Ханна Гальперин

Я мог бы остаться здесь навсегда

Hanna Halperin

I Could Live Here Forever

© 2023 by Hanna Halperin

© Кульницкая В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Т. К.

Просто идеальный день!

С тобой я забылся,

И мне казалось, что я другой,

Что я хороший человек.

Лу Рид, «Идеальный день»

1

Говорил Чарли негромко, зато петь мог, подражая любому исполнителю – хоть Тому Уэйтсу, хоть Фрэнку Синатре, хоть Дэвиду Боуи. Впервые услышав, как он поет, я поверить не могла, что этот глубокий сильный голос – его. Мы встретились в Мэдисоне, штат Висконсин, я там получала степень магистра по литературному мастерству. Мне в то время было двадцать четыре, Чарли – тридцать один. Когда-то он тоже изучал литературное мастерство в колледже, но на момент нашего знакомства работал на стройке. Длинный, по-мальчишески обаятельный, он был самым красивым мужчиной из всех, что встречались мне в жизни.

Познакомились мы в гастрономе, в очереди. Я первая его заметила. Наши взгляды встретились, и сразу стало понятно, что будет дальше. Он похвалил хлопья, которые я выбрала к завтраку, спросил, пробовала ли я хрустящие той же фирмы. Я отрицательно покачала головой. К щекам прилила кровь, и я с ужасом осознала, что все эмоции написаны у меня на лице.

Чарли, улыбнувшись, вытащил из корзинки сиренево-голубую коробку и показал мне.

Я старалась не замечать, как ухмыляется, глядя на нас, кассирша, будто мы разыгрываем перед ней сцену знакомства из романтической комедии. Чарли предложил встретиться следующим вечером, я согласилась. И вот, в середине ноября в пабе «Усталый путник» состоялось наше первое свидание.

Я пришла первая. В пабе было полутемно и довольно многолюдно для вечера четверга. Обшитые темным деревом стены, потолок – медный с чеканными узорами. Над столиками развешаны рисунки случайных посетителей, в углу – стеллаж со старыми книгами и настольными играми.

Официантка усадила меня напротив входной двери. Вскоре вошел Чарли, и я с удивлением заметила, что, несмотря на холод на улице, он был в одной футболке. Судя по его виду, он совсем замерз – ссутулился, а руки засунул глубоко в карманы джинсов. Потом заметил меня, удивился, что я уже на месте, и выдернул руку из кармана, чтобы мне помахать.

Я засмущалась. Он был такой красивый, куда эффектнее меня. Разве я пара такому? Явилась на свидание в джинсах, любимом черном свитере и с занавешенным волосами лицом.

– Прости, опоздал. – Чарли подсел к столику. – Смотрю, ты уже начала? – Он кивнул на мой ром с колой.

– Надеюсь, ты не против? – До его прихода я уже успела выпить полстакана.

– Нет, конечно. Надо было написать тебе, что я опаздываю. Пришлось готовить маме ужин, а потом ехать через полгорода по пробкам.

– Как здорово, что ты готовишь для мамы!

– Я с радостью, когда время есть. А ты любишь готовить?

– Не сказала бы.

– Я только пару лет назад научился. Конечно, всякие изыски мне не под силу, но кесадилья выходит вполне сносная.

Он улыбнулся, и его лицо мигом преобразилось: будто осветилось изнутри. Стало совсем мальчишеским.

Я даже не помню, о чем мы говорили, знаю лишь, что он все время меня смешил, а я отметила про себя, какой он наблюдательный.

Еще он очень долго выбирал, какой заказать эль, а когда кружку наконец принесли, едва к ней притронулся. Я испугалась было, что ему со мной скучно, но уйти он вроде не торопился и по сторонам не глазел, как в таких случаях обычно ведут себя парни. Даже мобильник ни разу не вытащил.

В какой-то момент он обмолвился, что его отец бросил мать беременной и что подростком он отыскал его в интернете и заявился к нему на работу – в аптеку города Джейнсвилл, штат Висконсин. Когда отец понял, кто перед ним, Чарли перегнулся через стойку и сказал: «Не волнуйся, пап, я не убивать тебя приехал». А потом хлопнул его по плечу и вышел. Рассказывая об этом, Чарли и меня хлопнул по плечу, вроде как для иллюстрации. В тот миг он впервые ко мне прикоснулся. И плечо у меня еще долго пульсировало, даже после того как он убрал руку.

– Ого! И каково это было – встретиться с ним?

– У него одно ухо оказалось какое-то ущербное. Все пожеванное, со свисающим куском омертвелой кожи вот тут. Я бы, может, подольше с ним пообщался, но не в силах был на это смотреть. Считаешь, я странный? Раз из всей нашей встречи мне больше всего запомнилось его ухо?

– Вовсе нет, – возразила я. – По-моему, вот такие мелкие детали всегда в память и западают.

Он энергично закивал:

– Вот-вот. Детали!

Я рассказала Чарли, что не видела маму с тринадцати лет.

Он откинулся на спинку стула и взглянул на меня так, будто мы по-настоящему познакомились только в эту секунду.

– Ты поэтому начала писать?

Когда на тебя смотрят так пристально, это завораживает. Мне вдруг показалось, что я могла бы рассказать ему абсолютно все. Едва сдержалась, чтоб не начать изливать душу. Стало страшно: а что, если он больше не захочет со мной встречаться? Меня ведь ни разу еще никто об этом не спрашивал.

– Думаю, да, в каком-то смысле это повлияло, – пожала плечами я.

В конце вечера Чарли не попытался меня поцеловать, и я уже решила, что не понравилась ему. Но на следующий день он позвонил. Увидев его имя на экране, я так разнервничалась, что чуть не сбросила вызов. Решила, он ошибся номером.

– Знаю, полагается помариновать тебя дня три. – Его монотонный, чуть хрипловатый голос в трубке звучал так сексуально, что у меня внутри будто обогреватель включился – разом бросило в жар. – Чтобы ты решила, будто я очень занят и не так уж заинтересован. Но я парень прямой.

– Вот как? Спасибо, – пролепетала я.

– Ты сегодня свободна?

Я соврала, что у меня дела и встретиться я смогу только завтра.

– Отлично! А чем занята сегодня? Идешь на другое свидание?

– Нет, просто встречаюсь с друзьями.

– Здорово, наверно, иметь друзей. С которыми можно встречаться.

Я не поняла, шутит он или нет, но на всякий случай рассмеялась.

– Можно заехать за тобой в субботу в восемь?

– Конечно.

Мне было не по себе. Я и не знала, что все может складываться так легко. Не понимала, почему он мной заинтересовался. С чего решил, что у меня каждый день с кем-то свидания. Положив трубку, я занялась мастурбацией.

Не прошло и часа, как Чарли позвонил снова. Я все еще лежала в кровати и думала о нем.

– Привет!

– Хотел написать сообщение, но получалось слишком длинно, и я решил лучше позвонить.

– И-и?.. – напряглась я.

– Дело вот в чем, ты не против завтра потусоваться у меня? – Он помолчал. – Понимаю, звучит странно, мы ведь так мало друг друга знаем, не подумай, что я пытаюсь заманить тебя в свое логово. Просто я немного поиздержался, неохота платить десятку за кружку пива в баре, когда за те же деньги можно взять целую упаковку и выпить ее дома. Но если ты против, я пойму, мы ведь знакомы-то всего двадцать четыре часа.

Я села в постели.

– Нет-нет. Все нормально. Я согласна.

– Давай я дам тебе свой адрес, перешлешь друзьям, пусть убедятся, что я – это я, а не какой-то маньяк.

Он продиктовал мне адрес, и я записала его на форзаце книги.

– Кстати, моя фамилия Нельсон.

– А моя – Кемплер, – сообщила я. – Ты тоже меня прогуглишь?

– А стоит? – По голосу было слышно, что он улыбается. – Найду твои снимки из полиции или еще что-то интересное?

– Нет, – рассмеялась я.

– Лея Кемплер, – медленно произнес он, словно пробуя мое имя на вкус.

– М-м?

– У тебя такой милый голос по телефону.

Несмотря на разделявшие нас километры, я все равно вся взмокла.

– У тебя тоже.

Следующим вечером я начала ждать его с половины восьмого. В восемь он не приехал, но прислал сообщение, что опаздывает. И только после девяти позвонил и сказал, что ждет меня на улице. Я в сотый раз посмотрелась в зеркало. Сегодня на мне были любимые джинсы и другой свитер – синий в рубчик, с высоким горлом. Волосы я для разнообразия заколола. Машина Чарли провоняла табачным дымом. Удивительно, он целых два дня не выходил у меня из головы, но лица его я отчетливо вспомнить не могла. У меня всегда так: если слишком внимательно во что-то всматриваться, детали стираются из памяти. Когда я села на пассажирское сиденье и взглянула на него, у меня перехватило дыхание. Какой же он был красивый! Помесь Джонни Деппа с Джейком Джилленхолом. На этот раз на нем была какая-то стариковская разноцветная флисовая толстовка.

– Привет, – поздоровалась я.

– Как дела? – отозвался он еще мягче и глуше, чем по телефону.

Мы все никак не могли нащупать тему для беседы и болтали ни о чем. Я казалась себе ужасно скучной. Сегодня мы не обменивались шутками, не смеялись, казалось – нас вообще ничего не связывает. Я не ожидала, что мы будем ехать так долго, и с удивлением заметила, что за окнами уже мелькают пригородные улочки. Чарли затормозил возле большого, отделанного камнем двухэтажного дома с двухместным гаражом и широкой лужайкой перед входом.

– Ты живешь здесь? – изумилась я.

Он кивнул.

– Один?

– С матерью и отчимом.

Я помолчала, обдумывая новую информацию. Когда он предложил поехать к нему, я была уверена, что он живет один. Странно это, ему ведь уже за тридцать.

– Они спят, – объяснил он, тихонько впуская меня в дом. – Пошли ко мне.

Свет внутри не горел, но все равно сразу чувствовалось, как тут все красиво и аккуратно. Каждая вещица на своем месте. Пахнет чистым бельем и лимонным мылом. Кто бы мог подумать, что Чарли с его провонявшей табаком машиной, заваленной бумажными пакетами и жестянками из-под газировки, живет в таком месте?

Я прошла за ним по коридору в дальнюю часть дома. «Логово» оказалось все коричневое – ковролин, обои, мебель. На одной стене – большой плоский телевизор и игровая приставка. У противоположной – мини-холодильник, раковина и стол со стульями.

– Будь как дома, – сказал Чарли. – Хочешь газировки или еще чего-нибудь? Воды? Честно говоря, пью я мало.

Я вдруг поняла, что он нервничает. И хотя сама я до сих пор была совершенно спокойна, тоже задергалась. Приехала бог знает куда, сижу в этой жутковатой комнате… А ведь никто не в курсе, где меня искать. Я так и не отправила друзьям адрес Чарли, – они бы точно начали отговаривать меня к нему ехать.

Успокаивало лишь то, что где-то в доме спали родители.

Я подумала, не попросить ли Чарли отвезти меня назад, но было неловко. Мы добрых минут тридцать пять сюда добирались. Что ж, наверное, посижу пару часиков из вежливости, а потом поеду.

– Воды, если можно. Спасибо, – учтиво отозвалась я.

Села на диван. Он принес мне стакан воды и банку газировки из холодильника.

– Хочешь что-нибудь посмотреть?

– Давай.

Чарли включил телевизор. А я, несмотря на испуг, испытала укол разочарования. Какая тоска! И это после идеального первого свидания, когда мы смеялись и делились историями из жизни! После того знаменательного звонка! Тогда он показался мне таким уверенным в себе. И вот, пожалуйста, тридцатилетний парень, который живет с родителями, приглашает девушку вместе посмотреть телевизор. Неужели мы просто два неудачника, у которых не задалось? Да нет же, он слишком красив, не может он быть неудачником!

– Ты что-то примолкла. – Чарли обернулся ко мне.

– Нервничаю, наверно.

– Почему? – спросил он обиженно.

А может, разочарованно. В какой момент все у нас пошло не так?

– Не знаю, – призналась я. – Мы ведь только начали знакомиться поближе…

Обдумав мои слова, он сказал:

– Иногда я просто не знаю, как… – осекся и, помолчав, добавил: – В общем, боюсь нарушить границы.

– Ты о чем?

– Ну, на первом свидании мне очень хотелось тебя поцеловать.

– Правда?

– Конечно.

– Что ж, – пожала плечами я, – надо было так и сделать.

Взгляд его снова потеплел, и я поняла – нет, он не разочарован, просто тоже на нервах.

– Тогда я попробую.

Чарли потянулся ко мне, и с первым же его прикосновением я мгновенно перестала бояться. И стесняться. Мы придвинулись ближе друг к другу. От его волос и одежды пахло сигаретами. Он стянул толстовку через голову, волосы, наэлектризовавшись, встали дыбом, и я пригладила их ладонями. Под кофтой оказалась простая белая футболка вроде той, в которой он был на первом свидании. Такой худой – все ребра наперечет. Чарли целовал меня медленно, не спеша, словно в полусне. Губы у него были нежные, а на вкус свежие и в то же время горьковатые – сигареты, зубная паста, кофе и еще что-то холодное, как зимний воздух. Со мной никогда еще такого не происходило. Хотелось, чтобы это длилось вечно.

Когда я стянула свитер, он на мгновение отпрянул, окинул меня взглядом: лицо, грудь, бедра. И улыбнулся:

– Так и знал, что под этими бесформенными кофтами прячется что-то интересное.

Я в жизни не чувствовала себя такой красивой.

Утром я проснулась на диване, который Чарли накануне разложил. Он спал, прижавшись ко мне. Сексом мы так и не занялись. Просто разделись и долго целовались. Гладили друг друга, разговаривали, а потом уснули в той же позе, в которой теперь проснулись. С годами я перестала делать различие между подобными ласками и сексом, но в тот момент наша выдержка меня приятно поразила. Так ночи проводишь с тем, кто тебе по-настоящему нравится, с тем, кого хочешь увидеть снова.

Теперь комната Чарли уже не казалась мне такой пугающей. За стеклянными раздвижными дверями виднелся задний двор с расставленной на идеально подстриженном газоне садовой мебелью. В окна светило солнце. Рука Чарли, на которой покоилась моя голова, отливала золотисто-оливковым, на коже темнели ровные волоски. Я развернулась к нему. Он обнял меня крепче, уткнулся лицом мне в грудь и хриплым со сна голосом прошептал:

– Я бы остался здесь навсегда.

От его слов глубоко внутри что-то заныло. Но я ответила:

– Мне скоро надо бежать. В десять встреча с друзьями.

Несколько секунд он молчал. Потом поднял голову и встретился со мной взглядом. Его глаза, голубые, с огромными зрачками, будто светились изнутри. А темные пушистые ресницы были длиннее моих.

– Лея?

– Да?

– Можно мне снова тебя увидеть? В ближайшие дни?

– Конечно, – кивнула я.

– Может, я позже поеду в центр по работе. Дам тебе знать.

Мы оделись и вышли из комнаты. В кухне какая-то женщина мыла посуду. На вид совсем молодая, может, слегка за пятьдесят. И очень красивая – медового оттенка локоны собраны в хвост на макушке. Одета она была по-спортивному: розовый топ, черные легинсы, трикотажная лента вокруг головы.

Я сразу отметила, как они с Чарли похожи – широко расставленные глаза, милая полудетская улыбка.

– С добрым утром!

Но больше всего меня поразил ее голос. Такой теплый и звучный, словно она пела песню.

– Мам, это Лея, – представил меня Чарли.

– Приятно познакомиться, Лея. Я Фэй.

Она подошла к нам, улыбаясь так приветливо, как никто в жизни мне не улыбался. И я осознала, что тоже сияю, как дурочка. Теперь, вблизи, стало заметно, что глаза у нее голубые, как у Чарли.

– Я отвезу Лею домой, – сказал Чарли. – Можно взять твою кредитку, расплатиться за бензин?

Фэй искоса глянула на меня и достала из кошелька карточку.

– Только бензин, Чарли. Ничего больше.

Мы обулись, Фэй проводила нас до двери.

– Сегодня у нас на ужин сэндвичи. Лея, если захочешь присоединиться, мы будем рады.

– О, спасибо! – Я покосилась на Чарли, но его лица было не разглядеть. – Сегодня, к сожалению, не могу, в другой раз.

Хотя перспектива полакомиться сэндвичами в этой чистейшей лимонной гостиной казалась очень привлекательной, я не хотела торопить события.

– Приходи, когда захочешь, милая.

Мы сели в машину, Чарли открыл окно и закурил.

– Ты не против?

– Все нормально.

– Ни разу еще не водил без сигареты так долго, как вчера, когда вез тебя к нам.

– Правда?

Он кивнул.

– Не знал, как ты относишься к курению. Боялся тебя отпугнуть.

– Я же все равно чувствую запах табака. Так что конспиратор из тебя не очень.

– Точно.

За окнами под утренним солнцем трепетали золотом кукурузные поля. Чарли снова был во вчерашней толстовке, а на нос нацепил круглые очки в проволочной оправе. Мягкие волосы торчали во все стороны. Я сглотнула. Как же меня тянуло к нему. Так и подмывало прикоснуться или ляпнуть что-нибудь сопливое.

– У тебя, наверное, много. – Он быстро глянул на меня.

– В смысле?

– Думаю, тебе многое показалось странным, и ты хочешь разобраться.

– В общем, да.

Однако же я не стала ни о чем спрашивать, а Чарли не стал ничего объяснять. До Мэдисона мы ехали в уютной тишине. Вскоре он докурил, взялся за руль левой рукой, а правую положил мне на колено.

Следующим вечером Чарли пришел ко мне. Я думать ни о чем не могла, так мне хотелось, чтобы он ко мне прикоснулся. Он же сел в гостиной на коврик и привалился спиной к стене. Я присела на пол напротив – нас словно разделяло несколько километров. В тот день на Чарли были джинсы, джемпер с длинными рукавами и серые мокасины. Я уже выучила его запах – табак, мыло и что-то хвойное. Не резкий, но безошибочно узнаваемый.

Мы заговорили о его отчиме.

– Они с мамой поженились, когда мне было двенадцать, – рассказал он. – У Пола двое своих сыновей – Тайлер и Чед. Дебильные имена, как раз им под стать. – Он улыбнулся. – Мы с мамой переехали к ним, когда мне было, наверно, лет десять. А до этого жили в центре, на Парк-стрит возле рыбозавода. В детстве Тай и Чед постоянно меня задирали. Я был мелкий и довольно стремный на вид.

– Не может быть, – запротестовала я.

– Сами-то они громилы. В школе в футбол играли и все такое.

– Не могу представить, чтоб они были красивее тебя. Ты же просто… – Я осеклась.

– Прекрати. – Он смущенно затряс головой.

– Ты совершенство, – вспыхнув, закончила я.

– А они говорили, что я похож на девчонку. Что у меня ресницы слишком длинные. Как будто накрашенные. – Он пожал плечами. – И что я тощий. Знаю, мне и правда не помешало бы подкачаться.

– Ничего подобного, – возразила я.

Он улыбнулся.

– Знаешь, у меня из головы не идет вчерашний вечер. Вроде занимаюсь привычными делами – чищу зубы или снимаю кожуру с апельсина, а картинка так и стоит перед глазами. Это уже становится навязчивым.

– Угу, со мной то же самое.

– Лея, ты просто невероятная. – Я ничего не ответила, тогда он добавил: – Наверняка ты из тех девушек, что всегда самые красивые на вечеринке, но совершенно этого не осознают.

Я снова промолчала. Конечно, в глубине души я понимала, что симпатичная, но признавать это было как-то неловко. К тому же я знала, что и уродливого во мне полно. Внешность у меня далеко не идеальная, привлекательной я чаще всего чувствую себя наедине с собой. И уж конечно до самой красивой девушки на вечеринке мне далеко. Интересно, Чарли льстил мне или в самом деле видел меня такой, какой сама я видела себя только в самые интимные, самые счастливые моменты?

– Мне нужно встретиться с коллегой. – Он вдруг поднялся на ноги. – Ты еще будешь дома через пару часов?

– Ты уходишь? – удивилась я.

– Да, но ненадолго. Можно мне вернуться?

– Ладно, – кивнула я. – Я подожду.

Вернулся он под кайфом. Я думала, мы снова будем сидеть на полу и разговаривать. Но Чарли будто в одночасье превратился в другого человека.

– Как прошла встреча?

– Хорошо. Надо было разобраться с расписанием. Слушай, ты видела на Ютубе ролики, где собаки подвывают, как сирены?

Он сипло завыл, а потом расхохотался, как мальчишка.

– Не видела.

– Обязательно посмотри. Просто умора.

– По описанию так не скажешь.

– Нет, правда, обхохочешься.

Потом он потащил меня в спальню. Мы разделись. Чарли никак не прокомментировал мою внешность, и я испугалась, что он понял: я вовсе не так красива, как он себя убедил. Мне вдруг стало стыдно, что он видит меня голой.

Сам же он нисколько не растерял своей красоты. Тонкий, как жердь, на груди – да и по всему телу – темные волосы. Не просто сексуальный, нет. Такое совершенство, что больно смотреть. Я глаз от него отвести не могла. Острые скулы, пухлые розовые губы, тень от упавших на глаза волос смягчает очертания челюсти. Несколько родинок – одна над пухлой верхней губой и две, едва заметные, на левой щеке. Шелковистые волосы отливают каштановым и торчат во все стороны, словно он только что встал с постели. Идеальная красота и в то же время бездна очарования.

– А презерватив? – спросила я, когда он навалился на меня.

– Ты не принимаешь таблетки?

– Да, но…

– Я регулярно сдаю анализы, и у меня уже сто лет ни с кем ничего не было. Решай сама. Но презерватива у меня нет.

У меня его не было тоже.

– Ладно.

Секс вышел так себе. Прошлой ночью, целуя его, я словно проваливалась в иной сказочный мир. Сегодня же просто трахалась с малознакомым парнем. Мы не смотрели друг другу в глаза, не обменялись в процессе ни словом. В конце он вздрогнул всем телом и уткнулся лицом мне в плечо.

Я выползла из-под него и вспомнила о Робби, парне из моего родного города. Как хорошо он знал мое тело. Случалось, мы с ним засыпали прямо в футболках и пижамных штанах, не обнявшись, а просто держась за руки. И почему-то так казалось даже интимнее.

Чарли сопел рядом. Я уже жалела, что согласилась заняться сексом без презерватива. Зачем? Неужели надеялась, что без защиты мы станем друг к другу ближе, что это крепче нас свяжет? Никакой близости между нами сейчас не чувствовалось. Наоборот, мне казалось, мы едва знакомы.

2

До переезда в Мэдисон я жила в Бостоне. Там родилась, ходила в колледж, перекладывала бумажки в офисе юридической фирмы, куда меня устроила моя мачеха Моника. Получалось у меня не очень. На собеседовании я сказала, что очень внимательная и организованная, на деле же такой не была. На других работах мне многое сходило с рук, но в юридической фирме не желали смотреть сквозь пальцы на проколы, и читать книжки или торчать в интернете в рабочее время там было проблематично. В итоге наши с Моникой отношения начали портиться, а они и раньше-то были не очень.

Писать я любила всегда. Сочиняла истории про растущих без мамы девочек или матерей, потерявших связь с дочерьми. Не слишком богатая фантазия для творческого человека. В старших классах я втайне надеялась, что однажды мама случайно наткнется где-то на мой рассказ, прочтет его и немедленно к нам вернется. А в колледже уже воображала себе несколько иную аудиторию. Теперь я обращалась не к матери, а к некому мужчине, который увидит мои тексты, придет и спасет меня. Мои рассказы теперь больше смахивали на любовные письма.

И вот меня приняли в университет Висконсина на курс литературного мастерства; казалось, мечта сбылась. Полностью оплаченная магистерская программа с преподавательской стипендией! Та самая, на которую ежегодно подают заявки тысячи человек, а принимают только шестерых! В первый год обучения я сходила на несколько свиданий, успела повстречаться с парой парней, но по большей части все время уделяла творчеству.

В первый же вечер по приезде в Мэдисон я познакомилась с другими ребятами со своего семинара. Встретились мы в дешевом барчике под названием «Карибу» неподалеку от моей съемной квартиры. У одной стены – длинная деревянная стойка, у другой – игровые автоматы. Уже на входе я сразу заметила своих будущих однокурсников – узнала их по аватаркам из Фейсбука[1].

Крошечная и шумная Вивиан Спэр из Нью-Йорка поначалу жутко меня напугала. Я часто задавалась вопросом, как изменилась бы моя жизнь, будь я такой же миниатюрной. По моим наблюдениям, к маленьким женщинам люди относились иначе. Во мне же было добрых шесть футов, и меня то спрашивали, не играю ли я в баскетбол, – нет, блин! – то охали: «Ну какая же ты высокая!» – будто я сама этого не замечала.

Длинные рыжеватые волосы Вивиан Спэр были рассыпаны по плечам, помада цвета фуксии ярким пятном розовела в сумраке бара. Бретельки черного платья постоянно сползали, обнажая бледные, усыпанные веснушками плечи. Говорила они низким, хриплым, как у джазовой певицы, голосом, в котором отчетливо слышался нью-йоркский акцент. Смеясь, негромко фыркала, что только придавало ей очарования. И не подумаешь, что такая девушка способна часами молча просиживать за компьютером.

Кроме нас с Вивиан, девушек на курсе больше не оказалось. Одни парни. Трое возраста от двадцати до тридцати и один – за сорок. Уилсон Барбоса, Дэвид Эйзенштат, Роан Бакши и Сэм Фицпатрик. Сорокадвухлетний Сэм был женат. Остальные, включая Вивиан, совершенно свободны.

Писатели всегда представлялись мне странными и угрюмым типами, однако все однокурсники оказались куда общительней меня и отлично поладили. Роан немного напоминал популярного мальчика из старших классов. В смысле, не мажора какого-нибудь, а приветливого, общительного, уверенного в себе, но не высокомерного парня, которого все любят. В тот вечер он был в бейсболке «Чикаго Буллз» и футболке с рисунком в виде подписей разных людей. В ухе поблескивала серьга с маленьким бриллиантом. Когда к столу подходил очередной наш однокурсник, он тепло обнимал его и говорил: «Вот и ты!» – будто именно его и ждал.

Уилсон вел себя скромнее, однако будто создавал вокруг себя гравитационное поле – так и тянуло подсесть к нему поближе. Невысокий, худощавый, с добрыми темно-медовыми глазами и черными кудрями, смеялся он громче и охотнее, чем говорил, а стоило ему расхохотаться над чьей-нибудь шуткой, как я понимала, что тоже смеюсь. От улыбки на щеках у него проступали ямочки-полумесяцы.

Сэм единственный из нас до поступления в универ успел построить полноценную карьеру. Чтобы приехать на учебу, ему пришлось уйти из бухгалтерской фирмы. Бухгалтерской, надо же! Он больше всех был похож на местного – ширококостный, белокожий, светловолосый. И в отличие от других парней Сэм вел себя вежливо и по-джентльменски. Особенно с Вивиан. Заметив, что ей не хватило места, уступил свой стул, смущенно покосился на нее, когда Роан отпустил грубую шутку. По ряду причин я сочла его поведение оскорбительным.

Уилсон предложил каждому назвать своего любимого писателя. Бо́льшую часть перечисленных моими однокурсниками авторов я не читала, но все равно энергично кивала, сама же сказала, что обожаю Элис Манро, хотя прочла у нее всего два рассказа.

– Она классная, – кивнула Вивиан. – Люблю у нее «Жизнь девочек и женщин».

Вивиан уже успела опубликовать несколько рассказов в небольших литературных журналах, а сейчас работала над романом.

– Там пока конь не валялся, – отмахивалась она в ответ на расспросы.

Другие ребята, как оказалось, либо тоже вовсю писали романы, либо вот-вот собирались начать.

Не знаю даже, что было хуже: наблюдать, как парни глазеют на Вивиан, или глазеть на нее самой. Она обладала всем, чего не хватало мне. Осушив стакан, я обернулась к Дэвиду Эйзенштату и спросила, откуда он родом. Каштановое гнездо на голове, очки, рубашка с длинным рукавом, несмотря на августовскую жару. Плюс привычка теребить пальцами растущие на лице волоски. Любимые писатели – Филип Рот, Владимир Набоков и Дэвид Фостер Уоллес.

– Коннектикут. А ты? – спросил Дэвид.

– Я из Массачусетса. Впервые на Среднем Западе.

Дэвид вежливо кивнул и снова обернулся к Вивиан, которая как раз рассказывала, как ходила на творческий семинар к Зэди Смит. Ясное дело, слушать ее было интереснее, чем обсуждать со мной, кто откуда родом. Я старалась внимать Вивиан так же увлеченно, как другие, но постоянно отвлекалась.

В то время я еще активно общалась с Робби. Не знаю, можно ли было назвать его моим парнем, но лет с семнадцати я регулярно ночевала у него по выходным, а иногда и в будни. Робби несколько раз признавался мне в любви, и я всегда отвечала, что тоже его люблю – по большей части потому, что не хотела терять возможность оставаться у него на ночь. Мне нравилось заниматься с ним сексом, вместе есть хлопья, смотреть телевизор, пока не вырубимся. Но я хотела большего.

Мы с Робби дружили с детского сада, я нравилась ему всегда, даже в уродливый подростковый период – время очков, брекетов и прыщей. Очки я ношу по-прежнему, и прыщи у меня тоже периодически появляются, но в целом можно сказать, что юношескую неприглядность я переросла.

Робби был милым крупным парнем, этаким дровосеком. Ростом с меня, или, может, чуть пониже, смотря как встать. А еще он, единственный во всем мире, не считая родственников, меня любил. И все же книжек он не читал, а значит, интересы у нас абсолютно не совпадали. Конечно, я не мечтала встретить полную свою копию, но, случалось, я рассказывала Робби о каких-нибудь своих наблюдениях, а он просто кивал или разводил руками, не задавая вопросов и не пытаясь поддержать тему. Нет, мы разговаривали. Постоянно разговаривали. Но я все ждала, когда же он скажет что-то такое, что меня поразит. Или заглянет в глаза и спросит: «Почему?» – искренне желая услышать ответ.

Вечером первого дня в Мэдисон я вернулась в свою новую, практически пустую квартиру в Норрис-корт и позвонила Робби.

– Как все прошло?

Он втянул ртом воздух, и я представила, как он сидит на краю кровати и курит косяк. Одет, должно быть, в пижамные штаны, курчавые волосы спутаны, глаза полузакрыты.

– Я чувствовала себя идиоткой.

– Ты не идиотка, – возразил он.

А мне хотелось, чтобы он спросил, почему так вышло.

– Они все пишут романы. И обсуждают писателей, которых мне бы стоило прочитать давным-давно.

– Не переживай. Ты самая умная из всех, кого я знаю, – заверил Робби.

Я разревелась. Вдруг я отчетливо поняла, что хоть и люблю его, вынуждена буду с ним порвать.

– Робби.

– Лея, – по голосу слышно было, что он улыбается.

– Почему я вообще тебе нравлюсь?

– Ты что, плачешь?

– Ну, так…

– Ты мне нравишься из-за своих лейских штучек. – Я знала, что перечислять их он не станет – не тот человек. – Все в порядке?

– Мне так одиноко тут, в Висконсине.

– Оглянуться не успеешь, как у тебя уже будет уйма друзей.

– А тебе не одиноко? – спросила я.

– У меня все нормально. Но я скучаю по тебе. Очень!

Потом он стал рассказывать про какую-то телепередачу, а я полезла изучать Фейсбук Вивиан Спэр.

На первый семинар тексты для обсуждения представили Вивиан и Дэвид. Вивиан – первые тридцать страниц своего будущего романа, а Дэвид – рассказ. Отрывок из книги Вивиан я прочла первым. Оказалось, это история про немолодую женщину с Манхэттена, которая заводит роман со своим стоматологом. Читалась вещь легко, и в конце мне стало интересно, что будет дальше. Вивиан отлично видела людей. Умела ухватить самую суть. Мне даже любопытно стало, что она думает обо мне.

С рассказом Дэвида дело обстояло сложнее. Каждое предложение само по себе было классное, пейзажи тоже отличные. Но я абсолютно не поняла, о чем в этой истории речь. Возможно, о мужчине, который отправляется в путешествие, надеясь в процессе примириться со своей нетрадиционной ориентацией. Но может, и нет. Еще в рассказе была постельная сцена, в которой ни разу не упоминалась хоть какая-нибудь часть тела. Я прочла текст трижды и с каждым разом понимала все меньше.

– Эта история разбила мне сердце, – сказал Роан, когда началось обсуждение.

– А по-моему, концовка весьма жизнеутверждающая, – возразил Уилсон. – Я про эпизод, где герой идет в закусочную, а потом просто сидит несколько часов в своей машине на парковке.

– Мне понравилось, как жестко и лаконично выписаны сцены с агрессивным отцом по контрасту с более протяженными неспешными описаниями сельских пейзажей, – подхватил Сэм. – А эпизод, где герой занимается сексом с той женщиной из бара? Это же великолепно! Мы ее видим и в то же время не видим. Потому что для него она не существует.

Дэвид кивал и лихорадочно строчил что-то в блокноте. По правилам семинара он не должен был участвовать в обсуждении. Мы говорили о тексте так, словно автора тут нет, отмечали его сильные и слабые стороны, и только в конце ему позволялось задать нам вопросы.

– Лично мне было трудно уследить за сюжетом, – сказала Вивиан. – Я не поняла, куда и зачем герой едет. Как по мне, нам должно быть очевидно, что именно заставило его сесть за руль. И то же самое касается секса с той женщиной. Мне не ясно, почему он решил с ней переспать. Потому что действительно хочет ее или пытается убедить себя, что она ему нравится?

Тут преподавательница кивнула, и все подняли на нее глаза.

– Деревья и дорогу герой описывает с большим чувством, – впервые за все занятие заговорила она. – Но он ничего не говорит ни о собственной жизни, ни о людях, которые в ней присутствуют. Может быть, он не желает признавать, кто он такой и что ему нужно? Однако же его глазами мы видим отца и женщину из бара – в этих эпизодах автор как раз и мог бы дать нам понять, чего герой хочет на самом деле, а что вызывает у него отвращение. Пускай сам он своих мотивов не осознаёт, автор обязан их понимать. Чтобы читатель видел то, о чем не говорится напрямую. В этом и заключается прелесть повествования от первого лица.

Все закивали. Дэвид таращился в лист бумаги и с такой силой сжимал ручку, что, казалось, из-под его пальцев вот-вот полетят искры.

У меня же внутри все полыхало. Почему я не озвучила свои мысли раньше Вивиан? Да что там, у меня все равно не вышло бы так точно их сформулировать. Она говорила уверенно. Не боялась показаться глупой, не боялась, что ее неправильно поймут, что Дэвид обидится. И сказала чистую правду. Вот и профессор согласилась. Хотелось дать всем понять, что я тоже разделяю это мнение. Но я боялась выставить себя нерешительной дурой. Перелистав рассказ Дэвида, я попыталась сочинить собственный отзыв. Но так ничего и не придумала.

После семинара мы все пошли в «Сити-бар» на Стейт-стрит. Он располагался в подвальчике, куда вела длинная крутая лестница. Стены без окон, низкие потолки, отделанные кожей кабинки, из-под обивки сидений торчит поролон. Выпивка там стоила вдвое дешевле, чем в Бостоне, а в меню полно было всяких бургеров, жареной картошки и картофельных шариков. В одном углу громоздился музыкальный автомат, в другом висели мишени для дартса. Самый большой стол стоял в глубине. Его мы и заняли.

С тех пор все два года обучения мы ходили туда каждый вторник после занятия. В тот вечер мы встретили в баре ребят с поэтического семинара. По сравнению с нами они казались куда более странными и эксцентричными – сплошь пирсинг, татушки и истерические рыдания по любому поводу.

Со временем я поняла, что мы, прозаики, в плане эмоций не уступаем поэтам, просто лучше умеем их скрывать. Этакие сдержанные, застегнутые на все пуговицы молодые писатели. Парни соперничали за звание альфа-самца и за внимание Вивиан. Которая на самом-то деле и была в нашей компании альфой. Прямая, резкая, не чурающаяся крепких выражений, она пила наравне с мужчинами и, к их удивлению, совершенно не пьянела. Стоило ей заговорить, как все замолкали и начинали внимательно слушать. Я была младше всех, большей частью помалкивала и чувствовала себя аутсайдером.

Ребята принялись жарко спорить, я же тем временем разглядывала поэтов. Они отучились в универе уже год и сейчас просто молча пили пиво и жевали картофельные шарики, слушая, как увлеченно прозаики обсуждают свой первый творческий семинар.

Должно быть, они уже всё на свете повидали, потому и держались так флегматично, в отличие от моих перевозбужденных однокурсников. Интересно, думала я, может, с поэтами мне проще было бы найти общий язык? Однако же писать стихи я не умела. Потом я стала думать о тех тридцати страницах из будущего романа Вивиан, которые она дала нам прочесть. О первой сцене, где героиня встречается со стоматологом. От нее так и искрило напряжением. Я прочла ее взахлеб. Вивиан определенно была очень талантлива. Я вдруг поняла, что она точно далеко пойдет.

Со временем я перестала так сильно стесняться Вивиан и ребят и постепенно научилась быть собой в их компании. В магистратуре народ осваивается быстро. Молчуны всегда казались мне людьми уравновешенными. Наверно, потому что я и сама была такая – высокая, тихая, предсказуемая Лея. Однако же внутри у меня бушевали эмоции. Еще какие! Вот почему я читала. Вот почему начала писать. Привлекать к себе внимание в реальности у меня как-то не получалось.

Жизнь в Мэдисоне вошла в колею. У меня появились друзья. Ближе всех я сошлась с Вивиан и Уилсоном, с ними чаще всего проводила выходные и свободное время. А его у нас было хоть отбавляй. Днем я писала, а вечером мы втроем зависали у кого-нибудь из нас дома, обсуждали прочитанные книги, наши новые работы, однокурсников, делились историями из жизни. Бывало и так, что я целыми днями ни с кем не виделась, в одиночестве бродила по восточной части Мэдисона. А в выходные, прихватив с собой рукопись, отправлялась в какую-нибудь кафешку – «Кабачок Джонсона», «Мамин дурачок», «Коллективо». Домой приходила, благоухая кофе и тем, что сегодня готовили в очередном заведении.

Моя квартира в Норрис-корт была теперь завалена книгами и распечатками разных редакций моих рассказов. Я купила подержанную мебель – в интернете и комиссионке на Вилли-стрит. Вместо дивана приобрела два кресла – одно нормальное, другое же настолько продавленное, что пружины так и норовили впиться тебе в задницу, зато стоило оно всего пять долларов. Единственным не подержанным приобретением стал пушистый бело-голубой коврик с цветочками. Друг с другом вещи не сочетались абсолютно, но я впервые жила одна и просто обожала свою квартиру. Исправный камин, стеллажи для книг, французские двери, ведущие в кабинет, из которого открывался вид во внутренний дворик. Я возвращалась сюда, и на меня каждый раз снисходило умиротворение – казалось, это место было предназначено мне судьбой.

В Бостоне я ни разу не чувствовала себя такой живой, такой свободной. Не знаю, в Висконсине ли было дело или в том, что я оказалась далеко от родных и привычной жизни, но каждое утро я просыпалась с ощущением – вот оно, настоящее!

Машины у меня не было, и я старалась всюду ходить пешком. От квартиры до кампуса было мили полторы, но автобусом я не пользовалась даже в промозглую погоду. Шагала по улицам и на ходу сочиняла очередной рассказ. Иногда у меня в голове рождалась целая законченная сцена, и в университете мне оставалось только записать готовый диалог персонажей.

Случалось, что в Мэдисоне на меня нападало одиночество. Но это было дело привычное.

Всю неделю мы ждали вторника – семинара. Ведь кроме ведения занятий в творческой мастерской для студентов от нас требовалось лишь представить новый текст для обсуждения и прочитать работы однокурсников.

Хотелось бы сказать, что первое впечатление о ребятах меня не обмануло, однако же и ошиблась я во многом. Каждый из них оказался натурой куда более сложной и ранимой, чем мне показалось вначале. Мы постепенно узнавали друг друга все лучше – и по текстам, и в процессе обсуждения этих текстов. И вскоре сдружились. Стали «товарищами по творчеству» – оказалось, есть и такой вид дружбы.

Однако в жизни мы по-прежнему мало пересекались. Иногда могли не видеться несколько дней – если на кого-то нападала хандра или вдохновение. И не считали странным, если кто-то пропускал семинар, уходил раньше или врывался в последнюю минуту. Таковы были социальные нормы нашего замкнутого мирка. Я в любую минуту могла бы исчезнуть, и никто не стал бы задавать вопросов.

На первом месте для нас было творчество. Если в сообщении тебе отвечали: «Пишу» или «Редачу», – ты понимал, что человека сейчас беспокоить не нужно. Несмотря на то, что от нас практически ничего не требовали и времени на работу оставалось вдоволь, осознав, что оно не бесконечно, мы взялись за дело всерьез. Так погрузились в свои тексты, что вскоре поэты перестали с нами общаться.

– С прозаиками становится жутко сложно, как только они понимают, что могут зашибать за свою писанину деньги, – заметил один из них. – На поэзию-то всем наплевать.

Все свободное время мы либо писали, либо пили. Ходили по барам – «Пьяная коровка», «Дженна», «Микки», «Хрустальный уголок». В Мэдисоне их, по счастью, было полно. А иногда заваливались к одному из нас в гости. Жили все в пешей доступности друг от друга. Дом, где поселился Роан, опоясывала просторная терраса, именно там мы и собирались чаще всего. В такие вечера я как будто снова становилась подростком – мы играли в «пиво-понг», курили, сплетничали, судачили о поэтах и происшествиях на последнем семинаре.

Как-то вечером, пока другие соревновались в «литрбол», мы с Вивиан сидели в углу террасы на заплесневелом диване и шепотом признавались друг другу, что терпеть не можем Дэвида. За то, как ужасно он описывает в своих рассказах женщин, за то, что на семинарах обращается только к Роану и постоянно кичится знакомством со знаменитостями.

– Даже не верится, что вначале он показался мне милым, – призналась я.

– А вот Роан мне до сих пор таким кажется, – заметила Вивиан.

Я покосилась на нее. Раскрасневшаяся от холода, она обеими руками сжимала кружку с пивом. Шарф Вивиан натянула до самого носа, но я чувствовала, что она улыбается.

Проследив за ее взглядом, я тоже стала смотреть на Роана. Окруженный однокурсниками, он стоял, победно вскинув руки, и что-то радостно выкрикивал. На нос зачем-то нацепил темные очки, хотя на улице уже почти стемнело.

– Ага, – согласилась я, – он милый.

А вот тексты ребят по большей части оправдывали мои ожидания. На бумаге каждый выражал себя примерно так же, как в жизни, и впечатление о них как об авторах складывалось в целом такое же, как о друзьях. Все мы вкладывали в творчество те мысли и чувства, которые не решались озвучить в реальности. Однако же работы Уилсона меня поразили.

В жизни он был одним из тех симпатичных, невозмутимых, харизматичных парней, про которых никогда не поймешь, что творится у них внутри. Годы пройдут, прежде чем сможешь по-настоящему узнать такого человека. Однако в текстах характер Уилсона считывался с первых же строк.

Я никак не ожидала, что его рассказы окажутся такими печальными. Это вовсе не означало, что смеялся и шутил на людях он через силу. Нет, просто в смешном для него всегда таилась толика грусти. И отделять одно от другого он не умел. А может, наоборот, умудрялся посмеяться над тем, что его огорчило. Читая его истории, я хохотала до слез и одновременно сглатывала комок в горле.

Не успела я прочесть и пары абзацев, как мне сразу же захотелось узнать Уилсона получше. Он мне ужасно понравился. Не в любовном смысле, нет, с ним просто хотелось постоянно быть рядом. Писал он о романтических отношениях между мужчинами, и я, конечно, догадалась, что он гей, но личную жизнь мы с ним никогда не обсуждали. Зато эта самая загадочная личная жизнь Уилсона – или ее отсутствие – не сходила у нас с языков, когда его не было рядом. Случалось, народ специально заводил речь о сексе или свиданиях, надеясь спровоцировать его на откровенность, но он всегда отмалчивался. Зато слушать умел лучше всех. А о себе, в отличие от остальных, почти не говорил.

На втором году обучения я представила на первый после каникул семинар рассказ о супружеской паре на грани развода. Повествование велось от лица отца семейства, он рассказывал о праздновании бар-мицвы[2] своего сына, на следующий день после которого от него ушла жена. Назывался мой текст «Тринадцать». Прототипом героя, вероятно, послужил мой собственный папа, хотя в нашей семье события развивались немного иначе и вел он себя куда пассивнее, чем персонаж моей истории. Да и бар-мицвы братьев мы отмечали еще вместе с мамой.

Зато от моей бат-мицвы воспоминания у меня остались самые мрачные. За месяц до праздника мама нас бросила. Потом пару раз звонила, но вернуться или хотя бы сказать, где она, отказывалась.

Я стояла на биме[3] и делала вид, будто не замечаю, как мой сидящий в первом ряду отец болезненно морщится и с трудом сдерживает слезы. Старшие братья (пятнадцати и восемнадцати лет от роду), разместившиеся слева и справа от него, старались держаться стойко, несмотря на паршивое настроение. Я пела «Осе Шалом» вместе с нашим стареньким ребе и надеялась, что мама все-таки появится – когда я буду читать отрывок из Торы, когда произнесу речь, когда настанет время ее речи, когда запоют «Адон Олам». В конце концов, это ведь она спланировала весь этот праздник: заказала угощение, пригласила диджея, придумала, кто где будет сидеть. Ходила со мной покупать шелковую блузку и юбку для церемонии и платье с пайетками, в которое я должна была переодеться для вечеринки.

Вечером соседи качали меня на стуле, гости водили хороводы и улыбались мне, словно это счастливейший день моей жизни, а я гадала, где сейчас может быть мама. Наверное, сидит в номере какого-нибудь отеля или в своей машине. Она ведь не могла забыть, какой сегодня день.

Мама всегда была более религиозной, чем отец. Не знаю, верила ли она в Бога по-настоящему, но хотела верить точно. Это было видно по тому, как она произносила молитвы, как беззвучно шевелились ее губы. Порой она закрывала глаза и словно исчезала. Ей всегда хотелось верить в нечто большее, чем она сама. Во всем – в религии, искусстве, опыте, людях – она искала великую священную силу, способную вмиг стереть ее с лица земли.

Самым приятным в творчестве было то, что с ним я могла превратить боль в нечто практичное. Сотворить из нее завязку, кульминацию и финал. Вот она – такая острая, пластичная, прекрасная. И вся моя. А в конце от нее останется лишь текст.

В том семестре наш семинар вела писательница по имени Беа Леонард, известная сборником рассказов, получившим престижную литературную премию, и романом, заслужившим неоднозначные отзывы критиков. Из обычных людей о ней мало кто знал, зато в литературных кругах она пользовалась авторитетом. «Писатель для писателей», как сказала о ней Вивиан.

На фотографии с обложки своей книги Беа казалась вдумчивой, мудрой и веселой. В жизни же вид у нее оказался довольно потасканным – спутанные рыжие с проседью волосы, измятая одежда не по фигуре. Я думала, она произнесет для начала какую-нибудь воодушевляющую речь. «Теперь вы с нами! Вы избранные!» Однако она без всякой помпы, даже особо нас не разглядывая, раздала учебные программы. Я прочла обе ее книги, и мне ужасно понравилось. Писала она об умных и злых женщинах. Острых на язык и всегда добивающихся своего. Логично было предположить, что она и сама окажется такой. Но, сидя напротив нее в освещенной люминесцентными лампами аудитории, я поняла, что понятия не имею, кто же такая Беа Леонард на самом деле.

Когда наконец на семинаре дошла очередь до моего рассказа, я вся издергалась. Хотелось, чтобы однокурсники его оценили. Особенно Вивиан и Уилсон, которых я считала лучшими. И, конечно, мне важно было, что скажет Беа Леонард.

Сначала мы обсудили текст Роана – историю о взрослении, которая всем понравилась, и в то же время, по общему мнению, ей недоставало какой-то фишки. Написано прекрасно, но напряжения не чувствуется. Слишком растянутое начало, беззубый конец. Все слова однокурсников я проецировала на свой текст и к моменту, когда мы закончили говорить о работе Роана, была уверена, что уже знаю, какие получу отзывы. Хотелось отменить все и убежать домой.

– Что ж, – начала Беа после десятиминутного перерыва. – Давайте обсудим рассказ Леи «Тринадцать».

С минуту все молчали. Первым заговорил Роан.

– Даже не знаю, что можно было бы тут исправить. Как по мне, текст прекрасен как он есть. Мне понравились герои. И вся эта невероятно грустная история. Я просто не нахожу слов. В смысле, мне есть что сказать, но, по-моему, эта вещь закончена.

– Согласна с Роаном, – подхватила Вивиан. – Мне очень понравился стиль. Перечитав рассказ во второй раз, я отметила пару моментов, которые Лея могла бы усилить. О них я еще скажу. Но в целом история меня просто поразила.

Остальные говорили примерно то же самое. Я пыталась делать заметки, но сердце колотилось как бешеное, и у меня выходили только какие-то каракули. Щеки так пылали, что я не решалась поднять глаза. Оглушенная, я даже порадоваться толком не могла, хотя внутри тихонько булькало счастье.

В конце семинара, когда однокурсники вручили мне свои отзывы, я украдкой взглянула на листок Беа. Обычно мы читали критические заметки уже дома, после «Сити-бара», но я не в силах была ждать так долго. Написала Беа немного. Один длинный абзац и один короткий. Я прочла только последний.

«Думаю, тебе пора начинать рассылать свои тексты в литературные журналы. “Нью-Йоркер”, “Тин Хауз”, “Пари Ревью” и т. д. Если откажут, не отчаивайся, обращайся в другие. Твой рассказ обязательно найдет своего читателя. И дай знать, если захочешь об этом поговорить.

Поздравляю, ты написала великолепную вещь!

Б. Л.».

Я запихала в рюкзак пухлую стопку отзывов. Все потянулись к выходу, и Роан на ходу приобнял меня за плечи.

– Неплохо, Кемплер!

– Спасибо. Мне тоже понравился твой рассказ.

– Никогда не видел, чтобы Беа с таким жаром комментировала чью-то работу.

Всё так же в обнимку мы направились к лифту. Остальные шагали рядом.

– Неправда, – возразила я.

– Правда-правда. Ей в самом деле понравилось, – не согласился Уилсон.

Мы набились в лифт вшестером, кто-то нажал кнопку первого этажа.

– Лея, не забудь показать рассказ литературному агенту, когда она придет, – посоветовала Вивиан.

Все обернулись к ней.

– Что еще за агент? – спросил Сэм.

– Нам же устраивают встречу с литагентом.

– С кем? Откуда ты знаешь? – заволновался Дэвид.

– С кем именно, я не в курсе, – рассмеялась Вивиан. – Но она будет разговаривать с каждым индивидуально. Так сказала Карла.

Карлой звали администратора нашей программы.

– Черт! И когда она придет? Почему нас никто не предупредил? – не унимался Дэвид.

Двери лифта разъехались. Мы потоптались в холле, застегивая куртки, и вывалились в висконсинскую ночь. До бара было семь минут пешком.

– Думаю, повода волноваться нет, – заметила Вивиан.

– Если б я знал, что нам предстоит встреча с агентом, я бы принес на обсуждение первую часть романа, – сказал Сэм. – А не тот пустячок в стиле магического реализма.

– А мне он понравился, – возразил Уилсон.

– Наверное, поэтому они нас заранее и не предупреждают, – предположила Вивиан. – Кстати, Сэм, я и не знала, что ты уже начал работать над романом.

Меня же грядущая встреча с агентом совершенно не взволновала. Как и совет отослать рассказ в литературные журналы. Конечно, здорово было бы увидеть свой текст на страницах «Нью-Йоркера» или «Пари Ревью», но инициалы Беа в конце записки были для меня куда важнее. Ей понравилось – это главное! Может, это означает, что я и сама ей нравлюсь. Потом еще Роан обнял меня за плечи. А сейчас я иду со всеми в бар. И пускай я все больше отмалчиваюсь, все равно я с народом. Я – часть компании.

Я не мечтала быть самой красивой, самой удачливой и талантливой. Но мне ужасно, ужасно хотелось быть любимой.

Литературный агент пришла к нам дней через десять. В самом начале октября – за две недели до моего знакомства с Чарли. Нас попросили распечатать наши самые удачные работы (рассказы или главы романа) и приготовиться обсудить их с Майей Джоши. Так звали агента, и каждому из нас она обещала уделить двадцать минут.

Общую встречу назначили на девять. Майя появилась именно в том наряде, в каком, по моим представлениям, и должен был ходить литагент, – дизайнерские джинсы, кожаная куртка, сапоги на каблуках, очки в черепаховой оправе. По плечам струятся распущенные волосы, такие блестящие, хоть снимай в рекламе шампуня. Мы собрались в конференц-зале напротив деканата. Там уже всё подготовили для познавательной лекции о том, как следует искать литературного агента. Расставили полукругом стулья, принесли кофейник, разложили бейглы для желающих перекусить. Когда мы вошли, Майя сидела в зале со стаканчиком кофе из «Старбакса» и болтала с Беа Леонард, сжимавшей в руках такой же стаканчик.

К этому моменту я успела привыкнуть к людям из пишущей братии – начитанным, не чуждым самоиронии, слегка застенчивым. Но по Майе Джоши сразу было видно, что она не из стеснительных: дружелюбная без заискивания, общительная, но не навязчивая. Пока мы входили, рассаживались и намазывали бейглы сливочным сыром, она успела каждому улыбнуться и бросить пару приветственных слов.

Лекция началась в девять. От Майи так и веяло профессиональной приветливостью и успехом.

– Каждый год я с нетерпением жду поездки на Средний Запад. Вы должны очень гордиться, что попали в эту программу. Я всегда нахожу здесь невероятные таланты, ни разу еще не промахнулась.

В сферу ее интересов, рассказала Майя, входит современная художественная литература, научпоп и мемуары. Она ищет молодые умные голоса, истории о столкновении культур и поколений, хорошую интригу и юмор.

– Хочу, чтобы мне показали мир таким, каким я его еще не видела. Чтобы знакомое в вашем рассказе предстало неведомым. Мне нужно нечто захватывающее. История, которой зачитываешься так, что проезжаешь остановку. – Она улыбнулась, сверкнув идеальными белыми зубами.

Еще Майя сказала, что искать новые таланты – самое потрясающее дело в мире. Что ей нравится находить писателей в самом начале их творческого пути и работать не над конкретной книжкой, а над всем, что выйдет из-под их пера на протяжении жизни.

– Люблю долгоиграющие отношения.

Я окинула взглядом однокурсников. Никогда еще не видела, чтобы они смотрели на кого-то с такой надеждой. Оказывается, иметь агента было очень важно.

– Обычно я каждый год заключаю договор с одним или двумя новыми писателями, – продолжала Майя. – В общем, тут нужно, чтобы мы совпали.

В зале повисло напряженное молчание. Каждый осознал, что его шансы невелики.

Первым с Майей беседовал Роан. Они ушли вместе, мы же остались в деканате ждать своей очереди. Я села за парту, стала листать подготовленные для встречи распечатки двух своих рассказов. И на первой же странице «Тринадцати» заметила две ошибки. До разговора с Майей оставался еще час, я достала ноутбук, исправила опечатки и пошла в кабинет, где стоял принтер. За углом разговаривали двое.

– Думаю, если ей кто из нас и понравится, так это Вивиан, – негромко сказал Уилсон.

– Почему это? Потому что она пишет роман? – заспорил Дэвид.

– Ну да. И к тому же продвинулась дальше всех.

– Слушай, – продолжал горячиться Дэвид. – Вивиан, конечно, талантлива. Не сомневаюсь, она далеко пойдет. И рабочая этика у нее, в отличие от большинства из нас, на высоте. А еще она красотка, это всегда плюс. Но Вивиан пишет о разведенке с Манхэттена, которая крутит роман со своим стоматологом. Это не та история, что покажет «мир таким, каким я его до сих пор не видела».

– Вот ты о чем, – хмыкнув, отозвался Уилсон.

– Спроси меня, будет ли ее роман хорошо продаваться, и я отвечу «да», – не унимался Дэвид. – Спроси, схавает ли его пипл, – определенно. Но мне показалось, Майя Джоши ищет что-то более… глубокое. Может, конечно, я и ошибаюсь. Но судя по тому, с какими писателями она работала до сих пор, ее скорее привлечет Роан. – Помолчав, он добавил: – Или ты, дружище. Почему бы и нет? Особенно твой последний рассказ…

– Потому что мы с Роаном… живые иллюстрации столкновения культур?

– Нет-нет, – поспешно заверил Дэвид. – Потому что вы классно пишете.

– А о твоих текстах что она скажет, как думаешь? – сухо спросил Уилсон.

– Ой, ей наверняка не понравится. У меня еще все совершенно сырое.

– Ладно, не забывай, она только что приехала из Айовы, так что, скорее всего, вообще никого из нас не возьмет.

– Вот уж точно. Сраная Айова, – вздохнул Дэвид.

Интересно, думала я, он хоть помнит, что Вивиан отказалась от Айовы (а именно там, по общему мнению, литературное мастерство преподавали лучше всего), чтобы поехать учиться в Висконсин?

– Пойду-ка я обратно в деканат, – сказал Уилсон.

– Слушай, не говори Вивиан, что я так отозвался о ее романе.

– Конечно нет, что ты.

– На самом деле она мне ужасно нравится. И мне даже кажется, что, возможно… я тоже ей нравлюсь. В общем, между нами что-то такое наклевывается.

Повисло молчание.

– Как по-твоему, не странно будет, если я попробую к ней подкатить?

– Странно для кого?

– Ну… для всех, – протянул Дэвид.

– Слушай, нас на семинаре шестеро, – ответил Уилсон. – И нам предстоит общаться еще год. Так что, я бы сказал, тут действительно возможны осложнения.

– А ты ничего не заметил? – не отставал Дэвид. – Ну, не обращал внимания, что между нами искрит?

– Нет, – отрезал Уилсон. – Но, честно говоря, я особо не присматривался.

– Что ж, ясно.

Через десять минут в аудиторию вернулся Роан. Вид у него был непроницаемый.

– Ну что? – подступил к нему Сэм.

– Не знаю. – Роан рухнул на стул и провел рукой по лицу. Потом рассмеялся. – Но, по-моему, ей не понравилось.

Мы переглянулись. Роан вообще-то писал совсем неплохо.

– Что она сказала? – спросил Дэвид.

Все, кроме Уилсона, который как раз ушел беседовать с Майей, столпились вокруг Роана.

– Сначала проглядела мои рассказы. В жизни не видел, чтоб человек так быстро читал. Потом спросила, почему я написал историю о расставании от первого лица, я в ответ выдал какую-то чепуху про ненадежного рассказчика. А она заявила, что сюжет слишком предсказуемый, но из рассказа про семейный отпуск мог бы получиться недурной роман.

– Охренеть! – перебила Вивиан. – Она сказала, из него может выйти недурной роман? Роан, это же круто!

Роан расстегнул верхнюю пуговицу. Я никогда еще не видела, чтобы он так шикарно одевался – деловой костюм, классическая рубашка. Вот только лоб у него блестел от пота.

– Потом она спросила, с какими писателями я мог бы себя сравнить. И я подумал, может, надо просто любимых авторов перечислить? Ведь если я назову Джорджа Сондерса и Болдуина, получится, что я нехреново так себе польстил. Короче, я все пытался сочинить ответ, который не выставит меня полным придурком, а она, так ничего от меня и не дождавшись, сказала, что важно уметь говорить о своем творчестве в сравнении с другими писателями. – Он устало улыбнулся. – Так что вам, наверно, стоит заранее продумать ответ на этот вопрос.

– Самое главное, ей понравился рассказ про отпуск, – ободрила его Вивиан.

– Ну, если честно, слово «понравился» она не употребляла.

– А в конце что? – спросил Дэвид.

– Попросила меня написать на обратной стороне рукописи своей имейл, чтобы при необходимости она могла со мной связаться.

– Это хорошо, – кивнула Вивиан. – Вообще вроде все неплохо прошло.

Тут в кабинет вошел один из поэтов с сэндвичем и стопкой листков в руках.

– Что слышно, прозаики?

– Да ничего. Пытаемся сохранять спокойствие, – отозвалась Вивиан.

– А-а, сегодня же знаменательный день, встреча с агентом! – Он ухмыльнулся. – Вот почему вы разоделись, как клерки!

Мы и правда слегка хватили через край. Роан и Сэм заявились в костюмах. Уилсон оделся аккуратно, как всегда, но вместо привычных контактных линз нацепил на нос очки. Дэвид впервые за все время погладил свою синюю рубашку и дополнил образ оранжевой зимней шапкой. Лучше всех, конечно, выглядела Вивиан – джинсы, черная водолазка, короткие черные сапожки, волосы собраны в хвост, на губах темно-красная помада. Я же придумала себе наряд накануне вечером: серое платье-свитер, черные колготки, туфли без каблука, – но теперь, при свете дня, не понимала, где были мои глаза.

Интересно, насколько это важно – хорошо выглядеть? Я вспомнила, как Дэвид сказал: «Вивиан красотка, это всегда плюс». Что спорить, на обложке книги она смотрелась бы потрясающе. Так что будет оценивать агент – только наши тексты или и внешность тоже? Если второе, то нас с Вивиан будут судить иначе, чем парней. И удачные фотки для нас окажутся важнее.

Я подошла к Вивиан и негромко спросила:

– Слушай, у тебя нет помады?

Она вытащила из рюкзака несколько серебряных и черных футлярчиков и разложила их на столешнице.

– Выбирай.

Я стала сравнивать оттенки.

– Думаю, тебе пойдет вот эта. – Она открыла одну из помад и оставила у меня на руке мазок цвета клюквы. – Если, конечно, тебе не кажется, что она слишком блеклая.

– Как раз блеклая мне и нужна, – заверила я.

Пошла в ванную, накрасила губы, потом проверила, не осталось ли помады на зубах. Оттенок мне и правда подходил, но теперь заметнее стал прыщ на щеке и раздражение на подбородке. Я растянула губы в улыбке, стараясь всем своим видом излучать уверенность. До встречи оставалось сорок минут.

У остальных все прошло примерно так же, как у Роана. Майя просматривала тексты, задавала пару вопросов, потом высказывала свои впечатления от работ. Пока вроде не заметно было, чтобы она кем-то особенно заинтересовалась, но, возможно, она просто не хотела раскрывать карты. В конце разговора она просила каждого написать на обороте рукописи имейл.

Когда пришла моя очередь, я схватила свои тексты и чеканным шагом, как отправляющийся на фронт солдат, двинулась к занятому Майей кабинету, – сильная, отважная, готовая ко всему.

– Привет, – улыбнулась она. – Садись, пожалуйста.

Я села. Полистать мои рассказы она не попросила.

– Что ж, расскажи немного о себе.

Я растерялась.

– Ну, меня зовут Лея Кемплер. Родилась в Массачусетсе. Меня интересует тема взаимоотношений матерей и дочерей… Но недавно я написала рассказ о человеке, от которого уходит жена. Раньше я никогда еще не писала от лица героя мужского пола. Однако, по-моему, вышло неплохо…

Тут я сбилась, вспомнив, как Дэвид скептически отозвался о романе про развод, а потом разглагольствовал о книгах, которые меняют взгляд на мир, и книгах, которые просто нравятся публике.

По лицу Майи ничего невозможно было понять. Интересно ей или нет – бог весть. Она просто молча ждала. Меньше слов, больше дела. Настоящая бизнесвумен. А я – девушка, которая тратит ее время. Я даже дышать стала быстрее. Вот бы она уже взяла мои рассказы и перестала на меня таращиться.

– Почему тебе интересна тема взаимоотношений матерей и дочерей? – наконец спросила она.

– Ну, я сама дочь. Как несложно догадаться… – Я неуверенно рассмеялась, и Майя быстро улыбнулась в ответ. – И у меня есть мать. Вернее, больше нет. То есть не то чтобы нет. Она не умерла. Просто ушла от нас. Наверное, это распространенная история. Но, думаю, она повлияла на мое мировоззрение. Вот.

– Мне жаль. – Майя нахмурилась.

О чем она сожалела? О том, что меня бросила мать, или о том, что из-за этого у меня сформировалось такое узкое, неинтересное видение мира?

– Да ничего. Я пережила, – отозвалась я.

Прозвучало это донельзя фальшиво, особенно учитывая, что я только что говорила. С минуту мы молчали.

– А вот любопытно, с какими писателями ты могла бы себя сравнить? – спросила Майя.

– Джули Орринджер, Кертис Ситтенфилд, Эми Хемпел. И Беа Леонард, – добавила я. – Ужасно рада, что она ведет у нас семинар в этом семестре.

Впервые за все время Майя просияла.

– О, Беа прекрасно пишет! Ты читала ее рассказы?

– Наверно, раз сто.

– Однажды ее имя еще прогремит, – продолжала Майя. – Попомни мои слова. Она – редкий талант.

Я кивнула.

– Что ж, спасибо, Лея. – Мое имя она произнесла как «Лаа-яаа». – Приятно было познакомиться с тобой и твоим творчеством. Удачи тебе! Ты пришла по адресу. У Беа многому можно научиться. – Она встала.

У меня в груди что-то оборвалось.

– Рада встрече.

Майя покосилась на телефон.

– Простите, а вы не хотите?.. – я кивнула на кипу листков, которую все еще сжимала в руках.

– Ах да, конечно, спасибо. – Написать на обороте имейл она не попросила, просто пристроила мои рассказы на стопку бумаги, уже возвышавшуюся возле ее сумочки.

– Пока.

Я ринулась к двери, как обиженный ребенок. Добежала до ванной и принялась оттирать губы водой с мылом. Почему-то казалось важным уничтожить всякие следы своих глупых надежд, прежде чем я пойду рассказывать остальным, как все прошло. Боже, какое унижение! И виной всему мое тщеславие!

3

А потом я встретила Чарли.

В первые недели мы виделись часто. Правда, вскоре после встречи он всегда убегал пересечься не то с боссом, не то с коллегой. Он все время по-разному обозначал этого человека.

– Я думала, ты работаешь на стройке, – как-то заметила я.

– Так и есть.

– Погоди, так с кем тогда ты постоянно встречаешься?

– С одним приятелем, Максом. Поначалу кажется, что он козел, но на самом деле Макс – неплохой парень. Кучу раз меня выручал.

Мы лежали в постели, скинув на пол одеяло. С сексом у нас со временем наладилось. Впрочем, в отличие от других моих парней, и от Робби в том числе, Чарли никогда не ставил секс на первое место. Нет, Робби на меня не давил, но если уж мы оказывались в постели, ни на что не готов был отвлекаться, пока не получит оргазм. А Чарли и в возбужденном состоянии охотно со мной болтал. А еще ласкал меня, не ожидая ответных ласк.

– Можно тебя спросить?

– Конечно.

– Ты что, наркотой торгуешь?

Я думала, он начнет отпираться или рассмеется, но он лишь серьезно посмотрел на меня и ответил:

– Нет, не торгую.

– Ладно. Просто странно, ты все время называешь этого Макса своим боссом, а после встречи с ним приходишь под кайфом.

– Я вроде только раз приходил к тебе под кайфом.

– Верно. И все равно это странно.

– Я понимаю, – кивнул Чарли. – Понимаю, почему тебе это кажется странным. – Он сел в постели. – Слушай, мне надо сказать тебе кое-что. Но я боюсь. Честно сказать, просто в ужасе. И не представляю, как это лучше сделать. Сообщать о таком на первом свидании как-то не принято. А на втором я уже понимал, что влип, – у меня в жизни еще такого не было, чтобы девушка сразу так сильно мне понравилась. И я сказал себе: «Чарли, смотри не отпугни ее, такую ты больше не встретишь».

Я тоже села. Сердце колотилось в груди и в то же время таяло от удовольствия.

Чарли откинулся на подушку. Поза вроде расслабленная, а брови нервно нахмурены. Свои длинные ноги он перекинул через мои. Я потянулась к его руке, и он сжал мои пальцы. В ту же минуту я с удивлением заметила, что он смаргивает набежавшие слезы.

– Прости. Просто ужасно не хочется тебе об этом говорить.

– О чем?

– Если попросишь меня уйти, я пойму.

– Не попрошу. – Сердце билось уже не только в груди, но и в ушах, и в горле.

– Ты такая замечательная. Такая талантливая…

– Ничего подобного. Чарли, хватит.

– Нет, правда. Я не сразу это понял, ты ведь закрываешься от людей, прячешься в бесформенные библиотекаршины свитера. – Он улыбнулся, в глазах снова сверкнули слезы. – Я даже не про фигуру говорю, хотя она у тебя отличная. А лицо… просто невероятно красивое. Ты вылитая Леди Гага. В нарядном платье и с вечерним макияжем ты была бы неотразима. Но и тем утром, когда ты проснулась у меня, ненакрашенная, ты была похожа на ангела.

Я не понимала, как реагировать на такое, просто старалась сохранить его слова в памяти. Пускай даже он врет, мне еще ни от кого не доводилось слышать такой прекрасной лжи. Хотелось ответить, что он самый красивый мужчина из всех, что я когда-либо знала, но что-то меня остановило.

– Чарли, в чем дело? Ты меня пугаешь!

– Не пугайся, я не болен СПИДом, ничего такого.

– СПИДом?

– Нет, нет.

– Чарли, просто скажи уже.

– Ладно. Ладно, – кивнул он. – Я бывший наркоман. Уже несколько лет в реабилитации. Я этого не стыжусь. Во многом именно благодаря зависимости я стал тем, кто я есть. Этот опыт сделал меня сильнее, мудрее. Но рассказывать о этом нелегко, особенно тебе.

Я медленно кивнула.

– Ясно. И что ты употреблял?

Он почесал в затылке.

– Это как раз самое ужасное. – Я не ответила, и он продолжил: – Хмурый.

Я по-прежнему молчала, и он пояснил:

– Героин. У меня была героиновая зависимость.

Я кивнула, пытаясь уложить в голове эту информацию. Слова Чарли, конечно, меня встревожили. Но в целом я обрадовалась, что он, к примеру, не болен какой-нибудь венерической болезнью, ведь все это время презервативами мы не пользовались.

– Я пойму, если ты сейчас попросишь меня уйти, – сказал Чарли, уставившись себе в колени.

И мне вспомнилось, как он вошел в «Усталого путника», как расширились его глаза, когда он меня увидел. А потом, утром, он попросил у матери кредитку, а она ответила: «Только бензин, Чарли. Ничего больше».

– Нет. – Я прижалась к нему. – Пожалуйста, не уходи.

Он закрыл глаза и расслабился. Крепко обнял меня, уткнулся лицом в ямку между плечом и шеей. Помолчал немного, а потом прошептал:

– Спасибо! Спасибо тебе, Лея.

Утром, когда Чарли ушел домой, я полезла в Гугл. До сих пор мои знания о героине ограничивались «Богемой»[4].

Статьи в интернете не радовали. Рецидивы, «Фентанил», клиники для употребляющих метадон… Я крепко перепугалась и написала Чарли.

Можно спросить, сколько ты уже в завязке?

Три года. Правда, за это время были кое-какие проблемы с медицинской страховкой, не мог купить лекарства, приходилось заменять.

Это как?

Лучше при встрече расскажу. Это долгая и очень личная история. Но я хочу, чтобы ты знала все.

Ладно. И кстати, ты именно кололся или?..

Давай поговорим при встрече.

Хорошо.

Потом я отыскала страницу Чарли в Фейсбуке. Полистала фотографии его бывшей подружки. Красивая. Такие тонкие нежные черты – кукольный носик, маленький пухлый ротик, романтичные карие глаза. Кожа просто идеальная, стрижка пикси с рваной челкой. Вместе они смотрелись потрясающе. Меня одолела ревность. Подписаны они с Чарли друг на друга больше не были. Получается, нехорошо расстались?

Я установила Тиндер на телефон. Вскоре у меня вышел «мэтч» с парнем, которого я как-то видела у нас в кампусе. Его звали Питер, он учился в аспирантуре на политолога. Питер предложил вместе выпить в выходные, я согласилась. К тому моменту мы с Чарли встречались уже пару недель. И с каждым днем он все больше и больше мне нравился, но смутное беспокойство, которое я испытала, узнав о его прошлом, постепенно переросло в тревогу. Как я представлю его родным? Да никак! Наверное, поэтому я согласилась пойти на свидание с другим.

Мы договорились встретиться в винном баре возле Капитолия. Когда я пришла, Питер уже сидел за высоким столиком в углу. На нем была темно-синяя толстовка с вырезом, та же, что на фото в Тиндере.

Глаза у Питера оказались невероятно грустные, но улыбка буквально преображала лицо. Я села, и мы сразу же принялись болтать о городах, где прошло наше детство, о том, насколько жизнь Среднего Запада отличается от жизни на побережье. Он родился в Лос-Анджелесе, а на бакалавра учился в Беркли. Пожаловался мне:

– Я как-то не готов оказался к такому холоду. В первую зиму все пытался ходить в ветровке и кроссовках.

Потом мы заговорили об учебе. Питер рассказал о теме своей диссертации, мы обсудили, как складываются отношения ребят в наших группах. Вроде и не пустой треп, но личных тем мы не затрагивали. Питер оказался из тех, кого на первом свидании не раскусишь; чтобы узнать такого человека как следует, нужно время.

В какой-то момент я вышла в туалет и посмотрела на себя в зеркало. До чего же нескладная! Высокая – настоящая дылда. Губы сухие и шелушатся. Черты асимметричные, кожа жирная – лицо вообще какое-то неприятное. Я провела ладонями по животу и постаралась его втянуть.

Вспомнив, как Чарли сказал, что я похожа на Леди Гагу, я поскорее отвернулась от зеркала, чтобы не залипать долго на своем унылом отражении.

– О чем ты пишешь? – спросил Питер, когда я вернулась.

– Чаще всего пишу рассказы о дочерях, потерявших матерей. Пыталась пару раз выбрать другую тему, но в итоге все равно все сводилось к одному.

Он посмотрел на меня с интересом.

– Я бы с удовольствием прочел. У меня несколько месяцев назад умерла мама.

Я отставила бокал с вином. Вряд ли Питер нарочно это сказал, но я вдруг взглянула на него иначе. Грустные глаза, толстовка, редкие улыбки. Попыталась представить себе, что за чувства бурлят у него внутри, и не смогла.

– Мои соболезнования.

– Все нормально, спасибо. Очень быстро все произошло. В смысле, она заболела и вот…

Я молча кивнула, ожидая продолжения.

– Мы все чувствовали себя абсолютно беспомощными. Особенно папа.

– Могу представить. А сейчас они как? Папа и остальные?

– Стараются держаться, каждый по-своему. У одних получается лучше, у других хуже.

– Понятно.

– Мама была белая, еврейка, а отец чернокожий. Оказалось, у их родственников абсолютно разные представления о подобающих похоронах. В общем, всем пришлось непросто.

– Так ты еврей?

– Ага. Ты тоже?

Я кивнула.

– Я так и думал.

– Правда?

– Ну да, просто твое имя и…

– Лицо?

– В общем, ты больше похожа на еврейку, чем я, – улыбнулся он.

Я пожала плечами.

– Сочувствую насчет мамы.

Больше Питер о себе не рассказывал, и я чувствовала, что расспрашивать не стоит.

Прощаясь, мы обнялись на выходе из бара. В ботинках я была на полдюйма выше, а значит, босиком мы, наверное, оказались бы одного роста.

– Мне понравилось, – сказал он. – Повторим как-нибудь?

– Давай, – кивнула я. – С удовольствием.

Дома я обнаружила три пропущенных звонка и сообщение от Чарли.

Привет мне вечером надо быть в центре можно заскочить к тебе ненадолго?

Я отложила телефон и стала переодеваться в пижаму. Три звонка – это как-то слишком! Не стану перезванивать! Но когда я чистила зубы, телефон завибрировал. Чарли. Я сама не понимала, что чувствую: такая бесцеремонность злила, но отчего-то и заводила тоже. Сняла трубку. Решила, что лучше разберусь в себе, услышав его голос.

– Привет! – негромко поздоровался он.

– Что случилось?

– Ты случайно не дома?

– Дома. А что?

– Просто только закончил одно дело с Максом и как раз недалеко от твоей улицы. Не хочу мешать, но…

– Ладно, – отозвалась я. – Приходи.

Не прошло и минуты, как в дверь позвонили. На пороге стоял Чарли – без куртки, в одном свитере, на голове синяя зимняя шапка с ушами, руки в карманах. Глаза дикие, зрачки расширенные. На вид совсем мальчишка – только шести футов ростом и с щетиной на подбородке.

Губы Чарли медленно растянулись в очаровательной улыбке. Оказывается, я подспудно ожидала, что он будет злиться, допрашивать, где я пропадала, почему не отвечала на звонки. Мы не виделись с того вечера, когда он рассказал о зависимости, и в разговорах этой темы избегали. Но Чарли просто смотрел на меня невинными глазами и с явным облегчением и ждал, когда я приглашу его войти.

4

На втором свидании мы с Питером решили вместе поужинать. Я была подавлена и рассеянна. Близился День благодарения, а домой ехать не хотелось.

Мы отправились в таверну «Алхимия», где подавали кучу вегетарианских блюд: кокосовый карри, сыр с брокколи на гриле, жареную морковь с красным луком. В дальнем углу зала играли музыканты. Питер снова пришел в толстовке, на этот раз – цвета лайма.

И, судя по виду, подавлен и рассеян он был не меньше меня.

– Что делаешь на День благодарения? – поинтересовалась я.

– Еду в Окленд к родне со стороны отца. Обычно мы устраиваем грандиозный сбор – съезжаются все тетушки, дядюшки, кузены, бабушки с дедушками.

– Здорово, наверно. – Вероятно, стоило спросить, каково это – приезжать на семейное сборище после ухода кого-то из близких, но я побоялась показаться навязчивой и просто заметила: – Чем старше я становлюсь, тем больше боюсь праздников.

Он склонил голову к плечу.

– Это почему?

– Очередное напоминание о том, какая жизнь паршивая штука.

– Серьезно, все так плохо?

– Нет, – мне вдруг стало неловко, что я навела такую мрачность. – Нормально все.

В Питере чувствовалось что-то очень близкое, хорошо знакомое, и это одновременно нервировало и заставляло меня к нему тянуться. Тоже еврей, тоже приезжий – неудивительно, что нам оказалось так легко и комфортно общаться. Держался он дружелюбно, но в то же время отстраненно. Мне такое было привычно и понятно. Но из-за этого разговаривать с ним было сложнее, чем с Чарли. Сам Питер больше отмалчивался, но слушал внимательно, а значит, шансы сморозить глупость решительно возрастали. С Чарли же я в основном слушала его болтовню и пыталась в ней разобраться.

Выпив, мы немного расслабились. Я рассказала Питеру о встрече с агентом. Разыграла нашу беседу в красках, приправила юмором – он очень смеялся.

– Ты расстроилась, наверно?

– Ну да. Даже не представляла, что произвожу такое жалкое первое впечатление.

– Я так вовсе не считаю. – Он улыбнулся, и в который раз удивившись тому, как улыбка преображает его лицо – в глазах загорается огонь, а печальные складки у рта превращаются в смешливые, – я неожиданно поняла, что он мне нравится.

После он отвез меня домой. И, остановившись на подъездной дорожке, спросил:

– Я помню, что на следующей неделе День благодарения, но, может, мы успеем увидеться еще раз до твоего отъезда?

– Да, конечно, – закивала я.

На несколько секунд в машине повисло напряженно молчание, а потом он признался, не сводя глаз с приборной панели:

– У меня не так много опыта по этой части. Долго был в серьезных отношениях…

– Все нормально, – заверила я, наклонилась к нему, и мы поцеловались.

Это было совсем не похоже на первый поцелуй с Чарли – тогда у меня голова пошла кругом, а внешний мир просто исчез. Сейчас же он никуда не делся. Питер мне нравился. Но я никак не могла выкинуть из головы его слова. Выходит, он совсем недавно расстался с девушкой, с которой встречался много лет. Да еще мать похоронил. Сама не знаю, почему это меня так напугало, но шагая по дорожке к дому, я не была уверена, что нам стоит продолжать.

– Ребята, я хочу вам кое-что сообщить, – объявил Уилсон.

Мы, как обычно, сидели после семинара в «Сити-баре» за нашим столом, уставленным пивными кружками и остывшей картошкой фри. Поэты давно уже перестали сюда заглядывать, теперь мы тусили вшестером. Семинар прошел хорошо. Обсуждали Вивиан и Сэма. Тексты у обоих вышли такими вдохновляющими, что всем теперь хотелось скорее бежать домой и засесть за компьютер.

Мы обернулись к Уилсону. Он сидел, уставившись в тарелку с картошкой.

– Хочу, чтоб вы знали, мне звонила Майя Джоши, сказала… – он поднял голову и оглядел всех нас, – … что хотела бы со мной сотрудничать.

Прошло уже больше месяца со встречи с агентом, и мы потихоньку стали о ней забывать.

– Уилсон, – вскричал Роан, первым нарушив повисшее молчание. – Чувак, охренеть! Это же замечательно!

Все загомонили, Сэм поднял кружку:

– За тебя!

Мы чокнулись. Вивиан вскочила с места и обняла Уилсона.

– Черт, Уилсон, ты идешь в гору!

– Подожди, подожди, но как все было? – вмешался Дэвид, перегнувшись через стол. – Расскажи подробнее.

– Ну она просто позвонила…

– То есть вся эта история с имейлами – херня?

– Даже не знаю, где она раздобыла мой номер…

– В деканате, наверное, – предположил Дэвид.

– Ну вот, она сказала, ей нравятся мои рассказы. И тот, что был опубликован в «Глиммер Трейн»[5], тоже.

– Тебя печатали в «Глиммер Трейн»? – удивился Сэм.

– В общем, – покраснев, продолжил Уилсон, – она говорит, мол, продолжай работать, а как захочешь что-нибудь мне прислать, я с радостью прочту. Вот так все и было, совершенно неформально.

– Думаю, по этому случаю стоит выпить чего-нибудь покрепче, – заметила Вивиан. – Сегодня у нас не просто обычный вторник. Кто со мной?

Все встали. Настроение было странное. За улыбками чувствовалось общее напряжение. В октябре, когда приходила Майя, мы все были в равном положении. Теперь же баланс нарушился. Уилсон стал избранным, сделался на голову выше остальных. Все устремились к бару, Уилсон же задержался, роясь в рюкзаке в поисках кошелька, и я остановилась рядом с ним. Он, единственный из всех, не улыбался. Держался максимально нейтрально, видимо, не представляя, как теперь себя с нами вести.

– Уилсон, слушай, – начала я, – а ты во время встречи мог бы сказать, что она тобой заинтересовалась? Не показалось тебе ничего такого?

Поколебавшись, он кивнул.

– Пожалуй, да, показалось.

– Но как ты понял?

– По тому, как она со мной говорила. Как-то подумалось, что вроде она всерьез. К тому же она спрашивала о романе.

– Вау, как круто, Уилсон, – ахнула я.

– Спасибо, Лея, – улыбнулся он.

От остальных нас теперь отделяло несколько футов. Сэм и Роан болтали, стоя чуть в стороне, Вивиан и Дэвид махали бармену.

Наконец, он обернулся к Вивиан:

– Что вам предложить?

– Нам, пожалуйста, шесть стопок… – начала она.

Но тут Дэвид перебил ее, положив руку ей на поясницу:

– Я плачу. Пожалуйста, шесть стопок текилы, запишите на мой счет. Дэвид Эйзенштат.

Он и не думал убирать руку со спины Вивиан и мизинцем почти касался ее задницы.

Ехать домой я решила в среду, в самый последний день. А в субботу Питер пригласил меня к себе на ужин. Жил он примерно в миле от моей квартиры. Я отправилась к нему пешком, и всю дорогу над моей головой в бешеном танце кружились снежные хлопья.

Питер открыл мне в застиранной серой рубашке – впервые я видела его не в толстовке. Улыбнувшись, пригласил войти, и я отметила, что глаза у него спокойные и добрые.

– Любишь лосося? – спросил он, пока я разувалась в прихожей.

– Люблю. Ты что, готовишь?

– Пытаюсь.

Потом он показал мне свое жилище. Квартира скромная, но мебели хватает, на стенах – постеры в рамках. Кухня – самое обжитое помещение во всем доме: кастрюли, сковородки, набор хороших ножей, куча баночек со специями.

Питер разделывал рыбу, я занялась спаржей, в процессе мы болтали, рассказывали, у кого что нового произошло за неделю. В этом семестре мы оба преподавали ребятам с младших курсов и сейчас с интересом обсуждали своих студентов.

Я даже не думала, что мне понравится преподавать. С первого занятия отпустила студентов на час раньше, потому что рассказала уже все, что знала по теме. Но после все как-то наладилось. Я стала серьезнее готовиться. Студенты что-то за мной записывали, это и волновало, и заставляло внимательнее следить за речью. Бывало, ребята заходили ко мне и просили прочесть их рассказы в новой редакции. Я никогда не отказывала. Особенно мне нравились студенты, похожие на меня саму на первых курсах – стеснительные, но серьезные.

Больше всего я любила тот момент, когда курс перестает восприниматься как толпа случайно угодивших в одно помещение людей. Когда становится ясно, что все студенты уже друг с другом перезнакомились, и занятия начинают течь как бы сами собой.

Я рассказала Питеру о своих студентах, он мне – о своих. Потом я обмолвилась об Уилсоне, о том, что агент, похоже, им заинтересовалась. Приятно было поговорить об этом с человеком, который не ходит с тобой на один семинар, но при этом понимает, что все это значит.

Мы перешли в гостиную и устроились с вином на диване.

– Как же мне не терпится закончить учебу. И свалить из Висконсина, – признался Питер.

– Правда?

– Я ужасно устал от всего этого.

Мне стало грустно, хоть я и постаралась этого не показать. Конечно, мы с Питером были едва знакомы, но мне не хотелось, чтобы он уезжал.

– А куда ты хочешь отправиться? – спросила я.

– Классно было бы пожить за границей. Может, в Барселоне, – ответил он.

– Ты знаешь испанский?

– Ага. Правда, там говорят на каталонском. Но уж наверное я бы как-нибудь справился.

– Оу. – Я почувствовала себя невеждой. – Да, конечно.

Питер встал и включил музыку.

– Слушала когда-нибудь Берри?

Заиграла какая-то французская песня. Голос у певицы был нежный, как шелк, и очень сексуальный. И игривая мелодия мне понравилась.

– Нет, но мне нравится, – отозвалась я. И, помолчав, добавила: – И кстати, мне нравится в Висконсине.

– А что именно? – спросил он, снова опускаясь на диван рядом со мной.

– Нравятся люди в Мэдисоне. Нравится, что тут хорошо пишется. Нравится моя жизнь. – Я пожала плечами. – Наверное, можно сказать, что я тут счастлива.

– Это здорово. Не знаю, может, все дело в том, что я тут уже пять лет, но я прямо дни считаю до отъезда. К тому же здесь ужасно холодно.

Тут Питер закинул руку мне на плечи. До сих пор, не считая того поцелуя в машине, мы друг к другу не прикасались.

Вскоре мы уже лежали на диване. Питер по сравнению с тонким хрупким Чарли поразил меня своей силой и мощью. В разгар ласк он вдруг на секунду оторвался от меня и подпел звучащей песне. От неожиданности я рассмеялась.

– Мой любимый момент, – пояснил он.

– Правда, классный, – кивнула я.

Ужин тоже прошел совсем иначе, чем с Чарли. Мы куда меньше смущались. Я спокойно ела, не тревожась, что измазалась едой. Рассказывала Питеру о семье, он тоже не отставал. Снова заговорил о смерти матери. Оказалось, его отец очень быстро начал встречаться с другой, и Питера это сильно задело.

– Не подумай, что я ее ненавижу, – заверил он. – Наверняка она прекрасный человек. Но принять то, что они вместе, я не могу. Это просто неуважительно по отношению к маме.

– Она будет у вас на День благодарения? – спросила я.

Он кивнул.

– Вместе со своей дочерью. Я все понимаю, у них с отцом роман, но зачем посвящать в это родственников?

Мне вдруг захотелось защитить его. Предложи он мне поехать с ним, я бы, глазом не моргнув, отменила поездку домой. Тут же купила бы билет до Лос-Анджелеса и полетела с ним.

Мы доели, я хотела помыть посуду, но Питер не позволил.

– Утром сам разберусь. Посмотри-ка. – Он кивнул на окно.

На улице бушевала метель, крупные хлопья беззвучно метались во мгле. На подоконнике уже намело толстый слой снега.

Стоило нам раздеться, как неловкость исчезла. По ласкам Питера чувствовалось, что он долго был с одной женщиной. Определенно научился прислушиваться к партнерше, понимать, чего она хочет. И так быстро меня раскусил, что я рассмеялась.

– Что? – заулыбался он.

– Как это у тебя так ловко получается?

Он поцеловал меня и затащил на себя. Такой теплый…

– Ты довольно прозрачно намекаешь.

Комнату освещал лишь горевший за окном фонарь, и мир вокруг, окрашенный в оттенки синего, выглядел мягким и размытым. Снег приглушил все звуки. Казалось, на земле не осталось никого, кроме нас двоих.

Я села на него верхом.

– Хочешь заняться сексом?

– А ты?

Я кивнула.

– Я тоже.

Он потянулся к тумбочке и достал из ящика презервативы.

Несколько секунд мы не двигались, просто смотрели друг на друга, тяжело дыша. Питер, закрыв глаза, взял меня за бедра, я даже не ожидала, что будет так приятно. Наклонившись, я стала целовать его ухо, шею, другое ухо.

Он притянул меня ближе, потом аккуратно перевернул и оказался сверху.

– Все хорошо?

Я обвила его ногами и прижалась теснее.

– Говори, как тебе нравится. – Он чуть отстранился, будто пытаясь высвободиться, только очень мягко.

– Вот так очень хорошо, – прошептала я.

Иногда, занимаясь сексом, я боялась случайно сделать что-нибудь ужасное – назвать парня чужим именем, попросить о чем-то диком, признаться ему в самом большом своем страхе. С Питером же я только боялась пробормотать: «Я люблю тебя». А потому закрыла глаза и прикусила язык.

После я взяла сумочку и пошла в ванную. Вытащила телефон и остолбенела. На экране сплошь «Чарли, Чарли, Чарли». Пропущенные звонки, шесть сообщений и еще одно голосовое.

Я начала читать:

Привет! Я встречаюсь в городе с Максом могу потом заскочить посмотрим ту передачу про полигамию и розы которую ты так любишь.

Я звонил а ты не берешь трубку. Перезвони как сможешь хорошо? Я скоро уже поеду.

Что-то случилось? Почему ты не отвечаешь на звонки и сообщения? Я чем-то невольно тебя обидел?

Слушай я пошутил насчет Холостяка можем его не смотреть мне просто хочется увидеть твою милую улыбку.

Что-то мне все это не нравится моя интуиция обычно про такое не врет и все же я очень очень надеюсь что она ошибается пожалуйста перезвони или напиши чтоб я знал что тебя не взял в заложники этот мерзкий Дэвид Эйнштейн или как там зовут того парня с твоего семинара который точно однажды окажется в выпуске криминальных новостей?

Ладно Лея думаю я тебя понял. Хорошего вечера. Постараюсь не гадать где ты сейчас а просто лечь спать.

Сообщения меня буквально перевернули. Выдернули из квартиры Питера и забросили в загадочный Чарлиленд. Я начала было набирать ответ, потом остановилась. Не стоило сейчас ему писать. Было два часа ночи. Я отключила телефон, спустила воду в унитазе и встала.

Вернулась в комнату и забралась Питеру под бок.

– У тебя ноги окоченели, – заметил он, когда мы отыскали друг друга в темноте.

– Они у меня вечно мерзнут.

– Дать носки?

– Да нет, не надо. Погреюсь о твои, – я просунула ступни ему между лодыжек.

– Господи, – охнул он и рассмеялся. – У тебя что, проблемы с кровообращением? – Потом поймал под одеялом мою ступню и нежно сжал ее в ладонях. – Так какую книгу посоветуешь мне на праздники? Я вообще-то не очень много читаю.

– Тебе рассказы или роман? – уточнила я.

– Давай рассказы.

– Прочти сборник Беа Леонард. Она ведет у нас семинар в этом семестре, я только из-за нее и подала сюда документы. Рассказы у нее очень смешные и в то же время мрачные.

Питер развернулся лицом ко мне, все так же сжимая мою ступню в ладонях.

– Ладно. Поверю тебе на слово.

Снег шел всю ночь, и утром за окном было белым-бело. Мы проспали всего пару часов, но, проснувшись, я так и кипела энергией. Питеру скоро нужно было уезжать в аэропорт. Я перевернулась на бок и обнаружила, что он уже сидит в толстовке на краю кровати.

– Доброе утро, Лея!

– Доброе утро!

Пока я одевалась, он заправил постель.

– Хочешь кофе? – Он тронул мое запястье.

– Нет, спасибо.

Мы вышли к машине, я села вперед и стала смотреть, как он счищает снег с лобового стекла. Питер был в черной лыжной куртке, бордовой шапочке, а перчатки не надел и шарф на шею не повязал. Такое серьезное лицо… Интересно, о чем он думает? Может, о предстоящей поездке домой или о матери? Или о прошлой ночи? Или о своей бывшей? А может, он просто замерз и хочет поскорее очистить стекло.

Наконец, забравшись на водительское сиденье, он сказал:

– Черт, печку забыл включить. Прости.

– Все нормально.

Уже у самого дома я спросила:

– Хочешь, дам тебе ту книгу?

– Конечно, буду рад.

Я сбегала в квартиру за книгой и вернулась в машину.

– Она мне дорога, так что верни, пожалуйста. Но страницы можешь загибать, я на такое внимания не обращаю.

Питер пробежал глазами аннотацию.

– Не терпится прочесть. Не волнуйся, я аккуратно. – Он поднял на меня свои печальные глаза. – Ну что, до декабря?

– До декабря, – кивнула я. – Хороших праздников.

Мы быстро поцеловались в губы.

До моего отъезда оставалось еще три дня. Сокурсники уже отправились по домам. Я боялась включать телефон – а вдруг там опять миллион сообщений от Чарли? Но в итоге оказалось, что за все утро написал мне только папа:

С нетерпением ждем тебя на индейку. Ты в среду прилетаешь? Во сколько рейс?

Я лежала и пыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. Досмотрела тот выпуск «Холостяка», что мы начинали с Чарли. А потом меня одолели мысли. Я, должно быть, просто ужасно с ним поступила. Вон как сама мучилась от ревности, увидев в Фейсбуке его фото с бывшей. А ведь это снимки столетней давности. У меня аж голова закружилась, а каково бы мне было узнать, что он встречается с кем-то еще? Как больно, как унизительно!

Я снова нашла те фотографии, словно желая доказать себе, что ревность – чувство сильное и мучительное. И, разглядывая их, поняла кое-что. Чарли на этих снимках вовсе не был похож на психа, способного строчить километровые сообщения. Нет, он был точь-в-точь как парень, с которым я сидела в «Усталом путнике», парень в очках и разноцветной флисовой толстовке, который вез меня домой ясным октябрьским утром. Я отлично помнила, как меня тогда к нему тянуло.

Понять, что я нравлюсь Питеру, можно было лишь по мимолетным улыбкам. Они словно на миг приоткрывали окошко в его душу. Возможно, однажды он меня и полюбит. А возможно, это просто такая попытка заткнуть мной пустоту в его сердце.

Зато Чарли весь нараспашку. Такой же ранимый, как и я.

Не давая себе шанса передумать, я написала ему:

Ты прав. Я встречалась с другим парнем. Мне очень стыдно, что я солгала.

Через пару минут он ответил:

Я понял. Слушай на данном этапе жизни (и реабилитации) я не могу позволить, чтобы ко мне так относились. Удачи тебе, береги себя, солнышко.

Я тут же взбесилась и настрочила ответ:

Кстати не стоило обрывать мне телефон и написывать полночи. А также называть «солнышко».

В моем «солнышко» вовсе не было пассивной агрессии. Я это любя сказал. Будь мы дольше знакомы, ты бы знала, что я всех называю ласковыми прозвищами: солнышко, зайчик, милая, ангелочек (насчет последнего шучу, так Пол называет мою мать, меня от этого тошнит), но в наши дни такое, наверно, звучит свысока и по-сексистски, так что прости, если обидел. Просто ты, Лея, классная, и мне грустно, что у нас не вышло. Очень грустно.

Сообщение меня смутило. Я не могла понять, что происходит. Злится он или нет? А может, голову мне морочит? Что мне делать, стереть его номер и спрятать телефон? Или ответить? Я закрыла глаза, потом открыла снова.

Мне тоже грустно. Мы были знакомы всего ничего, а ощущение, будто знали друг друга очень давно.

До свидания, Чарли.

Потом я расплакалась. Перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Хорошо, что все знакомые уже разъехались на каникулы. Лучше уж рыдать в одиночестве, чем пытаться объяснить, отчего меня так расстроило расставание с парнем, которое не должно было ничего значить. Двадцать минут спустя телефон снова зажужжал. Я уже не плакала, просто таращилась в стену.

Я пойму, если ты откажешься, но, может, обсудим все при личной встрече?

Я заставила себя выждать пять минут и написала:

Я сейчас свободна.

5

Открывать дверь было страшновато, но Чарли выглядел как всегда – вежливый, невинный, очаровательный. Одет он был в джемпер поверх классической рубашки, в вороте виднелся узел галстука – как будто в церковь собрался. Волосы аккуратно расчесаны на косой пробор. В руках – гитара.

– Какой ты нарядный, – отметила я, впустив его.

– Это мама посоветовала. Сказала, так у меня будет больше шансов.

– Ты рассказал обо всем маме? – улыбнулась я.

– Без подробностей. Иначе вышло бы слишком унизительно.

Мы прошли в гостиную, я села в нормальное кресло, он опустился в продавленное. И сразу провалился в подушки – ноги вытянуты, руки в карманах.

– Прости, Чарли! Я не хотела тебя задеть.

– Что это за парень? – мягко спросил он.

– Неважно, – покачала головой я.

– Ну хоть имя узнать можно?

– Питер.

Он промолчал.

– Ты гитару принес? – Я кивнула на оставшийся в прихожей большой черный футляр.

– А, да, у меня завтра репетиция с группой, – объяснил Чарли. – Побоялся оставлять ее в машине.

– Ты играешь в группе?

– Любительской.

– Правда?

– Нет, неправда. Но должен же я чем-то побороть Питера, – улыбнулся он.

Когда Чарли пел, голос его звучал так же вкрадчиво и хрипловато, как и во время разговора. Я не слишком разбиралась в музыке, однако даже мне было ясно, что у него талант. Большой талант. Сначала он спел мне Masterfade Эндрю Берда, потом The Only Living Boy in New York Саймона и Гарфанкеля. Он не смотрел на меня, постоянно косился на экран телефона, где была открыта страница с текстом и аккордами; и слава богу, потому что все эмоции, вероятно, были написаны у меня на лице. Чарли часто ошибался, но и в этом было своеобразное очарование. Такие ошибки мог допускать только мастер своего дела. И я воображала себя Майей Джоши на встрече с Уилсоном. Представляла себе, что это я нашла этого парня, разглядела в нем потенциал, харизму и талант. Слушая Чарли, я расцветала. Чувствовала себя живой.

Потом он осмелел, запел Space Oddity Дэвида Боуи, Lola группы The Kinks, Learning to Fly Тома Петти. Голос Чарли разносился по всей квартире и, наверное, был слышен даже в коридоре. У меня слова не шли с языка. Я могла бы слушать его всю ночь и весь день. Постоянно повторяла:

– Еще! Сыграй еще одну!

Порой я подпевала, но совсем тихонько, еле слышно. И все равно мне нравилось петь вместе с ним – мы будто творили вдвоем нечто прекрасное. Через пару часов Чарли убрал гитару в футляр и сказал:

– Хочу приготовить тебе омлет.

– Ладно, – рассмеялась я.

Было уже восемь, на улице стемнело. Продукты у меня закончились, и мы поехали в супермаркет на окраине, более дешевый, чем магазины в центре, где обычно отоваривались студенты. Чарли завел автомобиль на гигантскую парковку, пару минут мы сидели в машине молча. Потом он обернулся ко мне, и в глазах его блеснули слезы.

– Ты должна понять, я больше никогда не буду колоться.

– Как я могу быть в этом уверена, Чарли?

– Лея, ты не понимаешь. Героин для меня все равно что смерть. Врачи сказали, это чудо, что я до сих пор жив. В бога или высшие силы я не особенно верю. Хотя многие бывшие наркоманы именно к ним обращаются. Но я уверен, что кто-то или что-то за мной присматривает. Пару лет назад у меня случился передоз, по всем показателям я должен был умереть. Но вот я здесь. Сижу с тобой в машине на парковке. – Он вытер глаза тыльной стороной ладони. – Единственное, что у меня есть, – это вещи, за которые стоит цепляться, чтобы выжить. Гитара. Компьютер, чтобы можно было писать. Десять рабочих пальцев. – Он опустил глаза на свои руки, они дрожали. – Если мне удастся пробыть с тобой еще немного, я буду самым счастливым парнем в Висконсине. Но даже если и нет, все равно я счастлив, потому что всегда буду вспоминать сегодняшний день и тем держаться. Но я хочу, чтоб ты знала, больше колоться я не стану. Эта история в моей жизни окончилась навсегда. Иначе мне не выжить. А я очень хочу жить.

Я взяла его за руку. Он так расчувствовался, я даже не знала, как должным образом отреагировать. Ощущала себя по сравнению с ним какой-то малолеткой. Он прожил целую жизнь, а мне понять ее было не по силам.

– Я рада, что у тебя все хорошо, – наконец выдала я. – Рада, что ты жив.

Я не кривила душой, но слова все равно прозвучали как-то плоско и фальшиво.

В магазине Чарли разом переменился. Внезапно возбудился, повеселел. Стал носиться между стеллажами, хватать с полок продукты и забрасывать их в тележку, которую я едва поспевала за ним толкать. Действовал он вне всякой логики – взял клубничный джем, замороженные бейглы, чипсы со сметаной и луком. Твердил, что все это нам совершенно необходимо. Чипсы пригодятся, если ночью нам захочется есть, джемом можно поливать оладьи, которые он обязательно мне пожарит. А еще я обязана попробовать тот сыр и эти оливки, а печеньки в виде зверюшек мы будем макать в горячий шоколад, как он делал в детстве.

– Чарли, а как же омлет? – все спрашивала я. – Давай сосредоточимся на омлете.

К кассе мы подвезли тележку, заваленную разнообразными снеками и вяленым мясом. Продукты для омлета все-таки взяли тоже.

Мы выгрузили все на ленту, кассир начала сканировать штрих-коды, а мы – раскладывать покупки по пакетам.

– С вас сто шестьдесят восемь долларов и пятьдесят два цента, – наконец сообщила она.

Я обернулась на Чарли, он открыл кошелек и пробормотал:

– Черт, карточку дома забыл.

Женщина за кассой посмотрела на меня, я – на Чарли.

– Слушай, мне все это не нужно, я все равно на праздники уезжаю.

Он кивнул, потом глянул на бейджик у кассира на груди и заговорил:

– Кейси, можете оказать нам услугу? Разрешите ненадолго оставить пакеты здесь, я съезжу домой, возьму в кармане другой куртки карточку, а потом вернусь и все оплачу?

– Продукты нельзя так оставлять, – нахмурилась кассир.

– Просто задвиньте их куда-нибудь. Вернее, я сам задвину. Можно даже вот здесь, на полу все составить. Я вернусь через пятнадцать минут, максимум. Честное слово, Кейси, я не обману. Хоть ее спросите. – Он тронул меня за плечо.

– Так нельзя, – повторила женщина. – Сумки придется поставить в холодильник на случай, если вы не вернетесь, а у нас такого большого холодильника нет.

– Понимаю, но я клянусь, что вернусь, могу даже кошелек в залог оставить. До девяти я точно приеду и все оплачу.

– Чарли, – вмешалась я, – давай просто возьмем только то, что нужно для омлета. Все равно мы уже сложили продукты в пакет. И я заплачу.

Он покосился на сумки.

– Ну ладно. – А потом обернулся к Кейси. – Пойду разложу все по местам, чтобы вас не затруднять.

Женщина усмехнулась.

– Давайте вы уже заплатите за то, на что у вас хватает денег, а с остальным мы разберемся сами.

– Джем тоже надо взять, – буркнул Чарли. – Я же буду жарить тебе оладьи.

Он переложил джем в сумку с продуктами для омлета.

Я заплатила, и мы пошли к машине.

– Ты чокнутый, Чарли, – бросила я, залезая на сиденье.

– Сейчас еще ничего, видела бы ты меня раньше, – отозвался он, заводя мотор.

Больше мы из дома не выходили, только Чарли иногда выскакивал покурить. Режим у нас сбился, я понятия не имела, который час. И в телефон почти не заглядывала. Все равно никого не хотелось слышать. Не знаю, работал ли Чарли в эти дни; так или иначе, он никуда не ходил, а я не расспрашивала. Пару раз звонила его мама, но он не брал трубку.

Временами он снова играл мне, но бо́льшую часть времени мы проводили в постели. Не хотелось бы говорить, что Чарли зацепил меня сексом, но, возможно, это недалеко от истины. Из нас двоих я кончала чаще, Чарли говорил, что не всегда достигает оргазма из-за лекарств и что ему это безразлично. Все было так просто. Меня еще никогда в жизни ни к кому так не тянуло.

Принимая вместе душ, мы постоянно осыпали друг друга комплиментами: «У тебя идеальные черты лица», «Как от тебя приятно пахнет», «Ты словно снился мне еще до знакомства». Я задыхалась от переполнявших меня чувств.

С последней нашей встречи все изменилось. Мы буквально не могли друг от друга оторваться.

С каждой минутой Чарли казался мне все красивее. Наверное, я могла бы любоваться им день и ночь, ни на что не отвлекаясь, и мне бы не надоело. Желание преображало его лицо – уголки губ ползли вниз, глаза жадно скользили по моему телу – даже не верилось, что это на меня он так смотрит. Казалось, я от одного его вида могу испытать оргазм. А когда он клал руку мне между ног и легонько касался пальцем нужной точки, мозг отключался, и я умирала от блаженства. Порой хватало лишь нескольких секунд, чтобы меня совсем унесло.

Как-то вечером я сидела на Чарли верхом. Белье на кровати сбилось, одеяла комком валялись на полу. Он лежал, одной рукой придерживая меня за бедро, а вторую закинув за голову. Я не знала, девять вечера сейчас или два часа ночи. Голова кружилась то ли от удовольствия, то ли от голода, но отвлекаться на еду не хотелось.

– Чарли, – позвала я.

– Да?

– Мне так жаль всех остальных людей в мире, ведь они – не мы.

Его губы медленно растянулись в широкой улыбке, и все лицо разом осветилось.

– О да, ужасно им сочувствую.

В общем, к концу третьего дня, когда Чарли неожиданно расплакался, я отлично его поняла.

– Что случилось?

– Я счастлив, – сказал он.

– Но почему ты плачешь?

– Никогда не думал, что заслуживаю такого счастья. И что однажды оно у меня будет.

Я кивнула.

– Лея, – добавил он. – Я в тебя влюбился.

И в ту же секунду мне вспомнился Питер – как решительно он чистил лобовое стекло от снега. Как спокойно было рядом с ним просыпаться, как ярко светило в окно зимнее солнце. Мы с ним провели вместе лишь пару дней. Наверное, я никогда уже не узнаю, о чем он думал тем утром.

Ответить на признание Чарли означало подтвердить, что у нас все серьезно.

Когда я произнесла эти слова, меня охватила тревога, и в то же время где-то в глубине души всколыхнулась сумасшедшая радость.

6

В среду днем мой самолет приземлился в международном аэропорту Логана. Отец ждал на парковке для пикапов. Свой зеленый «Субару Форестер» он водил еще с тех пор, как я училась в школе; бампер машины пестрел наклейками лагерей, где мы с братьями отдыхали на каникулах, колледжей и университетов, в которых учились. Еще издали я заметила новую наклейку – большую красную W университета Висконсина, и меня мгновенно захлестнуло любовью к папе. Пусть мы с ним совсем не похожи, все равно он хороший отец. Папа преподавал математику в университете Симмонс, руководствовался в жизни исключительно логикой и цифрами, не читал ничего, кроме газет и – изредка – биографий президентов. Как-то я показала ему свой рассказ, а он в ответ: «Вот интересно, почему это твои герои всюду ездят общественным транспортом? Неужели ни у кого из них нет прав? И еще они все отчего-то очень злые…»

– Вот и она! – воскликнул папа, когда я стала запихивать чемодан на заднее сиденье.

– Вот и я!

Я села в машину, и мы коротко обнялись.

– Много народу было в самолете?

Папа всегда задает такие вопросы. Как дорога, без пробок? По какому шоссе ты ехала? И что, движение напряженное? Не знаю, в чем тут дело, в математическом складе ума или привычном отцовском беспокойстве, но я не возражаю. Почему-то мысль о том, что кто-то переживает, как я доберусь из точки А в точку Б, успокаивает. Мне вспомнилось, как Чарли заявился в аптеку своего отца. И как тот сначала равнодушно глянул на него, а потом перепугался.

– Да, почти полный, – ответила я. – Сидела у прохода.

– О, это хорошо. Проще в туалет выбираться, – обрадовался папа.

– Точно.

Моника встретила нас в дверях. Причесанная, как всегда, волосок к волоску (каждые три недели она осветляла волосы и делала стрижку в модном салоне в Бэк-Бэй), в очках без оправы, благодаря которым ее маленькие настороженные глаза казались больше. Прирожденная актриса по характеру – лицо всегда бесстрастное, голос ровный и убедительный, плюс непоколебимая уверенность в себе. Каким-то образом ей удавалось внушить любому, что пока она на его стороне, все получится. Приходилось признать, что отцу с такой женщиной лучше, чем одному. С другими – например, с папой и своей дочерью – Моника бывала очень милой. Но со мной – никогда.

Сейчас она стояла в дверях в серой водолазке и красном фартуке. На челке зачем-то болталась заколка.

– Лея, отлично выглядишь. – Моника чмокнула воздух возле моей щеки. – Как долетела?

– Хорошо. Как у вас дела, Моника?

– Зашиваюсь на кухне. В этом году все решили нагрянуть со своими половинками, так что пришлось стряпать вдвое больше. Но ничего! – Она драматически всплеснула руками. – Всем хватит! – Затем Моника обернулась к отцу. – Дейв, я говорила, что Кристина приедет со Стивеном?

– Что-то не припомню.

Моника закатила глаза.

– Вечно у тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает. Лея, с моей дочкой в этот раз приедет ее парень, он очень интересный человек, журналист на бостонском WGBH. Или репортер. Впрочем, неважно, главное, вам будет о чем поговорить, вы же оба люди пишущие.

– Конечно. – Я вдруг сообразила, что все еще стою с чемоданом в руке. – Пойду отнесу вещи наверх.

– Да-да, – закивала Моника. – Мне пришлось задвинуть в твою комнату пару коробок, чтобы освободить место для подружек твоих братьев. Но как только гости разъедутся, я все уберу.

Как выяснилось, моя комната превратилась в склад. Кругом громоздились коробки, пластиковые контейнеры, старые системные блоки и даже раздолбанный велотренажер. Я пристроила чемодан в свободном углу, рухнула на кровать. Закрыла глаза и в качестве успокоительного стала перебирать в памяти последние три дня с Чарли.

Первым приехал Бен, мой средний брат. С ним – Су Минь, гастроэнтеролог из «Тафтс». Они встречались вот уже три недели. Просто она не здешняя, а домой на выходные тащиться смысла нет, – вот как он объяснил нам ее приезд. Никакой другой информации о ней мы от Бена не услышали. Су Минь, как и прежние подружки брата, производила впечатление уверенной в себе и состоявшейся девушки. Вела она себя так, будто всю жизнь только и делала, что отмечала День благодарения в чужой семье. Подарила Монике бутылку «мерло», та раскудахталась, словно ей никогда раньше вина не дарили. А Су Минь лишь тонко улыбнулась и бесстрастно сказала:

– Рада, что вам понравилось.

В джинсах и шерстяном свитере до колен она казалось одновременно элегантной и невероятно модной. Интересно, гадала я, чем это Бен ее зацепил?

На ее фоне он казался еще большим увальнем, чем всегда. Бен до сих пор одевался как в старших классах: фланелевая рубашка поверх желтой футболки. Отросшие волосы – на вид давно немытые и нечесаные – завиваются на концах. Стоило им с Су Минь войти в кухню, как он заявил вместо приветствия:

– Жрать хочу!

Тут же запустил руку в миску с теплой брюссельской капустой и беконом и сунул маленький кочанчик в рот.

Моника многозначительно посмотрела на отца, но тот предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Тогда она сказала:

– Бен, закуски в гостиной.

– Отлично, – кивнул он и потянулся за беконом.

Я покосилась на Су Минь, но та смотрела в свой телефон.

Бен преподавал восьмиклассникам обществознание, а еще тренировал школьную команду по футболу. Когда он рассказывал о своих учениках, можно было подумать, что однажды этот человек станет отличным отцом. Однако же по его отношениям с женщинами впечатление складывалось противоположное. Ни с одной девушкой он не встречался дольше пары месяцев, а расставания всегда объяснял примерно так: она слишком много трындит, у нее странные ступни, она каждый день хочет разговаривать по душам. Поневоле подумаешь, что в плане спутника жизни мой брат – не слишком хороший выбор.

Старший брат Аарон по натуре был добрее и деликатнее Бена. И ранимым показаться не боялся. Зато Бен всегда отвечал на мои звонки, а Аарон мог надолго исчезнуть, вечно отменял планы в последнюю минуту, не снимал трубку. Объяснял он это тем, что очень занят на работе (Аарон – психотерапевт), но лично я подозревала, что он страдает депрессией и периодически впадать в спячку для него – способ выжить.

Аарон приехал вместе с Хейли, своей давней подружкой. Она тоже была еврейкой, правда, по ее словам, в культурном, а не в религиозном смысле. Выросла Хейли в Вестчестере, штат Нью-Йорк, потом училась в колледже в Массачусетсе, там они с Аароном и познакомились. Сейчас Хейли работала в детской балетной студии. Они с Аароном встречались уже так давно, что у меня даже появились к ней какие-то смутно нежные чувства. Следовало отдать Хейли должное, она была очень преданным человеком, особенно в отношении моего брата. Но выносить этот ее натужный позитив дольше двух часов кряду я была не в силах. Тем более что она обожала давать непрошеные советы.

По идее Хейли, заботливая всеобщая мамочка должна была идеально подходить Аарону, но порой я замечала, что она его раздражает. Например, когда отвечала на вопросы вместо него или выдавала свое личное мнение за их общее: «Мы стараемся не употреблять искусственные подсластители» или «Мы все новости узнаем из Твиттера». Брат в такие моменты всегда менялся в лице – стискивал зубы и недобро прищуривался. Однако же они с Хейли все еще были вместе – с девятнадцати лет!

Познакомились они на втором курсе Гарварда и с годами буквально проросли друг в друга.

К обеду Хейли явилась, как всегда, в платье до пола и с собственноручно приготовленным десертом.

– Лимонно-йогуртовый пирог, – объявила она, вручая блюдо Монике. – На греческом йогурте.

– Пирог из йогурта! Гадость какая, – буркнул Бен на ухо Су Минь.

– Не вредничай, – с усмешкой прошептала та в ответ.

Братья всегда приезжали на семейные ужины вместе с подругами. Аарон – с Хейли, Бен – каждый раз с какой-нибудь новой. И только я вечно являлась одна – без партнера, спутника, второй половинки. Родня, должно быть, считала, что у меня за всю жизнь так никого и не было. Вот бы они удивились, узнав, как у меня на самом деле обстоят дела на личном фронте.

И все равно я ненавидела семейные посиделки именно из-за этого. Из-за того, что всегда приезжала на них одна. В то время как другие являлись с личным эмоциональным щитом.

Все сидели в гостиной, пили вино, ели закуски и делали вид, будто отлично проводят время в обществе друг друга. Хейли рассказывала новости из балетной студии: новый директор, новая учебная программа, – а остальные энергично кивали. Самое лучшее во вторых половинках было то, что они зачастую разряжали напряжение, царящее между нами, родственниками.

– Су Минь, – встряла Моника, устав слушать Хейли, – расскажи нам о медицинском факультете.

– Ну, технически я там уже не учусь, – ответила Су Минь. – Я сейчас в ординатуре. Тяжело приходится, но это того стоит.

– И каким врачом ты хочешь стать?

– На самом деле, врачом я уже стала. А в конце обучения получу диплом гастроэнтеролога.

Судя по выражению лица Су Минь, ее постоянно донимали такими вопросами.

– Повезло тебе, Бен, – ухмыльнулся Аарон. – Наконец кто-то займется твоим раздраженным кишечником.

– Она не любит шутки про пердеж. – Бен обнял Су Минь за плечи.

– Должно быть, тебе довелось повидать немало людей, страдающих от рака кишечника, – сочувственно вздохнула Моника.

– Бывало. Но вообще мы занимаемся самыми разными заболеваниями. – Су Минь обернулась ко мне. – Лея, твой брат сказал, ты писательница?

– Вроде того, да, я пишу.

– И сейчас работаешь над книгой?

– Ага.

– Правда? – ахнула Моника. – А я и не подозревала.

Я обернулась к ней.

– Как и все мои однокурсники. В конце обучения у каждого должна быть готова рукопись книжного объема.

– И что ты будешь с ней делать?

– Пойму, что именно у меня получилось, и прикину, какому агенту лучше послать материал. В общем, постараюсь напечатать.

– Класс, Лея. Очень здорово, – улыбнулся Аарон.

– Думаю, Лея, тебе надо поговорить с парнем Кристины Стивеном, – встряла Моника. – Он мог бы подсказать тебе, как лучше строить отношения с издательствами. Он ведь постоянно берет интервью у разных писателей для WGBH.

– Возможно, – отозвалась я. – Но вообще-то это делается не так. Сначала нужно найти агента, с издательствами контактировать будет он, а не я. В университете нас уже кое с кем познакомили.

– Что ж, похоже, ты сама знаешь, что делать. – Моника встала. – Пойду посмотрю, как там индейка.

Я вытащила телефон и стала делать вид, будто набираю кому-то сообщение.

– А мы в читательском клубе только что закончили обсуждать «Красный шатер», – снова защебетала Хейли. – Считаю, каждая женщина просто обязана его прочесть. Лея, что ты о нем думаешь?

– Я еще не читала, – буркнула я.

И покосилась на отца, который за все время не произнес ни слова. Просто сидел и смотрел в пространство. Лицо сосредоточенное, будто он мысленно перемножает трехзначные числа. Впрочем, возможно, именно этим он и занимался.

До ухода мамы дела у нас в семье обстояли лучше. Бен говорит, не лучше, а иначе, но это потому, что ему слишком тяжело вспоминать.

У меня и самой есть воспоминания, о которых я никому не рассказывала. Записывать их я тоже не стала. Слишком хорошо знаю, что в таком случае происходит с картинками из памяти. Они всегда меняются. Часть эмоций непременно стирается. И образ, запечатленный в тексте, никогда не выглядит так же полно, так же глубоко, как тот, что живет у тебя в голове. А я не хочу терять детали воспоминаний о маме.

Зато какие-то другие моменты я постоянно записываю и переписываю, потому что это единственная имеющаяся у меня история. Например, ее особый запах – пахло от нее всегда очень приятно. Пудрой и чем-то неуловимо весенним. Этот аромат чувствовался в ее шкафу, исходил от постельного белья и одежды. По утрам, забираясь к ней в кровать, я всегда ощущала себя в безопасности, под надежной зашитой.

Мы теряли маму невероятно долго. Исчезла она в одно мгновение, а жизнь наша менялась постепенно, и казалось, этот процесс не закончится никогда.

Раньше мы часто проводили время все вместе. Отмечали праздники, ездили куда-нибудь на машине. Постоянно спорили из-за всякой ерунды. Детство прошло в водовороте игр, драк и песен, и пускай они постоянно повторялись, не помню, чтобы мне было скучно.

Как-то Аарон в День благодарения сломал ногу, и мы весь праздник просидели в травмпункте. Но это не помешало нам взять в больничном кафетерии индейку и яблочный пирог и отпраздновать. Еда была ужасная, Аарон постоянно отрубался на обезболивающих. Мне тогда было девять, Бену одиннадцать, а ему – четырнадцать. Мы играли в шарады, смешили Аарона и спорили с Беном, кому нажимать кнопку в лифте. Такие моменты помогали почувствовать себя одной командой. Впятером против целого мира.

С годами тот День благодарения в больнице превратился в смутное воспоминание, стал историей. Доказательством, что однажды мы были счастливой полной семьей; что я знаю, как это бывает.

Сложнее всего после ухода мамы было побороть постоянно накатывающую злость. Нам то и дело встречались семьи, у которых все было в порядке – двое детей, двое родителей. Я ненавидела их. Потому что отлично помнила, что и мы однажды были такой семьей. Я знала, что и отец с братьями испытывают те же чувства. Конечно, вслух мы об этом не говорили, но настроение у всех портилось на целый день.

Но я больше не злюсь. Приезжая домой, в основном отмалчиваюсь. И терпеливо жду, когда можно будет улизнуть. Нет, все довольно терпимо, но после, оставшись одна, я всегда чувствую себя какой-то выхолощенной, неполноценной, а мне очень хочется быть живой.

Мама занимала в нашей жизни куда больше места, чем отец. Больше говорила, крепче обнимала, горше плакала, громче смеялась, страшнее кричала. Мы унаследовали папин рост, но во всем остальном пошли в маму.

Самой заметной ее чертой был нос. В детстве мне казалось, он ее портит. Я и свой нос ненавидела. Крупный, с горбинкой, не какой-нибудь там милый девчоночий носик пуговкой. Но когда мама ушла, я стала рассматривать фотографии, и мне вдруг понравился ее нос во всей его солидной красе. Благодаря ему ее лицо в зависимости от ракурса сильно менялось. Я смотрела на себя в зеркало и видела маму.

Глаза и рот у нее были очень выразительными, сразу выдавали все эмоции. Иногда на нее даже смотреть было трудно – все на лице, во взгляде, в изгибе губ.

Бывает, мои братья выдают себя точно так же – на мгновение у них на лице проступает все, что кипит внутри. В такие моменты я никогда не знаю, как реагировать. Должна ли я проявить сочувствие, хотят ли они вообще, чтобы им сочувствовали. Мое собственное лицо – тоже открытая книга. Порой я встречаюсь глазами с каким-нибудь незнакомыми мужчиной и понимаю, что он видит в моем взгляде что-то обнаженное, распахнутое настежь.

Конечно, я не думаю о маме каждый день. Бывает, неделями, даже месяцами ее не вспоминаю, не гадаю, где она сейчас и что делает. Но то, что ее нет рядом, – часть моей личности, пустота, которую я всюду ношу с собой.

Мама была художницей, но почти ничего своим ремеслом не зарабатывала. В общем-то, в этом и не было необходимости. Папа нас полностью обеспечивал. Он всегда был надежным человеком. Мама постоянно затевала новые проекты. То плела украшения из бисера, то шила одежду, то лепила из глины горшки. И каждый раз бралась за них с таким воодушевлением, будто наконец-то нашла свое призвание. Но забросив дело однажды, она уже никогда к нему не возвращалась. Даже в детстве я понимала, что и я – одно из этих ее страстных увлечений. Временами казалось, я для нее даже важнее, чем сыновья. Ведь я – девочка, и самая младшая, и больше других на нее похожа. Так она говорила.

Но случались дни, когда наша жизнь, дом и мы сами явно начинали наводить на нее тоску. Тогда она исчезала на все выходные. На папу это всегда действовало просто ужасно, он целыми днями сидел на телефоне и ждал ее, ни на что не отвлекаясь. Бывало, мелькнет что-то за окном, зашумит во дворе – и он сразу с надеждой оборачивается к двери. Иногда это действительно оказывалась она. Тогда они на какое-то время закрывались в спальне. И мы слышали из-за двери голоса или плач, чаще ее, но где она пропадала, нам никто никогда не объяснял. Мы просто смирились с тем, что иногда мама исчезает. И каждый раз вздыхали с облегчением, когда она возвращалась.

– Мам, а куда ты уезжаешь от нас? – спросила я однажды, когда никого рядом не было.

Мы с ней устраивали вылазки только вдвоем – ходили в горы или в музей или ездили на машине куда глаза глядят.

– О чем ты? – непонимающе посмотрела на меня она.

Я сообразила, что она притворяется, будто не понимает, и подыграла. Чтобы получить от мамы честный ответ, нужно было действовать мягко и быть терпеливой.

Мы сидели на площади маленького городка в нескольких часах езды от дома. Оставили машину на ближайшей улице и лакомились сэндвичами в старомодной закусочной. Я никогда тут раньше не бывала, но мама, похоже, неплохо знала этот город. Сводила меня в букинистический магазин и в ювелирный и разрешила выбрать все, что понравится. В таких поездках она всегда меня баловала.

– Ну, ты иногда уезжаешь на выходные. Например, две недели назад, – как бы между прочим напомнила я.

– Оу, – она словно бы только сейчас об этом вспомнила. – Не бери в голову, Лея. Это не имеет к тебе отношения. – Тут она улыбнулась, и я смутилась и в то же время испытала облегчение. – Просто у меня есть и своя жизнь. Это ведь очень важно, чтобы, несмотря ни на что, у меня оставалась и своя жизнь, верно?

– Верно, – кивнула я.

Объяснение показалось мне логичным. Больше вопросов я не задавала. А годом позже, когда она уехала навсегда, эти слова всплыли в памяти. У мамы должна была оставаться собственная жизнь. Даже когда она еще жила с нами, мы об этой ее собственной жизни ничего не знали. Иногда она впускала меня в нее, иногда нет, и я понимала – значит, нужно подождать. Всегда инстинктивно знала, чего мама хочет, и чувствовала моменты, когда она не желала быть моей матерью.

Мне же всегда хотелось только одного – чтобы она была счастлива, и я изо всех сил старалась сделать ее счастливой. В такие минуты я всегда чувствовала, что она меня любит.

Братья отзывались о маме как о человеке непредсказуемом, склонном к постоянным перепадам настроения. Она могла вдруг расплакаться, ни с того ни с сего выскочить из комнаты с криком, что у нее паническая атака. Папа всегда выбегал за ней, но ей, похоже, его утешения были не нужны. Аарон говорит, она была нездорова психически, Бен выражается грубее – «психичка», «больная на всю голову». Мне же мама вспоминается личностью в вечном поиске. Она словно бы потерялась. А в наш дом, в нашу семью забрела просто по случайности.

И все же, по-моему, мне порой удавалось на нее влиять. Может, ей не очень нравилось быть матерью вообще, но быть конкретно моей мамой нравилось точно. Я с раннего детства знала, что я – не обычная дочка, а идеальная. Всегда послушная, всегда милая. Ласковая, но чуткая, знающая, когда нужно оставить ее в покое. Когда она ушла, больнее всего мне было оттого, что она не взяла меня с собой.

После маминого отъезда мы с Беном и Аароном стали реже ссориться – сблизила нас не общая потеря, а, скорее, общая задача – сделать счастливым отца.

Не сказать, чтобы раньше, когда мама еще жила с нами, он был очень счастлив. Но тогда он, по крайней мере, казался довольным жизнью. Ему нравилось быть нашим папой. Готовить для нас, помогать с уроками. Отличными вечерами он считал те, когда сам проверял в кухне работы своих студентов, а мы сидели в соседней комнате и читали или смотрели телик. Мама же где-то в доме занималась очередным проектом. После ее ухода папа, всегда такой сдержанный, уравновешенный, в голове одни цифры, внезапно превратился в романтика. Раньше он никогда не плакал. Теперь же любая мелочь могла довести его до слез. Песня Джонни Митчелл, открытка «С днем рождения», реклама хлопьев.

Но плачущий папа – это еще полбеды, хуже было то, как переменились мои братья. Вдруг в один день они стали взрослыми. Первые несколько недель после того, как мы поняли, что мама больше не вернется, были самыми ужасными; она как будто скоропостижно умерла. Мы сторонились друг друга, стеснялись своего горя, боялись внезапно расплакаться на людях. Но понемногу как-то свыклись с новой реальностью. Братья поняли, что им придется взвалить на себя мамины обязанности. И каждый выбрал роль по себе: Аарон – утешителя, Бен – весельчака. «Мы отлично проводим время! У нас все хорошо!»

Аарон еще и присматривал за мной и Беном – будил в школу, предлагал помочь с уроками. Отец по-прежнему готовил по вечерам, но ужины отныне превратились в спектакль «Совершенно нормальная семья». Бен всеми силами старался не допустить, чтобы кто-то расплакался за столом, и постоянно всех задирал – подтрунивал то надо мной, то над Аароном, только папу не трогал.

Моя же роль – женщина в доме – оказалась одной из важнейших. Без меня они превратились бы в кучку растерянных мужчин. И я всеми силами старалась соответствовать – быть доброй, покладистой, обеспечивать надежный тыл. И никогда не приводить домой парней.

В первые пару лет мама присылала мне открытки ко дню рождения. В графе обратного адреса на них значилось: Сент-Пол, Миннесота. В этом городе она родилась. От ее коротких посланий мне делалось только хуже: «С днем рождения! Люблю, мама». Нет бы настоящее письмо написала! И все же в мои семнадцать, когда открытка впервые не пришла, я разревелась. Сначала от обиды, потом от страха.

– Вдруг она умерла? – допытывалась я у Аарона.

Он, единственный из всех, способен был вынести такой вопрос.

– Не умерла она, – отрезал брат.

– Откуда ты знаешь?

– Нашел ее в интернете. Живет в Сент-Поле, работает в городской библиотеке. Еще какой-то кружок по керамике ведет.

– Она забыла про мой день рождения, – ошеломленно пробормотала я.

– Слушай, Лея, тебе нужно снизить ожидания. Мне так посоветовал психотерапевт. Не жди от нее ничего, в буквальном смысле. Иначе всю жизнь будешь мучиться разочарованиями.

Через несколько недель после семнадцатилетия я впервые занялась сексом. С Робби, в подвале дома его родителей на расстеленном на полу спальном мешке. Из всех моих знакомых парней Робби был самым милым. В процессе было немного больно, но меня это не отпугнуло. После я расплакалась – не от разочарования, от облегчения. Он обнимал меня всю ночь, и это понравилось мне больше, чем секс.

Тем временем наша ущербная семья начала расширяться. Аарон встретил Хейли. Папа – Монику. Дом вроде не изменился, но я больше его не узнавала. Из семейного гнезда он превратился в жилище случайно оказавшихся вместе людей.

Стоило появиться Кристине и Стивену, как Моника тут же забыла про Су Минь и ее работу в больнице. Началась презентация новой должности Кристины (ее недавно повысили до менеджера по цифровому маркетингу) и ее парня Стивена, журналиста в WGBH. Моника бомбардировала их вопросами, ответы на которые уже знала, видимо, делая это специально для нас, чтобы мы поняли, какие ее дочь со своим парнем успешные.

Что ж, они и правда производили впечатление. Красивые, подтянутые, лощеные. Такие парочки обычно красуются в рамках для фотографий, а позже их заменяют реальными снимками куда менее шикарных людей. Кристина и Стивен сидели рядышком на диване, произносили правильные слова, смеялись в нужных местах и улыбались, будто вокруг происходило что-то невероятно забавное. Я же, глядя на них, гадала, как они ведут себя в постели. Как вообще выглядят за закрытыми дверями?

Меня вдруг накрыло благодарностью к моей висконсинской компании. К Вивиан, Уилсону, Роану, Сэму, даже к Дэвиду. За их тексты, за сырые наброски будущих рассказов, за доверие, с которым мы каждую неделю делились друг с другом нашими отчаянными попытками написать что-то стоящее. Какое счастье, что у меня есть нелепая Беа Леонард с ее странными нарядами, неловкостью и добротой. И Питер – с его грустными глазами и неожиданными улыбками.

Но больше всего я была благодарна судьбе за Чарли. За то, что он такой эмоциональный, что с ним каждую минуту не знаешь, чего ждать. За то, как он мне пел. И постоянно ошибался. В Висконсине все были неидеальны и не пытались это скрывать. Вот почему с ними было так легко.

Сели ужинать. Объявили, за что мы благодарны в этом году. Заговорили о политике. Все собравшиеся за столом голосовали за переизбрание Обамы на второй срок. Бен, однако, любил выступить в роли адвоката дьявола, чтобы позлить окружающих, по большей части Аарона. После братья всегда начинали орать друг на друга, а люди, оказавшиеся у нас впервые, нервничали и пытались сменить тему. Мы с отцом все больше отмалчивались.

– Лея, – через стол обратилась ко мне Кристина, когда братья перестали пикироваться. – Я хотела кое о чем тебя спросить. У меня в университете Висконсина учится один знакомый, бывший однокурсник по Принстону. Сейчас он в аспирантуре. Не знаю, будет ли тебе интересно с ним познакомиться, но он отличный парень, очень умный.

– Да, конечно. Лишний друг никогда не помешает, – кивнула я.

– Здорово, – она захлопала в ладоши. – Его зовут Глен Дуглас. Перед отъездом обязательно дам тебе его контакты.

– Круто. – Я стала возить ложкой в клюквенном соусе.

– Еще бы не круто! Свидание с бизнесменом, – хмыкнул Бен.

– Я же не на свидание с ним пойти согласилась. – Я вскинула брови и обернулась к Кристине. – Или ты это имела в виду?

Она покачала головой.

– Конечно, нет, если только ты сама не захочешь. Ну, в смысле, он сейчас свободен, как и ты. И я подумала, вдруг вы друг другу понравитесь. Разумеется, можно и просто дружить. Но я хотела… Вы же оба из Бостона, совсем одни в Висконсине и… В общем, почему бы вам не познакомиться?

– Я-то как раз не свободна, – вспыхнув, возразила я.

– Ой. – Кристина покосилась на Монику. – Прости, мама говорила…

– И с кем же ты встречаешься, Лея? – спросил Бен.

– Его зовут Чарли, – помолчав, ответила я.

– А чем этот Чарли занимается? – с улыбкой поинтересовалась Моника.

– Он музыкант. Очень талантливый.

– Вау, – защебетала Моника. – И он этим зарабатывает? Или учится на музыкальном факультете?

– Нет, работает он на стройке.

Все разом замолчали.

– Расскажи нам о нем, – наконец нашелся Аарон. – Что он за человек?

– А зачем? – удивилась я. – Разве это важно?

– Конечно, важно, – тоном психотерапевта возразил Аарон. – Мы хотим знать, как ты живешь. Он из Висконсина?

– Да, он из Висконсина. Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. – Все уставились на меня в ожидании рассказа о Чарли. – Он интересный человек, – наконец выдала я. – Умный, веселый. Очень славный. А еще он героиновый наркоман в завязке.

На этот раз все замолчали надолго. Я пригубила вино. На братьев и отца не смотрела. Зато во все глаза глядела на Су Минь. Все это время она спокойно сидела, откинувшись на спинку стула, и с непроницаемым видом наблюдала за развитием беседы. Встретившись со мной глазами, она едва заметно улыбнулась; я, впрочем, не поняла, что она хотела этим сказать.

– Ты что, прикалываешься? – наконец выдал Бен.

– С чего бы мне прикалываться?

Бен, раскрасневшись от ярости, отодвинулся от стола вместе со стулом.

– Лея, ты идиотка? Как можно путаться с героиновым наркоманом?

– Так, Бен, полегче, – вмешался Аарон. – Думаю, мы лучше обсудим это не при всех. Лея, пойдем в твою комнату.

– Ничего не выйдет, моя комната забита чужим барахлом. Бен, ты, кажется, пропустил слова «в завязке». Он уже три года не употребляет. Ты ничего не знаешь ни о нем, ни о его жизни.

– О наркоманах я знаю побольше твоего, – не унимался Бен. – Лея, героин влияет на химические процессы в мозгу. Неважно, как давно он не употребляет, он теперь до конца жизни будет зависимым.

– Ты не знаешь его, Бен! – Я поняла, что если просижу за столом еще несколько минут, то просто разрыдаюсь. Бросила злобный взгляд на Монику, хотя она еще не успела ничего сказать, и вскочила. – Я наелась, спасибо.

Выбежав из-за стола, я бросилась в свою заставленную коробками комнату.

Я хотела позвонить Чарли, но потом вспомнила те три дня, что мы провели вместе, секс, его песни, близость… Все было так идеально, что я боялась разрушить это впечатление. Вдруг он не ответит? Или, хуже того, ответит, но не так, как я ждала? Может, он уже и не горит желанием со мной встречаться. Может, я уцепилась за приятные воспоминания и навоображала себе лишнего. Вполне вероятно, что он мне нравится куда больше, чем я ему.

В итоге я написала Робби.

С Днем благодарения!

Привет, тебя тоже! – ответил он через секунду. – Семейные посиделки?

К несчастью. А ты чем занят?

Только пришел домой. Что, ужин прошел так себе?

Как обычно. Можно заскочить?

Казалось, мы расстались только вчера. Я обняла Робби, от него пахло травой и аптечным шампунем. Вдруг подумалось, что не отпускай я его подольше, и все у нас пошло бы по-старому. Но я пришла не для этого.

Мы заняли свои привычные места – я устроилась на незастеленной кровати, он уселся на рабочее кресло. Из колонок компьютера негромко играли Radiohead, Робби стал забивать маленькую трубку. На письменном столе и других поверхностях громоздились грязные тарелки. Возле кровати вместо тумбочки стоял все тот же перевернутый ящик из-под молочных бутылок, на нем – настольная лампа, моток спутанных проводов и куча зарядок. Я положила ключи и телефон рядом с лампой. Не желала читать сообщения от братьев, требующих «немедленно вернуться и поговорить». У Робби мне сразу стало легче. Казалось, моя семейка вместе с Моникой, Хейли и Су Минь унеслась далеко-далеко.

Он подкатился на кресле к кровати.

– Дамы вперед, – и протянул мне маленькую голубую трубочку.

Я сжала зубами мундштук и потянула ртом воздух, Робби поджег траву в чаше, и та занялась черно-оранжевым. Я задержала дым в легких, на выдохе сильно закашлялась. И тогда он взял со стола бутылку с водой и протянул мне.

– Спасибо, – выдавила я и принялась хлебать теплую воду.

– Как прошла встреча с родичами? – затянувшись, спросил Робби.

Я думала рассказать ему обо всем, но поняла, что это слишком сложно, ведь придется объяснять, кто такой Чарли. А мне не хотелось, чтобы он меня приревновал.

– Моника, как всегда, вела себя как стерва. А Бен привез случайную подружку.

– Да что ты? Кого на этот раз?

– Докторшу по имени Су Минь. На вид классная, но наверняка мы больше не увидимся.

Робби мягко улыбнулся.

– Хочешь, посмотрим что-нибудь, чтобы развеяться?

– С удовольствием.

Мы включили первую серию «Игры престолов». Раз в пять минут я просила Робби остановить фильм и объяснить мне, что за херня происходит на экране.

Приговаривала, смеясь:

– Робби, я ни черта не понимаю.

Он, хохоча, убеждал:

– Поверь, стоит потерпеть, постепенно разберешься. Я включу субтитры. Так будет проще.

Мы лежали на кровати, пристроив посередине ноутбук. На второй серии я стала задремывать, и Робби сделал звук потише и укрыл меня одеялом. Это было так мило, что я даже проснулась, но не подала виду.

Чуть позже меня выдернул из сна звук входящего сообщения. Я глянула на экран. Чарли.

Я скучаю по тебе моя прекрасная Лея. Надеюсь ты не рассердишься но на праздничном обеде я рассказал о тебе всей родне и они за нас очень рады. Помню что семейные посиделки тебя нервируют так что просто знай будь я сейчас рядом с тобой я держал бы тебя за руку под столом.

Меня пробрала приятная дрожь. Я ничего не придумала, он увлечен мной не меньше, чем я им.

– Все в порядке? – спросил лежащий рядом со мной Робби.

Я отложила телефон.

– Ага.

– Сегодня у меня ночуешь?

– Если можно.

– Конечно.

Ночью я чувствовала, что Робби не спит и мается, не зная, попробовать ли подобраться ко мне поближе или не стоит. Ждет, чтобы я перевернулась, открыла глаза, заговорила – в общем, подала ему знак, что можно.

Но я осталась лежать к нему спиной и крепко зажмурилась. Вскоре он расслабился и тихонько засопел.

А я наконец смогла ответить Чарли.

Я тоже скучаю по тебе. Даже не представляешь, как обрадовалась твоему сообщению. <3

Несколько дней спустя братья отвезли меня в аэропорт Логана. По дороге Бен сказал:

– Итак, Лея, что ты думаешь о своих отношениях?

– А ты что думаешь о своих?

Аарон развернулся ко мне с пассажирского сиденья.

– Мы просто переживаем за тебя, вот и все.

– Ну так не переживайте.

– Если честно, то, что ты рассказала нам о Чарли, доверия не внушает. Он все еще живет с родителями, работает на стройке, курит траву. Не уверен, что он уже окончательно поборол зависимость.

Я прижалась носом к стеклу. Слева от нас виднелись Чарльз-ривер и Гарвард-сквер, справа – Гарвардская бизнес-школа. Стоял холодный пасмурный день. Телефон говорил, что в Мэдисоне идет снег. Мне не терпелось вернуться. Последние дни дома прошли ужасно. Братья несколько раз пытались поговорить со мной о Чарли, правда, только в те редкие моменты, когда рядом не было Хейли и Су Минь. Аарон расспрашивал о его семье, работе и прошлом, а Бен как будто вообще ничего не желал о нем знать.

Папа только раз затронул эту тему. Поделился со мной тревожной статистикой о людях, употреблявших опиаты. А потом добавил:

– Пожалуйста, взвесь все хорошенько, подумай, сможет ли Чарли достойно зарабатывать на стройке. Станет ли он надежным мужем и отцом.

– Спасибо, папа. Но мы только начали встречаться. О свадьбе я пока не думаю.

– Я просто прошу тебя быть осторожнее.

Это был самый долгий разговор с папой об отношениях за всю мою жизнь.

Нормально обсудить ситуацию удалось только с Су Минь. С самого праздничного ужина мы друг друга избегали, вернее, это я ее избегала. Не хотела поддерживать вежливую беседу с человеком, который определенно считает меня неудачницей.

– Кстати, насчет твоего бойфренда, – вдруг с места в карьер начала она, когда мы, сонные, столкнулись как-то утром в коридоре. – Не знаешь, он принимает какие-то препараты от зависимости?

– Да, принимает. Как-то на суб…

– «Субоксон», – кивнула она. – Я не большой специалист в этой теме, но три года без наркотиков – это не шутка. Если он получает необходимое лечение и регулярно ходит на встречи, все будет хорошо. Многие бывшие наркоманы живут полной жизнью и имеют здоровые отношения. Но вот стигма… Ты сама видела, с ней нелегко справиться.

– Если честно, я не знаю, как часто он ходит на встречи.

– Я пыталась объяснить Бену, что он мыслит стереотипами. – Ее лицо смягчилось. – Мне кажется, брат очень за тебя переживает. Боится, что ты пострадаешь. – Она улыбнулась. – До сих пор я его с этой стороны не знала.

Тут до меня дошло, что Су Минь по-настоящему влюбилась в моего брата. Я знала этот взгляд – она уже начала воображать себе их общее будущее. Мне стало жаль ее, ведь я не сомневалась, что Бен ее бросит. Разобьет ей сердце, как и всем, кто был до нее.

– Не надо было мне вообще вам про Чарли рассказывать, – бросила я.

– Нет, это хорошо, что ты рассказала, – возразил Аарон. – Видимо, у него много славных качеств, но…

– Просто порви с ним, – перебил Бен. – Найди другого. Ты же в университете учишься, вокруг полно будущих юристов и докторов. В конце концов, выбери кого-нибудь со своего факультета. Хоть поэта какого-нибудь долбаного! Мне все равно, только не связывайся с героиновым наркоманом.

Я промолчала.

Бен покосился на меня в зеркало заднего вида.

– Я ору, потому что люблю тебя.

– Захлопнись, Бен, а? – отозвалась я.

Мы подъехали к аэропорту, я взяла сумку и вышла из машины. Стоя на тротуаре у входа в терминал, помахала братьям в окно.

– Пока, увидимся на Рождество.

– Ты ведь порвешь с ним? – Бен перегнулся через Аарона.

– Угу.

Он выставил вверх большие пальцы.

– Хорошего полета, Лея, – махнул мне в ответ Аарон.

И братья уехали.

7

На первом семинаре после каникул разбирали два рассказа – мой и Уилсона. После, в баре, мы обсудили, как прошло занятие и кто чем занимался в праздники. Мой рассказ приняли хорошо, я была довольна. Допив свое пиво, пошла к бару заказать новую порцию и заметила Дэвида. Он стоял, навалившись на стойку, и таращился на свою полную кружку. Заметив меня, буркнул:

– Классно все сегодня прошло на семинаре.

– Спасибо. Здорово ты сказал про финал рассказа.

– Ага. Сильный конец. А что ты думаешь про текст Уилсона?

– Мне очень понравилось, – сказала я. – По-моему, это лучшая его вещь.

– Как считаешь, пошлет он его Майе Джоши?

– Не знаю. Наверное.

– Интересно, она уже начала отправлять его рассказы в журналы?

– Без понятия. Спроси у него.

Дэвид глухо заворчал. Никогда еще он не задавал мне столько вопросов за раз.

Я заказала выпить.

– Кстати, как прошли праздники?

– Ничего, – ответил он. – Приезжала сестра с мужем. У них малыш, и родители все выходные вокруг него носились.

– Я и не знала, что у твоей сестры ребенок.

– Ага. Девочка. Эмили.

– И каково быть дядей?

– Прикольно. Малышка очень милая.

Я улыбнулась.

– Ладно. Пойду к остальным.

Дэвид редко удостаивал меня разговора, а если мне и выпадала такая честь, в процессе он всегда отвлекался, глазел по сторонам, пялился в телефон и отвечал односложно. Поначалу меня это оскорбляло. Я чувствовала себя невидимкой или, хуже того, досадной помехой. Мне хотелось понравиться ему, будто, одобренная Дэвидом Эйзенштатом, я приобрету больший вес. Теперь же мне было все равно.

Вечером мне написал Питер, спрашивал, вернулась ли я.

Я медлила с ответом несколько дней, не знала, как лучше с ним порвать. В глубине души все еще сомневалась, что правильно поступаю.

Наконец кое-как сформулировала.

Извини, мы снова сошлись с моим бывшим.

Чувство отчего-то было такое, будто я вру.

Рад за тебя, – ответил Питер. А потом добавил: Я, наверное, все равно не способен сейчас на сильные эмоции.

Сама не знаю почему, я дернулась от его сообщения, как от пощечины. Надо было, наверное, принять его за знак, что я сделала правильный выбор.

Потом Питер написал, что с удовольствием прочитал рассказы Беа и обязательно вернет мне книжку.

Спасибо, – ответила я. – Рада, что понравилось.

Больше мы не общались.

Следующим вечером мы с Вивиан вместе ужинали на Ист-Уош в нашем любимом кафе, где подавали простую и сытную американскую еду. Когда я вошла, Вивиан уже сидела в кабинке в глубине, склонившись над телефоном.

– Прости, что опоздала. – Я забралась на диван напротив.

– Мартин пишет, – не поднимая глаз, ответила она. – Его сестра залетела. Вот черт.

Мартином звали самого серьезного из всех бывших Вивиан. Они начали встречаться еще в колледже, провели вместе восемь лет. И расстались не из-за каких-нибудь там измен или предательств. Нет, они остались друг для друга лучшими друзьями, Вивиан всегда говорила о Мартине с этакой интимной знающей улыбкой, и мне думалось, что она все еще его любит.

– Конечно, люблю, – ответила она, когда я напрямую ее об этом спросила. – Он практически член семьи.

– Почему же тогда…

– Под конец мы с ним стали как брат с сестрой.

Сейчас Вивиан было тридцать три. И по рассказам, никого лучше Мартина у нее так и не было.

– Черт! И что его сестра будет делать? – Я сдвинула куртку и шарф на край дивана.

– Аборт, наверное. Позвоню ему попозже.

Подошел официант, принял заказ, и у нас завязался обычный разговор – о последнем семинаре, о занятиях со студентами, о прочитанных недавно книжках.

Мне, однако же, хотелось сменить тему и поговорить о мужчинах. Рассказать Вивиан о Чарли. Она разбиралась в людях лучше меня и всегда прислушивалась к интуиции. Я тоже доверяла ее инстинктам.

– Я вроде как влюбилась, – наконец выпалила я.

Она округлила глаза.

– Погоди, в кого?

– Его зовут Чарли.

Я рассказала ей все без утайки. Как он позвал меня на свидание, как мы впервые встретились, как увиделись во второй раз. О том, какой он притягательный, и что даже известие о его былой зависимости меня не отпугнуло. Потом упомянула о Питере. И о том, как мы с Чарли помирились накануне Дня благодарения.

– Он сказал, что влюблен в меня, – закончила я.

– Вау. – Она откинулась на спинку дивана.

– Ага. Большие новости.

– Даже не знаю, – покачала головой Вивиан – Меня не столько наркотики смущают, сколько то, что у вас так быстро все закрутилось.

– Угу, – согласилась я. – Так и есть.

– Он, похоже, из ревнивых.

– Думаю, просто не хочет страдать.

Вивиан кивнула.

– Я никогда ни к кому такого не чувствовала.

– Давно вы встречаетесь?

– Около месяца.

Она снова кивнула.

– Что ж, Лея, мне не терпится с ним познакомиться.

Ей явно не сильно понравилась моя история. Я была разочарована. Даже разозлилась. Мне хотелось, чтобы она наклонилась ко мне через стол и начала выспрашивать подробности. Попросила показать его фотку.

Она же снова взглянула на телефон – за время моего рассказа ей пришло несколько новых сообщений.

– Мартин, – пробормотала она, качая головой. – Боже, зачем он лезет? Не дает ей самой разобраться.

«А может, она просто завидует? – подумалось мне. – Может, это вовсе не из-за Чарли она такая кислая? Наверно, ей просто одиноко, навалились воспоминания о прошлом, – мысленно рассуждала я с какой-то жестокой снисходительностью. – Могла бы уже и забыть о Мартине. Шесть лет уже прошло как-никак».

Но потом Вивиан отложила телефон и откусила от бургера. Стала медленно жевать, явно о чем-то думая. И моя злость прошла. Мне просто стало грустно, что сегодня мы, в отличие от других дней, не нашли общего языка.

8

Каждый год во время осенних праздников семья Чарли вместе с друзьями отправлялась в ресторан в центре города. В этот раз Чарли пригласил меня пойти с ним в качестве его девушки.

Он заехал за мной все в том же «церковном» наряде. А когда я села в машину, сказал:

– Отлично выглядишь.

Считая нашу первую встречу в «Усталом путнике», это был второй наш «выход в свет». И пускай мы всего лишь ехали поужинать с его родителями, все равно я вся трепетала.

На парковке Чарли выкурил две сигареты.

– Давненько я не бывал на семейных ужинах.

– Нервничаешь?

Он кивнул и бросил окурок на тротуар.

– Пошли, – позвала я. – Все будет хорошо.

Заведение оказалось скорее пабом, чем рестораном, – вся мебель деревянная, отделка цвета зеленой листвы. В зале было шумно – все разговаривали, смеялись, звенели бокалами, стучали ножами и вилками. Фэй и Пол сидели в центре большого стола в окружении родных и друзей. С первого взгляда стало ясно, что вся компания решила сегодня как следует оттянуться. Заметив нас, Фэй округлила глаза.

– Вот и они! – Она похлопала по плечу сидевшего рядом крупного мужчину. – Дорогой, Чарли и Лея приехали.

Затем Фэй подошла обнять нас, и меня в очередной раз поразило, какая она красавица. Сегодня она была в переливающемся золотистом свитере, на шее – массивный золотой чокер. Волосы сколоты на затылке в узел, у лица вьются выбившиеся локоны. Фэй явно готовилась к встрече – нарисовала стрелки на веках, накрасила ресницы, отчего ее голубые глаза словно искрились электричеством. Вдобавок она надела туфли на каблуках и стала почти с меня ростом.

Окинув взглядом всех собравшихся, она звонко и весело объявила:

– Давайте все чуть-чуть сдвинемся! Надо усадить моего сына и его девушку.

Все стали передвигать стулья и приветственно махать нам. Я махала в ответ в восторге от того, что меня назвали девушкой Чарли.

Кто-то подтащил еще два стула.

– Хочу сидеть рядом с Леей. – Фэй улыбнулась мне и указала на пустое место рядом с собой.

Мужчина справа от нее протянул мне розовую мясистую ладонь.

– Пол Нельсон, муж Фэй.

– Привет. – Я пожала ему руку. – Я Лея.

– А это сводные братья Чарли, Тай-Тай и Чед, – объяснила Фэй, перекрикивая гомон.

Я глянула на сидевших напротив неуклюжих, почти неотличимых друг от друга парней. У обоих сквозь редеющие волосы просвечивал розовый скальп, глаза были слегка навыкате, а нижние челюсти – тяжелые и квадратные. Братья явно пошли в отца.

– Рад познакомиться, – заговорил один из них. – Чед Нельсон. – Он обернулся к Чарли. – Давно не виделись, приятель. Как работа?

Чарли сидел весь напряженный и испуганно озирался, как ребенок в кресле у стоматолога. Сжал мне руку под столом.

– Все хорошо, чувак. – До сих пор мне казалось, я знаю его голос, но на этот раз он звучал непривычно робко. – Как там «Эпика»?

– Это Тайлер в «Эпике». – Чед хлопнул по плечу свою копию. – А я в «Нордике».

– Черт, – смутился Чарли. – Тогда, Тайлер, ты скажи, как там «Эпика»?

– Просто мечта, Чарли, – пробасил Чарли. – Территорию обнесли каменной стеной. У нас теперь как в летнем лагере.

Чарли быстро закивал и улыбнулся.

– Неплохо.

– А ты, Лея, чем занимаешься? – спросил Тайлер, понизив голос, чтоб не громыхать на весь зал.

– Учусь в университете. Получаю степень по литературному мастерству.

– Что-что? – Он приложил ладонь к уху.

Я наклонилась через стол и повторила громче.

– Значит, решила вернуться к учебе и получить степень? Здорово! Потом в издательский бизнес подашься?

– Вряд ли, скорее, попробую написать книгу.

Я чувствовала, что Фэй искоса наблюдает за мной.

– Ничо себе! – ахнул Тайлер. – Да наш Чарли умницу отхватил!

– А ты знаешь, что Чарли тоже очень хорошо пишет? – спросила Фэй. – Он изучал литературное мастерство в колледже.

– Знаю… – начала я.

Но Чарли перебил:

– Это было сто лет назад. Лея учится по одной из лучших программ в стране. Это не пустая болтовня, она действительно напишет книгу.

Фэй опустила руку мне на плечо.

– Просто невероятно, милая. Ты на пути к своей мечте!

– Спасибо! – Я придвинулась ближе к Чарли.

Мы все еще держались за руки под столом, и каждый раз, как он сжимал мои пальцы, я точно знала, что он хочет мне сказать.

Потом все пошли играть в дартс. Я бросала первая и попала только один раз из шести попыток. Когда я закончила, Фэй заулюлюкала и дала мне пять.

Затем бросали Чед и Тайлер. Эти колотили дротиками по доске, как маньяки, и рычали каждый раз, когда попадали в яблочко.

– Ну, чемпион, посмотрим, на что ты способен? – рявкнул Тайлер, хлопнув Чарли по спине, когда пришла его очередь.

Наблюдая, как Чарли берется за дротик, я поняла, что нервничаю. А когда тот влетел ровно в цель, мы с Фэй запрыгали и завизжали.

– Неплохо, Чарли, совсем неплохо, – оценил Чед.

Однако в следующий раз Чарли вообще не попал по мишени.

– Вот что бывает, когда бросаешь как девка.

Чед стал пародировать движения Чарли – чересчур картинно взмахивать рукой и по-женски вскидывать ногу.

Чарли натянуто засмеялся, на него больно было смотреть.

Фэй поставила кружку и, бросив: «Дорогой, последишь за моим пивом?», направилась к мишени.

– Ладно, мальчики, дайте-ка старушке-матери попробовать.

Чем дольше я наблюдала за игрой, тем сильнее ненавидела отчима и сводных братьев Чарли.

Пола, Чеда и Тайлера природа сотворила крупными и толстокожими, прочными и примитивными, как кирпичные дома. «Приятель», «чувак», «братан», «парень»… Страшно представить, как они подминали под себя Фэй и Чарли. Каково ему было расти в такой обстановке. Он ведь так сильно от них отличался. Тоже высокий, но такой стройный и изящный, что джинсы приходилось постоянно подтягивать. Вечно ссутуленный, руки засунуты глубоко в карманы. Черты лица гораздо тоньше, а волосы густые и шелковистые, как у ребенка.

Чуть позже мы с Фэй столкнулись у туалета.

– Лея, – сказала она. – Я так рада, что вы с Чарли нашли друг друга.

– Я тоже.

Она посмотрела на меня своими большими глазами и была в этот момент так похожа на Чарли, что мне показалось, будто мы знакомы гораздо ближе, чем на самом деле.

– С ним непросто, но у него доброе сердце. Он очень хороший человек.

– Знаю. Он мне очень нравится, – подтвердила я.

– А сам-то он вообще от тебя без ума. Постоянно: Лея то, Лея се. – Фэй рассмеялась. – Давно я его таким не видела. Мамина радость.

– Правда?

– О да. – Она подмигнула. – Ты его совсем очаровала.

После посиделок мы с Чарли поехали на озеро Манона. Было только четыре, но солнце уже садилось, и небо окрасилось пурпурными и лавандовыми полосами. Мы стояли среди высохших пшеничных колосьев и любовались пейзажем. По темно-синей поверхности лежавшего перед нами озера шла рябь. Чарли курил, забыв набросить куртку.

– Я люблю тебя, – нарушил молчание он.

– И я тебя люблю.

– С тобой эту фигню выдержать проще.

– Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что твои сводные братья мне не понравились.

Он улыбнулся. Сам дрожит от холода, а глаза ясные и теплые.

– Конечно, не обижусь. Они уроды.

– Чарли?

– Да?

– Можно тебя сфотографировать?

– Конечно. Только я не очень фотогеничный.

В тот раз я сняла его на берегу в сухих колосьях. Потом оказалось, что это лучшая его фотография из всех, что я сделала. Я сделала несколько снимков. Но Чарли сказал правду, для такого красавца он в самом деле был не слишком фотогеничен. Слишком много моргал и то и дело смущенно улыбался. Но та первая фотография вышла чудесная.

Мне хотелось познакомить Чарли с друзьями. Он согласился было прийти на встречу в субботу вечером, но потом сказал, что у него болит горло, и весь день проспал в моей постели.

– Может, хоть на минутку заскочим? – предложила я за час до выхода, он в тот момент только проснулся. – Просто поздороваемся?

– Хочется, чтобы они впервые увидели меня в лучшей форме, – возразил он. – Иди лучше одна. А я еще посплю.

Я оставила его в темной спальне со стаканом воды и пузырьком «Ибупрофена» на тумбочке. Вернулась около полуночи и обнаружила, что в квартире кипит жизнь. Пахло травой. Судя по состоянию кухни, Чарли начал, а потом бросил варить горячий шоколад. Сам он обнаружился в гостиной. Сидел на полу, привалившись спиной к нормальному креслу, с гитарой на коленях. Вокруг валялись шкурки от клементина и листки бумаги. Тут же стоял мой ноутбук, в экран которого он время от времени поглядывал. На журнальном столике – папиросная бумага и жестянка из-под леденцов, полная травы. Подушки с обоих кресел тоже сброшены на пол.

– Я думала, ты болеешь.

Он поднял глаза на меня.

– О, привет, детка. Мне намного лучше. Наверное, аллергический приступ был.

Впервые за все время нашего знакомства я разозлилась.

– Чарли, я не разрешала брать мой компьютер. – Я захлопнула крышу ноутбука.

– Прости, не подумал.

– Там все мои тексты. Куча важных вещей. У тебя все пальцы в соке, а ты…

– Что ты, я бы ни за что не стал небрежно обращаться с твоими вещами, тем более с компьютером. Нужно было спросить разрешения. – Чарли помолчал, прикусив губу. – Просто в свой я столько порно накачал, что он тормозит, – добавил он, пытаясь меня рассмешить.

– Чарли! – рявкнула я и опустилась на пол рядом с ним.

– Я тут разучивал для тебя песню. Джонни Митчелл. Ты сказала, она тебе нравится.

– Ну ладно, – смягчилась я. – Сыграй.

– И что же есть у этого Питера, чего нет у меня?

Мы сидели во дворе на скамейке, Чарли курил, а я дышала дымом. Наконец-то он был в верхней одежде – отыскал в шкафу черное пальто, в котором стал похож на британского рок-музыканта.

– Ничего. Не хочу об этом говорить.

– Наверное, у него член огромный, да?

Я строго посмотрела на него:

– Хватит. Я не буду это обсуждать.

Чарли затянулся сигаретой и ничего больше не сказал. К остановке один за другим подкатили два автобуса, на улицу высыпали студенты с рюкзаками.

Обернувшись к Чарли, я заметила, что он напряженно хмурится.

– Что не так?

– Тяжело об этом думать.

– Так не думай.

– Прости, – вяло отозвался он. – Я просто не понял сразу, что ты с ним спала.

– Оу, извини.

Я искоса глянула на него. Он всматривался в сумерки, зажав в пальцах сигарету. Губы и щеки раскраснелись от холода.

– Если хочешь, есть способ загладить вину.

– Какой?

– Для моей программы реабилитации нужно раз в месяц сдавать анализ на наркоту. Понятно, ничего тяжелого я не употребляю. Но траву курю, как тебе известно. – Он коротко глянул на меня. Я молчала, и Чарли продолжил: – Там все очень строго, у меня будут неприятности, даже если они марихуану обнаружат. Я обсуждал это с терапевтом, она знает, что я иногда курю, чтобы справиться с тревогой, и не возражает. Даже, можно сказать, поддерживает. Но для сдачи анализа я должен быть абсолютно чист. И вот я хотел тебя попросить… Понимаю, это звучит странно, но люди такое сплошь и рядом делают… Короче, не могла бы ты за меня пописать в баночку?

– Нет.

– Нет?

– Ваши договоренности с врачом – ваше личное дело, но меня в это не впутывай.

Чарли откинулся на спинку скамейки.

– Ладно. Я понял.

После я осознала, что все время ждала, когда же у нас начнутся настоящие отношения. Когда мы станем делать то, что положено парам? Уезжать на выходные, бродить по музеям и книжным лавкам. Ходить в кино… Но мы даже в кафе никогда не выбирались. Во-первых, у Чарли не было денег. Все, что зарабатывал на стройке, он отдавал Фэй. И объяснял это так:

– Мне лучше не иметь при себе наличных.

А еще он вечно неважно себя чувствовал. То устал, то заболевает. Рабочий график у него постоянно менялся, и пускай он регулярно мне звонил и приходил почти каждый день, с ним никогда не получалось строить какие-то планы. Он просто отправлял СМС, что освободился и может заскочить.

Это уже начинало утомлять, но я все равно каждый раз соглашалась. Как бы я ни злилась на него, все-таки с ним мне было лучше, чем с кем бы то ни было еще.

Однажды мы лежали на кровати в темноте и слушали музыку. И как-то так вышло, что мы посмотрели друг на друга ровно в тот момент, когда в песне возникла драматическая пауза. Так забавно, словно сцена из фильма с классным саундтреком. Я расхохоталась и долго не могла успокоиться. Чарли тоже разобрал смех. Мы катались по кровати, держась за животы.

– Ты тоже заметил? – наконец, спросила я.

– Что?

– Ну этот момент с музыкой.

Он, не прекращая смеяться, покачал головой. Глаза у него блестели.

– А чего тогда смеешься?

– Потому что смеешься ты. Никогда еще не видел, чтоб ты так хохотала.

Наверное, именно в тот момент я и влюбилась в него по-настоящему.

Как-то после семинара Чарли все же встретился с моими друзьями в «Сити-баре». Приехал он на час позже, чем обещал, мы уже допивали по второй кружке. Стоило ему войти, как Роан, Сэм, Уилсон и Дэвид принялись придирчиво его рассматривать.

А руку ему пожимали с таким серьезным видом, будто заключали рискованную сделку.

– Ты – девушка из Нью-Йорка, – сообразил Чарли, когда Вивиан назвала свое имя.

Она ослепительно улыбнулась:

– Нью-Йорк – мой дом родной.

– Сразу видно.

Он сказал правду, по Вивиан действительно сразу было видно, что она из Нью-Йорка. Но все за столом напряглись. Просто странно было говорить такое вслух. Да еще и впервые обращаясь к человеку перед другими людьми.

– И каковы же, по-твоему, типичные нью-йоркцы? – засмеялась Вивиан.

Я задержала дыхание.

– Дерзкие.

Чарли сел рядом со мной.

– Значит, вот где вы встречаетесь каждую неделю?

– Да, всякий раз после семинара, – громко ответила я, надеясь вовлечь в разговор остальных, но все молчали.

– В колледже я, бывало, тут отжигал, – сказал Чарли, окидывая взглядом барную стойку. – Меня даже вышвырнули пару раз. А в дартс тут еще играют?

– Да, вон там.

– Может, разомнемся?

– Посмотрим.

Я окинула взглядом друзей, они уже допивали последние глотки. Сэм и Уилсон негромко переговаривались.

Я была в ужасе. Чарли подчеркнуто ни на кого не смотрел. И вел себя так, будто мы сидели за столом одни.

– Чарли, – наконец начал Роан. – Давно ты в Мэдисоне?

– Я тут родился. Вернулся домой около года назад.

– Здорово. И каково тебе в родных краях?

– Нормально. Как раз стараюсь встать на ноги.

Роан дружелюбно кивнул. Повисла пауза. Я мысленно молилась, чтобы Чарли спросил его о чем-то в ответ, но он молчал.

– Классно, наверно, тут расти, – наконец бросил Роан.

– Да, для людей семейных тут рай, – улыбнулся Чарли.

Долго ребята с нами не просидели. Сработал эффект домино – сначала поднялся Уилсон, а через десять минут мы с Чарли остались за столом одни.

– Видимо, я им не очень понравился, – улыбнулся он, но в глазах его плескалась грусть.

– Да нет же, Чарли. Ты просто поздно пришел. Мы уже несколько часов тут сидим.

Однако он все правильно понял, моим друзьям он в самом деле не приглянулся. Это было очевидно. Когда из Канзас-Сити приезжала жена Сэма Кейти, мы весь вечер вместе тусовались – расспрашивали ее обо всем, пытались узнать получше, понять, как строятся их с Сэмом отношения. Она тоже задавала вопросы и вообще отлично вписалась в компанию. Честно говоря, даже лучше Сэма. Может, ее и не очень интересовали разговоры о литературе (по профессии Кейти была биохимиком), но она все равно охотно их поддерживала. Сравнивала наш мир с обстановкой у них в лаборатории. Шутила. В общем, замечательно со всеми поладила.

Мы с Чарли сидели за столом, заставленным пустыми кружками. Я обняла его. Теперь, когда мы остались одни, он расслабился, стал больше похож на себя. Весь такой серьезный, задумчивый. Жаль, что при ребятах он держался иначе.

– А мне нравится выходить с тобой в люди, – сказала я.

– Правда? Почему?

– Сразу чувствую, что ты настоящий. Живой человек, а не плод моего воображения. – Я провела рукой по его лицу, и он улыбнулся мне в ладонь. Скользнув рукой между ног, спросил:

– Как ты относишься к публичным ласкам?

– Положительно.

– В самом деле?

Я кивнула.

Он стал целовать меня, поглаживая пальцами вдоль шва джинсов.

Я попросила Чарли показать мне какой-нибудь из его рассказов. Оказалось, сохранился только один, написанный лет десять назад. Во времена, когда он изучал литературное мастерство в колледже. Мне он понравился с первого же абзаца. Рассказ был о четырнадцатилетнем мальчике, который после школы звонит в секс по телефону. И в итоге попадает на такого же четырнадцатилетнего пацана, только оба они не понимают, что ровесники, и прикидываются взрослыми женщинами.

А потом обоих, к их ужасу, ловят родители. Чарли написал рассказ в девятнадцать лет, в тексте было довольно много сомнительных шуток о женщинах и работниках секс-труда. Принеси он его на семинар сегодня, его бы живьем съели. Но за всем этим грубоватым юмором проглядывала история об одиноком мальчишке, который пытается выстроить отношения с миром, но каждый раз терпит поражение. И мне она ужасно понравилась.

– Чарли, рассказ замечательный, – сказала я, дочитав.

– Правда?

– Просто отличный. Почему ты бросил писать?

– Не знаю. Как-то не мог придумать, о чем рассказать.

– Ты серьезно? Да ведь в твоей жизни столько всего происходит.

Вечером я послала Чарли один из рассказов Роана. Конечно, это было куда более зрелое произведение – оно и понятно, Чарли ведь не писал с юности. Но в обеих этих историях авторы бесстрашно поднимали вопросы секса и мужественности.

«Мне кажется, рассказ Роана перекликается с твоим, – приписала я. – Что скажешь?»

Утром проверила почту, но от Чарли ничего не было.

Я задала студентам прочитать рассказ Мэри Гейтскилл «Другое место». Повествование в нем велось от лица героя, который воображает, как мучает и убивает женщин.

– Не понимаю, зачем мы это проходим, – сказала в начале обсуждения Дженна, одна из моих студенток. Такая старательная, обязательно прочтет все, что было задано, и будет активно участвовать в дискуссии. – Вещь сексистская донельзя. – Она уставилась на меня, вскинув брови, готовая отстаивать свою точку зрения.

– Кто еще что думает? – Я обвела глазами аудиторию.

– Мне было некомфортно это читать, – начал студент по имени Тейлор. – Если уж автору хотелось написать о социопате, могла бы сделать это от третьего лица, чтобы нам не приходилось заглядывать в его мысли.

– А может, стоило закончить на том, как этот человек обсуждает со своим сыном их проблемы? – предложил кто-то.

Остальные молчали.

Я озиралась по сторонам, чувствуя, как вдоль позвоночника струится пот. Мне вдруг стало стыдно. Зачем я дала студентам это читать? Садистка какая-то.

Но тут подняла руку девушка по имени Нина.

– А мне понравилось, – сказала она. – По-моему, здорово, что Мэри Гейтскилл не побоялась заглянуть в эту бездну. Она не утверждает, что это нормально, не оправдывает героя, просто говорит – смотрите, вот такой психопат может быть вашим соседом, или риелтором, или молчуном из класса. И таких людей вокруг больше, чем кажется.

– Как по мне, тут специально нет никакой дидактики, – возразил Эван. – Она не пытается нас учить. Литература вообще не для этого. Просто не все истории хорошо заканчиваются, не все повествуют о хороших людях. – На слове «хороших» он пальцами изобразил кавычки.

– А я бы не прочь хоть иногда прочесть что-нибудь позитивное, – буркнул кто-то, но кто, я не отследила.

Когда до конца семинара оставалось двадцать минут, я попросила всех достать ручку и листок бумаги. Студенты заскрипели молниями на сумках, зашелестели тетрадками.

– Это не самое приятное упражнение, – сказала я. – Но, как по мне, очень полезное. Попытайтесь вспомнить самый постыдный момент в вашей жизни. И опишите его. Обсуждать эти наброски мы не будем. В конце занятия можете сделать с текстом что хотите, даже порвать или сжечь. Можете даже вообще все двадцать минут писать на бумаге свое имя. Все равно никто об этом не узнает. А значит, не обязательно придумывать рассказу счастливый конец, прикидывать, как его воспримет читатель, и даже следить за стилем. Просто постарайтесь максимально точно описать ваши ощущения. Поместите читателя – воображаемого читателя – в этот момент, а затем выведите его оттуда. И пишите от первого лица: «Я подумал…» и т. д. Может быть, есть вопросы?

Дженна подняла руку:

– А что, если мы не сможем вспомнить самый постыдный момент?

– Подойдет и просто постыдный. Не обязательно писать о самом-самом. Главное, чтобы он получился реалистичным.

Студенты склонились над тетрадками. Кто-то сразу же начал строчить, другие хмуро сидели, положив ручку на бумагу. Я тоже взяла тетрадь и стала писать, и вскоре вся аудитория наполнилась скрипом ручек и шелестом бумаги.

Двадцать минут пролетели, но студенты еще не закончили.

– Как ощущения? – спросила я, нарушив тишину.

Половина продолжила писать, остальные же подняли глаза на меня. За эти двадцать минут они как будто стали куда более юными и ранимыми.

– Жестко, – сказал парень по имени Эндрю и улыбнулся.

Вечером, когда Чарли вез меня в дом родителей на семейный ужин, я спросила, прочел ли он рассказ Роана, который я ему послала.

– А, да, только начал.

– Понравилось?

– Да, ничего. Правда, не пойму, что у него общего с моим. Я же не про индейца писал.

Я посмотрела на Чарли. Он качал головой в такт музыке и отстукивал ритм пальцами по рулю. В держателе торчал огромный стакан кофе со льдом из «Макдоналдса».

– Да, конечно, но рассказ Роана же не только о том, каково это – быть индейцем.

– Я всего пару страниц проглядел, – развел руками Чарли. И переключил радио на другую станцию.

9

Раньше Фэй работала в службе по работе с клиентами. Теперь же пару раз в неделю по утрам трудилась в университетском отделе студенческих субсидий. Но даже в свои выходные она всегда была занята. Каждый раз, когда мы пересекались, она куда-то бежала – то торопилась в город по делам, то везла машину на мойку, то спешила забрать вещи Пола из химчистки. А еще у нее было множество друзей. Она посещала книжный клуб и клуб любителей пеших прогулок, и кружок по изучению Библии, а еще брала уроки тенниса. Но каждый вечер в пять она возвращалась домой, чтобы приготовить ужин. При этом всякий раз выбирала новую тему. То у них «Вечер в итальянском стиле», то «Собери свой тако», то «Завтрак на ужин»…

Мы с Чарли доставали готовые блюда из духовки, относили свои тарелки к нему вниз и ели перед телевизором. А Фэй и Пол ужинали в гостиной – тоже под телевизор.

– Почему мы не садимся за стол все вместе? – как-то спросила я Чарли.

– Можно и так. Но Пол вечно включает дебильные передачи.

– А почему твоя мама всегда в хорошем настроении?

– Наверно, радуется, что страсти немного улеглись. Она знавала времена и похуже.

Когда Фэй впервые пригласила меня на семейный ужин, я и не думала, что проходить он будет в двух разных комнатах перед разными телевизорами. В доме у Нельсонов был большой обеденный стол, но я ни разу не видела, чтобы за ним собиралась вся семья.

В детстве нам с братьями не разрешали есть и смотреть телевизор. Теперь же, живя отдельно, я вечно обедала перед монитором. Иногда смотрела какие-нибудь трэшовые реалити-шоу типа «Холостяка» или «Семейства Кардашьян». В «Холостяке» мне больше всего нравилось, как родители провожают дочерей на свидания – матери смахивают слезы, отцы принимают грозный вид. Как будто чувства их девочки для них самое важное в жизни. Чушь, конечно. Но иногда, краем глаза поймав свое отражение в экране компьютера, я понимала, что плачу или улыбаюсь, как идиотка. В такие моменты я себя ненавидела – вот, значит, какая я клуша на самом деле.

В моей семье все было иначе. Не то чтобы мои родные не желали демонстрировать свои чувства. Я нисколько не сомневалась, что меня любили. Но дать понять, что тебе больно, мы не умели. И утешать друг друга тоже. Семейка теней какая-то. Глядя на нас со стороны, я отлично понимала, почему мама нас бросила. И в каком-то смысле даже надеялась, что она нашла себе домочадцев получше. Искренне желала ей этого, потому что и сама верила, что однажды обрету нормальную семью.

Мне всегда представлялось, что мы с мамой снова встретимся на свадьбе, похоронах или смотринах новорожденного. Ведь в такие моменты всегда съезжаются родственники. Ясное дело, никаких трогательных сцен из «Холостяка» или тех, что видишь иногда в аэропорту, не будет. Мы не бросимся друг другу навстречу, раскинув руки. Это все, конечно, мило, но совсем не в нашем стиле.

Скорее, будет так. Например, моя свадьба. Жених – некий безликий, но симпатичный мужчина. На девичнике собирается множество веселых энергичных женщин (интересно, откуда они в моей жизни возьмутся?). Отношения с Моникой у нас куда лучше и теплее, чем в реальности. Бен и Аарон тоже приехали. Отец лучится от счастья и гордости. Мама появляется поздно, когда остальные давно веселятся. Вся такая – в прямом элегантном платье с распущенными длинными волосами. Косметикой она никогда не пользовалась, а вот украшения любила – перепутанные нитки бус на шее, на каждом пальце по кольцу, в носу крошечный бриллиантик.

В моих фантазиях она изумляется тому, как много у меня друзей. И начинает жалеть о своем поступке. Мы смотрим друг на друга с противоположных концов зала. И во взгляде ее в этот момент читается все. «Прости, прости, – говорят ее глаза. – Вот я, здесь, приехала к тебе». На этом фантазия заканчивается. Приятно было бы взглянуть на свою жизнь ее глазами. Прекрасную, полную жизнь.

На воображаемых похоронах компания собирается примерно та же, что и на свадьбе. Безликий преданный муж. Куча друзей. Семья – немного похожая на мою настоящую, но только немного. Кстати, похороны я воображаю свои. Все собрались, кроме меня, конечно. И каждый произносит речь, нахваливая меня на все лады. Я в подробностях фантазирую, что они обо мне скажут – отец, Бен, Робби, мой муж. Тогда-то мама поймет, что уже слишком поздно. А после, когда все будут обниматься и рыдать, к ней подойдет мой воображаемый супруг.

– Вы Наоми? – спросит он.

– Мама Леи, – кивнет она.

Тут появляется отец. Или братья. Иногда даже Робби. Вернее, их улучшенные версии из моих фантазий. Робби, правда, не меняется, в мечтах остается точно таким же, как в жизни. Наверно, поэтому мне с ним так спокойно.

10

На Рождество Фэй и Пол всегда ездили в Аризону навестить друзей. В этот раз, сказали они, их не будет неделю – с девятнадцатого по двадцать шестое декабря, а Чарли присмотрит за котом. Я улетала в Бостон двадцать четвертого. Чарли спросил, не хочу ли я до отъезда пожить с ним и Ириской. А я не знала, как признаться, что без Фэй его дом меня не слишком привлекает.

За несколько дней до отъезда Нельсонов я была у Чарли в гостях. И Фэй сказала:

– Я оставлю денег, чтобы вы могли заказать себе что-нибудь поесть, пока нас не будет. Лея, пойдем покажу, где у меня лежит фен и прочие женские штучки.

Видимо, все уже было решено.

Фэй привела меня в гигантскую ванную с гранитной столешницей, двумя раковинами, джакузи и огромным количеством разнообразных баночек и пузырьков.

– Можешь брать все что угодно. Все мое – твое.

– Спасибо, – пробормотала я, разглядывая бутылочки с лосьонами, шампунями и декоративной косметикой.

– Еще хотела попросить, пожалуйста, пока я в отъезде, напоминай Чарли по вечерам принимать таблетки. И пускай раз или два заглянет на собрания анонимных наркоманов.

– Ладно.

– А еще, милая, дай мне, пожалуйста, свой номер. На всякий случай.

В первый день у Нельсонов я проснулась около девяти, пошла в родительскую ванную и долго принимала там душ, перебирая дорогие шампуни и лосьоны Фэй. Потом решила осмотреться в доме. Из всех комнат просторнее всего была гостиная – со сводчатыми потолками и высокими окнами, за которыми виднелся задний двор, искусственный пруд и выстроенные по его берегам дома.

Я и раньше часто тут бывала, но одна оказалась впервые. Тут же начала внимательно все рассматривать и воображать, как дом выглядел до того, как Чарли сюда переехал, и что именно изменила в нем Фэй. Мебель у Нельсонов была строгая. И на вид совершенно новая, будто Фэй с Полом совсем ею не пользовались. На устилавших пол коврах – ни соринки. В углу – елка в полном рождественском наряде, только гирлянду Фэй отключила перед отъездом.

На каминной полке стояли рядком детские фотографии Чарли, Чеда и Тайлера, будто они кровные братья и росли все вместе. Глазки у Чеда и Тайлера были крошечные, улыбки смахивали на оскал, а вокруг ртов краснело раздражение. Чарли же казался до боли красивым. Огромные голубые глаза, щербатая улыбка. Он и сейчас улыбался так же безмятежно. Следующей шла свадебная фотография Фэй и Пола. Фэй на снимке смеялась, глядя прямо в камеру. Очень красивая – в белом шелковом платье, с перекинутыми через плечо чуть более темными, чем сейчас, волосами. Пол обеими руками обнимал ее за талию. Сейчас он поседел, а в те времена, очевидно, мог похвастаться светлой, как у Чеда с Тайлером, шевелюрой и усами. На фото он просто сиял.

Все поверхности в комнате пустовали. Ни одной безделушки, памятной мелочи… В этом чувствовалось что-то горделивое. Мол, вот он, наш дом, такой, каким мы хотим его видеть. Это вроде должно было отталкивать. Но мне все равно тут нравилось – так чисто, удобно, надежно…

В моем детстве в нашей гостиной вечно царил кавардак: все завалено вещами, не поймешь, что где искать. Книги, упаковки от еды, рассылки, школьные документы. Всякая всячина, которую некуда приткнуть, а выбросить жалко: пакетики со сладостями, которые детям дают стоматологии после осмотра, пузырьки просроченной микстуры от жара, коробки от компакт-дисков.

Никаких профессиональных фото в рамках – одни лишь репродукции Кандинского и Эдварда Хоппера и мамины картины. Если на стенах и висели чьи-то портреты, мы этих людей не знали.

Я прошла в спальню Пола и Фэй. Специально оставила дверь открытой, чтоб Чарли слышал, что я уже встала. Но в доме было тихо. Я оглядела огромную кровать с кучей подушек. Порядок тут навели идеальный – дверцы закрыты, все вещи на своих местах.

По обеим сторонам кровати стояли одинаковые тумбочки. На одной я заметила пузырек таблеток от изжоги и часы. На другой лежала стопка книг: «Ваш взрослый сын – наркоман», «Жизнь с зависимым», «Не позволяй ребенку убить себя».

Фотографий Чеда и Тайлера в спальне не было, зато Чарли глядел на вошедшего отовсюду. Один снимок стоял на столике: Чарли с дипломом колледжа на своем выпускном. Оказывается, тогда он был чуть плотнее, чем сейчас. Была тут и фотография Чарли с бывшей подружкой, от которой меня тут же обуяла ревность. Еще на одном снимке юная Фэй прижималась своей щекой к щечке Чарли-младенца. У меня перехватило дыхание. Я выбежала из спальни и захлопнула за собой дверь.

Села в гостиной, достала ноутбук и попыталась нехотя доделать рассказ, но ничего не вышло. Предложения, написанные прежде, раздражали, новые казались вымученными и корявыми, к тому же мне все мерещилось, что я их уже использовала в других своих рассказах. Наконец, я проголодалась и отправилась на поиски еды. Кладовая ломилась от припасов. Но я злилась – чего я тут торчу, вместо того чтобы отдыхать у себя дома? Стоя в кухне Нельсонов, я медленно развернулась. Покосилась на телефон. Почти два.

В окна цокольного этажа лился зимний свет. Чарли, казалось, даже не шевельнулся, так и спал, свернувшись под одеялом. Темные волосы рассыпались по подушке. Я забралась к нему на разложенный диван. Он спал уже почти четырнадцать часов, но мне все равно нравилось, как от него пахло.

– Чарли, – прошептала я.

Он не ответил.

– Чарли!

Через пару секунд он заморгал.

– Уже без пяти два. Давай чем-нибудь займемся.

– Хочу еще немного поваляться. Я очень устал, – сонно отозвался он.

Я встала, прошла обратно в гостиную и стала ждать, когда Чарли выспится.

К тому моменту, как в коридоре наконец раздались его шаги, за окнами уже стемнело. Я по-прежнему сидела на диване с ноутбуком и обновляла Фейсбук и другие девять открытых в браузере страниц. Чарли вошел в комнату в той же одежде, в которой спал, волосы торчали дыбом. На щеке отпечаталась подушка.

– Ты чего сидишь в темноте? – хрипло спросил он.

– Можешь отвезти меня домой? – спросила я в ответ.

– Почему? – Он потер глаза.

Я закрыла ноутбук, но тут в комнате стало совсем темно, пришлось снова откинуть крышку.

– Потому что я просидела тут целый день одна в ожидании, когда ты проснешься.

– Малыш, я так разнервничался вчера из-за отъезда родителей. Они целое представление устроили, мы поссорились, и я решил, что моему организму нужно денек восстановиться. Никак не думал, что просплю до вечера. Надо было меня разбудить.

– Я пыталась.

– В следующий раз попрыгай по мне или еще что-нибудь.

– Давай побудем у меня, – предложила я. – Я не хочу торчать в этом доме. Нам тут нечем заняться.

– Я обещал родителям присмотреть за Ириской.

– Съездишь покормишь его, когда будет нужно. Ты же не обязан сидеть при нем двадцать четыре на семь.

– Прости, Лея, но мама хочет, чтобы я оставался здесь.

– Почему?

– Ей так спокойнее.

– Что ж, а я хочу домой. Можешь меня отвезти?

Он плюхнулся на диван.

– А я-то хотел устроить тебе сюрприз. Надо ж было так облажаться: проспал целый день и все испортил. – Он уронил голову на руки.

– Что за сюрприз?

Он улегся на диване и свернулся калачиком.

– Уже неважно.

– Нет, расскажи. Мы должны были куда-то поехать?

– Лея, – негромко выговорил он. – Мне правда паршиво. По-моему, я что-то подхватил.

– Серьезно? – Я тронула его лоб.

Он кивнул. Потом поднял на меня глаза.

– О какой передаче ты говорила? Где куча девушек живет в Нью-Йорке и у всех проблемы с сексом?

– «Девчонки»?

– Ага. Давай вместе посмотрим. А сюрприз будет завтра, хорошо? Мне очень хочется устроить его для тебя.

– Ладно.

Чарли придвинулся ближе, включил «Нетфликс» и укрыл нас пледом. Мы лежали, обнявшись и держась за руки, и смотрели в экран. Всякий раз, когда Чарли смеялся над какой-нибудь шуткой, я понимала, что прижимаюсь к нему теснее. На второй серии он остановил шоу и пошел готовить нам начос на ужин. Из кухни лился слабый свет, слышно было, как Чарли возится у плиты, и на душе у меня было тепло и спокойно.

На следующий день у Чарли была запись к врачу, и встать ему пришлось в более нормальное время – без десяти одиннадцать. Оставалось еще тридцать минут, чтобы перелить в термос мочу его друга.

– Она должна быть теплая, как будто я только что пописал, но не горячая, – объяснил он, подогревая мочу Денни в микроволновке.

За последние два дня он так и не переоделся. И пахло от него теперь не приятным естественным запахом, а несвежим бельем. Сальные волосы встали торчком.

– Не хочешь душ принять перед отъездом? – предложила я.

– Нет, – ответил он, не сводя глаз с микроволновки. – У меня зимой кожа сохнет, и от воды начинается раздражение.

– Ладно.

Мы сели в машину, Чарли включил радио, открыл окна и закурил. Автомобиль двигался по направлению к Мэдисону, морозный ветер врывался в салон. А я радовалась, что мы наконец выбрались из дома, едем в город и Чарли не спит. Визит к врачу и возня с мочой Денни, кажется, слегка его растормошили.

– Если психиатр не запрещает тебе курить траву, почему нельзя, чтобы ее следы нашли в анализах? – спросила я.

– Все дело в страховке и рецептах на «Субоксон». К тому же мы в сраном Висконсине. Живи я в Массачусетсе, где марихуана легализована, все было бы иначе. – Он выбросил окурок в окно. – Я, кстати, правда хочу переехать в Массачусетс. Тут я не вписываюсь. И никогда не вписывался. Может, потому мы и поладили.

– Кстати, кто такой Денни? И почему он снабжает тебя своей мочой?

– Ну, это типа мой лучший друг. Он, видно, считает, что в долгу передо мной. Это же он меня в свое время подсадил. Я его не виню. Не он, так другой. Я бы все равно начал колоться. Судьба такая. Но так уж вышло, что это был Денни.

Я изумленно покосилась на Чарли. Вид у него был слегка безумный, глаза лихорадочно блестели. Он свернул на парковку.

– Господи, Чарли, но откуда тебе знать, что он чист?

– Я ему верю. Мы с ним оба в завязке. Он классный. И я очень скучаю по нашим посиделкам. Мы с ним постоянно тусили. Каждый день, много лет подряд. Он мне как брат.

– Тогда почему вы сейчас не общаетесь?

– В этом-то все и дело. Единственное, чем мы вместе занимались, это кололись. – Чарли припарковался и обернулся ко мне. Термос с мочой торчал в держателе для стакана. – И со всеми остальными та же история: мы с ними только употребляли и больше ничем не занимались. Вот почему я так люблю тебя, Лея. Ты единственный знакомый мне человек, чья жизнь не крутится вокруг наркоты. Мы столько всего вместе делаем, и это никак не связано с героином.

Я хотела возразить, что вообще-то мы практически ничего вместе не делаем. Но он и так уже опаздывал на десять минут.

Когда Чарли вышел, я по его виду сразу поняла, что что-то стряслось. Он больше не прятал термос под курткой, а просто держал его в руках.

– Что случилось? – спросила я, когда он забрался обратно в машину.

– Я был записан на вчера.

– Серьезно?

– Черт. – Он стукнулся лбом о руль.

– И тебе не позволили сдать анализ сегодня?

– Долбаная медсестра сказала, что они звонили вчера, но я не отвечал.

Он завел мотор и, даже не посмотрев в зеркала, стал выезжать с парковки.

– Чарли, все будет хорошо.

– Не уверен.

Он закурил и изо всех сил ударил по газам. Когда машина, не останавливаясь, пронеслась мимо знака «Стоп», я занервничала.

– Чарли, веди аккуратно, хорошо?

– Я всегда вожу аккуратно.

Я подумала, не попросить ли высадить меня прямо здесь. Добраться до моей квартиры отсюда можно было за десять минут. Но он так расстроился, что я не знала, как он на это отреагирует. К тому же у него остались все мои вещи, включая компьютер.

– И чем это тебе грозит? – в итоге спросила я.

– Меня могут выкинуть из программы. Если только психиатр не заступится. Она меня любит. Но все остальные – жуткие козлы. Вообще не понимают, каково нам приходится.

– Неужели тебя могут выкинуть всего лишь за один пропущенный анализ?

– Не один, а три, ну, они так говорят. Три подряд – и на выход. По их словам, они мне звонили, а я не ответил. Но я думаю, они нарочно перепутали номер.

– Может, тебе с кем-то связаться? С психиатром, например?

– Пока мне надо домой и отдохнуть, – не согласился Чарли. – Я плохо спал, так нервничал из-за этого анализа.

– Давай твоей маме позвоним?

– Лея, мне просто нужно отлежаться.

Остаток дня Чарли проспал, а я снова сидела в гостиной на диване. Пыталась читать, но поняла, что тупо таращусь в один и тот же параграф. Мне хотелось домой. Я думала вызвать такси, но почему-то уезжать в спешке было страшнее, чем ничего не предпринимать. Жаль, я не могла поговорить с Фэй.

Пришло время ужина. Я заглянула посмотреть, как там Чарли, но в кровати его не нашла. Может, он в ванную пошел? Но свет там не горел, и дверь была приоткрыта.

– Чарли! – позвала я.

Прошлась по дому, хотя он едва ли был внутри, иначе я бы его услышала. Заглянула в спальни, в ванные, на террасу, на заднее крыльцо.

– Чарли!

В телефоне не было ни пропущенных звонков, ни сообщений. Я набрала его, в трубке потянулись длинные гудки. Тогда я обулась и вышла.

И тут же увидела его – он в полной темноте сидел в машине. Я в ярости бросилась к нему, окликая по имени.

Но подойдя ближе, поняла, что Чарли не просто сидит, он спит, приоткрыв рот и уронив руки на колени. И одет при этом не в пальто, а в какой-то незнакомый огромный оранжевый пуховик.

Мне стало страшно.

Я попыталась открыть дверь, она не поддалась. Тогда я забарабанила в окно.

Чарли проснулся и уставился на меня через стекло. Потом открыл дверцу.

– Прости. Уснул.

– Чарли, какого хрена? – не сдержавшись, закричала я. – Что ты здесь делаешь?

– Вышел покурить. Было холодно, решил залезть в машину. И отрубился.

– Почему ты столько спишь? Это ненормально!

– По-моему, я заболел. Наверно, надо сходить к врачу.

– Ты же был сегодня у врача. Почему ничего не сказал?

– Мне к терапевту нужно, а не к наркологу. У меня, наверное, какой-то вирус.

– Чарли, что происходит? Ты что, снова подсел?

Он покачал головой.

– Если бы я подсел, я сейчас вел бы себя иначе. И с тобой не разговаривал. К тому же я ведь на лекарствах, значит, кайф мне все равно не словить… – На этих словах веки его снова опустились.

– Чарли, мне нужно домой, отвези меня!

Он снова глянул на меня.

– Но я хотел сделать тебе сюрприз.

Глаза у него при этом были такие стеклянные, что я расхохоталась. Он же смотрел на меня не отрываясь.

– Думаю, это плохая идея, – сказала я, отсмеявшись.

– Мне кажется, тебе понравится.

Чарли вылез из машины, закрыл дверь, а потом обнял меня. И сквозь запах немытого тела я вдруг уловила знакомый аромат всего того, что в нем любила.

Уткнувшись Чарли в грудь, я пожала плечами.

Мы вошли в дом, он повел меня в спальню родителей. Приглушил верхний свет, так что по комнате разлились тепло-янтарные сумерки. Ботинки и пуховик снимать не стал. И где только он выкопал эту куртку? Она была велика ему минимум на пару размеров. Чарли наклонился над ванной, включил горячую воду, несколько раз провел пальцами под струей. А потом тронул меня за плечо.

– Подожди пару секунд.

Он вышел, оставив меня стоять посреди комнаты. Джакузи постепенно заполняла вода, над поверхностью клубился пар. Подождав немного, я выключила воду и разделась. Взглянув в зеркало, отметила, что я стройнее, чем думала. Отросшие волосы струились по плечам, прикрывая грудь. Вид у меня был какой-то поникший, не такой, как обычно. Я залезла в ванну и стала ждать. Наконец, Чарли вернулся с подносом в руках. Принес две банки «Рутбира» с дурацкими розовыми трубочками. И зажженную свечу. Он так и не снял куртку. А судя по запаху, успел еще и покурить.

– Ну что ты тут?

– Ничего, сижу.

Он поставил поднос на край джакузи.

– Такие свечки могут плавать по воде. Я подумал, тебе понравится.

Он осторожно опустил свечу в воду, и она поплыла, плавно подпрыгивая.

– Спасибо, – сказала я. – Мне и правда нравится.

Чарли снял куртку, затем разделся совсем, кучей свалив одежду на полу. Я снова поразилась тому, какой он худой. Впалый живот, длинные тонкие руки и ноги. Я только сейчас осознала, как мало он ест. Весь день спит, а до пищи добирается раз в сутки, чаще всего вечером. Мы сидели в разных концах ванны и смотрели друг на друга. Было полутемно, мерцала свечка, а от ламп лился рассеянный свет.

– Знаю, сюрприз не бог весть какой. Но, надеюсь, малыш, тебе он понравился, – сказал Чарли.

Я хотела что-то ответить, но он уже снова задремал, прямо в ванне.

11

На следующий день я заставила Чарли отвезти меня домой. Когда мы свернули на мою улицу, мне показалось, что я не была тут несколько недель. Словно вернулась с другой планеты. Бесконечно сидеть в безмолвной нельсоновской гостиной. Есть на завтрак овсянку в одиночестве. Часами ждать, когда же Чарли проснется…

Пару минут мы сидели в машине молча.

– Если ты захочешь со мной порвать, я этого не переживу, – наконец сказал Чарли. – Мне сейчас такого не вынести. Конечно, это твое право, решать тебе, но если уж ты все равно меня бросишь, можно попросить тебя повременить пару дней? И сделать это, например, после Рождества? – Он поднял на меня глаза. – Нам не обязательно встречаться или разговаривать, но так я хотя бы смогу притвориться, что у нас все нормально, ты работаешь над рассказом, и мы увидимся на следующей неделе.

– Чарли, ответь мне на один вопрос, только честно. Я не стану тебя бросать, даже если ты ответишь утвердительно, но мне нужно знать правду. Ты снова колешься?

Он расстегнул ремень безопасности и развернулся ко мне лицом.

– Нет, не колюсь. – Чарли взял меня за руку. – Слушай, я пока еще на полпути к полному исцелению. И я не идеален. Ты, конечно, считаешь, что я эталон красоты или как там ты говорила? Но, честно говоря, по-моему, ты единственная во всем мире, кто находит меня красивым. – Он улыбнулся, но в глазах его плескался страх. – Понимаю, я все испортил. Но, мне кажется, между нами есть что-то настоящее. – Он сжал мои пальцы. – Когда мы вместе, воздух в комнате гудит, будто наэлектризованный, ты же тоже это чувствуешь; думаю, и остальные это ощущают. Я серьезно, Лея. Я бы ни за что такое не профукал.

– Не знаю, – протянула я. – Конечно, электричество и я чувствую. Но ты… – Я замялась. – На мой взгляд, ты не совсем здоров.

– Я ежедневно изо всех сил стараюсь выздороветь. Стать самой лучшей версией Чарли Джейкоба Нельсона. Больше мне нечего тебе дать.

– Мне надо немного побыть одной, – сказала я, высвободив руку из его пальцев.

Чарли промолчал, и я вышла из машины.

Первые пару часов я упивалась свободой. Приняла душ и расхаживала по квартире голая. Навела порядок в своих милых маленьких комнатах. Повалялась на бело-голубом коврике в гостиной в одном нижнем белье. Как приятно было ни за что не отвечать: не просить у Фэй разрешения воспользоваться кредиткой, не кормить Ириску, не думать о «Субоксоне» и температуре мочи.

Потом я оделась и пошла в ближайший супермаркет. Купила замороженные буррито, темный шоколад, клементины. Зашла в «Джонсон Паблик Хаус» выпить кофе. И сразу заметила у стойки парня в голубой толстовке. Меня бросило в пот.

Я встала в очередь, делая вид, будто не замечаю его. Но, оплатив свой заказ, все же обернулась.

– Привет, Питер.

– Привет, Лея, – улыбнулся он.

– Как жизнь?

– Все хорошо. Вот сижу составляю заявления.

– Для чего? – поинтересовалась я.

– Хочу летом поехать в Барселону. Можно попробовать подать через деканат заявку на стажировку.

– Как здорово! Я помню, ты говорил, что хотел бы пожить в Европе.

До чего же странно было разговаривать на такие обыденные темы: заявления, стажировки, деканат.

– А ты как? Работаешь над чем-нибудь?

– Все нормально. Но в последние дни дело как-то застопорилось.

Подошел бариста, поставил передо мной стаканчик кофе навынос. Я кивнула.

– Что ж, – сказал Питер, когда я снова обернулась к нему. – Буду с нетерпением ждать твою первую книгу.

– Скорее всего, дождешься нескоро.

Он рассмеялся.

– Я терпелив. Не сомневаюсь, что однажды она все-таки увидит свет.

Я хотела еще что-то сказать, но Питер уже кивнул на свой ноутбук.

– Что ж, нужно заканчивать. Рад был тебя встретить.

– О, я тоже, – отозвалась я.

Уже у двери я услышала, как он снова меня окликнул. Обернулась и увидела, как он достает из рюкзака книгу Беа Леонард.

– Несколько недель с собой таскал. Наконец-то выдался случай вернуть.

– Спасибо.

Огорченная, я взяла у него книгу. Хотелось спросить, понравилось ли ему, но, похоже, он и правда был очень занят. Жил своей интересной жизнью и не желал, чтобы его отвлекали.

Только на улице я сообразила, что забыла свой кофе. Но было уже слишком поздно. Я не могла заставить себя вернуться. На глаза навернулись слезы. Как же я себя ненавидела.

Остаток дня я писала, ни на что не отвлекаясь. Чарли не объявлялся. Я решила: единственное, что может поднять мне настроение, это если у меня получится по-настоящему стоящая вещь, такая, чтобы не стыдно было показать на семинаре.

Устав писать, сидя в нормальном кресле, я пересела в продавленное и продолжила работать. Потом перешла за кухонный стол, в котором хранились упаковки писчей бумаги. И отыскала записку от Беа. «Думаю, тебе пора начинать рассылать свои тексты в литературные журналы».

Сердце заколотилось в груди, я выпрямилась. И набрала в строке поиска: «“Нью-Йоркер”, отдел современной прозы». Мой мир вдруг раздулся, заметно увеличился в размерах. Я составила письмо: «Уважаемые редакторы отдела современной прозы! Высылаю на рассмотрение свой рассказ “Тринадцать”. Заранее спасибо. С уважением, Лея Кемплер». И нажала «отправить».

Всю ночь мне мерещилось, что телефон вибрирует. Я подскакивала, хватала аппарат – и ничего. Наконец я отключила звук, перевернулась и забылась беспокойным сном.

Днем я два часа гуляла по окрестностям в метели. Вилли-стрит, Дженнифер-стрит и Спейт пестрели старинными разноцветными домами – пунцово-розовыми, голубыми, бледно-желтыми, болотно-зелеными. Почти все – с террасами, и на каждой виднеются какие-нибудь приметы жизни – лопаты для уборки снега, мерцающие гирлянды, садовые столики и кресла, пепельницы. Во дворах под толстым слоем снега еще можно было различить то, что осталось от летних садиков, – проволочные оградки, каменные бордюры, голые шпалеры. Кое-где стояли снеговики в шарфиках и с морковными носами, в некоторых дворах темнели отпечатки «снежных ангелов», за окошками трепетали огоньки горящих свечей. Я бродила по улицам, сгибаясь под порывами ледяного ветра. И думала, что должна была бы сейчас сидеть в одном из этих домов.

Когда я вернулась в квартиру, лицо и руки у меня онемели от холода. Не терпелось засесть за работу. Я постояла под обжигающе горячим душем, потом включила компьютер и писала до темноты. А после меня одолело одиночество.

Одиночество. Иногда мне казалось, я страдаю ужасным недугом. С самого раннего детства мне ночами давила на грудь какая-то тяжесть, иногда я ощущала ее и днем тоже. Это чувство мешало выстраивать отношения с другими, хотя в основе его лежало как раз отчаянное желание близости. В юности мне казалось, что противоядием от одиночества станет любовь. Мне не терпелось стать взрослой и влюбиться. В отличие от других детей я хотела этого больше, чем уехать из дома, научиться водить или попробовать наркотики. Эти вещи меня не волновали. Мечтала я об одном: чтобы кто-то узнал меня досконально и чтобы я тоже выяснила о нем все. И когда я впервые влюбилась – не в Робби, а в парня из колледжа, – это оказалось прекрасно и подтвердило, что я была права. В момент влюбленности тяжесть рассеивалась. Но после одиночество мучило еще сильнее, чем раньше.

Теперь оно разрослось до таких огромных масштабов, что наверняка отпугнуло бы любого нормального человека.

Я закрыла ноутбук и снова растянулась на коврике в гостиной. Подумать только, ведь вчера на этом же месте я чувствовала себя такой свободной, такой счастливой. Теперь же жизнь казалась невыносимой. Вот уже двадцать четыре часа я оставалась наедине со своими мыслями. И за все время словом ни с кем не перемолвилась. Я открыла рот и произнесла:

– Привет!

И вдруг раздался чудесный звук входящего сообщения. На этот раз мне не почудилось. Телефон запищал громко, по-настоящему. Еще не взглянув на экран, я знала, что это Чарли.

Привет! Меня мучило какое-то нехорошее чувство я сел в машину и вот я перед твоим домом. Кошмар, я законченный псих. Могу уехать.

Сообщение оказалось и лучше, и тревожнее, чем я ожидала.

Хочешь войти? – ответила я.

Чарли стоял на пороге не в том странном оранжевом пуховике, а снова одетый в черное пальто. Он недавно принял душ, надел очки, и почему-то у меня из-за этого сразу улучшилось настроение. А еще он принес гитару. Мы обнялись и долго не отпускали друг друга, будто не виделись давным-давно. Я повернула голову, мы поцеловались, губы у него были припухшие и мягкие. Я едва не расплакалась от счастья.

В тот вечер он спел мне Shelter from the storm Боба Дилана. Потом Have yourself a merry little Christmas и Silent night, и Auld Lang Syne. Назавтра, в Сочельник, я должна была улететь в Бостон. А сегодня весь вечер снимала на телефон, как Чарли поет. Он не останавливался до самой полуночи.

– Чарли, ты мог бы стать знаменитым!

Я лежала на коврике, и он растянулся рядом со мной.

– Ну что ты, я не так уж хорошо пою.

– Неправда. Ты очень талантлив. Чем угодно мог бы заниматься.

Он повернулся на бок, я тоже. Мы придвинулись друг к другу, соприкоснулись коленками и лбами.

– Ты правда так думаешь? – спросил он.

– Правда.

– Может, мне попробовать выступить на одном из этих концертов с открытым микрофоном.

– Конечно.

– Слышал, по четвергам такие устраивают в «Микеланджело».

Я кивнула.

– А мои рассказы ты почитаешь?

– Конечно, Лея. Пришли мне один, я прочту, пока тебя не будет. Буду читать и представлять, что ты рядом.

Потом мы занялись сексом прямо на коврике в гостиной.

12

Папа с Моникой решили, что каникулы мы всей семьей проведем во Флориде. В смысле это Моника так решила. Под словом «семья» подразумевались все, кто был на Дне благодарения, минус Су Минь. Бену запретили брать ее с собой, потому что у них «несерьезно».

– Чушь, – рявкнул Бен в аэропорту, пока мы ждали посадки на рейс. – У нас с Су Минь все куда серьезнее, чем у Аарона с его сраной веганкой-балериной.

Он кивнул на Хейли, которая расположилась на другом ряду кресел, уже успев переодеться в летнее платье и нацепить дурацкую соломенную шляпку. Она растянулась сразу на трех сиденьях, голову уложила Аарону на колени, а сандалиями так и норовила задеть сидевшего рядом пассажира.

– Су Минь врач, блин, – не унимался Бен. – Как она может быть несерьезной?

– Ну а ты, Бенджамин? У тебя это серьезно? Вы правда любите друг друга?

Бен демонстративно фыркнул.

– Черт, нет, конечно.

Я развернулась к нему.

– Тогда хорошо, что она с нами не едет.

Получилось довольно резко, я даже слегка слюной Бена забрызгала.

– Господи. – Он утерся. – Сейчас только семь утра. Расслабься!

– В поездку берут только настоящих влюбленных, – сбавила тон я. – Типа Кристины и Стивена.

Бен рассмеялся. Он всегда легко вспыхивал и быстро остывал. И я была этому рада. Как и тому, что Су Минь с нами не летит.

Несколько часов спустя мы вывалились во флоридскую жару. Бледные, жмурились от яркого солнца, парились в джинсах и волокли в руках куртки. Одна Хейли уже щеголяла в льняном платье и биркенштоках.

– Ой, пальмы! – радостно возопила она.

Бен закатил глаза.

Поселились мы в гигантском кондоминиуме с видом на пляж. Парам выделили отдельные спальни, нам же с Беном досталась одна комната на двоих.

– Будешь храпеть, выселю на диван, – пообещал он, когда мы разбирали вещи.

Я не ответила. Мне только что пришло огромное сообщение от Чарли. Фэй и Пол вернулись и, видимо, разозлились на него за то, что в доме все было вверх дном.

– С кем переписываешься? – спросил Бен.

– С Вивиан, – ответила я и сама поразилась, как легко далась мне ложь.

Потом на всякий случай переименовала в телефоне контакт «Чарли» в «Синтия». Ведь вся семья считала, что мы уже расстались.

Целыми днями мы бесцельно валялись на пляже. Утром я стелила свое полотенце поближе к братьям и подальше от всех остальных. Солнце жарило вовсю, и, чтобы читать эсэмэски от Чарли, приходилось прикрывать экран книгой. Сообщения становились все длиннее и бессвязнее. Временами казалось, от одной написанной фразы до другой настроение у него успевало в корне перемениться. Конфликт с родителями разгорался все сильнее. Чарли рассказал, что, вернувшись, они поймали его в кухне и стали ругать за то, что по всему дому валяются крошки.

Потом он начал жаловаться на свое ужасное детство. По его словам выходило, что в те годы Пол постоянно гонял его по всему дому и бил, а Фэй не желала верить, что он на такое способен. Чарли боялся Пола. И утверждал, что тот не раз изменял матери. А Чед и Тайлер, будучи подростками, спускали все, что она зарабатывала тяжким трудом, на кокс, стрип-клубы и проституток. Я, – писал он, – мог бы легко все это доказать. Но мать просто не хочет признавать очевидного. Она всю жизнь делает вид, будто не замечает жестокого обращения от мужчин.

Затем он вдруг пустился в романтику.

Твердил, что, несмотря на всю херню с родителями, все равно ужасно благодарен жизни, ведь у него есть я.

Думаю о тебе и забываю обо всем плохом. Хотел бы я сформулировать что ты для меня значишь но не могу подобрать слов. Красивая страстная милая сексуальная все это ты и вместе с тем в тебе все эти черты сливаются в уникальное очарование ЛЕИ. Вижу тебя и все вокруг становится чем-то большим чем просто сумма составляющих все преумножается в ТЕБЕ. Не знаю как назвать это чувство но ты наверное понимаешь о чем я. Мысленно я постоянно рассказываю тебе какая ты невероятная вчера так и уснул разговаривая с тобой в своей голове. Я сейчас пишу песню чтобы хоть как-то попытаться передать что я к тебе чувствую. Правда получится наверняка что-то дико сопливое.

Я пыталась узнать, что там с родителями, как сейчас ведет себя Пол, посещает ли Чарли врача, но он не отвечал на прямые вопросы.

В один из дней, когда я как раз читала последнее сообщение от него, мне позвонила Фэй.

– Я на минутку, – сказала я братьям, вскочила и побежала по пляжу к асфальтовой дорожке.

– Лея, я насчет Чарли, – начала Фэй, когда я сняла трубку. – Мы очень беспокоимся. Нам кажется, он снова начал употреблять.

От этих слов меня в дрожь бросило. Никогда еще не слышала, чтобы она говорила таким серьезным тоном.

– Это не так, – возразила я. – Мы почти все время были вместе. Но мне кажется, у него нервный срыв. Он очень расстроен.

– Милая, так всегда бывает, когда он на наркотиках. Парень, которого я увидела, вернувшись домой, – это не Чарли. Это совершенно другой человек.

– Думаю, все дело в Поле. – Я понизила голос, будто ее муж мог меня услышать. – Чарли неспокойно рядом с ним.

– Лея, мы не можем его найти, – продолжила Фэй, будто не услышала моих последних слов. – Он вчера ушел и до сих пор не вернулся, на звонки не отвечает. Ты не знаешь, где он может быть? Он с тобой не связывался?

– Мы общались, но он не говорил, что ушел из дома.

– Передай ему, пожалуйста, что я его люблю и хочу помочь. Что я на его стороне.

– Ладно. Но, Фэй, мне не кажется, что он снова употребляет, – повторила я.

– Надеюсь, что так, – вздохнула Фэй. – Лея, я больше не знаю, как с ним быть. Ему тридцать один год. Что мне делать?

Она как будто в самом деле спрашивала у меня совета, а я не знала, что сказать.

– Что ж, позвоню в полицию, – вдруг решительно заявила она. – Я должна его найти.

Когда я вернулась на пляж, Бен и Аарон пили пиво, хоть было только одиннадцать утра.

– Это что было? – спросил Бен.

– Ничего, – ответила я. – У подружки драма с бойфрендом.

Братья поставили бутылки и побежали купаться.

А я написала Чарли.

Мы можем созвониться? Я только что говорила с твоей мамой. Она очень тебя любит. Набери ей.

Чарли не ответил. Я попыталась ему позвонить, но сразу же попала на голосовую почту.

Бен познакомился на пляже с девушкой. Она училась в университете Флориды, красила волосы в розовый и носила в пупке колечко со стразами.

– Поспишь сегодня на диване? – спросил он меня за ужином.

– С какого хрена? Идите ночевать к ней.

– К несчастью, у нее три соседки.

– Слушай, – сказала я. – У тебя серьезные проблемы. Кстати, как там Су Минь?

– Диван, кстати, очень удобный. Я там днем спал, – пробурчал Бен.

Ночью, когда я пыталась удобно устроиться на дерматиновом диване в гостиной, на экране телефона вдруг высветилось «Синтия».

– Чарли, – тихо сказала я в трубку.

– Малыш.

– Как я рада тебя слышать.

– И я тебя.

– Где ты? – спросила я.

– Неловко и говорить.

Я села. За панорамным окном на фоне темно-лилового неба тихо покачивались пальмы. Странно было думать, что Чарли сейчас в промерзшем Висконсине.

– Скажи!

– Лея, я кое-что понял. Мои родители очень жестокие люди. Я должен окончательно с ними порвать. Другого выхода нет. Если я останусь там, я могу снова заторчать. – Он замолчал, и я услышала на заднем плане голоса и шаги. – В общем, сейчас я в приюте для бездомных.

– Господи, Чарли!

– Понимаю, просьба нешуточная. Но нельзя ли мне пожить у тебя, пока ты не вернешься? Здесь просто ужасно. Куча народу, воняет, у меня уже кое-что украли. Мне просто нужно побыть в тепле и безопасности, пока я не придумаю, что делать. Но с родителями я жить не могу.

Я уронила голову на руки. Перебрала в памяти все свои вещи – книги, шкатулка с побрякушками, портативная колонка. Ничего особо ценного в квартире я не оставила. Ноутбук увезла с собой.

– Ладно, – наконец сказала я. – Я завтра позвоню хозяйке, спрошу, может ли она передать тебе ключ. Но, Чарли, твоя мама уверена, что ты сорвался. У тебя все в порядке? – Я помолчала. – Ты же не начал снова колоться?

– Она просто так пытается меня контролировать. Если ей не нравится то, что я говорю, – особенно про Пола и его детей, или если я не даю нарушать свои личные границы, она сразу тычет мне, что я наркоман. Так всегда было. Честное слово, я чист как стеклышко. Лея, мне пора, спасибо тебе. Я понимаю, что ты не обязана. Но ты просто меня спасла. Правда!

Я дала отбой и снова легла. Закрыла глаза и постаралась заглушить гложущее меня разочарование. Он даже не спросил, как у меня дела. И ничего не сказал о рассказах, которые я отправила ему несколько дней назад. Но он ведь в приюте для бездомных. Разве это не эгоизм – ждать, что в такой ситуации человек будет думать обо мне и о том, как проходит мой отпуск?

На следующий день студентка из флоридского университета потащилась с нами на пляж, а там принялась очень громко рассказывать истории про своих однокурсников. Бен делал вид, что ему очень интересно, и натужно смеялся над ее шутками. Я же медленно закипала, лежа на своем полотенце. И даже обрадовалась, когда мне начала названивать квартирная хозяйка.

Пришлось повозиться довольно долго – сначала убедить ее дать Чарли ключ, потом сообразить, как их состыковать, учитывая, что Чарли не отвечал на телефон. Но в итоге вечером он уже писал мне из моей квартиры в Норрис-корт.

Даже не представляешь как мне у тебя хорошо. Подушки пахнут тобой. Не волнуйся я принял душ и смыл всю приютскую грязь. И не стану без острой необходимости трогать твои вещи. Пользоваться буду только душем туалетом и кроватью. А подушку всю ночь стану сжимать в объятиях. Люблю!

Утром за завтраком мне позвонили с неизвестного висконсинского номера.

– Извините, нужно ответить, – сказала я своим и выбежала на улицу.

– Я пытаюсь связаться с Леей Кемплер. Это офицер Рон Доулинг из полицейского департамента Мэдисона.

В животе резко кольнуло. Я прислонилась к стене дома, чтоб не упасть.

– Это Лея. Слушаю вас.

– Лея, это насчет вашего бойфренда Чарли Нельсона.

– Бойфренда?

– Он вам не бойфренд?

– Ну, в какой-то мере. С ним все в порядке?

– Это мы и пытаемся выяснить. Он сейчас с вами?

Во рту пересохло, я судорожно сглотнула.

– Он пока что живет в моей квартире, но меня нет в городе. Хозяйка разрешила ему остановиться у меня.

– Вы живете в апартаментах Норрис-корт в восточном округе Мэдисона, верно?

– Да.

– Я попросил бы вас разрешить нам наведаться в вашу квартиру и удостовериться, что с Чарли все хорошо. Мы опасаемся, что у него рецидив и сейчас он в большой опасности. Мы просто войдем в вашу квартиру и посмотрим, там ли он.

– Слушайте, я разговаривала с ним ночью, – сказала я. – Он не срывался. Никто не хочет его слушать…

– Мисс Кемплер, героиновая зависимость – штука очень серьезная. Мне не раз случилось находить мертвых детишек в ваннах. Мы не собираемся доставлять вашему парню неприятности. Просто хотим помочь ему, пока не поздно. Мне только нужно, чтобы вы дали разрешение войти в вашу квартиру.

Я кивнула, прижимая телефон к уху.

– Делайте все, что нужно.

Он нажал отбой, а я ринулась в ванную. Едва успела – из меня стремительно вышел весь завтрак: жареные яйца и кофе. Несколько секунд я сидела на холодном кафельном полу, бездумно глядя в унитаз. Думала было позвонить Чарли предупредить, но в итоге не сделала этого.

Через несколько часов пришло голосовое сообщение от офицера. Они были в моей квартире, но Чарли там не нашли.

– Кстати, Чарли, уходя, не запер входную дверь, – добавил офицер. – Хотел убедиться, что вы в курсе.

В конце недели мы улетели в Бостон. У меня оставалось еще несколько дней каникул, и я решила провести их дома с отцом. Пыталась писать, но по большей части просто слонялась по комнатам в ожидании сообщения от Чарли. Раза два отправлялась на прогулку по Бруклайну, представляя, что Чарли идет рядом со мной – я показываю ему начальную и старшую школу, где училась, студию, где занималась танцами, холм, где упала с велосипеда и вывихнула лодыжку. Как-то вечером мне написал Робби.

Будешь дома на каникулах? Может, оттянемся?

Но ответила я ему только из аэропорта перед тем, как сесть в самолет.

Мы с семьей ездили во Флориду. Жаль, что не удалось повидаться, я соскучилась. Как ты?

Ответное сообщение пришло сразу же.

Я тоже соскучился. Все норм. Как прошел отпуск? Выдержала?

Но тут нас попросили выключить электроприборы. Я вырубила телефон и напрочь забыла о сообщениях Робби.

13

Чарли обещал встретить меня в аэропорту, но опоздал на полтора часа. А когда наконец приехал, обнял меня, но не поцеловал. Пока меня не было, у него отросла настоящая борода, одет он был в тот же оранжевый пуховик. Вид смущенный, глаза бегают.

– Чарли. – Я поцеловала его в щеку. Ужасно рада была его видеть, почти две недели прошло с нашей последней встречи. – Я соскучилась.

– И я.

В его сообщениях было столько нежности и страсти – «Скорей бы обнять и зацеловать тебя!» – теперь же он как будто боялся смотреть мне в глаза.

Пока мы ехали домой, он пару раз едва не отрубился за рулем, и мне приходилось его трясти.

– В чем дело? – спросила я. – Почему ты засыпаешь?

– Я перед тем как за тобой ехать, целую тарелку овсянки съел. От углеводов меня всегда клонит в сон.

– Что за чушь, – рассмеялась я.

Он вяло улыбнулся.

– Нет, правда. Я плохо переношу глютен.

По дороге мы заехали в магазин – тот же, где были перед Днем благодарения. В овощном отделе Чарли вдруг объявил, что ему нужно в туалет. Выбрав все необходимые продукты, я прошлась по супермаркету, но его нигде не было.

Где ты? – написала я.

Через двадцать минут он нашел меня за кассами, я стояла с пакетами в руках.

– Где ты был? – спросила я.

– Прости. Ужасный запор. – В руках у него была пачка острых начос. – Давай еще вот это возьмем.

– Я уже за все заплатила. Сто лет тебя жду.

Он кивнул и сунул доритос на ближайшую полку.

Квартира оказалось завалена грязной посудой и упаковками из-под еды на заказ. Чарли, видимо, съездил домой и забрал свои вещи, потому что они валялись повсюду. В корзине для белья громоздилась гора одежды, тут же рядом лежала его гитара, стопки книжек, стояла громадная доисторическая стереосистема. На столе, рядом с нормальным креслом, – огромный и очень грязный на вид бонг.

– Я все уберу, – пообещал Чарли. – У меня просто не было времени.

Я молча кивнула и пошла в кухню готовить пасту. Думала, он догонит меня. Скажет что-нибудь милое, чтобы спасти положение. Обнимет, поцелует, пустит в ход свое обаяние. Но он за мной не пошел. Я долго готовила пасту, демонстративно гремя кастрюлями, потом съела ее одна, сидя на кухонном полу. Чарли все не приходил, и с каждой минутой я злилась все больше. К концу ужина уже твердо решила, что порву с ним. А вернувшись в гостиную, обнаружила, что он, так и не сняв куртки, спит в продавленном кресле.

– Чарли. – Я стала его трясти. – Чарли.

Он даже не шевельнулся.

Я прошла в спальню и легла. Через некоторое время он завозился. Вошел уже без пуховика и присел на край кровати. Сказал едва слышно:

– Я так сильно тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Я заплакала, но он этого не заметил.

Стал мягко стягивать с меня джинсы. Однако бо́льшую часть работы делала я. Потом он снял с меня белье и стал целовать. Нежно прижался губами к животу, скользнул ниже и вдруг замер.

Оказалось, он снова отрубился, положив руки мне на бедра, а голову уронив между ног. Я выползла из-под него и затолкала его в кровать.

На следующий день я сказала Чарли, что он должен съехать. Он пытался убедить меня, что наши отношения только выиграют, если мы будем жить вместе, и что моему творчеству это тоже пойдет на пользу. Но я не слушала. Решила, что выбираю одиночество. Раньше же я с ним как-то справлялась, переживу и теперь.

– Значит, ты меня бросаешь? – спросил он резко, как ножом полоснул.

Я занервничала.

– Я этого не говорила. Но квартиру свою хочу получить обратно.

Однако он не съехал. Ни в тот день, ни на следующий, ни позже. Всю неделю мы каждое утро уходили из дома в одно время, как супруги, отправляющиеся на работу. Только я шла в кампус, а он – встречаться с Максом. Каждый вечер около десяти он писал, что едет ко мне. И все время вел себя так, будто между нами все нормально, будто вот так теперь мы и живем.

По его словам, они с Максом затеяли совместный проект – документальный фильм о межрасовых отношениях в Мэдисоне.

– Я снимаю материал на телефон. Ты даже не представляешь, с каким ужасом чернокожим приходится сталкиваться в этом расистском городе. Когда Макс за рулем, нас постоянно тормозят ни за что, а когда веду я, никто не трогает. В нашем фильме я все это покажу.

– А что насчет работы? – спросила я. – Ты ее ищешь?

– Этим мы и занимаемся, малыш. Рассылаем резюме.

– Может, ты мог бы пожить у Макса? – предложила я.

– Макс живет в мотеле, – возразил Чарли. За ухом у него торчала сигарета. – Схожу вниз покурю.

Мы спали в одной кровати, но сексом не занимались. Ночами я разрывалась от желания выставить его или попросить прикоснуться ко мне, взглянуть, как раньше.

– Ты все еще хочешь меня? – шепнула я однажды, когда он дремал рядом со мной.

Он пробормотал что-то неразборчивое и положил руку мне на бедро.

На седьмой день я объявила, что к семи вечера тут не должно остаться ни его самого, ни его вещей. Мы стояли в куртках в подъезде.

– Сегодня? – в ужасе спросил он.

Я кивнула.

– Лея, мне некуда пойти.

Нагнувшись завязать шнурки, я буркнула:

– Прости.

Домой он явился без пятнадцати семь и тут же стал охапками таскать вещи в машину.

При этом все твердил:

– Будь ты на моем месте, я бы никогда тебя не вышвырнул. Ты могла бы жить у меня сколько угодно.

Я не отвечала. Просто стояла в углу гостиной. Собираться не помогала; правда, он и не просил о помощи. Уйти я тоже не могла, боялась, что он прихватит что-то из моих вещей.

Наконец я попросила его вернуть мне ключ. Он вскинул брови.

– Зачем?

– Потому что это мой ключ.

– Нет, мой, – возразил он. – Хозяйка его для меня сделала.

У меня что-то оборвалось внутри.

– Чарли, я оказала тебе услугу, пустила пожить к себе. А теперь верни мне, пожалуйста, ключ. – Голос срывался.

– У меня его нет.

– Ты серьезно? – ахнула я. – То есть ключ от моей квартиры где-то гуляет?

– Если так боишься, можешь сменить замки, – пожал плечами он.

– Чарли, ключ у тебя? Пожалуйста, просто скажи, – взмолилась я.

Он нахмурил брови и прищурился, словно вглядываясь во что-то.

– Лея, ты что, не доверяешь мне?

– Нет, – отрезала я. – Чарли, ты меня пугаешь. – На глаза навернулись слезы.

– Лея. – Он вдруг заговорил другим тоном, мягко, нежно, как прежде. – Это же я. Я. Ты совсем издергалась. Что с тобой?

Я присела на корточки и сделала несколько глубоких вдохов. Чарли опустился на колени рядом со мной.

– Чарли, я просто в ужасе. Пожалуйста, отдай мне ключ.

– Я бы с радостью, но у меня правда его нет. – Он снова смотрел на меня этими своими огромными невинными глазами.

– Ладно, мне надо работать, – сказала я. – Позже поговорим. У тебя есть где остановиться?

Почему-то я вдруг почувствовала, что надо расстаться с ним по-хорошему.

– Ага, завалюсь к своему другу Дэнни. Я тебе позвоню, хорошо?

– Ладно, тогда и поговорим.

Как только Чарли вышел, я заперла дверь. Потом притащила из кухни стол и подперла ее, чтобы услышать грохот, если кто-то полезет в квартиру.

Через несколько часов отправила Чарли сообщение.

Чарли, я люблю тебя, но у нас нездоровые отношения. Мне нужно побыть одной и сосредоточиться на учебе. Я считаю тебя удивительным человеком. Мне очень жаль, но я правда думаю, что нам лучше расстаться. Пожалуйста, береги себя. Я вижу, что такой образ жизни тебя разрушает.

Вот тогда он всерьез начал забрасывать меня сообщениями. Рассуждениями на тему, почему мы должны быть вместе, своими планами на будущее, размышлениями о прошлом. На меня обрушился целый поток драматичных, кружащих голову, манипулятивных, романтических, длинных и частенько бессмысленных посланий.

В день я получала сотни таких. И все внимательно прочитывала.

14

Мы с Уилсоном пошли пропустить по стаканчику в «Хрустальный уголок», бар, где над матовыми стеклами в окнах горели неоновые огни, а в глубине зала стояла стойка с видеоиграми. Я постоянно косилась на телефон, и в конце концов Уилсон спросил, что происходит.

– Чарли все время мне пишет, – объяснила я.

После той встречи в «Сити-баре» мои друзья все больше отмалчивались, но я поняла, что Чарли им не понравился. Конечно, прямо никто об этом не сказал, не считая Роана.

– Что за хрень, Кемплер? Ты заслуживаешь лучшего. Поняла меня?

Остальные просто не упоминали Чарли в разговорах и больше не предлагали позвать его на наши посиделки.

Одна Вивиан заметила:

– Лея, он очаровательный. В нем чувствуется какая-то загадка.

Уилсон глотнул пива.

– Что у вас случилось?

– Мы расстались. И он никак не может с этим смириться.

– Господи. – Уилсон покосился на разрывающийся от сообщений телефон. – Может, просто заблокируешь его?

Я покачала головой и убрала телефон в сумку.

– Не могу.

– Почему?

– Просто… хочу быть в курсе, что он думает.

– Но зачем? – с интересом посмотрел на меня Уилсон.

– У него слегка крыша поехала. И мне спокойнее знать, что он еще хоть что-то соображает.

– Звучит не очень, – нахмурился Уилсон.

– Не волнуйся, он безобидный. Честное слово.

– Лея, ты весь вечер не отлипаешь от телефона. Нормальные люди столько не пишут.

– Я понимаю, – кивнула я. – Понимаю, что он перегибает.

– Такое может далеко зайти. Я, конечно, не сравниваю ситуации, но мой отец преследовал маму несколько лет. Постоянно являлся к нам домой, когда я был маленьким. Она дверь боялась открывать. Нам даже на телефонные звонки отвечать не разрешалось.

– Уилсон, я не знала…

– У нее вся жизнь из-за этого пошла наперекосяк. Она до сих пор постоянно боится, что он выскочит, как из-под земли. И это не паранойя, он действительно за ней следил. – Уилсон сжал зубы, и я вдруг поняла, что впервые вижу, как он злится. – Угрожал, что, если она на него пожалуется, их депортируют обратно в Бразилию. И она много лет молчала в страхе, что у нее отберут нас с братом.

– Уилсон, какой ужас! Мне так жаль.

Я правда ему сочувствовала. Но Чарли-то был не такой.

– Я очень резко с ним порвала, – объяснила я. – Понятно, что он растерян. Внезапно прочитать в сообщении, что мы расстаемся…

– Раз ты решила разойтись, он должен просто от тебя отстать, – не уступал Уилсон.

Я покосилась на снова засветившийся экран телефона. За время нашего разговора пришло еще несколько гигантских сообщений.

Лея сначала ты говоришь человеку что без ума от него что с ним у тебя был лучший секс в жизни что он для тебя идеальный партнер физически, духовно и эмоционально а потом рвешь с ним и удивляешься что его как ледяной водой окатили. Ты что все это время просто мне врала? Может конечно я слишком простодушный но я тебе верил. И сам чувствовал то же самое. Начал представлять какое нас ждет будущее. Не в следующем месяце а через пару лет. Возьмем ипотеку заведем детей будем ругаться кому мыть посуду. Мне очень нужно с тобой поговорить просто чтобы хоть попытаться понять. Один разговор. Увидев меня ты поймешь что я не злюсь а только страдаю.

– И что было дальше с твоим отцом? – Я снова обернулась к Уилсону.

– Мы не знаем. Наверное, он встретил другую женщину. Но мама до сих пор каждый год ходит в суд выписать новый запретительный ордер. В свое время ей очень трудно было решиться его запросить.

Меня вдруг накрыло чувством вины, как будто то, что я не заблокировала Чарли, означало, что я на стороне отца Уилсона.

– Имей в виду, Чарли никогда меня не обижал. Просто у него сейчас плохой период.

В чем я Уилсону не призналась, чтобы не показаться совсем уж жалкой, так это в том, что во всех этих безумных письмах Чарли обязательно в подробностях рассказывал, как он меня любит. Пассажи эти были написаны еще более высоким слогом, чем все остальное. И я ими просто зачитывалась. Как одержимая открывала снова и снова.

После второй кружки я попросила Уилсона проводить меня домой. После нашей с Чарли ссоры по вечерам мне было неспокойно. «Хрустальный уголок» находился на Вилли-стрит, и чтобы попасть оттуда в Норрис-корт, нужно было пересечь перешеек и пройти минут двадцать. Мы с Уилсоном шагали вдоль велосипедной дорожки мимо голых полей, перешли через железнодорожные пути, миновали притихший автобусный парк, уже заполненный рядами городских автобусов. Остановившись на светофоре у Ист-Уош, я посмотрела влево – на холме на фоне матово-черного неба сияло белое здание Капитолия.

Уилсон, очень серьезный, стоял, зацепившись большими пальцами за лямки рюкзака. Я была рада, что он пошел со мной. Нутром чувствовала, что с ним всегда буду в безопасности.

Он проводил меня да самого дома. Я отперла дверь, ведущую в общий холл.

– Спасибо, что проводил. Я очень тебе благодарна.

– Ну что ты, Лея. Всегда пожалуйста.

Улыбнувшись, я распахнула дверь. И увидела на коврике возле своей квартиры банку клубничного джема.

– Все в порядке? – спросил Уилсон.

– Ага. – Я не знала, стоит ли говорить ему о случившемся. – Кажется, Чарли оставил банку джема возле моей двери.

– Боже! Лея, ты не думаешь, что это опасно?

– Все в порядке.

– Слушай, если захочешь получить запретительный ордер, я схожу с тобой в полицию. Имей в виду!

– Спасибо. Но все не так страшно. Честно.

Он кивнул.

– Спокойной ночи, Уилсон.

15

Долго у Денни Чарли не продержался и теперь ночевал в машине. Сообщения от него приходили все более и более странные. Я не отвечала, но он продолжал писать, а я продолжала все читать.

Как-то в среду в десять вечера в мою дверь дважды позвонили. Сердце заколотилось в груди. Прежде чем открыть, я заглянула в ванную и проверила, как выгляжу, а пока шла к двери, звонок снова зазвонил.

Вид у Чарли был просто ужасный. Все тот же оранжевый пуховик, сальные волосы свалялись и торчат во все стороны. Очки сидели на носу криво, как у сумасшедшего. Лоб и щеки в прыщах, которых раньше у него никогда не было. Из-под распахнутой куртки виднелся знакомый «церковный» наряд, только жутко грязный, явно давно не стиранный. Разило от него за несколько метров.

– Привет, – жалобно протянул он.

– Все нормально?

Он кивнул.

Подумать только, а я-то его боялась. Да он же сейчас пополам переломится!

В руках Чарли держал разорванную коробку.

– Прости, что беспокою. Знаю, ты хочешь, чтобы я от тебя отстал. Но, может, ты разрешишь мне поспать в подъезде? В машине очень холодно.

– Господи!

Я покосилась на коробку. Потом обернулась к окну, выходившему в темный внутренний двор. Снаружи мела метель. Температура в ту неделю снова опустилась ниже нуля.

– Можешь лечь в гостиной.

Он сглотнул.

– Ты уверена?

– Только на одну ночь. Потом тебе придется найти другое жилье. И, пожалуйста, поговори с мамой.

– Обязательно, Лея, спасибо, – закивал он.

Пока он мылся, я отнесла в гостиную подушку и пару одеял и соорудила ему постель на полу. Нашла треники, которые могли бы сгодиться ему в качестве пижамы, налила воды в стакан и разогрела остатки ужина. Он вышел в полотенце, чистый и уже больше похожий на себя.

– Даже не знаю, как тебя благодарить, – сказал он, натянув штаны и усевшись на импровизированную постель.

– Ты ел? – спросила я.

– Был днем в «Макдоналдсе». Но все равно спасибо. Большое спасибо!

– Вот, поешь, если хочешь.

Потом я заперлась в спальне. Немного полежала в темноте. Но сон не шел. И судя по тому, какая мертвая тишина стояла в квартире, Чарли не спал тоже. Я отперла дверь и вышла в гостиную. Шепнула:

– Ты еще не спишь?

– Нет. А ты?

– Нет.

– Все в порядке? – спросил он.

– Ну так. Не спится, когда ты тут.

– Хочешь, чтоб я ушел? – спросил он.

– Нет. Может, ляжешь со мной? Никакого секса, просто поспим.

Чарли помолчал.

– Ты точно этого хочешь?

– Если ты не против.

Он поднялся, собрал подушки, одеяла и направился в мою спальню. Мы залезли в кровать и несколько минут просто молча лежали рядом.

– Я помню про «никакого секса», но можно тебя обнять? – спросил Чарли.

Я развернулась, и он распахнул руки мне навстречу. Не целовал, ничего такого, хотя я не была бы против. Но из рук не выпускал всю ночь. Так мы и уснули, обнявшись. Моя голова лежала на его груди.

Утром в постели я проверила в телефоне почту. Чарли все еще спал, закинув на меня руку. В ящике обнаружилось письмо из «Нью-Йоркера». Я резко села.

«Дорогая Лея!

Только что прочла ваш рассказ “Тринадцать”, и, если говорить коротко, он мне очень понравился. К сожалению, в таком виде мы напечатать его не можем. По моему мнению, над текстом еще стоит подумать – финал кажется мне недостаточно сильным, к тому же неплохо было бы добавить предысторию героев и уточнить, сколько времени длится такое положение вещей. Есть ли у вас желание еще поработать над этой вещью? Ничего обещать не могу, но попробовать можем. Если вы заинтересованы, буду рада обсудить ваш рассказ подробнее».

– Твою-то мать! – прошептала я и спрыгнула с кровати. – Охренеть!

– Что случилось? – заморгал Чарли.

– Ничего. Просто получила лучшее письмо в своей жизни. Из «Нью-Йоркера». – Я сунула ему телефон и расхохоталась. – Нужно кому-нибудь позвонить. Отец с ума сойдет! Боже, Чарли, я до конца жизни буду помнить этот день. Ты прочел?

Он слабо улыбнулся и снова рухнул на подушку.

– Здорово!

– Мне надо бежать.

– Можно мне еще немного поспать?

– Десять минут, пока я принимаю душ. А потом мне надо в библиотеку.

Чарли перевернулся на живот.

Вспенивая шампунь на волосах, я предавалась мечтам о будущем. Плевать на любовь! Кому она вообще нужна? Мой рассказ опубликуют в «Нью-Йоркере»! Я стану писателем! За это все можно отдать.

Выйдя из душа, я обнаружила, что Чарли так и не шелохнулся.

– Мне через десять минут уходить. Пожалуйста, будь готов, – сказала я.

Двадцать пять минут спустя мы с ним вышли из квартиры.

– Ты позвонишь маме? – спросила я, когда мы обнялись на прощание.

Чарли пожал плечами.

– Позвони. Она тебя любит.

– Слушай, Лея, – окликнул меня Чарли, когда я уже собралась уходить.

– Да?

– Я очень рад за тебя и все такое. Но будь осторожна.

– В смысле?

– В процессе реабилитации я понял кое-что. Твоя самооценка должна базироваться на внутреннем самоощущении и не зависеть от внешнего одобрения. Уверен, у тебя все получится с журналом, но если вдруг нет, не хотелось бы, чтоб ты расстроилась.

У меня не было времени слушать всю эту псевдопсихологическую муть.

– Ладно, Чарли. Мне сейчас надо вплотную заняться творчеством. Я для того в Висконсин и приехала вообще-то. И никакое внешнее одобрение меня не волнует.

– Что ж, удачи, – кивнул он.

Я ответила редактору. Мы обменялись еще парой писем, и я плотно засела за работу. Следующие две с половиной недели трудилась, не поднимая головы. Часами просиживала в одной и той же кабинке «Мемориальной библиотеки». С виду она смахивала на клетку с металлической решетчатой дверью. Пять на пять футов, встроенный стол, стул, лампа дневного света над головой, маленькое окошко, за которым виднеется покрытое коркой льда озеро. Те недели были лучшими в моей жизни. Не счастливейшими, нет. Но в тот период я чувствовала себя живой. Просыпалась по утрам, а мозг уже фонтанировал идеями. Еда и кофе нужны были только для того, чтоб поскорее вернуться к работе над рассказом. Ничего другого мне не требовалось.

Я написала Чарли.

Нам обоим пора двигаться дальше. Мне нужно личное пространство. Я сейчас должна вплотную заняться работой. Пожалуйста, отнестись к этому с уважением.

Он в ответ снова начал строчить мне длиннющие сообщения. Как я могу поступать так несправедливо – обвинять его, что он мешает мне работать? Да если бы я только позволила, он, наоборот, стал бы мне помогать. Мы могли бы вместе писать, сочинять музыку, строить здоровые отношения – полные любви, творчества и вдохновения.

Я не отвечала. И каждый день по-прежнему ходила в библиотечную клетку. Сообщения всё приходили, но я выключала в телефоне звук и читала их только дома, после ужина.

Наконец я отправила в журнал новую редакцию «Тринадцати». Работа закончилась, и я не знала, куда податься. Стала рассылать другие, менее удачные рассказы в другие, менее известные издания. Бесконечно сочиняла сопроводительные письма, цепляла файлы, безумие какое-то. «Возьмите меня, возьмите, пожалуйста!» Вспомнив, что Чарли говорил о внешнем одобрении, я поняла, что вконец поехала крышей. Но письма рассылать не перестала.

Как-то вечером у меня зазвонил телефон. Чарли. Я лежала в постели с ноутбуком и смотрела фильм. Остановив видео, дождалась, пока звонок переключится на голосовую почту. Через несколько секунд он перезвонил. А потом кто-то начал стучать в дверь. Не во внешнюю, в дверь моей квартиры. Я попыталась сделать глубокий вдох, но в горле как будто что-то застряло. Снова сообщение:

Лея можно просто поговорить с тобой пожалуйста?

В дверь все так же стучали. Потом снова зазвонил телефон. Так продолжалось минут двадцать. Стук, звонок, стук, звонок, стук…

Затем он что-то наговорил мне на автоответчик. Я забралась с головой под одеяло и стала слушать.

Лея, – мягко, но настойчиво обратился ко мне Чарли из динамика. – По дороге сюда я чуть не совершил нечто ужасное. Нечто непоправимое. Но потом вспомнил о тебе. И понял, что ты единственный человек в моей жизни, до которого мне есть дело. Я стою за дверью, знаю, ты дома. Я просто хочу поговорить с тобой о том, что сейчас со мной происходит. Наверняка тебе обо мне наврали с три короба, и ты совершенно растеряна. Я люблю тебя.

Я заплакала. И наконец набрала в ответ:

Ты меня пугаешь.

Через две минуты он снова написал:

Меня это просто убивает. Отчего ты вдруг стала меня бояться? Думаю нам очень нужно поговорить. Я расскажу тебе что со мной случилось за последний месяц и ты все поймешь.

Я не вылезала из-под одеяла, пока телефон не замолчал и стук в дверь не прекратился.

А ночью открыла глаза и увидела, что Чарли стоит в изножье кровати. Закричала и от собственного вопля проснулась окончательно. Задыхаясь, села в постели. В комнате никого не было. Мне просто приснилось.

16

На следующий день мне нужно было в кампус, я вышла из дома и сразу же столкнулась с Чарли. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. При этом разговаривал с моей соседкой из квартиры напротив. Чарли сказал что-то, она рассмеялась и, помахав ему, пошла прочь. К горлу подкатила тошнота.

Я бросилась к нему.

– Что ты здесь делаешь?

Он смерил меня холодным взглядом.

– Я теперь тут живу.

– Что?

– Переехал к Ариане и Нику.

Меня бросило в жар, по спине побежали мурашки.

– Чарли, это невозможно!

– Еще как возможно, – возразил он.

– Это мой дом. Мы с тобой расстались. – Я вспомнила, что Уилсон говорил мне в «Хрустальном уголке». – Чарли, если человек от тебя уходит, нужно просто оставить его в покое.

– Я тут множество друзей завел, Лея, – ухмыльнулся Чарли, я и не подозревала, каким он может быть злобным. – К тому же я нужен Ариане и Нику. Я теперь сижу с Тоби.

– Кто такой Тоби.

– Их кот. Я устроился к ним на работу.

Он швырнул окурок на тротуар, тот приземлился в паре дюймов от моих ботинок. Маленький огонек ярко алел на грязном снегу.

– Вот так, Лея. Придется тебе привыкнуть, что я всегда рядом.

В итоге в кампус я не поехала. Вернулась домой, сидела в гостиной и слушала голос Чарли из квартиры напротив. А каждый раз, когда где-то скрипела дверь или раздавался стук шагов в коридоре, бежала к окну посмотреть, не вышел ли он покурить. Потом я опустила жалюзи, зарылась в одеяла и заплакала.

Мне было страшно. Я ненавидела его. Ненавидела!

Моя прекрасная квартирка с самодельными книжными стеллажами и камином. Два года упорной работы. И что теперь делать, если он отказывается уходить? Переезжать? Убеждать Ариану и Ника выставить его? Как он с ними вообще познакомился? Я, например, соседей почти не знала. И ведь умудрился же так их очаровать, что они пустили его к себе.

Что ж, отлично представляю, как ему это удалось.

Я позвонила Вивиан и рассказала, что происходит.

– Черт побери, Лея. Да он тебя преследует! Почему ты не обратишься в полицию?

– Не знаю.

– Может, попробуешь получить запретительный ордер?

Тут я поняла, что они с Уилсоном, видимо, обсуждали мою ситуацию. Стало стыдно, что я угодила в такую переделку.

– Все не так страшно, – заверила я.

Как мне звонить в полицию, когда я тоже во всем этом замешана? Да и что им сказать? У него есть полное право здесь жить. Я сама виновата, что до такого довела.

На следующий день я снова не выходила из квартиры. А услышав голос Чарли из коридора, позвонила Робби. Знала, что он снимет трубку, хоть я и не говорила с ним с самого Дня благодарения.

– Лея! – сказал он так нежно, что я сразу же заревела. – Господи! Ты в порядке? Что случилось?

Я рассказала ему все – про первые свидания с Чарли, про то, как я застряла в пригороде в доме его родителей, про то, как он поселился у меня, про то, как я его выгнала. Про звонки, сообщения и стук в мою дверь ночью. Про ключ, про то, что теперь он живет в квартире напротив, про то, что я слышу его голос из коридора.

– Мне страшно в собственном доме, – рыдала я в трубку.

– Лея, – заговорил Робби, когда я закончила. – Мне плевать, что этот парень торчок. Таких полно. Блин, я, может, и сам торчок. Но он ужасно поступает. Меня это все просто пугает.

– Мне кажется, никто до конца не понимает, что мы оба виноваты в этой ситуации.

– Ты тоже ужасно с ним обращаешься?

– Нет, я люблю его.

– Я понял, – сухо отозвался Робби.

– Ладно. – Я вытерла глаза и нос рукавом кофты. – Спасибо, что выслушал. – Он не ответил, и я, подумав, спросила: – Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Нет, Лея, не встречаюсь, – ответил он непривычно холодно.

– Что-то не так?

– Просто не понимаю, зачем ты мне рассказываешь про своего парня.

– Он мне больше не парень. Но да, зря я позвонила. Просто… тебе я доверяю.

– Мне неприятно это слушать, вот и все.

Я промолчала.

– Ты используешь людей, Лея. Вот чем ты занимаешься. Ужасно боишься, что кто-то использует тебя, а сама именно это и делаешь.

Меня бросило в жар и затошнило.

– Робби, прости. Я не хотела… Теперь я понимаю…

– У меня еще остались к тебе чувства, и мне тяжело слышать, что ты влюблена в другого. Тем более в такого парня.

– Не надо было звонить, – сказала я. – Больше не стану. Обещаю.

– Все нормально, – смягчился Робби. – Ты же знаешь, что бы ни случилось, я всегда сниму трубку.

В квартире напротив Чарли прожил недолго. Не знаю, сам он ушел или Ариана с Ником его выгнали, но через неделю его там уже не было, и я смогла снова жить своей жизнью.

Мы опять тусили с Уилсоном и Вивиан. Я подробнее рассказала им о Чарли – особенно Вивиан, она же обмолвилась, что в нем чувствуется какая-то загадка.

Сложно было говорить о Чарли с людьми, которые уже составили о нем представление. Я пыталась объяснить Вивиан и Уилсону нюансы наших отношений. Уж если кто и способен был их понять, так это писатели. Мы ведь рассказывали сложные истории, создавали не слишком приятных, но вызывающих сочувствие героев. Изображали мир не черно-белым, а в оттенках серого. Часто, рассказывая о Чарли, я будто пыталась максимально точно его описать. И отчетливо понимала, какие детали вызовут у слушателей отвращение к нему, а возможно, и ко мне. Заставят их думать, что я слабая. Жалкая. Прилипчивая. Поэтому кое-какие подробности о том, что он или я сказали или сделали, я опускала. Чарли никогда не поднимал на меня руку. Сложно было представить, чтобы он хотя бы голос повысил. И я сама не понимала, почему так боюсь, если это чувство вообще можно было назвать страхом.

17

Однажды мы гуляли с Вивиан. Стоял февраль, неделю назад прошла буря, и теперь вдоль дороги темнели пласты утрамбованного грязного снега. Мы обсуждали последний рассказ Роана, роман Вивиан и неустанные попытки Дэвида к ней подкатить, как вдруг у меня в кармане завибрировал мобильный. Звонила Фэй. Мы с ней не разговаривали с самой Флориды.

– Мама Чарли, – объяснила я Вивиан. – Не против, если я отвечу?

– Конечно, нет.

– Лея, прости за беспокойство, – начала Фэй.

– Ничего страшного, – ответила я. – Все в порядке?

– Нет, милая. Чарли с тобой?

– Нет, мы расстались. Он вам не сказал?

– Сказал. – Судя по голосу, она на меня не злилась. – Если вдруг увидишь его, позвони мне, пожалуйста, или постарайся уговорить его обратиться в больницу, – хрипло выговорила она. – Мы не можем его найти, а Пол сейчас обнаружил в гараже иглы.

– Иглы? – Я остановилась.

– Да. У Чарли проблемы, ему срочно нужно в больницу. В общем, если появится, попытайся его туда отправить или просто позвони мне, в любое время, даже ночью. Мне пора бежать. В любом случае спасибо.

Я сунула телефон в карман.

– Он сорвался.

– Правда? – охнула Вивиан.

– Они нашли иглы… – Я помолчала. – Глупо, конечно, но я верила, когда он говорил, что не употребляет… – Желудок скрутило болью, я из последних сил держалась, чтобы не осесть в сугроб. – Он клялся, что больше никогда не будет.

Вивиан обняла меня. Макушка ее пришлась мне ровно под подбородок.

– Ты, наверно, считаешь меня дурой, – сказала я, когда мы разомкнули руки.

– Вовсе нет, – возразила Вивиан. – Лея, надеюсь, я тебя не обижу, но, на мой взгляд, ты была в отрицании.

Сухие официальные термины. Какое отношение они имели ко мне? Вот слово «иглы» ощущалось реальным.

Мы молча побрели обратно к Норрис-корт. Перед глазами у меня стоял Чарли с иглой в вене. Раньше я не позволяла себя такое воображать. А теперь ни о чем другом и думать не могла. Сколько раз он пропадал где-то часами. Постоянно отрубался. А тот вечер, когда я обнаружила, что он спит в машине? Может, он и в моей квартире употреблял – в спальне, в ванной? В таком случае куда он потом девал шприцы? Тут меня накрыл новый страх. Я вспомнила, сколько раз мы занимались сексом без презерватива. Хотела поделиться опасениями с Вивиан, но потом поняла, что не вынесу ее рассуждений о том, как это безответственно.

Мы дошли до Норрис-корт, и тут я резко остановилась.

– Это машина Чарли.

Я уже несколько недель ее не видела, но теперь она стояла перед моим жилым комплексом – синяя, забрызганная грязью «Хонда Сивик» со знакомым красно-оранжево-зеленым висконсинским номером, оканчивающимся на RH3.

Вивиан посмотрела на меня в страхе, и это испугало меня еще больше. Она ведь никогда ничего не боялась.

– Побудешь со мной? – спросила я.

– Конечно.

Мы пошли к машине. Я еще издалека разглядела, что Чарли сидит на водительском сиденье, опустив голову на руль и безвольно свесив руки. Сердце билось так быстро, что перехватывало дыхание. Я взобралась на снежный холмик между бордюром и машиной и громко постучала в стекло.

Через пару секунд Чарли открыл глаза, и я выдохнула. Потом отступила, чтобы он мог открыть дверь.

– Привет.

Он слабо улыбнулся.

– Помнишь Вивиан? – Я указала на подругу, остановившуюся в паре метров от нас. – С моего семинара?

– Конечно, – кивнул Чарли. – Рад тебя видеть.

Голос у него был слабый, еле слышный. Должно быть, он держался из последних сил, чтобы не отключиться прямо перед нами.

– Я тоже, – улыбнулась ему Вивиан.

– Чарли, тебе нужно в больницу, – начала я. – Хочешь, я поеду с тобой?

– Не знаю.

Глаза у него были потухшие, по лицу разлилась восковая бледность. Я попробовала представить, каким его видит Вивиан, и в секунду осознала, что передо мной глубоко больной человек.

– Я поеду с тобой. – Я протянула ему руку. – Я люблю тебя, Чарли.

Я сказала это, чтобы он не заупрямился. Но я не солгала. Я правда его любила.

Чарли взял меня за руку.

Ехали на его машине. Вивиан села за руль, а мы с Чарли забрались на заднее сиденье. Он всю дорогу курил и не выпускал из руки мои пальцы. Мы с Вивиан молчали, а Чарли лишь указывал, куда свернуть.

Вскоре остановились на парковке для посетителей. Мы с Вивиан уже хотели идти наверх, но тут Чарли сказал:

– Девчонки, вы не против, если я в последний раз покурю?

Не успели мы ответить, как он достал из кармана маленький вейп. И тут же, закрыв глаза, припал к нему жадно, как астматик к ингалятору. Мне стало неловко перед Вивиан, но ее это, похоже, не смутило. Чарли несколько раз затянулся. В уголках глаз заблестели слезы.

– Извини, пожалуйста, – сказал он Вивиан. – Я сейчас не в лучшей форме.

– Не переживай. Правда, – ответила она, глядя ему в глаза.

В приемном покое было пусто. Мы зарегистрировались и сели в уголок ждать, когда Чарли позовут. Вивиан взяла журнал, пролистала его и нашла кроссворд.

– Десерт в стакане, семь букв? – Она обернулась к нам.

Разгадывать загадки не было сил ни у меня, ни у Чарли, но я была благодарна Вивиан за то, что она пыталась нас отвлечь.

– Мне кроссворды плохо даются, – сказала я.

– Мне тоже, – кивнул Чарли.

И через силу улыбнулся. Он был без куртки. Я задумалась, куда его отправят и что делать, если ему там понадобится верхняя одежда.

– Чарли Нельсон! – объявила медсестра, остановившись напротив нас с планшетом в руках.

И у меня скрутило все внутренности, будто она вызвала меня.

Мы с Чарли поднялись, он обернулся к Вивиан.

– Может быть, однажды увидимся при более благоприятных обстоятельствах.

– Поправляйся скорее, Чарли, – кивнула Вивиан.

– Спасибо. Хотелось бы. – Он помахал ей на прощание.

И мы, взявшись за руки, пошли в смотровую.

Чарли сразу усадили на кушетку. Он молча протянул медсестре руку, чтобы она измерила ему давление, послушно вдыхал и выдыхал, пока она слушала его сердце. Его даже просить ни о чем не приходилось, он выполнял всю последовательность действий автоматически. Слабый, покорный, он, ссутулившись, сидел на кушетке, похожий то ли на старика, то ли на сломленного подростка.

– Итак, Чарли, – окончив осмотр, заговорила сестра. – На что жалуешься?

– Мне нужна детоксикация, – объяснил он спокойно, не стыдясь, совсем не так, как говорил с Вивиан. – Все шло хорошо, но потом начались проблемы. Я состою на учете в Центре Избавления от Опиоидной Зависимости, мой врач – Кристин Митчелл. Нахожусь на амбулаторном лечении. Думаю, они могут переслать сюда мою карточку. А может быть, здесь уже есть мои данные.

Я ждала, что медсестра как-то отреагирует, что на ее лице мелькнет отвращение, но она лишь ласково кивнула.

– Что ж, Чарли, давай посмотрим, есть ли где-нибудь места. Возможно, тебе придется пару ночей провести здесь, пока в одной из клиник не освободится палата. Но ты не волнуйся, мы обязательно что-нибудь подыщем.

– В августе вы меня отправили в Милуоки в центр «Безопасные небеса». Мне там понравилось.

Меня словно в живот ударили. Я уставилась на Чарли, но он ничего не заметил. В августе! А познакомились мы всего через два месяца. Я попыталась привязать эту новую информацию к сложившемуся в голове образу Чарли – парня, с которым я встретилась в супермаркете и ходила на свидание в «Усталого путника». Что бы изменилось, знай я правду? Сколько же раз за три года Чарли срывался? И существовали ли они вообще – эти три года в реабилитации? И сколько раз во время наших встреч он бывал под кайфом? Наверное, мне никогда точно этого не узнать.

– Чарли, – позвала я.

Он невесело посмотрел на меня.

– Мне надо идти.

Он кивнул и протянул мне руку. Медсестра не сводила с нас глаз. Может, жалела. А может, думала, что я тоже наркоманка.

Я обняла Чарли, и он обнял меня в ответ, крепче, чем я ожидала.

А потом шепнул:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю. – В горле застрял комок.

Вивиан я нашла в приемной. Она плакала.

– Все нормально? – спросила я.

– Теперь я понимаю, – вытирая глаза, сказала она. – Понимаю, почему ты его любишь.

Раньше мне никто такого не говорил. Я села рядом с ней и тоже заплакала.

Потом я позвонила Фэй и рассказала, что отвезла Чарли в больницу.

– Я еду. Скоро буду, – сипло отозвалась она.

Мы дождались Фэй. Я не думала, что Пол тоже приедет, но они прибыли вместе – сначала в здание вбежала Фэй в длинном пальто с меховой оторочкой, за ней вошел Пол – губы сжаты, руки в карманах. Увидев меня, Фэй бросилась ко мне, раскинув руки. Крепко обняла, затем заключила в объятия Вивиан.

– Как он?

– Его уже осматривает медсестра. На вид вроде ничего, – ответила я.

– Спасибо, что привезла его сюда.

Волосы Фэй были сколоты в узел на затылке, тушь под глазами размазалась – то ли от слез, то ли от недосыпа.

Пол, подойдя поближе, положил руку ей на поясницу.

– Чарли обратился по адресу. Доктора поставят его на ноги, – пообещал он.

Не ответив ему, Фэй снова обернулась ко мне:

– Лея, когда его забрали?

– Минут сорок назад.

– Понятно. Спрошу в регистратуре, можно ли мне к нему.

В это мгновение я и про Фэй кое-что поняла. Ей тоже уже доводилось попадать в такие ситуации, доводилось бывать в таких местах. И страх этот был ей знаком. И распорядок она знала.

Вечером, когда я вернулась домой, меня оглушила тишина. Телефон молчал. Чарли увезли – куда точно, я не знала. Но звонить оттуда он не сможет. И в дверь стучать не придет. Все кончено. Я снова одна.

18

Я записалась в университетскую больницу провериться на ВИЧ и гепатит С. Перед забором крови со мной побеседовала медсестра. Спросила, есть ли у меня причины думать, что я могла заразиться.

– Не то чтобы, – ответила я. – Но я встречалась с парнем, который употреблял наркотики внутривенно. И мы не пользовались презервативами.

Я думала, она начнет меня отчитывать, но она лишь спросила:

– Вы не знаете, случалось ли такое, что он с кем-нибудь использовал один шприц на двоих?

– Не знаю. До недавнего времени я вообще не знала, что он колется.

Она кивнула и что-то пометила в компьютере.

– Хорошо, что вы решили провериться.

У меня что-то оборвалось внутри.

– Да? То есть вы думаете, я могла заразиться?

Она покачала головой.

– Нет, но я считаю, сдать анализ будет правильно. Хотя бы для собственного успокоения.

Говоря это, она наклонилась ко мне со своего вертящегося кресла. Высокая, грациозная, в халате с разводами, с коротко остриженными седыми волосами и крупными серьгами в ушах, она дружелюбно смотрела на меня своими маленькими глазами. Мои слова ее, похоже, не обеспокоили и не возмутили, и говорила она со мной как с нормальным человеком, а не как с идиоткой. Все это вместе успокоило меня куда сильнее, чем смогла бы любая официальная медицинская информация.

Легко было представить эту женщину в повседневной жизни – как она гуляет с собакой или работает в саду. Может, все дело было в модно окрашенном халате. Но мне вдруг захотелось, чтобы она меня обняла. Чтобы мы с ней познакомились при других обстоятельствах.

– Успокоиться мне не помешает, – кивнула я. – Честно говоря, ужасно психую.

– Похоже, нелегко вам пришлось.

– Я правда не знала до последнего.

– Очень сочувствую, – кивнула она. – Вы куда-нибудь обращались за помощью? К психотерапевту, например?

Я покачала головой.

– Если хотите, я могу записать вас к какому-нибудь специалисту из нашей клиники. Что вы на этот счет думаете?

– Было бы здорово, – ответила я, чтобы ее не обидеть.

– Отлично, – тепло улыбнулась она. – Тогда, пока у вас будут брать кровь на анализ, я запишу вас в очередь на консультацию.

– Спасибо. – Я едва не расплакалась.

Наверху, в лаборатории, я смотрела, как моя кровь постепенно заполняет пробирку. Боже, как можно было так безалаберно относиться к своему здоровью! От мысли, что я могла подцепить неизлечимую болезнь, бросало в ужас. А вдруг для меня это начало конца? Внезапно я заревела, и низенькая круглая медсестра с толстой косой похлопала меня по руке.

– Почти все. Вы отлично держитесь.

– Спасибо, – выговорила я. – А когда будут результаты?

– Обычно анализы бывают готовы через пару дней. Так что, думаю, в пятницу. Но возможно, и в понедельник.

И что мне делать до понедельника? Вот бы потерять сознание и очнуться, когда уже все будет известно.

В итоге я двое суток без перерыва смотрела реалити-шоу. До конца недели занятий у меня не было, так что из постели можно было вылезать, только чтобы сходить на кухню и в ванную. На звонки и сообщения я не отвечала.

В пятницу утром результаты появились у меня в личном кабинете. Отрицательно. Вместе с ними пришло приглашение на консультацию психотерапевта из Службы психического здоровья. Но я так на нее и не сходила. Мне уже стало гораздо лучше.

Вскоре я получила письмо от редактора из «Нью-Йоркера».

«Лея, этот вариант гораздо лучше. Я оставила еще кое-какие замечания, в основном стилистические, но над финалом, как мне кажется, еще стоит поработать. Более подробный отзыв высылаю вложенным файлом. Когда будет время, посмотрите, пожалуйста, мои заметки, если что-то непонятно, спрашивайте. Надеюсь, следующую редакцию я уже смогу показать своим коллегам из отдела современной прозы. Спасибо за упорный труд!»

Итак, второй раунд. Снова посиделки в библиотечной камере. Я отвлекалась только на свой семинар и занятия со студентами, а все остальное время отдавала работе над рассказом. Отправила получившийся вариант Вивиан и Уилсону, оба высказали свои замечания. Потом мы собрались у Вивиан, засели в гостиной и правили рассказ до умопомрачения.

До вручения дипломов оставалось три месяца, а у меня так и не было ни одной публикации. Если мой рассказ напечатают в «Нью-Йоркере», это будет не просто строчка в резюме. Это будет серьезный шаг вперед. Очень серьезный. За ним, скорее всего, последуют звонки от агентов, контракты, будущее…

Я начала искать работу. Дополнительное образование, государственные инстанции, некоммерческие организации… Преподаватели постоянно твердили нам: ищите такую должность, чтобы оставалось время писать. Какими же самодовольными и наивными мы были в начале обучения, думали, что сможем зарабатывать на жизнь исключительно творчеством. Теперь же, за пару месяцев до диплома, все уже понимали, что нам снова придется устраиваться в какое-нибудь обычное место.

19

Чарли позвонил мне с домашнего номера. Прошло уже две недели с тех пор, как мы с Вивиан отвезли его в больницу.

– Лея! Как ты?

Голос звучный, уверенный, я уже несколько месяцев не слышала, чтоб он так разговаривал. Может, даже с первой недели знакомства.

– Все нормально. А ты?

– Хочу сказать тебе спасибо. Я не часто такое говорю, но, возможно, ты спасла мне жизнь.

– Ничего подобного, – возразила я. – Я только хуже сделала. Потакала тебе…

– Лея, – перебил он. – Ты совершенно не виновата. Ни в чем. Ты самая добрая, самая милая… А я этим пользовался… Даже не представляю, каково тебе было, когда я превратился в доктора Джекилла. Или мистера Хайда, не знаю… – Он рассмеялся. – Все время забываю, который из них чокнутый.

– Чарли, для меня все не настолько черно-белое. В тебе вроде и живут два разных человека, и в то же время ты цельный. Всегда остаешься Чарли. Тело-то одно, понимаешь? И оно не выключается, когда доктора Джекилла сменяет мистер Хайд.

– Понимаю, – отозвался Чарли. – Но ты заслуживаешь парня, который будет хорошим всегда. А я таким не был. Трудно это принять. Честно говоря, меня эти мысли просто убивают. А мне еще о многом надо подумать. Но я понимаю, что все профукал.

– Может быть, мы оба все профукали.

– Нет, это я, – возразил Чарли. – Если бы только я мог вернуться назад и что-то изменить, я бы сделал так, чтобы мы познакомились только сейчас. Завтра, например. Чтобы я снова заговорил с тобой в очереди в магазине. Теперь, когда я абсолютно чист. Когда достиг дна и все осознал. Жаль, что ты не увидела меня с лучшей стороны.

Я лежала в постели, прижимая телефон к лицу. Несколько минут мы оба молчали.

– Я прочел твой рассказ, – снова заговорил Чарли. – Тот, что ты прислала мне в декабре. «Тринадцать».

– Правда?

– Ага, в клинике. Каждый вечер перед сном его читал.

– Серьезно?

– Он великолепный. Просто невероятный. Ты так видишь мир… Кстати, там есть и смешные моменты.

– Спасибо, что прочел. Правда, я уже сильно его изменила.

– Да?

– Переделала финал.

– А мне он понравился.

– Зато не понравился редактору. Она сказала, уход матери – это чересчур банально и мелодраматично.

– Но ведь у тебя в детстве так и было. Ничего не мелодраматично! Это чистая правда.

– Чарли… – На глаза навернулись слезы.

– Что?

– Я так по тебе скучала.

Мы снова стали встречаться. На свидания по-прежнему не ходили, но много гуляли по окрестностям, закупались продуктами в супермаркете или магазинчике на углу Ист-Джонсон. Иногда Чарли заглядывал со мной в кафе, но вообще не особенно их жаловал – не понимал, зачем ему тратиться, если он не желает сидеть там с чашкой капучино и читать или болтать.

Мне нравилось ходить с ним по магазинам. Заниматься делами, ездить в машине, сидеть во дворе, пока он курит, идти по улице, взявшись за руки. Иногда он шутил, что дома я таскаюсь за ним хвостом. Стоит ему выйти в кухню, как я уже тут как тут. Теперь, когда он пришел в себя, я никак не могла им насытиться.

В рехабе он написал для меня песню и однажды, когда мы сидели на полу в гостиной, спел ее мне. Теперь, без наркотиков, голос его звучал иначе – стал выразительнее, сильнее, заполнял собой всю квартиру. Я постоянно старалась снимать его на видео. И искренне верила, что искусство может спасти человека. Как бы мне ни хотелось сделать это самой, я твердо знала: если что ему и поможет, так это музыка.

Однажды он попросил дать ему почитать все мои рассказы.

– Все?

– Ага. Все.

Потом мы лежали в кровати, он держал на коленях ноутбук и читал вслух все мои тексты один за другим. Я все ждала, что ему надоест и он захочет выйти покурить, но он не отвлекался от чтения несколько часов. Только временами смеялся над забавными фрагментами и отмечал, что ему понравилась та или иная фраза. А закончив очередной рассказ, всегда высказывался о героях, как о реальных людях. Мне было так лестно, что он наконец понял, кто я такая.

Вечерами Чарли готовил нам ужин. Он знал всего несколько рецептов: кесадилья, яичница с беконом, жареная картошка с мясом, сэндвичи, стейк. На десерт мы выпивали по чашке горячего шоколада.

А еще он писал. Набросал несколько страниц о наших отношениях. Дал мне их прочесть и попросил честно сказать, что я думаю. Откровенно и безжалостно. Текст напомнил мне его сообщения. Чересчур длинный, путаный и слишком эмоциональный. Вовсе не такой честный и точный, как рассказ, который он написал в колледже. Но этого я говорить не стала. Сказала, как рада, что он снова пишет, и как бы мне хотелось прочесть больше. Тут я не кривила душой. Мне и правда этого хотелось.

20

– В общем, мне сообщили, что они хотят опубликовать «Супер 8», – именно так, непривычно скромно, Дэвид сообщил нам новость.

Мы сидели в «Сити-баре» за нашим столиком. Он в притворном смущении отпустил глаза.

– В осеннем сборнике. Вчера написал редактор «Харперс».

«Харперс». Он так это произнес, будто речь шла не об одном из самых популярных современных журналов, а о какой-то газетенке.

Дэвид быстро покосился на Вивиан.

– Поздравляю! – как и остальные, отозвалась та, но не встала и не предложила за это выпить.

Опубликовать в журнале согласились ту самую роуд-стори, которую мы обсуждали в первом семестре. Мы чокнулись, я изобразила, что ужасно рада за Дэвида, но внутри у меня все бурлило.

Весь вечер он искоса поглядывал на Вивиан, будто та была что-то ему должна.

Вероятно, Дэвид вызывал у меня такое отвращение, потому что я отлично понимала его жажду. Он страстно желал, чтобы его любили, и думал, что теперь это с ним наконец-то произойдет. В общем, путал любовь с восхищением или считал, что это одно и то же.

Я раз шесть или семь проверила, нет ли у меня в почте новых писем. Будто из «Нью-Йоркера» в принципе могли ответить в 10 вечера во вторник.

С того дня я вообще стала маниакально проверять почту, по десять, по сто раз за час. По большей части только этим в то время и занималась. У меня, единственной из всего семинара, еще не было публикаций. Чарли оказался прав – я лихорадочно искала внешнего одобрения. Пусть хоть раз, хоть разок меня напечатают. Тогда я сразу же успокоюсь и поверю в себя.

Вивиан начала встречаться с Роаном. Нам с Уилсоном она об этом сообщила как-то в понедельник хмурым мартовским утром, когда мы сидели в кофейне «Джонсон Паблик Хаус».

– Мы с Роаном не хотим, чтобы на семинаре возникла какая-то неловкость, – объяснила она, наклонившись над столом. – Так что никому не говорите.

По выходным в кофейне всегда было полно студентов – не лучшее место, чтобы делиться секретами. Но в этот раз в зале не оказалось никого из знакомых.

– Так не в курсе-то только Сэм и Дэвид, – рассмеялся Уилсон.

– Это разобьет Дэвиду сердце, – подхватила я.

– Можно, я сам ему скажу? – не унимался Уилсон.

– Нет! – со смехом отрезала Вивиан. Потом пожала плечами. – Но вообще, как хочешь. Мне правда по фигу, если кто и узнает. Все равно нам учиться вместе осталось всего пару месяцев.

– Как думаешь, серьезно у вас?

– Не знаю. Все произошло буквально, – она покосилась на телефон, – двенадцать часов назад. Кстати, он, может, скоро сюда заскочит.

– И нам придется делать вид, что мы ни о чем не догадываемся? – спросила я. – И вообще, расскажи, как все прошло.

– Очень неплохо, – улыбнулась Вивиан.

Уилсон, вспыхнув, уткнулся в ноутбук.

А Вивиан под столом набрала мне сообщение.

Роан в этом деле офигенно хорош.

И как по волшебству, в ту же минуту в кофейню вошел Роан. Заметил нас в уголке, помахал и начал пробираться к нам сквозь толпу посетителей, на ходу разматывая шарф и расстегивая толстую парку с отороченным мехом капюшоном. Весь сияя, он бросил сумку на стул рядом с Вивиан. Волосы у него были еще влажные после душа.

– Пойду кофе возьму. Кому-нибудь принести? Вив, хочешь еще?

– Нет, спасибо, мне хватит, – отозвалась она.

И тоже просияла.

Все утро мы усердно работали, а потом заказали еще кофе, булочек, что-то перекусить и принялась сплетничать, как всегда бывает, когда собирается большая компания.

Было очень здорово. В телефон я заглянула только через несколько часов и обнаружила, что мне писал Чарли, спрашивал, чем я занята.

Джонсон Паблик Хаус, подходи! – внезапно ответила я. В то, что он на самом деле придет, я не верила и очень удивилась, когда через десять минут Чарли действительно вошел в кафетерий. Наши взгляды встретились. Он заметил, что я не одна, и явно напрягся.

А мне вдруг подумалось, что я поступила очень скверно. И по отношению к нему – не предупредив, что со мной друзья, и по отношению к ним – не сказав, что к нам сейчас присоединится Чарли. Я ведь не говорила им, что мы снова вместе. Им бы это не понравилось. А Чарли некомфортно было с ними общаться. Он чувствовал, что они его недолюбливают, хотя Вивиан ему нравилась.

Затем я внезапно разозлилась. Почему это я должна кого-то предупреждать? Вивиан и Роан весь день сидят бок о бок, флиртуют, смеются, и никто их не осуждает.

– Чарли пришел, – негромко сообщила я.

И мои друзья тут же притихли и уткнулись в свои ноутбуки, как школьники, когда в класс входит учитель.

– Привет, малыш, – поздоровался Чарли.

– Привет. – Лучше бы он не называл меня так перед всеми. – Я и не думала, что ты правда придешь.

– Не надо было? – надулся он.

– Нет, что ты.

– Привет, чувак! Рад тебя видеть, – вклинился Роан.

– И я тебя. – Чарли кивнул Уилсону и улыбнулся Вивиан. – Привет, Вивиан! Лея сказала, ты дописала роман. Отличные новости!

– Спасибо, Чарли, – отозвалась она. – Посидишь с нами? Возьмем еще стул.

– Да нет, спасибо. – Он снова обратился ко мне. – На самом деле я забежал спросить, не дашь ли ты мне ключи, чтоб я подождал тебя в квартире. Неохота ехать домой, а потом обратно. И бензин жечь зазря.

– Оу.

Ребята наблюдали за нами. Я больше не боялась Чарли, но давать ему ключи, пусть даже всего на час, мне не хотелось.

– Вообще-то я как раз собиралась уходить. Пошли вместе.

– Отлично, тогда жду тебя на улице. – Он похлопал по карману, где носил пачку сигарет. – Всего хорошего, ребята. – Чарли кивнул моим друзьям и вышел.

Повисло молчание, я стала собираться.

– А я думал, вы расстались, – наконец заговорил Роан.

– Мы вроде как обратно сошлись. Ему сейчас намного лучше, – объяснила я.

– Нас, в общем-то, больше волнует не он, а ты, – заметила Вивиан так мягко и осторожно, как обычно говорят с психически нестабильными людьми. Это было унизительно.

– У меня все хорошо.

– Мне не очень понравилось, как он с тобой говорил, – сказал Роан.

Я посмотрела на него раздраженно. Не знаю, что именно он имел в виду, но уточнять мне не хотелось. Я не сомневалась: что бы он ни ответил, слова гвоздем засядут у меня в голове и долго еще будут мучить.

– Он очень любящий и заботливый, – возразила я.

И сама поняла, как жалко это прозвучало. Да и на их лицах все было написано.

– Но почему бы вам не посидеть с нами? Почему, как только он появляется, ты сразу уходишь?

Уилсон таращился в экран компьютера. Он так ничего и не сказал – явно не хотел участвовать в разговоре и вообще замечать, что происходит. Даже не знаю, лучше мне от этого стало или хуже.

Вивиан и Роан хмурились и все равно невольно лучились счастьем. Их еще грели воспоминания о прошлой ночи, восторг от того, что они весь день провели бок о бок, а скоро уйдут вместе, вернутся в уютную, заваленную книгами квартирку и снова займутся сексом, а потом уснут, представляя себе свое прекрасное будущее. Чем бы ни закончились их отношения, они, по крайней мере, были нормальными.

Я им завидовала и в то же время – презирала.

У нас с Чарли все было явно ненормально. Я отдавала себе в этом отчет. Но кто они такие, чтобы нас судить? Ни с кем из них, ни с одним, мне ни разу не было так хорошо, как с ним. Ни с кем я не чувствовала себя такой любимой. С Чарли меня иногда настолько переполняло счастье, что я готова была разреветься. С ним я почти ощущала ту всепоглощающую любовь, о которой так долго мечтала.

– Я подумаю об этом, – пообещала я. – Пока, ребята, увидимся.

21

Письмо пришло, когда Чарли был на работе. Он устроился официантом в ресторан в центре и брал в основном дневные смены. Я сидела в деканате, только что провела занятие. Открыла на телефоне письмо от редактора, и буквы немедленно расплылась перед глазами. Отдельные, самые важные слова я разобрала и суть письма уловила значительно раньше, чем нашла в себе силы прочесть его целиком.

Спасибо, к сожалению, разочарованы, в другие издания, возможно, в будущем.

Я заревела мгновенно, как поранившийся ребенок. Рыдала сладко, взахлеб, размазывая по лицу слезы и сопли. В помещении, кроме меня, находился только Дэвид.

– Все нормально? – встревоженно спросил он.

– Мне отказали.

– Кто? – он подошел к моему столу.

Всхлипывая, я сунула ему телефон.

– Вот черт, – искренне посочувствовал он.

И я от этого заплакала еще горше.

К моему удивлению, Дэвид обнял меня.

– Лея, понимаю, тебе сейчас так не кажется, но на самом деле это все равно хорошо. Ведь у тебя почти получилось. Почти получилось опубликоваться в «Нью-Йоркере»! Это же огромное достижение. Пошлешь им другой рассказ! А этот напечатают в каком-нибудь другом хорошем журнале. Он ведь правда обалденный.

Кивнув, я забросила на плечо рюкзак.

– Спасибо, мне надо бежать.

Всю дорогу до дома я ревела. Стоило мне успокоиться, как меня снова накрывала волна отчаяния и слез. Войдя в квартиру, я заорала и швырнула рюкзак через всю комнату. Опять зарыдала, уже не как ребенок, а как человек, у которого кто-то умер.

К приходу Чарли я так и не успокоилась.

– Дай мне прочесть последний вариант, – попросил он.

– Нет.

И все же я показала ему текст. А он, прочтя, стал убежать меня, что редактор не права и нельзя было менять финал.

– Нужно доверять своему чутью. Изначально в рассказе все было идеально. Ведь и Дот так сказала, разве нет?

Я рассмеялась сквозь слезы.

– Беа.

– Что? – нахмурился он.

– Ее зовут Беа. Откуда взялась Дот? – Я хохотала, рыдала и вытирала нос рукавом одновременно.

– Значит, Беа, – улыбнулся он. – Уж она-то в литературе шарит. Отошли рассказ в другие издания. Только в первоначальном виде. И его напечатают, вот увидишь. А этот сраный «Нью-Йоркер» ни хрена не понимает.

– Ну как же не понимает, Чарли… – Меня снова накрыло отчаянием. – Ведь это «Нью-Йоркер».

– Лея, послушай… – Он положил руки мне на плечи. – Однажды ты вспомнишь этот день и рассмеешься. Понимаю, сейчас в это трудно поверить. Но у тебя все будет хорошо. Ты продолжишь писать. И рано или поздно все получится. Точно знаю. Я мало в чем в жизни уверен, но в этом ни капли не сомневаюсь.

Три дня я горевала, а потом снова взялась за работу. Теперь я ходила писать в Висконсинское Историческое Общество. У них было так красиво – сводчатые потолки, полированные дубовые столы, зеленые лампы, из которых струится мягкий желтоватый свет. В принципе, мне не нужны были какие-то особые условия для творчества, но я решила, что хватит с меня «Мемориальной библиотеки».

Еще я начала новую вещь. Пока непонятно было, что из нее выйдет, но работать над ней мне нравилось не меньше, чем над «Тринадцатью». Каждый день я просыпалась с готовой сценой в голове, по пути в кампус строила предложения и придумывала детали. История была о дочери, которая ищет мать. В отличие от других моих рассказов здесь мать и дочь в конце находили друг друга.

В жизни я никогда не пробовала найти маму в интернете. Не гуглила ее адрес в Сент-Поле. Слишком боялась того, что может всплыть. Раз Аарону удалось раскопать такие подробности – работает в библиотеке, ведет кружок по керамике, – мало ли, что там еще можно обнаружить. Может, она снова вышла замуж. Воспитывает чьих-то детей. Или до сих пор одна.

Она почти ничего с собой не взяла – ни одежды, ни личных вещей, ни драгоценностей. Даже обручальное кольцо оставила. Только документы и, если верить отцу, деньги с их общего счета. У нее был и собственный, где хранилось наследство от родителей.

Отцу она оставила письмо. И среди прочего написала: «Скажи детям, что я их люблю. И отведи их к психологу».

Отец, обнаружив послание, решил, что это предсмертная записка, и совсем потерял голову. Мы с Аароном и Беном были внизу, в кухне, и вдруг услышали из родительской спальни отчаянные рыдания. Братья велели мне оставаться на месте, а сами бросились наверх. Аарон обнаружил отца с запиской в одной руке и телефоном в другой – он собирался звонить в полицию. Но брат, прочитав послание, убедил его, что мама не покончила с собой, а просто бросила нас.

Мы никогда не обсуждали тот вечер. Момент, когда отец нашел письмо, а отца нашел Аарон, которому тогда только-только исполнилось восемнадцать. Самого Аарона потом нашел Бен – он рыдал в своей комнате. Это он, Аарон, объяснил нам с Беном, что произошло. Что на этот раз мама не просто уехала на выходные. Что она больше не вернется.

Спать мы с Беном легли в комнате Аарона. Помню, я мысленно повторяла: «Хорошо, хоть братья у меня остались». Думать о том, что Аарон уедет в колледж уже осенью, а Бен – всего через несколько лет, было невыносимо. Вот так вся семья и разлетится. А я для них останусь в прошлом. Братья уверяли, что такого не случится, что они всегда будут помогать мне и друг другу. Но в тот день что-то изменилось. Вслед за мамой постепенно разбрелись и все остальные. И к прежнему возврата уже не было. Дом стал воспоминанием.

Отец спросил нас, не хотим ли мы поговорить с психологом. Мы с Беном отказались. А Аарон согласился. Мама, конечно, была права, что посоветовала отвести нас к специалисту, но сам факт, что она считала, будто мы нуждаемся в психологической помощи, сильно всех задел.

Оформить официальный развод папе удалось не сразу, потому что с мамой оказалось не так-то легко связаться. А начав наконец отвечать на телефонные звонки, она заявила, что ей ничего не нужно – ни алиментов, ни раздела имущества, ни права опеки над детьми. Сказала, подпишет все, что отец захочет. Лишь бы разом со всем покончить.

Однажды в конце марта я решила поискать маму в Гугле. Все оказалось куда проще, чем я думала. Я просто забила ее имя в поисковую строку и кликнула на первую же ссылку. Адрес был тот же, что на конвертах с открытками ко дню моего рождения – Сент-Пол, Миннесота. Я нашла его в гугл-картах. На машине из Мэдисона можно было добраться за четыре с половиной часа.

В какой-то мере я не искала мать в надежде, что она найдет меня первой. Позвонит в дверь или хотя бы снова начнет присылать поздравительные открытки. Напишет на электронную почту. Постучится в друзья в Фейсбуке.

– Мне нужно при встрече с ней точно знать, что она хочет меня видеть, а не делает это просто из жалости, – объяснила я Чарли.

– Она вроде и так достаточно ясно дала понять, что не желает с тобой знаться, – возразил он. – Какая теперь разница, что она скажет, как поступит? И кто из вас сделает первый шаг? За прошедшие пятнадцать лет она явно показала, что она за мать.

От этих слов меня накрыло такой волной любви к нему, что мне уже стало неважно, чем в итоге обернется встреча с матерью. Ведь теперь у меня был он.

– Поедешь со мной? – спросила я.

Пришлось долго уговаривать Фэй позволить Чарли съездить из Мэдисона аж в Миннесоту. Но в итоге она все же нас отпустила, взяв обещание писать с дороги и вернуться на следующий день. Мы с Чарли никогда еще вместе не выезжали из Мэдисона, впервые я чувствовала, что мы настоящая пара – два одинаковых стаканчика из «Старбакса» в держателях на приборной панели, остановки на заправках.

В какой-то момент Чарли долго не выходил из туалета, и я занервничала, но потом выглянула в окно и увидела, что он стоит в очереди в «Макдоналдс».

– Будешь что-нибудь? – спросил он, когда я подошла.

– Мы же только позавтракали.

– Хочу насладиться свободой, – пожал плечами он.

В машине мы слушали музыку, и первые два часа я просто беззаботно радовалась, что мы вместе. Но вот по пути стали все чаще попадаться указатели «На Миннеаполис». И мне сразу же начало представляться, как я стучу в дверь, а мать, открыв, не узнает меня. Я называю свое имя, а она захлопывает дверь перед моим носом.

Когда я была ребенком, мы несколько раз в год навещали родственников отца в Нью-Джерси. Но в Сент-Пол не ездили никогда. Мама не любила рассказывать о прошлом. Говорила, это слишком больно.

Ее мать умерла от рака груди в пятьдесят два, а с отцом через несколько месяцев случился удар. Мама тогда училась на первом курсе колледжа. И только-только начала встречаться с папой.

– Твой отец не был похож на типичного парня в двадцать один, – однажды поделилась она со мной. – Мое горе не отпугнуло его, и если я грустила, он не принимал это на свой счет. Вел себя очень терпеливо. Наверное, без него я бы тогда не выжила. Он стал моей семьей, единственной связью с внешним миром. Однако же мы и понятия не имели, что творим.

Родители поженились в двадцать три, а уже через год у них родился Аарон.

В юности я считала их историю очень романтичной, пускай даже началась она с горя и закончилась им же. В общем-то, я не с потолка взяла мечту о том, что либо сама спасу кого-нибудь от тоски, либо меня кто-нибудь от нее спасет. Я выросла в такой атмосфере и не знала, как отделить любовь от желания сбежать.

Добравшись до Сент-Пола, мы молча петляли по тихим улочкам, слушая указания навигатора. Я представляла себе, как полвека назад тут проезжали мои бабушка и дедушка с маленькой мамой. Потом мы свернули в Гринэкр, сонный тупичок на окраине, и я попросила у Чарли пакетик – поняла, что меня сейчас вырвет.

Он свернул к обочине возле дома, где жила моя мать, и протянул мне пустой бумажный пакет из «Макдоналдса». Я уткнулась лицом в заляпанную жиром бумагу, горло стискивало сухими спазмами. Чарли все время гладил меня по голове. Вдруг у меня над ухом раздался щелчок зажигалки, я обернулась.

– Ты что, куришь?

– А что такое? – вскинул бровь он.

– Чарли, я тут пытаюсь не блевануть вообще-то.

Он затушил сигарету и положил ее на приборную панель.

– Прости, просто разнервничался.

– Ты-то с чего нервничаешь?

– Потому что вижу, как нервничаешь ты. – Он огляделся по сторонам и забарабанил пальцами по рулю. – К тому же я давно не выезжал из Мэдисона. Слишком много впечатлений, нервная система не справляется.

Я постаралась дышать быстро и глубоко. Меня бросало в ужас от мысли, что из белого дома с лиловыми ставнями вот-вот может кто-то выйти – мать, мужчина, ребенок или подросток. Не дай бог еще Чарли что-нибудь выкинет. Я вдруг пожалела, что не приехала сюда с Робби. Он бы сейчас сумел меня успокоить.

– Лея, ты в порядке?

Я отрицательно покачала головой.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я покосилась на него. Он больше не барабанил по рулю, все его мысли теперь занимала только я.

– Ладно.

Кто знает, что он натворит, если надолго оставить его одного.

К двери мы подошли, держась за руки. Дом был совершенно безликий, ничем не примечательный. Я могла бы миллион раз пройти мимо и ни за что бы не догадалась, что тут живет моя мать. Газон, засыпанный старым грязным снегом. Во дворе – машина с миннесотскими номерами. Само здание куда меньше, чем наш дом в Бруклине и дом родителей Чарли.

Я позвонила. Через минуту тяжелая лиловая дверь отворилась, на пороге, за сетчатым экраном, стояла миниатюрная женщина в пижаме. Мне она помнилась выше ростом – как-то же удавалось ей заполнить собой все пространство в комнате. На деле же в ней оказалось от силы пять футов. Длинные темные, тронутые сединой волосы перекинуты через плечо. А глаза все те же. Огромные, зеленовато-карие, беспокойные. И смотрят прямо на меня.

– Лея, – сказала она маминым голосом.

Назвала по имени, узнала! От облегчения я даже улыбнулась. И она улыбнулась в ответ. Открыла сетчатую дверь. Сказала:

– О господи!

Обняла меня, и мой подбородок тут же уткнулся в мамины сухие курчавые волосы. Пахло от нее не совсем так, как я помнила, – ладаном, специями и еще чем-то резким.

И обнимать ее было как-то странно, все равно что пытаться заключить в объятия что-то маленькое и острое, вроде гвоздя. В моих воспоминаниях в ней было кое-что мягкое – живот, грудь, руки выше локтей. Теперь же наши тела не желали стыковываться друг с другом, казалось, я сейчас ее сломаю или, наоборот, поранюсь о ее углы.

Она быстро высвободилась и отступила на шаг. Я попыталась улыбнуться, но на глаза наворачивались слезы. Как же мне хотелось, чтобы все было проще. Чтобы мы обнялись – и все наладилось. Чтобы она оказалась выше, толще, мягче и сильнее меня. Чтобы обниматься с мамой было самой естественной вещью на свете.

Я тоже сделала шаг назад, чтобы ощутить, что за спиной стоит такой знакомый Чарли. Он осторожно положил мне руку на поясницу.

– Привет, мам!

Интересно, изменился ли у меня тембр голоса? Ведь когда мы разговаривали в последний раз, мне было тринадцать.

– Я нашла тебя в интернете. Сейчас живу в Висконсине, так что…

– Живешь в Висконсине? Значит, ты учишься в Мэдисоне?

Она улыбалась, а меня просто трясло от осознания, что я вижу ее улыбку, слышу ее голос.

– Да, я там в аспирантуре, – кивнула я.

Она покосилась на Чарли.

– Это твой муж?

Из глаз внезапно хлынули слезы.

– Нет, – стараясь проморгаться, ответила я. – Мне же всего двадцать пять. Чарли мой парень.

Мама протянула ему руку.

– Привет, Чарли. Я Наоми. Приятно познакомиться.

Потом она снова улыбнулась мне, и все внутренности у меня завязались в узел. Это была пустая вежливая улыбка, какой обычно встречают незнакомцев.

– Ну и как тебе Средний Запад? – спросила она и добавила: – Я здесь выросла. – Будто я этого не знала.

Я в прострации пожала плечами. Как жаль, что со мной не было Бена или Аарона, они бы поняли.

– Да ничего. Мне тут нравится.

Мы все еще стояли на пороге, сетчатая дверь оставалась открытой. Темная прихожая была вся заставлена обувью. Мужской, заметила я: спортивные ботинки, огромные оранжевые шлепанцы. Однако в доме, похоже, никого, кроме мамы, не было. Слава богу, хоть детской обуви я не увидела. На маленьком столике – корзинка, полная писем, дальше, в коридоре, несколько мусорных ведер, набитых разорванными картонными коробками.

– Может, зайдете? – предложила мама. – Через пару часов нам с Тоддом нужно ехать, но я бы с радостью немного посидела с вами, послушала, что вы расскажете. Нам столько нужно наверстать. – Она засмеялась и сжала мою руку. – Боже, Лея, какая ты красивая. – Она обернулась к Чарли. – Правда, она красивая?

– Правда, – кивнул он.

– Кто такой Тодд? – спросила я, борясь с тошнотой.

– Мужчина, с которым я живу, – объяснила мать. – Он художник. Это его дом.

Она жестом пригласила нас войти. Мы проследовали за ней в гостиную, заставленную убогой дешевой мебелью, точно из студенческой общаги. Ничего общего с моей уютной квартиркой в Мэдисоне. Старые продавленные диваны, колючий коричневый ковер на полу, весь в ворсинках. Повсюду пустые чашки и стаканы. Люстры в комнате не было, мама воткнула в розетку настольную лампу. Мне в нос ударил запах затхлости.

– Устраивайтесь поудобнее, – сказала она.

Мы с Чарли сели на диван.

– Какой у вас милый дом, – отметил он.

И наверняка сказал это искренне. Ему ведь и в местах похуже доводилось бывать. У меня же и комната, и все это строение вызывали отвращение. Как страшно, как неуютно! Я никак не могла понять, почему мама живет здесь, а Моника – в нашем доме.

– Лея, что ты изучаешь? – спросила мама, усевшись напротив нас.

Я не знала, как ответить. Наверно, надо было рассказать ей про учебную программу, про семинар, про то, что я веду занятия. Но я не могла себя заставить.

– Вот так, значит?

– Что? – Улыбка застыла на ее губах.

– Будем обсуждать, что я изучаю?

Она, будто защищаясь, скрестила руки на груди. Лицо посуровело, и я вспомнила – да, она и раньше вот так умела. Затыкать тебя одним взглядом. В глазах ее мгновенно не осталось ни радости, ни любопытства.

– Надо было позвонить, прежде чем ехать. Я была не готова, – ответила она.

– Так у меня же, блядь, нет твоего телефона.

Она вздрогнула. Посмотрела на Чарли, будто ждала, что он ее защитит. Но он не стал вмешиваться, и тогда она сказала:

– Значит, ты приехала скандалить. Я понимаю. И не жду, что ты меня простишь. Не жду ни от тебя, ни от твоих братьев. Но теперь, когда мы обе взрослые женщины, мне бы хотелось быть тебе другом. Лея, только посмотри, какой красивой и умной ты выросла. Ты…

– Не нужны мне друзья, – перебила я. – Не знаю, на что я надеялась. – Меня трясло. Я вскочила, удивляясь, что даже в ужасе оказалась способна на такую резкость, и обернулась к Чарли. – Пошли!

– Я только одно хочу вам сказать. – Поднявшись, Чарли обернулся к матери. – Вы очень много потеряли. – Собравшись с силами, он добавил: – Ваша дочь – лучший человек на свете.

Вот сейчас он был для меня идеальным. Лучше, чем мужчина мечты.

Моя мать так ничего и не сказала, но, выходя, я услышала, что она плачет. Пришлось приложить все силы, чтобы не обернуться и не броситься извиняться.

Шагая к машине, я надеялась, что она выбежит из дома вслед за мной. Окликнет. Никак не могла поверить, что она откажется от меня снова, во второй раз. Но забравшись на пассажирское сиденье, я позволила себе обернуться и увидела, что дверь дома закрылась.

Чарли молча вел автомобиль, я же, закрыв глаза, пыталась восстановить в памяти те минуты из детства, когда по утрам прибегала к маме в постель. Она помнилась мне мягкой, податливой. Я забиралась на нее, а ей это вроде как нравилось.

Но что, если эти моменты любила только я? Может, ей вовсе не хотелось, чтобы я лезла к ней в кровать? Как разобрать, где заканчивались мои чувства и начинались ее? Я не могла отчетливо вспомнить ее лицо в такие минуты. Как она реагировала? Отталкивала меня или обнимала? Кто теперь скажет? Мне запомнилось лишь, как светло было в родительской спальне и тепло под одеялами. И какой мягкий был у мамы живот, когда я утыкалась в него, обнимая ее.

Мы нашли квартиру, которую сняли через «Айр-би-энд-би», и Чарли позвонил Фэй сообщить, что мы доехали благополучно. По разговору я поняла, что она расспрашивает его о моей матери, а он уклоняется от ответа. Когда Чарли повесил трубку, мы вышли на крыльцо и сели в одинаковые садовые кресла. С террасы открывался вид на тихие занесенные снегом дворики окрестных домов, ничем не отличавшихся от дома моей матери. Уже смеркалось, небо налилось темно-синим, сквозь ветки деревьев проглядывал кусочек серебряной луны.

– Можно мне сигарету? – попросила я.

– Точно?

Я кивнула.

Чарли протянул мне пачку и, поднеся к сигарете зажигалку, сказал:

– Я думаю, она пьет.

– Что?

– Я про твою маму. Смотри, ходит в пижаме средь бела дня, при этом говорит, что ей надо уезжать. Дома бардак. Сама дерганая какая-то. – Он тоже закурил и выдохнул облачко дыма. – Говорю тебе, она алкоголичка. Ты не почувствовала запах спиртного, когда ее обнимала?

– Это не так, – возразила я. – Думаю, она просто не хочет иметь со мной ничего общего.

– А я спорить готов, что эти кружки по всему дому из-под выпивки. И Тодд этот наверняка тоже пьянь.

Я положила сигарету в пепельницу и прижала ладони к глазам.

– Черт, прости, Лея.

– Мне кажется, ты ошибаешься. Просто проецируешь.

– Я не…

– Если твой отец пьянь, это не значит, что моя мать тоже.

– Мой отец не пьянь, а дрянь, насколько я знаю.

Я обернулась к нему.

– Кроме меня, в семье из зависимых только мамин брат. А про отца мне известно только, что он француз, поэтому, наверно, я такой волосатый.

– А-а.

– Прости, – повторил он, протянул ко мне свободную руку, и я сжала ее. – Откуда мне что-то знать про твою маму.

– А мне про твоего отца. Все нормально.

– Ты сегодня совершила очень смелый поступок. Постояла за себя. Надеюсь, ты не обидишься, если я это скажу, но твоя мать просто трусиха.

– Не обижусь.

– Пошла она! – с неожиданной злость процедил он.

Той ночью Чарли пальцем нарисовал на моем животе круг – от места, где сходились бедра, до пупка. И сказал:

– Буду целовать тебя везде, кроме этого места.

Так он и поступил, начал с шеи, медленно двинулся к плечам. Задрал мне руки за голову и принялся целовать подмышки, опустился ниже, к внешним сторонам грудей. Прижимался губами к ребрам, груди, животу. Очертил контуры круга, но внутрь все не забирался. Сполз вниз, стал ласкать губами ноги, внутреннюю поверхность бедер, колени, икры, подъемы ступней. Когда же он, наконец, нарушил границы круга, я уже так изнывала от предвкушения, что готова была позволить ему что угодно.

22

Через несколько недель, дождливым апрельским вечером, в Публичной библиотеке Мэдисона состоялись заключительные чтения нашего семинара. Народ прибывал, постепенно занимая выставленные рядами стулья, и вскоре в зале остались лишь стоячие места. Все мои однокурсники пригласили своих родственников. Родители Вивиан приехали прямиком с Манхэттена. Мама у нее оказалась очень разговорчивая и эффектная. А папа, оглядывая битком набитый зал, все время повторял:

– Какой ажиотаж! Какой вечер!

Из Питтсбурга прилетели мать и брат Уилсона, уселись во втором ряду и стали болтать с соседями по стульям. Оба на вид казались еще сдержаннее Уилсона, но при этом так же располагали к себе – улыбчивые, всегда готовые податься вперед, если кто-то заговорит, они и смеялись точно как Уилсон.

Родители Роана – отец в костюме, мать в пурпурно-золотом сари – мгновенно со всеми подружились, особенно с родителями Вивиан. Жена Сэма, Кейти, приехала вместе с его матерью – они восемь часов гнали на машине из Канзаса. Теперь он сидел между ними весь напряженный, дерганый – раньше я никогда его таким не видела. Родители Дэвида устроились в первом ряду, сразу уткнулись в телефоны и не выказывали желания поговорить с кем-нибудь, даже друг с другом.

Мои родственники, занявшие почти целый ряд, общались только между собой. Нет, они вели себя вежливо, охотно отвечали на вопросы, но сами ни с кем не заговаривали.

Интересно, случайно ли человеку выпадает родиться в той или иной семье? Кое-что в жизни изменить нельзя: родителей, детство. Но можно ли изменить то, что сейчас происходит в этом зале?

Начались чтения. Слушая ребят с семинара, я так и лопалась от гордости. Конечно, все эти рассказы мне уже не раз доводилось читать, но впервые я видела, как их представляют перед публикой. Кое-какие места в процессе редактуры изменились, но в целом все тексты были мне знакомы. Я вспомнила, как мы вместе работали над ними на семинарах, – забавно, иногда рассказы изначально были такими сильными, что, обсуждая их, мы больше говорили о себе, чем собственно об истории.

В первый год, когда наши мысли еще не заняли агенты, издательства и контракты, все крутилось исключительно вокруг литературы. Как жаль, что больше такого никогда не будет. Однако в тот вечер мы словно вернулись в прошлое. В те дни, когда все только начиналось.

Пришла моя очередь, я встала и направилась к сцене. Оглядела зал, не останавливаясь взглядом на родных. И объявила:

– «Тринадцать».

Начав читать, я почти забыла о слушателях. Я столько раз переделывала рассказ, что его автобиографическая составляющая как-то смазалась. Превратилась в литературу. Отец из истории перестал быть моим отцом и стал Эли Глассом, мужчиной, которого я знала куда ближе, чем родного папу. Текст зажил своей жизнью, и это оказалось просто невероятно – я даже представить себе такого не могла.

Я закончила, зал зааплодировал, и я наконец глянула на зрителей. Сначала на отца – он сиял. Потом окинула взглядом все помещение и увидела Чарли. Я его не приглашала. Даже не знала, в курсе ли он о чтениях. Он и в Фейсбук-то почти не заглядывал. Должно быть, он понял, как я удивилась, увидев его, потому что лицо его исказилось – то ли от неуверенности в себе, то ли от стыда. Но потом он улыбнулся, поднял вверх большие пальцы, тут же заспешил к выходу и вскоре исчез.

Я снова взглянула на родных, они хлопали в ладоши и улыбались. Один Бен смотрел на дверь, за которой скрылся Чарли.

Когда чтения закончились, мы сфотографировались все вместе. Пообщались с родственниками однокурсников и нашими студентами, которые тоже пришли нас послушать. В какой-то момент мы с Беном вышли из зала глотнуть водички из фонтанчика в коридоре и отдохнуть от суеты. Завернули за угол и возле туалетов столкнулись с Чарли.

Он стоял там в оранжевом пуховике с незажженной сигаретой во рту и что-то печатал в телефоне.

– Чарли, – окликнула я.

Он поднял голову и изумленно перевел взгляд с меня на Бена. Вынул изо рта сигарету, сунул в карман. Заморгал. Наконец, произнес:

– Ты, наверное, брат Леи.

– Да, один из. Я Бен. – Бен протянул ему руку.

– Чарли. – Он опасливо покосился на меня. – Слушай, ты отлично выступала. Самый лучший рассказ из всех!

– Не уверена, – рассмеялась я.

– Нет, честно. Ну ладно, вашего Альберта Эйнштейна я недолюбливаю, так что, может, к нему я необъективен, но это вряд ли. – Чарли, хихикнув, искоса глянул на Бена, но тот стоял с каменным выражением лица.

– Как тебе Мэдисон? – спросил он его.

– Нравится, – кивнул Бен. – Поел хваленого висконсинского сыра, выпил пива у озера. Лея провела нам экскурсию.

– Здорово, – улыбнулся Чарли. – Приезжай как-нибудь летом. Тут вообще будет замечательно. Все ходят ужинать в «Мемориал Юнион Террас» и любуются видом.

С Беном Чарли разговаривал так же, как со сводными братьями, – слегка заискивая и как будто постоянно ожидая грубости.

– Ладно, нам пора обратно. – Я махнула рукой в сторону зала.

– Точно, – кивнул Чарли. – Еще раз поздравляю, Лея.

– Приятно было познакомиться, Чарли, – сказал Бен.

– И мне. Надеюсь, вы отлично повеселитесь в Мэдисоне. – Чарли уже шарил по карманам в поисках сигареты.

– Значит, ты по-прежнему с ним встречаешься, – констатировал Бен, когда он ушел.

– Ну вроде как. Сходимся, расходимся.

Брат вскинул брови.

– Он не такой, как я думал.

– Правда?

Бен кивнул.

– А что ты себе представлял?

– Не знаю. Что он более… – Он помолчал. – В общем, не такой. А на деле он вроде славный парень.

Я поняла, что он имел в виду. Мысленно он видел Чарли каким-то мерзким грязным уродом. И мне было очень лестно, что, несмотря на дурацкую куртку и торчащую из-за уха сигарету, Бен что-то в нем разглядел.

– Он и правда славный, – хрипло проговорила я. – Очень славный.

Вечером, когда папа с Моникой уехали в свой отель, я повела Бена с Аароном в «Карибу» на Ист-Джонсон, где мы впервые встретились с моими однокурсниками. Мы отыскали в глубине свободные места и заказали выпить.

– Ребята, мне нужно вам кое-что сказать, – начала я.

Бен хлебнул пива, а Аарон отставил кружку. Как бы братья ни любили посмеяться, они всегда понимали, когда разговор заходил о серьезных вещах.

– Я виделась с мамой. Нашла в интернете адрес и съездила к ней в Сент-Пол.

Аарон перевел взгляд с меня на Бена.

– Черт возьми! Серьезно? Но как? Как прошло?

Бен же лишь крепче вцепился в свою кружку и саркастически усмехнулся.

– Уверен, просто отлично, да? – Я не ответила. – Трогательное воссоединение любящих сердец, верно?

– Нет, – пробормотала я. – Ничего подобного.

– Ясное дело, нет, – покачал головой Бен.

– Чувак. – Аарон хлопнул ладонью по столу. – Так расскажи поподробнее.

– Она все так же живет в Гринакре с каким-то мужиком по имени Тодд. Но я не знаю, в каких они отношениях. Мы с ним не пересеклись. Она не сильно изменилась. Постарела, конечно, но в целом все та же. Голос и все остальное…

Я пересказала им нашу встречу, правда, не упоминая Чарли. Аарон чуть со стула не свалился. Почему-то моя история очень его взволновала.

Бена же она совершенно не впечатлила. Казалось, ничто не способно поколебать его невозмутимость.

– Кто это «мы»? – спросил он.

– Что?

– Ты сказала: «Мы с ним не пересеклись». Кто это «мы»?

– Со мной ездил Чарли.

Бен и Аарон переглянулись.

– То есть Чарли познакомился с мамой, – проговорил Бен.

Я кивнула.

– И что она ему сказала?

– Спросила, не муж ли он мне.

– Чушь какая-то. Ты же слишком молодая, чтобы быть замужем, – фыркнул Аарон.

– Он тоже кое-что ей сказал. Что она очень много потеряла.

– Хорошо, что ты была не одна, – решительно заявил Бен. – Он молодец, что с тобой поехал.

– То есть, я так понимаю, вы снова встречаетесь? – спросил Аарон.

– Сложно сказать. Временами.

– Для меня главное, чтобы у тебя все было хорошо, – сказал Аарон. – Может, он и отличный парень, но я не хочу, чтобы ты страдала.

– Естественно, у меня все хорошо, Аарон.

Забота братьев меня не раздражала. Наоборот, в такие моменты, когда мы оставались втроем, без всяких парней и подружек, я больше всего их любила.

– Ребят, а вы не помните, в нашем детстве мама пила? – спросила я.

– Бывало, за ужином, – вспомнил Аарон. – И кстати, подвыпив, она иногда становилась ужасно злой. Но ничего из ряда вон.

– Да она постоянно злилась, что бухая, что нет, – вмешался Бен.

– То есть она все же бухала?

– Вроде нет. Не припоминаю, – отозвался Бен.

– Ты не прав, – возразил Аарон. – Она не все время сердилась. Порой бывала и ласковой. Очень даже ласковой.

Аарон не так часто заводил речь о маме, но если уж заговаривал о ней, я всегда внимательно прислушивалась. Из всех нас он спокойнее всего о ней отзывался. Очевидно, уже пережил злость.

Когда мы выходили из «Карибу», Бен сказал:

– Так почему же Чарли не ужинал с нами сегодня?

– Я не думала, что вы ему обрадуетесь.

Бен пожал плечами, а потом обнял меня за плечи.

– Мне офигенно понравился рассказ, который ты сегодня читала, Лея.

– Правда? – Я искоса глянула на него.

– Чарли верно сказал. Твой был самым лучшим.

– Дело же не в этом, – возразила я.

– Ты очень талантлива. Я горжусь тобой, – добавил Бен.

Чарли потерял работу. Я начала замечать синяки на внутренней поверхности его рук. Однако в этот раз все было иначе. Он больше не отрубался за рулем или посреди разговора. К тому же ситуация не становилась хуже с каждым днем, а то улучшалась, то снова портилась. Вся его жизнь теперь крутилась вокруг встреч с Максом. Я уже знала, что у того нет машины. И Чарли всюду его возит, это часть их соглашения. А Макс за это снабжает его наркотой.

Чарли целый день был с Максом на связи. Но при этом делал вид, будто они просто друзья. Будто он оказывает Максу услуги по доброте душевной. Я понимала, что он мне врет. Но вместо того чтобы уличить его во лжи, каждый раз терпеливо выслушивала очередное завиральное объяснение их загадочных телефонных разговоров. Сама я видела Макса только раз – однажды Чарли забрал меня после занятий, а Макс сидел в его автомобиле. На заднем сиденье, вместе со своей подружкой. Со мной они не разговаривали, но когда я села в машину, Макс улыбнулся, вскинул брови, а потом посмотрел на Чарли и качнул головой, как бы выражая свое одобрение. Девушка его, совсем молоденькая, явно младше нас всех, так и не оторвалась от телефона.

Всю дорогу мы ехали молча; только когда Чарли остановился у Норрис-корт, они с Максом заговорили насчет машины.

Чарли дал Максу ключи, и тот сказал:

– Я позвоню, как поеду к тебе.

«К тебе», как я поняла, означало в мою квартиру. Видимо, Макс уже не раз здесь бывал.

Чарли стал реже мыться и менять одежду. Голос его постоянно менялся. Бывали дни, когда он мог бы стадионом командовать. А иногда лепетал вяло и едва слышно, да еще и глаза у него то и дело закатывались под лоб. Но мне все равно с ним нравилось.

Он больше не пытался поселиться у меня. Наверное, понял, что ни завтра, ни послезавтра я его не брошу, а на более отдаленное будущее не загадывал.

В общем-то, он был прав, я в самом деле не собиралась его бросать. Сдалась и приняла эти отношения целиком, со всеми их плюсами и минусами. Я больше не пыталась его изменить, просто хотела понять.

Случалось, он засыпал под телевизор, и я будила его.

– Чарли, ты что, спишь?

– Нет-нет, просто устал, – заверял он, с трудом продирая глаза.

– Не верю, – злилась я. – Как мне понять, просто задремал ты или под наркотой?

– Прости, но я правда вымотался, – повторял он.

Когда он запирался в ванной, я стояла снаружи и подслушивала, пытаясь разгадать, что он там делает. Бывало, уже бралась за ручку, готовая распахнуть дверь, но каждый раз пугалась – вдруг я войду, а он там колется. Или еще что похуже. Я обшаривала квартиру в поисках шприцев, жгутов или закопченных ложек, но ни разу ничего не нашла.

Я столько раз гуглила «героиновая зависимость», что браузер решил, будто я сама наркоманка, и стал постоянно подсовывать мне рекламу реабилитационных центров. «Помощь близко: встреча с консультантом уже сегодня». Я пересмотрела «Панику в Нидл-парке», «На игле», «Кэнди». Прочла «Джанки» Берроуза и «Иисусов сын» Дениса Джонсона. Аль Пачино из семидесятых отрубался на экране, а я вспоминала, сколько раз Чарли вот так же клевал носом, и понимала, что он постоянно возил меня обдолбанным. Той весной я пересмотрела этот фильм кучу раз. Он меня как-то успокаивал. Старая, старая история. К тому же про любовь.

Однажды я увидела в унитазе свежую кровь и одновременно испытала ужас и удовлетворение от того, что мои догадки подтвердились.

– Чарли, что это? – спросила я, затащив его в ванную.

– Малыш, у меня от лекарств ужасные запоры. Я бы рассказал тебе поподробнее, но боюсь, ты больше никогда не захочешь заниматься со мной сексом, – отоврался он.

Я никогда не знала точно, чем он сейчас занят. Он был вхож в мой мир, а я в его – нет. Вернее, он сам был для меня целым миром.

Чарли ел очень мало, но когда аппетит у него все же просыпался, он набрасывался на мою еду. Как-то ночью я проснулась от шума – из-под двери пробивалась полоса света. Чарли я нашла в кухне. Он высыпал в миску малину и чернику, которые я купила утром, и залил их целой бутылочкой ванильного йогурта. Пустой контейнер из-под фруктов стоял на стойке.

– Чарли, – резко окликнула его я.

Он обернулся, и мне вдруг захотелось его ударить.

– Ты хоть знаешь, сколько стоят эти ягоды?

Он не ответил.

– Я их купила себе на завтрак, – объяснила я. – Ты постоянно съедаешь мои продукты.

– Малыш, я это для тебя приготовил. Подумал, тебе понравится йогуртовое парфе.

– Я их не так ем.

– Вкусно же! Попробуй! – Он протянул мне ложку.

– Я спать хочу.

Утром Чарли сказал, что идет с Максом по магазинам, и спросил, принести ли мне чего-нибудь.

– Вы с Максом вместе ходите по магазинам?

– Ага, ему нужно купить продукты для детей.

– У него есть дети?

– Да, он видится с ними по выходным. Если бывшая позволяет.

– Пожалуйста, купи ягод и замороженные буррито.

– Малыш, они же вредные.

– А сигареты, конечно, полезные, – вскинула брови я.

Как-то вечером он прислал сообщение:

У меня для тебя сюрприз. Ты где?

В «Сити-баре».

Давай через десять минут на улице.

Я допила пиво и сказала друзьям, что мне пора.

– Как, Кемплер, уже? Мы ведь только пришли, – бросил Роан, хотя мы просидели в баре уже не меньше часа.

– Простите. Я обещала встретиться с Чарли.

Вивиан и Уилсон переглянулись, и меня это сильно задело.

– Перенеси на завтра, – не отставал Роан. – Сегодня вечер «Сити-бара».

– Знаю. Извините, ребята. Увидимся в другой раз.

Я постаралась изобразить самую дружелюбную улыбку – «пожалуйста, не сплетничайте обо мне, когда я уйду» – и убежала, жалея, что не сослалась просто на плохое самочувствие.

Чарли ждал меня на Стейт-стрит в расстегнутом оранжевом пуховике, который болтался на нем, как потрепанный плащ. Волосы сальные, изо рта торчит сигарета.

– А где сюрприз? – спросила я.

– Увидишь.

Он взял меня за руку и повел вниз по Стейт-стрит мимо витрин, кафе, баров. Мы свернули за угол, миновали стоянку на Лейк-стрит и наконец оказались на Реджент-стрит у заведения «Лапша и караоке» – помеси азиатского ресторана и караоке-бара.

Когда мы вошли, на расположенной в глубине зала сцене три студентки визжали в микрофоны Bad Romance Леди Гаги, а их друзья, занимавшие несколько рядов у самой сцены, вопили и подпевали.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила я Чарли на ухо, озираясь по сторонам.

Тут полно было ребят с младших курсов, и я испугалась, что наткнусь на кого-нибудь из своих студентов, что они увидят меня с Чарли.

– Садись. – Он подвел меня к одному из свободных столов в передней части бара, в стороне от сцены.

Затем подошел к парню, работавшему у стойки доставки, – караоке, по-видимому, тоже занимался он. Чарли с минуту поговорил с ним и остался стоять у стойки, глядя на сцену.

Когда девушки закончили петь, зал взорвался аплодисментами. Парень за стойкой кивнул Чарли, и тот направился к сцене. Куртку снять ему в голову не пришло.

Он обеими руками вцепился в микрофон, словно боялся упасть. И когда из динамиков зазвучали первые аккорды That’s life Синатры, поднял глаза на меня.

– Эта песня звучит для милой девушки, что сидит вон там, – чересчур громко проговорил Чарли в микрофон.

И указал на меня. А потом запел.

Кажется, кроме меня и парня за стойкой, никто больше его не слушал, никто не обращал внимания. Студентки допели, и их подвыпившие друзья, смеясь и болтая, снова набросились на пиво и лапшу. Какое им было дело до мужчины тридцати одного года в огромном пуховике. Но Чарли, кажется, это не волновало. Куплет следовал за куплетом, он не останавливался, не сбивался. Может, из-за адреналина, я не знаю. Горели уродливые неоновые огни, все вокруг галдели и хохотали, и я даже под страхом смерти не смогла бы сказать, хорошо он поет или плохо.

Я невольно сползла пониже на стуле. Что, если все это время я неверно его оценивала? У меня в квартирке и у него в тихом загородном доме его голос казался мне волшебным. Теперь же, в реальной жизни, я отчетливо видела, что он под кайфом, весь взмок и явно давно не мылся. И что слушаю его только я. И тем не менее он ни разу не сфальшивил, и его голос перекрывал шум разговоров и пьяный смех.

Песня окончилась. Я зааплодировала, стараясь не обращать внимания на пылающее лицо. Чарли подошел к моему столику.

– Было здорово!

Я поцеловала его. Губы отдавали чем-то металлическим, как бывало всегда, когда он употреблял.

Прежде чем уйти, я бросила взгляд на парня за стойкой. Хотелось понять, что он об этом думает. Считает ли Чарли психом или самым талантливым из всех, кто сегодня выступал. Может, он даже самый гениальный их посетитель за целый год! Я верила, что он скажет мне правду, которую не услышишь от Вивиан, Уилсона, Бена или Фэй. Но парень на нас уже не смотрел, занялся следующим клиентом.

23

Я начала писать рассказ об алкоголичке, которая старается держаться ради семьи, но постепенно все больше опускается. Пьяная ложится спать, пьяная садится за руль, пьяная помогает детям делать уроки. Ходит пьяная на работу, на родительские собрания, в гости, к врачу. Постоянно пьет, а дети ничего не замечают. Даже не знают, что всего пару раз в жизни видели мать трезвой. А потом она исчезает.

В процессе работы над рассказом я позвонила отцу.

– Что-то случилось? – спросил он, подняв трубку.

Я звонила ему крайне редко.

– Все в порядке. Просто хочу спросить кое-что про маму.

– Оу.

Судя по звукам в трубке, он встал и вышел в другую комнату. Наверное, Моника была рядом. При ней он никогда о маме не говорил, будто боялся ее оскорбить.

– Мама была алкоголичкой?

Отец крякнул. Иначе и не описать звук, который он издал.

– Алкоголичкой? Нет-нет, твоя мать не была алкоголичкой. С чего ты так решила?

– Ну была же у нее какая-то проблема, разве нет?

– Лея, я давно уже перестал пытаться понять твою мать.

– Да, но…

– Она человек со странностями. Не ломай над этим голову. – Отец заговорил преподавательским тоном.

– Ладно.

– Лея, помни одно, ты не виновата, что она ушла, – торопливо добавил он, видимо, вспомнив пассаж из какой-то книги по психологии.

– А ты не знаешь, чем она занималась по выходным, когда уезжала из дома? Может, встречалась с кем-то? Или отправлялась в какое-то определенное место?

– Не знаю. Она просто говорила, что ей нужно исчезнуть, – удивленно ответил он. – Жаль, что на тебя это произвело такое сильное впечатление. Нужно мне было поговорить с тобой и твоими братьями, но я сам не понимал, что происходит. И не знал, что вам сказать.

– Все нормально, пап, – постаралась заверить его я. – Это же естественно, что, не зная ответов, я начинаю додумывать.

Несколько секунд он молчал.

– Пап?

– Поверь, я отлично понимаю, – наконец отозвался он.

Повесив трубку, я удалила из компьютера наполовину написанный рассказ.

За всю неделю я чувствовала, что занимаюсь чем-то реальным, только когда вела занятия у студентов. Здесь, по крайней мере, важно было, нормально ли я спала ночью, успела ли поесть и как себя чувствовала.

Только постоянные сообщения от Чарли раздражали. Иногда, видя, как мигает в сумке телефон, я представляла, что он сидит где-то в машине и ждет, когда я закончу вести урок, чтобы мы снова вернулись к нашему призрачному существованию. Однако моя жизнь здесь, в аудитории, где мы со студентами на одном языке обсуждали появившиеся за это время общие темы, казалась куда более настоящей, чем та, с Чарли. Разговоры с ним растворялись мгновенно, как струйка дыма от сигареты. Он всегда был рядом и в то же время где-то далеко.

Друг Чарли Денни жил в той части Мэдисона, где я никогда не бывала, – за университетом, за обоими озерами, кофейней и студгородком. Его белый домик в хлопьях облупившейся краски стоял у шоссе возле автомастерской. Машины во дворе не было, зато там громоздились куча хлама – мангал, шезлонг, полуспущенный надувной бассейн, мусорные баки.

Мы ехали в Норрис-корт из дома родителей Чарли, и он сказал, что ему нужно что-то завезти Денни.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он, паркуясь у дома.

– А мне нельзя зайти?

– Это всего на пару минут.

Чарли не стал глушить двигатель. Подбежал к дому, постучал. Дверь открылась, и он исчез внутри.

Через двадцать минут он наконец снова появился во дворе вместе с каким-то мужчиной средних лет. Болтая и пересмеиваясь, они подошли к машине. Денни показался мне тяжеловесным – грузный, хмурый, с угрюмым похмельным лицом. Шагает медленно и неловко. Подбородок украшает клочковатая светлая бородка. Из-под распахнутого белого с синим пуховика виднеется черный спортивный костюм.

Я и не думала, что он настолько старше нас. Чарли рядом с ним казался быстроногим подростком с мальчишеским лицом.

– Малыш, ты не против пересесть назад? – спросил Чарли, открыв водительскую дверцу. – Сейчас быстренько подкинем Денни на работу, и всё.

Дверей в машине Чарли было всего две, и на заднее сиденье приходилось перебираться через спинку переднего. Я послушалась и сердито перевалилась назад головой вниз. Чарли и Денни сели в машину, продолжая обсуждать какого-то Аарона Роджерса; Денни даже представиться мне не удосужился.

Я смотрела ему в затылок. Тонкие сухие светлые волосы с проседью. На макушке плешь. А на вид все равно не старый. Наверное, из-за заливистого смеха, который я иногда слышала и от Чарли. Взрослые так не смеются, только гиперактивные подростки.

По дороге сюда Чарли хандрил, теперь же внезапно развеселился. Выехал на дорогу и открыл окно, впуская в салон морозный воздух. В зеркале заднего вида то и дело отражалась его маниакальная ухмылка. Он сунул в рот сигарету и протянул пачку Денни.

– У меня свои, чувак.

Денни вытащил гигантский пластиковый пакет, набитый табаком и папиросной бумагой, и сноровисто свернул на колене самокрутку.

– Ты туда что-то добавляешь? – поинтересовался Чарли.

– Капельку дури. Хочешь?

– Конечно.

Денни занялся второй самокруткой, на этот раз я заметила, что он подсыпал к табаку щепотку марихуаны. Закончив, протянул папиросу Чарли.

А потом обернулся ко мне. Лицо бледное, особенно вокруг глаз, а щеки под щетиной красные и обветренные.

– Ты чего там притихла? – спросил он, не глядя мне в глаза.

Я и ответить не успела, как он уже развернулся обратно и, смеясь, спросил Чарли:

– Чего она притихла? Боится меня, что ли?

– Ничего она не боится, – засмеялся Чарли в ответ.

На несколько минут в машине повисла тишина. Чарли и Денни курили, в салоне плавали клубы едкого дыма. Я же отчаянно пыталась придумать, что сказать.

На самом деле я и правда его боялась. Но еще и злилась. На Денни, но прежде всего на Чарли. Мне не нравилось, что с ними я одновременно чувствую себя несмышленым ребенком и ответственным взрослым. Еще я ненавидела, когда незнакомые люди спрашивали, отчего я притихла. А больше всего меня бесило, что мне не все равно, что думает обо мне какой-то Денни.

– Денни, чем ты занимаешься? – наконец нашлась я.

– Что-что? – не оборачиваясь, переспросил он. – Говори погромче.

– Где ты работаешь?

– В закусочной.

– Здорово. Нравится тебе?

Он помолчал пару секунд, а потом ответил:

– У меня сегодня первый рабочий день.

И снова тишина. Я вдруг подумала, что именно этот вопрос задали бы при первой встрече с новым знакомым мои родственники. Так и представила ядовито-любезное «А Чарли чем занимается?» от Моники. В итоге я откинулась на спинку кресла и бросила попытки завязать разговор.

– Чувак, – начал наконец Чарли. – Помнишь ту оторву Кэрол из «Чекерс»?

Денни захихикал.

– Черт, я и забыл… Бедняжка. Как тот дебил-официант вызверился на эту семейку. Она аж с катушек слетела. Просто пипец.

Они оба пополам согнулись от смеха.

Я смотрела в окно. День стоял ясный, но жутко холодный. В Висконсине так бывает – зима норовит вернуться без предупреждения. Ночами температура падает ниже нуля, лужи замерзают, выпадает снег. В тот день стоял такой мороз, что дыхание паром вырывалось изо рта. Выйдешь на улицу после душа – волосы мигом превратятся в сосульки.

Было три часа дня. Мне ужасно хотелось в душ. Через пару часов солнце сядет, и день закончится. А я так ничего и не сделала, только ждала Чарли. Сначала пока он проснется, потом – пока выполнит список поручений Фэй, чтобы нам «разрешили» уехать: расчистит подъездную дорожку, расставит посуду, приберет в комнате. Затем ждала в машине. Вот и теперь сижу на заднем сиденье и жду, когда мы отвезем Денни. А вокруг сплошная серость и скука. Я могла бы собраться. Наорать на Чарли за то, что его дурацкие дела вечно отнимают у меня время, которое можно было бы потратить на творчество. Но у меня все равно не было настроения писать. Будь я сейчас дома, я бы, наверное, валялась в кровати и смотрела телик или фильм на ноуте.

Чарли припарковался возле торгового центра.

– Тут нормально?

– Угу, спасибо, что подвез. Рад был наконец с тобой познакомиться, Лея, – кивнул Денни, обернувшись ко мне.

В груди заныло. Я и не думала, что он знает мое имя.

– Ага, я тоже, Денни.

Он вылез, сунул пакет с табаком в карман пуховика и захлопнул дверь.

– Хочешь перебраться обратно вперед? – позвал Чарли.

Я пересела на переднее сиденье. Чарли развернулся, и я увидела, как Денни шагает к закусочной «Руби Тьюсдэй». Он еле переставлял ноги, будто шел в свинцовых ботинках.

У меня что-то случилось с желудком. Он стал плохо реагировать на любую пищу. Даже когда я не ела ничего, все равно бунтовал. Иногда посреди ночи я просыпалась от рези, а потом меня выворачивало.

Я снова пошла в поликлинику. Но на этот раз, к сожалению, со мной общалась не та медсестра в пятнистом халате, а другая сотрудница. Она задала дежурные вопросы, взяла анализы и, изучив результаты, сказала:

– Скорее всего, у вас депрессия или тревожное расстройство. Вы не думали о медикаментозном лечении?

– От этого же вроде толстеют.

– Не обязательно. – Она нахмурились. – А вы что, боитесь растолстеть?

– Да.

Медсестра заглянула в карту, а затем окинула меня многозначительным взглядом.

– Вы и так очень худенькая. С осеннего медосмотра потеряли восемнадцать фунтов, вы в курсе?

Тон у нее был озабоченный, но я прямо-таки расцвела от гордости и удивления.

– Я не знала. – Я сдвинула брови.

– Вы правильно питаетесь? – стала расспрашивать медсестра. – Завтрак, обед, ужин?

Встречаясь с Чарли, я подцепила от него привычку жевать когда попало. И ела, либо когда он мне готовил, либо когда чувствовала, что вот-вот упаду в обморок от истощения. Правда, к этому моменту у меня обычно уже не было сил готовить, и я обходилась шоколадкой, разогревала замороженный буррито или заваривала кипятком овсянку.

– Не всегда. Но расстройства пищевого поведения у меня нет.

– Вы когда-нибудь обращались к психотерапевту? – спросила медсестра, печатая что-то на компьютере.

Терапевт вручила мне брошюрку «Как закончить отношения с наркоманом». Под ее пристальным взглядом я пробежала текст по диагонали – «подожди, пока он протрезвеет, говори с ним в публичном месте, будь твердой».

Я подняла глаза. У Памелы, так звали психолога, оказалось доброе лицо и очень стойкие цветочные духи, которыми пропах весь кабинет. На столе – рамочки с фотографиями трех детей, круглолицего мужа и золотистого ретривера. Странно, я думала, терапевтам полагается прятать от клиентов личную жизнь. Мы с ней сидели друг напротив друга в обтянутых красной тканью креслах. На стене висела картина с ракушками. А к двери с обратной стороны была пришпилена карточка: «Когда гусенице кажется, что жизнь кончена, она становится бабочкой».

Терапевт спросила, к кому я могу обратиться за поддержкой. Я перечислила ребят с семинара. Потом она поинтересовалась, как я люблю проводить свободное время.

– Читаю, пишу.

– Отлично, но этим вы занимаетесь в одиночестве. Может быть, вы любите какие-то занятия, предполагающие участие других людей? Спорт? Хобби?

– Люблю гулять, – неуверенно пробормотала я.

– Замечательно, – просияла она. – Гуляйте с друзьями!

Я улыбнулась и кивнула, решив не упоминать, что предпочитаю гулять одна.

– Как думаете, что в первую очередь привлекло вас в Чарли?

Мне показалось как-то дико рассказывать ей, какой классный у нас секс и как приятно от него пахнет. Я бы с удовольствием описала ей его внешность. А лучше показала фото. Но на этом бы разговор и кончился. А Памела хотела копать вглубь.

– Улыбка, – наконец сообразила я. – Такая беззащитная. Он очень открытый человек.

– Беззащитная, – повторила она.

Я кивнула.

– По вашим предыдущим словам я поняла, что Чарли не самый веселый молодой человек.

– У него непростая жизнь.

– А вы, выходит, при нем что-то вроде нянечки. – Она смущенно улыбнулась, будто произнесла неприличное слово.

– Что?

– Как вам кажется, вы заботитесь о Чарли?

– Полагаю, да, забочусь, – согласилась я.

– И он тоже о вас заботится?

– Да.

– Например, когда у вас болит живот? Что именно он делает в такие моменты?

Потом она стала расспрашивать меня о детстве. И когда я сказала, что мои родители развелись, а мама сбежала в мои тринадцать, в глазах ее вспыхнуло: «Джекпот!»

Дальше все шло так же предсказуемо. Она определенно уже составила мнение о Чарли и обо мне. И заранее решила, что будет дальше. Теперь, конечно, начнет убежать меня, что это трудное детство привело меня в его объятия. Что вообще-то довольно обидно – и для меня, и для него. А что, если все гораздо проще и позитивнее? Если я люблю Чарли просто за то, что он Чарли?

Время истекло, и Памела спросила, удобно ли мне будет прийти к ней через неделю в то же время.

– Давайте я сверюсь с расписанием и перезвоню, хорошо?

– Конечно. Пришлите мне сообщение на сайте.

Выйдя из кабинета, я выбросила ее брошюрки в мусорное ведро.

Как-то вечером я лежала в постели, корчась от боли в животе. Чарли побежал в магазинчик на углу купить мне имбирного эля. Но прошло уже полчаса, а идти было всего полквартала. Я бы сходила его поискать, но тогда мне пришлось бы переодеваться и, может, даже принять душ, ведь до этого меня почти целый час выворачивало в ванной.

Наконец хлопнула дверь.

– Малыш, я вернулся, – объявил Чарли и вошел в комнату с банкой эля в руке. – Прости, что долго. Встретил у магазина приятеля, Джона.

Я понятия не имела, кто такой Джон.

– Ничего, спасибо. – Я села и взяла банку.

– Ты как?

– Не очень.

Он присел на край кровати и потрогал мой лоб.

– Я могу тебе как-то помочь?

– Побудь со мной, – попросила я. – Не уходи больше.

Он сжал мне руку.

– Я только на минутку выскочу покурить и сразу вернусь, хорошо?

– Нет, Чарли, посиди со мной. – В голове вертелись слова Памелы: «И он тоже о вас заботится?» – Почему ты все время убегаешь?

– Я не убегаю, малыш. Просто не успел покурить, потому что встретил Джона, и он подсел мне на уши. Я мигом вернусь, обещаю.

Я выдернула руку. Ныть больше не хотелось, я вдруг разозлилась. А может, меня уже давно все это бесило.

– У меня вообще-то из-за тебя живот болит, Чарли! Это из-за наших отношений у меня тревожное расстройство. – Вся взмокшая, я натянула на себя одеяло. – Тебе что, сложно со мной посидеть?

– Я обязательно с тобой посижу, просто мне нужно…

– Я тебя всегда поддерживаю. Это несправедливо.

– И я тебя поддерживаю. Просто сходил за…

– Черта с два! Я никогда не знаю, чего от тебя ждать. – Я сердито зыркнула на него.

Он поднялся с кровати.

– Думаю, я лучше дам тебе успокоиться. Отойду минут на десять. По-моему, оттого, что я рядом, ты сейчас еще больше тревожишься. Давай-ка выпей свой эль, полежи немного, а потом я вернусь и посижу с тобой, хорошо? Как тебе такой план?

Я повалилась на подушки. У меня не было сил спорить.

– Ладно.

Через десять минут он не вернулся. Я прождала еще десять, потом позвонила. Нет ответа. Подождала еще. Прошел час, я встала, почистила зубы, натянула свитер, обулась. Голова кружилась, руки и ноги ослабли, но меня душила ярость. Не найдя его ни в коридоре, ни внизу, я занервничала. Снова позвонила, но попала на автоответчик.

– Чарли, перезвони мне, – сказала я в трубку. – Я волнуюсь.

Представилось, что он валяется где-то без сознания или сидит в машине, уронив голову на руль. Может, стоило позвонить Фэй?

На улице уже стемнело. Я обежала Норрис-корт, пыталась высмотреть Чарли или его машину. Меня охватила паника, желудок выкручивало – верный признак того, что вскоре мне снова придется нестись в туалет. Обежав дом дважды, я пошла обратно – вдруг мы разминулись, и он уже вернулся.

Открывая дверь, я услышала его смех. Он доносился из квартиры напротив, где жили Ник и Ариана. Я застыла.

Неужели?.. Голос очень похож. Но слышно плохо, точно сказать трудно. Я подошла поближе и прижалась ухом к двери. Безумие какое-то, я превратилась в сталкера. Однако мне нужно было знать… За дверью снова засмеялись, и сомнений не осталось. Чарли там.

Я знала, он солжет мне, если я спрошу, поэтому осталась ждать его в коридоре.

Долго сидела на полу, привалившись к стене. Наконец дверь открылась, и он появился в облаке марихуанного дыма. Шагал, улыбаясь. И не замечал меня.

– Что ты делаешь? – Я поднялась на ноги.

Он вздрогнул и выпучил на меня глаза, будто я какой-то хэллоуинский розыгрыш отмочила.

Я шагнула к нему и изо всех сил толкнула обеими руками. Он влетел спиной в стену. И расхохотался.

– Ничего смешного, – рявкнула я. И заплакала.

– Ну ты и злючка, – не унимался он. – Врезала так врезала.

– Чарли, что ты творишь? Ненавижу тебя! – Вытирая слезы, я влетела в квартиру. Но дверь не закрыла.

Он нашел меня на полу в гостиной и сел рядом. По глазам и запаху было ясно, что он под кайфом. Но не кололся, только курил.

– Я думала, с тобой случилось что-то ужасное, – сказала я. – Бегала тебя искать. Боялась, что… Чуть маме твоей не позвонила. Из-за тебя я, как сумасшедшая, сидела в коридоре и слушала, как ты там ржешь.

– Прости. – Чарли перестал смеяться. – Я думал, ты выпьешь эля и уснешь, а я не буду тебе надоедать. Хотел как лучше.

– Хватит мне зубы заговаривать. Я четко тебе сказала, что мне нужно. Я просила тебя побыть со мной.

Он уставился на меня мутными, налитыми кровью глазами. И я поняла, что могу говорить все что угодно. Все равно назавтра он ничего не вспомнит. Как будто разговора и не было.

– Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, – повторяла я, как заезженная пластинка.

24

Вечерами мы часто бывали у него. Фэй готовила нам, расспрашивала, над чем я сейчас работаю. Мне нравилось проводить с ней время. Она единственная была счастлива, что мы с Чарли вместе.

У них дома мне всегда становилось спокойнее – можно разделить ответственность за Чарли с кем-то другим, кто заодно и за мной присмотрит.

Мне нравилось, что тут всегда чисто, все вещи лежат по местам. А мыло, туалетная бумага и молоко никогда не заканчиваются. В морозилке полно льда, а в ванной всегда свежие полотенца. Каждый вечер в одно и то же время Фэй готовит ужин, а еще она всегда в хорошем настроении. И больше всего она счастлива из-за того, что я тоже люблю Чарли.

Здесь у меня почти никогда не болел живот. То ли из-за того, что Фэй хорошо готовила, то ли в этом доме я меньше нервничала.

Пола Фэй, похоже, любила, и хотя мне он не нравился, смотреть на них вместе было приятно. Они целовали друг друга на прощание, называли «милый» и «солнышко». В моей семье все звали друг друга исключительно по имени. Только в минуты особой нежности я становилась Ли. Мы любили друг друга, любили, правда, но нам друг с другом было неуютно.

Как-то утром Чарли стриг газон, а Фэй сидела в гостиной на диване, скрестив босые ноги.

– Как прошла твоя поездка в Сент-Пол к маме? – спросила она. – Чарли мне так и не рассказал.

– Было тяжело. Мы двенадцать лет не виделись, а она повела себя так, будто ничего не произошло. Сейчас быстренько наверстаем упущенное, и все. Сказала, что хочет со мной дружить.

– Какой ужас, – нахмурилась Фэй.

На самом деле меня поездка не так уж и расстроила. Наверное, я уже отгоревала потерю матери. Мне не требовалось постоянно гадать, почему так произошло, чтобы понять себя. Я свою личность неплохо изучила. Знала, чего хочу, к чему стремлюсь. Что дает мне ощущение целостности, а что опустошает.

– Да, трудно было, но я рада, что съездила, – продолжила я. – Я там кое-что поняла. Чарли говорит, я все эти годы ждала, что она снова меня отвергнет. Но тем, что не показывалась на глаза, она уже меня отвергала. Так что теперь я могу двигаться дальше.

– Какие вы оба сильные, – грустно улыбнулась Фэй.

Я с улыбкой пожала плечами. Мне-то казалось, что мы с ним не сильные, а, наоборот, одинаково слабые, возможно, потому и вместе. Но Фэй я этого, конечно, не сказала.

– Знаешь, до того, что случилось с Чарли, я не верила в бога, – призналась она. – И только тогда поняла, что есть вещи, которые я не могу контролировать. Все происходит так, как суждено. Скажи мне кто, что однажды я буду жить в прекрасном доме с любовью всей моей жизни, я бы не поверила. У меня ведь не всегда было так.

– А как у вас было? – спросила я.

– Мы с Чарли долго жили одни. Я работала день и ночь, кое-как перебивалась от зарплаты до зарплаты. Правда, я всегда была счастлива, даже когда считала каждый цент. Эта искорка в Чарли от меня. Но одиночество ужасно меня мучило. Я боялась, что это никогда не изменится. Что мы с Чарли так и проживем всю жизнь вдвоем. А я ведь была очень молода.

– А что случилось с отцом Чарли?

– Мы очень недолго были женаты. Он был намного старше и бросил меня, когда Чарли еще не родился. Узнал, что я беременна, и ушел.

– Ужас, – отозвалась я. – Мне так жаль.

Она передернула плечами, будто давая понять, что все это не так уж страшно.

– Зато теперь у нас есть Пол, он любит Чарли как собственного сына.

Я кивнула, хоть это утверждение казалось мне крайне далеким от истины. Чарли за окном толкал перед собой дорогую модную газонокосилку. Он вставил в уши наушники и мотал головой в такт неслышной нам музыке.

– Я рада, что Чарли поехал со мной к маме, – призналась я. – С ним я чувствовала себя очень любимой.

– Да, Чарли умеет любить. Он из тех, кто открывает тебе сердце. И ты такая же, – добавила Фэй. – Не отталкиваешь людей.

Я смотрела на нее и ждала продолжения.

– В молодости я тоже была такая, – добавила Фэй. – Наверное, поэтому мне и встретился такой человек, как отец Чарли. Поманил меня капелькой любви, и я открыла ему объятия. Поверила. Со временем я поняла, что на свете много плохих людей. Не то чтобы стала более жестокой, но более разборчивой точно. Рано или поздно приходится решать, с чем ты готова мириться в отношениях, а с чем нет.

Я воображала, что мы с Чарли будем вместе всегда. Частично потому, что знала – сам он никогда меня не бросит. Чарли, Фэй, Пол, загородный дом. Все это будет моим, если только я захочу. Однако мне никак не удавалось представить, как Чарли ходит на работу, забирает детей из школы, возит меня, постаревшую, к врачу.

Я отправила резюме на вакансию преподавателя литературного мастерства в государственный колледж Бостона, и меня приняли. Написали, что с осени я могу приступать к работе. С Чарли необходимо было порвать, как только я вернусь на Восточное побережье. Другого выхода я не видела. Сказать ему все при личной встрече будет слишком опасно. Да мне и не выдержать такого разговора.

Чарли знал, что в перспективе я хочу вернуться в Бостон, но я не говорила ему, что устроилась на работу и купила билет в один конец на первое августа. Временами мы обсуждали отношения на расстоянии, говорили, что он мог бы переехать ко мне в Массачусетс, но сомневаюсь, что он действительно во все это верил. Его в Сент-Пол-то со мной еле-еле отпустили.

Мне хотелось однажды выйти замуж, родить детей. Чарли же нельзя было позволять распоряжаться деньгами. Занимался он только тем, что целыми днями катался по Мэдисону вместе с Максом. Не считая вечера в «Усталом путнике», мы ни разу не были на свидании. Порой меня одолевали эти мысли, и я вообще не понимала, почему я до сих пор с ним. Но в глубине души, конечно, мне все было ясно.

Однажды Чарли объяснил мне, как чувствуешь себя под героином.

– Представь, что ты страдаешь от невыносимой боли. Тебя мучают ужасные навязчивые мысли, кожа горит, даже пошевелиться больно, даже глаза открыть – от всего тошнит. А еще тебе очень страшно, потому что ты не знаешь, закончится ли это когда-нибудь, и если закончится, то когда. – Он описывал ломку, но, как по мне, все то же самое можно было сказать о жизни в целом. – Но при этом тебе известно, что где-то существует кнопка, и стоит на нее нажать, как страдания прекратятся в два счета. – Он щелкнул пальцами. – Станет тепло, спокойно, и ничто больше не будет тебе угрожать. Эта кнопка – героин.

– Господи, – пробормотала я.

– Каждый день, каждую секунду я убеждаю себя не нажимать на кнопку и при этом постоянно помню, что она существует и что нажать на нее очень просто. Хоть один раз, последний.

– Это же пытка, – ахнула я.

Чарли кивнул.

– Героин для меня как воздух.

25

В конце мая все мы, одетые в мантии и шапочки с кисточками, поднялись на сцену стадиона «Кэмп Рэндалл», где нам вручили дипломы. Вокруг толпились будущие медики, бизнесмены, ветеринары, и среди них я чувствовала себя ужасно глупо. Они теперь дипломированные специалисты, скоро начнут создавать законы, рассчитывать налоги, принимать роды. А наши дипломы что символизируют? Сто раз переправленные вордовские файлы, письма в журналы, долгие разговоры после семинара? Все это как-то терялось в гигантском амфитеатре стадиона.

Мы писали о врачах, адвокатах и соцработниках. Но сами-то разве занимались чем-то реальным?

Я часто задумывалась, чем отличаюсь от ребят с семинара. Я более стеснительная. В зависимости от настроения я могу быть более или менее сообразительной или чувствительной. В день вручения дипломов среди всех этих новоиспеченных докторов, юристов и социальщиков мы остались обычными людьми. Прежними. Просто шесть человек, которые любят писать, отчаянно к этому стремятся и не представляют, что будет дальше.

Сэм уехал первым, в Канзас-сити его ждали жена и дом.

В его последний вечер в Мэдисоне мы собрались на Вилли-стрит в баре «Мики». Оформлен он был как жилище какого-нибудь безумного дядюшки: три больших зала, соединенных темными извилистыми коридорами и заставленных винтажной мебелью: обитые шелком диваны и кушетки, зелено-голубые в желтую полоску стены, одна из комнат вся лиловая. Зеркала в резных рамах, канделябры. В глубине – бильярдный стол, окруженный диванчиками для отдыха и настольных игр.

Мы расположились на заднем дворе, огороженном увитым гирляндами деревянным забором. Стоял первый день июня, с вручения дипломов прошла неделя. Занятия окончились, экзамены были сданы. Студенты разъехались по домам на каникулы. Нас же обуяла пьяная ностальгия. Мы принялись обсуждать персонажей наших рассказов и повестей, написанных за последние два года.

У всех нас случались неудачные эксперименты, которым суждено было остаться черновиками в ноутбуках. Но иногда нам все же удавалось создать живой характер, который становился частью нас самих. Некоторые из этих рассказов уже увидели свет – были напечатаны в журнале или интернете.

Влюбившаяся в стоматолога женщина стала частью Вивиан – и нашей тоже, ведь мы читали столько вариантов этой истории. А через полтора года, когда книга выйдет в издательстве «Саймон и Шустер», мы увидим знакомых героев и сцены на бумаге и словно перенесемся домой, в годы учебы.

– За наших воображаемых друзей, – поднял тост Роан.

И все чокнулись.

Настало лето. Вслед за Сэмом разъехались и остальные. Уилсона пригласили преподавать английский в старшую школу в Филадельфии. Вивиан и Роан вместе уехали в Нью-Йорк. Вивиан собиралась устроиться официанткой в тот же ресторан, где работала раньше, а Роан получил место редактора в рекламной фирме. Дэвиду, единственному из всех, дали стипендию в каком-то учебном заведении на Юге, к занятиям он должен был приступить в сентябре.

Мы с Чарли много гуляли. Он снова нашел работу – занимался ландшафтным дизайном и ходил на встречи анонимных наркоманов. Не употреблял. И даже траву почти не курил. Никогда еще на моей памяти он не был в завязке так долго.

Мы даже сходили на свидание в «Мемориал Юнион Террас». Пришлось отстоять в очереди, но потом Чарли купил нам мороженое, мы ели его на причале и наблюдали, как народ катается на лодках и байдарках, как студенты расслабляются на огромных плавучих подиумах. Голоса и смех разносились над водой, как музыка. Озеро Мендота отливало жемчужно-голубым. Такое тихое, не то что зимой, когда о берега разбивались яростные, почти океанские волны, а в самые лютые морозы поверхность промерзала так, что на нее мог бы приземлиться небольшой самолет.

Мы с Чарли сидели на дальнем конце пирса и болтали ногами в воде.

– Чарли, – сказала я. – Давай сфотографируемся.

Мы обнялись, я переключила камеру телефона в режим «селфи» и сняла нас. Потом отклонилась и принялась фотографировать одного Чарли. Через пару минут он закурил, а я стала рассматривать снимки. К мороженому Чарли почти не притронулся.

Редко так случалось, чтобы я чувствовала себя на одной волне с окружающей обстановкой, с другими людьми. Но в тот момент меня переполняло счастье.

Я придвинулась ближе к Чарли и обняла его за плечи.

– По правде говоря, в такие дни мне обычно бывает одиноко. Люди встречаются, веселятся с друзьями. Я же не особенно хорошо вписываюсь в компании. Но с тобой я как будто тоже становлюсь частью чего-то.

Он швырнул окурок в воду.

– Мне кажется, у нас с тобой может получиться что-то особенное. Вместе мы на многое способны.

– Правда?

– Мы уже столько всего пережили. И так сильно любим друг друга. С тобой я становлюсь другим. Я и сам не знал, что я такой. – Он кивнул на мой телефон. – Посмотри на эти фотки. И сама поймешь. Видишь, как мы смотримся вместе? Мама тоже это заметила. Сама говорила. Знаешь, ведь это редкость, чтобы люди были так счастливы.

Я поцеловала его в щеку. И позволила себе отдаться этому чувству. Поверить, что у нас с ним прекрасный роман.

– Ты хоть понимаешь, какой ты замечательный? – спросила я, положив голову ему на плечо.

Чарли улыбнулся, не отрывая глаз от озера.

– Может, однажды пойму.

На следующий день, пятнадцатого июля, проснувшись, я сразу потянулась к Чарли.

– Послушай, мне надо тебе кое-что сказать.

Мы спали на раскладном диване в доме его родителей.

Чарли сонно перевернулся на другой бок. И я внезапно поняла, что была жестока к нему. Что сейчас я совершу ужасный поступок.

– Я получила работу. В Бостоне. Приступаю в сентябре.

Он сел, заморгал.

– Ясно. То есть у нас еще полтора месяца?

– Первого августа я улетаю домой.

До Чарли постепенно начало доходить. Он судорожно сглотнул.

– Значит, времени у нас почти не осталось.

– Да.

Он сидел не шевелясь, на лице читалась паника.

– Почему ты здесь не можешь работать? В Мэдисоне куча предложений.

– Я же всегда хотела вернуться в Массачусетс.

– Лея, но у тебя же токсичная семья. Разве тебе не лучше будет остаться здесь? С людьми, которые тебя любят и поддерживают?

– Я уже приняла предложение.

Чарли рухнул на подушку и закрыл глаза.

– Чарли?

– Не знаю, что буду делать без тебя, – безжизненно пробормотал он.

И долго лежал вот так – глаза закрыты, тело, теперь более загорелое и окрепшее от работы на стройке, словно свела мучительная судорога.

Наверно, надо было что-то сказать, но я не могла подобрать слов.

– Ты меня бросаешь? – еле слышно выговорил он.

Давно уже он не задавал мне этот вопрос.

– Нет.

Он открыл вспыхнувшие надеждой глаза и потянул меня к себе.

– Ладно. Тогда мы что-нибудь придумаем.

Всю следующую неделю я распродавала мебель, собирала вещи, отправляла в Бостон книги, выбрасывала мусор. Чарли, заглядывая ко мне, старательно избегал темы моего отъезда и никак не комментировал изменения в квартире – голые стены, опустевшую кухню, общий угнетающий вид. Но вот из гостиной пропали кресла. И Чарли, войдя в комнату, где не осталось ничего, кроме коврика, подавленно сгорбился.

– Грустно, правда? – спросила я.

– Жаль, не успел еще разок посидеть в той страшной развалюхе.

Я растянулась на полу.

– Еще коврик остался.

Чарли лег рядом.

– Мама говорит, мы могли бы в сентябре съездить в Бостон к тебе в гости. Она всегда мечтала побывать в Новой Англии. Зеленый край, все такое. – Чарли подкатился ко мне поближе. – Мне кажется, отношения на расстоянии пойдут нам на пользу. Я смогу уделять больше внимания работе и музыке, ты – творчеству, а при встречах мы будем полностью отдаваться друг другу. И время, проведенное вместе, наполнится новым смыслом.

Я кивнула, но ничего не сказала.

– Ты с кем-нибудь еще такое чувствовала? – спросил он. – Такую связь?

– Нет, никогда.

– Я много думал и понял, это не важно, что мы будем далеко друг от друга. Ночами я закрываю глаза, думаю о тебе – о нашей любви, о том, что она существует на самом деле, – и этого мне достаточно, чтобы прожить еще один день.

– Но ведь нельзя, чтобы я была единственным, что дает тебе стимул жить.

– Конечно. Но с тобой жизнь гораздо лучше. Ради тебя стоит терпеть все остальное дерьмо.

– И у меня так же, Чарли.

– Ни с кем у меня такого не было.

Я не ответила. Все его слова были самообманом. Как, собственно, и сами наши отношения. Но какой смысл говорить правду? Он рядом, я ощущаю все то же электричество между нами, а оно-то реально. И никогда не исчезнет. Держась за руки, мы смотрели в потолок и дышали воздухом Норрис-корт. Мы прожили здесь вместе почти год.

Разбирая вещи, я наткнулась на тетрадь Чарли с тренингами из реабилитационного центра «Безопасные небеса». Вверху страницы стоял заголовок: «Триггеры». Далее шли мелкие неразборчивые записи, сделанные тупым карандашом.

ВРЕМЯ/МЕСТО/ЧЕЛОВЕК/ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ПОСЛУЖИВШИЕ ДЛЯ ВАС ТРИГГЕРОМ.

Роан.

ЧТО ВЫ В ЭТОТ МОМЕНТ ПОЧУВСТВОВАЛИ?

Что я неудачник.

ЧТО ИМЕННО В ДАННОЙ СИТУАЦИИ СРАБОТАЛО КАК ТРИГГЕР?

Он успешный, талантливый, пишет лучше меня, в жизни все схвачено.

КАК ИМЕННО ПРОЯВИЛИСЬ ЭТИ ЭМОЦИИ? ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?

Жизнь дерьмо, пустая трата времени – захотел ширнуться.

КАКИМИ СПОСОБАМИ ВЫ МОЖЕТЕ НАПРАВИТЬ ЭТИ ЭМОЦИИ В ПОЗИТИВНОЕ РУСЛО?

Я могу научиться еще лучше играть на гитаре. Отдаваться своим собственным увлечениям.

Роан придурок.

Я ничего не знаю о его жизни, может, ему тоже нелегко.

У меня сердце замирало, когда я читала ответы Чарли. Тетрадку я убрала в папку и положила к своим вещам.

В последний вечер в Мэдисоне Чарли заехал за мной, чтобы отвезти на ужин к своим родителям. Я вышла из квартиры, он уже курил во дворе, одетый в слаксы и розовую рубашку на пуговицах с закатанными до локтей рукавами. Для рубашки было, пожалуй, жарковато, он весь взмок, но все равно казался очень красивым. Опрятный, чисто выбритый, такой притягательный, что хотелось прижаться к нему всем телом. Бросив окурок на землю, он раздавил его ботинком и быстро обнял меня.

– Привет.

– Привет.

– Я очень нервничаю.

– Почему?

Я напряглась. Столько всего могло пойти не так – поссорился с Фэй, уволили с работы, что-то случилось у врача.

– Я тебе кое-что купил, но не знаю, понравится ли.

– Правда? – расцвела я.

Чарли редко дарил подарки. Мог прихватить на заправке шоколадку или нарвать цветов в чужом саду, но не более.

– Ага, – он взял меня за руку. – Но вручить хочу не здесь.

Мы пошли в Гиддингс-парк, забрались на небольшой поросший травой холм, с которого открывался вид на озеро Мендота. Тут, под старым корявым деревом, стояла скамейка, на которой я любила читать. Сегодня она пустовала. Мы с Чарли сели и стали смотреть на озеро – глубокое, темно-синее, с уже дрожащими на воде у берегов бликами вечерних огней.

– До того как встретил тебя, я думал, что уже не раз любил, – признался Чарли. – Но теперь я знаю, что это была лишь страсть, увлечение. А может, мне просто ужасно не хотелось быть одному, – серьезно, без снисхождения к себе выговорил он. – Лея, ты видела меня не в лучшей форме, но ты была рядом и в самые счастливые моменты моей жизни.

Я вдруг поняла, что вижу нас как будто со стороны. Двое высоких молодых людей сидят, скрестив ноги, обхватив колени руками и повернувшись друг к другу. Не смотри мы друг на друга так напряженно, нас можно было бы принять за брата и сестру. Мне всегда казалось, что Чарли куда красивее меня, но только сейчас я поняла, как мы похожи. Бесхитростные лица, ищущие глаза, опущенные плечи.

– Я понимаю, что ты уезжаешь в Бостон, а я остаюсь в Мэдисоне, – продолжал он. – И какое-то время нам придется жить порознь. Это ничего. Даже хорошо. Мне ведь нужно работать. Не только ради денег и музыки, но и чтобы окончательно выздороветь. Честно говоря, в этом году я, наверное, слишком глубоко погряз в наших отношениях. Пропускал встречи анонимных наркоманов, отвлекался от главного, что ж, сам виноват. Но встретив тебя, Лея, я понял, чего хочу больше всего на свете. Иметь семью. – Голос его задрожал, и он осекся. – Иметь семью с тобой.

Он вдруг съехал со скамьи и опустится передо мной на колени.

Меня бросило в жар. Лицо, тело, руки… Каждая молекула запылала.

Чарли достал из кармана маленькую бархатную коробочку, дрожащими руками открыл ее и показал мне кольцо. Тонкий серебряный ободок с овальным бриллиантом.

– Лея, ты выйдешь за меня?

Я посмотрела на него.

Никогда еще мне не задавали такого дикого вопроса. Он что, не понимал, что мы вот-вот расстанемся? Что наши отношения обречены? Что на самом деле все это нездорово и очень печально?

Чарли смотрел на меня огромным чистыми глазами с расширенными зрачками. Абсолютно трезвый, в здравом уме. Длинные изогнутые ресницы его трепетали. За его спиной переливалось под солнцем озеро, постепенно темнело небо – летом тут, в Мэдисоне, природа и в самом деле впечатляла невероятными красками. Чарли явно очень переживал, вглядывался в мое лицо, ожидая реакции. На его висках и над верхней губой выступили капельки пота. У меня на глаза навернулись слезы. Ведь я, честное слово, никогда никого не любила сильнее.

Я представила себе, как говорю ему «нет». И испугалась. С Чарли всегда казалось безопаснее отвечать утвердительно. К тому же нам ведь остался всего один день вместе, а про завтра можно будет подумать потом.

– Ладно, – ответила я.

Признаться, я даже не думала, что это слово так на него подействует. Его лицо исказилось сначала от шока, потом от удивления и, наконец, осветилось любовью. Меня тоже накрыло эмоциями. Чарли безмолвно обнял меня, и я поняла, что безгранично счастлива.

– Можно, я надену его тебе? – спросил он.

– Ладно. – Я рассмеялась, словно над забавной шуткой.

Такое смешное кольцо, такой смешной палец.

Руки у Чарли все еще дрожали, он вынул кольцо из коробочки и надел его мне. Оно село почти точно, оказалось лишь чуть-чуть свободным, и меня очень тронуло, что он смог угадать размер.

– Как красиво, Чарли! – выдохнула я и едва не спросила, откуда же он взял на него деньги.

– Знаю, бриллиант не самый крупный в мире.

Камень был размером с божью коровку.

– Мне неважно.

– Конечно, но заслуживаешь ты настоящий булыжник.

Я снова рассмеялась.

– Последнее, что меня в этой жизни волнует, это размер бриллианта в кольце.

– Лея… – Чарли крепче обнял меня. – Мы с тобой будем так невероятно счастливы вместе.

Вот тогда я это и почувствовала. Тяжесть ошибки, которую совершила.

Мы поехали к нему, Чарли открыл в машине окна и включил музыку. Горячий ветер, врываясь в салон, развевал наши волосы. Чарли подпевал звучавшим по радио песням – Get Lucky, Royals, – барабанил по рулю и мотал головой в такт музыке. Оказалось, он знал все слова. И пел просто прекрасно. Я наблюдала за ним, из последних сил сдерживаясь, чтобы не зарыдать. До меня вдруг дошло, что Чарли даже не знает, как зовут моего отца. Не в курсе, с кем я дружила в детстве, как прошли для меня годы учебы в колледже. Мы никогда не обсуждали новости, религию, политику. Он даже в ресторан ни разу меня не пригласил.

– Чарли, – окликнула его я, но радио играло слишком громко, и он не услышал.

Дома, как оказалось, собралась вся семья – Фэй, Пол, Чед, Тайлер. Впервые я видела в гостиной Нельсонов накрытый стол. Все принарядились ради такого случая, особенно Фэй. Когда мы, держась за руки, вошли в дом, она в своем розовом сарафане вскочила с дивана, прижала руки ко рту и, переводя взгляд с Чарли на меня и обратно, прошептала:

– О боже!

Так я все поняла. Поняла, что Чарли поделился с ней своими планами.

Сейчас он улыбался, уставившись в пол и предоставив мне отвечать на вопросы.

Я же окинула взглядом все эти озаренные надеждой лица. Не только Фэй, остальные тоже смотрели на меня выжидательно. Только теперь я поняла, как Чарли им дорог. Как они болеют за него. Свадьба означала для них победу. Столько лет он страдал, срывался, попадал в реабилитационные центры, но теперь, раз он нашел себе жену, в его жизни произошло нечто нормальное, нечто, что стоит отпраздновать.

– Мы решили пожениться, – объявила я и вытянула левую руку, демонстрируя кольцо.

И снова мои слова и жест возымели куда больший эффект, чем я ожидала. Фэй, вытирая глаза тыльной стороной ладони, бросилась к нам, и когда она обняла меня, я тоже заплакала.

– Я люблю тебя, милая, – сказала она, целуя меня.

«Свекровь», – пронеслось у меня голове. Я уже не понимала, обманываю себя или нет.

Чед и Тайлер обнимали Чарли и хлопали его по спине, он улыбался, я же все время поглядывала на его детскую фотографию. А вдруг это и правда мой муж? Чарли смеялся вместе со сводными братьями и молча пожимал руку Полу.

– Счастлив за тебя, сынок, – с искренней гордостью негромко произнес тот.

Фэй уже открывала бутылку шампанского.

– Не каждый день мой малыш делает предложение самой красивой девушке из Массачусетса, – сказала она и добавила: – Мальчики, не примите на свой счет, я вас обожаю, но пора бы уже в семье появиться еще одной женщине.

Пробка вылетела, все стали хлопать в ладоши, а я поняла, что никогда еще не видела Чарли таким безмятежным.

Фэй стала передавать бокалы, я смотрела на всех них и думала: «Может, вот что такое семья? Может, здесь и есть мое место?»

Ночью я проснулась и обнаружила, что Чарли в постели нет. Я не стала подниматься и отправляться на поиски, но потянулась к его стороне кровати и в подушках нашарила телефон. В последних сообщениях ничего интересного не нашлось – он писал мне, Фэй, своему поручителю. Тогда я открыла мессенджер Фейсбука и поняла, что весь вчерашний день он переписывался с человеком по имени Рейф Томас. Имя было мне незнакомо. Последнее сообщение Чарли отправил ему в 18:33, за пару минут до того, как мы встретились и пошли в Гиддингс-парк.

Я начала читать.

Чарли 6:33: здорово у тебя той дряни больше не осталось

Рейф 6:35: Завтра наберу. Номер тот же?

Чарли 6:36: тот же

Меня затошнило. Я положила телефон обратно, встала. И как раз собиралась открыть дверь, когда в комнату вошел Чарли.

– Привет, малыш! – Он обнял меня за плечи. – Все нормально?

– Где ты был?

– В туалете.

– И что там делал?

Он напрягся.

– Отлить ходил. А что?

Я шагнула ближе, но пахло от него нормально. Он даже не курил. И не одевался.

Я включила лампу на тумбочке у дивана.

– Кто такой Рейф Томас?

– Черт, – негромко пробурчал Чарли, прикрывая глаза от света. – Слишком ярко.

– Чарли, кто такой Рейф Томас?

– Парень из анонимных наркоманов. Только никому не говори, они же анонимные.

– Что это за «дрянь», про которую ты его спрашивал? Я прочла твои сообщения в Фейсбуке.

Чарли сел на кровать.

– Дрянь – это трава. Я беру у Рейфа свою медицинскую марихуану.

– Не ври, – голос у меня дрожал. – Я уже не такая идиотка, как раньше.

– Слушай, – он потер лицо руками. – Вчера я не был уверен, что ты согласишься. Издергался весь. У меня чуть паническая атака не случилась. Решил, что нужно что-то придумать в качестве запасного плана. Но, Лея, пойми… – Он взглянул на меня умоляюще. – Я не собирался этого делать. Я написал ему, просто чтобы успокоиться. Разве с тобой такого не бывало? Ты никогда не писала парню, с которым точно не собираешься встречаться, просто чтобы получить положительный ответ и почувствовать себя увереннее? Чтобы набраться смелости и заговорить с парнем, с которым ты на самом деле хочешь быть вместе?

Я промолчала.

– Для меня такой человек Рейф Томас. Я написал ему, потому что знал, что он ответит. С ним легко. Он что-то вроде шлюхи. Только кликни, и тут же отзовется, хоть днем, хоть ночью. Я ждал, когда ты выйдешь, и по наитию вдруг отправил ему сообщение. Но по-настоящему хочу я только одного – быть с тобой.

– Ты написал дилеру за пару минут до того, как сделать мне предложение. И как, по-твоему я, блин, должна к этому относиться?

Он отшатнулся, словно я его ударила.

– Пожалуйста, Лея, не заставляй меня стыдиться. Не поступай так со мной. Ты же понимаешь, чтобы полностью излечиться, нужно много времени. Это долгий процесс, не бывает такого, чтобы человек выздоровел в один вечер. – Он говорил все тише и отчаяннее. – Спроси любого куратора или специалиста по зависимостям. Я вообще думаю, тебе стоило бы сходить на встречу анонимных наркоманов и узнать, как такое происходит. Срывы – совершенно естественная вещь на пути к трезвости. Но обязательно нужно, чтобы рядом был человек, с которым можно об этом поговорить.

– А если ты сорвешься, когда у нас уже будут дети?

– Такого не произойдет, – глядя мне в глаза, заверил Чарли.

– Как мне тебе верить?

Он судорожно вдохнул и закрыл лицо руками.

– Чарли?

Он отошел к стеклянным дверям и замер спиной ко мне, ссутулившись, все еще закрывая руками лицо. И я внезапно поняла, что он плачет.

– Может, не стоит и стараться? – выговорил он.

– О чем ты?

– Каждый раз, когда я пытаюсь начать нормальную жизнь, я в итоге сам все порчу.

Вот так, обнаженный на фоне окна, он казался таким хрупким, что у меня защипало в носу.

– Чарли, я вообще не уверена, что на свете существуют абсолютно нормальные люди.

Он резко обернулся.

– Но почему мне нельзя иметь то, что есть у других? – Лицо у него припухло, щеки блестели. – Я не могу жениться? Не могу завести детей?

Мне и раньше случалось видеть, как он плачет, но никогда еще он не рыдал так отчаянно, как будто у него что-то отняли силой. Напуганный, измученный, как маленький ребенок.

– Конечно, можешь. – Я бросилась к нему и обняла за плечи. – Конечно, ты всего этого заслуживаешь.

– Потому что, если у меня всего этого не будет, лучше уж мне остаться торчком.

Он отчаянно всхлипнул, положил голову мне на плечо и навалился на меня всем телом.

– Иди сюда.

Я отвела его обратно в постель. Откинула одеяло, и мы легли вместе. Я обняла его так крепко, как не обнимала еще никого.

– Ты никогда не был и не будешь просто торчком, – прошептала я, когда он начал успокаиваться. – Ты Чарли, ты прекрасный человек. Музыкант, писатель. Я люблю тебя, Чарли. Я люблю тебя.

Проснувшись утром, я с удивлением уставилась на сверкающий на пальце бриллиант. А перевернувшись, обнаружила, что Чарли уже сидит в постели. Мы молча смотрели друг на друга, не пытаясь прикоснуться.

В кухне я обняла на прощание Фэй, она стиснула меня руками и шепнула:

– Скоро увидимся, милая. Я уже по тебе скучаю.

Мы поехали в Норрис-корт – забрать чемоданы и отдать хозяйке ключи. В квартире теперь оставался только матрас – он был уже не новый, когда я его купила, так что теперь нужно было просто выволочь его на улицу к мусоровозу. Опустевшая квартира пахла иначе. Помнится, такой запах тут стоял, когда я только въехала.

Чарли загрузил сумки в машину, вернулся. Я сидела на голом матрасе, привалившись к стене. В открытые окна врывался теплый ветерок. Я поселилась здесь два года назад, тоже летом. Мне тогда было двадцать четыре. А в следующем месяце исполнится двадцать шесть. За это время я написала больше, чем за всю свою жизнь. Ничего не опубликовала. И встретила Чарли.

Он сел рядом со мной. Тронул за торчащую из-под подола коленку. Я была в том же хлопковом синем платье, в котором проходила почти все летние месяцы. Стирала я его всего пару раз; должно быть, оно было ужасно грязное, ведь в него впиталось все наше с Чарли лето. Мы поцеловались – точно как тогда, в октябре, в подвальном этаже дома его родителей. Придвинулись ближе. Он просунул руку мне между ног и тронул край уже влажного белья.

– Чарли, у меня автобус через полчаса, – сказала я.

– Значит, придется поторопиться.

Мы разделись, Чарли навалился на меня и надел презерватив. Он входил в меня, неотрывно глядя в глаза, и я смотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. И все равно постоянно отвлекалась, беспокоилась, что опоздаю. Нам еще нужно было вынести матрас, занести ключи хозяйке, а потом Чарли должен был отвезти меня к «Мемориал Юнион». Если я вовремя не сяду в автобус, я не успею на самолет. Впрочем, Чарли, наверное, это не тревожило.

– Чарли, – я приподнялась на локтях. – Нам правда пора.

– Я хочу, чтобы ты кончила.

– Я не могу.

Он скатился с меня, я натянула через голову платье, он оделся. Выбросил презерватив в унитаз.

– Значит, придется тебе побыстрее приехать, – сказал он, вернувшись в спальню. – Чтобы мы могли закончить.

– Поможешь вытащить матрас? – попросила я.

Вместе мы вытолкали его на улицу и оставили возле зеленых и черных мусорных баков. Такой жалкий и грубый, весь в каких-то загадочных пятнах.

Я сбегала отнесла ключи хозяйке, мы сели в машину и поехали к «Мемориал Юнион» – мимо озера Мендота, дома, где раньше жила Вивиан, красивых колониальных особняков. Вся поездка заняла пять минут. Мы молчали, говорить было не о чем. Словами тут было не помочь.

Чарли припарковался на противоположной стороне улицы. Автобус уже подъехал, к нему выстроилась очередь студентов с рюкзаками. Первые постепенно начали заходить. До сих пор я не нервничала, но теперь внутренности у меня завязались в узел.

Мы вытащили из багажника чемоданы и встали в конец очереди. Чарли ни словом не обмолвился ни о кольце, ни о том, что собирался навестить меня осенью. Мы просто молча стояли и смотрели друг на друга. Подошла моя очередь, мы обнялись на прощание, а отпрянув, я увидела, что Чарли плачет.

– Я люблю тебя, Лея, – сказал он.

– И я люблю тебя, Чарли.

Я снова обняла его, еще крепче, и уткнулась лицом ему в шею. Почему-то я знала, что мы видимся в последний раз.

Потом я вошла в автобус и, переводя дыхание, села впереди. Народ все прибывал. Вдруг кто-то окликнул меня, я подняла голову. Передо мной стоял Чарли. В глазах защипало. Я словно мертвеца увидела.

– Возьми, ты забыла. – Он протянул мне рюкзак.

– О боже, – рассмеялась я. – Спасибо!

Взяла рюкзак, и мы обнялись снова, в последний раз. Он вышел из автобуса и, сунув руки в карманы, побрел через улицу к машине. В тот день он был в джинсах и оранжевой футболке. Душ с утра не принимал, не причесывался, и волосы торчали во все стороны. Такой юный, красивый и сильный. Прикурив сигарету, он сел в автомобиль и уехал прочь.

26

Пару недель спустя я отправила Чарли сообщение, сказала, что ухожу от него. Он попытался было меня переубедить, но не так активно, как раньше. Снова начал засыпать длинными сообщениями: признания в любви вперемешку с угрозами и обвинениями, а может, угрозы вперемешку с нежностями. Но не разговаривали мы ни разу. Он просил позвонить меня. Говорил, что у него нет денег.

Я поселилась в Медфорде, сняла комнату у Джейд, женщины лет на десять меня старше. Начала работать в государственном колледже «Банкер Хилл». Убеждала себя, что у меня все хорошо, на самом же деле я никогда еще не была так несчастна, даже когда встречалась с Чарли.

Все вспоминала, как он говорил: «Я бы все равно начал колоться. Судьба такая».

Он зацепил меня с первой встречи, с той минуты, как улыбнулся мне в магазине, и я поняла, что он не прочь со мной познакомиться. С кем бы я после ни встречалась, кто бы ни пытался отговорить меня связываться с ним, все это было неважно. Никакие самые разумные аргументы ничего бы не изменили. Было во мне что-то такое, зародившееся задолго до знакомства с ним, что сразу к нему прикипело и не желало отрываться.

Здесь, на Уиллард-авеню, Джейдж раньше жила со своим женихом Фредом. Квартира была прекрасная. На полках – книги в алфавитном порядке. Повсюду цветы в горшках, репродукции в рамках, деревянный пол застелен восточными циновками. На холодильнике налеплены стикеры с напоминаниями, приглашения на дни рождения и вечеринки беременных приятельниц.

Джейд работала адвокатом и, должно быть, отлично зарабатывала. Мебель покупала явно не в «Икее», а кухонные принадлежности приобретала в «Ле Круазет». Добрая по характеру, она никогда не оставляла в раковине грязную посуду. Не забывала поливать цветы и всегда сразу разбирала почту. Пахло у нее в квартире всегда приятно. В будни Джейд пропадала на работе, но вечерами по пятницам и субботам частенько сидела на диване в пижаме, уставившись в телефон. По телику фоном шел какой-нибудь сериал, а в кухне пеклись печенья. Из дома она выходила редко и с друзьями, несмотря на все приглашения на холодильнике, почти не встречалась.

Ночами в выходные, уже отправившись к себе, я часто слышала, как в полночь она моет посуду после готовки. Потом она шла в ванную, умывалась, чистила зубы. В общем, явно не забывала следить за собой. Вот чем отличались наши с ней депрессии. Мне же слушать, как она выполняет все эти ритуалы, отчего-то было так грустно, что часто я начинала плакать, трупом лежа в темноте.

Вскоре мы сдружились и стали частенько болтать о Фреде и Чарли. Впервые я решилась рассказать кому-то все.

И чем сильнее углублялась в нашу историю, тем больше злилась. Может, оттого, что Джейд не высказывала никакого мнения. Сама она еще не забыла Фреда, только о нем и могла говорить. Наверное, это она меня заражала своей злостью. Так или иначе, но обсуждать Чарли мне нравилось. Джейд советов не давала, понимала, что мне они не нужны. Однажды я поблагодарила ее за деликатность, а она сказала:

– А что тут советовать? Ты же его бросила.

– Но мы год были вместе.

– Какая разница. Всем нужно разное время.

Джейд прожила с Фредом семь лет. И бросила его, обнаружив, что он прячет ее противозачаточные таблетки. Физически он никогда на нее не нападал. Зато закатывал сцены ревности, если она разговаривала с другими мужчинами, даже со своим отцом. Критиковал ее манеру одеваться, разговаривать, высмеивал ее мнение о чем бы то ни было. Если она худела, он начинал подозревать, что это ради другого. Если полнела, упрекал, что она не следит за собой. Регулярно проверял ее телефон, электронную почту и историю браузера.

Когда Джейд бросила его, он стал писать и звонить ей, угрожал, что покончит с собой. Она везде его заблокировала, но он заводил новые страницы. Постоянно являлся к ней домой и на работу. Оставлял записки на лобовом стекле.

В начале отношений он так себя не вел. Производил впечатление человека доброго, смелого, веселого. Я видела его всего раз – как-то он заявился в пятницу вечером. Фред оказался видным рано поседевшим мужчиной в хорошем костюме. На вид ему было лет тридцать пять, как и самой Джейд. Она никогда не рассказывала, как он выглядит, и я представляла какого-нибудь страшного уродливого мужика. На деле же он казался вполне успешным состоявшимся человеком. Встреть я его на улице, точно обратила бы внимание. Еще бы, высокий же.

– Извините, что беспокою вас так поздно, – сказал он, когда я открыла дверь, хотя было только семь вечера. – Джейд дома?

Говорил он с британским акцентом. Об этом Джейд тоже не упоминала.

Мне все это было знакомо – извинения, обезоруживающе мягкая настойчивость, взгляд глаза в глаза.

– Ее нет, – ответила я, хотя Джейд сидела в своей комнате.

– Понятно, – покладисто кивнул он. – Я просто увидел ее машину и решил заскочить. Извините, что ворвался в вечер пятницы и помешал отдыхать.

– Все в порядке.

– Вас не затруднит передать Джейд, что мне нужно кое-что с ней обсудить? Это по поводу состояния здоровья моей матери. Думаю, она бы хотела быть в курсе. Кстати, я Фред. – Он виновато улыбнулся, как бы предполагая, что я слышала о нем не самые приятные вещи.

– Я передам, – пообещала я.

Проводив его, я пошла к Джейд и рассказала обо всем. Она притянула колени к груди.

– Он только что был здесь?

– Ага.

– Боже. Прости, что тебе пришлось с этим разбираться.

– Что там с его мамой?

– У нее диагностировали рак. Он считает, я из-за этого могу к нему вернуться.

– Ты не думала получить запретительный ордер? – спросила я, ведь именно это мне советовали сделать друзья.

– Я адвокат по разводам, – отрезала Джейд. Со страхом она уже справилась. – Мне нужно думать о репутации. Я постоянно защищаю жертв домашнего насилия. И если узнают, что меня саму преследует козел-бывший, это мне на пользу не пойдет. К тому же я в суде работаю. И каждый день со всеми этими людьми вижусь. Блин, да они к нам в гости отмечать нашу помолвку приходили.

– Думаешь, они не поймут?

В ее глазах вспыхнула ярость.

– Херню творил он, а оправдываться перед коллегами буду я? Я слишком долго в поте лица добивалась такого положения, чтобы сейчас все просрать.

Именно знакомство с Джейд придало мне сил не отвечать Чарли и Фэй. Я скучала по нему. Злилась на него. И постепенно училась проживать эти два чувства одновременно.

Потом я обнаружила в Фейсбуке, что всего через месяц после нашего расставания Чарли нашел новую девушку – снова аспирантку, невероятно симпатичную длинноволосую брюнетку. Я рыдала несколько недель. По десять раз в день пересматривала их фотографии.

Через некоторое время я начала ходить на свидания. Наступила эра Тиндера, и я часами пролистывала страницы кандидатов в поисках кого-нибудь похожего на Чарли или, наоборот, настолько на него не похожего, чтобы я и думать о нем забыла.

Я не желала терять времени даром и задавала на первом свидании неудобные вопросы. «Твои родители счастливы вместе? Ты употребляешь наркотики? У тебя нет депрессии?» Нормальные спутники натянуто хихикали и пытались вырулить на более подходящие темы вроде любимых сериалов, странные типы радостно отвечали. Обычно свидания заканчивались сексом, и каждый раз меня ждало разочарование. Только изредка все получалось классно, и я начинала убеждать себя, что парень мне реально нравится. Отношения продолжались пару недель и заканчивались, как правило, эсэмэской. А иногда парень пропадал после секса, и это больно било по самооценке, даже если он мне не нравился.

Я маялась от тоски, но совсем не так, как в Мэдисоне. Там у меня было ощущение, что я не контролирую ситуацию, будто на огромной скорости мчу в машине за миг до аварии. Я не понимала, что происходит, и каждый день ждала, что случится что-то ужасное. Ощупью пробиралась в темноте в отчаянной надежде выбраться на свет. Сейчас же вокруг меня было светло, я шла с открытыми глазами и ясно видела происходящее.

Во время секса я словно освобождалась от себя. В постели мужчин понять было проще, чем в остальных сферах жизни. Они честно говорили, чего хотят, что чувствуют. Некоторые были ласковыми и нежными. Твердили, какая я красивая и интересная, как они хотят доставить мне удовольствие, как рады, что меня встретили. А некоторые вели себя грубо и говорили ужасные вещи. С мерзкими мне даже больше нравилось, с ними проще получалось исчезнуть – отрешиться на время от мыслей и отдаться ощущениям. Я всегда на все соглашалась. Никогда не отказывала.

А утром все заканчивалось. Мы снова становились едва знакомыми людьми. Вне зависимости от того, каким вышел секс. И после я целый день ждала, напишут мне или нет. Я ненавидела ждать сообщения. Слишком много времени на это потратила.

Временами я встречалась с Робби. Ездила к нему. Он по-прежнему жил в той же квартире в Уотертауне с теми же постерами на стенах, жеваным коричневым бельем на кровати и маленьким голубым бонгом на столике. В шкафу над раковиной всегда наготове пачка хлопьев, в холодильнике – пакет молока. Робби все так же одевался, все так же пах, по-прежнему работал в доме престарелых. Мы курили траву и в обнимку смотрели кино с его компьютера. Иногда вместе засыпали. Я всегда оставалась у него на ночь. А по утрам рассказывала, с каким очередным ублюдком встречалась, он же хмурился, злился и спрашивал, «почему я с собой так поступаю».

– Никак я с собой не поступаю, Робби, – заверяла я. – Меня все это не трогает.

Однажды я написала ему, но он не ответил, как обычно, «Приезжай!», а вместо этого позвонил.

– Думаю, нам лучше больше не встречаться, – сказал он в трубку. – Я много размышлял о наших отношениях и решил, что мне стоит сдать назад.

– Сдать назад?

– Каждый раз после нашей встречи мне еще неделю фигово. Из-за этой дружбы, или как там назвать наши отношения, у меня вечно дерьмовое настроение. И продолжается это уже много лет.

В то же мгновение меня придавило чувством вины. Как жестоко и эгоистично я себя вела. И это по отношению к единственному человеку, который никогда меня не обижал. От мысли, что теперь уже ничего не исправить, на душе заскребли кошки.

– Робби, прости меня, пожалуйста.

– Да все нормально, – беззлобно отозвался он. – Просто мне нужно немного побыть одному.

– Я очень понимаю.

– Наверно, я лучше тебя заблокирую, чтобы ты не писала. Это я не из вредности. Я на тебя не злюсь, и ты мне очень дорога, Лея. Но мне пора двигаться дальше.

– Я понимаю, Робби. Прости, что пользовалась…

– Ничего. Потом поговорим, ладно?

– Да, но…

Он повесил трубку.

С Патриком я познакомилась на свадьбе Аарона и Хейли. Они дружили с ним еще с Гарварда и пригласили быть шафером. На ужине накануне две кузины Хейли четырнадцати лет от роду пели Eternal Flame, я расплакалась и никак не могла успокоиться. Безуспешно пыталась делать вид, что плачу от счастья. Патрик подошел ко мне сзади и положил руку на спину.

– Что с вами? – спросил он негромко.

В ту же минуту я поняла, что скоро мы переспим.

На свадьбе этого не случилось, но он попросил мой номер, и через неделю мы встретились в тапас-баре в Кембридже. Он был одет куда элегантнее, чем я, надушен и к моему приходу уже выпил полстакана.

– Я, конечно, хочу семью, детей и все такое, – сказал он, когда мы сели за столик. – Но свадьбы друзей как-то этим мыслям не способствуют.

– Это все потому, что у тебя нет яичников.

Он рассмеялся.

– А ты хочешь детей?

– Чем старше я становлюсь, тем меньше в этом уверена, – соврала я. – Дети – отличный способ разрушить брак.

Потом я сменила тему, чтобы он не вообразил, будто я хочу детей от него. Ведь я хотела их чисто теоретически – какая-то скорее физиологическая, чем эмоциональная тяга заполнить пустоту, живущая в груди и внизу живота.

Мы быстро напились, он предложил пойти в другой бар. Вызвал «Убер», и когда мы сели на заднее сиденье, тронул мою спину в месте, где заканчивалась блузка, кивнул на нее и заметил:

– Очень красивая!

Таксист высадил нас на центральной площади, и мы с Патриком поднялись по лестнице в маленькое полутемное помещение. Нашли два свободных стула у края стойки и теперь, когда нас не разделял стол, сразу приникли друг к другу. Прижались коленками.

– Что ты любишь? – спросил он, пока мы ждали заказ.

– В смысле? – якобы не поняла я.

– В сексе.

Я одновременно и засмущалась и осмелела. Это была какая-то неизведанная территория. Случалось, мужчины сразу понимали, чего я хочу, и мне мгновенно начинало мерещиться, что у нас эмоциональная связь, что они читают мои мысли.

– Мне нравится терять контроль над ситуацией, – призналась я.

Он кивнул. Похоже, мои слова его не удивили. Взяв меня за руку, он спросил:

– Любишь подчиняться?

Взглянув на Патрика, я поняла, что он двоится у меня в глазах.

– Бывает.

– Поехали к тебе, – сказал он и сжал мою руку.

В такси по дороге к Уиллард-стрит меня замутило. Слишком много выпила на пустой желудок. С нами в такси были еще пассажиры – две молодые девушки возвращались домой из закусочной. Они оживленно обсуждали вечер, какие-то свои дела, а мы с Патриком сидели молча. Мне казалось, что с ними я знакома куда ближе, чем с ним. Лучше бы я их к себе пригласила.

Мы вышли первыми. Джейд, когда мы явились, сидела в гостиной на диване, но я не удосужилась их познакомить. Сразу провела Патрика в свою комнату, которую специально заранее прибрала. Вытерла пыль и сменила постельное белье.

Патрик разделся сам и стащил одежду с меня, поспешно, нетерпеливо, как раздираешь пакет с продуктами, когда голоден. Потом толкнул меня на кровать и приказал перевернуться.

– Подожди, презерватив достану, – сказала я.

Он вел себя грубо, почти зло, шлепал меня по заднице и говорил всякие гадости про мое тело, никак не мог найти в нем хоть одну часть, которая его бы устроила. Я определенно слишком много выпила и совершенно оцепенела.

Перевернулась к нему лицом, и тут он стал меня бить. Когда он со всего размаху залепил мне пощечину, я так удивилась, что отшатнулась от него, как отдергиваешь палец от раскаленной сковородки.

Перед глазами все кружилось. Патрик продолжал меня хлестать.

– Слушай, мне не нравится, – сказала я.

– Оу.

У него тут же упал. И в итоге мы просто свалились рядом на кровать и заснули.

Где-то через час мы проснулись. Из коридора в комнату проникал свет, наша одежда кучей валялась на полу, на кровати между нами лежали презерватив и его разорванная упаковка. Патрик снова потянулся ко мне. Я попросила его быть нежнее. И все вспоминала, как на свадьбе он положил руку мне на спину. Сейчас никаких признаков заботы он не проявлял.

Навалившись сверху, с силой вошел в меня.

– Нет, – спохватилась я через пару секунд. – Надень презерватив.

– Но так гораздо приятнее.

– Я не принимаю таблетки. – Я толкнула его в грудь. – Серьезно, ты понял?

С трудом выбравшись из-под него, я пошла за презервативами.

Потом он снова начал меня бить, я успела немного протрезветь, поэтому теперь было больнее. Физически тоже, но еще потому, что я словно видела нас со стороны. Он хлещет меня по лицу, я дергаюсь. Я искала совсем не такой боли.

Утром он оделся и вызвал такси.

– Будет через три минуты. – Он затащил меня к себе на колени и поцеловал в щеку. – Я тебе напишу.

Когда он ушел, я прошла в ванную и увидела в зеркале, что вся грудь у меня в синяках – желтых и зеленых, как камуфляжный узор. Я даже не помнила, откуда они у меня взялись. Залезла в душ.

Теперь при свете спальня выглядела так, будто по ней пронесся торнадо. Одеяло горой валялось на полу, простынь сбилась. Я заправила постель, голая легла на покрывало и попыталась заняться мастурбацией, но ничего не вышло. Тогда я закрыла глаза и с головой влезла под одеяло.

27

Чарли прислал сообщение.

Спасибо, что вернула кольцо. Неудобно было просить его назад. Если честно, с деньгами у меня сейчас напряжно, а тебе оно все равно наверняка не нужно. Даже не верится, что ты так поступила. Мы всей семьей отмечали нашу помолвку, как же унизительно было всем сообщать, что всего через неделю ты меня кинула. Я понимаю, конечно, почему ты так решила, но зачем было говорить да? Ты пишешь, что боялась мне отказать, в смысле, БОЯЛАСЬ моей реакции, боялась, что я что-нибудь НАТВОРЮ, и с этим смириться труднее всего. С тем, что под кайфом я веду себя ужасно, и это имеет последствия. Сейчас я не употребляю, стал другим человеком, но, конечно, всего, что я натворил, это не изменит. Очень надеюсь, что у тебя все хорошо и ты сейчас счастливее, чем была со мной. Ты невероятная, красивая, умная, милая девушка. Надеюсь, ты не тратишь время на какого-нибудь придурка, который тебя не стоит. Я-то точно не стоил. Жаль, что всех этих ошибок я не совершил раньше, до встречи с тобой. Лея, извини за все. Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить и взглянуть на то, что у нас было, без сожаления. Люблю.

Я не ответила.

Единственным занятием, приносившим мне ощущение, что я контролирую ситуацию и ни в ком не нуждаюсь, было творчество. Вот почему в промежутках между свиданиями с парнями из Тиндера я все время писала. Работала над вещью, которую начала еще во время последнего семестра в университете. Поначалу в ней было семьдесят страниц, теперь же она растянулась почти до четырехсот. Превратилась из повести в роман. Я не понимала, хорошо у меня вышло или нет. Но так бывает всегда. Никогда толком не знаешь, стоящая ли вещь получилась, и лишь интуитивно чувствуешь – да, стоящая.

Мне написали из одного онлайн-журнала, сказали, что хотят опубликовать мой рассказ «Тринадцать». Прочитав письмо, я закрыла ноутбук и часа три гуляла по городу. С самого Мэдисона я не чувствовала себя настолько живой – кровь бурлит, адреналин зашкаливает. Вечером я ответила редактору, что буду очень рада, если они опубликуют мою историю.

Через несколько недель, когда рассказ появился на сайте, я дала на него ссылку в соцсетях. Бен и Аарон репостнули ее на своих страницах. Посыпались лайки и комментарии – а вместе с ними резкие выбросы дофамина. Сразу вспомнилось, что Чарли говорил про внешнее одобрение.

Прошло полгода. Я закончила роман. Вивиан предложила дать мне имейл ее агента. И я послала Саре – так ее звали – синопсис своей книги. Минут через десять она ответила, попросив скинуть первые тридцать страниц.

Я начала встречаться с Тэо, парнем, работавшим в маленьком академическом издательстве. Познакомились мы на чтениях в книжном магазине, я всегда втайне надеялась встретить кого-нибудь на таком мероприятии. Он пришел один. Мне понравились его серьезные оливкового цвета глаза. По лицу, очертаниям рта и даже подбородка он казался ранимым человеком. Осанка у него была не очень, но мне все равно нравилось, как он держится – словно вообще забыл, что у него есть тело. Весь в своих мыслях. Лично мне он казался красивым, но не уверена, что и остальные считали так же.

Тэо был энергичный, но совсем не такой дерганый, как Чарли. Он никогда в жизни не курил. Не смотрел телевизор, не пользовался смартфоном. У него на все имелось свое мнение, о близких он очень заботился, а от всего остального словно отгораживался. Пахло от него знакомо и по-домашнему: Новой Англией, библиотекой, шерстяным свитером. Я часто думала, что из него вышел бы хороший отец. Он никогда не опаздывал.

Как-то в выходные мы поехали в Вермонт, в Стоув, городок, где Тэо вырос. Его родители – они до сих пор были вместе и жили в том же доме, где прошло его детство, – уехали из города. За окнами проплывали великолепные пейзажи – листва переливалась оттенками золота и бронзы, как на написанной акрилом картине. Когда мы подъезжали к дому, солнце уже скрылось за горами, и небо окрасилось в хэллоуинский сливовый цвет. Пахло свежей землей и опавшими листьями. Рядом с ним мне было легко и спокойно.

В его «Тойоте Королла» играла инструментальная музыка. Временами Тэо указывал мне на какие-то места, мимо которых мы проезжали, но по большей части говорила я, а он слушал. Я разболталась. Он уже знал о моей семье и о Чарли. Я рассказала, о чем сейчас пишу, о ребятах с семинара. Отвечал он немногословно, не высказывал своего мнения, в отличие от Вивиан, например, но слушал всегда внимательно. После иногда упоминал какие-то отмеченные мной детали и задавал хорошие вопросы.

Спали мы в ту ночь в его старой детской на застеленной толстыми одеялами двуспальной кровати. Кругом пестрели детские книжки и вещи из его прошлого. Мне подумалось, что за Тэо я могла бы выйти замуж. Как же здорово, что я наконец нашла хорошего парня!

– Я теперь твоя девушка? – шепотом спросила я в темноте.

Мы еще не говорили друг о друге в таких выражениях.

Он крепче обнял меня за талию под всеми этими одеялами и шепнул в ответ:

– Надеюсь.

Иногда я все еще думала о Чарли, но уже не так часто. Бывало, залезала на его страницу в Фейсбуке. С той аспиранткой они вскоре расстались. Иногда воспоминания приносили запахи – холодный воздух и табачный дым. Ни разу еще мне не встретился человек, от которого бы так же приятно пахло.

Эйфория от конфетно-букетного периода с Тэо продлилась недолго. Мы начали ссориться из-за ерунды. Он считал огромным недостатком то, что я смотрю «Холостяк», а я – что он придирается к моим вкусам. Секс с ним мне очень нравился, но все же не так, как с Чарли.

Вскоре меня начала раздражать его принципиальность. Он никогда не сплетничал, не читал книг, получивших плохие отзывы критиков, слишком популярных, впрочем, не читал тоже; не слушал радио и не смотрел телевизор, не желая становиться жертвой рекламы.

Смотреть порно он стыдился, но все же смотрел. Однажды я прямо спросила его об этом, а потом засыпала вопросами: «Какое? Что именно тебя заводит?» По-моему, ему все это показалось унизительным и отвратительным. Будучи человеком строгих правил, он очень боялся вести себя как все, и вскоре я устала от этих отношений. Начала говорить что-то специально, чтобы его задеть, понаблюдать, как он будет морщиться.

Мы с Тэо встречались пару месяцев, когда Чарли снова мне написал.

Привет! Надеюсь, это ничего, что я шлю тебе сообщение. Я тут написал одно очень длинное скорее даже не сообщение, а письмо. Получилось довольно эмоционально, но не потому, что речь в нем шла о нашем прошлом, а потому что я пытался рассуждать о литературном творчестве и угодил в кроличью нору. Хотел послать тебе, но на мое последнее сообщение ты не ответила, и я подумал, что, может, я перешел границы. Вот, хочу спросить, могу ли я отправлять тебе письма, а то, знаешь ли, довольно неловко отсылать свои очень личные соображения о творчестве в пустоту и не получать ответа. Я готов таким делиться всего с парой людей, и ты – одна из них. Вернее, ты – единственный такой человек. Однако, возможно, тебе неприятно видеть мое имя на экране или вообще как-то со мной соприкасаться, поэтому, если ты не хочешь получать от меня длинные – ну или вообще любые – сообщения, я пойму. В любом случае, хочу сказать, я очень рад, что «Тринадцать» опубликовали, и я скучаю по нашим с тобой разговорам.

Вечером кто-то позвонил мне из Мэдисона с незнакомого номера. Снимать трубку я не стала, но вечером решила все же ответить Чарли.

Привет, Чарли! Я рада, что ты мне пишешь. Спасибо за теплые слова про мой рассказ. Насчет наших отношений у меня смешанные чувства. И я не знала, как ответить на твое прежнее сообщение. Очень здорово, что ты снова начал писать. Кстати, это не ты мне вчера звонил?

Он ответил мгновенно, впервые с самого Мэдисона мы почти что разговаривали.

Насколько мне известно, нет. Я давно уже не набирал твой номер.

Странно, – ответила я. – Просто вчера после твоего сообщения мне кто-то звонил с номера Мэдисона.

Три дня спустя он написал: С какого номера?

Я не ответила. А он так и не прислал мне свои размышления о творчестве.

Стоило нам с Тэо съехаться, как мне, словно по щелчку, стало с ним скучно. Тоска накатывала от выражения его лица во время чтения работ, от звука, с которым он чихал, от того, с какой гордостью он пользовался своим кнопочным телефоном и заявлял, что понятия не имеет, кто такие Мэри-Кейт и Эшли Олсен.

– Ты шутишь, что ли? А как же «Двое: я и моя тень»? – изумилась я.

Он пожал плечами.

– Что за ерунда, Тэо. – Я загуглила фото и показала ему со своего телефона. – Ты ни разу их не видел?

– Нет.

– Как такое возможно?

– А что, я обязан знать этих женщин? – резко бросил он. – Может, они совершили что-то очень важное, о чем стыдно не быть в курсе?

Заговори я об этом с Чарли или, например, с Робби, мы наверняка посмеялись бы. В конце концов, это ведь всего лишь близняшки Олсен, а не мировая война. О чем тут спорить? До меня вдруг дошло, что мы с Тэо никогда не смеемся вместе. И что двум таким серьезным людям не ужиться.

Мне написала Сара, литературный агент. Ей понравились первые тридцать страниц романа, и теперь она хотела прочесть весь текст целиком.

– Тэо! – позвала я, он выскочил из ванной. – Сара хочет прочесть весь текст!

– Дай посмотреть письмо, – просиял он.

Впервые я видела его таким довольным.

Вечером мы пошли в бар на Инман-сквер. Говорили об издательском бизнесе, и я чувствовала к Тэо то же, что и в первые месяцы знакомства. Мне было приятно, что он такой заботливый. Что может долго обсуждать мои дела. Не отвлекается и не пытается перевести разговор на себя. Да и то, что он не пользовался смартфоном, было, в общем, мило. Он не зависал в телефоне, не говорил: «Сейчас погуглю». Он единственный, кроме Вивиан и Уилсона, читал мой роман и справился с ним меньше чем за неделю. И комментарии дал очень разумные.

Через пару недель Сара написала, что ей очень понравилась моя рукопись. И она хочет помочь ей увидеть свет. Еще она дала пару советов, как можно улучшить текст, и я с головой ушла в редактуру. Правила будущую книгу вечерами и в выходные. Все остальное – работа, отношения, друзья, семья, сон – отошло на второй план. Ради своей истории я вставала по утрам, она все наполняла смыслом. Я и раньше так относилась к творчеству, но теперь все стало иначе. По-настоящему я жила именно текстом, а не реальностью. Впервые в жизни меня не страшило одиночество. И справиться с ним мне помог не человек, а текстовой файл.

Тэо относился с пониманием. У него и самого работы было по горло. На самом деле, в моменты, когда каждый из нас был занят своим делом, мы ладили лучше всего.

Мы все реже проявляли друг к другу нежность. Я больше не была в него влюблена, и вскоре отношения стали меня тяготить. Былые чувства лишь иногда возвращались вспышками. То вдруг я посмотрю на него с другого конца комнаты, то услышу, как он говорит по телефону с коллегой своим особенным голосом. То волосы упадут ему на глаза, то настигнут воспоминания.

Как-то мы ужинали с моими братьями, и они спорили за столом, кто победит Трампа на выборах, Хиллари или Берни.

– Хиллари не та женщина, которой под силу справиться с Трампом, – бросил Бен. – Только Хейли не говорите, что я так сказал.

– А Берни Трамп уничтожит, – возразил Аарон, не обратив внимания на замечание о Хейли. – На куски порвет.

– Каждый имеет право на свое мнение, – заметил Бен. – Даже если оно ошибочное.

Я глянула на Тэо – он, казалось, не слушал. Он вообще не часто участвовал в разговоре во время семейных ужинов. С братьями ему было неуютно, он считал их заносчивыми, о чем говорить с отцом, просто не знал. Моника его утомляла, Хейли раздражала, с Кристиной и Стивеном ему было скучно. Не то чтобы я не разделяла его мнения, но из-за его поведения семейные ужины стало выносить еще труднее.

– А ты, Тэо? – спросил Бен. – За кого будешь голосовать? Ничего, что я интересуюсь?

И Тэо, наклеивший на ноутбук наклейку «За Берни!» и только недавно пожертвовавший двадцать долларов какому-то уличному агитатору за Сандерса, внезапно ответил:

– За Джилл Стайн. – И занялся своей курицей.

– Как интересно! – расцвел Бен.

Я же оглянулась на Тэо с ужасом:

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– А как же наклейка?

– Лея, наклейка – это просто наклейка. Я ей не подчиняюсь.

– Но в таком случае ты просто выбросишь свой голос…

– На самом деле я вообще не хотел голосовать, – перебил меня Тэо. – Система коррумпирована. А особенно в случае Трампа и Хиллари.

От возмущения шея у него стала пунцовой.

– Как ты можешь? – ахнула я. – Я…

– Есть отличное решение! – встрял Бен. – Голосуй за Берни!

Тэо не ответил.

– А как же все, что в стране творится? – не унималась я.

Не то чтобы я ночей не спала, волнуясь о ситуации в государстве. Мне становилось не все равно, только когда несправедливость напрямую касалась моей жизни. Но от самодовольства Тэо с души воротило.

– Если планета растает, все это будет неважно, – невозмутимо сообщил он растерзанной курице.

– Окажи мне услугу и прочти предложение Берни по защите окружающей среды, – попросил Бен.

– Выбрасывать свой голос – это эгоизм, – кипела я. – Никакой ты не мученик, Тэо! Приди уже в себя.

– А ты за кого голосуешь, Лея? – вмешался Бен.

Я обернулась к брату.

– Уж точно не за Джилл Стайн.

По правде говоря, я и сама еще не решила за кого.

В машине мы не разговаривали. Каждый раз, когда Тэо тормозил на светофоре или чтобы пропустить пешехода, напряжение между нами росло. А когда он чуть не проехал наш поворот, я просто взорвалась. Мне вдруг стало ясно, что я постоянно на него зла, бог знает почему.

Припарковавшись возле дома, он не стал выходить из машины.

– По какой причине ты вела себя как сука? Еще и в присутствии родственников?

Раньше он никогда не употреблял этого слова, по крайней мере по отношению ко мне. Я вроде и понимала, что получила по заслугам, и в то же время ужасно обрадовалась, что он меня обругал и мне есть к чему прицепиться.

– Не смей меня так называть, урод!

Я выскочила из машины и захлопнула дверь. В квартиру ворвалась, чувствуя, как в груди колотится сердце – от тревоги и в то же время от возбуждения. Кто знает, что теперь будет?

Но когда Тэо зашел в спальню, вид у него был виноватый. Какое разочарование!

– Я не должен был тебя обзывать, – сказал он, стоя в дверях. – Это неправильно. Мне было неловко, что все произошло в присутствии твоих братьев, и я разозлился, что ты меня не поддержала. Но каждый имеет право на свои политические убеждения. Наверное, нам стоит больше обсуждать выборы. Я даже не говорил тебе, за кого собираюсь голосовать.

Слушать его рассуждения о предстоящих выборах, да что может быть хуже? Я не могла его выносить и в то же время понимала, что злиться на такого порядочного человека просто несправедливо.

– Тэо, прости, но я не хочу больше с тобой встречаться, – сказала я. – Дело не в Джилл Стайн. Ты прекрасный человек. Просто у нас не складывается.

Он шагнул в комнату.

– Мне кажется, все еще можно исправить.

– Сомневаюсь.

– Лея… – На секунду мне показалось, что он сейчас заплачет. – Я хочу создать с тобой семью. Мы же так и планировали.

– Знаю. – Я окинула его взглядом. Такой серьезный, положительный. Мне было его жаль, но жить с ним я не хотела. – Но я с тобой несчастлива.

– Не понимаю, чего тебе еще нужно, – выплюнул он, уже не расстроенный, а злой. – Отношения не для того заводят, чтобы стать счастливыми. Счастье ищут в себе. А партнер нужен, чтобы поддерживать тебя и вместе строить будущее. Ты как будто ждешь, что появится какой-то волшебник и решит все твои проблемы, но ты должна справиться с ними сама. Может, отношения у нас и не простые, но они здоровые и настоящие.

«А еще унылые и бездушные, – хотела ответить я. – Мы никогда не смеемся».

– Извини, я считаю иначе.

– Что ж, – усмехнулся Тэо. – Видимо, мы очень разные.

Я вскинула бровь.

– Все началось с «Холостяка». Надо было сразу понять, что проблема серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Ты любишь реалити-шоу, любовные истории, всю эту сентиментальную пропаганду. Нам даже музыка нравится совершенно разная. Я пытался познакомить тебя с моей, но тебе явно было неинтересно. Ты вообще никогда не интересовалась тем, что для меня ценно. Ты слишком зациклена на себе.

– Вряд ли мы расстаемся из-за разных музыкальных вкусов.

– Я совсем не это сказал, – возразил Тэо. – Ты никогда меня не слушаешь.

Я сняла студию на Портер-сквер. В дни, когда у меня не было занятий, вставала рано и подолгу бродила по зеленым улицам Кембриджа. Высокие кирпичные здания, просторные, увитые плющом частные дома с палисадниками и вывесками «Хилари» и «Берни». Ни одного плаката с предвыборной агитацией Трампа. По выходным я писала – либо дома, либо в какой-нибудь из кофеен на Портер и Гарвард-сквер. Жила прямо как в Мэдисоне, только без творческого семинара, без разговоров с другими начинающими писателями и посиделок в «Сити-баре».

Зато теперь у меня была Сара из Нью-Йорка. С которой мы общались только по телефону и электронной почте. Каждое утро, открывая файл с текстом, я словно писала ей письмо.

Звонить Чарли мне не хотелось. Но иногда я воображала, как приезжаю в Мэдисон и случайно сталкиваюсь с ним. В магазинчике на Ист-Джонсон или возле Норрис-корт – прохожу мимо, а он курит, прислонившись к стене, как всегда делал, когда ждал меня. Я представляла, как он улыбается, увидев меня, и мы оба начинаем смеяться и бросаемся друг к другу. Все вспоминала, как он обнимал меня, я утыкалась лицом ему в шею, а его волосы щекотали мне щеки.

Временами мне представлялось, что я встречаю Фэй и она сообщает мне, что Чарли умер. Пыталась вообразить, что бы я почувствовала в таком случае. Но ничего не получалось.

Я вернулась в Тиндер. На этот раз вела себя разборчивее, но оказалось, что мужчины в большинстве своем отношений не ищут, притом даже те, что клянутся, будто мечтают о семье и детях. Тогда я решила попытать счастья в Хинж. Публика оказалась все та же, правда, там мужчины вначале вели себя повежливее. Однажды я встретилась с парнем, который по сообщениям показался мне ничего. Мы выпили по стаканчику в «Кристофере» на Портер-сквер, обсудили работу, любимые книги. Мне уже лучше удавалось поддерживать легкий, ни к чему не обязывающий треп. Не то чтобы между нами пробежала искра, но он забавно шутил и приятно улыбался. Вскоре бар стал закрываться, и он сказал:

– С тобой так хорошо. Понимаю, сегодня среда, но, может, выпьем еще в баре напротив?

Пошатываясь, мы вышли на улицу. С неба сыпались огромные, как в мультфильме, снежные хлопья, и Масс-авеню блестела, как глазированная.

В «Эбби» парень вдруг начал постоянно проверять телефон и как-то притих. Я не обратила на это внимание, но, когда мы вышли из бара, он вдруг поспешно распрощался и исчез в темноте. Не обнял на прощание, не сказал: «Спасибо за вечер». И больше ни разу мне не написал. Я не понимала, что сделала не так. Перебирала в памяти каждое сказанное слово, гадая, почему же он удрал.

А где-то через месяц, в воскресенье, увидела его на Масс-авеню, неподалеку от того места, где мы тогда сидели, под ручку с женщиной. Они, смеясь, выгуливали собачку на поводке. У женщины на груди висел ребенок в слинге. А парень так демонстративно смотрел мимо меня, что я внезапно поняла: он женат.

И таких в приложениях для знакомств было множество. Женатых, в отношениях – в общем, несвободных.

Как-то ночью я решила написать в Фейсбуке Питеру. Было три утра, а я с полуночи лежала в постели и никак не могла уснуть. Сердце колотилось как бешеное, хотя я уже несколько часов не двигалась. В последние несколько лет со мной нередко такое бывало, особенно по ночам, – я начинала гадать, как сложилась бы моя жизнь, останься я с Питером. Что, если, бросив его ради Чарли, я совершила непоправимую ошибку?

Я вспоминала какие-то детали наших встреч и часами мучительно прокручивала их в голове. Как Питер в постели держал в ладонях мою ступню. Как утром он чистил от снега лобовое стекло. Какая у него была завораживающая и в то же время серьезная улыбка. «У тебя был шанс, – отчитывал меня сердитый внутренний голос. – А ты его профукала».

И я начинала горестно сетовать, что упустила единственного достойного мужчину в своей жизни. Нечасто случалось, чтобы человек меня заводил, и в то же время я чувствовала себя с ним в безопасности.

На удивление, Питер мгновенно ответил на мое сообщение.

В Париже 9 утра, – написал он.

Так ты в Париже?

Только вытерев глаза, я поняла, что плачу.

Он прислал фотографию – крошечная чашка эспрессо и надкусанный круассан. На заднем плане виднелась обсаженная деревьями улица и люди за круглыми столиками летнего кафе. День стоял теплый и солнечный.

Стало тоскливо.

Давно не виделись, – написал Питер.

Ага. Я лихорадочно пыталась придумать, что еще сказать.

Как жизнь? Когда выходит твоя книжка?

Скоро, – ответила я.

Отлично!

Прошла минута, мы оба молчали.

Я иногда думаю о тебе, – медленно набрала я одним пальцем и уставилась на получившуюся фразу. Интересно, насколько странно по шкале от одного до десяти будет такое отправить? Представилось, как Питер сидит в парижском кафе в 9 утра и вдруг получает такое сообщение. Я нажала «отправить». И быстро добавила: Прости, если это прозвучало странно.

Ха-ха, да нет, нормально, – сразу же ответил он. – И что именно ты думаешь?

Расхрабрившись, я села в постели. Жалею, что нам не удалось узнать друг друга получше. Я затаила дыхание в ожидании ответа.

Прошло с полминуты.

Я тоже. Мне было с тобой хорошо.

И мне, – ответила я.

Подождала пару минут, но он больше ничего не написал, и тогда я добавила: Можно мне приехать к тебе в Париж?

На экране появилась надпись «печатает». Потом пропала. Снова появилась. Пришло от него в итоге только: Ха-ха.

Сердце в груди упало.

Просто я умираю. Мне осталось жить всего год.

Что??? Как это??? Что с тобой???

Шучу. Но что, если бы мы жили так, будто завтра умрем?

Он ничего не ответил, и я добавила: Я могла бы быть у тебя уже к вечеру.

Вспомнилось, как в школе, когда мне нечего было делать, я переписывалась с чатботом SmarterChild. Пошел ты, SmarterChild! Хочешь заняться сексом? Ненавижу тебя! Мне так одиноко, что хочется умереть! Люблю тебя люблю тебя люблю тебя.

Мне пора бежать, – наконец ответил Питер. — Всего хорошего, Лея.

Ладно. Пока.

Мы встретились с Джейд на Гарвард-сквер в большом «Старбаксе», выходящем окнами на Масс-авеню и Брэттл-стрит. Оказалось, она вернулась к Фреду. В прошлом месяце он снова переехал к ней на Уиллард-авеню. Я старалась не выдать ошеломления.

– Мне тридцать шесть, – отчего-то сразу же начала оправдываться она. – И я хочу иметь детей.

– Понимаю, – ответила я.

– А Фред больше всего на свете хочет стать отцом. – Она раздраженно потрясла головой. – Говорила я с этими инфантильными придурками с Бамбла, так половина на свидание-то меня пригласить собралась с трудом. Мужчины моего возраста ищут двадцатилеток, а я не хочу встречаться с каким-нибудь сорокалетним разведенным хреном с детьми от первого брака. – Мне вдруг показалось, что она вот-вот заплачет. – Заморозка яйцеклеток тридцать штук стоит, можешь себе представить?

– Я не знала, – отозвалась я. – Ну и как у вас сейчас с Фредом?

– Да нормально. Он ходит к психотерапевту, работает над своими проблемами.

– Это хорошо.

Она упрямо сжала губы.

– Все так расстраиваются, что я к нему вернулась. Но жить-то мне, так? – Она улыбнулась. – Ну ладно, а у тебя как дела? Как книга?

28

О том, что Чарли умер, я узнала из Фейсбука. Как-то пришла домой после работы, залезла на его страницу и прочла:

RIP Чарли

Покойся с миром, брат.

Битва окончена.

Кто-нибудь может подсказать, когда похороны?

Еще там было сообщение от Тайлера: «С болью сообщаю, что Чарли больше нет с нами. Детали чуть позже. Спасибо всем за любовь, поддержку и за то, что вместе с нами оплакиваете безвременный уход моего талантливого брата».

Он умер двумя днями ранее, 8 февраля 2017-го. Я все ждала, когда нахлынут эмоции. Дышать стало трудно.

Набрала Бена.

– Что такое? – ответил брат.

– Бен?

– Лея, что случилось?

– Чарли умер.

– О боже! – По звукам в трубке я поняла, что он в машине и только что съехал на обочину. Что-то щелкнуло, видимо, Бен выключил громкую связь. – Боже! – повторил он.

– Поверить не могу. Я в Фейсбуке увидела, – сказала я.

– Лея, ты как, нормально?

– Страшно подумать, каково сейчас Фэй.

– Кому?

– Его маме. – Я подавилась воздухом и заплакала.

Казалось, жизнь ни разу еще не поступала со мной так жестоко.

– Лея, – мягко начал Бен, – он был хорошим парнем. Я всего раз его видел и сразу это понял. Славный малый. Это все просто ужасно.

– И почему я не ответила на его последнее сообщение?

– Не думай об этом, – посоветовал Бен. – Ли, он знал, что ты его любишь.

– Но не знал, как сильно, – не сдержавшись, зарыдала я.

Повесив трубку, я снова заглянула в Фейсбук убедиться, что все это мне не привиделось. Но записи остались на месте. Прошло уже полтора года с того дня, как мы с Чарли простились на автобусной станции возле «Мемориал Юнион». Многое из наших с ним отношений помнилось мне, как вчера. Но его запах, тепло его рук и тот самый электрический гул я уже не могла восстановить в памяти. Все это ушло навсегда.

Однако же мне остался его голос. На видеороликах в телефоне. Masterfade, Shelter from the Storm, Auld Lang Syne. Частые ошибки. Милые, очаровательные ошибки, спасибо Господу за них! Я столько раз пересматривала записи, что уже знала их наизусть. Именно благодаря им можно было увидеть настоящего Чарли. В такие моменты он поворачивался к камере и обращался ко мне. Улыбался, и лицо его принимало одно из знакомых мне выражений – вот он только что отсмеялся над шуткой, вот расцвел от того, что я ему сказала. У меня и запись его смеха была.

Теперь я видела, что почти на каждом из этих видео он был под кайфом, но меня это не волновало. Я их просто обожала. Как сумасшедшая, с колотящимся сердцем листала файлы в телефоне, пока не находила нужное. Чарли пел, а мои глаза наполнялись слезами. Вдруг посреди ролика на телефон пришло сообщение. Писал Адам, парень из приложения для знакомств, с которым мы познакомились две недели назад и пару раз переспали.

Привет! Как жизнь?

Не очень. Я в тот момент лежала на кровати, поставив на живот ноутбук и разглядывая страницу Чарли в Фейсбуке. А у тебя?

Вот черт! А что случилось? У меня все хорошо, только очень занят. Работы вагон!

Я только что узнала, что мой близкий знакомый умер.

Мои соболезнования. Ты в порядке? Может, с тобой побыть?

Перед приходом Адам явно принял душ и надушился «Аберкромби», запах которого уже ассоциировался у меня с ним. Когда он обнял меня и потянулся поцеловать, я учуяла одеколон и запах мятной жвачки изо рта и отпрянула. Он определенно рассчитывал заняться сексом.

Впрочем, вероятно, он имел на то основания. Разве не за этим я его пригласила?

– Мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь со мной посидел, – сказала я.

– Конечно. Может, тебе чего-нибудь принести? Стакан воды? Вина?

– Вина у меня нет, так что если ты рассчитывал выпить, придется сходить в другое место.

Он странно посмотрел на меня.

– Налью тебе воды.

Я села, и он принес мне два стакана.

– Ничего, если я спрошу, кто умер?

Я внезапно разозлилась, и злость заслонила горе.

– Два дня назад ты спросил, не против ли я заняться анальным сексом. Такой вопрос показался тебе уместным, а спросить, кто умер, ты не решаешься?

Он примирительно вскинул руки.

– Слушай, я без понятия, хочешь ли ты об этом говорить.

– Зачем бы иначе я тебя пригласила?

– Ладно, – кивнул он. – Ладно. Давай поговорим.

– Его звали Чарли, – начала я. – Мы были помолвлены, но он страдал от зависимости, и я с ним порвала, а теперь меня окружают люди, которые… – Я вытерла нос рукавом. – Это так больно, встречаться с человеком, который тебе даже не нравится. А я ведь тебе тоже не нравлюсь, я чувствую. Иначе ты бы писал мне, не только когда хочешь заняться сексом. Ты ведь и сегодня пришел только потому, что надеялся потрахаться.

– Слушай, я очень сочувствую твоей потере, – сказал Адам. – Тебе, видимо, нелегко пришлось, а я и понятия не имел. Я даже не знал, что ты была помолвлена. Но я искренне хочу тебя поддержать. Конечно, мы не очень хорошо друг друга знаем, но я готов побыть рядом. И я понимаю, что тебе сейчас не до секса. Все нормально. Нет, правда, без проблем.

– Без проблем?

– Ладно, хорошо. Я понял.

– Нет. – Я вскочила. – Раз уж ты тут, давай сделаем это.

Я стащила футболку, швырнула ее через всю комнату, и она приземлилась на интернет-роутер. Я же пошла к кровати, на которой все еще стоял ноутбук с открытой на экране страницей Чарли в Фейсбуке.

Адам неловко встал.

– Давай же! – Я стала расстегивать джинсы. Села на край кровати, стащила их.

– По-моему, идея не очень.

– А по-моему, мне от секса полегчает.

Адам почесал в затылке.

Я стянула трусы.

– Ты же хочешь, верно?

– Я правда думаю, что не стоит.

Я расстегнула лифчик и легла на кровать.

– Ты, видно, очень сильно переживаешь. Не хочу сделать хуже, – стоял на своем Адам.

А я вдруг поняла, что и в самом деле хочу заняться сексом. Хочу заняться сексом с Чарли, да так сильно, что меня в жар бросает. Я закрыла лицо рукой и тихо застонала от нахлынувших воспоминаний.

– Слушай… – Адам не сдвинулся с места. – Я лучше пойду. Я явно не тот человек…

– Хорошо. Иди, – согласилась я.

– С тобой все будет в порядке?

– Да.

Адам ушел, а я стала вспоминать нашу с Чарли первую ночь в его подвальной комнате. И тот период перед Днем благодарения, который мы провели словно в тумане, и ночь перед Рождеством, когда мы лежали на полу у меня. Снятую через «Айр-би-энд-би» квартирку в Миннесоте. Последнее утро в Мэдисоне, старый матрас. Кончив, я ощутила чувство вины. Я, должно быть, совсем ненормальная, раз это меня заводит. Но вспоминать о нем было так приятно.

Потом я заплакала. Сначала громко, наверняка и соседи слышали, потом же просто беззвучно всхлипывала, пока не уснула.

29

Первого октября вышел дебютный сборник рассказов Уилсона. Презентация книги проходила в Мэдисоне, и мы решили съездить туда. Все, кроме Сэма, у которого недавно родился ребенок. После окончания учебы отношения я поддерживала в основном с Вивиан. Она по-прежнему жила в Нью-Йорке. Роман «Дантист» публика приняла хорошо, сейчас она писала второй. Зимой они с Роаном собирались пожениться. Когда она позвонила рассказать о помолвке, меня просто скрутило от зависти. Узнав о выходе ее книги, я страдала гораздо меньше.

Я всеми силами старалась побороть это чувство. Изображала волнение и радость, как и полагается, когда твоя подруга выходит замуж. Мне было очень стыдно за свою зависть. За то, что у меня в личной жизни так ничего и не срослось. Что я до сих пор одна. Закончив разговор, я забралась в постель и не вылезала из нее несколько дней.

Про Тэо и других парней, с которыми встречалась после отъезда из Мэдисона, Вивиан я особо не рассказывала. Обсуждали мы обычно свои тексты и новости однокурсников или просто предавались воспоминаниям. Теперь мы уже не были связаны так тесно, как в Мэдисоне. А ведь целых два года жили удачами и неудачами, бытовыми мелочами и творчеством друг друга. Мне вдруг стало ясно: пускай Вивиан моя лучшая подруга, на самом деле я боюсь дружбы. Боюсь, что со мной будет, если я ее потеряю.

В глубине души я понимала, что это уже произошло. Мы по-прежнему мило общались, но уже без прежнего энтузиазма. А ведь раньше нам всегда было о чем поговорить.

В Милуоки я прилетела через восемь месяцев после смерти Чарли. Каждый день помнила, что его нет, но с той первой февральской ночи больше ни разу не плакала. О наших отношениях мало кто знал, а те, кто был в курсе, их не одобряли. Я не понимала, как мне его оплакивать, потому и не оплакивала. Когда я сказала отцу, что парень, с которым я встречалась в Мэдисоне, умер, он даже не понял, о ком идет речь.

– Чарли, – пояснила я. – У которого были проблемы с наркотиками.

– Передозировка? – нахмурился папа.

Я кивнула.

– Как жаль. – Он покачал головой. А потом, подумав, спросил: – Ты в порядке?

Видимо, только сейчас сообразил, что это могло меня ранить.

– Мне очень грустно, – ответила я.

– Ясное дело. Такая трагедия.

На похороны меня не пригласили, некролог тоже так и не появился. Я нашла лишь заметку в новостях Мэдисона. Там говорилось, что 8 февраля Чарли Нельсон был найден мертвым в своей машине на парковке китайского ресторана в восточной части города. Вскрытие показало, что причиной смерти стала передозировка «Фентанилом».

Ценная и в то же время мучительная информация. Я часто перечитывала эту заметку, особенно по ночам. И никак не могла отделаться от картинки – Чарли сидит на водительском сиденье машины, в которой так часто возил меня.

Через неделю после того, как узнала о его смерти, я написала Фэй. Долго думала, что сказать. Понятно, она могла и не ответить или резко меня отбрить. В конце концов, не исключено было, что она меня ненавидит или, хуже того, винит в случившемся. Однако она ответила в тот же день, как всегда приветливо и тепло.

Лея, спасибо, что написала. Позвоню, когда станет полегче. Люблю тебя, милая.

Она так и не позвонила. Я же позже написала ей, что в октябре буду в Мэдисоне и, если у нее есть желание, с радостью встретилась бы.

Конечно! – ответила она и поставила смайлик-сердечко.

Окончательно до меня дошло, когда я ехала из Милуоки в Мэдисон. Автобус отошел от терминала, и, выглянув в тонированное окно, я увидела машину с висконсинским номером – на нем красными с оранжевым и зеленым буквами было выведено «Висконсин», а рядом, чуть мельче, – «Молочная ферма Америки». На глаза навернулись слезы. Я вдруг впервые поняла, что Чарли больше нет. В это невозможно было поверить.

Вытащив телефон, я нашла нашу старую переписку.

Я скучаю.

Нажала «отправить», сообщение переместилось из нижней строчки вверх, к нашим диалогам. Я уставилась в экран и принялась умолять: «Чарли, пожалуйста, ответь что-нибудь». С минуту я и правда надеялась увидеть новое сообщение. Потом убрала телефон, прижалась лицом к стеклу и стала разглядывать проносящиеся мимо машины, кукурузные поля, билборды, наливающееся сумеречным багрянцем октябрьское небо. Лицо раскраснелось от слез.

В Джейнсвилле, где я пересаживалась на другой автобус, меня вдруг посетила ужасная мысль: а отец Чарли вообще знает, что он умер?

Пока я ждала нового рейса, меня снова словно током ударило. Холод здесь, на Среднем Западе, ощущался иначе, чем на Восточном побережье. Резкий, суровый, безжалостный. В особо морозные дни можно меньше чем за пять минут получить обморожение. На остановке кто-то курил, и запах дыма в смеси с воздухом Висконсина меня доконал. Казалось, меня сейчас на куски разорвет от тоски по Чарли. Я бы все отдала, лишь бы обнять его.

В Мэдисон мы добрались уже в темноте. Впереди светилось белое здание Капитолия. Казалось, тут ничего не изменилось – те же улицы, поросшие травой обочины, облупленные дома с просторными верандами. Диваны на террасах. Индустриальные офисные здания из кирпича и песчаника. Знакомые высокие деревья вдоль Ист-Уош. Указатели больше, чем у нас, и шрифт на них более округлый – «Ингерсолл», «Бреарли», «Патерсон», «Ливингстон». Вернуться сюда было все равно что снова услышать старую знакомую песню – сразу нахлынули воспоминания. Я узнавала каждый уголок. На Бреарли жил Роан, а Дэвид – на Блаунт, в паре кварталов отсюда, а если свернуть на Патерсон, попадешь на Ист-Джонсон, где стоит Государственная библиотека. Правее от нее – апартаменты Норрис-корт. Только Чарли там больше нет.

Я сняла номер с завтраком на Горхэм, в квартале от моего прежнего жилья. Окно в комнате выходило на озеро Мендота, и, проснувшись утром, я распахнула его, чтобы впустить в комнату октябрьский воздух. Озеро в то утро отливало нежно-голубым, трудно было различить, где заканчивается вода и начинается небо.

Я приняла душ и долго выбирала, что надеть. Джинсы, свитер с высоким горлом. Слегка накрасилась. Хотелось предстать перед Фэй красивой. Может, более зрелой, но все же именно той девушкой, которую она когда-то знала.

Я вызвала такси и набрала в приложении адрес Нельсонов. Фэй просила приехать в девять тридцать, и я не знала, чего ожидать. Одна она меня встретит или там будет вся семья? Сильно ли она изменилась? Будет ли плакать? Что вообще можно сказать матери, потерявшей сына?

Я ждала такси и понимала, что меня бьет дрожь. Жизнь меня к такому не готовила. Впервые в жизни я разозлилась, не понимая на что. Не хотелось, чтобы в такой момент меня вез водитель, которого я никогда раньше не видела. Чарли сам должен был меня забрать. Так уж у нас повелось. Горе навалилось на меня с новой силой.

Через несколько минут на серебристом «Ниссане» подъехал Джеффри, таксист.

– Лея? – спросил он, опустив стекло.

– Ага, – улыбнулась я.

Залезла на заднее сиденье. В машине пахло жвачкой и дешевым одеколоном.

– В Сан-Прейри собрались?

– Ага, в Сан-Прейри.

– Ясненько.

Он подождал, пока я пристегнусь, и нажал на газ.

Мы проехали через милый университетский городок, который я так хорошо знала, – с запада на восток, мимо кампуса. Миновали «Мемориал Юнион», Висконсинское Историческое Общество, «Юнион Саус». Выехали на шоссе и помчались в сторону Сан-Прейри. Я заплакала, но водитель то ли не заметил, то ли сделал вид, что не замечает. Платка у меня с собой не было, и слезы просто стекали по щекам и подбородку в шарф. Мы съехали с шоссе в пригородные, более зеленые кварталы. На фоне лазурного неба пылала рыжая и золотая листва. Чем ближе мы подъезжали к дому Чарли, тем горше я плакала. Как же больно!

Дом совсем не изменился. Идеальный газон, на подъездной дорожке два одинаковых автомобиля – Пола и Фэй. Все точно как у соседей.

– Здесь? – весело спросил Джеффри, будто я не рыдала последние полчаса у него на заднем сиденье.

Я кивнула, но не могла заставить себя пошевелиться. При виде дома у меня началась паническая атака.

– Мисс, у вас там все в порядке? – обернулся ко мне Джеффри.

Он оказался мужчиной средних лет с редеющими рыжими волосами, рябыми щеками и добрыми слезящимися глазами.

– Простите, просто я знала одного человека… – начала я и осеклась.

В дверях появилась Фэй. И я словно увидела Чарли. Сердце раскрылось ей навстречу.

– Мне пора, спасибо, – сказала я водителю.

Выбралась из машины и пошла к Фэй. Она, улыбаясь, махала мне рукой, а я всхлипывала.

– Не плачь, милая, – сказала она, обнимая меня. – Все хорошо. – Но когда она отпрянула, глаза у нее тоже были мокрые. – Пойдем. Пол ушел по делам, но скоро вернется. А у меня есть пончики. – Она повела меня в дом. – Передать не могу, как я рада тебя видеть, Лея. Чарли был бы счастлив, что мы встретились.

Меня просто перевернуло, что она так легко произносит его имя. Я же, как только пыталась что-то сказать, начинала рыдать. Мы сели за обеденный стол, и Фэй поставила между нами коробку бумажных салфеток.

– Знаю, – сказала она. – У меня тоже бывают такие дни…

Я кивнула, пытаясь взять себя в руки.

– Все дело в том, что я увидела вас. Я еще ни разу не говорила с тем, кто его знал. Фэй, я… Я даже представить не могу, каково вам.

Она быстро кивнула.

– Сначала было невыносимо. Я плакала неделями напролет. Первые два месяца вообще не вставала с кровати. Если честно, я тот период почти не помню. Но Пол очень меня поддержал. И Тайлер, и Чед тоже. И вместе мы выкарабкались. Понимаешь, теперь самое страшное уже случилось. Хуже не будет.

От нее по-прежнему веяло теплом, которое я так любила, но взгляд изменился, стал более ярким и твердым. Глядя на нее, становилось понятно, что эта женщина побывала в аду и решила не оставаться там навсегда. Однако куда переместилась, где пребывала сейчас, когда мы разговаривали, сидя за столом, я не вполне понимала.

Потом она начала рассказывать. Как ночью к ним пришла полиция. Она проснулась от стука в дверь, открыла, увидела на пороге полицейского со шляпой в руке. И сразу все поняла, хотя он не успел еще сказать ни слова.

Потом Фэй стала описывать, как увидела Чарли в гробу в день похорон. И только рассказывая, как он выглядел в выбранном ею костюме, заплакала.

– Такой красивый… – Голос Фэй сорвался, и она машинально потянулась к коробке с салфетками. – Мой малыш.

Еще Фэй сказала, что все время ощущает его присутствие – когда одевается утром, садится в машину, ложится вечером спать.

– Плохо только, что теперь с ним не поговорить, – добавила она.

Однако, уверяла Фэй, он все время здесь. То по радио включат его любимую песню, то в дождливый день вдруг выглянет солнце, то он придет к ней во сне. Сначала я решила, что она помешалась, но потом поняла, что тоже это чувствую. Постоянно ищу доказательства того, что он рядом.

Пол в тот раз так и не пришел. Не знаю, действительно ли он отбыл по делам или прятался где-то в доме, но все утро мы провели вдвоем с Фэй. Я могла бы до вечера ее слушать. Мне хотелось знать о Чарли все. Каким он был в детстве. Остались ли у нее фотографии. Я-то была знакома с ним всего год. Однако я ни о чем таком не спросила, и в какой-то момент она подняла глаза на висевшие на стене часы.

– О боже! Как время бежит. – Фэй сжала мою руку. – Очень рада была с тобой повидаться.

Вдруг стало больно. Мне не хотелось уходить. Но, конечно, я поднялась из-за стола.

– Спасибо, что пригласили. Для меня это много значит.

– Чарли очень рад. Он сейчас здесь.

Я кивнула, хотя и не поверила ее словам.

– Я очень его любила.

– Он знает, милая.

Днем я прошла по знакомому маршруту от кампуса по Горхэм до моей старой квартиры. Слезы так и лились из глаз с тех пор, как я вышла от Фэй. Так странно, иногда я начинала судорожно всхлипывать, а иногда просто тихо плакала, испытывая почти умиротворение. Оплакивала свою потерю. Такую горькую, какой у меня не было с моих тринадцати, когда ушла мама.

Мы мало говорили об этом. Наверное, каждому из нас проще было найти утешение у посторонних. Отцу – у Моники. Аарону – у Хейли. Нам с Беном – у кого придется. Утешать друг друга мы не могли – слишком интимные и стыдные переживания.

Я вспомнила, как Фэй сказала, что они выкарабкались все вместе. Всей семьей – она, Пол, Чед и Тайлер. Неужели они были ей так же близки, как и Чарли?

После его смерти Тайлер сменил аватар в Фейсбуке на фотографию, где они с Чарли были сняты вместе в детстве. И подписал ее: «Братишка, всегда буду тебя любить». Интересно, что бы Чарли сказал, если бы увидел ее. Жаль, что этого уже не случится. Возможно, вся его жизнь пошла бы по-другому.

Я дошла до Норрис-корт. Села на скамейку во дворе, где мы любили сидеть с Чарли. Когда человек умирает, воспоминания о нем меняются. Сейчас я словно смотрела на нас со стороны – цепляющихся друг за друга в надежде на лучшую жизнь. И не судила ни его, ни себя.

Уилсон читал свои рассказы в Государственной библиотеке Мэдисона, но не в том зале, где когда-то проходили выпускные чтения. Находилась она в квартале от Капитолия, от моей съемной комнаты идти было десять минут. Мы договорились встретиться с Вивиан и Роаном и пойти вместе. На Ист-Джонсон они подошли ко мне, держась за руки, и я сразу представила, как они вот так гуляют по Манхэттену. Быстро шагают и разговаривают – вернее, говорит больше Вивиан, а Роан смеется. Она совсем не изменилась, только волосы коротко остригла. У Роана слегка округлилось лицо, а еще он отрастил бороду. Вид у него был очень счастливый.

Я увидела их, и меня не накрыло завистью, нет. Просто вдруг осенило. Оказывается, все эти тексты в моем компьютере ничего не стоили. Не были реальными. Единственное, что есть в этой жизни настоящего, это тот, кто рядом с тобой.

Мы обнялись, обсудили, как это странно – вдруг вернуться сюда, а потом двинулись по Ист-Джонсон к Капитолию.

Войдя в библиотеку, мы сразу заметили Дэвида: он стоял в фойе возле стола, заваленного экземплярами книги Уилсона.

Дэвид замахал нам руками. Он по-прежнему носил усы, но бороду сбрил и одет был сплошь в джинсу и шерсть. Потом подошел Уилсон в классической рубашке и брюках, очень нарядный и очень взволнованный. Роан попросил его подписать ему книгу, Дэвид стал расспрашивать, как прошел тур, а я похвалила его наряд.

– Давайте сфотографируемся, – перекрикивая шум, предложила Вивиан и протянула какому-то студенту телефон. – Вы не против нас щелкнуть?

Мы встали потеснее. Вивиан и Уилсон – в центре. Одной рукой Вивиан обняла Уилсона, другой слегка коснулась Дэвида. Тот зажмурился от вспышки. Я глупо улыбалась, стоя по другую сторону от Уилсона и сжимая в руках его книгу. А Роан встал на колени перед всей группой и поднял вверх еще два экземпляра сборника.

– Скажите «чи-и-из», – скомандовал студент, выставив вперед телефон.

Через несколько часов фото уже появилось в Фейсбуке и Инстаграме, стало собирать лайки, тэги и комменты.

Мы прошли в зал, где Уилсон должен был читать отрывки из своей книги. Народ искал свои места и переговаривался, до чтений оставалось несколько минут. Первые ряды заняли аспиранты. Я обняла Карлу и Беа Леонард, познакомилась с новыми ребятами с семинара и профессором, который вел курс для поэтов. Болтала со всеми, щебетала «Привет!», «Как дела?», но при этом постоянно вспоминала скорбное утро с Фэй, и у меня кололо в затылке.

Вивиан встала и представила Уилсона – произнесла отличную профессиональную речь, из которой следовало, что он не только талантливый писатель, но и замечательный друг.

– Когда все мы еще жили здесь, в Мэдисоне, Уилсон был тем, кому звонишь, когда нужна помощь. Потому что он-то точно возьмет трубку. И будет готов тебя поддержать, – сказала Вивиан.

И я мысленно пометила себе позже сказать ей, что она тоже такая.

Сама же я была вовсе не настолько надежным другом. Не тем человеком, который всегда ответит на звонок. Наоборот, я любила исчезать. Наверняка именно поэтому я была так одинока. Сама виновата.

На сцену поднялся Уилсон с книгой в руке.

– Я прочту отрывок из повести «Плохая погода», – сказал он в микрофон и посмотрел на нас, своих бывших однокурсников. – Я начал работать над ней, еще когда жил в Мэдисоне, так что моим друзьям, которые сегодня здесь собрались, эта вещь знакома. Однако я многое в ней изменил. И в этом мне очень помогла Вивиан, которая только что сказала обо мне такие теплые слова.

Повесть и вправду сильно изменилась, но в ней осталось то, что я больше всего любила в прозе Уилсона. А именно юмор. В зале смеялись, и в то же время текст изобиловал деталями и наблюдениями, от которых перехватывало дыхание.

Так уютно было сидеть в зале и смотреть на Уилсона, зная, что с окружающими не обязательно разговаривать. Слушая его голос, я чувствовала себя чуть менее одинокой.

Он читал минут двадцать, а потом предложил задавать вопросы. Из зала стали спрашивать, где он берет идеи для своих текстов, как работает над книгой, насколько роман автобиографичен, как понять, что вещь закончена.

После презентации мы дождались, когда Уилсон раздаст автографы, а потом решили, как в старые добрые времена, навестить «Сити-бар».

– Черт, – бросил Роан, застегивая куртку на пути к бару. – Я и забыл, какая тут холодрыга.

Сгрудившись, мы шагали вниз по Стейт-стрит. Прошли мимо толпы девушек в одинаковых туфлях и куртках (должно быть, участниц какого-то мероприятия), мимо развеселых компаний подвыпивших студентов. Для них все только начиналось. Бары и вечерние кафе призывно светили огнями, обещая тепло и пиво. Везде уже было битком – вечер пятницы, вся ночь впереди.

Я вспомнила загородный дом Нельсонов и задумалась, чем сейчас заняты Пол и Фэй. Встречаются с друзьями или сидят в гостиной? Может, Фэй готовит ужин? Или они вместе смотрят телевизор? Или уже ложатся спать?

Спускаясь по лестнице в «Сити-бар», мы смеялись. Забавно было снова оказаться здесь. Знакомый запах – пиво и что-то жареное. Тут ничего не изменилось. Даже наш стол – высокий, окруженный барными стульями – как будто ждал нас. И мы, вспомнив недавнее прошлое, бросились к нему.

Заказали еду, напитки, уселись и, как прежде, заговорили – сначала о книге Уилсона, потом о том, кто сейчас над чем работает, и наконец углубились в обсуждение обычной жизни – дел, семьи, вторых половинок, того, остепенились мы или нет. Мне очень приятно было сидеть тут с любимыми друзьями, и тем не менее я притихла. Вернулось знакомое чувство – что я не вписываюсь в компанию. Печаль, накатывающая в самые счастливые моменты. Такое часто случалось со мной в детстве и сопровождало всю жизнь. Может, я всегда буду такой, а может, однажды это чувство уйдет навсегда. В конце концов, я еще молода, вдруг перерасту.

Телефон лежал включенный у меня на коленях, хоть я и не ждала ни от кого звонка. Вспомнилось, как Джейд решила вернуться к Фреду. Интересно, что тогда, в «Старбаксе», отразилось у меня на лице? Я до сих пор не забыла взгляды, которыми тут, в «Сити-баре», обменялись Вивиан и Уилсон, когда я сказала им, что уйду пораньше, чтобы встретиться с Чарли. Мне тогда стало больнее, чем когда окружающие откровенно высказывались насчет наших отношений.

Интересно, а если бы мне сейчас позвонил Чарли и сказал: «Привет, давай через десять минут на Стейт-стрит, у меня для тебя сюрприз», – я бы пошла? Бросила бы друзей?

Разумеется, мне никто не позвонил и не написал. Не помешал отлично провести вечер с ребятами.

Домой возвращались, как раньше, всей толпой. Только теперь уже не провожали каждого до квартиры. Дэвида довели до «Мариотта», Уилсона – до апартаментов, которые он снял через «Айр-би-энд-би», потом Роан и Вивиан проводили меня до гостиницы на Горхэм.

Мы с Вивиан обнялись на прощание и договорились утром позавтракать вместе в «Мэриголд». Только вдвоем, чтобы посплетничать, кто из ребят изменился, а кто – ничуть. Мне хотелось рассказать ей о встрече с Фэй. Слава богу, она видела ее тогда в больнице. А значит, лучше поймет всю историю. Я не забыла, как она тогда сказала про Чарли: «Теперь я понимаю, почему ты его любишь».

Когда я легла, у меня все плыло перед глазами от усталости. Уходя, я не закрыла окно, и комната промерзла. Теперь я захлопнула раму, растянулась под одеялом, и мне впервые за весь день, начиная с той минуты, когда я утром любовалась озером, стало спокойно. Все эти часы я мучилась. Тосковала о Чарли. Его призрак словно ходил за мной по всему городу. Курил возле Норрис-корт, спешил по Стейт-стрит в оранжевом пуховике, становился передо мной на колени нас берегу озера Мендота.

Сейчас, оставшись одна, я наконец-то могла побыть с ним. Я выключила лампы у кровати – комната погрузилась в темноту – и сделала потише звук телефона, чтоб не тревожить соседей. А потом включила тот ролик, что сняла в своей квартире незадолго до Рождества. 23 декабря 2013 года. Чарли, обрамленный морозной рамкой, сидел на бело-голубом коврике, привалившись спиной к нормальному креслу. На коленях гитара, на полу перед ним – мой ноутбук.

Я нажала «плей», и в темноте зазвучал его голос.

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней?

Да вот же он. Живы его пальцы, перебирающие струны гитары, манера наклонять голову, хмуриться, когда берешь высокие ноты, сдвигать брови, так что на переносице появляется морщинка.

– Не очень хорошо получилось, – хрипло сказал Чарли и глянул на меня затуманенным глазами.

– А мне нравится, – раздался мой голос за кадром.

Он улыбнулся и снова заиграл.

Досмотрев ролик, я перемотала его на начало. Потом включила снова. И снова, и снова.

Примечания

1

Принадлежит компании Meta, запрещенной в РФ.

2

Бар-мицва, бат-мицва – термин в иудаизме, означающий достижение еврейским мальчиком или девочкой религиозного совершеннолетия. (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Бима – возвышение в центре синагоги, где находится стол для публичного чтения свитка Торы.

4

«Богема» – фильм 2005 года, экранизация одноименного бродвейского мюзикла.

5

«Глиммер Трейн» – американский литературный журнал.

Content

Ханна Гальперин
Я мог бы остаться здесь навсегда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания