, потому что опасалась за здоровье старика. Но тут пришлось, и вот что выходило…

Связи с Мамоновыми Пии поддерживали, пока жив был отец Валерьяна. Мой же супруг с Прасковьей толком не виделся. Разве что фотокарточками обменивались. Точнее, маленького Валерьяна как-то возили в гости к Мамоновым, но он это помнил только из рассказов матери. А вот Прасковья, которая была постарше, брата, наверное, запомнила.

Женщина провела жизнь в одиночестве, только ближе к шестидесяти годам связав себя узами брака с мужчиной по фамилии Лузько. Но и он умер примерно пять лет назад.

– Так что, едем? – деловито осведомилась Лерка, когда совместными усилиями мы восстановили картину событий.

– Вы совсем? Ладно мы, но тащить старика незнамо куда я не могу. Дом, скорее всего, требует ремонта. Может, там вообще условий нет.

Пална тактично кашлянула:

– Хочу напомнить, Агата, что у нас сейчас туго с финансами. Загородная жизнь поможет сэкономить. Там грибные и ягодные места, Лерка рыбу ловить умеет. Я зелени насажу. А может, там сад? И потом, не хотела тебя пугать, но на днях я видела машину этого проходимца. Черная «Рено» стояла в подворотне.

– Племянничек? – ахнула я.

– Да, следит за домом. И мне это не нравится.

– Сдать бы его полиции! – разозлилась Лерка. – Да что ему предъявишь? Скажет, скучает по дяде.

– Лучше уехать на время. Глядишь, он из города свалит.

– Гениальный план, – съязвила я, хотя у самой уже который день на душе скребли не просто кошки, а гепарды.

В довершение Пална сообщила, что как раз вчера прошла техосмотр на своей старушке «Ниве» и готова везти нас, куда прикажем.

И я сдалась. Дома собрала кое-какие вещички, свои и Валерьяна, пропылесосила в обеих квартирах и оставила ключи соседке с просьбой поливать цветы и никому не сообщать, куда я уехала.

Когда настало время загружать багажник, я с грустью посмотрела на окна квартиры. Меня терзали смутные предчувствия. Зато подружки, кажется, собрались на курорт. В багажнике ютились четыре чемодана, удочки, мангал, надувная лодка и прочий хлам, что обычно везут с собой в отпуск.

* * *

Уютный городок, находившийся в двадцати километрах от деревни Лапки, встретил нас ярким солнцем и запахом цветущей липы. Несмотря на жару, эти самые липы создавали в центре приятную прохладу. Девчонки даже возжелали съесть мороженое с Валерьяном, пока я ходила в местную адвокатскую контору за ключами.

Несмотря на компактность города, услуги адвокатов оказались неожиданно востребованными. В очереди передо мной сидела заплаканная девица, вспоминавшая с подругой «козла, что ушел к соседке», а у окна переругивалась пара, бурно обсуждавшая развод и раздел имущества. Высокий мужчина, красный и злой, обзывал ее хищницей, а она его – неудачником.

– Мне из-за тебя вообще из города уехать придется. Такой позор… – шипела женщина в солнечных очках.

Я философски вздохнула, прослушав краткий курс счастливой семейной жизни, и подумала, что Валерьян в качестве мужа не так уж и плох. По крайней мере, он не уйдет к соседке и не обзовет меня волчицей.

Наконец я попала к адвокату и смогла задать свои вопросы. Этот лысоватый мужчина с усиками ниточкой напрямую занимался завещанием и знал побольше Ключикова.

– Лузько была третьей владелицей дома в том виде, в котором он сейчас. Сама рассказывала, когда ее привозили составлять завещание. Весь их хутор когда-то принадлежал одному купцу. Он как раз жил в этом доме и с двух сторон построил дома своим детям, чтобы жить одной семьей. Если надумаете продавать имение – звоните. Найду клиентов.

Получив ключи, мы снова выдвинулись в путь. Перед этим заглянули в супермаркет и затарились продуктами на ближайшие несколько дней. Ехали мы с песнями и ветерком, на указанном навигатором повороте свернули. Очень быстро асфальт сменила песчаная, но вполне пригодная для поездок дорога, а уже через пару километров вдалеке показались первые дома.

На въезде в деревню нас встретил крест, перевязанный вышитым полотенцем. По дороге чуть впереди шла пожилая женщина с палкой. Рядом с ней плелся детина в рубахе навыпуск с глуповатой улыбкой, тащивший сумку. У них мы и спросили дорогу.

– Новые владельцы? – всплеснула женщина руками. – Гляди, Витька, приехали. Неужто жить будете?

– Пока не знаем, – дипломатично ушла я от ответа. Витька радостно загукал и вполне толково объяснил, как проехать к нашим владениям.

В окружении пушистых елок и сосен, вдали от основных улиц, оказалась спрятана наша усадьба. Дом был большой, двухэтажный. Территория, окружавшая строение, представляла собой заросли, сложно было сразу различить, что растет на участке, и оценить состояние этих насаждений. Зато скамейки по обе стороны от входа были подновлены.

Из-за веток вишни выглядывали старинные окна с резными наличниками ручной работы и потемневшие от масла бревна, которые сохранило время, но не пощадил шашель.

Пока мы молча созерцали сие великолепие, из-за дома показалась мужская фигура. Я быстро оценила нового персонажа. Уже не юнец, но еще не достигший тридцатилетнего возраста. У парня был совсем не деревенский вид и не слишком приветливая улыбка. Светловолосый, с карими глазами и небольшим шрамом, что рассекал правый край губы.

Наверное, мы очень уж удивленно уставились на него, потому что парень, подумав, заявил:

– Меня зовут Елисей. Новые владельцы?

Я кивнула.

– Адвокат позвонил, сказал, вы едете. Я пришел все показать.

Теперь, когда появление Елисея на участке стало понятным, мы по очереди представились. И только Пална додумалась спросить, кем Елисей приходился Лузько.

– Я ее с детства знал, когда у нее еще муж был. Последние годы бабка Прасковья меня часто просила что-то по дому делать. До ее болезни подвалом занимались, да так и не доделали…

Пална благосклонно кивала, а Лерка поглядывала на соседа с подозрением. Как видно, прикидывала, не объявился ли еще какой-то племянник на нашу голову. Я же устала в дороге и хотела одного: умыться, напиться и покормить Валерьяна теплой кашей.

– Дом совсем старый, – пробормотала я, а Елисей, кажется, обиделся:

– Дом – одно из ценнейших творений человека, может прослужить нескольким поколениям. Стареть здание начинает, как только на двери начинает ржаветь замок.

– А вы, можно подумать, хорошо разбираетесь… – брякнула Лерка, закатывая глаза.

– Как тебя зовут? Не уловил… – уточнил Елисей.

– Ха, Лера я, допустим, – усмехнулась подружка.

– Холера, за мной, – скомандовал он. – И вы тоже. Проведу вам экскурсию.

Обычно боевая и шумная, подружка вдруг стихла. И молча последовала за Елисеем. Было в нем что-то такое, внушающее уважение и трепет.

Ворота оказались сломаны и уже давно не функционировали, пришлось оставить машину за забором. Елисей провел нас по двору, попутно вводя в курс дела. К дому был пристроен флигель, правда, эта часть строения была как бы сама по себе и выглядела еще более запущенной и ветхой. Словно здесь давно никто не жил. Я подумала, что дом когда-то выглядел впечатляюще и явно принадлежал людям состоятельным. Жаль, у новых поколений владельцев не нашлось возможности поддерживать былое величие.

Особая обволакивающая атмосфера царила на терраске, которая, по словам Елисея, выросла на месте маленького закругленного крыльца. Здесь с одной стороны открывался вид на рощу, а с другой – на лес.

– Красиво, – выдохнула Лерка, присев в тени.

– Предыдущие владельцы хотели здесь сделать агроусадьбу и привозили гостей, – сообщил Елисей.

– И люди ехали в такую глушь? – удивилась я.

– Кто-то искал убежище от городской суеты, кто-то хотел оздоровить детей, оторвав их от телефона. Иностранцы бывали. Особое удовольствие им доставляла вода из колодца.

Кстати, колодец я заметила сразу. Он по-прежнему занимал центральное место на участке, словно главный хранитель всей деревенской жизни и истории поколений.

Покончив с осмотром, общими усилиями мы достали Валерьяна из машины и закатили в дом. И сами уселись вокруг дубового стола в зале, осматриваясь. Внутри было довольно уютно, хотя и пыльно. Елисей принес из кухни какие-то документы и положил передо мной:

– По бумагам, дом построен в 40-х годах, но в этом есть повод усомниться. Во время ремонта нашли кирпичи с клеймом более ранних лет. Усадьба стоит здесь около века. Да и старожилы подтверждают, что дом тут был всегда. Хозяйку такой возраст даже обрадовал. Сказала, «значит, с богатой историей».

– Что же… Спасибо. Мы вам должны? – спохватилась я, подумав, что Прасковья могла не успеть расплатиться с работником.

– Ничего не надо. Хорошо, что я тут оказался. На выходные к тетке приехал. Так я в городе живу, сейчас в отпуске. Еще завтра буду, если что – заходите. Дом с зелеными воротами, рядом высоченный тополь – не ошибетесь.

– Не представляю, как мы тут будем жить, – простонала я, усаживаясь на лавку, когда мы проводили Елисея. Зато Валерьяну, кажется, все нравилось, он сидел в коляске и нюхал пион, сорванный для него Леркой.

* * *

Небо щедро залило ультрамариновыми чернилами, в доме же свет был приглушенным, желтоватым, оттого особенно уютным. Валерьян дремал в кресле-качалке, укрытый пледом.

– Куда ни глянь, везде глаз красоту найдет. – Пална не могла перестать улыбаться, прохаживаясь по дому.

Я, конечно, не могла согласиться с ней полностью, хотя стоило признать, что места здесь действительно были живописные. На втором этаже комнаты оказались нежилые. Две, похожие на спальни, совершенно пустые, если не считать железные кровати со скрученными матрацами. Зато на стене висели ковры. Напротив – комната, похожая на кабинет, с письменным столом и ветхим диванчиком.

Вообще стоило решить, что делать с неожиданно свалившимся наследством. Если продавать дом, то стоило привести его в порядок, иначе выставить за приличную цену не выйдет.

– Надо фасад покрасить, беседку подновить. И продавать как агроусадьбу, – вынесла вердикт Лерка. – Хотя жаль, конечно. Хорошо тут, и на душе благостно, духовно отдыхаешь. У просветленных это называется «ретрит».

Конечно, помощь Елисея понадобилась на следующий же день. То мы не могли набрать воды, то включить холодильник. Растопка камина тоже представляла собой целое искусство. Словом, к вечеру я признала: без мужской помощи не обойтись.

И вечером, когда мы пили чай с оладушками Палны, я обратилась к Елисею с просьбой задержаться. Кстати, к тому времени мы перешли на «ты» и он уже не казался мрачным типом. Скорее, наоборот. Сильным и надежным.

– Ты же в отпуске? Может, доделаешь подвал?

– Да, нам одним со стариком тяжеловато, – признала Лерка.

– Я не планировал, – замялся Елисей.

– Мы заплатим за работу.

– Забыл спросить, вы-то где работаете? – улыбнувшись, поинтересовался он вместо ответа.

Пришлось рассказать ему про то, как нас поперли из архива. Лерка не любила эту унизительную историю, поэтому снова принялась расписывать концепцию услуг по поиску информации, недоступной простому человеку. Короче, она сделала превосходную презентацию бюро «Мертвые души».

– Слушайте, а это интересно, – вдруг оживился сосед. – Правда можете что-то такое раскопать?

– Конечно. У нас опыт, связи, – важно кивнула Лерка.

– Давайте так. Я остаюсь и помогаю вам, а вы находите информацию о моем происхождении.

– В смысле? – удивилась Пална. – Думаешь, у тебя в роду были дворяне?

– Про другое речь. Я не родной ребенок. И родители ничего не знают о моих корнях. Это выяснилось недавно, хотя подозрения у меня были давно. Нет, я родителей люблю. Но хотелось бы понимать, кто я и откуда.

Лерка деловито открыла блокнот и записала все, что Елисей поведал о своих приемных родителях и об обстоятельствах обнаружения ими младенца на пороге дома.

Когда, допив чай, он ушел, а мы уложили Валерьяна, состоялся первый рабочий совет бюро «Мертвые души». Я была зла на Лерку:

– Что ты наобещала? А если мы ничего не узнаем? Как я буду смотреть ему в глаза?

– Так же, как и сейчас. С восторгом.

– Ты на что намекаешь? – возмутилась я.

– Он же тебе понравился. Разве нет? Хороший повод держать рядом симпатичного работящего соседа.

– А еще у тебя есть возможность узнать о нем всю подноготную, – подмигнула Пална. – Так сказать, от и до.

Следующие несколько дней прошли в суматохе, зато призрак душного города стал казаться очень далеким. Раз уж решили задержаться в деревне, надо было наладить нашу жизнь. Вместе с девчонками мы привели в относительный порядок первый этаж: вымыли окна и полы, выстирали шторы, выбили ковры, застелили чистые скатерти, обнаруженные в шкафу. На столе теперь красовались свежие цветы, а распахнутые окна позволяли любоваться садом.

В свободное от работ время я понемногу просматривала оцифрованную архивную информацию по метрическим книгам, в которых содержатся сведения о родившихся, бракосочетавшихся и умерших. Вообще, такие комплексные генеалогические исследования мы делали часто. Но в случае Елисея все усложнялось отсутствием данных о каких-либо родственниках. Лерка предложила направить запросы в ближайшие роддома и больницы, чем я и занялась.

Валерьян радовал румянцем на лице и здоровым аппетитом, Лерка по утрам бегала на реку и возвращалась с уклейками, а мы с Палной даже сходили в лес за грибами. Елисей теперь всегда был где-то поблизости, создавая ощущение надежного мужского плеча «на подхвате». И все шло неплохо, пока мы не закончили с расчисткой сада и решили осмотреть подвал. Он находился как бы отдельно от дома, под флигелем, но был соединен с основным зданием старинным заваленным подземным ходом.

Елисей утверждал, что основные работы в подвале почти доделаны, оставалось только зашпаклевать стены.

– Можно закрыть сэндвич-панелями или пластиковой вагонкой. Если все-таки будете продавать, я бы… – Он вдруг замолчал, будто его вниманием завладело что-то иное. Я спускалась по лестнице за ним и не могла видеть причину такого удивления.

– Что там?

– Вы здесь ничего не делали? – ответил он вопросом на вопрос.

Я проследила, куда он указывает пальцем, и отрицательно замотала головой.

– Мы вообще в подвал еще не спускались. Чем тут пахнет?

– Тут не было этой стенки. Ниша была, в ней собирались полки сделать, а теперь она заложена кирпичом.

Я ничего не смыслила в кирпичах, но попыталась восстановить последовательность событий. Получалось, после похорон Елисей в подвал не ходил. Ждал, что решат делать с домом новые наследники. Его инструменты, включая кувалду, шпатели, ведра и еще какие-то неведомые железяки, оставались тут.

– Кирпичи тоже были, мы собирались перегородку делать…

– Выходит, в наше отсутствие кто-то заложил нишу? – нахмурилась я. – Зачем?

– Вот и я думаю…

Мы молча уставились друг на друга, и клянусь, уже в тот момент в моей душе заворочались нехорошие предчувствия.

– Наверное, надо бить…

Первые пару ударов показали следующее: Елисей бил со знанием дела, а в нише кто-то был. И этот кто-то был неживой. Потому что, лишившись опоры в виде кладки, тут же съехал вниз.

– А-а-а! – заорала я, шарахаясь в сторону. И мгновенно поняла, что за неприятный запах смутил меня в первые минуты нахождения в подвале.

Елисей тоже глядел на дело своих рук ошалевшими глазами. Кувалду к этому времени он отбросил и попытался подхватить меня. Я же все норовила рухнуть на пол, но орать не переставала.

Замолчала, только когда мы с Елисеем, не сговариваясь, ринулись к люку. Он пропустил меня, тем более на мой крик уже прибежали Лерка с Палной и кое-как помогли выбраться.

Игнорируя подруг, я кинулась к дому и без сил опустилась на лавочку, жадно вдыхая воздух. Судя по повизгиванию и вскрикам позади, Елисей объяснял девчонкам, что мы нашли труп.

Спустя пару минут бледная Лерка принесла мне воды из колодца, Пална спешила из дома с сердечными каплями, а Елисей, хмурясь, достал из кармана телефон.

– И что делать? – жалобно вздохнула я, испив воды.

– Первым делом вызвать полицию.

– Теперь дом вообще не продашь, – буркнула Лерка, плюхаясь рядом со мной на лавку. Пална откатила разбуженного криками Валерьяна подальше, в тень деревьев, и уселась рядом с нами.

– Ужас какой-то. Как здесь оказался этот человек? Хорошо, что мы его хотя бы не знали.

– Где уж там… – всхлипнула я.

– В смысле? – насторожилась Лерка.

– Это племенник Валерьяна! Я успела рассмотреть его часы.

– Господи…

– Вот именно!

* * *

Приехала следственная бригада примерно через час. Следователь по фамилии Коржиков, оперативные работники в количестве двух штук, эксперт-криминалист, судебный медик. Все это нам разъяснила Лерка, хмуро наблюдавшая за действиями представителей закона.

Тут же был и участковый, круглолицый мужик с загорелой шеей. Он сновал туда-сюда, в основном бестолково отгоняя местных от забора и периодически вытирая лоб носовым платком.

– Лерка, чего ждать-то? Надолго они у нас застрянут? – волновалась Пална.

– Произведут осмотр места происшествия. Подвал изучат, сам дом. Сад, огород. Конечно, будет произведен опрос всех жителей.

– Опрос или допрос?

– Если уголовное дело возбудят – допрос. Пока его не возбудили – считай, опрашивают. Все отрабатывается в первые сутки.

– А дело могут возбудить прямо тут, на месте?

– Вообще-то трупу необходимо провести экспертизу, – отозвался один из оперативников, бесшумно появившийся сзади. – Вдруг он сам умер, а потом его замуровали.

– Зачем? – удивилась Пална.

– Ну, поленились тащить далеко. Странно, конечно, хулиганство какое-то. Но не криминал. А если его сначала убили, а уж потом засунули – тогда да.

Следователь в форме, совсем еще молодой мужчина, еле слышно разговаривал недалеко от ворот с парнем в штатском. Хмурый врач «Скорой» расхаживал туда-сюда с мобильным телефоном. Периодически где-то в машинах хрипло включалась рация. На нас почти не обращали внимания.

Вокруг дома сразу после обнаружения трупа собралась порядочная толпа людей. Возле Елисея стояла пожилая женщина, которую он представил нам как свою тетку Ольгу. И пока он разговаривал со стражами порядка, Ольга присела на крыльцо возле меня.

– Давно хотела зайти познакомиться. Да ждала, пока вы тут обживетесь немного. А оно вона как.

– Да, повод не очень…

– Сколько в деревне живу – у нас всегда тихо было. Дверей отродясь не закрывали.

Я горестно кивнула:

– Не успели приехать – и такой сюрприз. Отдохнули в тишине на природе…

– Вот тебе, Лерка, и ретрит, – брякнула Пална.

– Ретрит – это такой насморк? – уточнила тетка Елисея, а Пална только рукой махнула.

– А среди местных нет кого-то… ну, криминального? – озадачилась Лерка, рыская глазами по собравшимся за воротами. Видимо, она решила проверить теорию, что преступника всегда тянет на место совершения злодеяния.

– Да не. Разве что Пика…

– Какой Пика? – навострила уши Лерка.

– Витька Пикулев, он как-то по пьяни трактор фермерский угнал и чуть в реке не утопил. Безработный, на шее у матери сидит. Но так-то он безобидный. С головой малость не дружит.

– Мы его видели, – сообразила я, вспомнив тетку с детиной, что показывал нам дорогу.

– Наверное. Так-то у нас молодых мало, все в город уезжают. Летом наездами, но все больше по выходным. Сами видите, в основном пенсионеры с внуками, что на каникулах. Помню, лет двадцать пять назад, я еще молодая была и работала в городе, мамка рассказывала, в лесу два трупа нашли – парень и девушка. Так и не опознали их, кажется. Один раз, уже лет десять тому, на дороге пьяного сбили. А так тихо и спокойно. Ладно, девоньки, пойду, в печи обед оставила. Да и на огороде дел полно. Хорошо хоть Елисеюшка в отпуске тут остался. Мне теперь всяко спокойнее, после такого-то…

– Мужчина в доме – хорошая примета, – вздохнула Пална, приглядываясь к участковому. Он заметил ее взгляды и смущенно потупился.

– А Елисей же на море собирался, с девушкой, – зачем-то доверительно шепнула мне Ольга напоследок. – Но что-то разладилось у них, вот он и приехал в деревню, восстановиться. Может, оно и хорошо, что вы работу ему подкинули. Задержится, отдохнет. Хотя труп этот. Как бы чего…

– А Елисей чем в городе занимается? – поинтересовалась Лерка.

– На строителя учился. Что-то с дорогами связано. У брата моего своя фирма, небольшая, но на хлеб всем хватает. У Елисея брат и сестра имеются, племянники мои. Но те еще учатся, младшая на втором курсе, средненький заканчивает в этом году. Экзамены, диплом.

Спохватившись, что заболталась, Ольга заспешила домой.

А я направилась к следователю. Решила проявить инициативу и рассказать об обстоятельствах моего знакомства с погибшим. Конечно, я опустила пикантные подробности нашего конфликта. Сообщила только, что замурованный тип мелькнул в нашей жизни, назвавшись племянником моего мужа.

– Вы проверяли это обстоятельство? – уточнил Коржиков.

– Ну… скорее нет, чем да, – ответила я. А сама подумала, что на самом деле знаю о родстве Валерьяна с трупом только со слов трупа. Точнее, со слов трупа, когда он трупом еще не был. – Что-то же давало ему основания считать себя племянником, пусть и двоюродным. Значит, куда-то он обращался, узнавал о своих правах.

Мы еще немного пообщались, следователь спрашивал, я отвечала обтекаемо, чтобы не навлечь на себя ненужные подозрения. А когда бригада уезжала, робко уточнила, чего нам ждать от жизни.

– Будет назначена судебно-медицинская экспертиза с целью установления точной причины смерти, – пояснил Коржиков. – С места происшествия мы изъяли вещественное доказательство – кувалду.

Оставшись одни, подпол мы с подружками закрыли, для верности передвинув туда стол. И пошли в дом пить чай. Елисей тоже уехал с участковым, обещав вернуться с новостями.

Мысли мои путались, отказываясь подчиняться логике. Как здесь оказался этот проходимец? Кто его убил? А главное – зачем замуровал?

– Ох, чувствую, попьет нам племянничек кровушки и после смерти, – горевала Пална, разливая заварку.

Первым, кто приходил на ум, был, конечно, Елисей. Это его инструменты, его кувалда. Но зачем ему так рисковать, зная, что его первого будут подозревать? Да и какой мотив? Тем более у него оказалось вполне сносное алиби на момент совершения преступления – я слышала, как он сказал следователю, что приехал в один день с нами, а до этого из города не уезжал. Конечно, любое алиби всегда реально оспорить. Ведь квартиру тоже можно покинуть незаметно, а потом так же незаметно вернуться. При большой необходимости.

В конце чаепития в голову мне пришла одна интересная мысль, и я позвонила Ключикову, поведав ему о найденном в доме трупе.

Тот заохал:

– Надо же, такие неприятности…

– А не захаживал ли к вам недавно один интересный мужчина в костюме, с золотыми часами. Не интересовался ли моим супругом?

– Ох…

– Значит, я права. Рассказывайте.

– Кто же знал? – оправдывался Ключиков. – Заявился в контору мужчина с намерением узнать о Пие Валерьяне Андреевиче. Сами понимаете, такое редкое имя не забудешь, и я тут же вспомнил о деле. Решил, что он один из представителей покойной Лузько.

– И что вы ему сказали?

– Извинился, что дело пока не разрешилось, потому как Пия не сразу нашли. С трудом вас отыс…

– Он видел документы?

– Не знаю…

– Вы же не хотите, чтобы у вас были проблемы?

– Ну… Теоретически мог видеть. Мне позвонили, я выходил на пару минут. Он выглядел солидно…

Ключиков принялся канючить и умолять, чтобы мы не жаловалась на него в вышестоящие инстанции. В обмен на это я велела ему связаться со следователем Коржиковым и продиктовала номер. Отключившись, пошла делиться информацией с подружками. Пална вынесла вердикт:

– Узнав о наследстве, племянничек решил наведаться сюда. Может, искал сокровища. Он же хотел обжаловать ваш брак, а пока решил смотаться и оценить масштаб ожидающей его радости. В дом зайти проще простого, замок хлипкий.

– Его кто-нибудь да увидел бы, – подумала я вслух.

– А его кто-то и увидел. И даже застал, раз он убит.

– Кем? – поежилась Лерка.

– Уж не знаю, кем и при каких обстоятельствах: он напал или на него напали. Главное, убийца понял, что тащить куда-то труп проблематично, можно наткнуться на свидетелей. Но и бросать его просто так в доме он не стал.

– Напрашивается только один вывод. Убийца знал, что в дом скоро приедут новые хозяева. И боялся, если труп быстро найдут, на него могут выйти.

– Это вполне мог быть Елисей, – нехотя признала я, а Пална возразила:

– Участковый тоже знал. Да и почти все в деревне. Одна баба сказала, другая подхватила. Новостей здесь не так много, информация поставлена хорошо.

Пришлось признать ее правоту.

– Да, но тут явно задействован мужчина. Ведь труп надо было перетащить в подвал, да и кладку делать не каждая женщина сможет.

– Я вот смогла бы, – подперла щеку рукой Пална, а мы с Леркой покосились на нее с уважением.

* * *

Утро не порадовало ничем, кроме хорошей погоды. Чтобы привести мысли в порядок, мы решили поработать в саду. Я и Пална взялись за грабли, Лерка сбегала за перчатками. И часа два мы терроризировали крапиву и сорняки. Устав, я пошла попить воды и дать лекарства Валерьяну, а когда вышла, обнаружила, что Пална с кем-то беседует. Я было решила, что с Леркой, но та возилась за домом, периодически чертыхаясь.

Значит, к нам пожаловали гости. Пожилая женщина, не старуха, но уже с палочкой, стояла у ворот и рассматривала расчищенный двор. Она представилась Верой Васильевной.

– Третий дом от поворота, – доложила пенсионерка и кивнула на мое предложение зайти.

Я поставила на плиту чайник, собрала на поднос печенье, конфеты и налила в вазочку варенье, которым нас угостила тетка Елисея. Чай пили на веранде, обсуждая происшествие.

– Значит, наследники? Ольга сказала, вы приветливые. Вот и я решила зайти. Продавать дом будете?

– После такого попробуй продай. Труп – это вам не шутки, – снова запечалилась Лерка.

– Да, у нас такого еще не бывало. Видать, в дом забрались воры, что-то не поделили, и один одного…

Мы тактично промолчали. Незачем всей деревне знать, что погибший имел отношение к Валерьяну. Хотя они все равно узнают, новости здесь не задерживаются. Но, может, к тому времени что-то прояснится. А пока пусть считают, что в дом забрался случайный грабитель.

Я спросила старушку, что она знает про нашу усадьбу.

– Самая старая постройка в нашем селе. Когда-то тут в летнее время живал купец с семьей. Потом потомки его дом продали, и в разное время тут был и спичечный завод, и амбулатория, и даже школа. Затем уже под квартиры сдавали, а в девяностые здание продали в собственность сыну местного старшины. Но вскорости он в город съехал, там новый дом отстроил, а этот через несколько лет продал. Через еще одни руки дом перешел Прасковье с Петром. Тот не последний человек в городе был, бумаги быстро оформили. С тех пор Прося и хозяйничала. А стариков местных мало осталось, так что историю некому помнить. Большинство тоже приезжие. Кто дачники, кто родня умерших.

Из дома донесся стук палкой, так Валерьян обычно выражал желание пообщаться. Мы с Палной подскочили и сообща выкатили старика на воздух. Взглянув на него, соседка только головой покачала:

– Совсем немощный. А Прося говорила, он моложе ее.

– До последнего времени бодрый был, а потом раз – инсульт. Вы давно дружили с Прасковьей Ильиничной? – решила я перевести тему.

– Общались. Она молчунья была, за то я и уважала. Не сплетничала, как другие бабы. Сериалы могли обсудить, что-то по огородничеству. Она не сильно любила в дом чужих пускать. Я к ней ходила да Ольга, тетка Елисея. Прося нам деньги на похороны оставила, сказала, как помру, чтобы похоронили по-людски. Ольга и Елисей занимались, поминальный обед в городе делали. Я не выдержала, позвонила-таки сыну Петра, Мише. Ведь пасынок же… Не по-людски. Прося ему мачехой была. Может, приехал бы попрощаться. Но не нашла его. Жена трубку взяла, сказала, он тут больше не живет. Обещала передать, но, видать, не передала. Вот такой вот ревень-через-плетень. Развелся, выходит, с женой? Или загулял. А такой положительный был. Петр о нем всегда отзывался с придыханием: еще бы, сын в чиновниках. Хотя понятно, сам его туда и протолкнул.

– Вы с Мишей были знакомы?

– Один раз всего видела. Когда у Петра юбилей был, он сюда приезжал. Но телефон в записной книжке у Проси нашла.

– Прасковье повезло с мужем. На старости лет найти состоятельного вдовца не так-то просто, – вздохнула Пална, видимо, тоже втайне мечтавшая о вдовце. – А что насчет похорон… Может, пасынок обижался на отца, вот и не приехал.

Соседка, задумавшись, покивала:

– Петр неплохой мужик был, но не рукастый. Всю жизнь в квартирах прожил, хозяйничал так-сяк. Если чего по ремонту или доску какую прибить – они всегда нанимали местных. Да и не такая Прося была, чтобы на деньги позариться. Я у дочки спрашивала, она у меня в городе, много ли в администрации платят. Это в столицах зарплаты чиновничьи, а у нас – разве что на поддержание штанов. Да и Петр только ближе к пенсии в кресло начальника сел, до того в замах мыкался. Квартира была хорошая, но он ее сыну оставил. Машину имел, но та часто ломалась и ремонта требовала. Он ее перед смертью продал и деньги, опять же, сыну отдал. Так что не Мише обижаться. Когда Прося в больнице была, я хотела позвонить хотя бы этому вашему…

– Валерьяну, – подсказала я.

– Да, ему. Но она упрямиться стала. Что, мол, ему со мной немощной сидеть. Он и сам уже немолодой. Пусть уж после моей смерти дом получит, а там ему и заданьице будет.

– Заданьице? – переспросила любопытная Лерка.

– Уж не знаю, что она имела в виду. Может, что человека наследством озадачит. Если б она знала, что брат в таком состоянии, может, дом бы Мише оставила.

– Сами сказали, она с пасынком не общалась.

– Да, сюда он не стремился, врать не буду. Петр сам в город ездил, в гости там, на праздники. Хотя чего не приехать летом, ведь раздолье… Я еще Просю уговаривала, как Петя умер, с пасынком примириться. У того жена, может, досмотрели бы ее на старости. Но она упертая была. Говорит, почто им обуза. Вот тогда про Валерьяна и вспомнила. Говорит, матушка ее с отцом Валерьяна шибко хорошо дружили в детстве, и дядю она помнила. Хороший, говорит, мужик был. Значит, и Валерьян человек душевный, уж он мне в просьбе не откажет.

Заданьице и просьба, о которой твердила соседка, меня смутили. Получается, Прасковья хотела от брата какой-то помощи. Но какой? Я уж точно эту загадку не разгадаю. Разве что она оставила какую-то запись, письмо, наставление? Решив завтра же начать разбор документов и бумаг, я удалилась в свою комнату и, едва прилегла, заснула. И проспала почти до ужина. Последствия стресса, не иначе. В окно я увидела возвращавшуюся с рыбалки Лерку, а приоткрыв дверь, услышала громыхание кастрюль на кухне. Пална, напевая, что-то готовила. Она была не одна в доме, по голосу стало понятно, что к нам пожаловал Елисей с новостями. Расчесавшись, я переодела свежую футболку и поспешила к столу.

Как и ожидалось, первым подозреваемым у следователя стал Пика, слоняющийся без дела детина. Когда-то он шабашил на стройках и опыт кладки имел, в довершение ко всему у него в сарае нашли мешки с цементом той же марки, что стояли в подвале.

Елисей сделал паузу и пояснил:

– Так себе улика, такой цемент везде купить можно. Да и кладка была сделана плохо. Пика и то лучше положил бы. Я видел, как он в прошлом году пристройку делал – совсем другой почерк.

– Спешил, руки дрожали. Не каждый день убиваешь, – возразила я.

– Но это все цветочки, – вздохнул Елисей. – У Пики в сарае нашли бумажник с деньгами и правами Юрченко Павла Анатольевича, двоюродного племянника Валерьяна.

– Ого. А мы до сих пор не знали, как его зовут… – заметила Лерка.

– Ваш адвокат…

– Ключиков, – подсказала я.

– Да, он связался со следователем и рассказал о визите наследника. Наши обзвонили другие адвокатские конторы вашего города и нашли ту, куда обращался Юрченко за консультацией. В общем, с установлением личности убитого проблем не возникло.

– А что говорит сам Пика?

– Лыка не вяжет. В кошельке деньги были, и он, ясное дело, стал тратить их на водку. Собственно, так и стал главным подозреваемым. Продавщица знала, что у него всегда пустые карманы. И в долг не отпускала. А тут он который день повадился под закрытие приходить и затариваться. Сказал, что подколымил, но здесь все на виду. Продавщица встретила его мамку и узнала, что нигде Пика не колымил. А когда вчера стали опрашивать местных, это и всплыло…

– Выходит, нашли убийцу… – вздохнула я. – Зачем же он в дом полез? Нет, наш-то Юрченко понятно, хотел оценить масштаб наследства, чтобы понимать, стоит ли за него бороться.

– А Пика полез стащить, что плохо лежит, – пожала плечами Лерка.

Елисей нахмурился:

– Жалко его. Мы в детстве играли вместе. Не верится как-то, что он убийца. Может, случайно…

Вообще сегодня Елисей был задумчив и очень быстро заспешил к себе, сославшись на обещание помочь тетке с дровами.

Лерка, заметив мой потерянный вид, потрепала по плечу:

– Не переживай. Главное, преступника нашли и ездить сюда больше не станут. Там, глядишь, и забудется. А то, что в стену покойника замуровали, так это, может, для каких-то чокнутых искателей острых ощущений даже плюс.

– Вообще-то мы тут сами живем. И не очень, знаешь ли, приятно вспоминать, что все эти дни под нами был труп.

– Согласна, в теории звучит стремно. Но ведь фактически труп был под флигелем. А новое здание как бы в стороне. Так что это не повод уезжать.

– Ох уж вы, юристы. Все умеете вывернуть в свою пользу.

Уезжать мне, конечно, не хотелось. Мы только начали обживаться, у нас появился первый клиент, к тому же Валерьян, регулярно бывающий на свежем воздухе, явно стал чувствовать себя лучше. Но мне не давала покоя мысль: а если Елисей врет? Подставил этого несчастного алкаша Пику, подкинув ему бумажник покойника. Ведь только редкий придурок заберет себе такой компромат. Нет, деньги Пика, конечно, вполне мог взять. Но на кой ему хранить документы, права, то есть все, что указывает на причастность к убийству? С этим Пикой определенно надо было побеседовать.

Я поделилась своими мыслями с Леркой. Та немного подумала, поскребла пальцами по столу и решилась:

– Давай поступим так. Все равно надо съездить в город за продуктами. Попробую заглянуть к следователю, узнаю, где сейчас этот Пика, и попрошу с ним покалякать. Если только Коржикова обаяю. Сама знаешь, адвокатского удостоверения у меня нет, квалификационный экзамен не сдавала, так что по справедливости он может меня послать.

Пока Лерка собиралась, а Пална писала ей список покупок, мне в голову закралась еще одна мыслишка.

– И хорошо бы еще разузнать о Мише, сыне Петра. Может, он захочет купить дом? В память об отце? Все-таки я чувствую себя немного виноватой. Прасковья завещала дом Валерьяну, обойдя пасынка. Если мы все-таки решим продавать имущество, он первый имеет право… Кто знает, сколько мы тут еще пробудем.

– Тем более теперь, когда местные точно не захотят покупать дом, где незнакомый им перец принял смерть от злодея Пики. Пика-то им вроде как свой, родной. Хотя сын Петра тоже быстро узнает о преступлении, так что…

– Даже если не захочет покупать, здесь есть неплохая мебель, кое-что из вещей, инструменты. Он мог бы это забрать, я же не потащу диван за сотни километров.

– Поеду-ка я с Леркой, – решилась Пална. – Узнаю, что смогу, пока она будет у Коржикова.

Отправив их в город, я накормила Валерьяна, включила ему телевизор и отправилась разбирать бумаги.

В комнате, которую мы определили как кабинет, стоял затхлый запах. Сюда мы практически не заглядывали, избегая подниматься на второй этаж. Во-первых, было не до того, во-вторых, тут следовало убраться, чтобы не носить пыль на первый, уже убранный, этаж.

Я распахнула ставни и оставила окно открытым, чтобы впустить побольше воздуха. Напротив окна стоял старинный письменный стол, обтянутый зеленой тканью. Возле него – стул с мягкой сидушкой. На столе возвышался аскетичный письменный набор на подставке с перекидным календарем, лежала записная книжка. Пролистав ее, я не нашла ничего примечательного. Фамилии, адреса и номера телефонов. Среди них нашелся номер пасынка, Миши, записанный крепким мужским почерком. Из чего я сделала вывод, что записная книжка принадлежала мужу хозяйки.

У стены стоял стеллаж с книгами, но меня больше интересовали ящики стола. Прасковья могла оставить какое-то прощальное письмо или наставление наследнику в своих бумагах. Первый же выдвинутый ящик удивил своей пустотой. Складывалось впечатление, что его просто вытряхнули.

Пришлось заняться вторым, в нем хотя бы что-то было. Я методично перекладывала счета, квитанции, потом добралась до альбомов. Впрочем, немногочисленных. Но даже беглый осмотр показал, что у Прасковьи была дочь, Зина. Явно любимая, раз ее фотографий имелось в избытке. На последней она была уже студенткой первого курса, о чем свидетельствовала подпись на обратной стороне.

Училась Зина во Владимире, вероятно, что и Прасковья раньше жила где-то в тех краях. Ведь сюда она приехала уже пенсионеркой. Странно, что больше никаких упоминаний о дочери я не нашла. Раз наследников у Прасковьи не было, значит, Зины нет в живых. Или же мать сознательно лишила ее наследства, по какой-то причине вычеркнув из списка родных. Решив уточнить эту информацию позже по своим каналам, я продолжила осмотр.

В нижнем ящике, по всей видимости, раньше хранились бумаги Петра. Но альбомов с фотографиями больше не нашлось. Наверное, Петр отдал их сыну. Я потрясла единственную найденную тетрадь и блокнот, на стол выпало только несколько совместных снимков Петра и Прасковьи. И еще один – Петра с серьезным молодым человеком и девушкой за праздничным столом где-то в кафе или ресторане. Наверное, это и был его сын Миша. Учитывая, что фотографии было уже лет пятнадцать, сыну теперь перевалило за сорок. На обратной стороне обнаружилась подпись «С Мишей и Аленой на юбилее Сырцова».

Лицо Миши показалось мне смутно знакомым, но так как никаких связей в здешних краях у меня не было, я отринула эту мысль. Просто работа в архиве предполагала частое просматривание различных фотографий, вот и наступила профдеформация. Все лица теперь казались типическими и напоминали одно другое. Фотографии я отложила в сторону, зато нашла свидетельство о браке Лузько Петра Никифоровича и Прасковьи, а также некоторые документы на дом. Сверив даты, я пришла к интересному выводу: дом был куплен еще до брака и записан на Прасковью.

Остальное время я провела за уборкой кабинета. Подружки вернулись ближе к ужину, я как раз жарила картошку, поглядывая в окно. Валерьян дремал на диванчике под монотонное жужжание телевизора. Лерка в возбуждении плюхнулась на стул и принялась вещать:

– Следак наш оказался заядлым рыбаком, мы сошлись на теме таранки. А Пика протрезвел и наговорил мне много интересного. Оказывается, бумажник и документы он нашел в машине, которая стояла за лесом. Он ее заприметил, когда собирал металлолом. Наведался на следующий день – машина продолжила стоять. Тогда-то он и отжал стекло, достал деньги и документы. Говорит, хотел сберечь для хозяина. А когда и через два дня машиной никто не заинтересовался, Пика завел ее, хотел прокатиться, но…

– Только не говори, что он ее утопил, – ахнула я.

– Именно. Сам выбрался, а машина, говорит, осталась под водой. Ну есть у человека непреодолимая тяга к мореплаванию.

– Пусть вызывают специалистов и достают, – предложила Пална. – Наверняка это машина Юрченко, на которой он сюда явился. Спрятал ее за лесом, чтобы не светиться.

– К сожалению, все это не оправдывает Пику. Утопить машину он мог и после убийства, чтобы, как говорится, концы в воду.

Пална покивала с загадочным лицом, а когда Лерка закончила, поделилась своей информацией.

– Зря я говорила, что спонсор повышенного кортизола – паспортный стол, – заявила она. – Потолкавшись в столовой возле администрации, я разжилась массой ценных сведений и высоким давлением. Михаил Петрович Лузько не так давно занял должность начальника управления городского хозяйства. И был обвинен в превышении своих должностных полномочий. Их он превысил при оплате невыполненных работ по планировке ландшафта. Говорят, он заключил муниципальный контракт на оказание услуг и заплатил подрядчику более миллиона рублей, притом что услуги были оказаны ненадлежащим образом.

– Он обвиняется в расходовании бюджетных средств? – ахнула я.

– Против него возбуждено уголовное дело. Ему грозит до четырех лет лишения свободы, а также уплата крупного штрафа. Думаю, с адвокатами и связями есть шанс избежать отсидки. Но деньги в бюджет надо вернуть. И тут под носом такой лакомый кусок, дом с прилегающей землей. Да, я же распечатала…

Пална полезла в сумку и достала файл с бумагами. Фотография в статье из газеты была нечеткой, но даже ее хватило, чтобы я узнала высокого мужчину, что скандалил с женой у двери адвоката.

– Вот почему жена говорила о позоре, из-за которого ей из города придется уехать…

Пришлось объяснить, что в день приезда я уже видела Михаила. Правда, тогда я не знала, что это он, а теперь все сходилось: и развод, и уголовное дело.

– Считаете, пасынок мог позариться на дом?

Пална неуверенно кивнула:

– У него сильный мотив желать получить его в собственность. Думаю, во время встреч у адвоката жена передала ему известие о смерти мачехи.

– То есть он узнал о смерти Прасковьи и наведался сюда. Зачем?

– Может, разыскивал завещание. Хотел уничтожить. Он вообще имел какие-то права, а, Лерка?

– Имущество, нажитое супругами в период брака, независимо от того, на кого из них оно приобретено или кем внесены деньги за дом, является их общей совместной собственностью. По письменному заявлению он как наследник мог получить в нотариальной конторе по месту открытия наследства свидетельство о праве собственности, но только с письменного согласия Прасковьи.

– Вроде бы по датам я пришла к выводу, что дом был куплен до официальной регистрации Петра и Прасковьи.

– Тогда надо узнавать нюансы.

– Все это хорошие версии, но никаких доказательств у нас нет, – заметила я.

– А доказательства не наша работа. Пусть оперативники их добывают. Нам важно направить их в нужное русло. Завтра позвоню Коржикову, он сказал, что я могу беспокоить его в любое время, – многозначительно добавила Лерка.

На этих словах мы с Палной переглянулись и подмигнули друг другу. К ужину явился Елисей, с которым я поделилась нашими соображениями насчет Михаила Лузько. А еще попыталась выспросить его насчет дочки Прасковьи, но он только пожал плечами:

– Тетка говорит, что дочка ее пропала, это еще в 90-е было. Понятное дело, обсуждать это бабуля не хотела. А насчет Михаила надо подумать…

* * *

Утром мы еще завтракали на веранде, когда к дому подошла Вера Васильевна.

– Сегодня по Прасковье сорок дней. Давайте на кладбище сходим.

Я устыдилась, потому что до этого даже не додумалась сходить на могилу сестры Валерьяна. Мы собрали букет пионов и выдвинулись к реке, возле которой еще в день приезда заметили кладбище.

Пока шли, мне пришло в голову спросить у Веры о том, что случилось с Зиной. Старушки общались, она могла что-то знать, но пожилая женщина замотала головой:

– Не надо прошлое ворошить.

– И все же… Что она рассказывала?

– Прасковья не рассказывала. А Петр ее, когда жив был, с моим Игорьком покойным иногда выпивал. Ну и как-то разговорился. Рассказал, как они познакомились. Прасковья приехала в город, потому что дочку искала. Та связалась с непутевым, через это и сгинула. Времена такие были. Лихие, дикие…

Вера делилась с нами все новыми и новыми подробностями, а я рассматривала старое деревенское кладбище, куда привела нас узкая тропинка вдоль реки. Холмики, поросшие травой, покосившиеся кресты. Когда-то местные высадили тут аллею из сирени, теперь она разрослась зеленой чащей. В нескольких местах даже цвел жасмин.

Мы протиснулись через стену кустов и направились за Верой. Немного посидели на лавочке неподалеку от свежей могилы, оставили цветы и обсудили, что здесь нужно поставить хоть небольшой, но памятник.

– А что это за могилы без табличек? – спросила Лерка, указав на простые деревянные кресты слева от нас.

– А это… безымянные. Когда-то в лесу нашли двоих.

– Точно, Ольга рассказывала, – вспомнила я.

– Вот. Так и не опознали, оттого и схоронили у нас. И Прося тут место себе заранее забронировала. У нас-то теперь хоронят на новом кладбище, за рекой.

Когда Ольга пошла проведать могилу мужа, что была через два ряда от нас, мы с подружками уселись прямо на траву, подложив ноги по-турецки.

– Прасковья считала, что неопознанный труп из 90-х – ее Зина? – озвучила я мысли, что явственно читались на лице подружек.

– Вполне вероятно, – хмыкнула Лерка.

– Уточню информацию, – подумала я вслух и вспомнила, что надо бы заняться делом Елисея, которому мы обещали приоткрыть семейные тайны. Правда, это было до обнаружения трупа и теперь казалось не таким срочным. Пока что мне удалось узнать только подробности появления младенца на пороге дома. Да и то от тетки Елисея, с которой мы сдружились.

После кладбища мы отправились домой и выпили чая с пирожками, которые как раз и принесла Ольга. Пока все чаевничали, Елисей (а он тоже пришел с теткой) отозвал меня в сторону:

– Есть новости. Вчера звонил следователь, и я рассказал все, что вы узнали. К тому времени они уже провели биологическую экспертизу и на кувалде нашли следы крови еще одного человека. Провели генетическую экспертизу, но Витька Пикулев этим человеком не был. Кстати, меня тоже проверили, ведь я часто бывал в доме. И не хотел, чтобы ты думала…

– И в мыслях не было, – поспешно соврала я.

– Так вот, только что перезвонили. Кровь принадлежит Михаилу Лузько.

– Обалдеть…

– Вы оказались правы. Видимо, сначала наследнички вступили в рукопашный бой, и Михаил, сам не заметив, повредил руку. А когда схватился за кувалду, оставил на ней доказательства своей вины. Отпечатки стер, а вот кровь въелась в деревянную поверхность. Когда его прижали результатами анализов, он во всем сознался. Напирает, что просто защищался. Приехал в отчий дом, хотел забрать фотографии и книги отца, услышал шум в подвале и пошел проверить. Напоролся на, как он думал, грабителя. В доказательство предъявил пачку писем и каких-то старых бумаг отца, которые якобы увез в ту ночь. Среди них нашлось и письмо Прасковьи Ильиничны Валерьяну. Думаю, его без проблем отдадут.

– А ты куда?

– Сейчас поеду в город, надо Пику забрать и к матери отвезти. А то выпустят его, еще потеряется или автобус утопит. Хочешь, поедем вместе?

На этих словах Елисей едва коснулся моей руки. Я молча кивнула и даже чуточку покраснела, почувствовав, как через это общее дело мы сблизились. И мне совсем не хотелось нарушать эту хрупкую близость…

Витьку мы забрали. И бумаги тоже. Правда, пришлось проторчать в душном здании больше трех часов, пока уладили все формальности. Когда Елисей наконец высадил меня у ворот, было уже темно. Свет горел в зале и в спальне, что выходила окнами на улицу, ее делили Лерка и Пална.

Я шла через двор и улыбалась в темноте. Шорох за спиной услышала слишком поздно и резко дернулась. Так что удар еле задел левое плечо, но следующий уже достиг цели. И вот тогда-то я упала, а сверху навалился здоровенный бугай. В рот мне быстро затолкали тряпку.

Когда я смогла соображать, то поняла, что меня волокут в сторону сарая. Судя по тому, что кто-то подхватил мои ноги, первому типу ассистировал второй.

Бряцнув задвижкой, меня занесли внутрь, и тогда второй тип, что помогал меня тащить, додумался посветить телефоном. Не знаю, что увидел он, но мне его заросшая щетиной физиономия совсем не понравилась.

– Не вздумай орать. Где деньги? – поинтересовался он, рывком доставая тряпку из моего рта.

– Что?

– Думаешь, нет наследника – нет проблем? Хоть знаешь, сколько он нам торчал? Теперь по праву родства долг переходит к тебе.

– Вы какого именно наследника имеете в виду? – осторожно осведомилась я.

– Дуру не включай. Он нам все рассказал. Как ты деда окрутила, как недвижку прибрала. И документы показывал, что и за сколько продать можно. Так что давай, раскошеливайся. Сама понимаешь, нам тебя и твоего божьего одуванчика прихлопнуть – раз плюнуть.

– Денег нет, меня вообще из архива уволили. Я деда из жалости…

– Найди тут веревку, – буркнул щетинистый тому, что продолжал меня держать.

– Зачем? – заволновалась я.

– Ну, раз денег у тебя пока нет, мы подождем. У нас времени полно. Продашь квартирку деда и вернешь. Считай, предупредили. А раз времени полно, то почему пока маленько не поразвлечься?

Первый бугай довольно хмыкнул и опустил меня на дощатый пол. Свет фонарика стал шарить по полкам, и очень скоро он обнаружил там моток какой-то бечевки. В это время второй попытался ухватить меня за грудь, рукой закрывая мне рот.

Я успела что-то выкрикнуть и стала извиваться, желая боднуть обидчика головой. От неожиданности он отшатнулся, я попыталась откатиться в сторону и в этот момент со стороны дома послышались крики.

В сарай ворвался Елисей с поленом, за ним неслась Лерка с ножом и Пална. Почему-то с ведром. То, что в ведре была вода, я поняла почти сразу, потому что окатило и меня, но я была не в обиде. Главное, что эффект неожиданности сработал. Пока нападавшие приходили в себя после душа, Елисей отоварил их по очереди поленом, а Лерка, держа нож наготове, помогла связать им руки бечевкой.

Уже когда напавших на меня бандитов увезла полиция, выяснились обстоятельства моего чудесного спасения. Отъезжая, Елисей заметил припрятанную в кустах «Хонду» и удивился гостям. А потом увидел, что я забыла пакет с бумагами Прасковьи, и все-таки решил вернуться. Пална и Лерка смотрели телевизор и заявили, что я не заходила. Вот тогда-то они и ринулись на мое спасение.

Посидев чуток с нами, Елисей отправился к встревоженной новым происшествием тетке. А мы с девочками решили выпить вина за то, что все тайны разгаданы. Кроме одной – тайны рождения Елисея. Хотя на нее у нас еще было время.

Пока же, усадив Валерьяна в кресло, я принялась читать ему письмо покойной сестры. А когда Пална с Леркой вернулись с кухни, где нарезали закуски, застали меня в слезах. И потом мы долго сидели с ними и систематизировали полученную информацию.

Елисей явился утром и сразу огорошил:

– Срочный объект нарисовался, придется прервать отпуск, так что с подвалом уже после закончим.

Махнув рукой на подвал, я велела ему садиться и слушать.

– Что, есть новости? – не поверил он. Глянул на притихшую Лерку, потом на Палну, снова на меня. И сел.

* * *

Родилась Мамонова Прасковья в 1945 году, почти перед самой победой, но осталась без отца. Он не вернулся с фронта, так они с матерью и жили одни. Прасковья выучилась, схоронила мать, к тому времени она уже работала учительницей. В 1970 году у нее родилась внебрачная дочь Зина, жили они скромно, но достойно. Зина хорошо училась и поступила в Институт народного хозяйства, но там судьба свела ее с плохой компанией. Девушка влюбилась в неплохого парня, который, по глупости, захотел вступить в бандитскую группировку, и ему поручили «серьезное» дело. Проще говоря, подставили, в результате парню пришлось сорваться в бега. Влюбленная Джульетта последовала за ним, и примерно год они скрывались. Жили по хуторам и деревням, переезжали с места на место, пока Прасковья, бросив работу, не поехала искать дочь сама.

Связавшись с родственниками несостоявшегося «зятя», Прасковья поняла, что у тех имелась дальняя родня в области. Там недалеко была граница, возможно, Зина с любимым собирались покинуть страну. К сожалению, на этом месте, очень далеком от деревни Лапки, след молодых людей терялся.

К тому времени Зина родила ребенка, но когда Прасковья примчалась по адресу, что сообщили ей очередные добрые люди, дочери не нашла.

– Это все удалось узнать из письма Прасковьи брату, – пояснила Пална, когда я прервалась на глоток воды. – Что-то нам до этого рассказала Вера Васильевна, с мужем которой откровенничал покойный Петр Лузько.

– Теперь переместимся в здешние места, – продолжила я. – В январе 1991 года местный пожилой охотник вместе с борзой продирался через заболоченный участок леса. Но вдруг пес что-то поднял с земли и вернулся к хозяину. Дед присмотрелся, и кровь застыла в его жилах: собака принесла человеческую кисть руки. Благодаря псине охотник нашел место, где лежали два полуразложившихся тела. Чутье подсказало ему, что произошло страшное преступление.

Дед поспешил выбраться из леса и сигнализировал в милицию. На место жуткой находки на болоте прибыл наряд. Обследовали лес и его окрестности, но, кроме двух обглоданных животными тел, ничего не нашли. Ни документов, ни каких-либо улик, которые могли бы пролить свет на личность погибших. Судмедэксперты, изучив останки, тоже разводили руками. Из-за долгого нахождения в болоте тела сильно разложились.

Личность погибших устанавливать в те времена было очень сложно, генетическая экспертиза не была так развита. Подобные преступления часто оставались нерасследованными. Экспертиза показала, что это были двое молодых людей. Парень, судя по ожогам на теле, подвергался пыткам. А девушку задушили. Расследование длилось почти год, но поскольку никаких зацепок за это время не появилось, его свернули. Тела захоронили в безымянной могиле на местном старом кладбище. Я связалась с участковым, который работал в те годы. Он уже глубокий старик, но память ясная. Действия его по прочесыванию леса, работы со свидетелями, составление протоколов признаны грамотными.

Через несколько лет Прасковья как-то через газеты узнала об обнаруженных трупах и, сопоставив факты и даты, решила, что это вполне могла быть ее дочь. Как они забрались так далеко? И что стало с ребенком? Первой мыслью было то, что его съели дикие звери или же убили те злодеи, которые лишили жизни дочь. Доказать что-то было крайне сложно, а добиться эксгумации тел и подавно. Но Прасковья, движимая предчувствием, верила в то, что ребенок выжил. Выйдя на пенсию, она занялась усиленными поисками, приезжала в эти места и в городе познакомилась с вдовцом Лузько, что раньше работал в администрации. Прасковья, женщина интеллигентная, ему приглянулась. И они расписались, а Прасковья купила дом и нашла в нем отдушину: жила садом, огородом, занималась с местными детишками.

Петр Лузько умер пять лет назад от инфаркта. А Прасковья доживала век неподалеку от предполагаемой могилы дочери. Перед смертью она вспоминала родных, и на глаза ей попалась фотография с маленьким Валерьяном. На него она и переписала дом. Перед этим Прасковья сделала попытку найти родственника, но ей сообщили, что он находится в больнице. А через месяц и сама Прасковья слегла с сердечным приступом. Ее нашла соседка, Вера, когда приносила ей газеты, вызвали «Скорую», в больнице она и скончалась через несколько недель. Но это мы и так знаем.

– Не тяни, – глухим голосом отозвался Елисей, и я кивнула.

– Теперь снова к делам прошлого. Практически в то же время, когда пропала дочь Прасковьи, в соседнем городке разыгралась история со счастливым концом. Семья местных жителей поздно вечером засиделась перед телевизором. Вдруг раздался стук в дверь, и глава семейства пошел глянуть, кто пришел в гости в такое время. Вышел за ворота и обомлел: на холодной земле лежал сверток, а из него доносился плач младенца. В темноте он как будто бы заметил силуэт убегавшей женщины, попытался догнать ее, но не смог.

Жена его вышла посмотреть, что происходит, и схватилась за сердце. Сверток с ребенком внесли в комнату и сразу вызвали милицию и врачей. Медики решили отвезти сверток с ребенком в больницу, где и работала жена хозяина дома медсестрой. Женщина была сердобольной, к тому же своих детей не имела, потому поехала в больницу с подкидышем. А милиция осталась составлять протоколы по этому необычному делу, опрашивать соседей в надежде установить личность «кукушки».

В больнице тем временем осматривали ребенка. Это оказался трехмесячный здоровый мальчик. Среди пеленок не нашли каких-либо указаний на родителей или обстоятельства его появления на пороге дома Бехтеревых.

Когда назвали его фамилию, Елисей вздрогнул, но сделал мне знак продолжать.

– Бехтеревы были добропорядочными гражданами и хорошими людьми, а появление малыша они посчитали знаком свыше и ребенка усыновили. Назвали его Елисеем. Документы помогли оформить родственники: сначала опеку, а потом и усыновление. Среди соседей информацию скрывали, а чтобы ребенок не узнал правду о своем появлении на свет, семья вскоре переехала в другой городок. Тем более мужу там предложили работу получше. Там у Бехтеревых родился еще один сын, а потом и дочка.

В деревне Лапки жила старшая сестра Бехтерева, Ольга, и они, перебравшись поближе, стали часто приезжать с детьми. Детям нравилось гостить у тетки, а Елисей вообще стал ее любимцем. Всегда помогал по хозяйству, был работящим и послушным. Забегали детишки и к Прасковье, и у той каждый раз при взгляде на Елисея что-то екало внутри. Все ей казалось, что он очень похож на ее Зину в детстве.

Прасковья осторожно принялась выспрашивать тетку Елисея о семье брата, та и рассказала, что первого ребенка брату «ангел послал». Прикинув возраст Елисея, Прасковья поняла, что это ее драгоценный внук, которого она не чаяла увидеть.

– Как же так… – прошептал Елисей.

– Преследуемые врагами, твои родители часто переезжали. И в момент наивысшей опасности приняли решение оставить тебя, чтобы уберечь. И потом вернуться. Но вернуться они уже не смогли.

Прасковья также поняла, что не может и не хочет разрушить жизнь мальчишке, который искренне считал родителями Бехтеревых. Тем более она видела, как те его любят и жалеют. Вот и довольствовалась тем, что стала для Елисея доброй бабушкой. Нанимала его на всевозможные подработки, чтобы чаще видеть. А когда пришло время оставлять наследство, хотела переписать на него дом. Но решила, что это будет выглядеть странно. Тогда у нее и родился план с Валерьяном. Она понадеялась, что родственник найдет письмо и не откажет ей в просьбе. Завещай она дом Елисею, сын Петра, Миша, мог попытаться оспорить завещание. Он способен был раскопать историю Елисея, ведь кое-что знал от Петра о поисках Прасковьи, а бабушка очень не хотела навредить внуку. Она не знала, что к тому времени Елисей уже был в курсе, что не является родным. Поэтому просто оставила письмо Валерьяну с просьбой завещать дом Елисею как ее помощнику и просто хорошему человеку.

В этот момент моего рассказа Валерьян, которому по такому поводу с утра налили чуточку коньяка, вдруг пророкотал:

– Внучок!

Скрипя суставами, старик раскинул объятья. Елисей кинулся к нему, мы поспешили следом. И потом наша куча-мала долго обнималась, радуясь и за моего старика, к которому, похоже, начала возвращаться речь, и за Елисея, который узнал наконец правду о своих корнях. Пусть и такой ценой.

– Да, и тут приписка в конце, – утирая слезы, сообщила я, когда все успокоились и выпили по рюмочке для успокоения нервов. – Так, где оно… А, вот. «Пусть Елисей сразу же начнет с ремонта окна, которое мы планировали заменить».

Я вопросительно уставилась на родственника, а тот пояснил:

– Думаю, это про окно во флигеле, мы о нем разговаривали. Оно протекало…

Не сговариваясь, все вдруг что-то поняли и ринулись в сторону флигеля. В дверях вышла заминка, протиснуться туда втроем мы не смогли и слегка застряли. Пришлось Елисею нас выталкивать по очереди, в результате первой к цели пришла Лерка. А та обычно долго не раздумывала. Схватив железный карниз, стоявший в углу флигеля, она долбанула по подоконнику. Тот разломился с жутким треском и… оттуда вывалился какой-то сверток в целлофане.

К нему кинулась подоспевшая Пална и быстро развернула. А развернув – ахнула. Следом за ней ахнули и мы, ведь перед нами лежали банкноты времен царской России, бережно завернутые в тряпицу. Я навскидку предположила, что им лет сто, не меньше. После первого легкого шока мы жадно приступили к осмотру и уже через несколько минут определили, что нам в руки попали несметные сокровища – банкноты конца позапрошлого века на сумму около тридцати тысяч рублей.

Как работнику архива с историческим образованием, мне было понятно, что находка представляет собой большую историческую ценность. Некоторые экземпляры были настолько редкими, что найти их можно было только у заядлых коллекционеров. И то не в нашей стране. Пришлось полазить по сайтам, чтобы примерно определить возраст самой старой купюры. Такого вида рубли появился в Российской империи во время денежной реформы 1895 года.

– Представляете, какая это была сумма для тех времен? За пару тысяч в начале прошлого века можно было стать хозяином роскошного автомобиля или двадцати породистых лошадей.

– Бабушка думала, что я заберу эти деньги себе? – пробормотал Елисей, все еще пребывая в шоке.

– Большинство людей так и поступило бы, – пожала плечами Лерка. – Клад – это же неучтенка. Ну, поделился бы с хозяином, если такой честный. Только вот откуда о деньгах узнал сын Петра?

– Думаю, эти деньги Прасковья нашла среди вещей пропавшей дочери, – заявила я. – Это из-за них родителей Елисея гоняли по болотам. Жуткий вид найденных тел натолкнул меня на мысль, что так поступают с людьми, из которых что-то выколачивают. Видимо, кого-то отправили за беглецами вышибать долги. Когда я искала информацию по Зине, просматривала старые уголовные дела. И вдруг вспомнила свое конкурсное дело! Дерзкое ограбление и убийство антиквара, в уликах которого и нашлась старинная бумажка. Правда, в том деле шла речь о современных деньгах и некоторых старинных банкнотах. Наверное, отец Елисея понял, что хитрые «дружки» убили антиквара, но решили повесить убийство на него, чтобы «повязать» кровью. Каким-то образом он забрал награбленное и кинулся в бега с Зиной. Покидая последнее место жительства, деньги они спрятали где-то в доме.

Прасковья, искавшая хоть какие-то зацепки, перерыла весь дом и как-то нашла тайник с деньгами. Не зная, что делать с этими вещественными доказательствами и боясь навредить дочери, придержала их. Надеялась, что Зина отыщется. Потом берегла для внука. Думаю, за часть денег она и купила дом. А старые купюры припрятала. Миша догадывался, что у Прасковьи откуда-то имелись деньги, может, отец когда-то обмолвился, что дом был куплен не им. Или же Петр знал о деньгах, раз у них с Прасковьей были хорошие отношения. Думаю, информация как-то просочилась и дошла до алчного пасынка.

– Почему он их не забрал? – удивилась Пална, а я развела руками:

– Письмо Прасковьи он нашел, но не понял подсказку насчет окна. Или же не успел взломать подоконник.

Когда с формальным отчетом было закончено, я почувствовала себя опустошенной. Вышла во двор, села у колодца и пыталась нарисовать в голове генеалогическое древо, что разобраться в степени нашего с Елисеем выяснившегося родства.

Сам он показался из дома с ведром и приблизился к колодцу, с легкой полуулыбкой косясь на меня. Мозг вопил, чтобы я что-нибудь сделала, но тело вело себя предательски и не шевелилось.

– Мне еще предстоит все это переварить, – первым нарушил молчание Елисей. – Тяжело, не скрою…

– Тебе пора ехать? Далеко отсюда?

– Пока не знаю, адрес объекта пришлют на телефон. Хотел сказать спасибо, вы профи. Хотите, напишу вашему бюро первый отзыв? Кстати, если планируете сайт, я могу помо…

В порыве я все-таки схватила Елисея за руку, он, шумно выдохнув, наклонился ко мне. В этот момент трубка вывалилась из его кармана и полетела в колодец.

– Ой… – пискнула я, наблюдая «бульк», словно в замедленной съемке. – Как теперь…

– Этот телефон прожил как мужчина и умер по-мужски. Не фоткал еду и голых женщин, не снимал на камеру чей-то позор и никогда меня не подводил. Покойся с миром, дорогой друг. Значит, начинаем новую жизнь. А отпуск продолжается.

Отбросив ведро, Елисей наконец меня поцеловал. И если бы он этого не сделал, клянусь, в деревне Лапки в тот день стало бы одним трупом больше.

Примечания

1

Два первых рассказа о похоронном агенте Савве, его семье и приключениях, а также его друге, опере Иване Коршунове, можно прочесть в сборнике Анны и Сергея Литвиновых «Продавец вечности» (издательство «Эксмо», 2023).

2

А. и Б. Стругацкие «Хромая судьба».

3

Зеленый цыпленок (англ.).

4

До свиданья (английский, немецкий, французский).

Content

Расследования в отпуске
(сборник рассказов)

Возвращение

Однажды двадцать лет спустя

Девушка-приманка

Отпуск в августе

Победитель может быть только один

Пий: бюро «Мертвые души»

Примечания