Юлия Лист

Ты умрешь в Зазеркалье

Пролог

Две тени – обтянутая черным тонкая и юркая фигура убийцы и Эмиль, на голову выше, – сцепились на мраморном полу у стены и исчезли из поля зрения одного монитора, на котором транслировалась картинка с камер видеонаблюдения, сразу же возникнув на другом.

Все дружно перевели взгляды на экран, где отображался многоугольный зал. Под сводчатым потолком с лепниной и световым окном висели огороженные черной лентой картины. На светло-серых стенах яркими прямоугольниками выделялись полотна с портретами королей, принцев, герцогов и инфант кисти Веласкеса, в самом центре – знаменитые «Менины»[1].

Убийца вывернулся из рук Эмиля и попытался достать его ножом, ударив точной профессиональной рукой раз, другой, третий. У него была боевая стойка, а рука выстреливала, словно на пружине. Эмиль отскакивал от ударов вправо, влево, но не атаковал. Он что-то кричал, выпростав вперед раскрытые ладони, а его противник выстреливал ножом, пытаясь достать цель. И все это в абсолютном беззвучии немого кино – мониторы передавали цвет, но не звук.

Толпа посетителей музея Прадо, возбужденная и перепуганная этой странной сценой не то из «Матрицы», не то из «Человека-паука», отшатывалась от них, как от языков пламени. С ужасом люди уносились прочь из зала. Некоторые, потеряв способность ориентироваться в пространстве, натыкались друг на друга, прежде чем выскакивать в проемы, кто-то полз вдоль стен под полотнами, чтобы добраться до ближайшего выхода, кто-то снимал на телефон – Вера насчитала три или четыре вытянутых вверх гаджета. Контент для соцсетей – огонь, ничего не скажешь.

Эмиль и его соперник набрасывались друг на друга, взметались их руки-ноги, нож рассекал воздух. И будто был даже слышен свист лезвия через мониторы – воображение у тех, кто находился в комнате управления видеонаблюдением, разыгралось не на шутку. Вера зажимала рот рукой, сотрудники музейной безопасности, как истинные испанцы, жарко болели, что-то выкрикивая, вскидывая руками и ахая. Их начальник, отстегнув от пояса рацию, орал по-испански на своего зама, веля немедленно связаться с полицией.

– Почему он его не обезвредит? – обратился к Вере по-английски один из них. – Он же выше и видно, что опытнее!

– И этот не так прост, – ответил ему другой – из вежливости к Вере – тоже по-английски, но произнося звуки мягко, на испанский манер. – Ноги так и летают.

Убийца действительно хорошо работал ногами, Эмилю приходилось постоянно приседать, чтобы не пропустить удар в голову. Но вот он изловчился подхватить его за стопу и повалить на пол. Противник ловко отпружинил от полированного мрамора руками и подпрыгнул, угодив в кольцо рук Эмиля.

Нож замер в опасной близости от их сплетшихся бедер. Эмиль опять отказался от атаки и принялся что-то кричать. Его рот беззвучно открывался и закрывался, лицо перекосило от ярости. Что он делает? Зачем теряет время и силы?

Черная тень убийцы, извиваясь, пыталась выскользнуть, но Эмиль выкрутил ему руку, заведя локоть за спину, и попытался вырвать нож. Противник подцепил того стопой под колено – оба рухнули, покатившись прямо под «Менины».

Начальник музейной безопасности припал ладонями к столу, бормоча что-то по-испански и периодически вытирая пот со лба. В тесной комнате было, как в печке. Никто не замечал жары, все были прикованы взглядами к драке неизвестного с парижским детективом Эмилем Герши, будто это был финал Лиги Чемпионов.

Эмиль навалился на соперника, тот ударил ножом – получилось в воздух. Голова детектива дернулась, он стукнулся затылком о раму картины, но точным ударом ладони выбил нож из обтянутой перчаткой руки.

«Менины» над ними опасно покачнулись.

Внутри комнаты управления видеонаблюдением все хором вскрикнули, синхронно подпрыгнув, точно во время матча. Убийца перекатился в сторону, подцепил с пола нож. Эмиль припал коленом и обеими ладонями к полу, выпростал ногу снизу вверх. Тот не успел уклониться, получив в голову пяткой, отлетел и распластался на полу. Детектив набросился сверху, оседлав его, вырвал нож, отбросил далеко в сторону. Он держал противника за горло, но вдруг дернулся, как от электрического тока, скривился, и они опять сплелись на полу в опасной близости от самого крупного шедевра Веласкеса.

Некоторое время оба так и катались по полу темным клубком, взметались их руки-ладони то лопаточкой, то когтистой лапой, кулаки, ступни, они уворачивались, дергались из стороны в сторону, пытались достать друг друга головами. Особенно мелкий, с лицом, обтянутым то ли маской человека-паука, то ли чулком или балаклавой, – он бил, как Депардье в фильме «Папаши», норовя лбом попасть в переносицу. Эмиль в основном работал руками, его удары больше походили на то, что исполняла Ума Турман в «Убить Билла 2», когда училась у крутого китайского мастера в горах, – он бил по болезненным точкам: шея, ключица, солнечное сплетение.

Вера бросила взгляд на время, мерцавшее в углу экрана, – не прошло и двух минут, а казалось, это длится уже целую вечность.

– Маньчжурское кунг-фу, – пробормотал кто-то из сотрудников службы безопасности. – Эмиль Герши учился ему в Тибете! Читал про него в газетах. Хорош, чертяка!

Убийца вывернулся, попытался улизнуть – то ли за ножом, то ли и вовсе хотел удрать. Эмиль погнался следом. Черная тень взлетела вверх по стене, прямо у конного портрета принца Бальтазара, оттолкнулась, сделала сальто. Эмиль чудом увернулся, припав к полу. Наверное, они сильно попортили картины: портрет принца сдвинулся, повиснув на честном слове, тот, что рядом, качался.

Ничем не вооруженная охрана в зале беспомощно толпилась в дверях в ожидании полиции. Они помогали людям покинуть место происшествия, вскидывали руки, что-то беззвучно крича: очевидно, тоже болели за Эмиля. Никто не рискнул вступить с его противником в драку – все видели, какими боевыми навыками тот обладает.

Эмиль наконец дотянулся до него, толкнул в спину, поймал на лету, стиснул сгибом локтя горло, прижав к себе спиной. И они застыли, как пара фигуристов: ноги широко расставлены, колени согнуты, затылок неизвестного упирается в подбородок детектива.

Вера видела, как Эмиль, нависнув над ним, говорит что-то. Секунд на десять противник затих в его руках – слушал. Но дождавшись, когда Эмиль ослабит руку, впечатал локоть тому под ребра, развернулся в прыжке и подбил под подбородок носком стопы. Эмиль взмахнул руками, отлетел назад, тяжело рухнув на спину, и уже не встал.

Глава 1

«Крик»

Клиентов в детективно-профайлинговом бюро Эмиля Герши обычно принимал его дядя Юбер – бывший адвокат с тридцатилетним стажем. Даже за почти год работы Вера не сразу привыкла к странному устройству, правилам и принципам агентства, у которого была очень размытая сфера деятельности: от подсчета рисков внутри компаний, корпоративного профайлинга до поисков похищенных предметов искусства, расследований убийств и розыска мошенников.

Приемная располагалась на втором этаже углового дома на улице Л’Эшикье в квартире Юбера. Под нее был отведен шикарный кабинет-эркер с балконом. Поверх французского паркета лежал белый пушистый ковер, по углам расставлены креслица зеленого сукна, по форме напоминающие распустившиеся тюльпаны, на белых стенах с молдингами полотна импрессионистов – это были малоизвестные художники, но они все же обошлись Юберу в кругленькую сумму. Дядя Эмиля имел слабость к искусству и коллекционировал картины. Сам он восседал за роскошным антикварным столом, на котором бумаги, книги, папки и ноутбук были разложены в строжайшем порядке.

Утром в кабинет не проникали солнечные лучи, окна выходили на запад, зато из них открывалась потрясающая панорама на покрывало парижских крыш, утыканных дымоходами, на узкую улочку под июньским небом, зажатую между двумя лентами домов светлого камня с черепичными мансардами и балкончиками из кованого металла.

Была бы воля Веры, она бы ставила кресло против окна и сидела часами, наслаждаясь видом Парижа и неспешно попивая «кофе-дю-ле». Но, увы, против окна приходилось устраивать клиентов, чтобы свет падал им на лица, а самой садиться спиной, чтобы камере, спрятанной на воротничке Веры, ничего не мешало снимать.

Бюро Эмиля Герши оказывало очень редкую для Европы услугу – корпоративный профайлинг. Сотрудников любой фирмы, организации и компании можно было просканировать в опросной беседе, чтобы позже подсчитать риски человеческого фактора, отследив девиации характера будущего сотрудника, оценить его привычки и нрав, определить, насколько он честен и склонен ли к мошенничеству. Иногда частные компании заказывали расследования хищений или хотели вычислить сотрудника, слившего секретную информацию.

Все эти скучные дела Эмиль свалил на свою новую сотрудницу, нанятую бюро в качестве психолога. Часами Вера занималась тем, что задавала вопросы и слушала ответы, пытаясь вычислить по мимике, жестам, голосу и сигналам вегетативной нервной системы, лжет ли ее клиент, кто он в таблице психотипов, способен ли занять позицию жертвы, или же он классический паранойял и станет хорошим руководителем.

– Вы всегда следуете правилам информационной безопасности?

– В каких случаях вы бы оправдали коллегу за воровство?

– Насколько толерантно вы относитесь к фактам мошенничества среди коллег?

– Вам свойственно лгать?

– Какое наказание за хищение информации самое, на ваш взгляд, надлежащее?

И множество других вопросов в том же духе. Иногда беседа длилась весь день, иногда приходилось продолжать на следующее утро, в зависимости от тяжести корпоративного преступления. Если нужда состояла лишь в том, чтобы прощупать кандидата на должность, или просчитать риски и предоставить психологический профиль, то час-два.

При этом молчаливой начальствующей тенью присутствовал Юбер, делая вид, что занят своими делами. Однако после того, как Вера выпроваживала клиента, давал пару, обычно всегда очень точных, замечаний. Большая адвокатская практика делала его хорошим верификатором. Он бы и детективом стал отличным, но вид этой деятельности Юбера Герши нисколько не привлекал. Основной его задачей оставалось вовремя оформлять сертификаты, страховки и обновлять лицензию на частную детективную деятельность Эмиля.

Если раньше Вера и задавалась вопросом, зачем такому блестящему адвокату прозябать от скуки в частном детективном агентстве своего племянника, то за год вопрос отпал. Хотя ответа она толком не получила, возникли стойкие подозрения – Эмиль, его эксцентричная сестра Зоя, которая работала гидом в Лувре, и Юбер сотрудничали с секретными службами Франции. А агентству поручались, может, и не самые крупные, но уж точно запутанные и безнадежные дела, с которыми полиции справиться не удавалось.

После вчерашнего случая с серийным убийцей из кафе «Пелотон» Вера долго не могла успокоиться и заснула только к утру, поэтому сегодня опросную беседу проводила вяло, едва не зевая и совершенно не следя за микровыражениями на лице миловидной девушки. Ту собирались нанять в престижную частную школу, директриса которой очень щепетильно относилась к набираемому штату и уже не раз обращалась к Эмилю Герши за советами и услугами.

Вера в очередной раз подавила зевок, не слишком понимая, что говорит молодая француженка с лицом морской свинки, в больших круглых очках, белой офисной рубашке и длинной фиолетовой юбке. Вся надежда была на Юбера и боди-камеру. Она сама позже просмотрит видео и вынесет свой вердикт, основываясь уже на нем.

На Эмиля надежды не было. Шеф отчетов не писал.

Эмиля Герши на самом деле совершенно не волновало хорошо ли, плохо ли Вера справляется со своими обязанностями профайлера, его вообще не интересовало составление отчетов по корпоративному профайлингу. Он организовал его у себя в бюро, имея тайный резон. Все, чего он хотел, – видео с боди-камеры Веры, которые пополнили бы его коллекцию. Их было так много, что они занимали около сотни внешних хардов с достаточно большой емкостью. Еще больше – скриншотов с этих видео, Эмиль распечатывал их и старательно подшивал в папки. Папками был уставлен огромный стеллаж в его кабинете, занимающий едва не всю стену.

Эмиль изучал эмоции, их проявления и психологию лжи. Он готовил огромную монографию, нацелившись попасть в один ряд с такими учеными, как Пол Экман, Клаус Шерер и Роберт Сапольски.

Он редко показывался у Юбера, прячась у себя двумя этажами выше. Его кабинет был островком аккуратности и порядка среди хаоса их с сестрой квартиры, в которой антикварная мебель стояла вперемежку с техникой, густо припорошенной пылью.

Главенствовали в его логове три огромных экрана: на одном всегда транслировалась видеоигра с анимешными персонажами, на других – какие-то таблицы. На идеально чистом рабочем столе без единой пылинки строго по линеечке лежали клавиатура, мышка, провода, какие-то блоки, принтеры и книги с последними исследованиями по нейрофизиологии, нейрокогнитивистике, психобиологии, поведенческой психологии и даже генетике. Здесь Эмиль занимался написанием компьютерных программ, которые могли бы заменить детектор лжи, приложения он разрабатывал для Apple, но чаще для префектуры полиции и – уж точно – для секретных служб. Всяческие фейсридеры, определители психотипа по голосу, сканеры соцсетей, мессенджеров и почты. Но самой вожделенной его мечтой все же оставалось издание книги, которая бы включала все факторы, все аспекты, все нюансы психологии лжи.

Вера жила в скромной квартире под ними и часто слышала, как ее шеф, желая обдумать какое-нибудь сложное исследование, принимался отрабатывать длинные дорожки-упражнения по кунг-фу. В занимавшей весь этаж квартире Эмиль устроил зал для тренировок, пол его был выстелен татами, а стены сплошь увешаны китайским холодным оружием. В детстве и юношестве, до поступления в Национальную школу полиции Парижа, он был профессиональным спортсменом, занимал на чемпионатах призовые места и подавал огромные надежды стать одним из лидирующих в мире представителей этого боевого стиля.

Вера знала: если потолок дрожит, значит, Эмиль отрабатывает прыжки и удары или бегает по стенам. Чаще по ночам, поскольку ее странный шеф жил по совершенно внеземному режиму. Мог отключиться за компьютерным столом головой на клавиатуре минут на двадцать, мог неделю не спать, а потом отсыпаться сутками. В таких случаях Юбер даже начинал бить тревогу, пытаясь до него дозвониться и достучаться. В ходе детективной жизни шефа его паранойяльность возросла до небес: квартира запиралась сложными замками, в парадной и вокруг дома была понатыкана тьма камер, которые позволяли обозревать дом и улицу со всех сторон.

Вера проводила девушку к выходу, вернулась в кабинет бюро, сняла боди-камеру с воротничка и положила перед Юбером на стол.

– Надеюсь, она не серийная убийца, потому что я сегодня вообще не соображаю и плохо вела беседу. Посмотрите сами, Юбер?

– Эмилю нужен только материал. Пишите в отчете, что она не годится. Я бы и близко не подпускал ее к школе.

– Она что, и вправду похожа на маньячку? – удивилась Вера.

Юбер поднял одну бровь.

– Ее там съедят живьем. Она же просто мясо для коллектива и ребятишек!

Вера поразмышляла секунды три и пожала плечами.

– Вы так думаете? Я все же позже пересмотрю видео.

Сев в кресло, которое только что оставила будущая учительница, Вера развернулась к распахнутому настежь окну. Из него тянуло зноем и запахами нагретого камня и речной воды, которые перемежались с ароматами выпечки и кофе из кофеен снизу. Скоро обед, можно будет прогуляться до Люксембургского сада и перехватить какой-нибудь сэндвич, сидя на скамейке у фонтана Медичи.

Тренькнул смартфон. Вера автоматически полезла за ним в карман джинсов. Пришла рассылка от сотовой компании. Пальцы заскользили по экрану – скроллинг в Интернете заменял ныне пасьянс и даже перекладывание бусин на четках. Прочтя смс, она залезла проверить мессенджеры, следом соцсети, в которых теперь держала лишь фейковые странички, периодически меняя аватарку с котиков на цветочки, с цветочков на морской пляж и изображение запотевшего бокала мартини, чтобы такие, как Эмиль, не смогли просчитать по аккаунтам ее психологический профиль. С паранойяльным начальником сам невольно становишься параноиком. Это ужасно заразно!

А ведь когда-то она, живя в Питере, была известным блогером с двенадцатью тысячами подписчиков, давала уроки французского и проводила онлайн-консультации по психологии, писала гайды для новичков. Какой-то неполный год назад… А по ощущениям – точно в прошлой жизни. Весь ее день проходил в охоте за открытыми парадными северной столицы России для сторис и рилс, в прогулках по заброшенным усадьбам, в построении контент-плана, в приятном общении с аудиторией в прямых эфирах. Благодаря блогу она и получила приглашение от Эмиля!

Она приняла его и… все лопнуло, как пузырь. В ее жизни появился черный всадник. Он подлетел к столику кафе, что внизу, прямо на мотоцикле. Они рвали друг у друга ее телефон, а он орал, что Вера больше не имеет права выкладывать что-либо в сеть и должна немедленно завязать с блогингом. Теперь она вспоминала этот момент с улыбкой.

Если бы Вера тогда могла знать, как легко взломать любую соцсеть и канал в мессенджерах, как легко вынуть душу любого пользователя! Эмиль сам писал утилиты для проникновения на странички в соцсетях и часто их использовал в детективной работе. Известность в Интернете порой могла стоить жизни. Знай все это раньше, Вера никогда бы ни за что на свете не выложила ни единой своей фотографии, не опубликовала ни единого слова. Хотя вычислить профиль по соцсетям можно, даже если тебя там нет. Человек, которого нет в соцсетях, это, как правило, паранойял…

Отмахнувшись от мыслей и воспоминаний, Вера залезала в Ютуб. После смерти прошлого клиента, – а его Вера до сих пор не могла забыть, – она часто просматривала новостную ленту в надежде что-нибудь узнать о жизни аукционного дома Ардитис, хозяйкой которого едва не стала…

И тут ее сердце, сделав рывок к горлу, едва не остановилось. Она вскочила и села в кресле ровно, чтобы пересмотреть промелькнувший кометой перед глазами ролик из Прадо.

Незнакомец в черной водолазке, темном трико и маске, издалека похожий на черного человека-паука из «Врага в отражении», шел через переполненные залы мадридского музея и всаживал в случайных прохожих длинный, острый нож.

Он двигался, как ангел смерти, и посетители падали к его ногам замертво, он перешагивал через корчащихся от боли людей, через застывшие тела. Убил одного преградившего ему путь охранника, другого и исчез в дверном проеме, возникнув в следующем зале. Съемка велась сначала с одного ракурса, следом с другого – что-то снимали очевидцы, что-то было заснято камерами видеонаблюдения.

Голос диктора сообщал, что неизвестный, которого успели сравнить в сети с персонажем из хоррора «Крик», убив четырнадцать человек, вошел в женский туалет и исчез. Музей был оцеплен, людей организованно вывели, но убийцу так и не нашли. В конце ролика призывали тех, кто стал свидетелем подозрительных действий со стороны посетителей или видевших что-то необычное, обратиться в мадридскую полицию.

Вера взглянула на Юбера, собираясь показать ему ролик, но тот, видимо, уже посмотрел. Адвокат сидел с белым лицом и расширенными глазами. Таким она его не видела никогда, а были случаи пострашнее ролика из Ютуба: вооруженные нападения, погони, в которых Юбер никогда не терял улыбки Луиса де Фюнеса и французской бравурной беспечности. Сейчас же он сидел, точно шпагу проглотил. Пальцы, легшие по обе стороны от его стального ноутбука, слегка подрагивали.

– Вы это видели? – Вера поднялась, протягивая ему телефон.

Юбер посмотрел на нее пустыми глазами.

– Видимо, да, – пробормотала она.

– Меня, кажется, взломали, – выдавил бывший адвокат и провел ладонями по седоватым, как у Пьера Ришара, кудряшкам.

Вера обошла стол, встав позади Юбера. На экране замер кадр из видео – стена с несколькими подсвеченными изнутри картинами. Вера узнала мелкий почерк Иеронима Босха и его триптих «Стог сена». Картину перегораживало искаженное страхом лицо женщины, пойманное в кадр крупным планом: короткая стрижка, морщины, серьги, похожие на индийские обереги. Она будто замерла в полете. А в нижнем углу виднелся кончик ножа с алой каплей крови.

– Что это? – выдохнула Вера и, не спросив разрешения, нажала на «пробел», запустив видео.

Но она тут же вернула «паузу», потому что кабинет огласил истошный вой, женщина упала, а нож из нижнего угла переместился вверх и вонзился в основание шеи возникшего словно из ниоткуда мальчика лет шестнадцати. Брызнула кровь. Вера машинально тронула крышку ноутбука, прикрыв его, – чтобы не видеть капель и потеков крови, оросивших экран.

Видео, что отправили Юберу, было снято камерой, которая как будто находилась на теле убийцы. Того самого – из Прадо.

– Это пришло от меня Эмилю. – Юбер жалобно посмотрел на Веру.

– Как это – от вас Эмилю? – ахнула Вера.

– Понятия не имею. Он меня четвертует…

Минут через пять дверь в прихожей хлопнула, и в кабинет шаровой молнией ворвался шеф.

– Что значит взломали? – вскричал он, когда Юбер закончил сбивчивые объяснения. – Я же поставил лучшую и самую последнюю защиту от любых червей и вирусов! Или ты опять серфишь по запрещенным сайтам без VPN?

Он взмахом ладони согнал дядю с вращающегося кресла, плюхнулся в него и, придвинув себя ко столу, первым делом вышел из видеопроигрывателя и открыл Телеграм.

– Какой шустряк! Удалил твой аккаунт, Юбер. Надеюсь, ты не хранил в «Избранном» ничего важного, – со злым смехом проговорил Эмиль. Он сунул флешку, запустил на экране бегущую ленту каких-то букв и цифр и колдовал над ноутбуком минут пять с лицом хирурга, пересаживающего почку.

Черные, крашеные иглы его волос торчали во все стороны, в мочках ушей огромные тоннели вороненого серебра, мятая серая футболка с анимешным принтом на груди, на шее и крепких, жилистых руках – причудливые изгибы татуировок, изображающие эзотерические символы. Длинные пальцы с быстротой ветра носились по клавишам, лицо бледное, почти зеленое, под глазами синяки от постоянного бдения за компьютером. Кто скажет, что этот гик когда-то работал опером BRI и некоторое время криминальным аналитиком, уговорил префекта использовать в полиции детектор лжи, а потом сам же заставил от него отказаться?

Его зрачки носились из стороны в сторону, на глаза упала челка, Эмиль ее не замечал, ни разу не смахнув, – так был увлечен делом. Порой он делал глубокий вдох и долго не дышал. Эту странную привычку из древних дао-практик он, видимо, сохранил со времен своей спортивной жизни.

Почистив ноутбук, Эмиль вновь запустил вирусное видео. Вера могла лишь предполагать, что теперь оно безопасно.

– Я сделал экранку, – объяснил он.

Несколько минут Вера с Юбером были вынуждены слушать истошные крики боли и страданий убитых этим утром в Прадо.

Неизвестно, сколько длился ролик, Вера не знала его метража. Положение спасли трели, раздавшиеся из домофона. Вера посмотрела на Юбера, который стоял за Эмилем и смотрел на экран сквозь пальцы дрожащей руки, легшей поверх лица. Он пожал плечами – встреч в ближайшие два часа не назначено.

Домофон запиликал вновь. Эмиль, не обращая внимания на звуки, смотрел видео, впиваясь зелеными, как у дикого кота, глазами в детали, и не дышал.

Юбер отправился выяснять, кто это мог прийти. Некоторое время он с кем-то переговаривался – Вера слышала его голос из глубин коридора. Потом вдруг из распахнутых балконных дверей донесся звонкий девчачий крик:

– Эй, Эмиль Герши! Открывай!

Вера округлила глаза. Что за Сова пришла к Медведю? Эмиль продолжал смотреть в экран ноутбука. Вера шагнула к окну и чуть отклонила штору. Внизу стояла особа лет шестнадцати на вид, с ярко-красными волосами, собранными в хвосты до пояса, в черном топе, коротенькой клетчатой юбке, как у японских школьниц, в гольфах до колена и кедах – один был оранжевый, другой – кислотно-зеленый. Подружка Эмиля? Она, похоже, была сделана из того же теста, что и ее шеф.

В кабинет вернулся озадаченный Юбер.

– Там какая-то девица: сказала, хочет получить работу в агентстве – и тут же убежала.

Эмиль наконец нажал на «паузу» и поднял голову.

– Что? – скривился он. Вера могла поклясться, что он действительно ничего не слышал.

С улицы вновь заорали:

– Эмиль Герши, ты пожалеешь, что не выслушал меня? Впусти!

– Кто это? – Эмиль скривился еще больше, злой, что ему мешают.

– Не знаю, – развел руками Юбер. – Судя по голосу – юная мадемуазель, ее трудно понять, через слово молодежный сленг.

– Что ей надо? – Когда Эмиль чем-то занят, его нельзя трогать, он превращался в склеротика и невротика, чертыхался и принимался задавать глупые вопросы, как девяностолетний старик, позабывший где-то свою вставную челюсть.

Только когда девица снизу завопила вновь, он соизволил подняться и вышел на балкон.

– Ты кто вообще? – бросил Эмиль.

– А ты всех клиентов так принимаешь? Орешь им с балкона? – ответили ему снизу.

Пауза в несколько секунд означала раздумья, Эмиль оценивал гостью. И, кажется, она ему понравилась.

– Окей, заходи.

Он вернулся за стол, кивнув Юберу, чтобы тот открыл дверь и, пока девушка поднималась, досмотрел проклятое видео.

Глава 2

Девчонка в юбке японской школьницы

Едва Эмиль поднял на нее глаза, Вера четко осознала, что с этой минуты начнутся проблемы.

Она оказалась зеркальным отражением самого Эмиля.

Не то чтобы копией, но она была из его Вселенной, если выражаться на языке «Marvel». Мальчишеская угловатая фигура, красные длинные хвосты, челка до кончика носа, за которой прятались большие, подведенные черным глаза, во рту – чупачупс, на шее – чокер и старые потертые наушники «Маршалл», худые ноги с побитыми коленками обтянуты черными гольфами с белой полоской по краю. И эти разноцветные кеды!

Если Вера и могла представить девушку, к которой Эмиль проявил бы интерес, то она так, наверное, и выглядела бы: как персонаж клипа «Gorillaz», как аниме-фигурка из «Геншин Импакт». Как сам Эмиль.

Гостья сделала три шага, виляя бедрами, точно прошла по красной ковровой дорожке, и остановилась, уткнув кулак в бок. Она обвела всех присутствующих пристальным взглядом. На секунду задержалась на Вере, отметив беззвучным смешком, что та не представляет для ее охотничьей сущности никакой опасности, призывно улыбнулась Юберу, заставив того разомлеть, отбросила с плеча хвост и, наконец, уставилась на Эмиля.

– Я пришла устраиваться к тебе на работу, – выдала она, вынув конфету изо рта. Розовый язычок скользнул по ярко-красным, подведенным тинтом губам. Они у нее были пухлые, чувственные, верхняя чуть приподнята, что делало ее лицо подчеркнуто презрительным, точно у Брезгливости из мультфильма «Головоломка».

Эмиль откинулся на спинку Юберова кресла, качнулся туда-сюда. Его локти упирались в подлокотники, из-под рукавов футболки выглядывали вытатуированные ведические знаки, какие-то таинственные символы и узоры. Вера заметила, что гостья долго разглядывала именно их.

И тут началась сцена из «Кин-дза-дзы».

– А что ты умеешь? – спросил ее Эмиль после долгого, оценивающего взгляда.

– Много чего.

– Что конкретно?

– Верификации лжи.

– Кто тебя научил?

– Отец научил, он раньше работал в отделе сбора и обработки информации в Управлении военной разведки.

Эмиль перестал качаться в кресле, выпрямился и, подъехав к столу, уперся локтями в его край.

– Дай-ка подумать, – начал он, сузив глаза и продолжая смотреть на девушку искоса. – Серж Редда? Два года назад его принимали на работу в спортзал «Атлетик Клаб», верно?

Девушка перекатила конфету от одной щеки к другой.

– Ага.

– У него жена умерла… то есть твоя мать, получается. Потом его уволили со службы из-за неуравновешенного поведения. Он твой отец, верно?

– Угадал. Меня зовут – Аксель Редда. – Она сделала три широких солдатских шага, легла животом на стол и протянула Эмилю руку для знакомства. – Для своих я Аска. Смотрел «Евангелион»?

– Типа киннишь[2] ее, что ли? – Эмиль с брезгливостью посмотрел на ее ладонь с облупившимся черным лаком на обгрызенных ногтях.

– А ты – «Эла» из «Тетради смерти»?

Вместо ответа Эмиль подцепил пальцами футболку на груди, – на ней был изображен сидящий на корточках лохматый парень в джинсах и белой футболке. Они словно общались на языке жестов и звуков с планеты Плюк, понятном только им двоим.

– Кто твой «ДД[3]»? Кого мейнишь?[4] – спросила она.

Мозги Веры начали закипать.

Она переглянулась с Юбером, – он стоял в дверях, старательно избегая смотреть на то, что было под коротенькой юбкой Аски. Девушка почти лежала на столе, юбка задралась, обнажив черные кружевные шортики.

Эмиль приподнял бровь, собираясь изобразить недоумение, но расплылся в улыбке – он сделал это против воли, как кот, которому пододвинули мисочку сметаны. Вот и рухнула стена его внутренней крепости.

– Ладно. – Аска подперла ладонью подбородок. – А с какими пачками в бездну ходишь?

Эмиль продолжал молча улыбаться, разглядывая ее.

– Что, даже рекордом урона не поделишься? Э, я знаю, что ты режешься в «Геншин». Спорим, у тебя главный домагер[5] – Аяка?

Улыбка Эмиля тотчас сошла с лица, губы поджались. Девчонка, кажется, угадала. А он еще смел ругать Веру за ее эмоции. У самого-то лицо как поплыло!

– Ага, так и есть! – радостно прокричала Аска, сползла со стола, обошла угол и села на столешницу боком рядом с Эмилем. Тот продолжал молча пожирать ее глазами.

– Я угадала! – Аска закинула ногу на ногу. – Вот видишь, какой я хороший профайлер. А еще у меня третий дан по карате. – Она сделала рубящее движение ладонью. Вера и опомниться не успела, как Эмиль поймал запястье гостьи.

Он сжал его так сильно, что еще чуть-чуть и сломает руку. Но девушка даже не пикнула, не принялась вырываться, а просто смотрела на Эмиля с вызовом и насмешкой. Пальцы шефа разжались.

– Реакция хорошая, и выдержка – пойдет, – похвалил он. – Но в бюро не возьму.

– Почему?

– Тебе есть восемнадцать?

– Я заканчиваю лицей. И уже могу работать.

– Все равно – нет.

– Почему?

– Ты психопатка.

– Хорош! – рассмеялась она, запрокинув голову. Ее звонкий, как колокольчик, смех взмыл к потолку. – Ты как будто нет! Хочешь, составлю твой психологический профиль?

Эти слова для Веры прозвенели божественным громом, грохотом рушащейся каменной стены. Она тысячу раз слышала от Эмиля угрозы составления ее профиля, шеф клялся пропустить через свои сканирующие программы ее мессенджеры и почту, постоянно намекал, что уже двадцать раз взломал ее старенький «Asus» и сто раз – телефон. И наконец настал день и час, когда кто-то швырнул Эмилю в лицо его же козырную карту. К сожалению, Вера испытала торжество, внутренне потирала руки и малодушно, с мстительностью ждала слов этой богини грома, словно сошедшей с экрана какого-то аниме.

– Ита-ак, – протянула Аска, выдержав длинную паузу.

Обведя всех медленным взглядом с хитрым прищуром, она повернулась к Эмилю и поглядела на него сверху. Тот откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и ждал. На губах играла странная улыбочка. Он будто боялся ее, но в то же время не мог спрятать восхищения.

– Ну, давай, не тяни кота за хвост! – подначил Эмиль.

– Начнем с детства. – Она перекатывала в пальцах палочку с розовой конфетой, точно игральную карту. – Твои родители внушили тебе мысль, что ты инкарнация твоего деда. Надо признаться, фигура у него геройская: прожил в тибетском монастыре почти четверть века, умел драться, как Джеки Чан, Брюс Ли и Стивен Сигал, и участвовал в битве под Сталинградом. Первые шестнадцать лет ты провел в жестких тренировках, тебя таскали по соревнованиям и чемпионатам, победы в которых ты одерживал с легкостью. Это служило очередным доказательством для твоих родителей-сектантов, что ты не забыл прошлую жизнь.

Эмиль приподнял бровь. Улыбка с его лица не исчезла, но в глазах появилось темное облачко.

– Слушай! – Она растянула губы в выученной улыбке, жеманно прижав ладонь к груди. – Мои соболезнования по убитому детству. Я сама такая – мой черно-белый пояс по карате был заслужен кровью и потом. Когда на соревнованиях я не брала призовое место, мне так крепко доставалось и от отца, и от тренера, что мама не горюй. Папа до сих пор не оставил мысль засунуть меня в Национальную школу полиции. Так что мы братья по несчастью.

Вера удивилась – а эта малявка знает толк в манипуляциях. Какая качественная подстройка!

– Ок. Что с психологическим портретом? – холодно спросил Эмиль. Он, видимо, тоже заметил ее ход конем.

– Не спеши. Сейчас все будет. – Губы девчонки расплылись в елейной улыбке. – Ты готов? А?

– Я весь внимание.

– Сам попросил! – Она медленно провела языком по конфете и продолжила: – Ты жил окруженный эзотерической хренью, всякие там веды, мандалы, хочешь не хочешь, впитывал это. Родители держали тебя на веганстве. Сейчас они завели санаторий по вправлению мозгов, но ты решил пойти дальше и мыслишь масштабней. Хочешь переделать не просто горстку людей, обратившихся за помощью, а весь мир. В какой-то момент своей подростковой жизни ты понял, что мировое устройство никуда не годится и его надо менять. Возможно, твоя шизоидность – это гены, возможно, ты и вправду похож на своего деда. Или тебя таким сделали придурки-родоки. Мы все – тени своих отцов, и в этом наше проклятие. Вечно хотим изменить все вокруг, не понимая, что мы клоны клонов предыдущих таких же. И если это исправимо, то в лишь в рамках эволюции, а ее график оси и ординат слишком масштабен, чтобы мы могли обхватить его своими крошечными мозгами. Верно я говорю, шеф? Уже готов принять меня в бюро? Где ты еще найдешь такого толкового сотрудника? Я хорошо разбираюсь в людях.

Эмиль улыбался одной половиной рта, глаза потемнели еще больше. Он молчал, глядя на гостью из-под упавшей на глаза челки.

– Чтобы добиться желаемого, ты подчинил себя жесткой дисциплине и поставил точные цели, – безжалостно продолжала она. – Это показывает твою паранойяльную сторону. Ты дистанцируешься от людей этим прикидом-маской, одновременно и боясь показаться бесхребетным, и не желая тратить на социальные правила много времени. Ты помешен на продуктивности – хочешь, чтобы твой КПД всегда был высоким, а потери минимальны. Поэтому посвятил себя изучению психологии лжи и эмоций. И хакерству, чтобы иметь доступ к душам людским. Ты собираешь души, как какой-то сталкер, проникаешь в гаджеты. И если мне вздумается пожаловаться на тебя за то, что ты снял моего отца на скрытую камеру во время интервью, распечатал его фотки на черно-белом принтере и вложил их в одну из миллиона папок, хранящихся в твоем чисто вылизанном сталкерском кабинете, то не пройдет и часа, как у твоего дома засверкает проблесковый маячок неотложки, которая благополучно доставит тебя туда, где таким, как ты, самое место – в дурдом!

Эмиль слушал ее, затаив дыхание, а потом усмехнулся и с нарочитой горечью покачал головой. Он не обиделся на ее острые, как сюрикены, слова. Или просто не показал вида?

– Чтоб этих журналюг! Ты читаешь коммунистов? Только «Юманите» могут позволить себе залезть в чужую квартиру, пока хозяина нет дома.

– Тебя с воплями и перестрелкой арестовали. – Аска, казалось, была разочарована.

– А как отпустили несправедливо обвиненного – это «Юманите» миру не поведала, – развел руками Эмиль.

– Ты – паранойяльный шизоид, – бросила она с ядовитой злостью.

– Это не диагноз. – Он вынул из кармана бутылек с лекарствами и закинул в рот две капсулы. – За это мы не сажаем за решетку и не отправляем на принудительное лечение.

Не прошло и трех месяцев, как хирурги чудом вернули его с того света, выковыряв пулю из селезенки после ранения в то ужасное пасхальное утро в замке владельца аукционного дома Ардитис[6]. Эмиль продолжал сидеть на обезболивающих и успокоительных, самостоятельно назначая себе дозировки прописанных врачами лекарств.

– Однако ты решил окружить себя нежными эмотивами. – Аска кровожадно посмотрела на Веру. – Зачем тебе здесь эта плюшевая зайка?

У Веры желудок сжался от ее взгляда – чистой воды Гого Юбари из «Убить Билла». Она с ужасом представила, как девчонка, разозленная поражением, набрасывается на нее и впивается зубами в горло. Школьница высунула язык и запихнула в рот свой чупа-чупс. Щека нахально выперла в сторону, опять сделав ее похожей на мультяшную Брезгливость.

– Ты нарочно взял ее, – давила она; чупа-чупс за щекой смешно задвигался, ревность фонтанировала искрами из глаз. – Чтобы стать, как она? Научишься и станешь еще эффективней обманывать людей? Тебе этого не хватает, да? Умения общаться с людьми.

– Как ты видишь свою работу в моей команде? Тоже хочется «обманывать людей»? – спросил Эмиль.

Своим простодушием он окончательно выбил ее из седла. Аска сидела, молча перекатывая конфету языком от щеки к щеке, по наморщенному носу было видно, как она силится придумать ответ. Уж чего-чего, а такой простоты она от него не ждала. Понадеялась, что хорошенько его разозлит, но нет. Эмиль при своей несколько отталкивающей внешности умел осуществлять потрясающую подстройку к людям. С паранойялами он был эмпатичным, с подвижными и жизнерадостными гипертимами умел проявить тревожность и даже печаль, с властными эпилептоидами становился истероидом, принимался играть на публику, завлекая людей в ловушки их страхов и тайных желаний.

Перед ним стоял точно такой же паранойяльный шизод, как и он сам. С не меньшей способностью к манипуляциям. Только женского пола. Она пришла к нему с мечом, имея намерение вывести из себя. Он это понял и тотчас преобразился в эмпата: смягчил лицо, голос, добавив в тон нотку наивности.

Но насчет Веры Аска была права.

Принимая ее на работу, Эмиль прекрасно знал, как будет воздействовать на него присутствие эмотива в команде. Вера хорошо разбиралась в психотипологии и поняла: она понадобилась шефу, чтобы учиться у нее эмпатичности. Он прекрасно знал, что свою паранойяльную экспрессию сможет нивелировать, лишь посадив возле себя человека с противоположным типом личности. И когда обстоятельства требовали, Эмиль копировал поведение Веры. Точно так же, как Аска копировала сейчас поведение его самого. Она знает, как работает подстройка.

– А что, если я хочу тебя исправить? – выдала, наконец, Аска.

– А зубки не раскрошатся? – усмехнулся Эмиль, но сделал это с таким добродушием! Нет, он не играет, это не подстройка, девушка ему… запала в душу.

– Не-а. – Она слезла со стола и встала над Эмилем, расставив ноги и уперев руки в бока. Вдруг раздался хруст, точно треснуло стекло – девчонка разгрызла конфету, демонстрируя крепкие зубки хищницы. Потом взяла ручку со стола, подхватила ладонь Эмиля. И тот безвольно смотрел, как она что-то на ней строчит.

– Это мой UID-номер в «Геншине». Найдешь сам. – Ручка полетела обратно на стол в кучу бумаг, стукнулась о пепельницу.

И, продолжая катать палочку от чупа-чупса по языку, точно мистер Блондин из «Бешеных псов»[7] зубочистку, Аска вышла из кабинета. Через секунду хлопнула входная дверь.

Эмиль продолжал сидеть в кресле, расслабленно откинув локоть на подлокотник, на губах играла улыбка, а взгляд уставился в одну точку. В его глазах потрясение и восторг слились в гремучую смесь. Она ему понравилась!

Очнувшись, Эмиль взъерошил волосы, подъехал в кресле к столу и, никак не прокомментировав визит странной особы, открыл ноутбук Юбера и стал пересматривать видео. Правда, на этот раз звук убрал. Его лицо приняло прежнее выражение сосредоточения и включенности, в глазах вспыхнул азарт.

– Надеюсь, вы понимаете, что это неспроста? – спросил он, пылающим взглядом следя за движениями фигур в кадре, то и дело нажимая на паузу и делая скриншоты.

– Что именно, Эмиль? – Юбер наконец тоже очнулся от колдовского наваждения, в которое его вогнала девушка в юбке японской школьницы. Он подошел к племяннику. Тот со скоростью света жал на комбинации клавиш. На экране видео замирало, а следом скриншот улетал куда-то в глубины компьютерного чрева.

– Видео с тела убийцы и эта девица с черно-белым поясом по карате, которая засыпала нас терминологией из учебников по психиатрии.

– Пока очень трудно угадать связь. Что-нибудь удалось понять по ролику? – спросил Юбер.

– Убийца – рост метр шестьдесят пять-восемь, не больше, рука очень точная. Хорошо бьет и снизу, и сверху, и сбоку. Прямо по-армейски. А фигура… как будто женская, или это подросток, но только на вид… Худ, как доска, кости выпирают. Кажется, ему около двадцати, но в движениях угадывается опыт ближнего боя.

– Думаешь, это могла быть… она?

– Во сколько это произошло? – Эмиль посмотрел на Веру. Та в изнеможении опустилась в кресло-тюльпан.

– Судя по новостному ролику, утром… через час после открытия музея, значит, в одиннадцать. Там были школьники, и он направил нож в мальчика… – Вера закрыла лицо руками, почувствовав подкатившие к горлу слезы. Все-таки визит гостьи подействовал на нее удручающе, девица оказалась энергетическим вампиром.

– Надо выяснить, где Аксель Редда была в то время, есть ли у нее алиби, – продолжил Эмиль. – Кристоф только что прислал смс – мадридская полиция хочет получить от нас с Зоей независимую экспертизу. Они думают, что убийца как-то связан с искусством, раз пришел убивать в музей. Но тут… другая история. И боюсь, она связана с этой самой девчонкой.

Он откинулся на спинку кресла и обеими ладонями убрал челку назад, открыв высокий лоб, которого никогда не было видно. С таким открытым лицом Эмиль казался уязвимым. Он и демонстрировал свою уязвимость, не замечая этого, потеряв осторожность и контроль.

– Серж Редда, – начал он. – Полковник. Один из лучших спецов в разведке, преподавал криминалистику в Национальной школе полиции. И я у него учился…

– Мир тесен, – покачал головой Юбер, который, видимо, тоже его знал.

– Он действительно мощный специалист в поведенческой психологии и профилировании. Поэтому его дочь так хорошо владеет темой. Он ее натаскал со скуки.

– Почему со скуки? – нахмурила брови Вера.

– Он уже пять лет прозябает без дела. Его уволили за неподобающее поведение, отобрали право преподавания. Он избил старшего по званию – а это очень и очень плохо. Происшествие изо всех сил скрывали от журналистов. Даже я не знаю, на кого он там умудрился руку поднять. Адвокаты насилу отвоевали ему свободу, – сказались какие-то его тайные заслуги, – но пришлось пожертвовать званием.

– Что за тайные заслуги? – пробормотала Вера.

– Разведка – дело темное. Иногда участника какого-нибудь секретного дела ни возвеличить нельзя, ни убрать, ни засунуть, куда подальше, иначе то одним не угодишь, то другим. Редда из таких. С внушительными покровителями и не менее грозными врагами. Его не трогают. Сейчас о нем ничего не слышно. Видимо, затаился. И это понятно. Если он хоть что-то выкинет или публично скажет, его тотчас упекут в дурку. Думаю, у него в медкарте для такого случая написано: пограничное расстройство личности… не знаю, или мозаичная психопатия. Скорее второе. Вообще и до несчастного случая он был отличным манипулятором, страшным параноиком, боялся слежки и все такое. Короче, более ядерного психопата я в жизни не встречал.

Эмиль собрал брови на переносице и в раздумьях вздохнул.

– Не представляю, каким адом обернулась его жизнь после всего этого. Он был вынужден закончить тренерские курсы и сейчас подрабатывает в качалках. – Шеф редко выказывал сочувствие, но к своему бывшему учителю он явно испытывал симпатию. Боялся его и, видно, что не выносил, когда был студентом, но все же восхищался.

– А что за несчастный случай? Что он сделал? – спросила Вера.

– Ему снесло крышу после аварии, в которой погибла жена. Он был за рулем, вылетел на встречку, чтобы обогнать фуру, успел уклониться, но машину перевернуло. Мать Аски скончалась на месте. Аска провела в реанимации месяц, сам он тоже долго отходил. Если дочери и ставить диагноз «психопатия», то, уверен, он будет подкреплен физиологическими изменениями мозга. Она хорошо треснулась головой. Они все трое хорошо треснулись, только жене полковника повезло умереть…

– И он приходил к тебе на интервью?

– Да, менеджер «Атлетик Клаб» попросил провести ему проверку на профпригодность. И я предупредил их, что мой бывший учитель криминалистики – психопат! Но они все равно его взяли. Клуб только открылся, в него втюхали кучу бабла, им нужна была звезда в тренерском составе, и они включили в рекламу, что один из тренеров – полковник разведки. Правда, рекламу быстро попросили убрать, но маркетинговый ход успел сработать. По цыганской почте разлетелся слух, кто такой Серж Редда. Боец ММА, видит людей насквозь. У него целый полк поклонников – был когда-то, сейчас – не знаю.

– Могу я уточнить? – неуверенно начала Вера. – Ты считаешь: случай в Прадо и Аска связаны?

– Ты бы проигнорировала эту связь? – В голосе Эмиля промелькнула тревога. Обычно шеф был рад заковыристому делу, но сейчас его что-то настораживало.

– Наверное, нет, – ответила Вера, хмурясь. – Но… Ты считаешь, она успела бы побывать в Мадриде в полдень? Это невозможно! Физически.

– Какая-то она странная… – Эмиль невольно посмотрел на Юбера. – Будто знала, что мы получили то видео. Не находишь?

– А то, что это чистое совпадение… – проронил в раздумьях его дядя. – Никак, да?

– Рост тот же, Юбер, комплекция. И ножом она могла владеть хорошо – отец обучил. Два пункта сходятся – это очень много.

Дело клонилось к вечеру, солнце, совершив путь вокруг дома, теперь вовсю светило в окна, врываясь розовыми брызгами в распахнутые двери балкона. По небу плыли алые облака, предвещавшие закат. Стояла присущая приближению июля духота.

– За три часа успеть совершить с десяток убийств в музее, вылететь обратно в Париж и тут же отправиться сюда. – Эмиль загибал пальцы. – Физически все же возможно. Ровно в одиннадцать совершить преступление, в одиннадцать тридцать пять быть в аэропорту Мадрида – Барахас от Прадо недалеко. Приземлиться без двадцати два в Париже и в начале четвертого стоять под нашим балконом.

– Ты расскажешь Кристофу? – спросил помрачневший Юбер.

Эмиль посмотрел на него, закусив нижнюю губу, на его лице промелькнуло смятение. Вера поняла, что он ничего не скажет начальнику уголовной полиции Парижа.

– А вдруг видео тебе прислали нарочно, Эмиль? – добавил Юбер. То, что племянник не собирается сдавать девушку, было очень неосторожным решением.

Эмиль молча кусал губу, зрачки его расширились.

– Что, если тебя хотят впутать в нехорошую историю? Сам посуди. Бывший разведчик, которого некуда деть, а убрать надо, его неуравновешенная дочь, ты – тоже не подарок, бельмо на глазу полиции. Не думал, что вас троих просто хотят замести и все? Не лезь в это.

– Я сам разберусь.

– Я всегда опасался, что тебе подсунут очень ловкую и коварную ловушку, Эмиль. Кажется, так и случилось.

– Не будь кликушей! Если бы это были те, «чьи имена нельзя называть», они бы взломали меня, а не тебя.

– Это уловка! Чтобы ты именно так и подумал.

– Я сам все решу, – отрезал Эмиль.

Глава 3

Влюбленный шпион

Эмиль поступил по-своему. Он строго-настрого запретил Юберу и Вере сообщать кому бы то ни было о взломе ноутбука и визите Аксель Редда в свое бюро.

Он рассудил так: если факт появления дочери Редда еще могли зафиксировать на камеры, то со взломом сложнее – все следы вредоносного ПО Эмиль удалил, заменив жесткий диск, чтобы нельзя было найти и следа проникновения.

На этом этапе игры с невидимым противником он мог вздохнуть спокойней. Эмиль не совершил ничего противозаконного, что было бы легко доказать в суде. А если пристанут – он лишь почистил дядин ноут и не смотрел это видео. Испанской полиции Эмиль выслал свой отчет, где честно описал все характеристики убийцы – в газетах его прозвали «Мадридский «Крик», окрестив преступление в Прадо «Мадридской резней бензопилой».

Тревожащейся Вере и надутому Юберу Эмиль пытался объяснить, что спецслужбы не стали бы копать под него, начиная так далеко, аж из Испании, и устраивать публичную резню в музее в другой стране. Ему виделось некое частное лицо за этим преступлением, причем водившее личное знакомство с Аксель Редда. Но Вера упрямо твердила, что слишком много совпадений: резню устроили именно в музее нарочно. Сестра Эмиля занималась преступлениями, связанными с предметами искусства, сам он часто брал дела с утерей картин, старинных книг и музыкальных инструментов. И нельзя забывать: Аска пришла к нему именно в тот самый злосчастный день, когда новостной ролик уже гулял по сети, а также и тот факт, что Эмиль учился когда-то у ее отца, осужденного за причинение вреда своему прямому начальству.

В ответ от шефа она получала целую тонну очень нелогичных убеждений, которые начинались фразой: «Между этими тремя событиями могут пролегать глубокие пропасти, мы не должны спешить с выводами – полетят невинные головы». Эмиль считал, что правильнее будет установить за Аской слежку, выяснить, чем она и ее отец занимаются, чего хотят, а уж затем втягивать власти.

В один из жарких июльских полдней Вера и Эмиль сидели в кафе «А Лакруа Патисье» в Латинском квартале, на набережной Монтебелло. На той стороне реки застыло полотно строительных лесов и заборов из профнастила, за ними прятался поврежденный при пожаре Нотр-Дам. Через проезжую часть, по которой сновал непрекращающийся поток машин, стоял ряд лавочек с сувенирами и картинами уличных художников. По тротуару толпами ходили люди. Ветерок шевелил сочно-зеленые, омытые летним дождем кроны лип.

Они выбрали кафе недалеко от лицея Фенелон, что заканчивала Аска, – оставался последний экзамен, назначенный на сегодня. Вокруг самого лицея было невозможно спрятаться: узкие улочки, полупустые кафе, двое детективов за столиком оказались бы слишком заметными. Девушка никуда не денется, пока не напишет предмет, поэтому Эмиль решил отойти на безопасное расстояние и ждать.

Вера слушала Эмиля, глядя на него с прищуром. Его было не узнать. Светлые джинсы, белая футболка с длинными рукавами, чтобы скрыть татуировки, белая бейсболка, козырьком назад, под которой он спрятал выкрашенные в угольно-черный волосы, Эмиль даже вынул пирсинг и выглядел, как ученик терминаля – последнего класса лицея.

Неужели Аске и вправду удалось его изменить?

Вера старалась над ним не подшучивать, но так и подмывало сказать «тили-тили-тесто»! Всю неделю он охотился с фотоаппаратом за девчонкой в юбке японской школьницы, снимал людей, с которыми она общалась, и места, куда она ходила. По вечерам они с Верой и Зоей отсматривали материал, и он долго мучил сестру, заставляя составлять психологические профили заснятых людей лишь по нескольким изображением.

– Физиогномики недостаточно для психологического профиля, ты же знаешь, – пыталась отвертеться Зоя.

– Хотя бы приблизительно! – наседал на нее Эмиль. – Нам нужно расставить маркеры подозрительных личностей, с которыми она имеет дело.

Выяснилось, что в обществе Аска не была Аской, хотя одевалась так же – в юбку японской школьницы, яркие футболки и разноцветные кеды. Ее даже звали иначе. Она была милой лицеисткой Аксель Редда с эмотивным характером, милой улыбочкой и опущенными в пол глазками. Потрясающая маска! Вера сначала предположила, что девчонка заметила слежку, поэтому такая из себя скромняга, но это было не так…

Судя по тому, как она училась в лицее и что о ней говорили учителя, Аска умела отлично перевоплощаться в разные психотипы. Чтобы доказать это, Эмиль, умело вооружившись фальшивым удостоверением соцработника, опросил преподавателей Фенелона. И что он узнал? Аксель Редда обладала редкой отзывчивостью, всегда получала балл не ниже семнадцати[8], а по поведению ей поставили девятнадцать – выше этой оценки не было ни у кого из выпускников за всю историю лицея.

Для него стало вызовом раскрыть личность Аски и то, как она развила в себе этот редкий дар подстройки. Неужели подобный навык привил ей отец – полковник разведки? Любого она могла посадить на крючок, как самого Эмиля. Эмиля! На которого не нашел управы даже его дядя Кристоф – начальник уголовной полиции.

– Такая суперсила – либо данность от природы, либо она достается дорогой ценой, – объяснял шеф. – И если это ее способ выживания, то нужно что-то делать… Вытаскивать ее!

И он продолжал за ней ходить тенью в надежде, что сможет подтвердить свою теорию доказательствами, обдумывал, как проникнуть в ее квартиру и понаставить жучков, стащить ноутбук, скопировать данные с помощью специальных утилит или сделать клон жесткого диска. Его останавливал только страх перед бывшим преподавателем, которого он считал страшным демоном и одновременно восхищался им. Поэтому дальше фотоохоты пока не заходил.

А сегодня ему зачем-то понадобилось присутствие Веры во время одной из таких слежек.

– Ты не видишь того, что увидел я, – с жаром шептал Эмиль, стиснув ее запястье, пока они сидели за столиком в «А Лакруа Патисье».

– Чего же я не увидела? – злилась Вера, видя за одержимостью Эмиля лишь внезапно вспыхнувшее чувство; оно могло быть присуще подростку, но не тридцатилетнему мужчине, у которого имелась полицейская служба за плечами.

– Синяки на руках и шее. Отец ее лупит.

– Это дело социальных служб.

– Уже нет. Теперь это мое дело. – Он стиснул руку Веры еще сильнее и нагнулся к белому мраморному столику. Между двумя чашками недопитого кофе лежал его фотоаппарат с огромным объективом. – Когда я сжал ее руку… нарочно сделал так, чтобы было больно – очень больно: прищемил пальцами кожу и надавил на несколько болезненных точек вот здесь…

Он показал на Верином запястье сначала место, где пролегали два тонких сухожилия и веточка вен, а затем на углубление между большим и указательным пальцем с пучком нервных окончаний.

– Я видел, как у нее начала синеть кисть, и она не могла двигать пальцами. Любой другой на ее месте взвизгнул бы, подпрыгнул, выдернул руку, а особо чувствительный потерял бы сознание от болевого шока. Но она смотрела на меня с вызовом. Она привыкла терпеть боль и уже давно перешагнула тот порог, где вообще не существует понятия боли для ее физической оболочки. Возможно даже, она ее жаждет и наслаждается.

– Это признак явной психопатологии. – Вера аккуратно высвободила запястье из гибких, сильных пальцев Эмиля и спрятала руки под столом.

– Верно. Но чтобы достичь такого умения, нужно долго-долго, очень долго пробыть под воздействия насилия.

– Что ты хочешь сказать? Отец издевается над ней?

– Вопрос стоит лишь в том, как далеко он зашел. Я такие вещи чую на расстоянии.

Он взял фотоаппарат в руки.

– Ты еще не видела, как он выглядит?

– Нет, до сих пор он ни разу не попался нам в кадр. А фото с документов слишком мелкое.

– Вчера я поймал его у входа в парадную.

Вера повернула огромную махину фотоаппарата жидкокристаллическим дисплеем к себе. Эмиль приподнялся, показывая ей, как листать фото, потом увеличил одно из них, снятое в солнечный полдень.

– Господи, кадр сверху! Ты залез на дерево? – скривилась Вера.

– Напротив дома растут густые платаны. Отличное место для обзора.

Вера нахмурилась и опустила глаза к фотографии отца Аски.

– Он не кажется высоким.

– Рост – метр шестьдесят девять.

– А у Аски?

– Шестьдесят семь. Я подсмотрел в ее медкарте.

– А ты в отчете для мадридской полиции написал, что убийца ростом около ста шестидесяти восьми сантиметров.

– А также то, что она или он военный или бывший военный.

– И не смог определиться с полом?

– Увы, поведение было очень андрогинным. Движение точные, но не жесткие. Скорее автоматические, – Эмиль отбросил локоть на спинку плетеного стула. – Я бы назвал его вочеловечившейся пумой. Зоя сказала, что чувствует женскую энергетику. А я склонен доверять ее интуиции.

– Есть люди, которые умеют делать подстройку под пол?

Эмиль скривил губы, его взгляд затуманился, будто он ушел куда-то в себя. Он не ответил, лишь медленно качнул головой.

Вера принялась разглядывать фото Сержа Редда. Это был человек лет сорока пяти-сорока восьми, волосы с легкой сединой коротко – по-военному острижены. Лицо спокойное, чуть грустное, уголки глаз слегка вниз, как у Франсуа Клюзе, рот жесткий, поджат. Одежда скрадывала комплекцию: на нем была широкая серая спортивка, молния на ветровке застегнута до горла, на плече рюкзак. В образе ничего женского. Он был ярким представителем мужской половины, это видно по развороту плеч, хоть и узковатых, и приподнятому подбородку. Эмиль сделал несколько кадров в ту минуту, когда он набирал код на домофоне. Его приземистую, спортивную фигуру оттенял прямоугольник входной двери в стиле Баухауз из остекленного и покрашенного в черную краску железа.

На бульваре Распай дома были образцами позднего модерна, там можно встретить даже что-то в подражание Гауди. На следующем кадре Эмиль запечатлел целиком тот жилой дом, в котором обитало семейство Редда: семиэтажный, плавные эркеры, делавшие здание похожим на волнующееся кремовое море, фигурные барельефы с обнаженными греческими героями и амурчиками по бокам от черной парадной двери со стеклом и завитками из кованого железа.

Вера вспомнила, что рассказывала Зоя. Бульвар был очень популярен среди художников, в свое время там жили Пикассо, Модильяни. А поселились Редда на нем не случайно. Покойная мать Аски занималась организацией выставок современных художников в музее Тиссена-Борнемисы и Прадо в Мадриде, она была известным в своих кругах искусствоведом и помогла подняться многим молодым талантам.

В этом полном совпадений деле завязывалось все больше узлов. Вера не знала, где искать концы и за что взяться, точно они уронили клубок ниток, который тотчас подхватил игривый котенок, перепутав все нитки. Была ли этим игривым котенком Аска, никто пока не понимал.

– Ты так и не сказал, какое сегодня у меня задание? – спросила Вера. – Ты хочешь, чтобы я тебя подменила? Проследила за ней?

– Да, после экзамена я обещал сводить ее покататься на кораблике по Сене.

Вера в негодовании открыла рот.

– Что-о?! Это свидание?

– Которое не состоится, – предостерегающе поднял ладонь Эмиль.

– Что ты задумал?

– Тебе почти ничего не придется делать. Немного потренироваться быть незаметной. Проследишь за нами до причала. Сдюжишь семьсот метров? – В его лице промелькнула ирония.

– Зачем?

– Перед самой посадкой мне поступит звонок, я сам же себе отправил через программу отсроченных действий. Сделаю вид, что меня вызывают по неотложным делам. Она останется одна. Мы планировали провести весь день вместе, но обстоятельства так сложились, – Эмиль поднял пальцы рожками, – что у нее появится куча свободного времени. Я хочу посмотреть, чем она его займет.

– Ого! – воскликнула Вера. – Какой ты коварный!

– А ты уже разревновалась, мадемуазель Отелло? – усмехнулся Эмиль.

– У тебя к ней нездоровый интерес.

– У меня здоровых интересов не бывает, иначе я бы и дальше сидел в полиции, а не занимался частными расследованиями. Я, знаешь ли, гурман.

– Оно и видно. Какая у меня роль на этот раз?

– Камеру потаскаешь. Только не спались! А то она подумает, что ты за мной из ревности следишь. А я это подтвержу.

Вера закатила глаза.

– Когда вы успели свидание друг другу назначить?

– В компьютерной игре общаемся.

Вера вздохнула и допила остатки кофе. Глянув на часы в своем айфоне, Эмиль подцепил ремень фотоаппарата и, бросив на столик десятку, встал.

– Экзамен должен скоро закончиться. Идем!

Они провернули задуманный план довольно быстро, – от азарта Вера потеряла счет времени. Было странно издалека наблюдать за Эмилем, совершенно преобразившимся, в этой белой футболке (в которой подозрительными были только длинные рукава в такую жару), бейсболке козырьком назад, с открытым лбом и выражением лица влюбленного принца. Ему только букета цветов не хватало. Он встал у фасада ресторанчика «Аллерад» из темного дерева, сунул руки в передние карманы джинсов и рассматривал свои «конверсы», искоса бросая взгляды на выходивших из массивной арочной двери лицея учеников.

Вера зашла в магазинчик «Хиппи Маркет» по соседству с «Аллерад» и, делая вид, что ищет себе новый сарафан, через стекло ветрины наблюдала, как Эмиль ждет свою новую девушку. Узкая улица Эперон петляла, уходя вверх, справа от лицея вереницей стояли припаркованные велосипеды и байки. Здание было четырехэтажным, каменным, похожим на старинный монастырь с почерневшими от плесени стенами, на арочных окнах первого этажа решетки, выкрашенные в смоляной черный.

Аска показалась нескоро. Ее красные волосы были собраны в крупный пучок на затылке, вместо короткой клетчатой юбки – коричневая, в складку и подлиннее. Белая оверсайз-футболка заправлена за пояс, на груди черно-белый токийский гуль – вампир из одноименной манги, левый глаз которого залит кроваво-алым. Она держала в руках учебники. Увидев Эмиля, Аска высоко подняла руку и с радостной улыбкой помахала. А подлетев, обвила его шею свободной рукой и чмокнула в щеку. Они взялись за руки и пошли вверх по улице, точно парочка влюбленных из модного сериала про школьников. Когда они успели так сблизиться?

Вера отмахнулась от накатившего чувства ревности. Ремень фотоаппарата давил на плечо, она поправила его и вышла из магазина. Можно было изобразить восторженную туристку, щелкающую фасады зданий, но Аска, к сожалению, знала ее в лицо. Пришлось дать им отойти на порядочное расстояние. Издалека Вера видела, как они, все еще держась за руки, повернули с улицы налево.

У причала толпа туристов была столь внушительной, что Вера осмелела, спустилась к реке и встала в очередь на ожидание очередного кораблика. Иногда она включала фотоаппарат и делала снимки стоявшего вдалеке Лувра, колеса обозрения парка Тюильри, афиш, что сообщали о подготовке к Олимпиаде 2024 года – их на набережной было полно, с фотографиями будущих павильонов, планами мероприятий, которые пройдут прямо на реке, в том числе парад спортсменов. Она даже увлеклась, читая очередной плакат, втиснутый в раму, когда пришло смс от Эмиля: «Не так близко. Жду у Карла».

Сначала Вера не поняла, что еще за Карл? А потом догадалась глянуть на Карту. Недалеко отсюда, через прогулочный мост Дюбль, густо заполненный туристами, находился сквер Карла Великого с монументальной конной статуей средневекового монарха.

Вера поплелась через Сену. Справа и слева стояли скамейки и гранитные тумбы – все занятые людьми. Перила из литого чугуна, выкрашенного в кирпично-красный, густо заставлены картинами уличных художников. Музыкант в ярко-желтом фраке играл на саксофоне знаменитую «Sous le ciel de Paris»[9]. Вера прошла мимо тележки с ароматными крепами и, подавив желание перекусить, села на край каменного постамента рядом с шумными студентами.

Из-за строительных работ, кипящих вокруг собора Нотр-Дам, сквер частично был перегорожен профнастиловым забором желтого и зеленого цвета, за ним виднелись строительные краны.

Через четверть часа рядом опустился запыхавшийся Эмиль. Он перевернул бейсболку козырьком вперед, натянув ее едва не на нос, надел темные очки-авиаторы. Не сказав Вере ни слова, он пытался запустить какое-то приложение на своем айфоне, но оно никак не хотело открываться. Наконец на экране появилась карта и мигающая зеленая точка на ней.

– Осталась на набережной, – пробурчал Эмиль.

– Ты сунул ей маячок?

– Червя с GPS-трекером в телефон.

– А вдруг она обнаружит?

– Не обнаружит. Мобильник с системой «Андроид», там сам черт ногу сломит. Я его в кеше «Мозиллы» спрятал. Идем!

Он забрал у Веры фотоаппарат, перешагнул через ажурное ограждение и двинул прямо по газону в густой кустарник, разросшийся у ограды набережной. Вниз к реке уходила каменная, вся в многовековых потеках лестница. Через Сену легла набережная Монтебелло, которую они только что покинули, длинным хвостом уходила вправо толпа, ожидающая очередной погрузки на прогулочный катер. Эмиль включил фотоаппарат и стал что-то искать объективом, у которого был очень большой зум – видимо, покинутую им девушку. Вера не смогла бы ее разглядеть в такой толпе. Периодически он поглядывал на экран айфона, чтобы убедиться – его червь с маячком работает.

Внезапно он застыл, глядя в объектив фотоаппарата, и не дышал почти минуту, а потом резко дернулся из кустов обратно.

– Живо, мы их должны обогнать!

– Кого?

– Она отцу позвонила, и он только что ее забрал. На такси они за десять минут доедут.

Вера уставилась на него в непонимании.

– Я хочу видеть их вместе, – процедил он с остервенением. – Ты со мной? Нужно будет на шухере постоять.

Эмиль понесся по мосту Дюбль, обгоняя неспешных туристов, обратно на левый берег. Оказывается, напротив углового кафе «Панис» с зеленым навесом он оставил свой мотоцикл – черный блестящий «BMW», похожий на сложившего крылья грифона с красным росчерком «RR». Эмиль пристегнул к специальному поясу фотоаппарат, открепил шлемы от руля. Вера села позади него, в голову непрошенной пришла мысль: он собирается совершить нечто необдуманное, слишком торопится и уже запутался. Но она привыкла доверять шефу, ведь Эмиль никогда не терял головы. Правда, прежде и влюблен он никогда не был…

Мысли Веры тотчас сдуло ветром, едва они тронулись с места. Резко развернув байк, так что засвистели шины об асфальт, Эмиль едва не снес полосатый плетеный стул на тротуаре, благо тот был пустой. Посетители кафе, чинно восседавшие за круглыми столиками, дружно всколыхнулись, как стайка воробьев, но последствий Вера не увидела – Эмиль с дьявольским грохотом мотора вылетел на Монтебелло.

Ветром он пролетел по набережной, свернул на площадь Сен-Мишель, оттуда на улицу Дантон, объезжая пешеходов и другие машины на сумасшедшей для узких улочек скорости. Вера зажмурилась, вжавшись носом в спину Эмиля, лишь изредка открывая один глаз, чтобы проверить, не убились ли они еще.

Бульвар Сен-Жермен, заложенный бароном Османом одним из первых в Париже, был густо засажен зелеными платанами, две трети дороги отдано для движения автомобилей, одна – для автобусов и велосипедистов. Приоткрыв глаза, Вера с ужасом ахнула: Эмиль летел на встречной полосе, по разделительному поребрику, ловко объезжая дорожные знаки. Она вдохнула, собираясь предостерегающе крикнуть, но не успела, – мотоцикл свернул в переулок. Чудом они не встретили патрульных, но позже, конечно же, ему вышлют штраф.

Наконец Эмиль вырулил на бульвар Распай, остановился возле магазина сантехники «David B» и достал телефон.

– Шесть минут. Они в двух перекрестках.

– Эмиль, ты ехал против встречного движения, – осмелилась заметить Вера.

– Я же заплачу штраф, – отмахнулся он и показал на красную вывеску гриль-ресторанчика «Турне-Бушон». На двух дощечках, выставленных на тротуар, мелом было выведено меню, за столиками сидели пожилые парочки и компания шумных итальянских туристов. – Сядь здесь. Найду, где оставить байк, и вернусь. Я должен успеть. Чертов Распай – повсюду знаки «стоянка запрещена».

– Когда тебя это останавливало? – буркнула Вера, все еще ощущая сильное сердцебиение. Она зарекалась садиться на мотоцикл шефа, но каждый раз возникала острая необходимость куда-то мчаться.

– Если бы таких, как я, было больше, то я бы спрятал свой мотоцикл среди прочих. Но, как видишь, в Париже и без моего участия все в порядке с соблюдением правил парковки.

Вера просидела за пустым столиком, заказав графин воды и два кофе, целых полчаса. Подъехало такси, из машины вышли Аска и мужчина с седоватой короткой стрижкой, в широком спортивном костюме мышиного цвета. Вблизи он казался еще ниже и худее.

Эмиль так и не появился. Скорее всего, он стрелял из своего огромного объектива с той стороны бульвара и видел, как отец и дочь, обняв друг друга, исчезли за черной парадной дверью. Веру поразило отсутствующее выражение лица Аски: холодное, безэмоциональное, даже обреченное. Это была ее третья маска? Или она все-таки расстроилась, что сорвалось свидание?

Едва они скрылись за парадной дверью, как мрачный, словно грозовая туча, Эмиль сел за столик напротив Веры, залпом выпил остывший кофе и уронил локти на стол.

– Видел их? – спросила она.

Он промолчал, отстегнул фотоаппарат от пояса и положил его на столик.

– Она показалась мне очень грустной. Может, ты зря это затеял? – проговорила Вера, но пожалела об этом. Эмилю лучше не стало.

– Буду сидеть здесь до тех пор, пока не стемнеет, – сказал он. – В сумерки, пока еще не зажгут фонари, залезу на дерево.

– Ты сумасшедший, – вздохнула она. – Какое еще дерево?

– Я должен знать, что творится в их квартире.

– А если шторы будут задернуты?

– Я буду ждать, когда откроют окна. Жара. Они иногда открывают.

– У них наверняка кондиционер.

– Но свежий воздух все равно нужен. Что-нибудь да получится выявить. Ты можешь ехать.

Вера откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Все под контролем, – нахмурился Эмиль.

Вера покачала головой.

– Ты не в себе.

– Я должен знать, что происходит между ними, – сквозь сжатые зубы произнес он.

– Мы выглядим подозрительно.

– Да брось! Вокруг одни туристы, они ничего не поймут. Коренные парижане все уже смотались куда-нибудь в Нормандию или к замкам на Луаре. Мы сами, как два туриста. Вон, посмотри, какой у меня фотоаппарат! Такие только туристы покупают.

– И детективы.

– Детективы живут только на страницах книг и экранах телевизоров.

Вера прикрыла веки и вздохнула.

– Я останусь.

– Не надо.

– Кто кости твои будет собирать, если свалишься с дерева?

Он достал айфон, открыл приложение. На карте зеленая точка, означающая Аску, мерцала где-то в районе очертаний дома с волнообразным фасадом в стиле Гауди. По лицу Эмиля трудно было понять, чувства его толкали на эти странные поступки или азарт охотника. Действительно ли он влюбился в девушку, или вступил в негласное соревнование с ее отцом? Он терпеть не мог незавершенных дел, его мозг взрывался, если что-то не получалось сразу. Возможно, это единственный для него способ получить достаточную дозу серотонина – поставить галочку в графе «готово». Вера давно подозревала, что Эмиль все-таки чуточку психопат, и если бы не занимал голову расследованиями и монографией по психологии лжи, то стал был вторым Джеком-потрошителем. Он был из тех, кому не приносили удовольствия простые радости жизни. Он должен был, как истинный паранойял, биться за некую призрачную справедливость и, как истинный шизоид делал это весьма оригинальным манером, действуя по кодексу, известному только ему одному.

Но в то же время… в его поведении иногда проскальзывала настоящая, неподдельная эмпатия.

За время ожидания они пообедали. Вера успела прочесть три главы книги «Биология добра и зла» Роберта Сапольски, закаченной в читалку на телефоне. Эмиль сидел, уставившись перед собой в одну точку. За два с лишним часа ни Аска, ни ее отец из парадной не выходили. Шеф становился все мрачнее, видимо, рисуя в воображении страшные картины насилия, избиения и страданий девушки.

Примечательно, что никто другой тоже не входил в дом и не выходил из него, значит, и вправду, коренные парижане убегали от жары за город.

Наконец настал час, когда «все кошки серы», – сумерки. Эмиль поднялся, стянул со стола фотоаппарат и пошел к разделительной части бульвара с зелеными насаждениями, на ходу закрепляя его на поясе. Вера в страхе глянула назад, не смотрит ли кто на него, не следит, не кажутся ли они подозрительными?

И пока она оборачивалась, Эмиль исчез.

Она подняла голову, ища его в густоте крон, но ветки столетних платанов были развесистыми и пушистыми, а сумерки мешали что-либо разглядеть. Все предметы действительно стали одинаково серыми.

В семиэтажном доме, возле которого они сидели, начали зажигаться окна, ему вторили соседние дома и те, что стояли напротив, включились фонари, зажглось освещение и в «Турне-Бушон». Теперь заметить Эмиля стало совершенно невозможно, даже если он и сидел на одной из веток против дома № 67. Освещение на бульваре Распай было устроенно таким образом, что деревья тонули во мраке, а здания сияли, как рождественские елки.

И Вера успокоилась. Даже вновь принялась за чтение, на некоторое время провалившись в книгу.

Вскоре кто-то тронул ее за плечо – Эмиль подошел сзади. Он был сосредоточен, но не мрачен. Сел на пустующий рядом с Верой стул, попросил официанта принести счет и молча стал показывать ей свою добычу. Крутил колесико, на дисплее фотоаппарата мелькали снимки. Окна плавного эркера на втором этаже имели жалюзи, и одно из них спустили наполовину. В щель была видна Аска, одетая в растянутую майку и широкие шорты, волосы собраны в тугой хвост, на руках красные боксерские перчатки. Кто-то в черном стоял спиной и держал спортивную лапу, а девушка молотила по ней, как сумасшедшая, кулаками, коленями и даже головой. На кадрах застыли ее раскоряченные позы, сжатые кулаки и мокрое, изможденное лицо.

– Он тренирует ее, – объяснил Эмиль, но радости в его голосе не было.

– Бокс?

– ММА.

– Ужас!

– Все правильно. Девушка должна уметь за себя постоять.

Вере пришел на ум фильм, где Дженифер Лопес отметелила мужа-абьюзера. Кажется, назывался он «С меня хватит».

– Возможно. У нее же какой-то дан по карате. Зачем ей еще ММА?

– Мне пришла в голову мысль. – Эмиль выключил экран фотоаппарата, серьезно посмотрев на Веру.

– К-какая? – пискнула она. Взгляд у Эмиля был такой, будто он замыслил шалость, но, как всегда, недобрую.

– Завтра начнем тренировки. Я покажу тебе пару приемов, отработаешь их.

Вера чуть не задохнулась, даже привстала.

– Ну уж нет! Потом ты меня бегать по утрам заставишь? Нет и нет! – Она вышла из-за стола, достала телефон и отсканировала со счета QR-код, чтобы заплатить за обед, перетекший в ужин. – Смотри, я откупилась! Никаких тренировок, мне достаточно поездок на байке. Что еще удумал!

Эмиль смотрел на нее с улыбкой змея-искусителя, отбросив локоть на спинку стула. Его забавляла реакция Веры.

Печальнее всего, что она знала, выкрикивая эти жаркие слова в свою защиту: шеф от нее не отстанет. И завтра ей придется, как Аска, молотить кулаками лапу или того деревянного болвана, который стоял у него в тренажерном зале. Вера представила этого болвана, пол, выстеленный красно-синими татами, китайские секиры, мечи и кинжалы с красными кисточками на ручках, висящие на стенах, и ее пробила дрожь.

Глава 4

Секретный агент Кристина Дюбуа

Задыхаясь, пытаясь оторваться от собственной тени, она неслась вперед. Тяжелые ноги, точно железобетонные тумбы, едва передвигались. Казалось, требуется целая минута, чтобы перенести одну стопу, затем другую. Шаг, еще шаг, еще… Перед глазами все расплывается. Зелень деревьев, серость асфальта, цветные пятна изредка проезжающих в ранний час машин – все смазано, будто зрение минус пять. Да еще тяжелые капли пота заливают глаза, музыки в наушниках почти не слышно, потому что уши словно заложило ватой от резкого скачка давления. Все, больше она так не может! Довольно! Это был последний раз. Третий день утренней пробежки.

И вовсе не Эмиль повинен в том, что Вера все же начала бегать по утрам. Это был проклятый эффект подражания – одна из самых распространенных когнитивных ловушек, означающая, что рано или поздно твое мнение присоединится к мнению большинства.

Утренняя пробежка – особенный ритуал парижан. Каждый уважающий себя житель столицы Франции должен начинать день с того, что ныряет в шорты или спортивные штаны, крепит к плечу смартфон, надевает наушники и в жару и стужу выбегает из парадной, направляя свои кроссовки к набережной или в какой-нибудь городской сад – в парк Монсо, например, или на Марсово поле. Некоторые даже ездят для этого в Булонский лес!

За год Вера не завела ни одного полезного знакомства. Иногда она общалась с соседом по лестничной площадке – русским парнем, официантом из кафе снизу, который тоже, по злой иронии судьбы, окончил факультет психологии. И все. Эмиль так загружал ее опросными беседами, что желание общаться с людьми напрочь отпадало уже к полудню. Однажды Юбер заметил: лучший способ социализироваться в городе – это начать бегать. Люди заводят беседы в перерывах между подходами, идут пить кофе, договариваются насчет ужина. И когда Эмиль вознамерился обучать ее приемам кунг-фу, Вера улизнула в бег.

– Сначала мне нужно привести себя в форму, – жалобно простонала она, отбиваясь от шефа, когда он едва не силой тащил ее в страшную комнату в его квартире, застланную татами и завешанную китайским холодным оружием.

Вера не представляла, что такое ударить человека. Это было выше ее сил и понимания, поэтому пришлось принести в жертву целый час сладкого утреннего сна и ежедневно выбрасывать себя в самое пекло адового котла утренней пробежки.

Она не убегала от улицы Л’Эшикье слишком далеко: чуть больше километра до Восточного вокзала и столько же обратно. Но этого хватало, чтобы каждый раз оказываться на грани получить инфаркт, инсульт или вовсе дать дубаря.

Телефонный звонок застал ее врасплох. Она испугалась, когда внезапно в наушниках пропала музыка. Первой мыслью было: все, она оглохла, лопнул в голове сосуд, аневризма и – привет, инсульт! Но вместо музыки появились знакомые трели звонка. Непослушными, дрожащими, как у больного Паркинсоном, руками Вера пыталась вынуть из пластикового держателя телефон, чтобы увидеть, кто звонил. Липучки никак не хотели отлепляться, она едва не выронила его, насилу удержав в скользких, потных руках. На экране горел незнакомый номер.

Кто мог звонить в шестом часу утра?

Вера смахнула пальцем кнопку приема.

– Алло? – осторожно спросила она.

– Ты где?

Это был Эмиль, чтоб его!

– Где-где? – едва не вскричала разозленная Вера. – Как раз собираюсь выплюнуть легкие. На пробежке!

– Немедленно в бюро. Юбер даст тебе все инструкции. – И он бросил трубку.

Секунд пять Вера стояла, онемев, в позе кактуса: согнутая рука с телефоном, колени ватные. А потом вдруг откуда-то взялись силы, и она полетела быстрее ветра по улице де Паради к Фобур-Пуассоньер. До бюро два перекрестка.

Вся взмокшая, словно после душа, она предстала перед антикварным столом Юбера в кабинете бюро. Тот, одетый в наутюженный серый костюм, с уложенными светлыми с проседью кудряшками, навис над столешницей и колдовал с пробирками, набирая в шприц прозрачную жидкость. Веру пробила дрожь – это выглядело весьма странно, загадочно и… недобро.

Подняв на нее глаза, Юбер расплылся в беспечной улыбке француза, который будет попивать вино и пыхтеть сигарой, даже если у его дома начнут взрываться ракеты или станет извергаться вулкан.

– Что случилось? – выдохнула Вера, припав к столу руками.

– Ничего серьезного. Эмиль вышел на след «Мадридского “Крика”» и сегодня собирается его взять.

– Боже! И кто это, он уже знает?

– Я не могу называть имен, но вы, итак, наверное, догадываетесь.

– Серьезно? – Вера прикрыла рот рукой, почему-то подумав, что это Серж Редда.

– Она вышла сегодня из дома ровно в пять. С рюкзаком, подозрительно пухлым. И отправилась в аэропорт Шарля де Голля.

– «Она»? – Вера дернула бровями. – Аска?

– Да. Самолет до Мадрида. Билеты куплены вчера, летит по фальшивым документам.

– А что я могу сделать?

– Он был вынужден броситься за ней в погоню с одним только фотоаппаратом и телефоном. Ему нужен ноутбук и кое-что еще. – Юбер выложил на стол маленький пластмассовый чемодан черного цвета на четырех колесиках, марки «Американ Турист». Следом он положил на стол карточку и какое-то удостоверение. – А это для вас.

Вера взяла документы и прочла:

– Кристина Дюбуа, капитан? Генеральная дирекция внутренней безопасности МВД… – У нее затряслись руки. Эти страшные слова стояли рядом с незнакомым именем и ее фотографией. Ее! Точно такой же, как и на карточке вида на жительство. – Что это значит?

– О, сущую ерунду. Эмиль разве не сказал? – Юбер беспечно пожал плечами.

– Нет, он ничего т-такого не говорил. – Вера не могла перестать трястись. В глазах потемнело от очень недоброго предчувствия.

– В шпионских романах это называется вербовкой, Вера. Теперь вы секретный агент. И в ваших же интересах помалкивать. Эта бумажка ничего не значит.

– Но как быть с отпечатками пальцев?

– Не беспокойтесь. У Кристины Дюбуа ваши отпечатки пальцев.

– Но это… это!.. – Ее захлестнула волна негодования. – Это незаконно! Куда вы меня пытаетесь втянуть?

– Не пытаемся. А уже втянули. – Юбер был безжалостен. С беспечной полуулыбкой он складывал какие-то предметы в чемодан.

Вера запустила руки в волосы и в отчаянии закружила по кабинету. Четверть часа назад она думала, что жизнь ее висит на волоске из-за сущей пустяковины – пробежки. Теперь утренний бег показался ей ерундой. Она шпионка! Французская шпионка, гребаная Мати Хари. Все-таки это случилось – Эмиль впутал ее во что-то нехорошее. Это должно было произойти рано или поздно.

– Все законно, Вера. Перестаньте маячить, сядьте и отдышитесь, – вкрадчиво попросил Юбер.

– Если меня раскроют, я сяду в тюрьму, меня вышлют, повесят, расстреляют, обезглавят… О господи!

– Ну что вы! Эпоха Террора миновала. Все в порядке, Вера, не бойтесь, прошу вас, и не катастрофизируйте. Это просто формальности, бумажки, картонки и буковки. Вы всего лишь должны передать Эмилю это. – Он приподнял чемодан. – И все. Он сейчас в аэропорту на хвосте у цели.

– Кристоф знает, что он затеял? – оборвала его Вера, опустив обе ладони на стол.

Юбер смотрел на нее с умильной улыбкой добрую минуту.

– Именно поэтому вас и взяли на секретную службу, Вера! Ваши аналитические способности выше, чем у многих выпускников Национальной школы полиции Парижа.

– Кристоф знает, чем сейчас занят его племянник? – надавила она, чеканя каждое слово.

– Эмиль хочет взять ее сам… – начал Юбер, но не выдержал и всплеснул руками. На его лице наконец проступила тревога. – Он хочет ей помешать, чтобы она ему сама созналась. Он пытается ее спасти… Я не знаю, чего он хочет! Но если ему не помочь, то сегодня могут погибнуть люди, как месяц назад. Поэтому я открыл вам вашу миссию раньше.

– Миссию? То есть Кристиной Дюбуа я должна была стать попозже?

– Именно.

– Вы украли у меня спокойный сон, – пробормотала Вера, теряя почву под ногами и не зная, что и думать.

– Где-то около двух недель спокойного сна, если быть точнее, – согласился Юбер с таким видом, будто стоит у картины Дега и обсуждает балетные пачки танцовщиц. На его лицо вернулась улыбка, теперь уже романтическая. – Эмиль собирался вам открыться в середине августа.

– Это не смешно.

– А я и не смеюсь. Вера, вы подписали свой контракт, когда дали согласие на участие в перфомансах Куаду. Думаете, ваш прошлогодний подвиг не дошел до нужных ушей?1 Не будем терять времени. Эмиль ждет. Самолет вылетает в шесть пятьдесят пять. Это через час с лишним. Только дорога до аэропорта займет минут сорок.

Вера скрестила на груди руки.

– То есть отказаться нельзя?

– После операции мы обсудим этот вопрос.

Она вздохнула, закрыв глаза. Надо же было так вляпаться! Вспомнился недавний случай с серийным убийцей, которого ей дали допросить прямо в бронемашине BRI. Надо было еще тогда догадаться, что Эмиль готовит ее к чему-то. Все эти: надо учиться боевым приемам, уметь читать лица, следить за своими эмоциями. Он натаскивал ее, как охотничьего спаниеля!

– Черт! – прорычала Вера, стукнув обоими кулаками по столу, понимая, что если согласится, то назад пути не будет. Но как оставишь Эмиля одного в аэропорту? Он же наломает дров!

– Вера, сегодня могут погибнуть невинные люди! – подначивал Юбер, видя ее смятение.

– Не нужно включать манипуляции! Вы, Юбер, сейчас, как слон в посудной лавке, – процедила она.

Набрав воздуха в легкие и зажмурившись, Вера выдохнула:

– Что нужно? Конкретнее!

Юбер облегченно выдохнул и улыбнулся, сделав движение бровями. У Веры промелькнула мысль: все же, может быть, лучше отказаться? Ей ничто не угрожает, если она пойдет на попятную. Самое многое – вернут на родину. И тут из темных углов подсознания показался силуэт личного интереса. И Вера поняла, что хочет принять в этом участие.

– Итак, ваша задача, Вера, передать чемоданчик. – Юбер открыл его и показал небольшой шприц, который лежал поверх ноутбука и черного пакета. – Это снотворное для «Крика». Все остальное я уже озвучил.

– Что за пакет? – Вера не узнала свой голос. Почти Кларисса Старлинг!

– Винчестер… разумеется компьютерный, не пушка. Ну, знаете, такая прямоугольная штуковина с микросхемами и проводами. И док-станция для жестких дисков – устройство для чтения карт. Эмиль хочет сделать клон ее жесткого диска, если не получится скопировать данные через его хитромудрые программы. Вы приедете в аэропорт, зайдете в магазин «Эрме», переоденетесь в офисную одежду. Ее выдадут там – вас будут ожидать. Потом Эмиль найдет вас сам, и вы передадите ему чемодан. И да… Вам нужно будет сделать прическу, как на фото с документов. Если акцент выдаст, то могут попросить их показать, начнут придираться. Но если все пройдет гладко, то контакт с властями ограничится прикосновением паспорта Кристины к турникету на входе в аэропорт. И, пожалуйста, не светите им.

Вера выехала ровно через десять минут на такси, успев лишь принять душ и сменить тренировочный костюм на джинсы с футболкой. Сидя в такси, она тщательно зачесывала волосы назад, пытаясь уложить их точно в такой же пучок, как на фото.

Фото на паспорт – это всегда какой-то ужас. Если и существовал человек на земле, который бы походил на свое изображение на документах, то только какой-нибудь скрытый пришелец с планеты, где не действовали законы гармонии. Вера никогда не носила волосы собранными. Но, когда фотографировалась на ВНЖ, ее попросили их убрать, чтобы были видны уши.

С другой стороны, если она с такой прической еще и наденет офисную одежду спецагента французской разведки из «Эрме» – господи, звучит-то как! – то Аска ее не узнает. И зачем Эмилю этот маскарад? Не хочет светить бюро перед полицией? Но никто не летает в самолете в офисной одежде… Вера призадумалась. Нет, почему, иногда она встречала мужчин в костюмах – на рейсах между европейскими городами. Когда полет длится в районе часа, деловые господа летают на встречи в офисной одежде.

С этими мыслями Вера отключилась, – уснула, запрокинув голову на подголовник заднего сиденья. Сон после такого бешеного утра был черен, как пропасть, и крепок, как тиски: таксисту пришлось ее расталкивать, когда они приехали.

– Мадам, мадам, мы уже в аэропорту! – Он теребил ее колено. – Эй, мадам! Смотри-ка, уснула, пушкой не разбудишь. Ма-дам!

– Что? – Вера вытерла подбородок и разлепила веки. – Где я? Ой! Уже приехали?

Выглянув в окно, она увидела огромное округлое здание Терминала 1, похожее на летающую тарелку. Год назад, когда Вера прилетела в Париж, оно не казалось таким страшным, серым и давящим.

И вот турникет остался позади. Надо искать магазин «Эрме». На часах шесть двадцать… Циферблат неумолимо сменил ноль на единицу, и стало шесть двадцать один. Вера держала телефон, пялясь на экранные часы. Ее охватила паника. Аэропорт был огромным! Куча входов-выходов, стрелочек, эскалаторов, мониторов, лотков с такс-фри и прессой. Кругом сновали люди, куда-то шли, бежали, катили свои чемоданы или сидели прямо на полу, в фуд-зонах пахло бургерами, газировкой и кофе, бегали шумные дети и то и дело раздавался голос, сообщающий то о задержке, то о посадке.

До вылета полчаса, а она замерла с открытым ртом, как Кевин МакКаллистер в аэропорту Нью-Йорка.

Вера закрыла глаза.

– Что бы сделала Кристина Дюбуа? – пробормотала она. Эта фраза сотворила в голове удивительную ясность, будто Кристина Дюбуа была ее мастером Йодой.

Вера распахнула глаза. Она ведь секретный агент! И с уверенностью джедая отправилась искать магазин, попутно останавливая людей и прося указать путь.

«Эрме» был найден через пять минут, для этого пришлось дважды подняться на эскалаторе и пройти метров семьсот. Это расстояние Вера пролетела, точно к ее кроссовкам приладили два турбодвигателя. Черные прямые буквы «Эрме» на светлом фоне над тремя прямоугольными ветринами возникли перед ее глазами, словно мираж в пустыне.

Едва Вера углубилась в лабиринт вешалок с одеждой, к ней подошла хорошенькая блондиночка и с улыбкой начала предлагать то одно, то другое. Вера шла за ней, как завороженная, катя за собой чемодан. В голове сумбур, вроде ей обещали, что в магазине быстро снабдят необходимым…

– У меня деловая встреча сразу после прилета, – выдала ее внутренняя Кристина. – И мне нужна соответствующая одежда. К тому же вылет уже через двадцать минут.

Девушка-консультант подняла на нее большие голубые глаза, улыбка исчезла.

– Я вас поняла.

Вера вышла из «Эрме», не чувствуя под собой пола. Она была в черных лоферах, длинной кремовой юбке-карандаш с высокой посадкой и разрезом спереди. Темно-коричневая рубашка с отложным воротничком и крупными манжетами оттеняла ее бледное лицо, казавшееся худым из-за утянутых вверх волос, на губах ярко-красная помада. Вера никогда такой не пользовалась. Этот цвет артериальной крови превратил ее в невероятную женщину-вамп в роли Умы Турман. Ее принесла блондинка-консультант вместе с одеждой – Вере пришлось воспользоваться. Спрашивать бесполезно, все нужно было понимать на ходу.

Как же иной стиль одежды, прическа и один-единственный штрих в макияже способны изменить внешность! Вера никогда не ходила в таком виде. Ей нравился кежуал с элементами классики, но чтобы туфли и юбка-карандаш!

Она не сделала и пары десятков шагов, чувствуя себя героиней фильма «Дьявол носит Prada», как к ней подошел высокий японец. Он поднялся с ряда сидений у одного из выходов и размеренной походкой направился ей навстречу. С зачесанными назад волосами, в темно-синем деловом костюме, белой рубашке и при галстуке, лица не видно за черной маской, на носу очки с узкой оправой с очень толстыми линзами. Вера поняла, что это японец или китаец, только по маске во все лицо – азиаты часто надевали их в общественных местах.

Он склонился в деланом поклоне и, протянув к ее чемодану руку, забормотал какую-то тарабарщину. Вера смекнула: язык все-таки японский, – промелькнуло знакомое «аригато». Она настороженно смотрела на протянутую руку, и что-то заставило ее ощутить невозможно знакомое.

Подняв глаза, она обомлела. Это был Эмиль! За толстыми линзами очков – его глаза. Искаженные, но его. И если бы не голос, то Вера шефа так бы и не узнала. Он вымыл голову! Зализал волосы и стал похож на японского профессора с этими очками. Ну а маска скрывала лицо. Костюм на нем сидел чертовски сногсшибательно – вылитый Сакамото[10] – самый крутой, умный и милый ученик школы города Гакубун. Вера с ума сходила по Сакамото, еще когда училась в Универе.

Эмиль забрал чемодан, что-то сказал по-японски и опять протянул руку, очевидно, для пожатия. Она неуверенно сжала его пальцы, почувствовав в ладони маленький твердый предмет размером с горошину.

Эмиль сотворил восточный поклон, склонив торс градусов на сорок, выпрямился, развернулся, как на шарнирах, и ушел. Он удалялся, катя перед собой чемодан и поддерживая ручку неуловимым прикосновением указательного пальца. Вера отошла к огромной декоративной пальме с пушистыми ветвями, украдкой глянула на то, что оставил в ее руке шеф. Черный, крохотный, как муха, предмет – похоже, наушник. Вера пригляделась. Да, несомненно: имелась маленькая сеточка, как на айрподсах.

Быть секретным агентом – принимать быстрые решения. Вера сунула наушник в ухо, с ужасом поняв, что он утонул в его недрах. Она не успела этого испугаться, как раздался голос Эмиля прямо в голове:

– Молодец, ты справилась. Выглядишь сногсшибательно! Итак, первая часть плана позади.

Голос был совсем на него не похожий, теплый, без сарказма и бодрый.

– Что мне делать? – прошептала Вера.

– Для начала отойди от куста – так ты вызываешь подозрения. Выпрямись. Не трогай ухо. И не напрягай лицо.

Вера невольно шагнула из засады и расправила плечи.

– Так лучше. Теперь двигайся в сторону Выхода 2В. На твой телефон я выслал электронный билет до Мадрида и посадочный: регистрацию тоже оформил на сайте. Место 31А. Я буду в центре самолета. Аска сидит в начале, на ней темно-синяя толстовка и черные широкие джинсы, на лице маска, волосы спрятаны под капюшоном. Самолет задерживается, но через три минуты начнется посадка. Нам лучше присоединиться к толпе сейчас, чтобы не привлекать внимания. Увидимся в аэропорту Барахас.

Глава 5

Мадридский переполох

– Кристина, прием!

Вера вздрогнула, когда в ее голове вновь раздался голос Эмиля. Наушник был таким крохотным, что она за двухчасовой перелет совершенно о нем позабыла. Пройдя несколько сотен метров по аэропорту Барахас, она вышла из здания на слепящее солнце Мадрида к веренице белых с красной полосой такси. Если в Париже почти все такси черные, то в столице Испании, где она оказалась впервые, – под цвет испанского слепящего солнца.

– Когда ты называешь меня Кристиной, я чувствую себя той красной машиной из фильма, снятого по роману Кинга.

– Если помнишь, она убивала.

– Жаль, у меня нет этой способности.

– Прошу, не позабудь: тебя зовут Кристина Дюбуа. Если ты ляпнешь свое настоящее имя, у нас будут проблемы. Я не просто так затеял это шоу с переодеваниями. Бюро нельзя светить. Не говори по-русски.

– Я даже думаю уже только на французском.

– Не покупай русских книг, даже не листай их.

– Эмиль, где я их возьму?

– Сейчас ты должна взять такси и доехать до Прадо, сразу встать в очередь к кассе и, пройдя проверку, ждать у огромной статуи обнаженного мужчины, он между книжным и входом. В магазин не ходи.

– Ладно. А ты?

– Я еще здесь. Объект кружит по аэропорту. Может, потерялась или пытается запутать следы. Я буду следовать за ней по маячку.

– Ты потерял ее из виду?

Молчание длилось минуту. Вера тронула ухо.

– Эмиль, ты ее потерял?

– Да.

– Но она могла выбросить телефон!

– Поезжай в музей. Сиди напротив входа и паси толпу. Заметишь что-то подозрительное, сразу сообщи охране.

Вера легко объяснила таксисту, куда ехать, хотя знала по-испански только «оля[11]» и «мучо густо[12]», просто сказав: «Прадо».

– О мусео Прадо! – закивал пожилой испанец с черными горошинами глаз и белозубой улыбкой. – Ло се! Натуральменте ло се![13]

Проверив на карте, сколько добираться до цели, Вера с радостью отметила, что всего одиннадцать километров.

Весь путь она провела, обдумывая ситуацию. Эмиль взял на себя ответственность ловить таинственного мадридского убийцу самостоятельно и, всучив ей фальшивые документы, втянул ее в это. Юбера, возможно, тоже. И Аску! Которая вряд ли могла оказаться тем головорезом, хотя на нее указывало несколько пунктов психологического профиля, что составили Эмиль и Зоя. Девочка каждый год ездила в Мадрид с матерью, она могла возвращаться сюда, просто чтобы предаваться воспоминаниям.

Веру высадили на Пасео дель Прадо – аллее, густо засаженной деревьями, – прямо перед памятником Диего Веласкесу, который восседал на каменной тумбе, держа в руках кисть и палитру. За плечами медного, покрытого зеленой пленочкой окиси художника лежало длинное классическое здание с выступающим прямоугольным портиком с барельефом и монументальной колоннадой, по оба конца здания – выпирающие за линию фасада квадратные крылья. Первый этаж – ряд арочных окон, второй – прямоугольные с расстекловкой, обрамленные фальшь-колоннами, стены – светлый камень в сочетании с краснокирпичной кладкой.

Всю площадь вокруг памятника испанскому художнику наводняли люди. Вера, как глупая туристка, пошла прямо к дубовым арочным дверям главного входа, которые красовались прямо за спиной Веласкеса, – Пуэрта Веласкес. Вход был заперт, пришлось идти с толпой в обход.

После массового убийства музей стоял закрытым две недели – пока велись следственные работы. За это время усилили меры безопасности: добавили камер наблюдения, сменили компанию, что занималась охраной, начальником временно поставили своего человека. Был объявлен день траура по погибшим, в торце здания организовали уголок памяти с венками, зажженными свечами, фотографиями и даже плюшевыми игрушками – погибло двое подростков.

У Веры пробежал холодок по спине, когда она проходила мимо этого крохотного островка боли, напомнившего ей о том, какая здесь разыгралась ужасная трагедия. И будто только сейчас до нее дошло, насколько все серьезно. Убийца не найден, музей решили не держать запертым, люди, летевшие сюда со всех уголков мира, бесстрашно заходили внутрь.

Вера не чувствовала ног, идя с густой толпой к дверям, расположенным позади здания. Посетителей впускали в музей через пристройку в стиле «модернизм шестидесятых» из камня и бронзы, поверх нее был выстлан газон и проложены дорожки в подражание ступенчатым садам Версаля. Всюду туристы с фотоаппаратами, лестницы, по ним бегают дети, возвышаются аккуратно стриженные деревья, птицы поют, в голубом небе застыло легкое перистое облачко, слышна музыка. Недалеко от входных дверей играл на гитаре уличный музыкант в белой панаме поверх растрепанных седых волос. Все клали в плотный чехол у его ног по паре-тройке евро.

И среди этой кутерьмы, возможно, ходил убийца! Не такой, который сначала продумывает свое преступление, долго выслеживая жертву, а готовый валить людей десятками без причины. Вера не могла объяснить природу такой слепой агрессии. Может быть, это месть? Кому? Эмилю? Ее шеф мог вывести из себя кого угодно. Но не до такой же степени, чтобы положить четырнадцать человек в соседней стране, а потом прислать ему видео жестоких убийств. Может, это спланировали, чтобы скрыть личную расправу, как в одном из последних фильмов про Джека Ричера с Томом Крузом? Но ни одна из смертей не принесла никому богатого наследства, не освободила от обязательств, не сделала директором крупной компании. Жизни жертв были тщательно изучены – Эмиль каким-то образом достал данные о них. Ни единой зацепки – все убийства спонтанные. Это доказывало и видео, что прислали Юберу. Человек в черной водолазке, черном трико и маске – его одежда со стороны напоминала костюм для снорклинга или косплей черного человека-паука, – шел, как робот, как Терминатор, как персонаж фильма «Крик», перемещался из зала в зал и хватал, кто подвернется под руку первым.

Вера не могла поверить, что это Аска…

Неужели девушка доведена до такой степени безумия, что пошла на такой поступок? Зачем? Спустить пары? Какая могла быть у нее цель?

Вера стояла в очереди и между терзающими ее раздумьями пыталась приобрести электронный билет через приложение в телефоне. Мысли об убийце не давали сосредоточиться на цифрах ее банковской карты. Она вводила номер, но все промахивалась, перед глазами мелькал окровавленный нож, зажатый в пальцах, обтянутых черными перчатками. Чем ближе к дверям она подходила, тем ярче в ее сердце цвела паника. Она не могла смотреть на стоящих перед ней людей, слышать тех, которые без умолку болтали и смеялись позади нее.

Ей казалось, что все они мертвецы, их часы сочтены, а фото поставят в черные рамки под венками в торце здания. Хотелось позвать Эмиля, поговорить с ним. Но нельзя.

Наконец она ступила с солнцепека под навес зонтиков у дверей, потом за порог здания, и дальше очередь пошла бодрее. Вот ленточный транспортер с рамой-металлоискателем для поиска запрещенных предметов. Сотрудники музея в черных спецовках с белой надписью «сегуридад» на спинах, что значило «охрана», просили оставить зажигалки, санитайзеры-спреи, бутылки с водой и слишком крупные сумки. Иные туристы являлись в музей прямо с чемоданами, и их отсылали в камеру хранения. Вера прогнала через сканер свою крохотную полупустую сумочку от «Эрме», и ее пропустили.

Оказавшись после слепящего солнца в помещении, Вера почувствовала головокружение, перед глазами заплясали цветные пятна. Она стиснула зубы и стала оглядываться. Круглые колонны розового мрамора, информационная стойка из серого камня, плакаты с изображением картин, что находились сейчас в музее на выставке, куча входов-выходов, широкоформатное остекление, кусок красной стены, на ее фоне огромная статуя обнаженного мужчины, готового ринуться в бой, за его ногу цеплялся похожий на Пифагора полулежащий старик. Эмиль велел ждать здесь.

Слева от мраморной скульптуры, которую оттеняло ярко-красное, как кровь, полотно крашенного гипсокартона, располагался ряд лакированных скамеек. Вера подошла к статуе, делая вид, что любуется ею. Это была работа знаменитого испанского скульптора Хосе Альвареса Куберо, творившего в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого веков. Его имя было выведено на мраморной плите под самой скульптурой. Вера уже не помнила, откуда она знала его. Может, Зоя рассказывала, может, Юбер или Даниель… Воспоминание о Даниеле больно резануло сердце. Название композиции написано рядом, такими же крупными буквами и ровным шрифтом, как имя автора. И перевести его было легко: «Оборона Сарагосы». Слово «оборона» и на испанском, и на французском писалось почти одинаково.

Вера обернулась, продолжая рекогносцировку. Справа от стойки «Информасьон» огороженный белой перегородой с надписью «Мусео Прадо 1819–2019» прятался книжный магазин, полки которого имели полукруглую форму. Вот почему Эмиль так настойчиво твердил, чтобы она не ходила туда и не покупала книг! Боялся, что забудется. Вера могла! Дальше располагалось что-то вроде кофейни, откуда доносился запах кофе. Она подавила поднявшееся из недр желудка чувство голода и села на скамейку.

Ее задача – выявить в толпе Аску или того, кто мог быть убийцей. За черной полосой ограждения цивилизованно, шаг за шагом продвигалась пестрая шеренга людей с разных концов света, каждый, дожидаясь своей очереди, клал на ленту под сканер сумку, рюкзак. Как же сюда пронести нож? Никак. Это невозможно.

Едва Вера предположила это, в толпе началось волнение, люди отскакивали, возмущенно ругались. Среди силуэтов возник некто очень знакомый в страшно мятой черной футболке с принтом и черных джинсах. Эмиль! А где его костюм Сакамото и маска?

Он растолкал всех и подлетел к сотруднице в спецовке, что стояла на пропускном пункте у монитора сканера. Люди с рациями на поясах и надписью «сегуридад» на спине были всюду – стояли по углам, у дверей, их было много. Все они тотчас всполошились. К Эмилю подошел человек в темном деловом, как будто ему великоватом, костюме – по виду начальник. Эмиль отчаянно размахивал руками, пытаясь что-то объяснить. Тот взял его за локоть, отвел к колонне.

Вера поджала губы и решительно направилась к ним.

– It’s so important! He’s already here! – До нее донесся сбивающийся голос шефа[14].

Человек в костюме хмурился. Невысокий – головой едва доставал до плеча Эмиля, – плотный, с усталым и несколько заплывшим лицом, короткой стрижкой ежиком и черной бородкой, он смотрел недоверчиво, щуря маленькие снобские глазки. Чем-то он походил на молодого Дэнни Де Вито. Наверное, этим своим пренебрежительным выражением лица.

Веру взяла ярость.

Не мельтеша, не нервничая, нацепив на себя образ агента Старлинг, она подлетела молнией и быстро сунула ему под нос свое удостоверение, тотчас убрав его в карман юбки, чтобы не успел прочесть фальшивого имени.

– Генеральная дирекция внутренней безопасности МВД Франции, – одним махом отчеканила Вера по-английски. – А это детектив Эмиль Герши, он сотрудничает с нами. Мы преследуем объект прямиком из Парижа. Есть информация, что «Мадридский “Крик”» – как его окрестили в СМИ – только что проник в здание музея.

Во взгляде Эмиля сквознула благодарность. Вера украдкой глянула на бейдж, прикрепленный к петличке незнакомца: «Хавьер Барко Барба, начальник службы музейной безопасности».

– Где ваша комната управления видеонаблюдением? – подхватил Эмиль. – Нужны камеры всех залов и подробный план здания.

Начальник музейной безопасности оценивающе оглядел Веру, перевел взгляд на Эмиля.

– Нам удалось проследить его до порога музея по маячку в смартфоне, – продолжил шеф. – Но телефон пять минут назад был отключен, сигнал пропал. Мы теряем время! На кону жизни посетителей. Неведомо, что он задумал!

Хавьер Барба собрал брови на переносице. Он казался страшным тугодумом – продолжал бросать на Эмиля недоверчивые взгляды и тянул время.

– Следует начать выводить людей, – наконец выдал он.

– Боюсь, это бесполезно, – отрезала Вера. – Вы не успеете охватить все залы, посеете панику. Проще отследить возможного убийцу по камерам и обезвредить его. Дайте знать вашим людям, чтобы они были готовы.

Господи, откуда она знает, как разговаривают секретные агенты? Вера произнесла это так безапелляционно, что аж самой себе поверила. Положительно, пересмотрела сериалов про ФБР.

Эмиль бросил на нее молниеносный взгляд, в нем сверкнуло восхищение. Сердце колотилось, но Вера держала зубы сжатыми, а спину стрункой, чтобы не дать себе закричать. А так хотелось заорать от поднимавшейся из недр сердца паники. Она боялась, что этот Хавьер Барба попросит ее документ и начнет его изучать. Но тот пожевал губу и проронил:

– Идите за мной.

На ходу он отцепил от пояса рацию, спрятанную под полой пиджака, и, что-то сообщив по-испански своим сотрудникам, махнул Вере и Эмилю, приглашая следовать за собой.

Они прошли через полукруглый зал с красными стенами, прямоугольными оконными проемами и белыми скульптурами муз, сидящими на кусках колонн, выкрашенных в темно-коричневый цвет, нырнули в узкий коридор, отделанный серым мрамором, следом в другой. И петляли по ним достаточно долго, – Вера почувствовала, что заблудилась.

Наконец они оказались в помещении с низким перфорированным потолком-армстронгом. Воздух был наполнен запахом пыли и шумом кулеров, широкий стол светлого полированного дерева заставлен компьютерами с огромным количеством цветных экранов. Каждый, поделенный на четверо, передавал как будто бы одну и ту же картинку: бродящих в неком подобии броуновского движения людей, которые разглядывали картины и статуи, переходя из зала в зал.

Это была комната охраны и управления видеонаблюдением. Слишком тесная для такого большого музея, как показалось Вере.

Эмиль вырвался к экранам, припав руками к широкому столу и всполошив своим появлением трех сотрудников, в таких же черных спецовках, что и у охранников у входа. Они восседали на офисных стульях на колесиках, следили за мониторами и, видимо, исполняли роли айтишников.

– Это не все залы, – выдавил шеф, скользя быстрым взглядом по изображениям.

Один из сотрудников музейной безопасности – самый тощий, с длинными светлыми волосами, – нахмурившись, что-то пробубнил по-испански, другой велел ему заткнуться. Слов Вера не поняла – только интонацию. Третий поднялся, отойдя в сторону, и обратился к начальнику.

– Да, это не все залы. На каждый экран приходится несколько, – перевел Хавьер Барко Барба.

– Выведете мне крупным планом те картинки, где располагаются женские туалеты, – попросил Эмиль.

Хавьер Барба перевел его просьбу. Тот, что встал, мигом вернулся за стол, принялся работать мышкой и щелкать по клавиатуре, бойко заговорив по-испански.

Начальник перевел:

– В здании не так много туалетов. На нулевом этаже: один возле кассы, один у Зала Муз и один у Конференц-зала. На первом этаже: у Зала Веласкеса. На втором два в левом крыле, два – в правом.

Эмиль прохаживался вдоль стола за спинами IT-специалистов, сунул руки в передние карманы джинсов, гипнотизируя мониторы. Все молчали и тоже смотрели на изображения залов, на медленно продвигающихся людей, которые замирали у картин и скульптур, приближали свои носы к пояснительным табличкам, вывешенным справа от каждой работы. Музейные смотрители в черных деловых костюмах с важным, несколько напряженным видом стояли у каждого входа в зал.

– Почему здесь так много народу? – Эмиль ткнул пальцем в нижний экран слева, на котором была круглая зала.

– Здесь висит точная копия Моны Лизы. Ее написал ученик Леонардо да Винчи под руководством своего великого учителя, – объяснил Барба. – Некоторые время, – он недобро усмехнулся, – посетители полагают, что это настоящая Мона Лиза, каким-то чудом оказавшаяся в Прадо. Одним удается перевести с испанского или английского, что это не та картина – не принадлежащая кисти да Винчи. Теряя интерес, такие тотчас покидают зал и продолжают рассматривать висящие по соседству иконы. Другие идут спрашивать у смотрителей. Иные так и не понимают, что это не та самая Мона Лиза и пя… смотрят на нее очень долго, создавая толчею.

Вера невольно взглянула на начальника музейной безопасности. Он хорошо говорил по-английски, но проявлял явные качества мизантропа и, видно, не очень жаловал посетителей Прадо. Хотя, как правило, все работники музеев не особо их любят.

– Есть еще такие места, где люди толпятся больше обычного? – бросил ему за плечо Эмиль.

– В зале Босха всегда негде яблоку упасть. Особенно с недавних пор, как в Прадо вернулся «Стог Сена». Его забирали в апреле для реставрационных работ.

У Веры подпрыгнуло сердце. Она-то знала, что триптих Иеронима Босха вовсе не для реставрационных работ увезли из музея, а для торгов. Она вспомнила, как сын главы аукционного дома Ардитис – Даниель показывал ей картину в семейном хранилище и увлеченно рассказывал о каждой миниатюре, изображенной на полотнах[15].

Вера кинула взгляд на сосредоточенно нахмуренного Эмиля, – его глаза перебегали от одного монитора к другому. Зачем он спрашивает про залы с наибольшим скоплением людей? Ведь не все они расположены рядом с женскими туалетами, где Аска могла бы натянуть черный обтягивающий костюм и маску.

– В зале Гойи, там, где висят самые мрачные работы художника, тоже всегда тесно. И у «Менин», разумеется. – Барба хмыкнул, не стараясь скрыть снобистского настроения. – Про Зал Веласкеса вы уже знаете. С одного из портретов короля Филиппа до сих пор пытаются оттереть кровавую кляксу, что оставила одна из убитых.

Вера вновь посмотрела на начальника. Ее заставила нахмуриться беспристрастность, с какой он сообщил о пятне крови и об убитой. Будто повредили манекен или куклу, а не человека убили! Он производил впечатление ужасного сноба, которому предметы искусства коллекции Прадо дороже, чем люди. Он не выказал сожаления по поводу смертей, или беспокойства, что подобный инцидент может повториться, ни разу не упомянул жертв. И изъяснялся на совершенном британском английском.

Наконец на мониторе верхнего левого экрана мелькнуло что-то темное. Угловая камера в одном из залов захватывала небольшое пространство коридора и серую дверь с табличкой «WC», у нее на секунду показалась удлиненная тень человеческой формы, но вида совершенно не характерного для человека, явившегося лицезреть экспонаты. Никто не ходит в музеи в костюме черного Человека паука!

– Увеличить можно? – Эмиль ткнул пальцем в экран.

– К сожалению, картинки четче не получить, – покачал головой длинноволосый. Он подъехал на стуле к клавиатуре, вывел изображение на весь монитор, но оно не позволяло уловить то, что творилось в самом темном углу экрана – продолговатое пятно могло быть ногой или другой частью туловища.

– Где это? Рядом с залом Веласкеса?

– Да.

– Оставайтесь здесь.

Эмиль выскочил за дверь. Через минуту все увидели, как он пронесся мимо красных стен через зал Муз. Хавьер Барба дернулся было за ним, но вернулся к камерам, попутно что-то пробурчав по-испански в рацию. Сотрудники охраны перебросились с ним парой слов, он жестом велел оставаться на местах. Вера могла понять лишь часть фраз. Видимо, Барба решил довериться Эмилю – из сказанного ей удалось уловить, что он знал того по газетам. То, что детектив часто брался за расследование хищений предметов искусств, – тоже было ему известно.

Пятно на мониторе с камеры у двери в туалет сдвинулось, вырисовавшись сначала в чье-то колено, а следом в черную фигуру. У всех замерло сердце. Теперь было отчетливо видно, что фигура облачена в черное трико, водолазку и маску во всю голову (или это балаклава или черная шапочка), а в руке продолговатый узкий предмет с пугающим металлическим блеском. Будто в нерешительности она стала двигаться вдоль стены. Мимо ходили люди. Некоторые не обращали внимания на странного персонажа из кинокомиксов и, увлеченные своими мыслями, исчезали в дверях туалета, иные шарахались, подпрыгивали, хватаясь за грудь, и тут же убегали. Шутка ли – наткнуться в музее на нечто, выглядящее, как пиявка в человеческий рост!

Сделав пару шагов, это странное создание остановилось прямо напротив камеры, будто нарочно, чтобы его можно было лучше разглядеть. Потом припало спиной к стене и сползло к полу, присело на корточки, сжалось. Не выпуская ножа из рук, оно закрыло перетянутое маской лицо черными пальцами. Лезвие поблескивало в свете дневных ламп.

Все в комнате охраны приковали взгляды к этой мистической и пугающей, но будто источающей горечь Люцифера, черной фигуре, смотрели на нее, затаив дыхание и позабыв об Эмиле.

Тем временем тот несся из зала в зал, перемещаясь с экрана на экран, все равно что Марио, бегущий спасать принцессу Пич. Он растолкал целую делегацию студентов на узкой лестнице, просочился в толпу туристов, внимательно слушающих гида у портрета дамы в пышном платье, и возник прямо перед предполагаемым убийцей, резко затормозив перед ним.

Тень тотчас отпружинила от пола и набросилась на Эмиля.

Это случилось так быстро, в один миг, – никто ничего не успел сообразить. Испанцы в операторской дружно ахнули. Вера закрыла лицо руками, но раздвинула пальцы, чтобы не упустить ни мгновения.

Две черные тени – незнакомец и Эмиль – сцепились на полу и исчезли с одного экрана, сразу же возникнув на другом, где транслировался многоугольный зал Веласкеса со сводчатым потолком. По центру висело знаменитое полотно «Менины», справа и слева картины поменьше.

Незнакомец вывернулся из рук Эмиля и попытался достать его ножом, ударив несколько раз точно и профессионально. У него была боевая стойка, а рука выстреливала, как на пружине. Эмиль отскакивал от удара вправо, влево, но не атаковал. Он что-то говорил ему, но тот не слушал, все выстреливая ножом.

Люди вокруг носились, как угорелые, потеряв способность ориентироваться в пространстве, натыкались друг на друга, прежде чем выскакивать в двери. Кто-то полз вдоль стены под полотнами, чтобы добраться до выхода, кто-то достал телефон и принялся снимать.

Хавьер Барба отстегнул от пояса рацию и орал по-испански, прося кого-нибудь из сотрудников связаться с полицией. Эмиль обхватил одной рукой запястье противника, другой сжал горло, попытался вывернуть руку, но тот потянул его на себя, и шеф получил хороший удар коленом в подбородок. Убийца развернулся спиной и выпростал ногу так, что его стопа пришлась в солнечное сплетение Эмиля. Тот не успел поймать равновесие, как получил еще один удар – пяткой в скулу.

Сжав рацию в дрожащих пальцах, Хавьер Барба приник к столу. Остальные сотрудники вскрикнули, будто во время футбольного матча. Эмиль, припав к полу коленом и ладонями, выпростал ногу снизу. Убийца не успел отпрыгнуть, рухнув плашмя. Эмиль набросился сверху, нож отлетел в сторону. Он оседлал противника, но вдруг дернулся, скривившись, и они поменялись местами. Никто не смог понять какой прием использовал убийца, но дрался он умело.

Некоторое время они катались по полу, взметались руки то со скрюченными пальцами, то с ладонями лопаточкой, они уворачивались от ударов друг друга, дергались из стороны в стороны, бодались.

– Маньчжурское кунг-фу, – пробормотал Барба, зачарованно следя за экраном. – Эмиль Герши учился ему в Тибете, я читал в газетах.

Вера невольно глянула на начальника. От нее не утаилось, с каким восхищением он проговорил эти слова. И чего не хотел пускать в музей? Не узнал? Ах, ну да, Эмиль не позволял себе светиться в СМИ. Про него все знали, но мало, кто видел в лицо.

Наконец незнакомец вывернулся, попытался улизнуть, дернув к проходу в другой зал. Эмиль преследовал его. Оба дважды пробежали по стенам, используя их для толчка, чтобы сильнее ударить или дальше отпрыгнуть. Чудом они не попортили картины, – один из портретов висел на честном слове, другой раскачивался.

Охрана, ничем не вооруженная, в ожидании полиции сгрудилась в дверях. Они могли лишь помогать людям покинуть место происшествия, пока Эмиль и таинственный незнакомец в черном наскакивали друг на друга, колотя ногами и руками и бегая по стенам, точно в «Матрице».

Наконец Эмиль одолел его. Все вздохнули. Он толкнул незнакомца в спину, заставил потерять равновесие, поймал едва не на лету и, обвив шею рукой, стиснул сгибом локтя горло. Прижал к себе спиной, но вместо того, чтобы обезвредить, двинуть по зубам, уху или как-то еще отключить, он опять стал говорить с ним. Убийца замер в его руках, слушая, но дождался, когда Эмиль ослабит руку, и ответил резким ударом локтя в живот. Оба расплелись и, встав друг против друга в боевые стойки, пружинили, слегка покачиваясь, на полусогнутых ногах с поднятыми у лица ладонями.

Длинноволосый айтишник стал напевать мелодию из «Мортал Комбат».

– Фаталити! – отозвался другой с довольной улыбкой во все лицо.

Хавьер гаркнул, чтобы те заткнулись.

И тут произошло невероятное.

Убийца сделал просто фантастический прыжок метра на полтора вверх и вперед, фальшь-удар правой ногой, а потом выбросил левую и подбил Эмиля под подбородок. Тот взмахнул руками и, отлетев назад, тяжело рухнул на спину.

Вера не выдержала и, зажав рот ладонью, застонала. Она так больно прикусила язык, что на глаза навернулись слезы, а во рту разлился солоноватый привкус крови. Убийца подхватил нож с пола и набросился на толпу, – люди отхлынули волной. Но убивать никого не стал, просто исчез в дверях. Все увидели на другом экране промелькнувший у входа в туалет черный силуэт. Открылась и закрылась дверь с табличкой «WC».

Хавьер заорал в рацию, видимо, сообщая, куда побежал преступник.

Тотчас на экранах стали появляться полиция и спецназ в шлемах, с автоматами наизготовку. Вера, мельком глянув на них, приковала взгляд к экрану зала Веласкеса. Эмиль уже пришел в себя и повернулся со спины на бок, оттолкнулся от пола и тяжело поднялся на колени. После ранения и двух недель реанимации он потерял форму.

Пока он вставал, зал наводнили полицейские. Он поднял руки, стоя на коленях, один из спецназовцев приставил к его спине дуло винтовки, другой заломил руки за спину, но какие-то парни в штатском, выглядящие неряшливо, но внушительно, велели его отпустить. Эмиль встал на ноги, указал на дверной проем, ведущий из зала Веласкеса в коридор и к дверям туалета. Раньше туда метнулась пара охранников. Остальные побежали следом, и… айтишники издали дружный негодующий возглас.

На этом фаталити-шоу для тех, кто болел в комнате управления видеонаблюдением, закончилось – в помещениях туалетов камер не ставят.

Глава 6

Койанискаци

В шикарном, едва не королевском, кабинете шефа уголовной полиции Парижа, располагавшемся в здании Префектуры на набережной Орфевр, стало тихо. Дядя – дивизионный комиссар Кристоф Герши – и его племянник наконец перестали орать друг на друга. Вера выдохнула. Она сидела поодаль, на диване, обтянутом светло-коричневой кожей, уткнувшись коленями в квадратный столик с тонкой резьбой, и делала вид, что рассматривает зеленые бархатные шторы, панели светлого дуба, хрустальную люстру, сияющую, как тысячу солнц, и овальный портрет военного министра. За витражами с цветными стеклами стояла глубокая ночь, почти утро, четвертый час.

Едва Эмиль и Вера приземлились в аэропорту Орли, их тотчас встретила делегация в штатском из BRI и препроводила в Префектуру полиции.

– Еще раз объясни мне все. Я должен быть в курсе каждой детали! – приглушенно попросил Кристоф.

Это был мужчина лет сорока пяти, чуть смахивающий на Бельмондо, с зачесанными набок светлыми с проседью волосами, серьезным лицом и нахмуренными бровями. Одет просто: в джинсы и льняную голубую рубашку с закатанными рукавами, из-под воротника выглядывал шрам от застарелого ножевого ранения. С виду и не скажешь, что начальник полиции, – рядовой детектив.

Он перестал мерить шагами ковер и прошел за стол, ярко контрастирующий с простотой его владельца и не уступающий красотой антикварному столу Юбера, тоже не то эпохи короля-солнце, не то относящийся к веку Регентства. Эмиль сидел на стуле сбоку, он опустил локти на расставленные колени и понурился, как школьник.

– Юбера взломали, – начал он. – Я вычислил IP и МАС-адреса. Вредоносное ПО запустили из кафе на набережной Монтебелло. Позже пытались оттуда же проникнуть в мой комп. Я перехватил сигнал и влез в устройство этого гада, используя тот же шлюз, запустил ему в мессенджер бот с червем и стал следить.

Вера украдкой посмотрела на лгуна. Неужели Кристоф не видит, что Эмиль твердит заученные слова, при этом смотрит в пол и совершенно не жестикулирует? Вера была озадачена. Казалось, Эмиль нарочно делал все, чтобы ему не поверили. Где его экспрессия? Устал или опять что-то задумал?

– Когда объект направился в аэропорт, я двинулся следом. Вызвал Веру. Она привезла мне ноут и док-станцию для жестких дисков.

– Как ты собирался вынуть жесткий диск из его ноутбука?

– На досмотре. Как только он прошел регистрацию, договорился, чтобы его задержали. Но потом передумал. Я мог бы его спугнуть. Решил пасти дальше. Из Барахаса он выехал сразу в Прадо. Дальше ты знаешь.

– Ты знал, какой у него компьютер, и заранее нашел точно такой же винчестер?

– Да, ноут у него старый, у меня был такой раньше, я собирался клонировать его диск.

– Эмиль, ты имел при себе шприц со снотворным, почему им не воспользовался?

– Я про него забыл! – опять вспылил Эмиль, стукнув по столу ладонью. – Я живой человек, мог и забыть.

Вера выдохнула: хоть какие-то движения руками. Совершенно не старается. Сам учил смотреть в глаза, когда лжешь, говорить сбивчиво и разными словами, больше жестов-иллюстраторов. Человек, который сообщает заранее подготовленную легенду, обычно выдает ее заученными словами, как стихотворение, зажат и не может двигаться свободно. Тот, кто пересказывает действительно пережитые события, делает это всегда по-разному и помогает себе руками. Когда мы переживаем что-то заново, то припоминаем новые детали, на что-то смотрим иначе, соединяем в иную последовательность и по-другому интерпретируем. Пережитые события всегда вызывают эмоции, но их оттенки меняются при воспоминаниях.

– О чем ты с ним говорил? Испанцы утверждают, ты вел себя так, словно вы знакомы.

– Я пытался уговорить его сдаться.

– Уговорить сдаться? – с тяжелой горечью проронил Кристоф и покачал головой, словно думая: «Что мне с тобой делать?»

Эмиль уронил локоть на край стола и устало оперся лбом в кулак.

– А теперь все то же самое, только в обратном порядке.

Эмиль, не дрогнув, исполнил просьбу: слово в слово повторил свою сказку, предложение за предложением, начиная с конца. Обычно к такому методу прибегали при допросах самых отчаянных лгунов. Правильно пересказать в обратном порядке ложь мог только гений и тот, кто говорил правду, ведь он хорошо видит события перед внутренним зрением, если они произошли на самом деле, а не выдуманы.

– Эмиль, ты разучился врать, – сказал Кристоф и положил перед ним какую-то бумажку. – Что с тобой? Влюбился?

– Что это? – Эмиль не шелохнулся.

– Заявление на тебя от Сержа Редда. Ты пристаешь к его дочери?

Эмиль убрал от лица кулак и искоса посмотрел сначала на заявление Редда, а потом на дядю.

– Рассказывай правду, Эмиль. Тот, в черном трико, дрался, как чертов Саб-Зиро. Аксель Редда – чемпионка по карате. Это она была в Прадо? Интернет забит роликами из музея, изо всех дыр лезет эта ваша драка в зале Веласкеса!

Кристоф грохнул по столу ладонью так, что Вера вздрогнула.

Эмиль вскочил и тоже стукнул по столу кулаком. Получилось очень громко, будто что-то треснуло: то ли столешница, то ли, что еще хуже, – его кости.

– Этот упырь Редда насилует свою дочь! – прокричал он. – У нее мозги набекрень от такой жизни, и никто не вмешивается.

– С чего ты это взял?!

– Нет, черт возьми, это ее идея. Она хотела себя подставить, чтобы ее там взяли, как убийцу, хотела получить пожизненный срок и наконец покончить с той жизнью, которую вынуждена влачить.

– Откуда у тебя такая уверенность, что отец насилует дочь? Ты опять влез в чужую квартиру? Понаставил жучков и камер? Кого хрена ты разбазариваешь полицейский фонд?

– Нахер мне ваши системы слежения, они у вас стремные и никуда не годятся. У меня все свое!

Кристоф смотрел на него с минуту, хмурился, очевидно, задумавшись над словами племянника.

– Откуда ты это взял… про Редда и его дочь? – спросил он негромко.

Эмиль с ненавистью гипнотизировал Кристофа. Рот его сжался, стал, точно лезвие бритвы, синяки под глазами обозначились сильнее, на глаза упали лохматые волосы.

– Просто знаю и все, – упрямо проронил он.

– Доказательства?

– Их нет… пока.

– И что мне с этим всем делать теперь? Как быть с испанскими властями? Они требуют, чтобы мы включились в расследование и перевернули Париж вверх дном. Теперь они считают, что «Мадридский «Крик» отсюда! А приволок его ты.

– Я сделаю все, что в моих силах. Но Мадридский «Крик» не Аксель Редда, она не убийца, а… нечто другое, на убийство она неспособна.

– Я должен ее арестовать.

– Нет! За что? Она никого не тронула! Она играла в подражателя! – Эмиль вскочил, закружив вперед-назад перед столом, схватился за спинку стула и отбросил его в сторону.

– Я вынужден, Эмиль. То, что она сделала, как минимум, – хулиганство. Международного масштаба. Она проникла с ножом в музей и перепугала кучу народа. А ты ей в этом помог – молодец! Я вынужден ее арестовать.

– И похерить единственную возможность поймать мадридского головореза? – Эмиль припал ладонями к столу. – Думаешь, я бы не взял ее сам? Мне ничего не стоило скрутить ей руки, еще когда она сидела напротив двери туалета.

– Объясни, что ты хочешь сказать! Объясни толком! Довольно юлить. Ты забываешь: я в первую очередь начальник полиции, а только потом твой дядя, Эмиль.

– Она, возможно, имеет к нему какое-то отношение, – процедил сквозь зубы тот.

– Скажи мне, где ты разглядел эту связь? Если не выложишь на стол все карты, Эмиль, я тебе не помощник. Арестую к чертям, и ей быстро развяжут язык.

– Ты совершишь ошибку! Она абсолютно нечувствительна ни к боли, ни к страху. Ты ей только услугу окажешь. Она же провокаторша! А настоящий убийца останется на свободе.

– Настоящий убийца – дело мадридской полиции. – Кристоф не хотел этого говорить, но Эмиль его измучил. Вера смотрела на них, вжав голову в плечи.

Эмиль темнил. Он до сих пор не поведал подробности о взломанном ноутбуке Юбера, не рассказал о видео, что было прислано неведомо кем, о визите Аксель Редда в бюро. Кристоф не мог создать полноценного мнения о произошедшем. Как расценить поступки Аксель? Как расшифровать ее поведение? Для комиссара Аксель Редда была хулиганкой, а Эмиль – взбалмошным племянником, влюбленным в нее.

Эмиль вышагивал вдоль стола, сосредоточенно думая, он поднял стул и, поставив спинкой вперед, оседлал его. Некоторое время он сидел молча, словно взвешивая свой следующий ход.

– Ее мать организовывала в Прадо выставки молодых талантов, – начал он тихо. – Каждое лето они семьей отдыхали в Мадриде. Аска с детства ездила туда, знает этот город, как свою ладонь. В Прадо ориентируется так, словно прожила в нем всю жизнь. Когда ребенком исследуешь какое-нибудь пространство, вкладываешь в этот процесс всю свою бескрайнюю детскую душу. Она знает Прадо, каждый его закуток и коридор, тайные проходы, которых нет на планах. Ведь здание строилось в начале девятнадцатого века… Она смогла уйти вчера только поэтому – каким-то образом узнала о шахтах в стенах, что идут вдоль туалетных комнат. О них не знала ни охрана, ни те, кто сто лет работает в музее. Спустилась со второго на первый этаж – с верхнего в нижний туалет, в кабинке сняла свой костюм и преспокойно смешалась с толпой, которую в этот момент эвакуировали из здания группа GEO[16].

– И после этого ты утверждаешь, что она не Мадридский «Крик»? – Лицо Кристофа стало каменным.

– Не она.

– Тогда кто?

– Не знаю. Но узнаю, – сказал Эмиль и добавил, зло отчеканив: – Если мне никто не будет мешать.

Вера едва сдержала возмущенный вздох. Не скажет, он ничего не скажет Кристофу! Сам будет разгребать. Упрямец чертов.

Кристоф откинулся на спинку кресла, скрестив на груди руки, и устало прикрыл веки.

– Как полиция Испании умудрилась после того, что произошло в Прадо, не найти эти шахты? – процедил Эмиль. – Как можно было их не обнаружить после того, как в музее убили четырнадцать человек?

Кристоф молчал.

– Ты прекрасно знаешь, – давил Эмиль, – что там, где не может действовать толпа, хорошо работает один человек. Дай мне возможность найти доказательства, что она с кем-то связалась. Возможно, ее отец связан с преступными лицами, которые устроили эту заваруху. Этот человек не из тех, кто просто ходит на работу с десяти до семи. Он бывший разведчик, вам – как старая мозоль. Возможно, ему скучно, он психопат с ограниченным восприятием, топорный, как все вояки, уверенный, что все должно быть только так, как он видит, и ни на йоту иначе. Дай мне его прощупать на вшивость!

Эмиль окончательно распалился и опять начал кричать.

– Эта Аксель Редда основательно поселилась у тебя под коркой, Эмиль, – сказал Кристоф, постучав себе по виску. – Возможно, она действительно необычная девушка.

Он помолчал с минуту.

– Даю тебе три дня, – проговорил он глухо. – За домом Редда будет установлена слежка.

– Мне не мешать! – перебил Эмиль.

– Я дам приказ тебя не трогать, – с неохотой кивнул Кристоф. Он открыл было рот и хотел сказать еще что-то, но Эмиль опять перебил:

– Ни при каких обстоятельствах! Вообще ни при каких.

– Хорошо. – Кристоф вытянул руку, останавливая его. – Но карт-бланш лишь на три дня. Только три! Если ты не предоставишь мне убедительных доказательств, что Редда замешан в мадридских убийствах до пяти утра следующего четверга, я арестовываю девушку по подозрению в массовых убийствах.

Эмиль выпрямился и смотрел на комиссара с вызовом.

– Идет.

Они вернулись в бюро с рассветом. Эмиль бросил Вере, что даст знать, когда она понадобится, и ушел к себе на четвертый этаж отсыпаться.

У Веры не было сил обижаться на него, она едва доползла до кровати, сорвала с себя юбку и рубашку от «Эрме», приняла душ, включила кондиционер на полную мощность, залезла под одеяло и проспала без задних ног часов двенадцать.

Проснулась она только к вечеру. Вскочила, как ужаленная, и застыла, глядя на потемневшее окно, в стекле которого отражалось мигание светофора снизу. Был потерян целый день. Солнце село. А Кристоф дал так мало времени!

Все еще пребывая в тумане, который не рассеялся после тяжелого сна, она нырнула в мятую футболку, натянула джинсы и, сунув ноги в кроссовки, спустилась в бюро.

– Эмиль не оставлял мне никаких заданий? – пробормотала она, едва Юбер открыл дверь. – Где он?

Юбер с удивлением оглядел всклоченную Веру с припухшим лицом и в мятой, кое-как надетой одежде.

– Нет, ничего не оставлял. Кажется, он у себя. Вера поплелась на четвертый этаж. Едва она подошла к двери его квартиры, как замок щелкнул. Значит, шеф не спал, сидел у своих мониторов и увидел ее через многочисленные камеры, которыми были утыканы все этажи дома.

Вера осторожно толкнула дверь и ступила в прихожую, вечно заваленную обувью, какими-то вещами, старыми стопками журналов об искусстве, которые выписывала Зоя, и книгами, которые она собирала по дому, чтобы отнести в библиотеку. Стеклянные двери с расстекловкой в гостиной были распахнуты, большой старинный диван с ажурной деревянной спинкой, тоже заваленный вещами, стоял на месте, к нему на столике с колесиками был пододвинут большой плазменный телевизор. Свет экрана озарял беспорядок, на паузу была поставлена игра-стрелялка. Как всегда, на проигрывателе вхолостую мотало пластинку. Вера махнула рукой: ей надоело каждый раз останавливать этот несчастный «Элипсон». Эмиль и Зоя принадлежали к поколению, которое отменило уборку, глажку и даже стирку. В кухне единственным чистым предметом была кофемашина, но ни одной вымытой чашки.

Вера прошла по узкой тропинке между разбросанными вещами к кабинету Эмиля и, постучав, вошла.

Шеф сидел за монитором компьютера в наушниках и резался в игру. Вокруг него валялись смятые баночки из-под энергетиков, спутанные провода. На полу лежали все три его фотоаппарата с разными объективами, тьма распечатанных фотографий с застывшими на них людьми, раскрытый ноутбук, раскуроченные до микросхем компьютерные детали, паяльник и непонятные установки в виде черных коробок.

Вера нахмурилась. Раньше Эмиль никогда не позволял себе устраивать бардак в месте, где работал. У него имелась не очень здоровая психическая установка – хаос в квартире, но вокруг компьютеров должен царить идеальный порядок. Папки в стеллажах – только корешок к корешку, провода скручены в идеальные улитки, а окно занавешено от солнца черными непроницаемыми шторами. Этот контраст захламленной квартиры и вылизанного рабочего пространства Эмиль объяснял тем, что здесь – храм разума, а остальная часть квартиры – место креатива. Даже на его рабочем столе из эбенового дерева никогда не было ни пыли, ни отпечатков рук – он постоянно проводил вокруг себя салфеткой, чтобы какое-нибудь пятно не помешало ему думать.

И вдруг куча пустых банок из-под энергетика вперемешку с фотографиями, паяльник… Все это не сулило ничего доброго.

– Разве мы не спешим? – спросила Вера.

Эмиль даже не обернулся, хотя прекрасно знал, что она стоит у него за спиной. На экране в кислотно-лиловых и розово-зеленых тонах аниме-девица с синими хвостами и в короткой юбке пускала стрелы в гигантский огненный цветок, что-то взрывалось и мерцало, мелькали строчки с цифрами.

– Нам дали три дня, а ты чем занят!

Никакой реакции. Вера тронула его за плечо.

– Сядь, – сказал он излишне громко – звуки игры в наушниках мешали ему слышать собственный голос.

– Куда? Здесь больше нет стульев.

– На стол сядь, – отмахнулся Эмиль, продолжая рьяно жать по мышке и двум клавишам «WSAD» на клавиатуре.

Вера залезла на стол и окинула взглядом разбросанные по полу фотографии. На многих мелькало повторяющееся изображение – напротив парадной двери своего дома на бульваре Распай спиной стоит Серж Редда. Казалось, фотографии совершенно одинаковы, но Эмиль часто нащелкивал подряд десятки с виду одинаковых кадров, чтобы запечатлеть движение. Делал он это, когда не успевал переключить камеру в режим «видео».

Вера достала телефон, – шел десятый час вечера, а Эмиль все не отлипал от компьютера. Наконец он снял наушники и, оттолкнувшись от стола, сказал:

– Погнали!

Он распахнул дверь и шагнул из кабинета так решительно и резко, что Вера на миг опешила.

– Куда, Эмиль?

Он пересек гостиную, перепрыгнув через диван, и теперь летел по лестнице, как ветер. Вера неслась за ним вдогонку. Ничего не говорит: ни куда, ни зачем. «Погнали» и все!

Пока Вера ждала его, окончательно стемнело и зажглись фонари. Внизу на тротуаре он вынул из заднего кармана джинсов телефон и открыл приложение «Убера». Вера выдохнула – поедут не на мотоцикле, уже хорошо. Она попыталась выяснить, что он задумал, повторяя одни и те же вопросы. Эмиль сначала старательно ее не замечал, потом наконец положил руку на плечо и с пугающим задором проговорил:

– Будем импровизировать!

Звучало жутко. Но то, что произошло дальше, оказалось еще хуже, чем она могла себе представить.

Такси оставило их на углу бульвара Распай и рю де Шерш-Миди, у кафе «Ле Распай» со столиками на тротуаре под красно-полосатой маркизой. Бульвар был освещен лишь фасадными фонарями на стенах домов. Зона деревьев посередине называлась Аллеей Сони-Рикель, и она утопала в полумраке. Эмиль пользовался темнотой, которая окутывала деревья после захода солнца, чтобы следить за окнами квартиры Аски. Вера было подумала, что он опять собрался залезть на дерево. Но ведь он не взял с собой фотоаппарат…

Эмиль же, не теряя той решимости, которую, видимо, почерпнул из своей компьютерной игры, и не покидая образа воина с секирой, направился к семиэтажному дому с волнообразными эркерами и барельефами, изображающими обнаженных мужчин и младенцев. Встав под окнами Аски прямо на проезжей части напротив черной парадной двери, он заорал:

– Аксель Редда! Аска! Выходи, черт тебя возьми! Аксель!

Вера инстинктивно отшагнула от него за ствол платана.

– Эмиль, что ты творишь? – зашипела она, ошарашенная его поведением.

Он не ответил и опять заорал на весь бульвар так, что прохожие стали на него оборачиваться.

Европейцев сложно удивить странным поведением на улице, особенно по вечерам. Кто-то вечно играл на музыкальных инструментах, кто-то барабанил на пустых консервных банках, кто-то пел. Один парень у Эйфелевой башни прославился тем, что не позволял голубям садиться возле него на асфальт, бегал за ними и отчаянно покрывал птиц матом, у фонтана Невинноубиенных ходили какие-то мутные личности в леопардовых лосинах и с кассетником на плече, однажды Вера видела темнокожих парней с ярким макияжем, в платьях, которые остановились на перекрестке и начали танцевать. На парижских улицах можно было встретить любую странность на любой взыскательный вкус. Но когда Эмиль стал орать под окнами Аски, людям это не понравилось, они зло на него косились, проходя мимо. Один пожилой месье в летнем пиджаке песочного цвета и старомодной панаме остановился и сделал ему замечание.

– Отстань, папаша! – бесцеремонно шикнул на него Эмиль и стал орать вновь: – Аска, выходи!

Наконец жалюзи на одном из окон второго этажа дрогнуло и приподнялось, выглянула Аска.

Ее ярко-красные волосы были собраны в пучок на макушке, она поддерживала полотенце, обернутое вокруг голого тела. Девушка ничего не сказала и застыла, точно римская матрона с высоты почетного места Колизея. Глаза – узкие щелочки, нос наморщен, на губах – презрительная усмешка. Вере оставалось только гадать, что между ней и ее шефом происходит на самом деле, о чем они говорят, переписываясь в чате онлайн-игры, не в сговоре ли.

Но тут Аску что-то утянуло внутрь, точно Лавкрафтовское чудовище. Вместо нее в окне возник Серж Редда в спортивной майке.

– Чего ты здесь ошиваешься, Герши?

– Позовите свою дочь, мне нужно задать ей пару вопросов.

– Сейчас я тебе задам пару вопросов! Так задам, целых ребер не останется.

– В таком случае я вас жду. – Эмиль театрально развел руки в стороны. На лице – улыбка проказника Локи. – Давайте, спускайтесь! Спускайтесь же, ну!

Сержа Редда дважды приглашать было не нужно. Этот человек махал кулаками по поводу и без. Веру осенило: отец Аски принадлежал к тому типу личности, который, несмотря на глубокие познания в профайлинге и криминалистике, не станет тратить жизнь на длинные многоходовки и терять время на приготовление своей мести, никогда не подаст ее в качестве холодного блюда. Его месть – с пылу с жару. Мог Эмиль ошибаться на его счет или он ввел Кристофа в заблуждение нарочно?

Но пока эти мысли со скоростью ветра проносились в голове Веры, действие началось.

Серж Редда распахнул парадную дверь и коршуном налетел на Эмиля. Они покатились по центральной полосе бульвара между деревьями. Вера инстинктивно бросилась к ним, схватила Редда за локоть, пытаясь оттянуть от шефа. О чем она только думала, влезая в драку двух мужчин? Редда ее тут же отпихнул, как муху, причем с такой силой, что Вера пролетела добрый метр, рухнула на проезжую часть и едва не попала под колеса возникшей перед ней машины. Прохожие останавливались, толпились вокруг, предпринимали слабые попытки разнять Эмиля и отца Аски, с большой осторожностью подбираясь к ним, но тут же отходя.

Вера, отползла к поребрику и, полусидя на обочине, ошарашенно наблюдала, как Редда одной рукой схватил Эмиля за ворот футболки, оголив его испещренное татуировками тело, встряхнул, словно куклу, кулаком другой руки стал молотить без разбору в грудь, живот, лицо, а потом нагнул и впечатал колено в зубы. Эмиль едва держался на ногах и насилу успевал закрываться от ударов локтями, по его подбородку текла кровь. Прохожие ничем толком не помогали, ограничивались только возмущенными восклицаниями, прося их остановиться. Никто не рискнул соваться к Редда близко – тот выглядел, как разъяренный бык на арене корриды.

– Что ты ходишь за моей дочерью? Чего тебе от нее надо, никчемный ублюдок? Не смей к ней приближаться! Еще раз увижу в лицее, прибью на месте, никто мне и слова поперек не скажет, – плюясь, орал он, продолжая сыпать ударами.

Эмиль уже стоял на коленях, одной рукой упираясь в землю, другую прижимая к боку, где наискось белел свежий рубец от недавнего ранения. Он съежился и пытался отползти в тень куста.

– Ну что вы творите! – Вера со слезами опять повисла на локте Редда. – Хватит, хватит! У него только швы затянулись, вы его убьете!

Редда развернулся к ней с лицом, перекошенным от ярости, наконец выпустив футболку Эмиля, и было замахнулся, но успел вовремя остановиться. Он не владел собой, скалил зубы и пучил глаза, из его глотки вырывалось хрипящее дыхание, серая спортивная футболка покрылась пятнами пота, из-под седых волос лились ручьи, точно он только слез с тренажера. Вера поразилась его пустому, бессмысленному взгляду. Этот человек способен идти и резать людей на ходу, а не продуманно к этому готовиться. Он зверь во власти инстинктов, но не хладнокровный маньяк.

Тем временем Эмиль отполз к чугунному ограждению, за которым разросся кустарник, и, прижавшись к нему лбом, сплевывал кровь. Толпа окружила Сержа Редда, все разом на него наскочили, обругивая последними словами, кто-то грозился вызвать полицию. Вера подсела к Эмилю, обняв за плечи, и вдруг увидела в его руке совершенно незнакомый телефон с узким и удлиненным, не как у айфона, экраном. Эмиль провел по нему красным от крови пальцем, и тот засветился, требуя ввести графический ключ разблокировки. Быстрым движением Эмиль приглушил свет экрана и провел пальцем по девяти точкам, сотворив изломанную линию, но телефон завибрировал – код был неверный.

– Не вставай, замри, – прошептал он. – Присядь ближе.

Густое карликовое дерево и разросшийся куст скрывали их от разбушевавшейся толпы.

Эмиль провел по экрану пальцем еще раз, оставив на нем кровавый след в виде зигзага, и телефон открылся. Он зашел в мессенджер со знакомым белым самолетиком в голубом круге, ввел имя бота и загрузил его в списки контактов, запустил через него какую-то утилиту и сразу же удалил из контактов. Другой рукой он достал из кармана влажную салфетку, видимо, приготовленную заранее, и хорошенько протер ею телефон. Пальцы его дрожали и едва слушались. Выключив экран, он аккуратно сунул телефон под ограду в кусты экраном вниз.

– Помоги подняться, – хрипло попросил он.

Все это время люди продолжали толпиться вокруг Редда и браниться с ним. Прохожие горячо вступались за Эмиля. Какой-то темноволосый мужчина, говоривший с южным акцентом, тыкал в Редда пальцем и все твердил, что тот на смерть перепугал его маленькую дочь и он этого так не оставит. Послав южанина куда подальше, отец Аски повернулся к Эмилю. Тот уже стоял на ногах, зажимая одной рукой рот, другой живот. Вера поддерживала его, чувствуя, как он оседает вниз.

– Ноги твоей чтобы здесь больше не было! – прошипел Редда, развернулся и, бросившись через дорогу, исчез в дверях парадной.

Кто-то вызвался помочь отвезти их. Эмиль затряс головой, оторвал ладонь от лица и поднял палец, указывая куда-то в сторону перекрестка. Вдали послышалась полицейская сирена, заставившая сердце Веры сжаться. Не хватало, чтобы их сейчас загребли за драку!

Они отошли метра на три-четыре, люди разошлись. Эмиль оторвал от себя Веру, припал спиной к дереву, согнувшись пополам, и застонал. Его явно мутило.

– Давай я вызову «Скорую»? – взмолилась она, утирая слезы. – Он тебе там все органы перемешал.

Эмиль опять затряс головой. Все это он затеял, чтобы стащить телефон Редда и загрузить в него GPS-трекер. Теперь она поняла, зачем шефу нужна была размноженная фотография Редда, снятая сверху. Эмиль поймал в кадр, как отец Аски разблокировал свой телефон, засняв рисунок графического ключа. Он нарочно дал себя отметелить, чтобы Редда не заметил пропажи телефона. Такое мог придумать только совершеннейший психопат. Потому-то Эмиль раскрывал больше запутанных дел, чем полиция: ни одному полицейскому не придет в голову действовать подобными методами.

Издалека Вера увидела, как парадная дверь дома Редда распахнулась вновь. Разгневанный отец Аски, держа у уха телефон в ярко-красном чехле, принадлежащем дочери, стал шататься медведем из стороны в сторону и заглядывать под деревья. Эмиль следил за ним взглядом затаившегося в кустах ягуара. Послышался приглушенный, будто из-под земли, звонок, характерный для телефонов марки «Самсунг». Редда подхватил что-то лежащее у ограды под кустом – нашел «случайно оброненный телефон», и исчез за парадной дверью.

Трясущимися руками Эмиль достал свой айфон и уселся по-турецки на бетон аллеи. Он запустил приложение для отслеживания и долго над ним колдовал, пока на экране к одиноко горевшей зеленой точке не присоединилась другая. Одна почти наскакивала на другую, означая, что Аска и ее отец пребывают сейчас в своей квартире.

– И вот ради этого?.. – спросила Вера, вздохнув. Эмиль не ответил. Едва успев убрать телефон в карман, он отклонился, и его вырвало кровью.

– Такси вызови… пожалуйста, – попросил он, утирая рот тыльной стороной ладони.

Прибыв на улицу Л’Эшикье, они долгих полчаса поднимались на четвертый этаж. Эмиль тяжело дышал и постоянно отталкивал от себя Веру, боясь ее испачкать. Она вполголоса ворчала, поддерживая его. Преодолев пролет, он подолгу сидел на ступеньках, пережидая, когда прекратит мутить.

– Зачем ты это сделал? – причитала Вера. – А вдруг теперь разовьется перитонит?

– Перито-что? – скривился Эмиль.

Перед тем как подняться на ноги и совершить подвиг в пару пролетов, он принимался дышать, как боксер на ринге перед очередным раундом.

– Зато, знаешь, какая теперь в голове ясность, – говорил он с вымученной улыбкой, в скрюченном виде совершая восхождение.

Вера привела Эмиля в его квартиру и усадила на диван, сдвинув гору вещей к подлокотнику. Первым делом он достал телефон, открыл приложение для отслеживания и уставился в экран, точно пытаясь силой мысли заставить Редда покинуть квартиру, взорваться на месте или исчезнуть. Он мог просидеть так очень долго, застыв в одной позе.

– Ладно, я пошла, – проговорила Вера.

Эмиль поднял голову, посмотрев на нее не то с удивлением, не то с тревогой. Взгляд был одновременно пустой и переполненный винегретом подавленных эмоций и погребенных мыслей.

– Не уходи, – попросил он, закрыл глаза и, повалившись набок, как неваляшка, уткнулся лицом в диван. Телефон упал на ковер.

– Еще чего? Я по твоей вине чуть не попала под машину и едва не схватила инфаркт. Этот Редда настоящий подонок.

– Прости, что втягиваю тебя постоянно. Но кого бы еще я попросил подстраховать? – сказал он в диван.

– Мог бы хоть поделиться тем, что задумал!

– Ты бы меня послала. – Эмиль повернул голову и жалобно посмотрел на нее, подняв брови.

– Вот именно.

– Боже, как больно-то, – застонал он, стиснув рукой ребра. – Ну неужели ты меня вот так бросишь?

– Эмиль, тебе надо в душ, ты весь в грязи и крови. Я бы на твоем месте съездила к врачу, – строго сказала Вера и отпрянула от дивана, чувствуя, с каким трудом дался ей этот шаг.

– Куда ты пойдешь?

– К себе. Я устала.

– Будешь смотреть какое-нибудь черно-белое кино на своем крохотном ноутбуке?

– Да!

– Останься! Посмотри здесь, – пробурчал он в обивку дивана. – Вон телевизор.

Вера развернулась и сделала еще один решительный шаг к распахнутым в прихожую стеклянным дверям. У нее больно сжалось сердце.

– Ну пожалуйста, – взмолился Эмиль ей в спину.

Вздохнув, она вернулась, села рядом с ним и погладила по волосам, торчащим во все стороны. Когда он изображал японца, его волосы, вымытые и зачесанные назад, казались длинными, закрывали шею. Что он делает с ними, чтобы они были всегда такими жесткими, как пластмасса?

– И что, мне вот так просто сидеть? – вздохнула она.

– Нет, кино включи.

Вера смотрела на него рассеянно. Скрюченный, подтянувший к животу колени, он уткнулся носом в обивку дивана. Что Эмиль за человек такой? Действительно ли психопат? Совсем ничего не чувствует, когда рискует жизнью? Зачем дал себя избить? Чтобы приглушить чувства? Или так проявляется его аутоагрессия? Это нехватка острых ощущений, которой, по мнению окружающих, он страдал или глубокие душевные страдания, что требовалось заглушить физической болью? Вера вспомнила трудных подростков, с какими имела дело в России. У иных был такой же загнанный вид, они точно так же сжимались в ее кабинете на кушетке, отказываясь рассказывать, что терзает их юные сердца. Эмиль будто застрял в возрасте тинейджера навечно.

Вера подняла с пола пульт и включила телевизор.

– Что ты хочешь посмотреть?

– То, что ты обычно смотришь.

– Хорошо. – По ее губам скользнула коварная улыбка. – Есть кое-что. Тебе сейчас точно подойдет. Настраивает даже рояль, как говорит Совунья.

– Что за Совунья?

Вера включила «Койанискаци», найдя его в открытом доступе, – документальный фильм 1982 года одного из самых странных, но весьма глубокомысленных режиссеров прошлого века – Годфри Реджио.

Гостиная наполнилась странной, психоделической, в то же время медитативной и успокаивающей мелодией, написанной не менее странным, чем режиссер, композитором Филипом Глассом. Эмиль съежился на диване, еще теснее прижал колени к животу, подложив под голову локоть, и молча смотрел в телевизор. Мягкий свет мерцал на серо-зеленом лице, бросая гигантские тени под глаза. Иногда по его телу пробегала судорога. На экране сначала плыли вытянутые наскальные фигуры пещерной живописи, следом они плавно перетекли в парящую в воздухе воспламенившуюся ракету, при взгляде на медленное затухание которой вскоре понимаешь, что съемка идет задом-наперед.

– Что это? – прошептал Эмиль. Кажется, его заинтересовало.

Мелодия изменила свой вектор, но осталась такой же психоделической. Ракета исчезла. Под звуки, которые словно издавала пластинка с произведениями Баха для хора, пущенная против часовой стрелки, уже шли задом-наперед люди, здоровались в кафе, ели мороженное, их показывали то крупным планом, то общим. Люди из кафе сменялись прохожими, прохожие – врачами в роддоме, пожарными, тушащими пожар, вновь врачами, городами, снятыми с высоты спутника, города – компьютерными схемами, схемы – скоростной съемкой из лобового стекла несущейся по ночным улицам машины…

– «Койа» на языке индейцев хопи – это жизнь. «Нискаци» – сумасшедший, – объяснила Вера шепотом. – Сумасшедшая жизнь, суматоха.

Эмиль внимательно следил за происходящим на экране, собрав брови на переносице. Вера усмехнулась его попытке понять документалку Реджио. Эмиль как будто даже не дышал, вглядываясь и вслушиваясь. Но боль все же заставляла его вздрагивать и сжимать зубы.

– Мелодия задом-наперед, – тоже шепотом проронил он в задумчивости, будто сделав открытие. Минут через пятнадцать он расслабился, веки его стали тяжелыми.

Монотонная музыка «с повторяющейся структурой», как ее называл сам Гласс, продолжала утягивать его сознание в такой же монотонный видеоряд мелькающих кадров: улицы, люди, пиксельная компьютерная игра из восьмидесятых, рекламные ролики, дети, ракеты, новости, снова улицы, снова люди, идущие задом-наперед, старик крупным планом бреется в толпе, следом в кадре возникает улыбающийся чернокожий парень, пролеты лестниц гигантского промышленного здания, людской муравейник на каком-то заводе, серый асфальт дорог, машины, тоннели, мосты, эскалаторы, конвейеры, цирковые артистки с застывшими улыбками в ожидании вспышки фотоаппарата, пилот самолета на фоне турбины.

Вера посмотрела на Эмиля, обнаружив, что тот больше не вздрагивает – лежит с закрытыми глазами, провалившись в сон. Она отложила пульт на подлокотник дивана, осторожно поднялась, накрыла Эмиля пледом, который раскопала из-под завала вещей, и вышла.

Работая в Питере детским психологом, она часто ставила самым взрывным непоседам этот фильм во время сеанса. И это заканчивалось всегда одинаково: ребенок успокаивался и завороженно смотрел. А потом с ним можно было разговаривать.

Глава 7

Дружба

Найти контакты не составило труда, – помогли старые мамины связи. Аксель поспешила сразу же набрать его мадридский номер, чтобы успокоить. Он не хотел ее убивать, она не хочет его сдавать. Она хочет лишь дружбы.

В первый раз он не взял трубку, пришлось дожидаться, когда не будет отца дома, чтобы попробовать связаться по Телеграму.

Аксель никогда не использовала для общения с одноклассниками те же мессенджеры, что и для связи с отцом. На телефоне у нее стояли только Снэп-чат и Телеграм, оба отец зарегистрировал и установил ей сам. И доверял исключительно Телеграму. Говорит, его невозможно ни взломать, ни отследить. Ха!

Для связи с миром у нее был ноутбук: на нем проще скрыть разные игрушки и проги. Чаще она переписывалась в чатах онлайн-игр. Вместо Телеграм, где сидели все ее друзья, загружала что-то вроде «Эйми» – неофициальный клиент на базе Телеграма – регистрировала его на левую симку, переименовывала, меняла иконку и прятала в глубинах жесткого диска. Каждый день эту прогу приходилось удалять и устанавливать заново, потому что отец имел привычку запускать в ноутбук свои склизкие щупальца.

Ее игровой «Asus ROG Strix» он сам же и подарил ей через год после смерти матери, сделав подарок, разумеется, из чувства вины, а потом дико жалел, но было поздно.

«Asus» стал Вселенной, принадлежащей только ей одной. Теперь можно читать и смотреть то, что хочешь, ведь раньше ей это было недоступно.

Чтобы проверить, насколько глубоко отец проникает в комп, Аска сняла видео, как они спали в одной кровати, как он называл ее именем матери и просил обнимать. Но оно до сих пор было погребено на дне жесткого диска. Если бы нашел – точно прибил бы. Или хотя бы стер. Так что не во все сферы жизни дочери он имел доступ.

С тех пор, как умерла мама, его интеллектуальные способности сошли на нет. Все, что он мог, – тягать железо и не давать жить своей дочери, контролируя каждую минуту ее жизни и принуждая к сожительству.

Все, о чем она мечтала, – прикончить его.

Много раз собиралась сделать это сама. Но у этого человека молниеносная реакция и он очень чутко спит. Она не могла даже пошевелиться рядом с ним, не разбудив. Аска перебрала в уме множество способов, но все они предполагали ее тюремное заключение. И позор. Весь мир узнает, как она спит с отцом и ничего не может с этим поделать. Все будут ее считать жертвой, слабачкой, дурой. Но Аксель Редда – лучшая ученица Фенелона. Она должна найти выход из этой ситуации. Это всего лишь шахматная задачка. Она давно обыгрывает отца в шахматы, обыграет и здесь. О ней будут писать книги. Она войдет в историю.

В особенности сейчас, когда жизнь подкинула такой козырь. Настоящего маньяка!

Он убил кучу народа в Мадриде и, наверное, где-то еще. Он говорит по-английски – кричал «маза фака» на все лады, когда Аска зашла в ту подсобку «Каннабис-шопа». Реально крипово! Интересно, а тот человек в белых кроссовках был уже мертв? Что он с ним сделал? Как избавился от трупа? Просто отвез куда-то? Невероятно! Он должен всему этому научить и ее. Она закопает своего отца в Булонском лесу, и его не найдут еще тысячу лет.

Аксель перешла из своей спальни в гостиную и, устроившись на спортивном мате, открыла ноут и включила «Исчезнувшую». Телека у них уже три года нет – отец разбил и больше не покупал. Она пересматривала этот фильм раз десятый. Хотелось быть, как Эми, – просто красотка. Так развести мужиков!

Положив на колени ноутбук, Аска открыла в маленьком окошке Телеграм и опять написала:

«Привет. Что делаешь? Не отвлекаю?»

Таких сообщений на английском языке она настрочила ему уже десятки. Он читал их – появлялась вторая голубая галочка рядом с сообщением, – но ни на одно не ответил. В Испании не так часто используют этот мессенджер, как во Франции. Может, это не его контакт? Нет, безусловно, его. Иначе давно бы спросили, что ей надо. Может, написать ему по-испански?

Скрыв Телеграм, она зашла в Гугл и забила в строку имя Эмиля Герши. Это был самый эксцентричный частный детектив в Париже, если не сказать во Франции, да и вообще в Европе. Бывший флик, работал криминальным аналитиком, окончил Национальную школу полиции, учился у ее отца, когда тот еще преподавал.

Аска закрыла ноутбук и наморщила лоб: отец рассказывал о самом проблемном своем студенте, который однажды закопал себя на кладбище Пер-Лашез, против чего-то бастуя. Вот же псих! Аска начала припоминать, как они постоянно цапались. Эмиль Герши в криминалистике всегда опирался на свежие открытия и данные, а отец оставался страшным консерватором и реакционером, до сих пор верил в физиогномику.

Детектив Герши не просто вел расследования ради заработка – его родоки владели виноградниками, штамповали вино со столетней историей, держали какой-то крутой санаторий для ЗОЖ-ников. Он не нуждался в деньгах, в свои тридцать лет не имел ни жены, ни детей и мог играть в сыщика, сколько влезет. Он был игроком до костного мозга, слыл крупной птицей в DarkNet – Аска давно пыталась найти его, хотя бы во вселенной RPG «Геншин Импакт». Но Эмиль Герши был еще и компьютерным гением, – к нему просто так не подберешься, не взломаешь. Хотя в апреле газеты писали, что его арестовали: будто кто-то взломал его ноут, еще и повесили пропажу картины из аукционного дома Ардитис. Но Аска знала: это была утка. Эмиля Герши никто еще по-настоящему не взламывал. Он мог позволить себе любую дичь, был самым непредсказуемым психом в Париже. А почему нет? Если дядя – начальник уголовной полиции. В случае чего всегда отмажет.

Самое главное – он следовал не букве закона, а своим призрачным принципам.

Аске давно хотелось прийти к нему и все выложить. Но ей становилось тошно от одной только мысли, что он посчитает ее жалкой жертвой, станет насмехаться, начнет играть в спасателя, выставляя все так, будто он всемогущий герой, а она – никчемная баба и тряпка.

Аску передернуло от этих мыслей. Она опять открыла ноутбук и стала смотреть «Исчезнувшую». В голову пришла мысль: почему бы не внушить Герши парочку новых принципов, правил и убеждений, в которые он от души поверит, за которые будет готов убить? И тогда его можно принудить помочь, но он сам не поймет, что сделал.

Единственное, что Аска переняла от отца, – умение манипулировать людьми, учитывая их психическую специфику. С детства он разбирал с ней ее подруг, учительниц, соперниц на чемпионатах, просто знакомых, уча к каждому находить подход. Его метод работал, да и Аска схватывала все на лету.

Она прикусила костяшку указательного пальца, гипнотизируя фотографию, скопированную из интернет-статьи. На ней Эмиля Герши в серой толстовке, забрызганной кровью, вели к бронемашине сотрудники спецназа. Он никогда не давал себя фотографировать журналистам, тщательно избегал контактов со СМИ, но на этом фото успели поймать его профиль. Он опустил голову, жесткие черные волосы упали на глаза, была видна татуировка на шее, упрямый подбородок, поджатый рот.

Как бы его использовать? Сделать так, чтобы именно он вел дело об убийстве отца и нашел все доказательства самоубийства?

Она еще раз проверила Телеграм и о, боги, англо-испанский молчун соизволил показаться из тени.

«Кто ты?» – написал он тоже по-английски. Значит, Аска не ошиблась на счет его родного языка. Она улыбнулась, поправила ноутбук на коленях – тяжелая машина, испускающая звуки реактивного самолета, давила на ноги.

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

В ответ молчание. Сначала появилась фраза: «пишет сообщение», а следом исчезла. И контакт вышел из сети.

Аска улыбнулась. Она была уверена, что, заинтригованный, он вернется. С того дня, как она побывала в месте, где ей не следовало, он мается и не знает, как быть. Упустил свидетеля своего преступления, его метод приманки жертв раскрыт. Интересно, он уволился с работы? Может, уже бежал в другой город? Для Аски это не имело значения. Она лишь хочет наладить с ним контакт и уговорить совершить сделку. Он ей – жизнь отца, точнее, его смерть, а она ему – верность и молчание. Они станут прекрасной командой. Холодный расчет и чувства, интеллект и инстинкт зверя.

Холодный…

Чего Аске не хватало – хладнокровия. Для убийства нужны совершенно трезвая голова, эмоциональная холодность. А она вечно к кому-нибудь привязывалась и была чрезмерно импульсивна. Не смогла бы пойти на убийство и знала эту свою слабость. Потом ее накроет депрессией, как после смерти матери.

Пришлось смириться с этой своей особенностью. Но все решаемо. Ей нужно орудие, чья-то рука и черная душа, запачкать которую уже невозможно. А уж как этой душой управлять – она найдет. Это она умеет.

«Что это значит?» – всплыло через пять минут.

«Это из Фауста, – написала она. – А еще – эпиграф к «Мастеру и Маргарите»

«Ты меня с кем-то спутала?»

«Нет. Читал «Мастера и Маргариту?»

«Нет»

«Жалко. Хотела спросить, какого персонажа ты бы себе выбрал»

«Я не читал, сказал же»

«А я – Маргариту. Она красивая, смелая и, когда стала ведьмой, могла любому дать отпор»

«Зачем ты мне это пишешь?»

«Слушай, давай не будем ходить кругами? Это я. Та самая девочка, которую ты упустил 7-го июня»

Молчание. Вышел из сети. Не знает, как реагировать. Аска улыбалась. Но тут же бросила обеспокоенный взгляд на часы в углу экрана – отец придет нескоро. Время есть. Он вновь появился в сети.

«Что ты хочешь?»

«Ничего. Дружить»

«Ты больная?»

«Да. Если можно так назвать семнадцатилетнюю девочку, которую отец каждую ночь принуждает спать с ним»

Прочел сообщение и опять вышел из сети. Его не по-детски колбасит. Аска заулыбалась еще шире и принялась печатать:

«Ты мне не поверил? Но это правда. Иначе бы я тебя сразу же сдала полиции. Я знаю, где ты работаешь, знаю, что ты за мной и отцом следил, видимо, он и был твоей истинной целью. Но я помешала. И пришла к тебе одна, без него»

Она нажала на «отправить». Поинтригует немного. Он прочел и опять стал отмалчиваться.

«Хочешь знать, почему я так поступила? Почему не сдала?»

Опять прочел и молчит.

«Ты мне нужен»

Молчание.

«Помоги мне его убрать, – написала она, начиная нервничать. Когда дело дошло до главного, нервы стали пошаливать. – Помоги, прошу. Моя жизнь – кошмар. Я не представляю, что мне делать. Он контролирует каждый мой шаг, не дает мне встречаться с мальчиками, распугал всех подруг. Его боятся учителя, потому что он бывший разведчик. Я заложница. Освободи меня!»

Написав это, Аска перестала улыбаться, четко осознав, где игра переходит в реальность ее по-настоящему кошмарной жизни. Она вынуждена просить убийцу убрать человека, что дал ей жизнь, дом, образование, держал на коленях, читал на ночь сказки. Но разве не сама судьба ей подослала этого убийцу?

«И тогда мы оба будем друг другу должны».

Молчание. Черт! Он что, не клюнул? Ему неинтересно? Аска перечитала свои сообщения и нашла их трогательными.

«Не бойся. Я не сдам тебя. Этот телеграм-аккаунт – единственный способ общения с миром, про него отец не знает. Если бы я хотела, давно бы тебя сдала. Я же все сняла на видео! Того мужчину, магазин, в котором ты работаешь. Все это у меня спрятано теперь на моем ноуте. Я часто пересматриваю его, представляя, какой шанс упустила. Могла бы прославиться, как девочка, которая поймала маньяка»

«Ты чокнутая»

«А ты жестокий!»

«Скинь мне то, что сняла»

Аска тотчас исполнила просьбу. Короткое видео: узкое хранилище с полками, вытянутые ноги в белых кроссовках, пол, ступеньки, прилавок, вывеска. Всего девятнадцать секунд. Если мотать вперед и назад – получается забавно, хоть в Тик-Ток выкладывай. Этого достаточно, чтобы его арестовали. Потому что на пятнадцатой – его лысый череп крупным планом без парика и бейсболки и пистолет с глушителем в руке.

«Зачем ты их убиваешь?» – Пора подступать к его душе – черной, но не как прогнившая тухлятина, а как черная дыра, кротовая нора или экзотическая материя. Души таких людей – это бездна. Ницшеанская бездна. Непознанное. И эту душу она должна подчинить.

«Их?» – Ломаться он будет недолго. Таким тоже нужна опора. Аска предложит ему свое плечо. Но прежде, чем вынуть пряник, нужно немного помахать кнутом, показать свой револьвер на поясе, как говорит отец.

«Я знаю, он не первый и не последний. Ты слишком опытен для одного-единственного убийства»

Его задело. Он начал что-то строчить, но стер.

«Много людей попадалось на твою удочку? У тебя есть опыт. Это видно. Я слишком долго обдумывала убийство, чтобы хорошо разглядеть опыт в руках и глазах человека, который делает это давно»

«Ты больная»

«И ты. Еще этого не понял? Вообще-то убивать людей – это преступление. А просто так, без причины – психопатия. Ты хоть раз бывал в психушке? А я бывала. Когда мама разбилась. У меня долго не проходила гематома в головном мозге, я не могла ни с кем общаться, говорила, будто с набитым ртом, язык еле слушался. Врачи отцу сказали тогда, что я не выживу»

Он долго не отвечал, дважды набирал сообщение и стирал. Аска улыбнулась – теперь-то клюнул! Разве можно не клюнуть на такую жалобную историю?

«Зачем ты мне это пишешь?»

«Больше некому»

«И что?»

«Ты и я – одной крови. А жена у тебя есть?»

«Нет»

«А хочешь? Жениться хотел бы? Детей завести?»

«Я не могу иметь детей»

«Почему»

«Болел в детстве»

«Бедный! Вот видишь, как мы с тобой похожи. Я тоже не смогу иметь детей. Потому что мне противен контакт с любой особью мужского пола. Я убью отца и ни одного самца больше не подпущу к себе ближе, чем на пушечный выстрел. Разве только ты станешь исключением»

Она поставила смайлик и добавила:

«Хотел бы погулять со мной?»

«Ужас, до чего ты больная»

«Ты жалеешь меня или восхищаешься?»

«Не знаю»

«Мне кажется, будто черный экран ноутбука – это зеркало, я вижу в нем свое отражение. Но на самом деле там, по ту сторону зазеркалья, – ты. Нас не просто так свела судьба»

Они проговорили три часа. Он отвечал так же немногословно, но ей удалось вытянуть из него кое-что.

В четырнадцать он толкнул отчима под поезд, а в выпускном классе старшей школы заставил полицию повесить на одноклассника убийство его подружки, которую сам же и убил. Первую свою любовь он задушил телефонным проводом! И больше у него женщин не было, кроме матери. Он сказал, что убивал много и законно. И ему это сходило с рук. Аксель подумала, что, кажется, он служил в армии – иногда проскальзывали армейские приколы. Забавно, он рассказал, как видел вживую иракского журналиста, бросившего в Джорджа Буша ботинок. А еще поведал о своей излюбленной забаве – во время прыжков с парашютом обожал обхватывать сзади товарища бойцовским захватом и ждать, когда он струсит и дернет за стропу…

Глава 8

Кошки-мышки

Время истекало завтра ранним утром, а Эмиль так и не раздобыл ничего против Сержа Редда. Все, что он сделал, – ценой собственного здоровья подсунул в его телефон маячок. Последующие дни и отец, и дочь торчали дома, а Эмиль с Верой, точно два ворона, кружили вокруг бульвара Распай, меняя локации в кафе и барах поблизости.

Наконец Серж Редда соизволил отправиться на работу. Это случилось в одиннадцать утра. Вера с Эмилем сидели за столиком на углу улицы де Шерш-Миди в кафе «Ле Распай» и видели его садящимся в такси. Вера посмотрела на Эмиля, который отрешенно пялился в экран смартфона, и предложила выманить Аску в кафе. Тот нерешительно кивнул. И когда Редда был почти на половине пути к площади Бастилии – там находился спортзал, где он тренировал, – Вера написала девушке, сообщив, что ждет ее в «Ле Распай» для важного разговора.

Но едва Аска прочла Верино сообщение, как зеленная точка в приложении на экране телефона Эмиля, означающая Сержа Редда, развернулась и двинулась обратно к дому № 67. Молниеносно! Будто он ехал в такси, держал экран перед глазами и тотчас велел таксисту развернуться, едва увидев, что «принцесса сбежала из дворца». Настоящий маньяк!

Аска тем временем уже вышла из парадной и направлялась в кафе.

– Уходи, – теребила рукав Эмиля Вера. Они сидели за столиком в углу, и входящие люди не могли их видеть, но Вера боялась. С собой у Эмиля был рюкзак с ноутбуком, сменным жестким диском и док-станцией – с такой тяжестью не побегаешь. – Он опять накинется. А тебе его трогать нельзя.

Эмиль смотрел на Веру, не зная, как быть. Время, отведенное Кристофом, истекало. Он должен залезть в квартиру Аски сегодня! Но все опять оборачивалось против него.

– Уходи. Смысла нет опять подвергать себя опасности, – молила Вера. – Мы что-нибудь еще придумаем. Но если ты попадешь в больницу, то уж точно станешь бесполезным. Иди! Уходи…

Эмиль сдался, надел рюкзак и вышел из кафе минут за пять до того, как в него вошла Аска.

Вера изумилась ее виду. Бледная, заплаканная, с синевой под глазами, опухшими веками. На ней были мятая футболка с диснеевским утенком и короткие шорты, волосы, рассыпанные по плечам, обвивали руки, как спутанные водоросли. Кожа в желтых и синих пятнах синяков. Вера отметила, какие у нее крепкие сушеные мышцы, руки солдата. Непрошеной явилась мысль: такими, наверное, легко убивать.

– Боже мой, Вера. – Она упала рядом с ней на стул и больно впилась пальцами в ее руку. – Скажи, как Эмиль? Это правда? Он в больнице? Он живой?

И ее огромные черные глаза застило слезами.

– Он не в больнице, – ответила Вера. Интуиция нашептывала: Аска манипулирует чувствами горечи и раскаяния. – Кто тебе это сказал?

– Отец. Сказал, видел, как Эмиля рвало кровью, у него швы разошлись и его дни сочтены. – У нее так напряглось лицо, что выступили на висках вены. Казалось, она делала большое усилие, чтобы не разреветься.

– Ничего такого. С Эмилем все… более-менее в порядке.

Аска закрыла лицо ладонями и уронила лоб на стол.

– Аксель, что происходит? – мягко спросила Вера. – Ты не хотела бы поделиться? Мы могли бы тебе помочь…

Девушка покачала головой, не отнимая рук от лица. В мыслях Веры голосом Эмиля зазвучало: не верь, она просто пытается подстроиться к тебе.

Но тут случилось неожиданное. В кафе ворвался отец Аски, с перекошенным яростью лицом схватил дочь за запястье и, ни слова не проронив, уволок на улицу. Вера вскочила, не успев помешать ему или хотя бы возмутиться. Она видела в окно, как он, подняв руку, побежал к синему знаку «Такси» на углу, волоча за собой семенящую дочь. Притормозил черный «Мерседес», они сели в него и уехали.

Тотчас зашел Эмиль, держа в руке телефон, с его плеча свисал рюкзак.

– Удаляются в сторону площади Бастилии, – сказал он.

– Он утащил ее в домашней одежде. Это вообще нормально? – возмутилась Вера и украдкой оглядела посетителей кафе. Те будто ничего и не заметили. Всем было наплевать на чужие сцены.

Эмиль потянул Веру к двери.

– Это наш шанс! Если он торопился, значит, у него клиенты, – прошипел он. – И она уехала с одним телефоном! Ноут остался в квартире. В квартире, понимаешь?

Вера последовала за Эмилем, ощущая, как тугими толчками бьется в горле сердце. Они сейчас совершат противозаконные действия – вломятся в чужую квартиру. Возможно, это жилище маньяка. Серж Редда вел себя, мало сказать, странно – он рушил границы адекватности. И если бы не расследование, требующее секретности, она сообщила бы в социальную службу по защите несовершеннолетних. Восемнадцать Аске исполнится лишь в следующем месяце.

Эмиль уверенно набрал код квартиры Редда на домофоне, и они вошли. Приятная парадная. Прохладно после августовской жары. Кафельный пол, светлые стены, старинный решетчатый лифт и огибающая шахту лестница с коваными перилами – ар-деко начала двадцатого столетия, типичный Париж.

Они поднялись на второй этаж, Эмиль быстро отпер квартиру в центре лестничной площадки.

Прихожая, гостиная со стеклянными дверями, узкий коридор. Эмиль осторожно прокрался в ванную, на ходу надевая перчатки, и тотчас обшарил шкафчик – видимо, его интересовало, не сидели ли Редда или его дочь на каких-нибудь антидепрессантах.

– Этот солдафон лучше убьется, чем пойдет к мозгоправу, – проворчал он. – Один аспирин.

Аска тоже ничего не принимает. И просто фантастически пудрит мозги своему психологу. Добром это не кончится.

В гостиной с полукруглым эркером и тремя окнами, занавешенными римскими жалюзи, не было ни мебели, ни телевизора. В углу стоял красный резиновый болван, похожий на тот, который был у Кузи из сериала «Универ», кажется его звали не то Оскаром, не то Германом, под ним мат и целая груда потрепанных спортивных лап – больших и маленьких, черных, красных, синих, с японскими иероглифами. Пол – голый паркет, никакого татами или ковра. Доски стерты, местами покорежены и вздуты – видно, что терпели усердные тренировки.

Они вернулись и коридором прошли в комнату с большой двухспальной кроватью. Эмиль остановился на пороге, втянул носом воздух. Его лицо скривилось от отвращения. Здесь царил дух матери Аски: на окнах уютные шторы, на комоде множество семейных фотографий. Он поднял фото красивой брюнетки лет тридцати пяти, похожей на Энди Макдауэлл из фильма «День сурка», с летящими кудрями и очаровательной белозубой улыбкой. Эмиль замер, глядя на нее.

– Похожа на свою мать, – с горечью констатировал он спустя долгую минуту.

Эмиль разговаривал не с Верой, а сам с собой. Это был тревожный звоночек, Вера посмотрела на него искоса. Понятно, почему ее шеф никогда не состоял в длительных отношениях с женщинами, – за год она не видела, чтобы он хоть раз отвел девушку в кино или побывал на какой-нибудь тусовке. Чувства для такого ярого парнойяла были губительны.

Поставив фотокарточку в рамке обратно на комод, он подошел к двери гардероба и, включив фонарик на телефоне, осветил полки и вешалки.

– Это вещи не Аски, а ее матери. Уже пять лет прошло, а они здесь висят. Его надо в психушку посадить. – Он подцепил белое платье в красный горох с кружевным воротничком. – Ни пылинки, ни запаха затхлости.

Он прижал подол к лицу, глубоко вдохнув.

– Она их все для него надевает… Пахнет Аской.

– Может, Аксель сама проявила инициативу, чтобы их сохранить. Или она это делает для себя.

– Он ее называет именем матери – Исабель, – отрезал Эмиль. – Я сам слышал. Звучит жутко. А она… подыгрывает.

– Из страха?

– Не знаю. – Он пересилил себя, чтобы ответить. – Ей нравится играть чужими чувствами. Или… я уже говорил: это ее способ выживания. Ты все фильмы на свете пересмотрела. Помнишь «Валериан» Люка Бессона?

Вера кивнула.

– «Валериан и город тысячи планет».

– Там был персонаж… – Эмиль хмурился, – стриптизерша… ее играла певица Рианна. У нее не было своего лица, тела, души. Она просто принимала облик того, кого хотел видеть ее клиент.

Вера призадумалась.

– Не хочешь, ли ты сказать, что у Аски так проявляется синдром деперсонализации?

Он не ответил. Подошел к кровати, сдернул подушки и одеяло, сбросив все это на пол, достал из рюкзака УФ-фонарик, включил и опять застыл, глядя на белую помятую простыню. Лицо перекосило от боли. Он не мог заставить себя искать доказательства, что отец спал с дочерью.

– Эмиль, – напомнила Вера. – Мы ищем ноутбук. Она подняла с пола одеяло и подушки, вернула все на место.

Эмиль стиснул челюсти, убрал фонарик и стал обшаривать полки, выдвигать ящики, ставя предметы так, как они стояли до его прикосновения. Он действовал методично, уверенно, будто всю жизнь этим занимался. Вера опять посмотрела на него искоса. Да он всю жизнь этим и занимался, бывший коп, сталкер, псих.

Ничего не найдя, Эмиль вновь, как завороженный, подошел к кровати, уставившись на нее, будто на жертвенный камень, на котором совершили надругательский ритуал над его чувствами.

– Идем. – Вера потянула его за локоть.

Следующая комната принадлежала Аске, все говорило об этом: стены обклеены постерами из корейских дорам, плакатами с аниме-персонажами. Над изголовьем незаправленной кровати, которая выглядела, как вулкан после извержения всяческой одеждой, – бог смерти Рэм из манги «Тетрадь смерти» и мальчик из аниме «Евангелион» в белом космическом костюме. На полках батареи манги, аниме-фигурки и куча фантиков из-под шоколада и чупа-чупса.

Ноутбук лежал в столе.

Эмиль взял его, сел на пол по-турецки и перевернул вверх днищем, потом открутил болты на задней крышке, оголив микросхемы. Потом осторожно вынул штекер с проводами – оба шлейфа и, наконец, открутил винчестер. Все, что им оставалось, – перезалить информацию с жесткого диска на его клон с помощью док-станции, квадратной черной штуковины с углублениями, а следом клон поставить вместо родного диска. Он всунул оба винчестера внутрь док-станции, подключился к своему ноутбуку, и процесс пошел.

– Он запишет прямо все целиком? – шепотом спросила Вера.

– Ага.

– А долго?

– Не быстро. Очень много видеофайлов. Но есть надежда, что Аска с отцом задержатся на площади Бастилии.

– А если не успеем?

– Я верну винт обратно. У нас будет клон… с какой-то частью инфы.

– Ты говорил, что быстрее перезалить с помощью утилит…

– Нет, сделаем, как я решил.

– А зачем такие сложности?

– Я хочу ее жесткий диск. – Взгляд у Эмиля был такой, будто у него собирались отнять последний кусок хлеба: он стиснул зубы и кулаки, отвечая Вере.

Она вздохнула, опустилась на пол возле письменного стола, откинувшись на него спиной, и закрыла глаза. Почему так романтизируют профессию детектива? Они сидели в чужой квартире, крали данные с чужого ноутбука. И это ради того, чтобы спасти девочку от слетевшего с катушек отца? Общество явно свернуло куда-то не туда, если спасением занимаются воры, а не полиция. Эмиль, по сути, был почти, как Арсен Люпен. Думала ли Вера, летя в прошлом году из Питера в Париж, что она станет делать?

Эмиль тем временем обошел квартиру и установил в комнатах по камере. Потом долго подключал каждую к своему телефону. Не вышло. Стал подключать к телефону Веры. Но что-то у него туго шло, все валилось из рук, он фырчал и чертыхался.

Спустя сорок минут он встрепенулся. Перезаливка шла медленно, но верно. Файлов было много, в основном фильмы, видео, какие-то учебники и фото. Оставалось семнадцать процентов, это заняло бы минут десять.

– Аска выехала с площади Бастилии, – прошептал он, глядя в экран своего мобильника.

– Одна?

– Одна. И, судя по всему, едет домой.

– Мы не успеем?

Эмиль подсел к своему ноутбуку, Вера посмотрела на раскуроченные на ковре предметы: компьютер Аски лежал кверху днищем, с дырой в том месте, где был винчестер, рядом светился ноутбук Эмиля, черная коробка док-станции и клубок проводов.

– Седьмой час. Пробки. Если она застрянет на набережной, может, и повезет. – Эмиль залез в навигатор, чтобы выяснить, как обстоят дела с загруженностью дорог, забил в него путь от спорткомплекса на площади Бастилии до бульвара Распай. – Пишет, девятнадцать минут. Но мне еще нужно все кишки вернуть на место.

– Не успеем? – скривилась Вера.

– Успеем!

Аска высаживалась у двери парадной, когда Эмиль вкрутил последний болт. Он судорожно запихал все провода, станцию и свой ноутбук в рюкзак. Ноутбук Аски протер салфеткой из микрофибры, смоченной спиртом, и вложил его в ящик стола. Они бросились к двери и распахнули ее, услышав голос девушки. Аска с кем-то говорила по телефону – тон у нее был довольный и веселый.

Эмиль сунул Вере свой рюкзак.

– Беги на третий или четвертый этаж.

– Нет! Почему? – зашипела изумленная Вера.

– Я останусь, – шепотом ответил Эмиль и шагнул обратно за порог.

– Зачем? Ты сошел с ума! Ты все испортишь! Она все поймет!

– Вот именно. Я останусь и сделаю вид, что ждал ее нарочно. Иначе она заметит следы вторжения, и тогда действительно все коту под хвост. А так будет объяснение…

Вера видела в его глазах только туман влюбленности и дикую страсть. Он хотел еще раз увидеть Аску.

– Эмиль! Ты не можешь поддаваться слабостям сейчас, когда мы наконец что-то раздобыли. Сегодня ночью Кристоф…

– Так надо! Поднимись на этаж выше. – Эмиль вынул из кармана айрподсы и дал ей один из наушников. – Сунь в ухо.

Зайдя в настройки своего телефона, он активизировал лайф-прослушивание. Этот человек мог сделать прослушивающее устройство и из утюга, наверное!

– Ты будешь меня слышать. Перезагрузи камеры у себя на телефоне. Вдруг они чудом заработают.

– Эмиль! – взмолилась Вера.

– Увидишь или услышишь, как меня убивают, – вызывай полицию. Или нет. Напротив дома, на Аллее Сони-Рикель стоит мужик в синей бейсболке. Это человек из BRI.

Он снял перчатки, сунул их Вере и закрыл дверь прямо перед ее носом. Та на цыпочках поспешила наверх и спряталась у изгиба лестницы, на углу лифтовой шахты, пытаясь разглядеть сквозь решетку Аску. Та уже подошла к двери и сунула в замочную скважину ключ.

Вера отпрянула к стене, отпустив лямку тяжелого рюкзака, и тот придавил ее кроссовку. Опершись спиной о стену, она сползла по ней и села на пол. Вытащив из кармана телефон, открыла приложение с камерами, которые Эмиль поставил в квартире Редда. Все двенадцать прямоугольников – по четыре на экран – показывали помехи в виде снега и крохотные песочные часы по центру, которые периодически переворачивались. Вера пролистнула вперед-назад. Работала только одна камера, которую установили месяц назад напротив парадной.

Она понятия не имела, как настроить остальные, и решила просто-напросто перезагрузить телефон. Иногда это помогало запустить какое-нибудь упрямое приложение.

В этот момент в ухе раздался громкий хлопок, он эхом отозвался по всей парадной, – Аска вошла в квартиру. Вера слышала это не только снаружи, но и в собственном ухе, значит, Эмиль не врал – из айрподса можно сделать прослушку.

Шли секунды, раздавалось только какое-то шуршание. И вдруг на экране Веры один за другим появились черно-белые изображения кухни, ванной, гостиной, родительской спальни, прихожей, в которой сидела на полу у двери Аска, обхватив колени, ее комнаты с плакатами и Эмилем, примкнувшим ухом к двери. Услышав звук хлопнувшей входной двери, он запустил пальцы в волосы и стал мерить шагами ковер от двери до кровати, от кровати до окна. Даже через экран Вера почувствовала, как он напряжен и нервничает.

Их с Аской разделяет небольшой кусок коридора. А на экране телефона – лишь тонкая линия. Картинка была такой трогательной! Крохотные фигурки Эмиля и Аски на экране размером с ладонь. Оба точно заперты в клетушках. Несчастные, они не могут быть вместе, прямо Ромео и Джульетта. Он дергает себя за волосы, она сжалась в комок. Вере стало их жалко.

Эмиль, перестав ходить, подошел к кровати Аски спиной и рухнул на разбросанную одежду, запрокинув руки за голову. На соседнем экране в прихожей продолжала сидеть Аска, судя по движениям ее плеч, она как будто плакала. Вера ее не слышала, в ухе продолжало раздаваться шуршание. Видимо, второй наушник Эмиль сунул вместе с телефоном в свой карман джинсов.

Наконец Аска поднялась и направилась в свою комнату. Открыв дверь, она шагнула за порог и замерла от неожиданности.

– Что ты здесь делаешь? – услышала Вера ее отдаленный голос.

– Жду тебя. – Эмиля было слышно лучше.

– Как ты сюда попал?

– Не прикидывайся дурочкой, я давно знаю код вашей квартиры.

– А дверь как открыл?

– Сделал дубликат твоего ключа.

– Зачем? Ты в своем уме? Хочешь, чтобы он тебя прибил?

Это был единственный раз, когда Аска проявила настоящую искренность. Вера поняла позже, когда пересмотрела кусочек видео в две минуты и двадцать одну секунду. Эмиль ей был небезразличен. Она действительно мастерски меняла маски. Выбранные образы были все же ей роднее и ближе природной данности, которую она засунула так глубоко в себя, что, в конце концов, позабыла, куда.

Закрыв дверь, Аска походкой пумы направилась к лежащему с заведенными за голову руками Эмилю. Тот наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. В ее движениях сосредоточилась вся кошачья энергетика вселенной – стройная, тонкая, в коротких шортиках и обтягивающей майке, красные волосы змеями по плечам. Она подняла тяжелую копну и отпустила, медленно разведя руки в стороны. «Почти Рианна из “Валериана”», – подумалось Вере.

Подойдя к кровати, она забросила сначала одно колено на кровать, а потом другое так, что Эмиль оказался между ее ног, и упала ладонями на разбросанную одежду, опустив нос к его лицу.

Эмиль моментально обвил ее одной рукой и перевернул на спину, впившись ртом в ее губы, а другой скользнул под ее маечку.

Вера опустила телефон и выругалась. Но тут же подняла его и, хмурясь, смотрела, как Эмиль на экране страстно целует Аску с вздернутой майкой и оголенной грудью, запустив руку под полуснятые шорты. Аска оторвалась от его губ, стянула с него футболку, обнажив спину в татуировках, и уже принялась за ремень на джинсах, как Эмиль вывернулся из ее рук и сел на край кровати.

– Ты чего? – подползла она.

– Ничего.

Аска встала на кровати на коленях, одной рукой обвила его шею, другой начала гладить грудь, обводя рисунок татуировок, ведя руку все ниже к пупку, запустила пальцы под его расстегнутые и приспущенные джинсы. Ее губы касались его виска, уха, шеи. Эмиль остановил ее руку, стиснув запястье пальцами, помедлил немного и отвел в сторону.

– Да что не так! – вскричала Аска, явно озадаченная, но не вышедшая из роли плохой девчонки. Она оседлала его колени и стиснула ладонями виски.

– А ну посмотри на меня. Зачем пришел? Хочешь меня, а?

Эмиль смотрел на нее исподлобья. Наверное, думает: зря отдал Вере наушник и проклинает камеры. Всю жизнь занимается сталкерством, а теперь попал в собственную ловушку. Вера злорадно хихикнула. Поделом! Что же он теперь будет делать?

Эмиль стиснул талию девушки сильными руками, перенес ее на кровать, поднялся, схватил свою футболку и подошел к окну.

– Эмиль, ты ненормальный? – яростно бросила Аска.

Он поднял жалюзи, отпер окно и вылез наружу. Аска бросилась за ним, попытавшись остановить.

– Ты конченый, понятно тебе! – прокричала она, перевесившись через подоконник. Вера быстро перелистнула изображения на экране в сторону, найдя то, что с камеры, спрятанной у входа в парадную. Эмиль переходил дорогу, натягивая футболку, а потом бесстыдно застегнул ширинку и ремень на джинсах. Аска орала ругательства, а он даже не обернулся – перешел на другую сторону бульвара и исчез за деревьями.

Глава 9

Сделка с дьяволом

Они сидели в уютном ресторанчике «Косина Нептуно», на тихой кайя Сервантес, недалеко от музея Прадо, через пару столиков от него. Там никогда не было много народа, несмотря на близость трех музеев. Мадрид не испытывал недостатка в местах с хорошей кухней, люди рассредоточивались по всему городу равномерно, не стояли в очередях, разве только после десяти на Гран-Виа. Поэтому, чтобы пасти жертву, приходилось прибегать к маячкам. Он подбрасывал их в сумочку спутнице жертвы, чтобы понаблюдать, куда пара ходит, какими картами расплачивается, послушать, что говорят друг другу, как давно в отпуске. Он никогда не трогал тех, которые действительно влюблены. Искал в толпе несчастные женские лица. Не просто мошенник, а освободитель.

Но понял он это только, когда встретил Аксель. Такую же потерянную душу. Только с ней он смог разобраться в своем котелке, познать темные уголки собственного разума, понять, что за детали в нем, как работают. А то так бы и жил, не осознав своего предназначения, обчищая незадачливых туристов. Со скуки ли? От бесцельности? Аксель подарила ему новое чувство осмысленности. Вот бы мама была здорова, он бы рассказал, какой он на самом деле… не такой уж и плохой человек. Это мир неправильный! С самого начала мир был неправильный, в нем столько насилия, боли, абстрактных понятий, иллюзий…

Она ворвалась в его жизнь. И это мгновение – самое трепетное воспоминание.

Он открыл за ними охоту через два часа после того, как был подброшен маячок. Раньше не стоило и начинать. Обычно туристы до ужина колесили на экскурсионных автобусах, так что смысла не было кататься вместе с ними.

Вечером он свободен. Вечер и ночь принадлежат только ему, время, когда не нужно притворяться.

Подтянутый, нагловатый француз в сером спортивном пиджаке, седая стрижка, – и девчонка на вид не старше шестнадцати, юная школьница в черной кружевной юбке «ту-ту» с ярко-красными волосами. Они вели себя так, будто были любовниками: прилюдно целовались, она кормила его из своей тарелки и смеялась. А глаза были дикие, будто она ожидала удара ножом. Он сразу понял: здесь что-то не так. Необычная парочка. Ухажер слишком стар для нее. И называл ее то Аксель, то Исабель.

Элис… В первую минуту она напомнила ему Элис, этим беззаботным смехом. С Элис они росли вместе, были соседями – между их домами лишь низкий забор. Через его тонкие белые прутья они обменивались игрушками, едва научившись ходить, учебниками, когда учились в начальных классах. Через этот забор он пытался ее поцеловать. В старшей школе она влюбилась в другого. Высокий красавчик-блондин, как из популярной тогда группы «Backstreet Boys… Он с ним дружил. А Элис… Эх, Элис, Элис! Она с ним переспала. Такая вот арифметика. Такие дела, говоря словами Воннегута.

Он дружил с ним – с такими полезно водить дружбу, чтобы держать близко. Ее он забил насмерть и задушил телефонным проводом в собственной спальне сразу же после того, как тот вылез в окно и исчез по дороге в сторону Холден-парка. Элис только что потеряла девственность с самым популярным парнем школы, и… А он ей разбил челюсть телефонной трубкой, она еще шевелилась, пришлось душить. Это было его второе убийство, не считая близняшек с Юг-Чикаго-Стрит. Доверие жертвы – главная составляющая успеха. И умение не оставлять следов. Когда твой отец коп, хоть и вечно пьяный, такие вещи запоминаются раньше, чем начинаешь ходить на горшок.

Аксель смеялась так же, как Элис. Беззаботно, широко раскрыв рот, но пряча страдание. Обе делали это безупречно. Ак-сель, Эл-лис! Такие родные, далекие и разные. Маме бы она понравилась. Аксель всем нравится. Если захочет.

Он понял, что это отец и дочь, только когда Аксель нашла его и связалась по Телеграму. Тогда он лишь подозревал неладное. Было в этом французе нечто такое же омерзительное, как и в отце Элис: тупоголовый, гонор из ушей лезет, с уровнем интеллекта семенного быка. Шестое чувство подсказывало: лучше вынуть из ее сумочки маячок и не связываться с ними, не наступать на те же грабли. Ее дикие глаза не сулили ничего, кроме проблем.

Но иногда судьба сама распоряжается ходом истории. И это был такой случай. Трудно не разглядеть участие высших сил. Всевышнего – сказала бы мама.

Он решился: вынул из рюкзака безразмерную толстовку, наклеил на скулу имитацию татуировки, надел на бритую голову парик, запихав другой за ремень джинсов сзади, чтобы не мешался. Вернулся в «Косина Нептуно» минут через десять. И все, как обычно: «Здрасте, дядечка, привет, детка, добро пожаловать в наш каннабис-шоп, нереальные скидки на дурь, бонги и печенюхи. Вот флаеры. Тьма ништяков за два евро. Нигде такого не найдете, везде куча запретов. Шопы не все легально работают. А у нас – по закону, лицензия и все такое»

Дерганый француз не дал ему договорить – вскочил, стал гнать взашей. Посетители всколыхнулись, закудахтали, как куры в курятнике, подбежал перепуганный официант. Надо было уходить. Флаеры остались на столе, а маячок в сумочке у Аксель.

Он вышел, встал у окна, закурил. Чем приятен Мадрид – курить на улицах можно. Нельзя, но можно – в этом весь Мадрид. Поэтому он здесь и остался.

За стеклом видны кирпичные стены ресторанчика, столики с белыми скатерками. Они сидели недалеко от окна. Аксель… Она просит звать ее Аской, говорит, что это имя какого-то персонажа из ее любимого мультика. Девчонка, которую можно представить лишь с топором в руках, смотрит мультики. Аска встала, подхватила сумочку, флаер переложила на другой столик. Зачем она это сделала?

Обычно женщины и девушки никогда не обнаруживали в своих сумочках маячок – он просто терялся в многочисленных вещичках. Женская сумочка – это же как Гугл, черная дыра. Когда они приходили в магазин, то он незаметно вытаскивал его магнитом.

Но Аска не была обычной девчонкой. Она влезла ему в душу, все перевернула там вверх дном, а потом пересобрала, будто неправильно собранный конструктор.

Но прежде, чем понять все, он ее едва не убил.

Она перехитрила его. Свидетелями рекламной акции от каннабис-шопа «Аура» была куча народа – все посетители «Косина Нептуно». Когда его это останавливало? Но она сунула маячок одному соседу по столику, а флаер – другому. И тем самым второго приговорила к смерти – придурок с флаером завалился в магазин и принялся скандалить.

Обрабатывать не стали, потому что тип был непроверенный, да и настроен агрессивно. Никак было его не угомонить. Скорее всего, почуял обман, решил разворошить осиное гнездо, поиграться в инспектора, а может, он и был инспектором. Сейчас уже и не узнаешь. Но чувак не на того напал. Мы оба не на ту напали. Эта девчонка – настоящая чума.

Обычно пара появлялась в тот же вечер. Их заваливали подарками, к покупке шли бесплатные конфеты, носки с принтом из листьев каннабиса, значки. Потом они расплачивались. Картой, естественно. Не зная, что, пока перетрогали все эти коробочки, испачкались в флуоресцентном пигменте, который выглядел, как пудра. Вводили на терминале код и уходили счастливые, а карта оставалась.

Как? Простая ловкость рук. Кто умеет взламывать IOS, тому ничего не стоит научиться вытаскивать из карманов карты. Он переводил деньги на левые счета, а карту тут же прикладывал к неодимовому магниту, и данные стирались. Теперь ее можно выронить неподалеку от магазина. Возвращались за ней часа через два, иногда раньше, заметив по приложению, что кто-то снял все деньги.

Особых скандалистов заталкивали в подсобку, если народа не было. Люди пока побаивались заходить в каннабис-шопы, дурь только легализовали – полгода не прошло. Клиентура в основном из туристов, а те всегда спешили поскорее уйти, если начинался кипиш.

Но до настоящих скандалов доходило редко. Грабили ведь только туристов, притом тех, у которых был последний день отпуска.

Для того он и пас их два-три дня, очень внимательно слушал. «Сколько вы еще пробудете в Мадриде?» – этот вопрос всегда подавался во время демонстрации флаеров под соусом доброжелательного любопытства. Если отвечали: «Ой, самолет завтра!», то подбрасывали в топку еще скидок и бесплатных товаров. Ведь надо непременно попробовать это и вот это напоследок. Редко, кто мог устоять от халявы и соблазна накуриться в последний день отпуска.

Да и кто будет скандалить, если завтра уже уезжать. Рисковать и нарушать закон чужой страны из-за какой-то пятнашки?

Обычно на картах, которые брали в отпуск, больше и не хранили. Пятнадцать тысяч евро – самый большой его улов с тех пор, как он устроился в каннабис-шоп. Это был довольно безобидный способ срубить бабла. Почти без конфликтов. Если приходили обвинять в краже карты, достаточно было припугнуть незаконным употреблением.

Он просто тихо объяснял, что к чему, и они уходили: если в Испании открылись каннабис-шопы, это вовсе не значит, что можно курить, где попало, загрести могли даже в отеле. Здесь многое под запретом, но на многое закрывают глаза. Копы смотрят, чтобы не зарывались, но злостных нарушителей увозят под звуки сирен. Оно вам надо? Завтра уже самолет.

Сосед Аски, которого она приволокла на хвосте, наделал порядочно шума. Пришлось оглушить и спрятать в подсобке.

Хозяева никогда не были свидетелями того, что он делал с теми, кто любил поскандалить. Им говорил, что такого клиента слегка оглушал, а следом отвозил куда подальше, сажал на скамейку автобусной остановки или в парке. Просто так отпускать было чистым безумием, недовольные тут же приволокли бы толпу копов. И лавочку бы прикрыли. Ей в любом случае пришел бы конец. Но с него взятки гладки. Фальшивые документы, фальшивая внешность, даже пол фальшивый, занятость только в темное время суток. Он охотник, в этом его сущность.

Аска заявилась на пороге с телефоном в руке, засняла вывеску со святящимся зеленым листком каннабиса. Сняла полки, делая вид, что пришла просто посмотреть. И вдруг, будто почуяв запах смерти, ринулась в подсобку, минуя этих олухов за прилавком. Конечно же, увидела, как он накачивал клиента алкоголем: связав и вливая через воронку смертельную дозу – литра два-три дешевого виски обычно хватало, чтобы потом быстро отвезти в центр, пока не окаменел, и уложить где-нибудь в парке на скамейке.

Он шагнул ей навстречу, наставил пистолет с глушителем, собираясь отнять телефон, но она резко подняла колено. В глазах дурное бесстрашие, как у самоубийц, – никогда он таких глаз не видел, тем более у девчонок ее возраста. О, они ведь могут стать, как Леон и Матильда, как Бонни и Клайд…

Одним ударом ноги она, выбив из его руки пистолет, впечатала стопу в грудь с такой силой, что точно треснуло несколько ребер, до сих пор ныли. Он должен был выстрелить до того, у него все в порядке с реакцией. Но не выстрелил. А она как будто знала, что не сможет. Он добровольно отлетел к полкам, и его завалило коробками.

Когда он выбежал на улицу, след ее, конечно же, простыл.

Пришлось вернуться и закончить, отвезти тело. В последний раз. И уже теперь в этот каннабис-шоп путь заказан. Накрыло облегчение. Будто он сошел с пути, но прозрел.

Тело отвез на такси на Пласа де Испания. Таксист, как это делали они все, лишь поморщился от запаха виски, которым мгновенно наполнился салон его машины. Минуты две посидел с трупом на скамейке, делая вид, будто приводит в себя, что-то ласково прошептал на ухо, шлепая по мертвенно белым щекам, от которых несло рвотой и смертью. А потом встал и незаметно исчез в толпе.

Обычно тело обнаруживали часа через три. Бедняга-турист, не выдержал красот столицы Испании, малость перебрал.

Он хорошо знал, как вискарь может быть смертельным ядом. С детства. До сих пор перед глазами картина: мертвый отец за столом, лежит, щекой прижавшись к складкам скатерти. Вокруг тьма-тьмущая пивных банок и пустая бутылка «Джека Дениелса» на боку, а из горлышка выливается смолянистая коричневая жижа-убийца.

Сначала накатило негодование: потерял из-за этой девки стабильный заработок! Но потом отпустило, и он понял – это свобода. Не тем он занимался, не тем. Сколько времени нужно, чтобы вернуться к спокойной жизни? Маме это понравится, она наконец успокоится. А убивать за деньги – мрак. Куда же он скатился? Эх, мама, мама! Быть кем-то другим, думать, как кто-то другой, обращаться к людям, употребляя слово «чувак», имея при этом два высших образования – мрак, мрак, мрак! Скучно, гадко. Мам, прости, ты была права! Хочется отмыться под горячим душем.

Не надо было пачкать руки и путаться с этими индусами. Он охотник и освободитель, а не домашняя псина. Одиночка, с собственной миссией.

Тогда-то и пришло осознание, что он, наверное, этого всего и не понял бы никогда, если бы не девчонка. Аксель, ты должна понравиться маме…

Аксель едва успевала делать скриншоты – он стирал каждое свое сообщение через минуту-две. Параноик чертов! Столь же осторожен, как и откровенен. Строчит длинные полотна и тут же стирает. Аска порой не успевала дочитывать, как сообщение исчезало.

Скриншотов набралась целая тьма – такое разве спрячешь незаметно? Иногда она успевала включать запись экрана. Другого способа сохранить их беседу просто не было. Она делала копии и пересылала на старый телефон матери, который стащила еще полгода назад. Но это тоже ненадежно. Может, распечатать и закопать в Булонском лесу? Нелепая мысль.

Он рассказывал о своем непростом детстве в американском пригороде, о школе, о том, как избавил мать от человека, который приставал к ней, и это сошло ему с рук. Он действительно очень изобретателен. То, что надо! Аска визжала от восторга. Даже иногда жалела его. Ведь он болен, как и она. Он так трогательно рассказывал о своей первой любви и о том, как пришлось ее убить. Он избавил девочку от слишком настойчивого ухажера, а потом, к сожалению, и ее саму от бренности бытия. Но та заслуживала своей участи, глупышка. Такого парня упустить! Аска бы полжизни отдала, чтобы ходить под ручку с тем, кто познал высшее благо – цену жизни и смерти.

Невероятно, ему сошли с рук три… пять убийств? Или больше? Она уже потеряла им счет.

Он рано понял: каждый человек может сделать этот выбор – терпеть жалкие людские душонки вокруг или же брать на себя ответственность очищать планету. Вот-вот! Это же как в «Маленьком принце»! Нет?

Аска тоже, тоже собиралась взять управление своей жизнью в руки!

Его отчим украл мать, друг – девушку, а отец девушки был той еще дрянью. Все они были подонками. Иногда достаточно одного короткого движения, и человека… то есть подонка – нет.

Аска закрыла глаза, представляя, как стреляет в любимого папочку, как он взмахивает руками, как расползается кровавое пятно на его спортивной, вечно мокрой от пота футболке.

Нет! Аску передернуло.

Пусть это лучше сделает кто-то другой – тот, кто имеет в этом опыт.

Вот только встретила она своего героя не в лучшие его времена. Он отказывался и больше плакался, поминая через слово мамочку. Аска знала, что у маньяков есть такой период, когда они опускают руки, и до момента, когда смертельно хочется убивать, им приходится несладко. У него сейчас депрессия, у бедняжки. Его надо вытаскивать, как осла из канавы на пучок морковки. Посулить то, что заставит его кровь вновь забурлить, разогнать воображение.

У нее получится! Ей уже удалось развязывать ему язык. Спасибо папочке, преподал ей и теорию, и практику.

В какой-то момент он внезапно перешел на голосовые. Аска нажимала на «сохранить» прежде, чем прослушивала его измененную фильтром речь.

– Зачем ты используешь голосовой фильтр?

– Не хочу, чтобы ты получила еще одну возможность меня шантажировать.

– Брось, я не собираюсь тебя шантажировать, а прошу помочь. Бро, мы с тобой одной крови, ты и я. Если хочешь знать, я стерла то видео. – На самом деле она хранила все на телефоне матери. Вчера опять кто-то влез в ее комп, но ничего не тронули, все-таки защита ее бережет. Кто-то настойчиво пытался ее взломать, но не выходило. Пришлось перестраховаться: все стереть и копии перенести на материну SD-карту. – Да я и никогда бы не воспользовалась им. Как и ты никогда бы в меня не выстрелил. Ты помнишь тот день?

– Да, ты сломала мне три ребра.

– Ну прости!

– Зачем ты это сделала – подставила человека? Ты ведь подбила его пойти к нам ругаться, да?

– Нет, он сам. Честно!

– Не ври.

– Я заметила, как ты шел за нами. Узнала тебя по глазам. Они не врут. Кто-то в русской классике назвал глаза зеркалом души.

Он на это ничего не ответил. Аска поспешила добавить:

– Тот человек сам сделал свой выбор.

– Я тебя тоже узнал по глазам. – Отправив это голосовое, он оставался в сети, но молчал, ничего не записывал. Аска тоже молчала. Здесь просилась драматическая пауза. Пусть помучается. Но он замолчал слишком надолго. Вышел из сети и до следующего вечера не выходил на связь.

Ничего. Успех любит терпеливых.

– Почему ты убиваешь? – опять начала подбираться она. К сердцу зверя. Отец всегда говорит: у зверя та же плоть, что у любого другого человека. Плоть и кровь, работающая по земным законам. Значит, можно зверя приручить, подобрав нужный код.

Он молчал.

– Ты пробовал задавать этот вопрос себе?

Молчание.

– Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что единицы способны на это? Мы живем в мире двойных стандартов. Если видим несправедливость, терпим ее, проходим мимо. А ты – нет. Лишь пара процентов из ста способны на убийство во имя высшей цели.

– Ты до сих пор не выбросила из головы мысль убить отца?

– Это единственное условие моего дальнейшего существования. И я от тебя не отстану. Вместе мы запишем твое имя в историю в один ряд с Джеком-потрошителем.

– Джеком-потрошителем? Смеешься, что ли?

– Он не был найден. И если бы я верила в реинкарнацию, то подумала бы, что он – это ты.

Молчание. Ему понравилось? Понравилось, что она его сравнила с Потрошителем? Он тщеславен – отлично.

– Скольких ты убил? Можешь точное число припомнить? Никогда не оценивал в количестве? Говорят, если что-то перевести в цифры, это приобретает особую значимость.

– Или теряет.

– Ну сколько?

– Не скажу.

– Это тяжелый труд.

Молчание.

– Конечно, тяжелый. Неоцененный труд. Никто не видел игры твоего ума. Никто не знает, какое напряжение ты несешь через свою жизнь.

Молчание.

– Ты считаешь: люди, которых ты убивал, – дурные?

– Это были исключительно дурные люди. – Он злится, когда его чувство справедливости подвергается сомнению, значит, все же испытывает гордость за ту стезю, что выбрал. Он видит некую миссию в своих деяниях. Это был паранойяльный с обостренным чувством справедливости шизоид, он наслаждался, упивался процессом поиска жертвы. Его не сильно интересовало само убийство. Ему нужен хитрый способ заарканить жертву и такой же способ избавиться от нее.

Надо брать его другим интересом. Подбросить такой способ убийства отца, чтобы ему стало любопытно, чтобы он втянулся.

Аска видела, как в тот вечер 7 июня он вышел из магазина, поддерживая кого-то. Она знала, что человек с болтающейся головой, волочивший ноги и уронивший безжизненную руку ему на плечо, – тот самый дебил, который, взяв флаер, поперся выяснять, что за мошеннические схемы действуют в каннабис-шопе «Аура». Это его кроссовки, торчащие из-под полок, сняла на телефон Аска.

Он разговаривал с трупом, будто это был его пьяный друг. Нежно сообщал ему, что довезет до дома, трогательно намекая, что больше не потерпит сцен. Он тоже так умел. Как она. Притворяться? Мимикрировать. Становиться кем угодно в зависимости от надобности. Менять личности.

– Ты бы мог стать круче, чем Ганнибал Лектер, знаешь?

– Думаешь, я на это клюну? Стать круче, чем киноперсонаж?

– Потому что ты крутой. Правда, крутой. Все, что ты мне рассказал… такое не многим под силу.

Каждое убийство – математическая задача, шахматная партия.

– С кем ее играть? Мне не с кем соревноваться. Ага, он понимает, к чему она клонит.

– Все твои преступления – громкие события, ты жил в одном из самых крупных Штатов. И каждое было освещено в новостях.

– Ты рыскала обо мне в Интернете?

– Небольшое расследование провела. Ты мне интересен.

– Дура!

– Мне просто интересно, что бы ты сделал с моим отцом, если бы задумал его убрать?

Молчание. Но он был в сети.

– Я бы полжизни отдала, чтобы посмотреть, какой способ ты бы выбрал для него.

И она опять вспомнила, как он сажал в такси труп, от которого несло перегаром, сообщая по-испански: «Парк Ретиро, пожалуйста. Моему другу совсем плохо. Если его вырвет, не волнуйтесь, дам сверху сотню за чистку салона». Голос! Он был божественным – нежным, приятным, тонким. В особенности в сравнении с тем гортанным воплем, который сорвался с его губ, когда он выбирался из-под завалов коробок. И этим «Дура!», которое он отправил и тотчас стер.

Они одной крови.

Аска вспомнила, как разговаривала с навязанным после аварии психологом. Точно такой же елейный тон, каким он говорил с таксистом, выдавала и она на сеансах. Таксист и ведать не ведал, что везет в парк Ретиро труп, как и ее психолог не подозревала, что говорит по душам с мертвой девочкой.

Больше всего ее восхищало, что он умел привлечь к преступлению столько народа. Это казалось нелепостью, фокусом, магией. Хозяева каннабис-шопа, похоже, тоже ни о чем не догадывались.

– Я не стану его убивать. Мне это не нужно.

– Но тогда почему ты продолжаешь говорить со мной?

– Не знаю.

– Зато я знаю. Я тебе интересна. И ты хочешь посмотреть, смогу ли я составить конкуренцию.

– У тебя нет ни одной погубленной души на счету. Вот и не начинай.

– Это никогда не поздно. Не боишься, что я тебя переплюну? – Аска подступалась к мягкому брюшку дикобраза. Она знала одно: единственное, чем он дорожит – чувство превосходства. Превосходство над другими людьми – то самое топливо, что заставляет его жить. У него комплекс Наполеона с его-то росточком.

Он готов! Осталось выбрать способ, и он заглотит наживку. Он не вынесет мысли, что Аска опередит его, самое великое преступление всех времен и народов подготовит и совершит не он.

– А если я… – Она отправила неполное голосовое сообщение нарочно, чтобы распалить его.

– А если я проникну незамеченной в музей Прадо… – И опять она отправила мысль не до конца. Музей Прадо! Пусть помучается, она о нем все знает.

– А если я проникну незамеченной в музей Прадо, пройдусь по нему Тенью Смерти и исчезну, оставив за спиной десятки мертвых тел.

– Звучит любопытно. А как ты выберешься?

– Смог бы?

– Хочешь, чтобы это сделал я?

– Да.

Закинув удочку, Аска ждала, что он клюнет. Она знала, что идея пришлась ему по душе, но он хотел ее помучить.

– Ты закончила лицей?

– Еще нет.

– Закончишь лицей и уйдешь от него.

– Он не даст, и ты прекрасно это знаешь. Тем более после того, как узнал, что у меня будет ребенок. Это ужас. Позор. Если протянуть время и не избавиться от него… Слушай, это может стоить мне жизни. Он не отпускает даже к врачам! Ты мог бы что-то сделать? Ты же сделал это для своей девушки, убрал ее отца? Для своей матери? Смотри, как я страдаю. Мы же не чужие друг другу люди!

– Я жду, когда ты сама что-то сделаешь.

– Тебе будет грустно, если я вскрою себе вены в ванной?

– Ты слишком любишь себя.

– Будешь скучать по мне? По нашим разговорам по душам?

– Не буду.

– Твоя мама на тебя обидится.

Пора козырять мамочкой. Он жалел, что познакомил с ней Аску. С тех пор, как они пару раз встречались в Мадриде, правда, не слишком-то болтали при этом друг с другом – оба привыкли к общению в сети, – он стал немного нервным.

– Убей его! Тебя в Париже никто не знает, у тебя фальшивые документы, пистолет с глушителем. Один выстрел или удар ножом.

– Мне больше нравится идея с Прадо.

– Да? Мы могли бы подставить его! Твое следующее убийство и его генетический материал. Волосы, кусок ногтя. Уже все готово. Я давно вынашивала этот план. Но мне нужен был ты для его осуществления.

– Полиция быстро выйдет на тебя.

– Почему?

– Только у тебя есть мотив. Все вокруг видят его гиперопеку. И генетический материал собрать могла только ты. Не глупи.

– Но что мне делать? А если… Если привлечь частного детектива? Мы бы направили его мысли в нужное русло.

– Где ты найдешь такого идиота?

– Я сделаю его сама. Любой гениальный ум превращается в квашню, когда волочится за юбкой.

– Кто этот детектив?

– Неважно.

– Для меня важно. Кто он?

– А-а, тебе стало любопытно? Ревнуешь? Знаешь, а он очень умен, может, умнее тебя. Вы бы стали отличной парой: герой и его антагонист. Бэтмен и Джокер, – посмеялась Аска. Она успела подсадить его на тот наркотик, что тек по ее жилам, – едкая, как гной, ирония.

Итак, есть план преступления, есть враг в отражении, которого приятно положить на лопатки. Что еще тебе надо? Давай, соглашайся!

Молчание. Аска откинулась на спинку стула, закинув ноги на письменный стол. Она способен довести до белого каления кого угодно. Но и у нее уже нервы на пределе. О чем она думала, когда решила заарканить маньяка? До их встреч в Мадриде он выкладывал ей всю подноготную и плакался, казался уязвимым. Что сейчас не так? Ну же, хороший мой, соглашайся!

– Ты готов сделать вызов? Готов к битве интеллектов? Подумай, какой фонтан адреналина ты получишь? Тебе это необходимо. Как воздух. Ты болен. А я предлагаю лекарство.

Он молчал, но был в сети.

– И ты отстанешь от меня? – неожиданно пришло минут через десять.

– Да! Убей человека, выбери подонка, а остальное сделаю я.

– Человека? Помнится, мы говорили о шлейфе из трупов.

– Эй-эй, полегче! Попридержи свое воображение. Мы же только начинаем. Нас ждут великие свершения. Давай с малого? С одного. Потом можно и шлейф. Мы же будем работать не одни. С детективом.

– Зачем тебе детектив? Кто он?

– Я скажу тебе его имя, когда ты пришлешь мне видео, снятое в момент убийства. Убийства, которое бьет все рекорды по жестокости. Ты же не должен остаться неудовлетворенным?

– Что ты задумала?! Нихера не буду делать, пока не скажешь, – он вдруг заорал.

– Хорошо. Остынь! У моего отца был ученик, сейчас он держит детективное агентство. Они ненавидели друг друга. Я подумала: что, если сразу после убийства он получит видеоматериал с тела убийцы? Это его запутает. Он будет думать на отца. А я ему в этом помогу.

– Для семнадцатилетней девчонки ты слишком хитра. – Он резко успокоился.

– Мне восемнадцать. Будет скоро.

– А уже конченая.

– Я твое отражение. Женское воплощение Сатаны на этой земле, в то время как ты – мужское.

– Ты конченая на всю голову.

– Как и ты.

Она его сделала! Подмяла под себя, залезла под черепную кость и держит в коготках его серое вещество. Она чувствовала под своими пальцами эту горячую пульсирующую плоть, изборожденную извилинами и искрящуюся электричеством. Одно лишь шевеление руки заставляет его плясать под ее дудку.

Но все пошло не по плану.

Он был на привязи, но цепь оказалась слишком длинной.

Несколько дней он не выходил на связь, а потом…

– Ты просила? Получай. Видео у Герши.

Аска захлопнула крышку ноутбука и тяжело, прерывисто задышала. Ее руки тряслись, перед глазами серая пелена. Что это значит? Она не сообщала ему имени Эмиля. Как он его узнал?

Открыв ящик стола, она нашла тетрадь по истории, в которой прятала прозрачный пакет с тремя седыми волосками и откусанный кусачками ноготь. Он не использовал генетический материал отца! Как тогда можно что-то на него повесить?

Аска судорожно схватилась за ноутбук, зашла в Телеграм. Последнее его сообщение исчезло – в окошке пустота. Стала проверять новости – ролики про зверские убийства в Прадо всплыли первыми. Она задышала еще тяжелее. Четырнадцать смертей! Он сошел с ума…

Открыв окошко с его контактом, она принялась строчить:

«Ты что натворил? Зачем было убивать детей? Ты больной? Мне нужен лишь один человек. Одна жизнь какого-нибудь подонка. Я выбрала тебя, потому что ты умел вычленять из толпы именно подонков»

«Прости. Я еще и слил тебя твоему отцу»

Аска ощутила, как поехали стены.

«Что?» – вывела она дрожащими пальцами. Возникло тошнотворное ощущение, будто она все это время с отцом и переписывалась. Неужели это ее папочка стоял за тем мадридским номером, который она вытащила из папки, где лежали анкеты сотрудников? Может, он подменил его? Нет, не мог. Фотошоп, конечно, вещь мощная, но не всесильная. Или все-таки…

«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!», – появилось на экране.

Аска опешила, не понимая, что за дичь он написал. Не сразу до нее дошло, что это из ее любимой русской книги про дьявола и его свиту – «Мастера и Маргариты», с которой она к нему все время приставала.

«Не поступай так со мной»

Молчание. Через мгновение на глазах у Аски исчезли и эти сообщения, окошко опять стало пустым. Вместо имени появилась надпись «удаленный аккаунт», а вместо аватарки, на которой была изображена девушка с длинными черными волосами в низко опущенной на глаза черной бейсболке, привидение в белом круге.

Вдруг на рабочем столе целая куча многоцветных иконок одна за другой стали превращаться в белые прямоугольники. Что? Ее взломали! Черт! Как же защита? Что теперь делать? Она бросилась открывать папку, где хранила последние скрины и голосовые записи – остались одни битые файлы. Все было погублено к чертям. Даже фильм «Исчезнувшая», старые фото, электронные учебники… Не зря она создала тонну копий, воспользовавшись старым телефоном матери. Но что, если и в него залезли? А главное, кто?

Это отец, больше некому. Все это время она говорила с собственным отцом, идиотка. А тот парень, настоящий маньяк? Он ей не ответил. Отец вскрыл ее ноут и стал забавляться с дочерью.

На глаза Аски навернулись злые слезы. Его нужно уничтожить. Сейчас. Сегодня!

Она взяла генетический материал отца. Что бы там, в Прадо, ни произошло, она вляпалась по уши. За ней придут. Как быть с видео? Он отправил его частному детективу по почте или тоже взломал его? Первым делом нужно попасть к Эмилю Герши и узнать это. Затем как-то подбросить волосы отца в Прадо. Пусть погибнет в собственном капкане!

Глава 10

Что же она такое?

– Нам повезло, у нее старый игровой Asus ROG Strix. У меня был точно такой же лет пять назад, еще с памятью HHD, такой винчестер найти не проблема. С SSD сложнее… Чтобы вынести всю информацию, я сделал клон ее винчестера и сунул в ноут вместо родного. Можно было с помощью утилит все скопировать, но я им не доверяю, что-то всегда потеряется. А тут – мы целиком получили ее винт. Даже если она что-то стирала, я все равно это вытащил.

Эмиль оперся о спинку кресла Кристофа, нагнувшись к плечу дяди. На экране его страшно шумящего ноутбука мелькали скриншоты переписки в телеграм-аккаунте. У него самого была модель Asus ROG Strix, только новее, – на крышке красной подсветкой горела эмблема в виде не то глаза, не то головы монстра из «Чужого».

– А она стирала? Ты ничего не упустил?

– При стирании уничтожается только путь файла, но не он сам. Конечно, винт можно полностью отформатировать, тогда файлы канут в бездну, – терпеливо объяснял Эмиль. – Но она не трогала память с момента покупки ноутбука.

Кристоф вновь углубился в чтение. Затем Эмиль показал ему аудиофайлы и видеозаписи с экрана, где было четко видно, как собеседник Аски набирает сообщение, стирает, редактирует. На некоторых звук аудиосообщений обрывался неожиданно, потому что он их удалял раньше, чем Аска успевала прослушать даже на удвоенной скорости.

– Он явно нервничал, – пробурчал Кристоф, ставя звук на паузу, чтобы успеть прочитать текст, периодически выскакивающий между аудиофайлами. – Девчонка просто красавица – додуматься сделать экранки. Что значит – дочь разведчика!

Вера сидела на стуле сбоку от стола и, наблюдая, как по полу ползли тени от деревьев, слушала материал. Она делала это повторно, удивляясь, сколько всего упустила при первичном знакомстве. Казалось, один психопат пытался посадить на крючок другого. Но так ли это на самом деле?

День пролетел незаметно – около четырех часов они сидели, запершись в кабинете начальника уголовной полиции.

– Все это, конечно, требует тщательного анализа, – проговорил Кристоф, прослушав последний файл, отлистал скриншоты назад и ткнул пальцем в экран. – Аска пишет, что хранит здесь видео, как она спит с отцом. Где оно?

Эмиль нахмурился, набрал воздуха в легкие и не ответил.

– Ты сам прочел все это? – подозрительно посмотрел на него Кристоф.

– Да. Вера тоже.

– И что думаете?

Эмиль выпрямился и посмотрел на Веру, в его взгляде скользнуло страдание.

– У нас две версии, – начал Эмиль, продолжая смотреть на Веру так, словно она приставила к его лбу дуло пистолета, а он умолял не стрелять.

– Не тяни, Эмиль, – нахмурился Кристоф.

– По первой версии Аксель Редда, – с неохотой начал тот, – случайно столкнувшись с серийным убийцей, предположительно американцем, служившим в Ираке…

– Стоп! В Ираке? – скривился Кристоф и стал озадаченно листать скриншоты. – Про Ирак ни слова не встретил. Где это?

Эмиль положил руку на крышку ноутбука, прикрыв его.

– Предположительно, Кристоф, – устало проронил он. – Я уже кое-какой портрет его нарисовал.

– Хорошо. – Дядя Эмиля кивнул и скрестил руки на груди, готовый слушать, не перебивая.

– Предположительно американец, служил в Ираке плюс-минус в 2010 году. Аска стала манипулировать им шантажом. Она засняла, как он в подсобке каннабис-шопа прятал труп мужчины. Судя по переписке, серийник насильно накачал того алкоголем и отвез в какой-то парк. Очень трудно судить, что еще он сделал, Аска, как видно, не все сообщения успевала заскринить.

– Да, я заметил, – буркнул Кристоф. – Но она высылала ему видео, где запечатлела человека, которого он убил. Где оно?

– Видео нет. Возможно, она не держала его на компьютере.

– Ты говоришь, она списывалась с ним только по Телеграму. И только с этого компьютера.

– Судя по тому, что скрины только с экрана этого ноутбука, никаким другим устройством она не пользовалась, – кивнул Эмиль, присев на стол Кристофа и скрестив руки.

– Не люблю, когда ты так делаешь, – пробурчал Кристоф.

– Как?

– Цедишь информацию по капле. Давай выкладывай, раз уж нарисовал «кое-какой портрет». Или опять с этой Редда что-то не так?

– С ней все не так, – мрачно ответил Эмиль.

– Эмиль, ты подозреваешь ее отца в том, что он принуждает дочь спать с ним. Но я не увидел ни одного доказательства. Да, она сообщает тому типу, с которым переписывается. Но это всего лишь слова.

Эмиль опустил голову.

– Мне пробили номер, с которого тот сидел, компания Vodafon, оформлен в апреле на некую Малену Угарте, – сказал Кристоф. – Им почти не пользовались. Ее пытались отыскать, оказалось, паспорт фальшивый.

Эмиль стиснул челюсти, продолжая молчать.

– Или она все же отформатировала диск?

Шеф уставился в пол.

– Эмиль! – Кристоф начал выходить из себя.

– Она не форматировала диск, – выдавил тот. – Я же сказал: даты самых первых удаленных файлов совпадают с датой, когда была собрана система.

– То есть с тех пор, как она купила компьютер, винчестер не меняла?

– Нет.

– Значит, видео не существовало, если ты его не смог найти?

– Когда винт перезаполнен, поверх путей удаленных файлов пишутся новые. И старые пути стираются. Это уже навсегда. – Эмиль отвечал едва не сквозь зубы. Брови его были сведены на переносице, он скрестил руки на груди и постукивал пальцами по плечу.

– Но если судить по переписке, она не так давно записала на видео, как спит с отцом. Да и места на диске оставалось достаточно. Что-то я не пойму тебя, Эмиль.

Шеф молча смотрел перед собой в пустоту. Он весь вчерашний день и всю ночь сшивал, соединял, разъединял факты, обрывки фраз, записи с экрана с оборвышами аудиосообщений, пытаясь понять, что же задумала Аска. Ее собеседник более-менее вырисовался в понятную фигуру. А ее намерения – нет. В конце концов, Эмиль запутался и не хотел этого признавать. Вера поднялась.

– Я озвучу вторую версию, – произнесла она бесцветным голосом. – Эмилю придется смириться.

– Подожди! – нервно вскричал тот. И тише, почти моля, добавил: – Подожди, пожалуйста, Вера. Я еще не все сказал.

– Чего ты еще не сказал? – с недовольством посмотрел на него Кристоф.

Эмиль бросил на Веру полный боли взгляд.

– Эмиль! – прикрикнул на него дядя.

– Тут все не так просто. Когда диск попал ко мне, первое, что я обнаружил: следы червя и тьму удаленных порченых файлов. Все, что ты листаешь сейчас, было скопировано с какого-то другого носителя неделю назад.

– Не понимаю.

– Аску взломали, и все, что она хранила на компе, сгорело к чертям. Но что она делает после того, как возвращается из Мадрида? Это происходит в тот же день, вечером, в одиннадцатом часу вечера. Она подчищает от червя диск, но не форматирует его, а всего лишь слегка сдувает пыль антивирусом. И записывает все заново. Она собирает материал по дому, с разных съемных носителей, – старые фото, фильмы, учебники и, конечно, папку со скринами и аудиозаписями. И предусмотрительно не выходит с этого ноутбука в Интернет, чтобы больше в него никто не мог проникнуть. К полуночи того дня, когда мы с ней встречались в Прадо, она кладет ноутбук в ящик своего стола и больше к нему не притрагивается.

– То есть она хотела…

– Чтобы я воспользовался им, как уликой. Она положила его для меня. Не случайно половины скриншотов нет, нет видео, как она вламывается в каннабис-шоп, нет видео, где она спит с отцом.

– С какой целью она сделала все это? – озадаченно спросил Кристоф. – Я не понимаю ее мотивов.

Шеф промолчал, опять уставившись перед собой пустым взглядом.

– Эмиль!

– Да в том то и дело! – вскричал он. – И я не понимаю! Я не знаю, что она такое, что в ее голове! Что она задумала! Иногда мне кажется, будто она компьютерный вирус!

Эмиль посмотрел на Веру и стал качать головой, словно отрицая что-то.

– Нет, Вера, нет! – Он поднял в ее сторону руку. – Мы просто ее еще не разгадали. Дайте мне немного времени. Здесь что-то есть…

– Эмиль, так нечестно, ты обещал мне, что мы озвучим обе версии. Кристоф должен знать. И, возможно, для Аски это будет единственным спасением. Это одинокий несчастный ребенок, лишенный значимого взрослого, чувствующий себя в окружении хищников. Она отчаянно защищается. И, как любой ребенок, нуждается в поддержке, которой сейчас лишена. Ее отец… он занят своим горем.

Эмиль сел на стул с другой стороны стола и уронил локти на колени. Вера прикрыла веки на секунду, вздохнула и начала:

– Испанской полиции необходимо будет достать все дела с трупами, найденными с алкогольным отравлением в общественных местах Мадрида. Исключить вероятность, что человек, с которым переписывалась Аксель Редда, действительно существовал.

Эмиль посмотрел на нее, с отчаянием вздернув брови.

– Возможно… – Вера сделала паузу. Ей не хотелось мучить Эмиля, но она должна сказать то, что, скорее всего, и было правдой. – Возможно, мадридский номер сотового оформила сама Аска. Она летала в Мадрид по паспорту, оформленному на другое имя. Значит, имеет знакомых, которые могут предоставить ей фальшивые документы. И эти знакомые находятся в Испании.

– Вера, яснее, пожалуйста. – Кристоф занервничал, потому что и она не развеяла тумана, сгустившегося над этой странной девчонкой.

Вера поймала себя на мысли, что пытается оттянуть свой приговор.

– Я хочу сказать, что она, возможно, переписывалась сама с собой. И делала это не потому, что хотела кого-то запутать. Возможно, у нее деперсонализация личности, а на ее почве началась диссоциативное расстройство. Болезнь Билли Миллигана. Мысль, что ее отец что-то делает с ней… это классический комплекс Электры, когда дочь не может отпустить отца и воображает его своим сексуальным партнером. Обижается на него, желает смерти. Ведь она просит того человека убить его! Я уже объясняла Эмилю. Он говорил с учителями Аски, с психологом, который работал с ней после аварии, и с психологом из лицея – обе обеспокоены ее чрезмерной активностью. Аска не пережила, как положено, горе из-за потери матери. Оба психолога твердят одно: их пациентку до сих пор не отпустил синдром Полианны. А это совершенно не вяжется с тем, что довелось видеть нам с Эмилем. Она не меняет маски. Возможно, она меняет личности, как это было в нашумевшем деле восьмидесятых – деле Миллигана.

– То есть… – пытался понять Кристоф Герши. – Хотите сказать, у нее посттравматическое расстройство?

– Бесспорно, оно есть. Ее сознание расщепляется. Нам поможет только испанская полиция. Эмиль предоставит им портрет… того человека, список его преступлений. Но…

Вера закрыла глаза, покачав головой.

– Ты можешь ошибаться. – Эмиль цедил слова сквозь зубы, глядя в пол.

– Я могу ошибаться, разумеется.

– Если хочешь знать мое мнение, то я отвожу на вероятность, что Аска больна, один процент! Я не встречал таких, как Билли Миллиган. И для меня факт наличия двадцати четырех личностей в одном человеке был и остается киношной выдумкой.

– Я же тебе показывала видео-хроники из суда, Эмиль. Такое расстройство редкость, но оно встречается.

– Нет, эта девчонка хладнокровная бестия, она выстроила себе цель. Она хочет смерти отца. Стерла все это в скринах, но ее цель я читаю в обрывках строк. Она завязала знакомство с серийным убийцей, чтобы одного натравить на другого. Она идет к свой цели с безжалостностью и прагматизмом. И она совершит задуманное, если мы ее не остановим.

Вера посмотрела на него, подавив жалость. В ярости он был готов обвинить Аску в покушении на отца, но не признать, что она больна. Он видит в ней свое отражение. Сам бы он тоже предпочел попасть в тюрьму, нежели в больницу.

– А сколько процентов ты отводишь на то, что она действительно – совершенно случайно – наткнулась на маньяка? – спросила она.

Эмиль не ответил.

– Причем идеального, с точки зрения кино. Американец, послужной список – любой сценарист отрезал бы руку, чтобы заполучить себе такого персонажа. Он убил отчима, свою девушку, школьного друга, учителя в университете. Работая в каннабис-шопе, воровал карточки клиентов и умудрялся снимать с них все деньги. И его никто при этом не вычислил. Она могла его выдумать. Этим объясняется и то, что на ноутбуке мы не нашли видео из каннабис-шопа. На скрине мы видим лишь его след, обложку. Да, на нем часть вывески магазина, но ведь она могла заснять любой.

– Значит, она и с телефона видела, – прервал ее Эмиль. – Может, у нее есть еще один, и о нем не знал ни отец, ни я.

– Может, – сдалась Вера.

– А разные голоса? – Он провел руками по волосам, убирая их с лица. – Голосовые она тоже записывала себе самой?

– Эмиль, голос изменен фильтром. Она могла их с тем же успехом отправлять сама. Модулятор голоса скачать – не проблема.

Он закрыл глаза. Вера тоже не могла себе представить, как Аска записывает голосовые через фильтр, отправляет их, копирует, прячет отдельными файлами и отвечает своим голосом. Как психолог, она не могла объяснить это ничем другим, кроме болезни. Но Эмилю были доступны другие грани психопатии, выходящие за рамки сухой теории, которой владела Вера. Ее шеф знает больше про таких, как он сам.

Кристоф обдумывал то, что сказала Вера, хмурясь и постукивая по столу пальцами.

– В любом случае нам нельзя все это так оставлять. Предъявить что-либо Аксель Редда мы не можем, улики добыты незаконно, – проронил он. – Да и ничего там нет серьезного, увы. Кроме, следов серийного убийцы, конечно, если это не плод фантазии.

Кристоф помолчал еще немного.

– Задачка! – вздохнул он. – Я свяжусь с испанской полицией. В любом случае они ждут от нас помощи. Поедешь в Мадрид как частное лицо, Эмиль. Прошу тебя, прояви благоразумие, это чужая страна. И… с Интерполом и ФБР тоже придется связаться, раз нарисовался преступник из Штатов. Так что, если тебе велят выйти из игры, ты вернешься в Париж и забудешь про Аксель Редда.

– Нет, – отрезал Эмиль.

Кристоф поднялся, закрыл ноутбук и вышел из кабинета, больше ничего и не сказав. Он знал, что Эмиль откажется слушаться. Да и кроме него доверить дело, которое он же и начал, было некому.

– Я сам! – крикнул ему в спину упрямый Эмиль. Ему ответила хлопнувшая дверь.

Глава 11

Музей Прадо

Они прогуливались у светло-серых стен многоугольного зала, увешанного полотнами Веласкеса – короля золотого века испанской живописи. Эмиль, которого вряд ли можно было представить рассматривающим картины, останавливался возле каждой. Не сразу Вера поняла, что его интересуют не шедевры искусства, а люди, которые толпились вокруг полотен, сидели на скамейках и водили хороводы вокруг скульптур.

Он стоял чуть сбоку от полотна – совершенно неуместный тип в черной кожаной мотоциклетной куртке, пыльных ботинках, с лохматыми, крашенными в черный цвет волосами, пирсингом в мочках ушей – и скашивал глаза то вправо, то влево, изучая тех, кто подходил к картине. Не обделял вниманием и стоявших по углам и у проходов смотрителей музея. Это были неподвижные, точно застывшие во времени фигуры в темных деловых костюмах. На мужчинах – брюки, на женщинах – юбки до линии колена, пиджаки и классические туфли. И лица у всех каменные. Они держали руки сцепленными за спинами, производя несколько пугающее впечатление.

– Дурацкая работа, – тихо сказал шеф, наклоняясь к Вере и поправляя на плече рюкзак. – Стоять так весь день и наблюдать, как люди ходят туда-сюда, мелькают перед глазами. Я бы в какой-то момент схватился за нож и всех их…

– Эмиль! – прошипела Вера, забеспокоившись, что их услышит подошедшая женщина с седыми, чуть всклоченными волосами, в бирюзовой блузке и коричневой юбке. Та повернулась к пожилому мужчине, который был с ней, и что-то сказала по-немецки. Мужчина равнодушно пожал плечами и ответил. Они обсуждали «Портрет Филиппа IV в латах».

– Я к тому, что первым делом нужно приглядеться к смотрителям. Они все мне не нравятся. У них на лицах написано, как они ненавидят свою работу. Мы здесь уже час ходим, а я не увидел ни одной улыбки ни на одном лице, даже намека на доброжелательность.

– Они просто серьезные, – объяснила Вера. – Ты тоже редко улыбаешься. К тому же то, что здесь произошло в позапрошлом месяце, не способствует веселью.

Эмиль дернул уголком рта, в глазах сверкнула чертовщинка. Криминальный профайлинг для него был самой лакомой частью работы. Ему, как никому другому, было легче представить, как мыслит преступник. Едва они брались за какое-нибудь дело, шеф тут же выстраивал схему преступления, отталкиваясь от фразы: «На его месте я бы…».

Раньше Вера думала, что в нем дремлет латентный маньяк. Но в этом деле с Аской она вдруг открыла, каким Эмиль все же может быть чутким. Свою эмпатию он умело прятал под маской циника, научившись никому не показывать истинных эмоций. Ведь он их изучал и знал, как ими управлять. Похоже, способность к сочувствию у него была более развитой, чем у большинства. И мыслить, как преступник, он умел благодаря очень буйной фантазии, которая обычно сильно коррелирует с высокой эмпатичностью. Едва его мозг натыкался на загадку, как тотчас начинал генерировать вероятности.

Какой бы психологический курс Вера ни проходила, какой бы треннинг ни слушала, всегда заходил разговор об аутоагрессии, к несчастью, набиравшей обороты. Тяга уродовать свое тело, рисковать жизнью, татуировки, проколы, страсть к наркотикам, нарушение правил дорожного движения – все это противоречило инстинкту самосохранения.

Эмиль отказался лететь на самолете в Мадрид и преодолел тысячу двести километров на мотоцикле. Четырнадцать часов дороги. И выехал ночью! Зачем? Чтобы снять стресс – таков был его ответ.

Это объяснялось, увы, запрятанным в глубины подсознания чувством вины и отрицанием собственной уязвимости.

Но когда встречаешь такого человека в жизни, очень тяжело поверить, что его внешняя оболочка – действительно маска, до того она органично срастается с кожей. Всем вокруг Эмиль казался просто неприятным неформалом. Но в груди у каждого неформала, Вера знала это из своей практики, часто билось более чувствительное сердце, чем у других. Тех, кто просто живет, делает свое дело и проявляет себя как социально ориентированная личность с нормальным эмоциональным интеллектом.

– Если этот ублюдок, который устроил тут бойню, умело проник в музей, а потом исчез, то просто-напросто мог быть здешним работником, – развивал Эмиль свою мысль. Они продолжали стоять напротив портрета короля – уродливого молодого человека с отвисшей губой, золотистыми волосами и грустным взглядом.

– Ты вчера перебрал досье всех сотрудников музея. К тому же они почти полностью сменили персонал, – напомнила Вера. – Его здесь может и не быть.

– Сменили восемьдесят процентов, но оставили двадцать. В основном старожилов.

– И им устроили проверку на детекторе лжи, – парировала она.

– Я тебе показывал, как легко обходят его люди, которых уже с поличным взяли. Детектор – барахло, – хмыкнул Эмиль.

– Да, видела. – Вера посмотрела себе под ноги. С шефом спорить бесполезно – у него на все было железобетонное доказательство. – В Испании его применяют?

– Редко. В основном этим занимаются частные профайлинговые агентства, вроде нашего. Но в суде данные детектора не являются доказательством, поэтому верификаторы особо не стараются.

Они перешли к полотну, где на великолепном скакуне красовался ребенок – Бальтазар Чарльз, принц Астурийский. В прошлый их визит эта картина очень рисковала упасть. Ворвалось непрошеным воспоминание, как Эмиль пробежал мимо нее по стене. Веру даже передернуло.

Зал Диего де Веласкеса продолжал наводняться людьми. Вера, которая все метила подойти к «Менинам», потеряла главный шедевр художника из виду.

Над головами посетителей музея выглядывал только верх картины: коричневый потолок средневековой комнаты с линиями балок и золоченая рама.

– А человек, с которым общалась Аска, мог бы обмануть детектор лжи? – спросила она. Ей хотелось знать, насколько серьезно Эмиль относится к существованию маньяка из Штатов.

Эмиль призадумался. При попытке составления психологического портрета этого призрачного убийцы с опорой лишь на переписку с ним Аски его способность видеть людей насквозь начала давать сбой. Но он нашел несколько точек соприкосновения профиля, который отдал испанской полиции, и того, что составил по ответам незнакомца Аске.

– Это человек, прошедший как минимум хорошую армейскую подготовку. Он был свидетелем боевых действий, смерть для него – нечто обыденное. Его ответы лаконичны – он осторожен, не подвержен эмоциям. Хотя его душу переполняют события, а зарытые в глубинах бессознательного чувства ищут выхода. Иначе он Аске не проболтался бы, что задушил свою девушку.

– Иные маньяки способны переживать периоды депрессии. Могла ли она поймать его в такой период?

– Ты хочешь знать, повелся ли он на ее провокации?

Эмиль сузил глаза и, еще раз просканировав толпу взглядом, ответил:

– Он подготовил и совершил несколько убийств, которые до сих пор не были раскрыты. Поэтому я уверен, что спровоцировать его Аске не удалось бы. Скорее, он ее использовал. И поэтому стер все на ее ноутбуке. Он мог сохранить переписку, чтобы в будущем воспользоваться ею. Достаточно немного подправить, убрать то, что ему будет вредить, и анонимно отправить по почте в полицию. Тогда к Аске пристанут с вопросами. И неизвестно, что эта девчонка выкинет, если ее загребут. Я даже представить не могу, хотя с воображением у меня все в порядке.

Эмиль надел рюкзак и, заложив руки за спину, посмотрел на принца Бальтазара.

– А еще для него воровство и убийство имеют знак равенства. Полное отсутствие эмпатии. Он классический шизоид, психопат и, несомненно, хорошо образован – пишет грамматически верно, чем не может похвастаться Аска.

– Она сдала английский на «отлично», – зачем-то вступилась за нее Вера.

– Я тоже в свое время, – скривился Эмиль и направился к следующему портрету.

– Но твой английский замечательный!

– Уж лучше твоего.

– Что? – расширила глаза Вера.

– Акцент, как у русских мафиози из «Большого куша» Гая Ричи.

Вера подняла брови, состряпав унылую гримасу.

– Молодец, что посмотрел «Большой куш». Вижу, что понравилось.

– Если бы Кристине Дюбуа пришлось играть агента ФБР, она бы провалила первое же задание. Не дуйся, зато французский – отличный. Хотя я, наверное, привык к твоему болгарскому «р».

Вера собиралась обидеться, но дуться на Эмиля было так же бесполезно, как и спорить с ним.

– А если он знал, что она сохраняет переписку в виде скриншотов, – продолжила она как ни в чем не бывало. – Мог наврать ей про свое армейское прошлое, убийства отчима и девушки-соседки.

– Он не соврал. – Эмиль посмотрел на Веру с хитрым прищуром.

– Откуда ты знаешь?

– Спать меньше надо, тогда бы и ты знала.

Вчера, вернее, уже сегодня, потому что это случилось в час ночи, Вера без задних ног уснула головой на клавиатуре. И это было в самый разгар работы: они пересматривали анкеты музейных сотрудников.

– Ты что-то нашел?

– Да. Скинул тебе на почту.

Вера схватилась за телефон и увидела, что от Эмиля пришел видеофайл.

– Потом посмотришь.

– Что это?

– Тебе понравится. Ты же любишь документалки.

– Черт! Зачем было архивировать файл? Смогу посмотреть только на ноутбуке.

– Идем. – Эмиль взял ее за локоть и подвел к большому полотну с дамой на белоснежном коне.

– А ссылки нет? Этот файл есть где-то в Сети?

– Идем!

– Это про нашего мистера Х? Что за документалка?

– Самое важное, – заговорщицки начал он, – то, что он американец. И дело даже не в особенностях языка или в том, что он проговорился Аске про Ирак, а в складе мышления и реакциях на ее ответы. С точки зрения этнического профайлинга он относится… – Но ему не дали договорить. В сторону «Менин» направилась большая толпа китайских туристов и разделила их. Пришлось примкнуть к потоку.

Самую грандиозную картину Веласкеса плотно обступала толпа. Вера встала на цыпочки, а разглядеть удалось лишь неказистое, но царственное личико маленькой светловолосой инфанты. Это полотно таило в себе множество загадок, от портрета самого Веласкеса, образов короля и королевы, прячущихся в отражении зеркала, до композиции, фигур фрейлин – менин, образа карлицы и странного мальчика, подпершего ножкой спину мастифа.

Эмиля «Менины» не интересовали, он остался стоять поодаль и, засунув руки в карманы джинсов, разглядывал людей из-под упавшей на глаза челки. Вера повертела головой – куда подевалась Зоя? Ее уже полчаса нет с ними. Она бы рассказала про картину что-нибудь интересное…

– Ну, налюбовалась? Идем тогда, – махнул головой Эмиль. Вера повернула за шефом в зал Рубенса и Тициана. Это была длинная галерея, с массивными колонами в центре и рядом широких лакированных скамеек.

Эмиль сразу же направился к одной из них, едва край освободил пожилой мужчина в клетчатой рубашке, и уселся, бросив тяжелый рюкзак рядом на пол и закинув лодыжку на колено. По серому недовольному лицу с синевой под глазами было видно: бессонная ночь, проведенная в дороге на мотоцикле, не добавила ему охоты наслаждаться живописью.

Вере же очень хотелось посмотреть хоть малую долю здешних экспонатов, пока они дожидались кого-то из полиции. Она отошла в сторону и встала у «Адама и Евы» Тициана. В мыслях мухой жужжало: что за документалку скинул шеф? Она достала телефон. Мимо прошел высокий, подтянутый мужчина на вид около тридцати пяти, в голубых джинсах и белой майке-поло, ее рукава тесно обнимали жилистые бицепсы спортсмена, очки от солнца он поднял, уместив на макушке, темные волосы коротко стрижены. Он остановился возле полотна рядом с Верой, сделав вид, что оценивает его глазом знатока. Вере пришлось убрать телефон.

Вдруг он шагнул назад и подсел к Эмилю. Вера проследила за ним взглядом и заметила, как он что-то протянул шефу. Между пальцев показался уголок темного прямоугольного предмета и тотчас исчез. Эмиль опустил ногу на пол и уронил локти на колени, пальцы сплелись домиком – он всегда так делал, когда надо было как следует пораскинуть мозгами.

С виду казалось, что они просто перебросились парой фраз, будто незнакомцы: один у другого спросил, как пройти туда-то или туда-то, а другой непринужденно ответил. Но Вера все же уловила, что этот тип в поло поглядывал на Эмиля с высокомерной ухмылкой, а шеф недовольно хмурился – незнакомец ему был явно неприятен.

И до Веры дошло, что это агент ФБР! И он показал Эмилю свою корочку.

Она застыла на месте, уставившись на него, как на нечто совершенно невообразимое, а потом отвернулась к картине, поняв, что выдает себя странным поведением.

Вдруг длинную залу огласила музыка. Все присутствующие, не ожидавшие таких громких звуков в музее, повернули головы в сторону его источника. Между рядами массивных колонн появилась Зоя в черном коротеньком платье с расклешенной юбкой и длинными обтягивающими рукавами, черных чулках и массивных ботинках. Ее черные волосы были заплетены в дреды и заколоты на затылке в буклю, губы красные, на веках – стрелки, как у Эми Уайнхаус. Но не наряд удивил Веру, поскольку сестра Эмиля в таком виде летела сюда вместе с ней в самолете. К ее поясу была прикреплена портативная колонка, из динамиков вырывалась песня Нэнси Синатры про ботинки, которые созданы для прогулок: «These Boots Are Made For Walking»[17].

Зоя будто не замечала, как шокировала публику. Смотрители остолбенели и не сразу сообразили сделать ей замечание. Казалось, даже на портретах вытянулись лица и округлились глаза. Она шла от картины к картине, не задерживаясь у полотен надолго. Увидев Эмиля, приблизилась к нему, обвила рукой шею, наклонилась и поцеловала так, как сестре не положено целовать брата.

Вера чуть рот не открыла от изумления, увидев, как пальцы Эмиля проникли ей под юбку. И это при всем честном народе и агенте ФБР! Тот, разумеется, обалдело смотрел на Зою, чуть отодвинувшись от них на скамейке. Машинально он снял очки, видимо, боясь, что уронит, и перевесил на воротник.

– Наушники надень, – сказал Эмиль сестре с усмешкой. Та наконец отключила колонку, отправив извиняющийся, – нет, скорее призывный, – взгляд шатену в белой майке-поло, судорожно крутившему дужку очков.

До Веры дошло: этот спектакль был для гостя из Штатов!

Эмиль поднялся, взглянув на нее. В эту секунду лицо его стало каменным, зрачки стрельнули в сторону оставшегося у него за спиной агента, он коснулся уха, делая Вере знак. Та ощутила холодок, побежавший по позвоночнику. На ней был жучок: они заранее договорились воспользоваться им, если выгорит случай.

Стянув с пола рюкзак, Эмиль обнял Зою за талию, и они пошли в сторону правого крыла, к лестнице. Агент невольно проследил за ними взглядом, чуть помедлил, поднялся и пошел следом. Вера догнала его.

– Надеюсь, вы не слишком шокированы? – проронила она по-английски.

Тот, наверное, не ожидал, что с ним заговорит незнакомка. Они спускались по довольно узкой лестнице с мраморными ступенями и коваными перилами, стараясь не упускать из виду два черных силуэта брата и сестры.

– Я работаю с этой странной парочкой, – объяснила Вера и представилась.

Мужчина посмотрел на нее еще раз и усмехнулся. Нет, скорее всего, ему о Вере доложили. Небось, он знал всю их подноготную, вплоть до вкусовых предпочтений. Это же был агент ФБР!

– Мне вы не покажете свои документы? – Веру несколько обидело его молчание.

Мужчина в белом поло опять только ухмыльнулся и ничего не сказал. По его глазам было видно, что он все же удивлен и ему не нравится, как его разыграли. А вот нижний этаж лица он заставил работать: губы дрогнули в выученной улыбке, демонстрируя показное дружелюбие. Верхний – брови, глаза, переносица – трудно контролировать, эмоции там проявляются более искренние. Об этом она и сообщила агенту в сухих фактах, чтобы не мнил из себя невесть что. Ей он тоже не понравился – гонор сочился из всех щелей.

– А вы думали, мы здесь – в Европе жирафов чешем?[18] – добавила Вера по-французски.

– Если вы способны так читать лица, значит, слава об Эмиле Герши не лжет. Что же вам в Париже не сиделось? Там кофе, круассаны и Эйфелева башня. Вы русская?

Вера закатила глаза.

– Да!

– Это меня беспокоит больше, чем их выходка. – На его лице выученная улыбка сменилась искренней. Он смягчился и стал чуть непринужденней. – А эта дамочка кто? Его сестра, которая водит экскурсии в Лувре?

– Не «дамочка», что за выражения! У вас там… – Вера постаралась придать многозначительность взгляду, – в порядке вещей такая грубость в общении? Она искусствовед. И хороший профайлер!

– Как это? И искусствовед, и профайлер? Не многовато ли?

– Вас это удивляет?

– Профайлеры обычно работают на или с полицией. Но уж точно не в музеях.

– А у нас по-другому. Убийства, что здесь прогремели с месяц назад, были совершены в месте, куда люди приходят наслаждаться искусством. Зоя Герши специализируется на преступлениях, связанных с предметами искусства.

– Ну-ну! – Он, приподняв бровь, обвел взглядом потолок коридора, по которому они сейчас шли. – Куда мы направляемся?

Кого он ей напоминает? О! Ретта Батлера! Брови вздергивает точно так же иронично, как актер в «Унесенных ветром», и улыбочка в одну сторону – типичная для американца. По правде сказать, конспирируется этот человек неважно. У Веры закралось подозрение: настоящий ли он агент ФБР? А что, если такой же, как она Кристина Дюбуа? В голове не к месту прозвучали слова Эмиля: «Он американец. И дело даже не в особенностях языка, а в складе мышления и реакциях на ответы». Интересно, есть ли возможность выяснить, действительно ли его отправило Федеральное Бюро?

Вера покопалась в памяти и вздохнула. Судя по всем сериалам, ФБР всегда овевала аура секретности, а иногда их агенты прямо так и заявляли, что в целях безопасности свое настоящее имя сообщать не намерены. Оставалась надежда на Эмиля – тот должен уметь отличить настоящего агента от фальшивого.

– Это вам скажет мой шеф. – Она постаралась не выдавать эмоциями своих соображений. – Но сразу предупрежу, вам не удастся его отстранить от дела. Он, как дождь, все равно просочится всюду.

– Еще посмотрим. – И он опять расплылся в улыбочке янки.

Глава 12

Причуды замкнутых пространств

Эмиль и Зоя остановились у комнаты управления видеонаблюдением. Эмиль с полуулыбкой открыл дверь, впуская спецагента, Веру и Зою, следом зашел сам. Внутри их дожидался начальник службы музейной безопасности Хавьер Барба. За столом светлого дерева, над которым висело множество мониторов, восседали длинноволосый системщик и один из его помощников. Барба сделал знак, оба поднялись и вышли.

На несколько минут в комнате воцарилось неловкое молчание. Эмиль снял с плеча тяжелый рюкзак и опустил его на пол, привалив к стене. В дверь постучались. Заглянул красивый, как с обложки журнала, парень в черном деловом костюме и белой рубашке без галстука, гладко выбритый, с прической, будто уложенной в салоне. Под мышкой плотная кипа папок, а на шее полицейский жетон – золотой герб на черной кожаной подложке.

– Инспектор Хуан Руиз, – проговорил тот по-испански.

Зоя что-то ответила ему на том же языке и приветливо улыбнулась. Парень недоверчиво посмотрел на ее прическу и зашел, закрыв за собой дверь.

Эмиль сделал шаг назад, повернул ключ в замочной скважине и, вынув его, опустил в карман джинсов. Зоя прошла к одному из стульев, оставленных системщиками, и перекатила к двери. Повернув его спинкой вперед и изящно оседлав, она вынула из высокого ботинка небольшой черный пистолет и, держа его дулом вверх, оперлась локтями в спинку.

Агент ФБР сначала недоуменно уставился на нее, затем перевел взгляд на Эмиля. Шеф прошел к столу и, взобравшись на него, устало опустил локти на колени.

– Позвольте узнать, – проговорил американец, – что все это значит?

– Для начала представьтесь, пожалуйста, – вежливо попросил его Эмиль по-английски.

– Герши, меня предупреждали, что вы мастак выкидывать разные штуки, но сейчас вы рискуете, – ответил тот.

– Чем? – приподнял бровь Эмиль.

Американца этот ответ несколько удивил. Ему доводилось иметь дело с людьми, которые вообще ничем не дорожили, но обычно это были террористы-смертники или отчаянные психопаты.

– Представьтесь, пожалуйста. Это важно, – вновь попросил Эмиль. Голос его был усталый, негромкий и монотонный.

– Вообразил себя доном Корлеоне? – начал выходить из себя агент ФБР.

– Представьтесь! – гаркнул Эмиль, резко выпрямившись, а потом с прежней вежливостью добавил: – И мы начнем.

Американец гипнотизировал его яростным взглядом. Вера прижала руку к груди, – она совершенно не ожидала, что все так быстро закрутится. Неужели Эмиль выкупил его и это ненастоящий агент?

– Джон Леви, специальный агент ФБР, юридический атташе посольства США в Мадриде, назначенный Генеральным секретариатом Интерпола, – металлическим тоном, с достоинством проронил тот.

– Отлично. Разве не стоит этим гордиться? – издевательски усмехнулся Эмиль. – Звучит-то как – мурашки по коже!

Повернувшись ко всем остальным, он произнес:

– Итак, начнем. Во-первых, из уважения к мистеру Леви, будем говорить по-английски.

– Я прекрасно владею испанским, – вставил Леви.

– А я – нет, – отрезал Эмиль. – Во-вторых, дверь в эту комнату не будет открыта, пока мы не назовем имя подозреваемого, или, по крайней мере, не будем иметь представление о том, как он выглядит. В этой комнате есть все, чтобы это сделать.

– Не кажется ли вам, что вы слишком много на себя берете? – Леви сделал угрожающий шаг к Эмилю, бросив короткий взгляд на Зою. Ее обтянутые черным руки свисали со спинки стула, в изящных тонких пальцах – на каждом по колечку вороненого серебра – зажат пистолет. – Она так и будет сидеть у двери с пушкой?

– Это не какая-то там «она», что за бестактность! Это Зоя Герши, моя сестра. Она профайлер и имеет отличную искусствоведческую подготовку.

И если дело коснется человека, у которого имеется нездоровое влечение к прекрасному, Зоя тотчас на него укажет.

– А пушка зачем?

– Чтобы нам работалось веселее. С пушкой… оно ведь всегда веселее, не так ли? Наша следственная команда – небольшая, но уверен, очень хорошо сколоченная.

– Эмиль Герши, вы зарываетесь.

– Не хотите знать, почему я так думаю? Почему я думаю, что мы очень хорошо сработаемся?

– Инспектор, – прервал его Леви, обратившись к полицейскому. – Вы, как представитель CNP[19]… не можете допустить подобного поведения от стороннего лица.

– Простите, сеньор Леви, но я здесь лишь представляю комиссара Мигеля Анхеля Ислу… Комиссар сам ведет дело о «Крике», но он вынужден был просить меня… поскольку чрезвычайно занят сегодня… В общем, мне приказано предоставить дела пропавших без вести иностранных граждан и тех, которые были найдены в общественных местах мертвыми от острого алкогольного опьянения. Вот…

Он положил внушительную стопку пластиковых папок серого цвета на стол рядом с Эмилем.

– Это что, заговор? – вспылил агент ФБР.

Вера машинально утерла выступивший на лбу пот. Мало того, что комната была очень тесной, потолок низким, освещение скудным – лампочка дневного света да пара десятков экранов с мелькающими на них посетителями музея, – так еще они оказались заперты. Что Эмиль задумал?

– Мистер Леви, – обратился он. – Не будем тянуть резину. Вы были назначены атташе в посольство США совсем недавно. У меня нет возможности проследить вашу биографию. Взламывать базу данных Интерпола претит моим принципам. Но я, знаете, склонен вообще никому не верить. Все, что я о вас знаю: вы американец, имеете высокие навыки в области кибербезопасности, служили в Ираке, в корпусе военной полиции Армии США. Три этих пункта вашего профиля совпадают с такими же в профиле Мадридского «Крика».

– Что? – Агент ФБР от неожиданности чуть не подпрыгнул. – Вы меня подозреваете? Это просто абсурд, Герши!

– Увы. Я не могу игнорировать такие вещи. Вы подошли ко мне, назвались, показали какой-то документ. У меня нет возможности проверить его подлинность, в лицо я вас не знаю. Вы на моем месте поступили бы так же.

– Да ни черта подобного! – плевался агент ФБР. – Вы поступаете, как кретин! У вас будут проблемы!

– Это у вас будут проблемы, если мы не раскроем личность настоящего убийцы. А я при любых обстоятельствах отправлюсь в своей Париж есть круассаны, пить кофе и любоваться Эйфелевой башней. CNP меня пригласило к сотрудничеству частным образом.

Джон Леви покраснел от злости и сделал к Эмилю три решительных шага.

– Дайте сюда ключи. – Он вытянул руку.

– Нет, простите, мистер Леви, нет. Только когда будет какой-то результат.

Агент опустил руку, хмыкнул и вдруг замахнулся на Эмиля. Тот перехватил кулак ладонью, молниеносно скрутил агенту руку, заведя ее за спину. Мистер Леви – плотно сложенный, спортивного вида мужчина, явно прошедший хорошую боевую подготовку, – беспомощно согнулся, ткнувшись носом в его колено.

– Не начинайте, прошу вас. Предупреждаю: попытка бороться со мной плохо кончится. – И Эмиль с силой оттолкнул его.

Леви отлетел и, ударившись плечом о стену, упал на одно колено. Но тотчас поднялся и, опустив голову и плечи, как бык на арене корриды, двинулся на сидящего на столе Эмиля.

Завязалась короткая потасовка, причем Эмиль так и остался сидеть на столе и почти не совершал никаких движений. Он коротко ударил агента в ключицу, прежде чем тот протаранил его живот головой, вновь легко поймал кулак ладонью, вывернул руку и оттолкнул.

Леви насилу удалось не упасть. Взлохмаченный, с задранной на спине майкой, поднятым воротничком, торчащим одним углом вверх, он на пару секунд замер в скрюченной позе, со сжатыми кулаками и на согнутых коленях, точно готовясь к прыжку. В его глазах сверкала слепая ярость.

– Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? – прорычал он. – Ключи, живо! Я спецагент Федерального Бюро Расследования и сотрудник Интерпола.

– Вы подозреваемый, – покачал головой Эмиль.

– Вас посадят. В психушку упекут, кретин!

– Нет, потому что вы благоразумно дадите мне сделать мою работу. Или нажалуетесь на меня начальству? И что скажете? Я вас запер, работать заставил? Вас, сотрудника Федерального Бюро? Может, расскажете и про Зою, которая угрожала вам оружием? Неужели спецагента ФБР с таким послужным списком, как у вас, так легко к чему-то принудить? Вы точно спецагент?

Почти одновременно Леви бросился на Эмиля, а тот сполз со стола. Они сплелись телами, никто ничего не успел понять, как агент ФБР вдруг чуть подскочил, дернув подбородком вверх, изо рта и носа брызнула кровь. Он покачнулся и начал заваливаться вперед. Эмиль подхватил его едва не на лету, поддерживая одной рукой под живот, ладонью другой руки закрыл ему рот и нос.

– Тихо, тихо, – прошептал он с нарочитой нежностью, едва не отеческой, поставил на колени и склонился, продолжая прижимать ладонь к его рту. Между пальцами текла кровь. Быстро приподняв штанину его джинсов и оголив пристегнутый к ноге пистолет, Эмиль перенес его себе за пояс. Агент хрипел и тяжело дышал, упираясь одной рукой в пол, другой впившись пальцами в рукав куртки Эмиля.

– Зоя, платок, – бросил шеф за плечо.

Та вынула из рукава перепачканный своей кровью платок – она не оставила дурацкой привычки резать себя бритвой, потому-то и ходила вся в черном, – и, скомкав его, бросила брату. Эмиль поймал платок и зажал им нос агента. Присев рядом с ним на корточки, он взял его голову в ладони. Вера заметила, что взгляд у несчастного бессмысленный, голова болтается, а майка вся заляпана кровью.

Эмиль нащупал какую-то косточку на его скуле, обнял челюсть ладонью, и раздался страшный треск. Леви открыл рот, сделав судорожный вдох, – Эмиль вправил ему челюсть.

– Тише, не дергайся, – сказал он и сунул оба пальца ему в ноздри, чтобы выпрямить переломанный хрящ. Леви издал гортанный вопль и свалился в обморок.

Эмиль поднялся и, глядя на лежащего у него под ногами поломанной куклой агента ФБР, безэмоционально вытирал руки платком. Ни капли сожаления в лице. А ведь он не только нажил сейчас смертельного врага в глазах Джона Леви, но, может, настроил против себя ФБР и Интерпол. Хотя что-то подсказывало Вере: там его хорошо знали.

Инспектор из CNP стоял с широко распахнутыми глазами. Это был парень лет двадцати четырех, не больше, он недавно закончил академию, в которой наверняка прослыл отличником, раз так скоро получил звание инспектора. Начальник музейной безопасности отошел к стене и придерживал рукой стол. Его как будто превратили в камень, он, не моргая, смотрел на агента ФБР, распростертого у пыльных ботинок детектива из Парижа.

Засунув платок в задний карман джинсов, Эмиль почесал шею, вздохнул, присел рядом с агентом, приподнял его за подмышки, привалил к своему плечу и привел в чувство, похлопав по щекам.

Джон Леви, вздрогнув, очнулся, оттолкнул от себя Эмиля и стал подниматься. Минуту он стоял на коленях, щупая свою челюсть и поглаживая нос. Его лицо побелело и осунулось, под глаза легли бордовые тени – неизменные спутники перелома носа.

А ведь Вера даже не видела тех ударов, которые Эмиль ему нанес, до того они были молниеносны.

– Что же ты не отметелил так того ублюдка, когда схватился с ним в зале Веласкеса? – гундосо спросил он. В голосе засквозил примирительный тон. «Вот и пример главенства силы среди приматов, – со злостью подумала Вера. – Один павиан дал понять другому, кто в этой клетке вожак».

– Всему свое время, – снисходительно ответил Эмиль. – Узнаешь.

– Детектив Герши, – обратился Хавьер Барба. – Я и не представлял, что все так завертится. Однако вынужден напомнить: музей все еще открыт и мне необходимо нести обязанности начальника охранной безопасности.

– У вас есть зам? – спросил Эмиль.

– Да.

– Я вижу на вашем поясе рацию. Свяжитесь с ним. Объявите, что музей закрывается. Пусть посетителей выведут. Когда мы закончим здесь, возможно, понадобится пройтись по помещениям здания. Оно должно быть пустым.

– Хорошо. – И Хавьер Барба отцепил от пояса рацию.

Вскоре на экранах мониторов возникла непривычная сумятица – люди потоками стали спешно покидать залы с картинами и скульптурами, просачиваясь в узкие дверные проемы и утекая по лестницам к выходу у пристройки.

– Итак, – начал Эмиль. – Судя по обстоятельствам массового убийства в этом музее, убийцей мог быть либо человек, что здесь работает, либо из полиции, либо из служб.

Вера посмотрела на агента. Тот был хоть и ниже ростом, но по комплекции совершенно не худой. Пожалуй, из всех на роль «Мадридского «Крика» годился только испанский инспектор, который напоминал модель или даже жигало.

– Чертовски остроумно, – пробурчал Леви. – Или вы счеты с кем-то из нас сводите? Я вас впервые вижу…

– Помолчите, агент Леви, – оборвал его Эмиль. – Убийца проник в музей с холодным оружием и покинул его непойманным, хотя на входе у кассы организован хороший досмотр, а остальные двери заперты, и у каждой стоит человек. Так в здание мог проникнуть либо музейный работник, либо полицейский, либо агент секретной службы.

Хавьер Барба и молоденький инспектор переглянулись. Джон Леви поднял голову и посмотрел по очереди сначала на начальника музейной безопасности, затем на тщедушного Хуана Руиза.

– Вы работаете, тыкая пальцем в небо? – усмехнулся Леви. – Мне про вас рассказывали, что вы вроде толковый профайлер, но ваши действия, простите, кретинские. Помимо Барбы есть куча сотрудников, помимо меня и Руиза – других полицейских и агентов. Почему мы трое?

– Хуан Руиз работал в отделе по борьбе с экономическими и финансовыми преступлениями, а наш клиент занимается кражей денег с банковских карт туристов, возможно, применяя хакерские приемы. Сам он был в Ираке в тот год, когда Буша закидали ботинками, а наш клиент упомянул этот случай в переписке.

– Мне было десять в тот год, – подал голос шокированный Хуан Руиз.

Эмиль сунул руки в карманы джинсов и с задумчивым видом повернул к Зое. Пройдя мимо испанского полицейского, он остановился подле него, встав устрашающе близко – нос невысокого инспектора уперся в плечо Эмиля.

Мальчишка побелел, как мел, и отошел от него, опустив голову. Вновь победила сила в этой клетке с павианами. Эмиль просто сумасшедший! Он взял в заложники полицейского, начальника музейной безопасности и агента ФБР, который ко всему прочему был атташе в посольстве США. Попахивало международным скандалом.

– Что до вас, Хавьер Барба… – продолжил Эмиль и махнул рукой, останавливая себя. – Ладно. Начнем с главного. У нас у всех должен быть полный набор карт на руках.

Сев на стол, он начал рассказывать все по порядку. И, надо отдать ему должное, был правдив до конца. Он начал с того, что компьютер его дяди, исполняющего роль секретаря, был взломан. Рассказал о видео с боди-камеры убийцы, которое пришлось уничтожить, потому что в дело вмешалась несовершеннолетняя девушка по имени Аксель Редда. Рассказал, как добыл ее переписку с неизвестным. Объяснил, что эта переписка раскрывает незнакомца как серийного убийцу и мошенника родом из Штатов, именно поэтому пришлось привлечь Интерпол и ФБР, которое владело базой данных по серийным преступлениям. Предположил также: либо Аксель подбила его на убийства в Прадо, либо он воспользовался ею, как прикрытием, чтобы совершить громкое преступление безнаказанно и потешить свое самолюбие.

В конце концов, Эмиль раскрыл и то, что второй визит Мадридского «Крика» – ее рук дело. Признался, что нарочно отпустил девушку, желая выяснить, каким путем она уйдет.

Вера слушала, затаив дыхание, и поглядывала на Зою, которая опустила подбородок на тыльную сторону ладони, в ее пальцах поблескивал пистолет.

– Теперь вы знаете все, – заключил Эмиль. – Мистер Леви, я обещал вашему начальству, что выдам все сведения, какими владею. Я это сделал.

В комнате стало тихо, только по-прежнему негромко жужжали кулеры компьютерных процессоров и мерцали экраны с пустыми залами музея. Эмиль поднял с пола свой рюкзак, вынул ноутбук и открыл его.

– Вот скрины этой переписки.

Джон Леви перестал тереть челюсть, подкатил пустующий стул на колесиках и сел за стол.

– А с этого начать было нельзя?

Эмиль равнодушно пожал плечами. Джон Леви открыл папку со скринами, стал их листать, быстро пробегая по тексту глазами и периодически кривясь от боли и головокружения. Он принадлежал к эпилептоидному типу личности, властолюбивый и уважающий только силу, гораздый хорохориться с младшими по званию, но лебезящий перед вышестоящими. Эмиль вовремя указал ему его место.

– А что не так с Хавьером Барбой? – спросил он между делом. – Вы и его подозреваете?

– Хавьер Барба родился в пригороде Сиэтла, отец – американец, мать – испанка, приехала из Мадрида на учебу в 1986 году. Он закончил Вашингтонский университет, как и мать, но получив степень бакалавра по математике и информатике. Хотя при устройстве на работу предъявил лишь диплом Университета Сент-Луиса степени бакалавра искусств, который он окончил позже. Кроме того, служил в Армии США. Сразу же после окончания Вашингтонского университета прошел обучение в Центре боевой подготовки в Бисмае и принимал участие в операции в городе Мосул против «Аль-Каиды», – сообщил Эмиль.

– Все так, – безэмоционально ответил начальник музейной безопасности.

– Это не все. Аксель Редда ведет свою переписку с тринадцатого июня. Седьмого она натолкнулась на мошенника, он хотел хитростью завлечь ее в каннабис-шоп. Эту дату она указала сама. Седьмого же вы, месье Барба, покупаете себе новый телефон. Интересное совпадение.

Хавьер Барба опустил глаза и что-то промычал.

– Что, простите? – переспросил его Эмиль.

– Да, я недавно покупал новый телефон, – сказал он громче. – Странное совпадение. Скрывать не стану.

– Бывает. Согласен, очень неприятно.

– Это разве улика?

– Мелочь, но бросает тень на вашу репутацию. Вы действительно участвовали в той операции в Мосуле, когда был взят последний оплот «Аль-Каиды»?

– Я пробыл в Багдаде до того самого момента, когда наши спустили флаг, – ответил он, подкрепив свои слова кивком. Вера впилась в него глазами, пытаясь понять, лжет он или говорит правду.

– А почему вы решили идти служить? – продолжил допрос Эмиль.

Тот молчал, уставившись в одну точку. Нехороший знак. Замирание чаще всего означает ложь.

– Вам неприятен этот разговор? – спросил Эмиль.

– Не очень. Вы заставляете меня вспомнить дни, проведенные в Ираке. Я давно, очень давно не вспоминал о той ужасной полосе своей жизни.

– И все же, я хотел бы знать, почему вы так резко, со студенческой скамьи нырнули в самую гущу военных действий?

– Это как-то связано с Мадридским «Криком»? Я не должен отвечать на такие вопросы без адвоката. – Хавьер по-прежнему смотрел в одну точку, мимо Эмиля. Но лицо его было спокойным, ни единым мускулом он не выказывал волнения.

– Честному человеку, запертому в четырех стенах в такой компании, нечего и думать об адвокате, – обведя рукой комнату, сказал Эмиль без тени иронии. – Если только он не убийца.

– Возможно, – кивнул Барба.

– Так зачем вы пошли служить? Просто расскажите нам, и я отстану! Это сущий пустяк.

– Нет, это вовсе не пустяк.

– Важное событие в вашей жизни?

– Поворотное.

– Поворотное? Какое сильное слово. Это чья-то смерть?

Хавьер Барба стоял неподвижно, продолжая стискивать пальцами край стола: ни жестов, ни мимики. Сплошные замирания, у голоса упала тональность, над губой выступили бисеринки пота. Но лицо словно высечено в мраморе. Если он в прошлом солдат, то это могла быть особенность реакции на стресс. Люди, прошедшие военную подготовку, попадая в условия напряженности и давления, отключали свой эмоциональный центр. И Хавьер Барба мог сейчас поступить точно так же. Он приказал себе ничего не чувствовать. Как солдат в окопе.

– Смерть одного очень дорогого мне человека, – наконец сказал он и посмотрел прямо на Эмиля. – Это случилось за несколько дней до защиты диплома.

– Что же произошло?

Хавьер молчал. Его взгляд замер, он опять смотрел перед собой пустыми глазами.

– Вы давите, детектив. Это неэтично, – сказал он. Голос звучал достаточно спокойно, хоть и упал в тоне. Обычно, когда человек лжет, все его тело так напрягается, что он испытывает спазм голосовых связок, и его голос либо падает до хрипа, либо становится визгливым и кричащим.

– Мы просто пытаемся разобраться в том, с кем общалась Аксель Редда, – смягчился Эмиль, поднялся и подошел к испанскому инспектору, желая что-то спросить. Но тот вдруг осел, его колени подогнулись, глаза закатились, и он рухнул в обморок.

Эмиль посмотрел на распростертого у его ног инспектора и приподнял бровь. Вера, не выдержав, бросилась к нему и, подхватив за подмышки, попыталась усадить. Эмиль вздохнул и присел помочь. Вера привалила его к своему плечу, а шеф залепил две звонкие пощечины.

Тот ахнул, отпрянув от них, захлопал глазами и стал извиняться.

– Вы принесли все, что я просил? – прервал его лепет Эмиль.

Инспектор закрыл рот и, выпучив глаза, кивнул.

– Это что за девичьи нежности в самый разгар операции? – повысил голос тот.

– Простите! У меня проблема с ограниченным пространством… клаустрофобия, но я ее почти вылечил.

– Что? – скривился Эмиль. – У вас же такие блестящие результаты в Авиле[20]. Какая еще клаустрофобия?

– Простите меня! Ради бога, простите, – бормотал испанец, покраснев. Он смущался и прятал глаза. Наконец парень поднялся, подбежал к столу и распахнул первую папку сверху. – Это незакрытые дела, подходящие под наш случай. Семь человек – все туристы, кроме одного, – были найдены в состоянии опьянения, мертвецки пьяными и… мертвыми. – От волнения он запутался в английских словах. – Двое попали под машину при невыясненных обстоятельствах, тоже были мертвецки пьяны. Вскрытия не делали, только брали анализ на токсикологию.

– Вы общались с жертвами родственников?

– Да, завтра прибудут две свидетельницы. Одна из Австрии, другая – из Италии. Они согласны сотрудничать. С остальными пока ведут переговоры.

Эмиль, перебирая папки, вынул одну, открепил фотографию жертвы и протянул ее Джону Леви.

– Что скажете, мистер Леви, об этом человеке? А то что-то вас не слышно.

Агент ФБР оторвался от экрана и, шмыгнув носом, поднял глаза на Эмиля. Вера увидела, как он часто задышал и захлопал ресницами. Из-за резкого движения лицо сильно побледнело, он сжал двумя пальцами веки.

– Герши, я вас убью. Вы мне нос сломали. А теперь задаете вопросы с таким видом, будто мы всю жизнь напарниками проработали.

– Посмотрите на этого человека. – Эмиль поднял карточку. На ней было запечатлено синее лицо мертвеца с опущенными веками.

– И что? Что конкретно вы от меня хотите? – зло огрызнулся Леви, опять сжав пальцами глаза.

– У вас есть какие-нибудь мысли, кем он мог быть? Вас учат вообще в вашем Бюро профили составлять? Или такое происходит только в сериалах?

– У нас этим занимаются аналитики. А я атташе. Кто это? – Леви сощурился, вырвал из рук Эмиля карточку, бросил на нее короткий взгляд и тут же вернул. – Последняя жертва нашего клиента, полагаю? Дата – седьмое июня. Не турист – судя по имени. Испанский гражданин.

Эмиль подошел к Хавьеру.

– А вы? Узнаете этого человека?

Барба принял фотографию и долго смотрел на нее.

– Я каждый день вижу столько людей… Но этого – впервые, – сказал он, возвращая карточку.

– А кем вы работали до того, как вас назначили начальником музейной безопасности?

– В архиве… и курировал реставрационные работы.

– Вас перевели на должность начальника безопасности после резни?

– Да.

– Старого начальника сняли. Директор даже своего зама уволил. Ушла целая тьма смотрителей. А вы остались.

– На мне висят много обязанностей.

– То есть фактически вы были вторым замом? – спросил Эмиль.

– Можно и так сказать. Стараюсь уследить за всем. Просто делаю то, что требуется для музея. – Он говорил медленно, иногда приподнимая над столом руку.

– Семья, дети?

– Вы читали мое досье.

– Почему не завели семью?

– Я начал жизнь с чистого листа, пытался забыть ужасы войны. Приехал на родину матери, закончил Сент-Луис. Пытаюсь наполнять жизнь прекрасным… как советовал мой психотерапевт в те дни, когда я лечил ПТСР[21].

– Вы лечили ПТСР?

– Да.

– А контакт вашего психотерапевта сохранился?

– Боюсь, вы опять просите слишком многого. Эту информацию можно будет позже получить у моего адвоката.

Он вытер со лба пот и расширил ворот рубашки. Вера заметила, что его рука, легшая поверх стола, слегка подрагивает.

Эмиль окинул его сканирующим взглядом, продолжая вертеть в руках фото последней жертвы, посмотрел на инспектора, на агента Леви.

– Да, здесь жарковато, – вынес вердикт он и, стянув с себя куртку, бросил ее на пол к рюкзаку. – Интересно, если бы не переписка с ним этой девочки, нам бы никогда не пришло в голову связать мошенника, промышлявшего киберпреступлениями, и Мадридский «Крик». Как вы думаете, Хавьер, почему тот человек взял нож и стал убивать посетителей музея?

– Даже представить не могу, – ответил начальник безопасности.

– Вы никогда не допускали мысли, что люди, толпами мелькающие по залам с картинами, за которыми вы так трепетно ухаживаете, несколько… – Эмиль сморщился, подбирая слово, – назойливы, надоедливы, противны? Топчутся, вертятся возле картин и все такое.

– Нет, я так не думаю, – покачал головой Хавьер Барба. Но взгляд его скользнул к полу. Врал! Взгляд вниз – означает ложь.

Эмиль повернулся к инспектору.

Руиз стоял у другого края стола, впившись в парижского детектива глазами человека, попавшего в клетку с медведем. Его настиг ступор. Хотя, может, он учится? Пытается впитать каждую деталь допроса. Или все же инспектор тоже ненастоящий, старается разыграть недотепу, а сам пристально следит за Эмилем?

Вере стало немного не по себе.

Ведь у него наверняка есть оружие, а Эмиль его даже не обыскал. Все же он выбрал очень удачное место для подобной экзекуции – в музее ведь не устроишь перестрелку. На счет Зои Вера была не уверена. Несмотря на свой сонный вид, та, наверное, сняла бы любого, кто показался бы ей подозрительным. Сестра Эмиля положила голову на руки, но глаза ее пристально следили за сидящим за ноутбуком спецагентом ФБР, за застывшими по обе его руки инспектором и начальником охраны.

– Сеньор Руиз, – обратился к инспектору Эмиль. Тот сжался, но посмотрел на детектива. – Вы действительно работали в отделе по борьбе с экономическими и финансовыми преступлениями?

– Да, все верно. Семь месяцев.

– Как часто здесь, в Мадриде, с банковских карт туристов исчезают деньги?

– Достаточно часто.

– Ответ очень уклончивый. Есть какая-нибудь статистика?

– Детектив Герши, я сейчас не смогу ее озвучить.

– Вам доводилось ловить таких кибернахалов, как наш?

– Да.

– Как они себя выдают?

– Чаще всего их подводит жадность. Они используют виртуальную машину, но иногда забывают ею воспользоваться в погоне за большим кушем, – ответил тот. – Забывают выстроить все кирпичики защиты. Какой-нибудь плагин да остается.

– Вы не могли бы объяснить, что такое виртуальная машина?

– Это… – начал инспектор, заморгал и начал тереть лоб. Эмиль встал рядом, наклонился к столу и оперся о него локтями. Вера видела, как он поглядывает из-под длинной челки то на инспектора, то на Хавьера. – Это программа, или, можно сказать, кустарно запрограммированный… эм-м… браузер. Через него можно выходить в сеть и при этом не оставлять никаких следов: не видно ни DNS-запросов, ни операционную систему, ни IP, ни МАС-адресов устройств.

– А вы используете в работе такие штуки?

– Детектив, простите, мне нельзя говорить об этом! – У испанца взлетели брови.

– Ладно. А в школе вы как учились?

– В Ав-виле?

– Нет, в обычной школе.

– Хорошо. С отличием окончил.

– Британскую школу? Темз Бритиш Скул?

– Да, детектив. К чему вы клоните?

– Вам было десять лет, когда вы поступили в нее? Она как раз открылась. Сразу после того, как прибыли из Ирака. Что вы там, кстати, делали?

– Мой отец был членом испанского дипломатического представительства в Багдаде. Он считал, мне будет полезно посмотреть, как живет иракский народ. Для моей будущей карьеры полицейского.

Эмиль слушал его, сведя брови и покачивая головой.

– А в вашей британской школе… девочек случайно не убивали? Например, проводом от телефона никого не задушили?

Инспектор призадумался.

– Проводом? У нас их не было. Уже тогда у всех появились радиотелефоны.

Эмиль покачал головой, выпрямился и подошел к Леви.

– А вы, спецагент, сечете, что такое виртуальная машина?

Американец бросил на него злобный взгляд и повторил фразу инспектора, немного кривляясь:

– Детектив, мне нельзя говорить об этом!

– Агент Леви, вы застряли в эмоции гнева, – констатировал Эмиль. – Это не характеризует вас, как хорошего солдата. Дочитали?

– Нет пока.

– Там есть еще голосовые и записи с экрана. В них больше информации.

– Сколько времени они занимают?

– Около семи часов.

– Вы издеваетесь? – Леви толкнул стол, отъехав на стуле на середину комнаты. – Я должен был получить все это до того, как вы устроили здесь спектакль. Столько материала!

– У вас голова болит после удара. – Эмиль вынул из кармана оранжевый флакон с таблетками. – Может, ксанакс?

– Вы сидите на ксанаксе? – скривился тот. – Теперь все ясно.

– Ну, как хотите. – Эмиль открыл баночку большим пальцем и высыпал на ладонь две таблетки.

– Вы за это ответите, Герши. Морочите всем головы! Думаете, я не привлеку вас к ответственности?

– Это вряд ли.

– У вас нет никаких полномочий. Вы частное лицо с сомнительной лицензией.

– Не такой уж сомнительной. У вас появились соображения, кто из вас троих мог бы быть Мадридским «Криком»?

– У меня есть только одно соображение: мы стали заложниками сидящего на наркотиках психопата, вообразившего себя гением профайлинга. Вы тратите наше время, когда настоящий убийца разгуливает на свободе.

– Какое яростное сопротивление вы демонстрируете, – сказал Эмиль с усмешкой, гоняя во рту горькую таблетку ксанакса.

– Я заложник!

– Вы – подозреваемый. Знаете, – тот разгрыз таблетку, – подключи вас к детектору лжи, вы бы посыпались на первых десяти вопросах. Ладно, слушайте пока материал.

– То есть даже на полпроцента вы не допускаете, что можете, черт возьми, ошибаться! – прокричал Леви. Он тяжело привалился к подлокотникам и поднялся.

У Веры застучало сердце. До нее вдруг дошло страшное – Эмиль съехал с катушек, употребляя в таких количествах весьма небезопасное успокоительное. И он мог ошибаться. Он ведь человек! А вел себя так, словно абсолютно уверен в том, что поймал настоящего убийцу. По сути, шеф владел не таким большим объемом информации, чтобы брать в заложники подозреваемых и выкручивать им руки.

Вера посмотрела на Зою, которая, как затаившаяся кошка, следила за ними со своего стула.

У нее-то все дома? Почему она не вмешивается? Вера забеспокоилась. Уже и так по уши влипла с Кристиной Дюбуа, фальшивыми документами секретного агента, а теперь стала соучастницей взятия в заложники сотрудника Интерпола!

Она с ужасом смотрела, как агент Леви с бледным лицом, сине-бордовыми кругами под глазами и перепачканным засохшей кровью носом, линия которого чуть съехала в сторону, наскакивал на Эмиля, пока тот не скрутил ему руки и не подкатил стул вместе с ним обратно к столу.

– Когда вы прибыли в Мадрид? – Эмиль навис над ним, держа за горло. Леви посинел, обведя напряженными пальцами его руку. – Руки на стол.

Раздался хрип. Эмиль надавил на шею агента сильнее, сжав сухожилия, артерии и, возможно, какую-то секретную точку. На клавиатуру ноутбука закапала кровь из носа Леви. Он перенес ладони на стол, его пальцы дрожали.

– Когда вы прибыли в Мадрид? – стал сыпать вопросами Эмиль.

– В начале мая, – прохрипел Леви. У Веры навернулись слезы на глаза.

– Джон Леви – ваше настоящее имя?

– Да.

– Врете. Джон Леви ваше настоящее имя?

– Ты сам все прекрасно знаешь, Герши. Прекрати. Убери от меня руки. Это незаконно.

– Сколько вы работаете на ФБР?

– Два года.

– Где работали до того, как поступили на службу спецагентом?

– Нигде… Я только закончил Академию.

– Староваты вы для только что закончившего Академию. А! У вас ведь тоже отняла время армия?

Леви замолчал.

– К чему вы клоните? – выдавил он наконец.

– К тому, что вы, как и Хавьер, служили в Ираке и отбыли из Багдада обратно в Америку в декабре 2011 года.

Эмиль отнял от его горла руку и выпрямился. Леви сжался, стиснув руками шею, стал кашлять. Эмиль вытянул из кармана наушники с белыми проводами и положил перед ним. Сердце Веры сжалось еще сильнее. Зачем он так его унижает? И почему этот человек не окажет ему настоящего сопротивления? Ведь он обучался боевым навыкам и дипломатии…

Словно в подтверждение внутренним мольбам Веры Леви сорвался со стула, как дикий кот. Только на этот раз его целью была Зоя. Но та сообразила вскочить и наставить на него пистолет.

– Ну, стреляй! – прокричал он и неожиданно развернулся, попытавшись с разворота засадить Эмилю ногой в лицо. Сделал он это очень быстро для человека со сломанным носом. Эмиль легко уклонился от удара, подцепил локтем его подбородок – вроде слегка, но зубы Леви громко клацнули. Подошва тяжелого ботинка шефа пришлась ему в грудь, и тот отлетел в сторону Хавьера Барбы. Ухватив строптивого агента за воротник майки-поло, Эмиль перенес его обратно на стул. Шеф казался тощим, а демонстрировал просто нечеловеческие силу и быстроту.

– Слушайте материал, спецагент. – Он похлопал ладонью по наушникам, брошенным на стол. – Я с вами продолжу позже. Успокойтесь немного.

Эмиль поднял глаза на Хавьера.

– Мне нужен еще один компьютер. Вы не могли бы выделить какой-нибудь из этих мониторов, чтобы я мог на нем просмотреть видеоматериалы с камер? – попросил он.

Хавьер подлетел к столу и принялся живо водить мышкой. Эмиль поднял стул, отлетевший в сторону после нескольких потасовок.

– Я ранее просил собрать весь видеоматериал с камер наблюдения. Сделали?

– Да, но материалы с камер хранятся только год, – ответил ему Хавьер, открыв на экране заготовленную папку.

– А нам больше и не нужно. Начнем с первого июня. – Эмиль уселся за стол, придвинув к себе клавиатуру. Он машинально поправил все провода, линию монитора, коврик для мышки – любил, чтобы предметы на столе лежали по линеечке, такой у него был загон, чертов психопат! У Веры сжималось сердце при виде того, как его хладнокровные пальцы бегают по столу и выравнивают предметы. Лицо было бесстрастно. Что творилось в голове этого человека – знали только боги.

Глава 13

Шизофреногенные паттерны

В жаркой комнате управления видеонаблюдением наконец стало тихо.

Эмиль Герши пробежался глазами по всем залам, промотав видео из каждого на бешеной скорости и сверяясь с планом, который периодически выводил на экран. Через некоторое время он поднялся и подозвал Хуана Руиза. Инспектор послушно сел на предложенный им стул.

– Будем смотреть вместе, чтобы ничего не упустить. Подойдите, сеньор Барба. Сожалею, что приходится работать в таких условиях. Вы можете снять пиджак.

Хавьер приблизился к экрану и, положив ладонь на стол рядом с клавиатурой, склонился к плечу Хуана. Пиджак он не снял, хотя обливался потом.

– Вы в детстве жили в Сиэтле?

– В пригороде, – отозвался начальник музейной безопасности.

– В школе тоже там учились?

– Да.

– У вас были друзья?

– Как и у всех нормальных людей.

– Помните имя своего самого близкого друга? Молчание. Взгляд в одну точку на экране.

– А девушку свою помните?

Барба сделал движение пальцами, как будто хотел собрать ладонь в кулак. Он молчал.

– Вам неприятно вспоминать школьные годы, Хавьер?

Они стояли за спинкой стула Хуана Руиза, нависая над его головой. Инспектор повернул лицо к Эмилю, когда тот опять заговорил. Эмиль похлопал его по плечу.

– Не отвлекайтесь, инспектор. На кону стоят ваша свобода, свобода спецагента Леви и репутация начальника музейной безопасности Прадо. Я готов сделать ставку на музейного сотрудника – смотрителя. У них у всех такие лица, будто каждый в своей жизни перерезал минимум пару сонных артерий. Возможно, я погорячился насчет всех вас.

Джон Леви, услышав эту фразу, вырвал из ушей наушники.

– Погорячился? – переспросил он. – Серьезно?

– Да, я ведь тоже человек. Могу ошибаться.

– Что? – скривил лицо Леви.

Вера пристально следила за Эмилем, не понимая, почему он так резко поменял курс. Голос его смягчился, в тон проникла прежняя ирония. Что он опять задумал?

– Для спецагента ваших лет вы очень неопытны, Леви, – сказал он, продолжая смотреть на монитор. – Вы и не поняли? Я проверял всех вас. Работа профайлера – правильно задавать вопросы, внимательно слушать ответы и наблюдать за реакцией. Я это и делал, хотя вы мне сильно мешали.

– Герши, вы в своем уме? Это вам что, игрушки?

– Нет, это была простая проверка. Представьте, что Интерпол заказал мне ваш профиль. Если это вас успокоит.

– Я вас прикончу, Герши. – Леви швырнул наушники далеко за ноутбук.

– Я так не думаю. – Эмиль сузил глаза и наклонился к экрану. – Ну-ка, останови.

Его брови сдвинулись. Хуан Руиз стал отматывать назад.

– Это зал Гойи? – спросил Эмиль. – Почему так темно?

– Я что, теперь вне подозрений? – не отставал агент. В его голосе скользнуло беспокойство – он поверил, что Эмилю могли заказать его профиль.

– Все вне подозрений. Вы что-нибудь обнаружили при прослушивании, Леви? – Эмиль говорил с ним, а взгляд был прикован к движению на темном экране. – О вас очень хорошо отзывается начальство, и я бы послушал ваше мнение.

Эмиль выполнил классический прием из области шизофреногенных паттернов, когда давление и запугивание сменяется вдруг подстройкой. Агент ФБР, кажется, только сейчас это понял.

– Есть какие-нибудь идеи? Кем мог быть собеседник Аксель Редда? – обратился к нему Эмиль. – Мужчина? Женщина? Какой возраст?

Леви смотрел на него, недоуменно расширив глаза. Внезапно его взгляд скользнул на Веру. Он посмотрел на нее так, будто просил о помощи. Вера незаметно пожала плечами, ее брови взметнулись домиком, лицо исказила жалостливая гримаса. Она бы все отдала за умение посылать мысли на расстоянии. Ей так хотелось утешить бедного агента, для которого сотрудничество с Эмилем Герши обернулось настоящим кошмаром.

– Что он делает? – Эмиль похлопал по плечу инспектора, прося его освободить стул. Тот поднялся, они поменялись местами. Эмиль сел, впившись пальцами в мышку, а глазами – в экран.

Вера шагнула к ним. Время на экране застыло в виде строчки серых цифр: год, месяц, день, час, минуты, секунды – около полудня второго июня две тысячи двадцать третьего года. Изображение сероватое, нечеткое: угол зала, неестественно расширенный, прямоугольники картин, люди хаотично перемещаются между ними, у проходов застыли черные статуи смотрителей.

Вдруг один из них – мужчина – отходит от своего поста и идет прямо к женщине в белой юбке и черном коротком топе, через плечо перекинута сумочка-почтальонка. Она наклоняется к картине, чтобы разглядеть детали и мазки полотна, смотритель подходит к ней вплотную и начинает диалог.

Женщина отскакивает, грубо оторванная от созерцания шедевра Гойи – это был «Сатурн, пожирающий своего сына» – и хватается за сумочку. Смотритель что-то объясняет, берет ее сумочку, отводит в сторону, за спину, потом возвращает к бедру женщины. Она отходит, смотритель показывает пальцем на картину, делает еще пару замечаний и уходит на свое место.

– Что он, мать его, делает? – Леви подъехал на своем стуле, тоже наблюдая за странным эпизодом, разыгравшимся перед шедевром Гойи. – Вы его знаете? Кто это?

– Это Луис Угарте, – с длинным вздохом ответил Хавьер Барба. – Он был уволен еще до… случая массовых убийств.

– За что? – наседал заинтересовавшийся агент. – За то, что лапал посетительниц?

Эмиль переводил взгляды с Леви на Хавьера и обратно, следя за их диалогом.

– Любопытно, – сказал он, – что SIM-карта, с которой тот тип переписывался с Аской, был оформлен на некую Малену Угарте. Нужна его анкета! Получается, Угарте занес в свою анкету новый номер. Почему его уволили?

– Сам уволился. Но здесь, на этом видео он… вероятно, попросил женщину убрать сумку со спины вперед. – Голос начальника музейной безопасности был ровным. – Бывали случаи: женщины, отходя от картин, резко разворачиваясь и задевали своими огромными сумками полотно.

– Серьезно? – скривился Эмиль. – Прямо такая великая опасность?

– Да, вероятность задеть картину существует, – нахмурился Барба.

– Но, не находите ли вы, – проронила Вера и закашлялась, обнаружив, что у нее страшно пересохло в горле, – он несколько грубо ей это объяснил?

– Возможно. Но иначе никак. Люди не понимают, когда их просто попросишь, – невозмутимо ответил Хавьер Барба.

– И все же… – начала Вера, но он ее перебил:

– В ноябре прошлого года две экоактивистки едва не испортили «Маху одетую» и «Маху обнаженную» Гойи, приклеив к рамам картин свои руки. Они что-то начиркали между полотнами черным маркером. Смотритель видел, как они вынули из сумок тюбик клея и маркер, и просил их убрать непозволительные в залах музея предметы, но те его не послушали. И сделали свое грязное дело.

Глаза начальника музейной безопасности оживились, в них загорелось явственное недовольство. Этого человека совершенно точно заботили только полотна.

– Это ужасно! – воскликнула Вера, поймав себя на том, что разглядывает его лицо.

– Они побывали и в Национальной галерее Лондона, и в музее Барберини в Потсдаме.

– Это были уже другие активистки, – отозвался Эмиль. Он вперил взгляд в монитор, нажимая то на «плей», то на «паузу» и заставляя фигурки на экране дергаться, точно в стоп-моушенвидео.

– Экодвижение прокатилось по всему миру волной вандализма. Музеи беззащитны перед этим явлением. Мы вынуждены пускать в залы с произведениями искусства всех подряд. Кто углядит в человеке, явившемся в музей на инвалидном кресле, вандала? Это ведь случилось у вас в Париже! – Лицо Барбы оставалось спокойным, только глаза пылали праведным огнем. – Человек на инвалидном кресле обмазал стекло, под которой находится «Мона Лиза» Да Винчи, тортом!

– Верно, – подтвердила Зоя. – Я тогда находилась в соседнем зале.

Вера вспомнила, как в прошлом году всколыхнулись СМИ по этому поводу. Но, кажется, того человека даже не арестовали.

– Пострадали «Стога сена» Клода Моне – картину обмазали пюре. «Подсолнухи» Винсента ван Гога облили томатным супом. Это как раз произошло в лондонской Национальной галерее! И никто с этим ничего не делает. Всего за какие-то полгода успели пострадать Тернер, Климт! Рука вандалов поднялась даже на таких мастеров, как Боттичелли и Вермеер. Как долго это будет продолжаться?

– Посмотрите, – перебил его Эмиль, все это время следивший за движениями подозрительного смотрителя на экране, – мне кажется, этот человек что-то кладет в сумку. Есть возможность увеличить картинку?

– Нет, это невозможно, к сожалению, – ответил Хавьер, слегка нахмурившись, недовольный тем, что его речь прервали.

Но глянув в экран, он оживился, попросил у Эмиля мышку и тоже стал с любопытством смотреть на дергающихся женщину в белой юбке и смотрителя. Тот казался очень тощим в чрезмерно узковатом костюме, сутулым и осунувшимся, длинные волосы закрывали лоб, уши и шею. Он выглядел, как подросток, но руки распускал весьма уверенно.

– Он ее лапает, – предположил Леви.

– Нет, смотрите, он на треть просунул ладонь в карман сумки, – настаивал Эмиль. – Это может быть маячок слежения. Аска ведь его спрашивала, откуда он их берет и всем ли подбрасывает. Она упоминала маячки много раз. Это маячок!

Эмиль отъехал от стола, торжественно раскинув руки в стороны, как «Парфюмер», стоящий на балконе и приветствующий восторженную публику. Его лицо сияло улыбкой.

Леви бросил на него угрюмый взгляд, как бы говоря: «И ради этого ты сломал мне нос?».

– Без обид, Леви, – сказал Эмиль, точно прочитав его мысли. И сразу повернулся к начальнику безопасности.

– Мы должны просмотреть видео за другие дни тоже, убедиться, что этот случай неединичный. А от вас мне потребуются досье всех, абсолютно всех смотрителей залов. И тех, которые были уволены, и принятых сейчас. Всех!

– Да, конечно! Но я уже отсылал копии полиции.

– Нам нужны оригиналы. И прямо сейчас! Зоя вас, разумеется, отпустит. – Эмиль, приподнявшись, вынул из кармана джинсов ключ и бросил Зое. Та поймала его на лету, поднялась, откатила от двери стул и отперла замок.

Хавьер вышел, закрыв за собой дверь.

– Раз, два, три, – зашептал Эмиль, сжав кулаки и стуча ими по коленкам, выводя мелодию группы Queen «We Will Rock You».

– А теперь живо за ним! – Он толкнул сначала Леви, а затем инспектора Руиза в плечо. – Полиция оцепила музей?

– Конечно. – Хуан мгновенно посерьезнел. Его испуганное лицо словно по щелчку неведомого режиссера стало сосредоточенным. – Но… вы уверены? Это он?

– Да! Да! Живее, инспектор. Сейчас он попытается бежать, потому что все понял! Потом объясню. Сопоставим фото, опросим сотрудников музея. Он скрыл тот факт, что заменял смотрителей.

Леви подскочил, недоуменно вылупившись на Эмиля.

– Он ведь даже не той комплекции! – вскричал он. – Не говоря о патлах.

– Однако это он! – Эмиль вынул пистолет агента и положил его на стол перед ним. – Бегите, арестовывайте! Чего стоять и пялиться? Потом будем яйцами мериться. А то вас опередит испанская полиция, она уже поджидает его.

Инспектор, осознав, что все лавры могут достаться кому-то из коллег, бросился к двери.

– Я один этого не знал? – Леви посмотрел на Веру, следом на Зою, растерянно разведя руками, точно Траволта из «Криминального чтива».

Эмиль глянул на экраны, найдя взглядом бегущего через залы нижнего этажа начальника музейной безопасности, а за ним инспектора Руиза.

– Ты смотри, как чешет, – обеспокоенно проронил он и бросился из комнаты.

Агент Леви сорвал со стола пистолет и дернул следом. Вера посмотрела с недоумением на Зою и тоже побежала за всеми. Она дважды обернулась, пересекая коридоры, рассчитывая увидеть сестру Эмиля бегущей рядом, но та почему-то решила остаться.

Они пронеслись по узким проходам и выбежали в Зал Муз с ярко-красными стенами, на фоне которых красовались мраморные скульптуры женщин в туниках, восседавших на коричневых тумбах с канелюрами. Окна потемнели – солнце успело сесть. На Эмиля налетел взявшийся словно из ниоткуда инспектор Руиз.

– Он исчез!

– Как исчез? – вскричал тот.

– Я не нашел его. Ребята тоже не видели. В архиве его нет. Он скрылся!

– Конечно, попытается скрыться! – негодовал Эмиль. – Он же не дурак. Но где полиция? Надо его найти, немедленно!

В зал вбежала бригада полицейских в темно-синей форме с короткими рукавами и квадратными кепками, – красавцы, как на подбор, черноглазые шатены с аккуратными, ухоженными бородками, подтянутые. Вместе с ними были те, кто в штатском, некоторые держали наготове пистолеты. В воздухе плавало шипение раций и шуршание голосов, раздававшихся из них, громкая и бойкая испанская речь, которую Вера понимала лишь на четверть, – вся эта какофония эхом отскакивала от высоких стен высокопотолочного зала. Двое мужчин в простой, непримечательной одежде и не такие лощеные, как полицейские в форме, размахивали руками, отдавая приказания. Далеко Хавьер Барба не ушел – музей был пуст и оцеплен полицией.

Вера даже предположить не могла, как Эмиль вышел на него.

– Зоя, где он? – кричал он по-французски, бросаясь из стороны в сторону и впиваясь пальцами в уши. – Зоя, ответь!

Он будто разговаривал сам с собой или с музейными духами. Зоя, видимо, отвечала ему по невидимому наушнику, использовать который недавно доводилось Кристине Дюбуа.

– Зоя, ты его видишь? Вообще нет? А конференц-зал? Да, верхний экран, самый верхний, черт, там, где стулья… А на этажах? Мы идем. Отключаюсь.

Несколько полицейских направились в комнату охраны, Эмиль повернул следом.

Целый час бригада CNP обшаривала музей, но начальник безопасности словно растворился в воздухе. Это попахивало мистикой. Люди обстукивали стены, полы и потолки в поисках потайных шахт и ходов. Позже подвезли мудреное оборудование и металлоискатели. Эмиль сидел на полу у статуи «Оборона Сарагосы» с ноутбуком на коленях и пытался отследить телефон Барбы через радиовышки. Но сигнал канул в Лету, хотя должны были «идти пинги», как это назвал Эмиль, даже если телефон выключен и вынута SIM-карта.

– Он должен быть тут! – срывались с его губ яростные слова. – Здесь есть комнаты, обшитые металлом? Клетка Фарадея, клетка Фарадея… Черт!

Инспектор Руиз, стоявший рядом, молчал.

В конце концов, поиски превратились в бесцельное блуждание по музею. Завершать операцию, в ходе которой потеряли подозреваемого, никто не хотел, тянули время, но усилий для поисков никто уже особо не прилагал.

Вера, устав бегать по этажам, вернулась в главный холл, где была касса, и села на скамейку неподалеку от мраморной «Обороны Сарагосы». Эмиль давно бросил попытки поисков через сеть и исчез где-то в недрах музея, как, впрочем, и Зоя. К Вере подошел Джон Леви, сел на скамейке напротив. Она подняла на него глаза. Тот смотрел с укоризной – нос припух, на скулах следы крови, глаза запали, под них легли черные круги. От боевого задора, каким он сверкал в момент их знакомства, не осталось и следа.

– Мне следует извиниться за то, что произошло, – прошептала Вера. Слова вырвались сами собой, она не знала, как вести себя с жертвой Эмиля.

– Вам? – криво усмехнулся тот.

– На самом деле, он просто делал свою работу.

– Это очень грязный метод. Мы с ним на одной стороне следствия.

– Позвольте, я попробую все объяснить. И рассказать, как именно обстоят дела… У Эмиля, скорее всего, не было времени. Он вычислил убийцу, но доказать мог, лишь проведя с ним опросную беседу при… эм-м… особых обстоятельствах, – пыталась выкрутиться Вера.

Она прекрасно понимала, что Эмиль сильно рисковал, сотворив такое со спецагентом ФБР – американским атташе. Тот не станет замалчивать свой разбитый нос. Эмиль, конечно, сделал вид, что считает иначе, уверенный: агенту будет стыдно рассказывать, как его отметелил парижский частный детектив. За него говорила свойственная ему бравада, показное бесстрашие, он им пользовался, как оружием. Эффект Даннинга-Крюгера: уверенность в себе – как туз в рукаве.

– Особых обстоятельствах? – Леви нахмурил лоб, точно боль прошила его голову, он сжал пальцами глаза.

– Дело в том, что Эмилю нужно было создать максимально напряженные условия допроса. Я могу лишь догадываться, поскольку сама ни о чем не знала.

– Не знали?

– Нет. Я, как и вы, зашла в комнату управления видеонаблюдением, понятия не имея, что он запрет нас там, а Зоя достанет оружие. Для меня это стало неожиданностью. Я была очень удивлена.

– Для человека в удивлении вы выглядели довольно спокойно.

– Все дело в тренировках… Он запрещает мне показывать эмоции.

– Запрещает? Да кто он вообще такой?! Вера встрепенулась.

– Я не так выразилась. – На ее лице появилась вымученная улыбка. Выразилась она, на самом деле, верно, более чем. – Я хотела сказать, что он учит меня владеть эмоциями. Профайлер должен полностью контролировать свои лицо, тело и реакции.

Джон Леви хмыкнул, опустив глаза, – ему стало стыдно за то, что дал себя вовлечь в провокацию. Он начал понимать план Эмиля, но вместе с тем еще больше его ненавидеть.

– Я уже привыкла. Он постоянно устраивает нечто подобное. – Вера выдавила улыбку. – Знаете, как мы с ним познакомились? Он нанял меня на роль живца для маньяка. И, разумеется, не сообщил об этом.

– Похоже, вы вступили с ним в крайне абьюзивные отношения. – На лице Леви появилось отвращение. – Вы с ним спите? С ним, с его сестрой? У вас такой уютный тройничок, получается?

– Нет! – воскликнула Вера. – Нет! Вы говорите сейчас, как обиженный ребенок.

Леви нахмурился и смежил веки: любое его движение явно отдавалось головной болью.

– Я психолог в штате его детективного агентства, занимаюсь профайлинговыми беседами.

– И приманка для маньяков по совместительству. Простите, но до меня не доходит. Вы ему мать? Опекун? Спасатель? Зачем вы пытаетесь его защитить?

– Спасатель…

Вера прикинула: интересно, как можно назвать их с Эмилем отношения?

– Да, спасатель. А он жертва в треугольнике Карпмана. Жертва и тиран в одном лице. Мне приходится спасать его от него же самого. Все так, вы правы, Леви.

– Зовите меня Джоном, – пробурчал тот.

– Вера. – Она протянула руку с улыбкой. Тот сделал вид, что пожал ее нехотя, но было видно, как от удовольствия у него приподнялись брови и зарделись скулы.

– Вы потакаете его поведению. Хотя, как психолог, должны осуждать. Он действует, нарушая личные границы других людей.

– А разве органы, подобные ФБР, полиции, Интерполу, не делают то же самое? Только скрытно, используя ловушки сознания и двойные стандарты. Эмиля Герши зовут, когда делу уже ничто не поможет, он делает за таких, как вы, грязную работу. Да, он запугивает, обманывает, устраивает целые представления, становится зверем, охотником, но это приносит результат. И он не кривит душой, не кичится своей честностью. А вы могли придумать бы крутую схему, вроде той, что он провернул в комнате охраны? Ручаюсь, вам бы не хватило ни смелости, ни безбашенности. Такое под силу только…

– Психопатам, – подсказал Леви.

– Я тоже раньше думала, что он психопат, у него нет ни грамма эмпатии, а детективной деятельностью он занят исключительно, чтобы потешить самолюбие. Но нет, в душе он другой. Просто натренировал себя до такой степени, что, кажется, сделал невозможное: подчинил свою вегетативную нервную систему и работу всех областей мозга. Полный контроль эмоций и их проявлений, полный контроль за выработкой гормонов, рецепторов и нейромедиаторов.

– Чушь, это невозможно.

Вера прикусила губу и посмотрела на Джона Леви, словно говоря: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

– Если бы он не поторопился разоблачить Хавьера Барбу, все это могло затянуться. Тот смог бы избежать правосудия, и осудили бы ребенка, – сказала Вера.

– Девочку? Редда?

– Да, ее. Они общались в сети: Аксель и Барба. Он пытался ее подставить. Мне кажется, он решил убрать половину персонала в музее. Устроить резню, а свалить все на неадекватного подростка, нуждающегося в лечении. У нее ПТСР после смерти матери.

Вера достала телефон и, открыв папку с фотографиями, нашла изображение Аски со скрина видео того дня, когда она приходила якобы устраиваться в агентство Эмиля. Камеры в кабинете Юбера зафиксировали ее визит. Пересев на скамейку к Леви, она показала ему фото. Аска сидела перед Эмилем на столе в короткой юбке, с хвостами, с чупа-чупсом во рту.

– А вот какая она в лицее. – Вера, пролистав снимки, нашла общее фото ее класса перед высокими арочными дверями лицея Фенелон. На нем Аска была чистой отличницей. Красные волосы убраны назад, никакого пирсинга, – в школу она его не носила.

– Типичная двуличность, – отозвался Леви.

– Она закончила лицей с высшим балом, третий дан по карате, а еще непонятные отношения с отцом. Она запуталась. Эмиль пытается ей помочь. Он не психопат, у него доброе сердце, но он хороший лицедей.

– Да уж. То, что лицедей отменный, – это я заметил. Он вырубил меня еще в зале Тициана, когда вошла его сестра с орущей на весь музей колонкой, – проговорил Леви со злой обидой. Они с Верой сидели одни в холе, и ему хотелось выговориться.

– Да, вы потеряли бдительность именно в тот момент. А дальше ему не составило труда раздразнить вас, выставив перед вами свою маскулинность, вывести на сопротивление и… произошло то, что произошло. Вы потеряли контроль над эмоциями, ваша лобная и префронтальные доли отключились, первую скрипку стали играть более древние области головного мозга – миндалевидное тело, отвечающее за страх и агрессию.

– В той клетке он был более сильным павианом? – усмехнулся Леви.

– Да, так и есть. Любопытно, что вы сейчас это сказали. – Вера улыбнулась. – Наверное, тоже читали много исследований в области нейропсихологии. В тот момент я как раз вспомнила о приматах и законе силы, которому они подчиняются. То есть мы – подчиняемся. Потому что мы – приматы.

– Он уверен, что это сойдет ему с рук. И ведет себя так, будто не испытывает ни малейшего сомнения, что я потом его не достану.

– Хотите скажу, почему?

– Неужели вы и на этот вопрос знаете ответ? – зло усмехнулся Леви.

– Я сейчас попробую объяснить… Вы, то есть ваше тело, подали ему сигнал, что боитесь. Эмиль натренирован не только контролировать свои эмоции, но и эмоции людей вокруг него. Страх имеет свой запах, и он его хорошо распознает среди других.

– Ерунда. Инстинкт зверя?

– Мы, люди – звери, увы. Животные. С инстинктами. Пусть другие психологи и исследователи человеческой биологии, физиологии закидают меня камнями за это мнение, но мы животные, пока нами управляют древние участки мозга. Instinctus – побуждение. Мы испытываем побуждение дышать. Мы дышим, за это отвечают древние участки нашего мозга, значит, мы животные. У Роберта Сапольски рассказывается об одном исследовании. Людей разделили на три контрольные группы. Одну группу попросили побегать в спортзале, другим – показывали сцены насилия и запугивали. Потом образцы пота обоих групп давали нюхать третьей группе. И знаете что? Когда люди из этой третей, контрольной группы чувствовали запах пота человека, подвергшегося страху, их миндалевидные тела начинали искрить. Мы чувствуем запахи эмоций! Особенно самых древних – таких, как страх, радость. Но делаем это неосознанно. А Эмиль… он ничего не делает неосознанно.

– Он, вообще, землянин? – Леви скривил рот и отвернулся. – Вы так им восхищаетесь… Не имеет смысла продолжать дискуссию.

Спецагент заерзал на скамье. Сама мысль, что он стал объектом наблюдения, физиология которого прочитывалась с такой легкостью, ему не нравилась. Он чувствовал себя голым, когда Вера рассказывала, как устроен его мозг, обоняние, по каким принципам работают его эмоции и где он прокололся.

– Подумать только, вы сравниваете нас с павианами! – пробормотал он. – Его можно было просто прижать и допросить. Зачем этот спектакль?

– Нет, про павианов вы сами сказали, Джон, – с улыбкой напомнила Вера. – Эмиль должен был создать атмосферу максимального напряжения, чтобы преступник не мог контролировать свои эмоции при ответах на вопросы, которые он ему задавал. Он задавал всем вам вопросы вперемешку, чтобы застать его врасплох.

Вера опустила локти на колени, сцепив пальцы.

– Вы же слышали, о чем именно он его спрашивал? Из переписки мы поняли, что убийца совершил несколько преступлений в детстве и юношестве. Когда Эмиль заговорил с ним о школе и университете, тот не мог сдержать вегетатику. Он замирал, задерживал дыхание и бледнел, его пальцы тряслись. Всего этого не случилось бы в более спокойной обстановке. Он опытный преступник и мог бы выдержать простую беседу. Бьюсь об заклад, он ее много раз рисовал у себя в воображении, готовился. Эмиль знал это, поэтому сделал так, чтобы тот был застигнут врасплох. Не успел не то чтобы подготовиться, но и сообразить, что происходит. Если потеряли контроль вы – опытный солдат, спецагент Федерального Бюро, то и он тоже.

– Все это было затеяно за моей спиной. А инспектор знал?

– CNP знал только то, что преступник в музее. Вы разве не заметили? Инспектор, бедолага, в обморок упал. Уж он-то не актер, чтобы такое сыграть.

Леви поджал рот, уголки губ съехали вниз.

– Это незаконно, и Герши за это ответит.

– Вы любите кино? – спросила Вера, придвинувшись к нему ближе.

– Что?

– У вас есть любимый режиссер?

– К чему вы клоните?

– Ответьте. Например, видели фильмы Хичкока? «Психо»?

– Ну видел.

– Хичкок обманул актрису при сьемках «Психо». Взял ее якобы на главную роль и убил в первой трети фильма. Провались «Психо», карьера актрисы рухнула бы, потому что тогда зритель очень не любил неожиданных вывертов на экране. Ее звали Вера Майлз. – Она улыбнулась. – Мы тезки. А Бертолуччи? Знаете, что выкинул этот итальянец? Он позволил совершиться акту насилия в его ленте. Марии Шнайдер не сказали, что в сценарии задумана сцена насилия, настоящего, телесного, страшного. Марлон Брандо надругался над ней, Бертолуччи заснял. А зрители восхищались одним из лучших его фильмов – «Последнее танго в Париже». Русский режиссер Герман-старший страшно третировал Людмилу Гурченко, доводил ее до слез, чтобы заставить испытывать нужные эмоции при сьемках фильма «Двадцать дней без войны».

Леви слушал, сведя брови.

– Зачем вы говорите мне все это?

– Если бы Эмиль попросил вас сыграть страх, вы бы смогли? Даже великих актеров и актрис режиссеры вынуждены обманывать и манипулировать ими. Мы жили и живем по правилам двойных стандартов. Иногда, чтобы получить результат, нужно причинить кому-то неудобства, а любое благо, увы, приводит ко злу.

Вера закрыла глаза, не веря, что говорит все это. Она пытается оправдать насилие!

– Вы не психолог. – Леви покачал головой, глядя на нее с недоверием. – А философ-экзистенциалист какой-то.

– Разве вы со мной не согласны? Снимите розовые очки и признайте поражение. Тем более, что в драку полезли сами.

– Да все коту под хвост, эти выходки и мой нос. – Леви занервничал. – Убийца все равно ушел!

– Он себя этим дискредитировал. Теперь, по крайней мере, Аксель Редда не грозит арест. Французская полиция была на старте, чтобы посадить девочку: она явилась в музей в том же самом обличии, что и убийца. Эмиль не мог медлить.

– Она ему что, нравится?

– Возможно. И это доказывает, что он не психопат.

Раздался шум голосов. Из Зала Муз стали выходить полицейские и сотрудники поисковой группы с металлоискателями. Другие спускались по лестнице, которая располагалась справа от стойки «Информасьон». Те, кто вел обыск снаружи, вошли через двери у кассы. Начальники в штатском раздавали указания. Поиски решили прекратить.

От толпы отделился Эмиль, подошел к Вере и Джону Леви.

– Я приношу свои извинения, – обратился Эмиль к агенту, – что пришлось умолчать о ходе операции.

Тот поднялся и шагнул к нему так близко, что их носы соприкоснулись. Эмиль не дрогнул. Он смотрел открыто, без злобы и ждал нападения. Леви скосил глаза на группу полицейских и понял, что драка сейчас ни к чему. Он совладал с собой, отошел, продолжая пожирать шефа взглядом, полным ярости. Вера видела, как он сжимал кулаки, стискивал челюсти, заходили его желваки. После их разговора – она могла поклясться в этом – Леви будет хорошо контролировать свои эмоции, и не только, чтобы больше не ударить лицом в грязь перед Эмилем Герши, даже постараться его превзойти. Теперь между ними возникла искра соперничества. И Вера помогла ей разжечься.

Эмиль повернулся к ней.

– Аска сбежала из дома, – выпалил он.

– Боже мой! Серьезно?

– Да, сразу после нашего визита.

– Ты же мониторишь ее передвижения!

– Увы, она, кажется, догадалась об этом. Телефон остался лежать в квартире. Она не взяла ни вещей, ни документов.

– Ее ведь не могли похитить?

– Исключено. Хавьер Барба был все это время в Мадриде. Он вообще, кажется, не покидал город уже давно. Но это не все новости. Серж Редда ищет ее, и он уже здесь.

– Здесь? В Мадриде? Почему он сразу отправился сюда?

– Аска постоянно сбегала в Мадрид. Она могла вылететь вечером и вернуться утром.

– Это он так сказал?

– Да.

– Но он же ее под присмотром держит. Как отпускал?

– Он не отпускал и под присмотром ее не держит. – Эмиль на секунду стиснул челюсти, в глазах сверкнула озлобленность волка, упустившего цель. – И вообще, он, кажется, совершенно ни при чем! Он нашел мой червь, который я установил через телеграм-бот. И знаешь, что говорит? Мол, его подсунула Аска, чтобы следить за ним и водить в квартиру парней. Она, мол, уже так делала не раз.

Вера закрыла глаза, пытаясь осмыслить все это.

– Подожди! Она подсовывала отцу утилиты с маячком слежения?

– Я же говорил. Она и ноутбук свой подготовила для нас. Эта девчонка что-то задумала!

– Получается, то видео Юберу… все же могла отправить она?

– Могла. Отдал бы полжизни, чтобы узнать, что у нее в голове, – по губам Эмиля скользнула полуулыбка. Сделав глубокий вдох, он провел руками по волосам ото лба назад, вновь открывая лоб.

Эмиль старался казаться беспечным, но был готов выть – это было видно по его потерянным глазам. К тому же он перебрал Ксанакса. Если он не остановится, его настигнут страшные последствия в виде тремора рук, нарушения координации и сердцебиения. Вера подавила желание отчитать его прямо сейчас.

– Откуда ты все это знаешь? – только и спросила она.

– Серж Редда сидит сейчас в здании CNP, в кабинете комиссара Мигеля Анхеля Ислы – требует, чтобы нашли его дочь.

– Что ты будешь делать?

– Задам ему пару вопросов. Но, кажется, это дохлый номер. Стало понятно, что он тут ни при чем, еще когда…

Эмиль недоговорил, махнув рукой. Он имел в виду день, когда отец Аски едва не прибил его у дверей своего подъезда. Он повернулся к Джону Леви и посмотрел на него так, словно между ними ничего не происходило, кроме делового общения.

– Я надеюсь на вашу помощь, агент Леви. Вы просмотрели и прослушали все материалы и понимаете, какие преступления мог совершить Барба на территории США. Теперь мы знаем, где он жил – в пригороде Сиэтла, – в какой школе учился и какой университет закончил. Есть адрес его матери, она живет в Мадриде на одной с ним улице. От вас мне нужны все незакрытые дела девяностых и нулевых, в которых фигурируют убитые в собственных спальнях школьницы, трупы, сброшенные на рельсы, и смерти учителей, похожие на несчастные случаи. Вы готовы к сотрудничеству?

Эмиль задал этот вопрос в лоб, прекрасно зная: если Леви сейчас пошлет его на все четыре стороны, то признает свое поражение, а в глазах начальства и вовсе упадет ниже плинтуса вместе со своим перебитым носом.

– После того, как мы найдем Хавьера Барбу и передадим его в руки правосудия, – мрачно проговорил Леви, – я тебя прикончу, Герши.

Эмиль пожал плечами, вынул флешку и протянул ему.

– Вот кое-что еще, – сказал он. – Это важно, успейте до завтра ознакомиться.

Он подмигнул Вере и повернул к выходу. Она тотчас вспомнила про документалку, которую шеф отправил ей на почту. Наверное, он поделился фильмом и со спецагентом ФБР. Что в нем такого может быть?

Агент Леви повертел в руках крохотный металлический предмет.

– Как ты понял, что это он? – крикнул он в спину Эмилю.

– Все на флешке. Сразу поймешь.

– Ты давил на него, он поддался стрессу. Это была реакция на стресс!

– Я давил не на него лично! На всех. – Эмиль обернулся у самой двери. – А сбежал только он.

– Но на камере совершенно другой человек! Он назвал его… Луисом Угарте!

– Луиса Угарте не существовало.

Леви развел руками, все еще надеясь на объяснение. К Эмилю подошла Зоя, он обнял ее за талию и привлек к себе.

– Несколько сотрудников музея были мертвыми душами с нехилыми окладами. К тому же Барба часто сам смотрел за посетителями. Особенно после того случая с «Махами» Гойи, которых чуть не испортили экоактивистки. Это он, Леви, точно он.

Эмиль с Зоей вышли. Вскоре с улицы раздался рев мотора мотоцикла. Через минуту Вера получила от шефа сообщение с локацией: «Когда закончишь с ним, вот адрес гостиницы».

Глава 14

Он знал даже то, чего не знал

Здание Национальной Полиции Мадрида было плоским невзрачным семиэтажным строением, стоящим на бетонных колоннах, с ленточным остеклением в стиле Корбюзье. В ожидании комиссара Мигеля Анхеля Ислы все расселись по свободным стульям в его просторном, обставленном серой офисной мебелью кабинете, витражами выходящим прямо на кайя Мигель Анхель. Солнце било сквозь стекло, освещая длинный стеллаж, забитый папками, шумно работал кондиционер.

В сборе были все, кроме Зои, – Вера подозревала, что это неспроста. Эмиль уселся у стола начальника, чуть съехал вниз и закинул лодыжку на колено. Он листал новостную ленту, иногда проигрывая ролики с видеовставками того дня, когда он сражался в зале Веласкеса с Аской, точно с собственной тенью. То и дело тишину кабинета оглашали вскрики, торопливая речь ведущего новостного канала, шум беготни.

Младший инспектор Руиз и Вера сидели у двери и листали многочисленные папки с висяками.

Спецагент ФБР Джон Леви остался стоять, прислонившись к стене за стеллажом и скрестив на груди руки. Он смотрел на Эмиля исподлобья и расположился так далеко от него, очевидно, опасаясь каких-нибудь выходок. Они находились в кабинете начальника полиции, но даже здесь Леви побаивался его.

Вера подозревала, что агента мучает неопределенность. Кто этот странный детектив с крашенными в угольно-черный цвет лохматыми волосами и пирсингом? Какие у него полномочия? Что ему разрешено и кто дал ему власть вести себя так? Каков его потенциал как криминалиста, так ли он хорош, как о нем все шептались? Для Леви Эмиль стал той еще темной лошадкой.

Наконец вошел комиссар Исла, который был вчера в музее – невысокий, короткие черные волосы с залысинами и седая бородка, благородные морщины, жгучие испанские глаза, лет около пятидесяти пяти. Этакий Жан Рено из «Девушки в тумане». Он был одет в серый костюм с белой застиранной рубашкой, пуговицы расстегнуты едва не до середины, под воротником поблескивало золотое распятие. Войдя, он глухо поздоровался, глядя в пол, одной рукой застегнув пару пуговиц. Видно, что человек одинокий, – есть надежда, преданный делу, раз совершенно не обращает внимания на внешний вид. К тому же еще и стеснительный – взгляд он так и не поднял.

Он прошел за свой стол, отодвинул стул, сел, раскрыл лежащий справа ноутбук и включил его. Минуту он сидел молча, глядя на сцепленные перед собой пальцы. Брови его были слегка приподняты, и он качал головой, точно вел безмолвную внутреннюю беседу.

– Итак, господа, – начал он на отличном английском, – вчера, к несчастью, был упущен опасный преступник, список преступлений которого пока не определен окончательно…

В дверь постучались, заглянула Зоя.

Вера не сдержала вздоха.

Сестра Эмиля, видимо, служила брату своеобразным пультом управления другими участниками расследования. Этот параноик боялся, что у него отнимут дело и начнут действовать вразрез его планам, и решил выключить мозг каждому из мужчин из следственной команды.

Зоя преобразилась: она сняла дреды, гладкие шелковистые волосы убрала назад в аккуратный хвост, и тот струился черной змеей меж ее лопаток. Надев черную водолазку с высоким под подбородок воротом и широкие черные брюки с завышенной талией, она приобрела притягательность строгой учительницы. Египетские стрелки на веках и алые губы создавали впечатление таинственности.

Она поздоровалась по-французски и, прежде чем войти, бросила на комиссара долгий томный взгляд. Тот смутился, запыхтел, встал, тотчас перейдя на плохой французский, и пригласил войти.

Зоя пересекла его кабинет неспешной походкой пантеры и села на стул напротив брата.

Если бы она опять задумала сдобрить свое появление музыкальным сопровождением, какую бы взяла песню? Наверное, ту, замусоленную, – певицы Сэм Браун «Стоп!» или, может, мелодию из «От заката до рассвета», под которую танцевала Сальма Хайек с питоном на шее в баре с вампирами?

Эмиль представил сестру комиссару, перечислив все регалии, включая диплом Парижского института криминологии и диплом музееведа Школы Лувра. Зоя сидела с прямой спиной, как литая бронзовая статуэтка, изящно отбросив на стол комиссара локоть, в ней чувствовались легкость, сила и загадка. Комиссар смотрел завороженно. С этой минуты его можно было считать выключенным.

Вера невольно взглянула на Джона Леви, с усмешкой следящего за хорошо срежиссированным Эмилем спектаклем. Спецагент покачал головой и фыркнул. Никто на него даже не посмотрел. Перехватив Верин взгляд, он в отчаянии покачал головой, но поделать ничего не мог. Игра, которую затеял Эмиль, велась на тонких и не доступных его топорному уму уровнях. Вера слегка пожала плечами, безмолвно отвечая, что тоже бессильна.

– Итак, подозреваемый – Хавьер Барба, – начал комиссар и замолчал.

Он долго собирался с мыслями, что в присутствии смотрящей на него Зои сделать было трудно.

– Хавьер Барба 1988 года рождения. Отец – американец мексиканского происхождения, Фернандо Барба, офицер полиции, умер от передозировки этиловым спиртом прямо за столом в кухне собственного дома, когда Хавьеру было семь. Мать – испанка, родом из Мадрида, Сесилия Барко, журналистка, арт-критик, повторно вышла замуж через три года после того, как овдовела. Хавьер Барба закончил Вашингтонский Университет – степень бакалавра по математике и информатике.

Прошел службу в армии США в Ираке. Переехал в Мадрид, отучился в Университете Сент-Луиса, получив диплом бакалавра искусств. Работает… работал в музее Прадо. Проживает на кайя де Моратин, дом № 1.

– Пока все правда, – ответил Эмиль, не поднимая головы и продолжая полулежать на стуле, закинув лодыжку на колено и скроля новостную ленту.

– Теперь перейдем к деталям биографии этого человека. – Комиссар надел очки, которые крутил в руках, очевидно, не желая ими себя уродовать в присутствии Зои. – Первое, что надо отметить, он нашел своего отца мертвым, распластанным на столе в луже собственной рвоты, рядом…

– …бутылка «Джека Дениелса» и целая батарея банок из-под пива, – машинально добавил Эмиль.

– Да, точно. Бутылка «Джека Дениелса» и куча банок из-под пива… Как вы догадались? Уже читали дело Пейджа? – Комиссар снял очки и сначала посмотрел на Зою, потом на Эмиля.

– Нет, эта деталь всплыла из его переписки с Аксель Редда, за которой я установил слежку. Я же передал вам все материалы. – Эмиль поднял ладонь.

– Да, да, понял. – Мигель Анхель Исла надел очки и приник к экрану. – Его мать Сесилия Барко повторно выходит замуж через три года. Спустя два года ее второй муж погибает под колесами поезда. Его убивает сосед – Джозеф Пейдж. Он привязал того к рельсам… Так… У них были ссоры из-за собаки Хавьера, которая гадила на газон соседа. Очень громкий случай, поскольку на Джозефа Пейджа повесили еще и похищение двух девочек, что нашли мертвыми в Холден-парке.

Комиссар нахмурил брови, некоторое время читая про себя, затем продолжил:

– Три года спустя дочь соседа Барбы – Элис Пейдж погибает в выпускной школьный вечер. Ее находят в собственной спальне с размозженной челюстью и задушенной телефонным проводом. Обвинение падает на ее школьного друга, с которым у нее был половой акт за полчаса до смерти. Тут как будто тоже есть сходство с предоставленными вами материалами. В переписке был упомянут телефонный провод.

Вера внимательно следила за разговором. Испанец Барба родом из Америки… Ей представился милый загородный район, как из «Голубого бархата» Линча, с белыми двухэтажными домиками, хорошо политыми газонами сочно-зеленого цвета, пунцовыми розами и свежевыкрашенными низенькими заборчиками.

– Напомню: вчера Хавьер Барба просто испарился из оцепленного полицией здания музея. Не рано ли делать выводы? Может, он на самом деле жертва! – проговорил спецагент ФБР.

– Пока мы будем действовать по принципу бритвы Оккама – не громоздить без надобности выводы, а работать с тем, что есть, – отозвался Эмиль. Он спустил ногу на пол и убрал мобильник в задний карман джинсов. – Вы все материалы просмотрели?

– Все.

– Тогда вы без труда сделаете следующие выводы. Итак, начнем! С меня – картина преступлений и портрет преступника. – Эмиль потер руки. – Хавьер Барба, латинос, социальное положение невысокое, шизоидный тип личности, склонный к интроверсии, скрытный, когда надо, проявляет коммуникабельность и очень хорошо умеет прикидываться конформным. Мальчиком он был привязан к отцу, получил детскую травму, когда тот умер, – причем на его глазах – от алкогольного опьянения. Забиваем здесь гвоздик, наматываем красную ниточку и ведем ее к нескольким фотографиям тех, кто найден мертвым от острого алкогольного отравления в городских парках Мадрида в течение последних семи лет…

– Трех, – поправил младший инспектор Руиз. – Мы нашли только за три года. Больше нераскрытых не было.

– Согласен. Убивать он начал не сразу, когда переехал сюда, – кивнул Эмиль. – Надо ведь обжиться. Как считаете, Леви?

Эмиль нарочно задал вопрос с подвохом.

– Меня интересует, как вообще возможно накачать алкоголем? – пробурчал тот. – Насколько мне известно, этанол относится к химическим соединениям умеренной токсичности, а алкогольная кома может длиться до двенадцати часов.

– Западение корня языка, аспирации рвотных масс, сложные нарушения сердечного ритма, приводящие к его остановке. Мне продолжать? Как ни странно, острое алкогольное отравление – одна из самых распространенных причин оказаться на столе судмедэксперта и почувствовать его холодной нож на своем мертвом теле.

Веру передернуло. Она перехватила взгляд агента и, прикрыв веки, слегка качнула головой, пытаясь телепатически сообщить, что не стоит вступать с ним в перепалку. Если Эмиль начнет впадать в софистику, его никто не переспорит. Он забросает утверждениями типа «я – лжец», на которые трудно подобрать достойные ответы, и выйдет победителем.

– «Все есть яд и все есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством», – процитировала Зоя Парацельса, обратив слабую улыбку комиссару.

– Детектив прав, – нехотя вставил тот. – Больше шестидесяти процентов всех смертельных отравлений, по статистике, обусловлено алкогольной интоксикацией.

– Обычно с такими особо не возятся, верно, комиссар? – Эмиль приподнял бровь. – Если в крови больше пяти промилле, разговор короткий.

Комиссар промолчал. Вера потупилась, вновь испытав стыд за шефа. Тот никогда не брезговал сказать вслух то, о чем в приличном обществе обычно молчат.

– Что мы имеем? – продолжил Эмиль, бросив на спецагента нарочито победоносный взгляд. – Итак, труп отца, причина: острая алкогольная интоксикация. Причина смертей жертв: острая алкогольная интоксикация. Это первая зацепка. Теперь перейдем к отчиму. Конечно же, мальчиком Хавьер испытывал ревность к незнакомому мужчине, которого выбрала на место отца его мать. Он замыслил от него избавиться. И, так как наш клиент – организованный классический шизоид со способностью долго вынашивать планы, он начал… с собаки.

– С собаки? – не выдержал Леви.

– Да. Напомню: причиной конфликта соседей был спаниель, завести его попросил Хавьер спустя несколько месяцев после свадьбы матери. А теперь давайте представим, что мальчишка нарочно по ночам просовывал щенка в щели между досками забора, чтобы утром отчим выслушивал претензии от соседа. Конфликт длился с весны по осень. Потом нашли двух девочек мертвыми в парке поблизости – они были задушены веревкой. Есть такое, комиссар Исла?

Тот сидел за ноутбуком и, слушая парижского детектива, что-то судорожно листал на экране.

– Да, именно кусочек веревки, целый шмоток был спрятан в гараже обвиненного. Это стало причиной того, что на него повесили и девочек.

– Наш клиент – юный Хави – выкрал веревку у соседа. Причем выбрал его не просто так. Пейдж по канонам психотипологии чистый убийца – аффективный психопат. И только две черты его характера не в пользу этой версии: трусость и неорганизованность. Хави подкараулил девочек, удушил их и спрятал так, что нашли лишь через сутки, когда за дело уже взялась полиция. И при этом он не оставил никаких улик, только злополучный кусочек веревки, взятой у Пейджа!

Вера украдкой посмотрела на Леви, – тот продолжал хмуриться, но слушал Эмиля с интересом.

– Спустя месяц, когда на соседа полиция не вышла, он принялся за дело. Надо сказать, его отчим, в отличие от Пейджа, был неплохим человеком, уж лучше, чем родной отец Хавьера, постоянно напивавшийся до белой горячки. Его выперли из участка незадолго до смерти. Но Хавьер любил его, к тому же тот был полицейским – мечта для мальчика с невысокой репутацией в школе. Возможно, он ему много рассказывал о своей работе, поэтому Хавьер знал, как действует полиция изнутри, и смог избежать правосудия. Этот человек со своего первого убийства – пробного, причем двойного – знал, как не оставлять улик и фабриковать их. Ему было двенадцать на тот момент!

С отчимом он предпочел установить доверительные отношения – это говорит о нем, как о человеке, умеющем притворяться, когда требуют обстоятельства, договариваться и подлизываться. Вера, ты объяснишь лучше, – обратился к ней Эмиль. И добавил, повернувшись к комиссару:

– Вера имеет опыт работы детским психологом.

– Он обучился носить социальные маски благодаря родному отцу, – проговорила Вера, сложив руки на папке поверх колен. – Когда ребенок вынужден расти с неадекватными родителями, он учится подстраиваться под их взрывное настроение. Это своего рода защита. В детстве мы не видим недостатков своих родителей, папа и мама для нас целый мир, какими бы они ни были плохими. Ребенок садиста, агрессора просто принимает своего родителя разным. Иногда ребенку может казаться, что отец злится, потому что он – ребенок – плохой, и старается это исправить, становясь еще более послушным. Он гнется, как расплавленный металл. Один путь развития психики такого ребенка – стать патологической жертвой, ведь он принимает как должное поведение агрессивного родителя. Второй – самому вырасти агрессором.

– Наш клиент – крепкий орешек. Он умеет ждать и выстраивать стратегии, – подхватил Эмиль. – С отчимом он построил хорошие отношения – они много времени проводили вместе, катались на велосипедах, ходили в кино. А затем он безжалостно завел его в глубины лесополосы позади их дома, к трассе и железной дороге…

– Это гипотеза, – осек его Леви.

– Да, это лишь гипотеза. – Эмиль состроил издевательское лицо, которое Вера про себя звала «ресторанный критик из «Рататуя». – Если бы я лишь строил гипотезы, то есть просто трепался, а не действовал, вы бы никогда не вышли на Барбу. Дослушайте, Леви! Хавьер мальчишкой хладнокровно бьет отчима по затылку. Тело нашли разорванным на множество кусочков, когда его переехал поезд, но ушиб затылочной кости содержал красивый, четкий изъян от удара тупым тяжелым предметом.

– Да откуда вы это взяли?

Эмиль посмотрел на него, прищурившись, словно проверяя, действительно ли агент не знает, откуда детектив это взял.

– Дело громкое, в Интернете засветились показания судмедэксперта, который делал вскрытие. Хавьер оглушил отчима, связал его веревкой, украденной у соседа, и… дождался, когда мимо пронесется состав. А следом преспокойно уехал на велике домой.

– Именно на велике? – не удержался Леви.

– Хорошо. – Комиссар снял очки. – Как будто сходится. Но как быть с соседской девушкой – Элис Пейдж?

– Дочерью того, кого Хавьер подставил? Ведь вы признаете, что Джозеф Пейдж, при всей своей психопатии, ни при чем? Короче, Хави и Элис дружили детьми. В переписке с Аксель Редда он об этом рассказал довольно подробно. Если сопоставить со всем, что можно найти в Интернете, это легко прослеживается. Дружил и в глубоком детстве, и в начальной школе, а потом он стал ей неинтересен. Хавьер замкнутый, учился хорошо, ни с кем особо не контачил, но и не был ни с кем в ссоре. Его не булили, он не имел физических травм или увечий. Он был серой мышью. Тенью, совершенно невыразительной личностью, пугающе аморфной, а точнее – конформной. Именно поэтому у него ни с кем не выходило выстроить достаточно крепких отношений. Он мог притворяться другом и хорошим сыном, когда надо. А девочку-соседку любил, она ему нравилась, с ней притворяться было трудно. Чувства всегда мешают выстраивать манипулятивные стратегии.

– То есть вы считаете, со школьным другом, которого арестовали, обвинив в изнасиловании этой девочки, он тоже дружил? Причем из выгоды? – спросил комиссар.

– Разумеется! На его глазах двое влюбленных встречаются, милуются, планируют переспать после выпускного бала. Что ему остается? Он дружит с противником. Но не смирившись с окончательной потерей своей единственной любви, Хави Барба дождался, когда они переспят у нее в спальне, и она останется одна, пробрался через крышу в окно, избил и задушил. Ему даже не пришлось ничего подбрасывать, все улики были во влагалище девочки – сперма его друга. Разве не гениальная месть?

– Почему его никто не заподозрил? – вырвалось у Леви.

– Вопрос к полиции Сиэтла, – отмахнулся Эмиль. – Что происходит дальше? Он поступает в Университет, учится, влюбляется в жену куратора и убивает его, столкнув с лестницы. Дело закрыли – несчастный случай. Хави разыгрывает истерику, плачет на плече матери, мол, вокруг меня столько смертей, поеду в Ирак и пусть меня там застрелят.

– Он на самом деле туда отправился, – встрял Леви.

– Чтобы безнаказанно делать то, что ему понравилось, – убивать людей, – отрезал Эмиль. – Итак, мы имеем двух мертвых девочек в Холден-парке, разорванного на куски отчима, невинно осужденного соседа, которому дали четыреста семьдесят лет срока, его зверски избитую и задушенную дочь, школьного друга, продолжающего отбывать тюремный срок за несовершенное изнасилование и убийство, разбившегося на лестнице в Вашингтонском университете профессора. Есть над чем подумать? Все красные ниточки сошлись к Хави?

Комиссар насупил брови, постукивая оправой очков о стол.

– Вы знали, что это Хавьер Барба, еще вчера, – проговорил он. – Как?

– Я же сделал запрос на анкеты сотрудников музея.

– Вы за одну ночь смогли вычислить его из четырехсот с лишним человек. Я понимаю, что в Интернете можно найти все на каждого. Но так быстро?

– Документалка выпускников Института кино Сиэтла, – проронил Эмиль, улыбнувшись неприлично широко.

– Какая еще документалка? – захлопал глазами комиссар.

– Как какая? – наигранно удивился Эмиль. – Черт возьми, комиссар! Я же передал ее вам вместе со скриншотами и аудиофайлами Аксель Редда. Вы не смотрели?

– Я смотрел… Но не понял, зачем это фильм? Там нет упоминания о Хавьере Барбе!

– Верно, почти нет. Он появляется лишь в одном месте. Вернее, не он, а актер, разумеется. Но сам фильм освещает события, что происходили с его соседями, Пейджами, и родителями девочек из Холден-парка.

Леви, внимательно их слушавший, оттолкнулся от стены.

– Вы раздобыли дела до того, как они попали на стол комиссара! – вскричал он.

– Документалка лежит в общем доступе. – Эмиль не мог скрыть улыбки. Его забавляла эта ситуация. – И вы ее тоже получили.

– Только зубы заговаривать не надо! – вспылил Леви. – Вы упомянули то, чего точно в документалке быть не может. Это следственные материалы!

– Надо уметь читать между строк и видеть скрытое между кадрами.

– Там ни слова про заключение судмедэкспертов!

– Хорошо. У меня есть пара друзей по переписке из штата Вашингтон, а у них – пара полезных знакомых в полиции. Э! – Эмиль возмутился, откинув на стол локоть, и посмотрел на Леви через плечо. – Я не разглашаю методов своей работы. Я собираю детали, на их основе строю психологические портреты людей и прогнозирую их поступки. Я не прятал от вас ничего. Просто надо было серьезней подойти к своей работе.

– Как ты узнал, что у Хавьера Барбы был роман с женой профессора? – не унимался Леви.

– Именно этого я не знал. Предположил.

– Герши, подождите, – прервал их комиссар Исла. – Объясните, что в этом фильме. Кто его снял?

– Год назад о печально известной семье Пейдж сняли документальный фильм. Слишком много странностей окружают смерти двух девочек в Холден-парке, злосчастного, но туповатого Джозефа Пейджа, отчима Барбы и красавицы Элис. Конечно же, сии кровавые события привлекли молодых киношников. Про них сняли дипломную работу и выложили в сеть. Я нашел, вот и все.

– Но в фильме нет ничего про Хавьера Барбу! – Комиссар начал выходить из себя, почуяв, что Эмиль играет с ним, желая выставить идиотом.

– Ни слова о Хавьере Барбе в фильме, – согласился Эмиль, кивая. – Но там на сорок третей минуте показывают мальчика в широких джинсах и клетчатой рубашке, – он сидит на крыльце дома Хавьера, возле него велик. Это актер, играющий маленького Хави. Кто-то по ту стороны камеры спрашивает, что он здесь делает. Тот отвечает: ждет отчима, чтобы пойти покататься. Отсюда я сделал вывод: соседи считали, что у Хави с отчимом были хорошие отношения, раз они вместе катались. Для фильма материал откуда брали? У соседей все выспрашивали, а те, как правило, всегда глазастые и ушастые, если дело касается ареола их обитания.

– Послушайте! Про Хавьера мы узнали только вчера! И вы тоже, наверное, не знали, как выглядит его дом! И мальчик, этот актер, не мог вас навести на мысль, что это именно Хавьер Барба.

– Вы хотите знать, как я сопоставил одно с другим? – Эмиль приподнял брови, сотворив невинное лицо.

– Да! – На висках комиссара выступили синие прожилки.

– В комментариях на сайте, где вывешена документалка, мелькнуло его имя. Наш клиент отказал в интервью группе студентов. Дома героев фильма и Хави разделяет хлипкий забор. Студенты киношколы хотели пообщаться, но тот отказал. Многочисленные поклонники обсуждали это в одной из веток комментарий – много кто интересовался случаем семьи Пейдж и исчезновением девочек.

Комиссар сделал судорожный вдох.

– Почему вы не сообщили, когда сунули мне этот злосчастный фильм, сделав это, к слову, в два часа ночи после мучительного допроса француза… как его, Редда? Я должен был сам догадаться, что это напрямую относится к Мадридскому «Крику»? Я дела от ФБР получил только сегодня утром!

Эмиль закусил щеки изнутри, чтобы не рассмеяться, и стал рассматривать свою обувь.

– Мы с вами поговорили практически обо всем, – вдруг сказала Зоя, подняв глаза на комиссара Ислу и заставляя того перевести внимание на нее. – О его отце, детских годах, юношестве. Но упустили из виду фигуру матери. Она могла бы многое поведать о том, как Хавьер выбирает жертвы.

Зоя выдержала паузу.

– Не считая двух девочек и возлюбленной, он убивал в Мадриде только мужчин. А первые два убийства были, как пробник. Он не видел в девочках никакой ценности. Они для него, что птички. Хотел посмотреть, справится ли с более крупной добычей. Соседка – это ревность. Значит, способен на спонтанные поступки, вопрос лишь в том, как часто он их себе позволяет. Итак, дела, которые собрал Руиз, содержат только мужские имена – он убивал в основном мужчин. И делал это сообразно некому плану – видел в них соперников. Давайте вспомним? Отчим – отнял у него мать. Отец Элис – не позволял дочери общаться с Хавьером. Школьный друг – отнял у него первую любовь. Учитель – не дал развиться еще одной попытке начать отношения. Да, мы не нашли никаких следов, что у Хавьера был роман с женой учителя. Я лично говорила с ней по телефону и не заметила ничего такого, что указывало бы на отношения с учеником покойного мужа.

– Тогда зачем строить такие предположения? – нахмурился Леви.

– Уже в университете Хавьер окончательно зацементировал свою способность к эмпатии.

Он мог испытывать чувства, но анальгезировал их. Мы знаем, что он хороший актер. Если человек в природе своей имеет эмоциональную холодность, то ему изображать чувства проще, как это ни парадоксально. Он их направил на соперника, тихо избавился от него, и этого оказалось достаточно для самоудовлетворения. И на войну он отправился, чтобы всегда иметь новый наркотик под рукой. Наш маньяк имеет необычный механизм мышления. Он не стал убивать женщин, трижды пережив их предательство, он убивает воображаемых соперников. Именно поэтому все найденные в алкогольном угаре – это мужчины. И судя по переписке с Аксель, он выслеживал пары, подбрасывая им маячок. Он следил за ними несколько дней, вызывал в сердце то самое чувство, что клокотало в его груди, когда он вынужден был видеть родную мать в объятиях незнакомца, и едва оно достигало пика, убивал.

– И как? Наверное, вы и это скажете? – фыркнул агент ФБР, распаляясь. – А то я до сих пор не представляю себе эту картинку… Как можно напоить до смерти?!

– Он связывал жертву, – спокойным тоном начала объяснять Зоя, – вставлял в рот воронку для переливания жидкостей и заливал в горло спиртное. Возможно, использовал медицинский зонд для этого. Если, действительно, не делали полноценного вскрытия его жертв, то и небольшого трения внутри гортани не было обнаружено. Пьянство не коррелируется с насильственной смертью. Обычно люди пьют добровольно. Или у вас в Штатах как-то иначе?

Спецагент сконфузился, потому что так оно было во всех странах, наверное. Но сдаваться он не собирался.

– Зачем такие сложности?

– Алкоголь – идеальное оружие убийства, если грамотно его поместить в желудок жертвы, – пожала плечами Зоя. – При кратковременном потреблении и отсутствии толерантности смертельная доза для взрослого равняется примерно 300–400 граммов чистого этанола. Это около литра-полутора водки залпом.

– А потом тащить труп на себе в парк… – с недоверием посмотрел на нее Леви.

– Наш Хави не из хрупких. Он прошел войну в Ираке и наверняка таскал на себе трупы товарищей. И потом, вы рассуждаете, как нормальный человек, Джон. А у Хави имеются все признаки расстройства личности. К тому же, судя по переписке, мы поймали его в период депрессии. Возможно, выбрав такой способ убийств, он играл в русскую рулетку. И подсознательно хотел быть пойманным.

– Он мог бы выбрать что-то проще, – не унимался Леви.

– Нет, у него была другая цель… – покачала головой Зоя. – Он заставлял жертву – в его глазах это всегда фигура отчима – переживать смерть родного отца, чтобы отомстить за мать. Я понимаю, что это звучит дико и очень сложно понять. И, конечно, наши детские травмы не всегда превращают нас в монстров. Но в случае Хавьера Барбы это так.

– Нет, все вовсе не так уж сложно, – с усмешкой бросил Леви, скрестив на груди руки. – Это объяснение из давным-давно устаревшего психоанализа. Вы хорошо все описали – прямо по учебнику. И клянусь, что уверую во Фрейда, как в Иисуса Христа, если вы откроете… – он сделал паузу, – куда делся этот чертов Хавьер Барба из музея Прадо?!

Зоя улыбнулась, искоса посмотрев на рассвирепевшего Леви, и повернулась к комиссару Исле.

– Это поведает нам его мать – Сесилия.

Глава 15

А был ли мальчик?

На столе комиссара зазвонил телефон, он взял трубку, нахмурившись, выслушал.

– Ведите ко мне.

Через пару минут вошла женщина в полицейской форме, а с ней – светловолосая, слегка растрепанная дама лет сорока в замятом салатовом сарафане, сандалиях и сумочкой-почтальонкой через плечо. Вид у нее был перепуганный и изможденный, лицо серовато-бледное, без грамма косметики – настоящая европейская туристка. Она заговорила по-немецки, но осеклась и перешла на английский, с заметным акцентом, сообщив свое имя и добавив, что она только с самолета и ужасно устала.

Эмиль впился в нее сканирующим взглядом, поднялся и предложил свой стул. Женщина с благодарностью улыбнулась и села. Вера заметила, что она была сжата, точно пружина, пальцы судорожно обвили ремень сумки.

Эмиль сделал пару нервных шагов вправо-влево, теребя волосы. По лицу было видно, как его ум громоздит очередную комбинацию.

– Комиссар Исла, – обратился он, – прежде чем мы перейдем к основательному разговору с Хеленой Петерсен, я бы хотел, чтобы мы поговорили с теми ребятами из музея – список я вам вчера набросал.

– Не понимаю вас, Герши, – буркнул комиссар, но перехватил взгляд Зои.

– Нужно, чтобы мадам Петерсон кое-что открылось. А пока музейные сотрудники до нас добираются, мы выслушаем ее версию произошедшего, – объяснил детектив.

Комиссар Исла с неохотой поднял трубку и набрал несколько цифр. Вера была абсолютно уверена: он не стал спорить лишь потому, что рядом сидела Зоя, не отрывавшая от него магнетического взгляда. Без этих незримых человеческому взгляду манипуляций Эмиля давно бы выпроводили вон. Он гнул реальность под себя, управляя людьми, как роботами. Эпизод с документалкой прекрасно это демонстрировал: он роздал всем фильм, прекрасно зная, что ни у кого не будет возможности с ним основательно знакомиться. Даже Вера смотрела его вчера, ничего не понимая от ужасной усталости.

– Их сейчас доставят, – сухо сказал комиссар, положив трубку. – Что ж, сеньора Петерсон, позвольте, пока мы ждем, задать вам пару вопросов. Эту формальность необходимо соблюсти в свете новых улик по делу смерти вашего брата. Когда вы в последний раз были в Мадриде?

– В марте этого года.

– Точнее, пожалуйста. С какого по какое число длилось ваше пребывание в городе?

– С шестого по семнадцатое марта.

– У вас заранее были приобретены билеты и зарезервирован отель?

– Да, я из Гамбурга, учитель гимназии. Это были наши каникулы, мы решили провести их в Мадриде, чтобы посетить Прадо, музей Тиссена-Борнемисы и Центр искусств королевы Софии.

– Кем работал ваш брат Рихард?

– В той же гимназии учителем немецкого языка.

– А вы?

– Я тоже.

– Как он исчез? Расскажите, пожалуйста.

Не нужно обладать большими знаниями по психологии, чтобы заметить, какое на туристку из Гамбурга произвел впечатление этот вопрос. Она сжалась еще больше, глаза забегали, заметались, она попыталась поудобнее сесть на стуле и сильнее стиснула ремешок сумочки. Комиссару пришлось повторить вопрос.

– Он вышел пройтись вечером перед сном. На следующий день нам уже нужно было вылетать. И не вернулся.

– Что вы сделали?

– Обратилась к работникам отеля у стойки ресепшена, те вызвали полицию. И через два часа его нашли в парке Оэсте. – На ее глаза навернулись слезы, нижняя губа задрожала, она отвернулась.

– Вы сразу обратились или сначала попробовали поискать самостоятельно?

Опять ее что-то взволновало. Хелена утерла глаза и заерзала на стуле, шумно задышав, будто ей стало не хватать воздуха.

Заметив это, Эмиль подошел к кулеру, налил в стаканчик воды и подал ей.

– Спасибо, – пробормотала немка, принимая воду.

Зоя, сидящая напротив, наблюдала за ней с кошачьим спокойствием. Периодически та постреливала боязливыми взглядами на сестру Эмиля, на комиссара. Иногда поднимала глаза на Эмиля, который пристроился к стеллажу, привалившись к нему плечом со стороны окна. И во взглядах, обращенных к нему, как будто было меньше страха. Возможно, потому, что Эмиль выглядел, как неформал-подросток, один из множества ее учеников, или он отдал ей свой стул, подал воды, когда она тяжело задышала, и таким образом протянул тонкую нить раппорта.

Комиссару пришлось опять повторить вопрос.

– Я сначала искала сама.

– Кроме музеев что еще вы посещали в Мадриде?

– Только эти три места: Прадо, музей Тиссена-Борнемисы и Центр искусств королевы Софии.

– А магазины?

– Тоже.

– Какие?

– Магазины одежды, обувные и с косметикой.

– А каннабис-шопы?

– Нет, в них мы не заходили.

– Почему?

– Нам неинтересны наркотики.

– Вы знали, что в Испании легализовали продажу каннабиса?

– Очевидно. Если появилось столько лавок с эмблемой зеленого многопалого листа.

– А прием?

– Ничего об этом не знаю.

Комиссар посмотрел на Эмиля.

– Комиссар Исла, раз уж зашел об этом разговор, не просветите ли нас, насколько законна продажа каннабиса в Испании? – спросил тот.

Комиссар приподнял брови.

– Во-первых, в товарах каннабис-шопов, что получили лицензию на продажу, нет никаких психотропных и наркотических веществ, – начал он. – Товар изготавливается исключительно из семян каннабиса, в них процент тетрагидроканнабинола ноль один процент.

– То есть это что-то вроде промышленной или медицинской конопли? – спросил Эмиль с серьезным видом.

– Да, для производства косметики, выпечки, шоколада и прочих мелочей.

– А яркий знак зеленого листа? Это что, маркетинг?

– Своего рода – да.

Эмиль посмотрел на туристку из Гамбурга. Та слушала с большим вниманием.

– Нет ничего такого, если вы посещали в Испании каннабис-шопы. Они настоящие наркотики не продают, – пожал плечами Эмиль.

Тут вновь тренькнул телефон, комиссар Исла поднял трубку:

– Пусть заходят.

– По одному, пожалуйста, – встрял Эмиль. Он обнял себя одной рукой, второй сжал подбородок и качался с пяток на носки. В глазах усиленные раздумья, словно над шахматной задачей. – По списку, который я составил.

Комиссар посмотрел на парижского детектива исподлобья, сделал странное движение губами, будто сейчас выругается, вновь приложил трубку к уху, взял листок с именами и пробурчал:

– Марио Куэста… Есть такой? Введите. Остальные пусть ждут. Да.

Симпатичная испанка в темно-синей форме ввела очередного участника этого странного действа, сценарий которого, кажется, был известен одному Эмилю. Теперь он был, как самый настоящий детектив Эл из «Тетради смерти», что распутывал убийства Киры одними ему ведомыми методами, а все вокруг только слушали, охали да ахали.

Вошел мужчина лет сорока пяти в черном деловом костюме, с бейджем в петличке: подтянутый, темные с залысинами волосы убраны назад, спокойное лицо аристократа. Зоя поднялась и освободила для него стул. Таким образом, свидетель сел напротив Хелены Петерсон. Скорее всего, это было неспроста – Эмиль заранее продумал расположение каждой фигуры в помещении.

– Назовите ваше имя и должность, – обратился к нему комиссар по-английски.

Новоприбывший заерзал на стуле, поглядев на Эмиля, на агента Леви: они показались ему наиболее опасными.

– Я должен отвечать по-английски? – пробормотал он.

– Да. Если говорите по-английски, разумеется. Зоя обошла стол комиссара и встала у окна на расстоянии вытянутой руки от него. Исла слегка поежился, сначала придвинувшись к столу вместе со стулом, но тотчас отодвинувшись от него, – ножки громко шаркнули по полу. Ему было неспокойно, но на Зою оглянуться он постеснялся. Как же она на него воздействовала! Просто магия. Ничем, единственно своим присутствием.

– Марио Куэста, – проговорил мужчина, – музейный смотритель в Прадо.

– Как долго вы работаете в этой должности?

– Семь лет.

– Как давно знакомы с Хавьером Барбой?

– Нашим новым начальником службы безопасности?

– Да.

– А что произошло? Вчера после визита полиции он исчез. Не значит ли, что он в чем-то виноват? Никто ничего не понимает! Директор молчит, как партизан! Пьет успокоительное горстями и молчит, – проговорил он по-английски, старательно выговаривая каждое слово. Но последнюю фразу произнес все-таки по-испански – занервничал.

– Пока мы не можем дать по этому поводу никаких комментариев, – отрезал комиссар холодно. – Говорите по-английски, пожалуйста. Как давно знакомы с Хавьером Барбой?

– Достаточно. Года четыре он работает в музее. Начал стажироваться на последнем курсе университета.

– Расскажите о нем. Какой он работник?

– Директор очень уважает его мнение, доверяет его эстетическому восприятию. Его мать – арт-критик. А он занимается тем, что классифицирует и каталогизирует экспонаты, располагает их в определенном порядке в залах, организовывает выставки. Вся эта тяжелая работа полностью на нем. Сам он неплохой рисовальщик и хорошо разбирается в искусстве.

– Не замечали каких-либо странностей у него? – Комиссар сцепил пальцы и украдкой все же посмотрел на застывшую темной статуей у окна Зою.

– Вы его в чем-то подозреваете? Вы подозреваете, что он мог организовать те… – ужаснулся Куэста, – убийства в прошлом месяце? Все только об этом и твердят!

Все-таки испанцы значительно эмоциональней французов. Если бы на этом стуле сидел музейный смотритель из Лувра, то его нос был бы приподнят сантиметров на десять выше, уголки рта опущены, а в голосе звучало бы холодное пренебрежение. И он точно не стал бы задавать встречных вопросов.

Комиссар Исла с холодной вежливостью попросил его не отвлекаться и опять покосился на Зою. В глазах мучительное терзание. Внимание металось между свидетелем и красивой женщиной у него за спиной.

– Нет, ничего такого не замечал. Он из тех, кто всецело отдается своей работе и живет лишь искусством.

– Вам известно, какие у него семейные отношения?

– Он не женат и живет с матерью, та вроде сейчас больна и не встает с постели. Но я не интересовался. Мы не часто пересекаемся. Он больше в архивах, мое дело – следить за вверенными мне залами.

– Хавьер Барба ведь тоже занимал должность музейного смотрителя?

– Нет, просто замещал. В высокий сезон в смотрителях большая нужда, в зал требуется поставить не одного, а двух-трех человек. Он с охотой предлагал свои услуги, хотя сам не значился смотрителем.

– Когда произошел инцидент с экоактивистками в зале Гойи, как он отреагировал?

– Бурно! А когда стал начальником службы безопасности… Вообще, это странное решение: поставить человека, имеющего диплом искусствоведа, начальником безопасности. Вы ведь видели, что сейчас происходит! Недели две назад два придурка устроили бои без правил в зале Веласкеса. Ролики в Интернете набирают миллионы просмотров, количество туристов утроилось! А четыре картины, между прочим, получили урон.

Вера приподняла брови. Два придурка? Общественности не сообщили, что один из этих придурков был детективом? Наверное, не хотели пугать народ и придумали легенду, которая всех устраивала.

– Вы знали, что Хавьер Барба служил в армии США? – продолжил комиссар.

Лицо Куэсты приняло удивленное выражение, на лбу появились морщины, брови приподнялись.

– Нет, это для меня новость. Мне он кажется очень болезненным для таких вещей, как армия. Всегда выглядит очень истощенным. Мы даже думали, у него… что-то со здоровьем. Рак или что-то такое. Он носит парик, потому что… рано полысел, у него странная плешь. – Испанец провел рукой по волосам. – Наверное, из-за химиотерапии. Не знал про армию. Это правда? Удивительно! Теперь ясно, почему он получил должность начальника безопасности.

Эмиль слегка кашлянул, продолжая одной рукой обнимать себя за плечо, другой сжимать подбородок. Он дождался, когда комиссар посмотрит на него, и сделал незаметный жест пальцами – мол, можете отпустить.

Следом вошел парень с красивыми смоляными кудряшками, широкоплечий, с очень плотными бицепсами. Вопросы комиссар задал ему те же, но вот ответы на них всех весьма удивили.

– Не сказал бы, что его интересовало искусство. Он может произвести впечатление на директора, всегда готов подменить, если у кого-то дела, и все такое. Он помешан на марафонах. Какие-то марафоны в Интернете вечно находит и то худеет, то набирает массу. Мы вместе с ним ходим в спортзал. Он просто дикий, занимается до смертоубийства. И у него бешеный метаболизм – за три недели двадцать килограммов сбросил весной. И все для какого-то марафона. А потом тридцать набрал, накачиваясь анаболиками. Не понимаю, зачем так себя изводить диетами и химией? Он уже от них весь облысел, носит накладные волосы. В общем, да, в этом он странный. Но кто в наши дни не странный? Покажите мне нестранного чувака? Я тоже странный, зачем-то торчу охранником в музее. Платят, правда, неплохо и в семье гордятся. Наверное, поэтому. Но работа – скука смертная. Люди, бесконечные люди: туда-сюда, туда-сюда…

– Вы знали, что Хавьер Барба служил в армии США?

– Конечно! Он первым делом этим похвастался. В Ираке служил. Реально крутой чувак. На должность начальника музейной безопасности просто так не устроишься. У него хорошо удар поставлен, мы иногда пробуем себя на ринге… ну просто так, в любительских боях. Он и ММА занимался.

– Вам известно, какие у него семейные отношения?

– У него девушка – длинные волосы, парижанка. Но я ее не разглядел. Она в бейсболке и очках была. Видел как-то, ждала его на скамейках возле «Обороны Сарагосы». Он про нее много рассказывал, говорит, она чокнутая и умеет взламывать компьютеры.

Вера ощутила, как нечто тяжелое опустилось на ее макушку после этих слов, и посмотрела на Эмиля. Тот не шелохнулся, так и стоял, обнимая себя за плечо. Неужели Аска встречалась с Хавьером Барбой?

– Вы ее видели с ним вместе? – подал голос Эмиль. Свидетель перевел на него взгляд и несколько секунд размышлял, стоит ли отвечать этому странному типу с лохматой прической и руками, сплошь покрытыми татуировками.

– Нет, вместе с ней не видел. Говорю, она сидела на скамейке у входа и ждала его.

– А как вы поняли, что она его девушка?

– Он все время говорил, какие у нее волосы, – развел руками музейный смотритель с красивыми смоляными кудряшками.

– И какие?

– Длинные, шелковистые и черные. – Лицо испанца озарила глуповатая улыбка.

– Когда он начал с ней встречаться?

– Не знаю. Весной, кажется.

Следующим свидетелем была женщина – пухленькая испанка с красно-кирпичным цветом волос и темными бровями.

– Он просто замечательный сын! Я как-то была в квартире его матери – стены сплошь книжные полки и картины современных художников. Он покупает работы юных дарований. Какая бы выставка у нас ни проходила, он забирает себе что-то и платит, не торгуясь. Его мама любит искусство. Она в прошлом арт-критик, но сейчас ее разбил паралич. Какой заботой он ее окружил! В ее комнате всегда играют пластинки с классикой. Знаете, он читает ей вслух Альбера Камю.

– Вы говорили с ней?

– Нет, она спала. Очень красивая женщина! И старость ей даже к лицу. Спала, а в комнате играл Моцарт.

– Что вас привело в квартиру его матери?

– Мы пытались начать отношения, он хотел нас познакомить, но не сложилось. Она парализована и большую часть времени спит.

– Мать парализована, но живет отдельно? – Комиссар насупил брови, сузив глаза.

– Да, по соседству. В доме напротив. Она слегла совсем недавно. Но с ней всегда сиделка.

– Вы видели сиделку? Опишите ее. Имя, внешность.

– Нет, в тот вечер Хавьер сказал, что отпустил ее.

– А отношения у вас сложились?

– К сожалению, нет.

– Почему?

Женщина отвела глаза и замялась. По ее лицу скользнула виноватая улыбка.

– Человек он замечательный, заботливый, обходительный, но…

– Но, – протянул комиссар.

– Есть в нем что-то такое… я не могу объяснить. Пугающе положительный, что ли. Слишком хорош. Так не бывает.

– Не хотите ли вы сказать: он что-то скрывает?

– Может быть… Опыт мне подсказывает, что в таких людях сидит бес. Вы ведь неспроста меня о нем спрашиваете? Он что-то натворил, да? Мой психотерапевт говорит, если мужчина на начальном этапе ухаживания не проявляет ни единой отрицательной черты характера, значит, он манипулятор, и стоит ждать от него в будущем абьюза. Я порвала с ним. Но это не значит, что он на самом деле плохой. Не хочу порочить репутацию человека только на основании своих подозрений. Мы общались недостаточно. Просто я испугалась. Не хотела наступать на те же грабли… Это лично мое отношение. Не думаю, что это стоит записывать. Пожалуйста, не включайте это в мои показания, хорошо? Он замечательный сын, этого факта достанет.

Каждая ее следующая фраза противоречила предыдущей, сдавая волнение с потрохами. Видно, что она испытывала к этому человеку и страх, и любопытство. А может, и еще что-то.

Когда она ушла, все молчали несколько минут. Хелена Петерсон по очереди оглядела лица присутствующих, ожидая, что ей наконец сообщат, почему она стала свидетелем этого допроса.

Эмиль выпрямился, издав шумный вздох.

– Мне одному показалось, что эти трое сейчас описали трех разных человек? – сказал он.

Никто ему не ответил, поскольку допрос действительно внес еще больше путаницы в дело. Вера даже засомневалась, был ли Хавьер Барба действительно виновен в убийствах в музее. Не промахнулся ли Эмиль?

– Одна его субличность как будто всецело занята искусством, вторая – спортом, третья – замечательный сын, – продолжил Эмиль.

– По-моему, здесь нет ничего удивительного, – отозвался Джон Леви. – Любит искусство и мать, занимается спортом. Что тут не так?

– Все тут не так! – вспылил Эмиль, но взял себя в руки. – Почему эти трое описали его так по-разному? Почему первый ничего не сказал о матери? Почему второй ничего не сказал о том, что он занимается организацией выставок и распределением картин в залах? Это очень редкое умение – Зоя подтвердит. В Лувре лишь двое-трое толковых специалиста, знающих, как развесить картины и не потерять концепта.

– Тоже не вижу ничего подозрительного. Разве только… – Комиссар замялся. – Если он собирался составить пару этой пышечке, то зачем параллельно заводить девушку-хакера? Нет, я не говорю, что это странно – встречаться с двумя одновременно! Но разлет в типажах…

– Он привел к матери свою сотрудницу для того, чтобы та разнесла слух, какой он хороший сын, – отрезал Эмиль. – Чтобы вопросов не было. То, что он странный, – видно за километр. А таких часто начинают во всем подозревать. Этот человек просто невероятный стратег. Он дал понять социуму вокруг себя, что он нормальный, заведя друга-спортсмена, вызвав уважение у старожила и восхищение у дамы.

– Нет, женщину ему обдурить не удалось. Женщина всегда тоньше чувствует такие вещи, – произнесла Зоя, глядя в окно. – Только она одна ощутила его истинную природу. В нем сидит бес, сказала она. И в нем действительно сидит бес. Нам стоит повидаться с матерью. Причем немедленно.

Эмиль вынул из заднего кармана джинсов несколько фотокарточек Хавьера, снятых в разные периоды его жизни, на которых он выглядел ужасающе по-разному, и положил перед Хелен Петерсон.

– Вам знаком этот человек?

– Нет, – покачала головой немецкая туристка.

Тогда Эмиль вынул проводные наушники из второго кармана, сунул их в свой телефон, используя специальный переходник, и протянул Хелене.

– Прослушайте эти записи.

Через десять минут она вынула наушники, уставившись в пол озадаченным взглядом.

– Он действительно сделал все эти вещи? – спросила она Эмиля.

– Вы посещали каннабис-шоп на улице Аугусто Фигероа? – ответил он вопросом на вопрос.

– Это серийный убийца? – недоумевала она. – Сотрудник музея? Он подбросил нам маячок и следил за нами?

– Вы посещали каннабис-шоп на улице Аугусто Фигероа? – нажал Эмиль.

Хелен подняла на него глаза.

– В каннабис-шоп нас привела девушка с длинными черными волосами и челкой, за которой не видно глаз, – проговорила она. – У нее была татуировка на щеке и шее, черные очки и помада… черная помада. Она пристала к нам, совала флаеры. Это было в квартале Чуэка, там все такое… пахнет свободой, дешевым кальвадосом и наркотиками. Там такие дивные бары! Рихард всегда хотел попробовать сладости с коноплей. Я читала в Интернете: наркотиком такая конопля не считается. Девушка обещала продать нам кое-что поинтересней. Рихард очень хотел зайти. И мы зашли. А когда вышли, он понял, что у него стащили телефон. Они нас отвлекали… пара… индусы, надавали нам кучу сладостей бесплатно, в качестве какой-то акции. А девушка, которая привела нас, сидела на стуле, уткнувшись в телефон. Рихард вернулся. Оказалось, телефон он оставил на прилавке. Индус распинался, мол, в Испании ничего нельзя вот так бросать – украдут. Говорил, слава богу, что заметил и вовремя убрал. Рихард почувствовал неладное, стал проверять… У него свой бизнес, он пишет биллинговые программы. Увидел, что его взломали… и списали все деньги. Он бросился обратно в этот каннабис-шоп – разбираться. Мне сказал погулять в ближайшем парке. И больше я его живым… не видела.

– Почему вы все это сразу не рассказали? – воскликнул комиссар, всплеснув руками.

– Я боялась, что из-за этой конопли начнутся проблемы. Рихарда уже было не вернуть.

– Вы понимаете, что утаивание информации от следствия – причина для настоящих проблем? Мы из-за вас упустили таких мошенников!

Комиссар схватил трубку, но номер набирать не стал.

– Как вы поняли, что каннабис-шоп находится на кайя Аугусто Фигероа? – Он отправил злой взгляд Эмилю.

– По скриншоту видео, которое сделала Аксель Редда… Его оказалось достаточно, чтобы найти расположение магазина среди других – по фотографиям пользователей Трипадвизора и хештегам в соцсетях, – ответил Эмиль.

Комиссар поднял трубку и очень эмоционально заговорил по-испански, очевидно, вызывая наряд на улицу Аугусто Фигероа.

На этом допрос свидетелей не закончился. Как только комиссар положил трубку, телефон зазвонил вновь, и в его кабинете объявилась итальянка, которая посещала Мадрид в конце мая. Эта была красивая, худая, нервная женщина с большим ртом, потрясающей копной каштановых волос, завитых мелкими спиральками, и густо накрашенная, как Пенелопа Крус. На ней была узкая длинная юбка с разрезом спереди, белый обтягивающий топ с одним рукавом и маленькая сумочка. Глаза ее горели опасным огнем, как бы говоря: я вам живой не дамся!

Инспектор Руиз сбросил на пол башню папок, что громоздилась на одном из стульев, и перенес стул в центр кабинета, предложив его новенькой. Та уселась, положив маленькую сумочку на колени.

Вдруг Эмиль выступил вперед и протянул ей руку.

– Мадам Дина Белуцци, прошу вас, отдайте ваш пистолет.

Все замерли едва не с открытыми ртами, уставившись на итальянку и нависающего над ней Эмиля.

– С чего вы взяли, что у меня есть пистолет?! – взвизгнула она, машинально притягивая сумочку к себе.

– «Беретта»? – Эмиль пошевелил пальцами, торопя ее. Дина Белуцци вытянулась и чуть от него отпрянула.

Комиссар, тоже заметив в ее поведении неладное, вскочил со стула. Гостья вздрогнула, моментально расстегнула сумочку и вынула черный блестящий пистолет. Эмиль оттянул полу свой футболки, подцепил оружие через материал и перенес его на стол комиссара.

– Черт возьми!.. – Тот недоговорил, поймав взгляд Эмиля, который красноречиво сообщал, что сейчас лучше помолчать.

Эмиль развернулся к итальянке, присел подле нее на корточки и бесцеремонно сложил руки на ее коленях.

– Я – профайлер, – сказал он и, показав пальцем на свой глаз, добавил, в точности повторив фразу Берлина из «Бумажного дома», просмотренного им по рекомендации Веры: – Вот здесь – детектор лжи.

Он помолчал, наблюдая за смятением женщины. А та очень быстро сменила боевой настрой на испуг и сидела, отпрянув к спинке стула.

– Вы посещали каннабис-шоп на улице Аугусто Фигероа? – спросил Эмиль.

– С чего вы взяли? – взвизгнула она.

Эмиль опять показал на свой глаз, и она сникла.

– Что теперь со мной будет?

– Ничего. Каннабис-шопы посещать не запрещено.

У нее сдвинулись брови к переносице, она фыркнула.

– Вы посещали каннабис-шоп на улице Аугусто Фигероа? – повторил Эмиль.

– Да! И что? – нервно выкрикнула она. – Там были камеры видеонаблюдения?

– Расскажите, кто вас туда пригласил?

– Что теперь со мной будет?

– Вы умолчали о мошеннике, который пытался взломать или, скорее всего, взломал ваш телефон, так? Почему? Вам среди печенюжек и брауни подсунули реальную наркоту? Вы испугались, что будут проблемы с испанскими властями, а вашего мужа убили какие-то местные авторитеты? И вы решили не рассказывать о том, что случилось на самом деле?

Дина Белуцци слушала с ужасом в глазах. А потом заговорила, поведав, как их завела в магазин девица с длинными волосами и капюшоном, натянутым поверх бейсболки. Она соблазнила скидками на сладости. Минут пятнадцать хозяева магазина – индусы, мужчина и женщина, – что-то рассказывали, а следом муж вдруг увидел девицу с телефоном Дины в руках и начал скандалить. Их очень быстро заткнули, сказав: если сейчас явится полиция, то загребут всех, а им впаяют штраф. Пришлось уйти, но Дина с мужем решили проследить за девчонкой и узнали, где она живет.

– На следующий день мы должны были лететь в Рим, но остались. Муж… Вини… Виничио – упрямый недоумок! – Она прослезилась. – Ему все казалось, с этим шопом что-то не так. И точно! Буквально через два часа, как наш самолет приземлился без нас в Риме, со всех счетов ушли деньги. Утекли, как в трубу. И не только мои, но и со счетов нашей фирмы. Я хранила пароли и банковские реквизиты в заметках – так мне посетовал один знакомый айтишник. Лучше, чем в облаке или еще где. Короче, эта девица взломала мой телефон. Вини вернулся в магазин…

– Вы запомнили место, где она живет? – перебил ее Эмиль.

– Да, симпатичная улочка, тяжелая парадная дверь сочно-красного цвета. Рядом винный ресторанчик…

– Название улицы помните?

– Эскориал. Эль Эскориал… дом № 6, кажется… В начале улицы.

Эмиль посмотрел за плечо на комиссара.

– Это уже третье место его обитания, – бросил он. – Мать и он живут на улице де Моратин?

– Если он заметил слежку свидетелей, то уже сменил квартиру, – пробурчал тот и взъерошил волосы.

– В Мадриде такое дешевое жилье? – скривился Эмиль. – Три квартиры!

Зазвонил телефон, комиссар схватил трубку.

– Ведите этих наркобаронов сюда, – выпалил он. Вера догадалась, что речь шла об индусах из каннабис-шопа.

Это была типичная парочка мошенников из восточного города вроде мультяшной Аграбы. Оба одеты в национальные одежды: мужчина – в традиционную индийскую рубашку в зеленую полоску, белые узкие штаны и стоптанные кроссовки, женщина – в широкие красные шаровары и тунику до колен с короткими рукавами. Лет обоим было по тридцать или около того. Они тотчас начали стрекотать, перебивая друг друга и страшно жестикулируя, мол, стали заложниками обстоятельств, их третировала какая-то девчонка, которая пугала тем, что ее отец – полицейский, и если они не станут ей подчиняться, то их закроют и вышвырнут из Испании.

Конечно же, это было сказкой, которую Эмиль сразу же развеял, задав парочку проверочных и контрольных вопросов, а затем обрушил на головы индусов правду о том, что они стали жертвой серийного убийцы. Те выложили все.

– Сначала она притворялась студенткой, сказала, хочет устроиться на ночную смену. Мы взяли. – Рассказывала в основном женщина, в то время как мужчина, в страхе теребя усы, пучил и без того большие глаза. – Ночью товар уходит лучше, даже когда на двери висит табличка «закрыто». Потом мы ее застукали за тем, как она воровала телефоны клиентов. Мы понятия не имели, что она их взламывает! Клянемся детьми, родителями и Шивой! Она просто приклеилась, нипочем от нее было не избавиться.

– Неужели она не взяла вас в долю? – усмехнулся Эмиль. Он наклонился к мужчине, заглядывая ему в лицо с таким упорством, что тому пришлось отвернуться. – А если проверим ваши счета и банковские операции? Ваши ноутбук и телефоны в полиции. Мне достаточно положить на них ладонь, как тотчас всплывет вся ваша цифровая жизнь.

– Двадцать процентов, – проронил индус. – Она платила двадцать процентов.

– Где она теперь?

– Ушла, – пробурчала женщина, с отвращением глядя на мужа, который так быстро сломался. – Ушла, когда прикончила человека в кладовке. Разве мы могли о таком рассказать? Сами посудите, что бы с нами сделала полиция? Она связала его, насильно опоила… А потом засветила труп девчонке… посетительнице… Девчонка в юбке… зашла в магазин и сразу ринулась в кладовку. Как будто знала, что там делается!

– Как она выглядела? – вскричал Эмиль. – Опишите ее!

– Красные волосы, юбка из сеточки, гольфы до колен, во рту конфета на палочке. Она забежала с телефоном, стала снимать, следом – в подсобку, там что-то грохнуло. И она унеслась.

Эмиль издал громкий вздох и сделал замысловатый удар кулаками в воздух.

– Это Аксель Редда!

– Что ваша студентка делала с убитыми? – хмурился комиссар, продолжая допрашивать индусов.

– Она их выволакивала на своем плече… как будто они пьяны. Вызывала такси, и они куда-то уезжали.

– Сколько их было?

– Семеро. Семь человек. Те, кто приходили скандалить из-за взломанных телефонов. Некоторые догадывались и начинали возмущаться. Тогда она говорила, что нельзя так орать, в магазин зайдет полиция, сюда часто приходят переодетые инспекторы. Она приглашала в кладовку – договориться. Оттуда они уже не возвращались живыми.

– А камеры видеонаблюдения? У вас ведь установлены камеры.

– Она просто копировала файл предыдущего дня и меняла дату.

Когда увели индусов и отпустили свидетелей, Эмиль принялся ходить из угла в угол.

– Теперь вы поняли, зачем ему было нужно худеть в спортзале? Весной он сбросил двадцать килограммов, чтобы изменить свою комплекцию. Он носил парик, притворяясь девушкой! Роста невысокого, так что, если довести себя до состояния «кожа да кости», можно легко сойти за девчонку. Аксель Редда попалась ему случайно. Он подбросил маячок ей в сумку в Прадо, как всем своим жертвам. Но не на ту напал. Аска его выследила и засняла на телефон, как он разделался с жертвой.

Комиссар устало провел рукой по лицу. Расследование, включая допросы, длилось уже несколько часов, но никто даже глотка воды не сделал. Вера начинала чувствовать, как подступает головная боль – предвестница обезвоживания.

– Спрашивается, почему эта девочка не пошла в полицию? – недовольно бросил комиссар.

– С Аксель Редда не все так просто, – помрачнел Эмиль.

Глава 16

Мертвые души Мадрида

Как и ожидалось, следственная команда не обнаружила беглеца в квартирах на улице де Моратин, как и у его парализованной матери. Инспектор Руиз связался с клиникой, в которой та имела медицинскую карту. Ему сообщили, что Сесилия Барко принимает лечение дома, и дали имя курирующего ее врача.

Квартира самого Хавьера не представляла из себя ничего особенного – берлога холостяка. В прихожей брошены три велосипеда, в гостиной – сваленный в кучу спортивный инвентарь, повсюду какие-то скамейки для жима лежа-сидя, в спальне – прибитая к стене шведская стенка, а в дверной проем вделан турник. В кухне шкафчики были заставлены спортивным питанием – всевозможные белковые порошки, аминокислоты и жиросжигатели. В одном из отделений лежали шприцы и тестостерон ципионат, дианабол, запрещенный нандролон, оксиметолон и целая куча тренболона в таблетках. Было видно, что Хавьер активно растил мышечную массу, чтобы больше не выглядеть, как стройная девушка. Он завязал с киберграбежом туристов, которую осуществлял под видом выдуманной им студентки с длинными волосами и татуировкой на щеке. И ему удалось всего за полтора месяца действительно сильно измениться внешне. Даже овал лица был теперь другой. Дело довершал чуть великоватый деловой костюм. Обычно спортсмены, прокачав мышцы, стремились надевать что-то обтягивающее, чтобы обозначить таким трудом добытый рельеф. Но Хавьер, напротив, старался выглядеть неприметно и выбирал одежду, которая скрадывала бы его напичканное стероидами тело. Он обладал потрясающей способностью мимикрировать, сливаться с толпой и быть максимально «нормальным».

– С таким количеством химии у него, наверное, давно развился цирроз печени, возникли серьезные проблемы с сердцем и нервной системой, – проговорил Джон Леви, вертя в руках коробку с ампулами.

– Все это говорит о том, что у него имеются психопатологическое расстройство личности и явная аутоагрессия. Возможно, в основе всего лежит его ненависть к самому себе, – ответила Вера, взяла из рук Леви коробку и, перевернув ее, стала читать, откуда лекарство. – И где он их достает? Разве такие препараты не запрещены в Евросоюзе?

– Не совсем. Этот из США, – сказал ей Леви. – С бесплатной доставкой по всему миру. А что-то, я смотрю, прилетело из Молдовы. Чего не сделаешь ради красивого тела! У нас этот препарат запрещен.

И он зашвырнул очередную коробку обратно в шкафчик.

– Его не интересует красивое тело, его интересует возможность менять свою внешность с помощью всего этого, – ответил Эмиль. Детектив ходил по квартире и все тщательно снимал на видео. – Леви, если угодно… осмотрите всю его обувь: для бега, классические туфли – все они пошиты так, что увеличивают рост сантиметров на десять.

Спецагент поморщился, перекинувшись взглядом с Верой.

– Я бы сказала: он хочет измениться, – проронила Зоя. – Как Боб из «Бойцовского клуба»… Через разрушение самого себя. Он потерял смысл жизни. У него действительно депрессия.

Эмиль посмотрел на нее с печалью, помолчал секунду и, выключив телефон, сказал:

– Все, закругляемся! Здесь он нам больше ничего не оставил. Мы должны уйти отсюда, имея полную уверенность, что в квартире проживает тупой бодибилдер Боб, помешанный на своей внешности. Ни компа, ни даже домашнего телефона. Ни книг по искусству, ни пластинок с классикой. Кстати, аптечных рецептов я тоже не обнаружил. В Испании анаболики можно приобрести только по рецепту. Даже если они с бесплатной доставкой из США.

В квартире матери, в доме напротив, их встретила домработница. Она открыла дверь, в удивлении уставившись на следственную команду. Джон Леви показал удостоверение агента Интерпола, и та пододвинулась, давая дорогу.

Сотрудница музея с рыжей копной волос оказалась права: квартира матери была обставлена наилучшим образом, ничего общего с берлогой спортсмена, которую они осмотрели только что. Светлые обои, высокие потолки, стены увешаны акварелью – деревенские пейзажи, закаты, лошади. В гостиной комплект старой, обтянутой желтой тафтой мебели, на паркет брошены пестрые прямоугольные ковры с бахромой, стоят круглый столик и изящные красные стулья. У книжного шкафа портрет испанского гранда, под ним низкий резной столик, густо уставленный статуэтками, шкатулками, семейными фотографиями – их тотчас принялась изучать Зоя. И повсюду комнатные растения – большие и маленькие в кустарно раскрашенных горшках и кашпо.

Все здесь говорило о том, что жилище принадлежит испанской даме, тщательно следящей за каждой безделушкой. Только ее самой не было.

Домработница, которую Хавьер нанял делать уборку, открыла спальню его матери, показав пустую комнату.

– Он… человек, который меня нанял, – рассказывала она, – ее сын… по крайней мере, он так представился… вывозит мать на инвалидной каталке. Чаще всего квартира уже пуста, когда я прихожу.

– Давно вы ее видели в последний раз?

– В марте.

– А когда встретили впервые?

– Это был декабрь, канун Рождества. Укутанная в одеяла сеньора Барко сидела в коляске, он вытолкал ее за порог, и они исчезли за дверьми лифта. Больше я ее так близко не видела.

– Она разговаривала? – спросила Вера.

– Нет, я едва разглядела ее лицо, на ней был теплый платок.

– А куда сын ее повез?

– Откуда мне знать? Он разве обязан докладывать?

– Вы убираетесь здесь каждую неделю? – спросил Эмиль, продолжая снимать все на телефон и вызывая у Леви неодобрительные взгляды.

– Раз в две недели. По средам.

– Вам никогда не приходило на ум, что вы убираете пустую квартиру?

– Как это?

– Здесь никто не живет.

– Я часто встречаю его в парке. И он катит коляску по аллеям Ботанического сада – парк в двух шагах. Так что не понимаю, о чем вы.

– Вы ощущаете присутствие здесь людей? Немытая посуда, одежда, которую носила мать? Она ведь парализована и почти не покидает постели… А это должно чувствоваться. Присутствие лежачего больного в квартире всегда ощущается!

Домработница призадумалась, наморщив лоб, и пожала плечами.

– Ну да, все это… одежда, посуда – есть. К чему вы клоните?

– Не замечали ничего странного?

Она опять призадумалась.

– Краска с пола – это то, что мне приходится убирать чаще всего. Насколько мне известно, он работник музея. Не знаю, можно ли приносить картины домой и реставрировать их. Все дело в этом? Он что-то украл?

– Вы видели здесь картины? – подала голос Зоя.

– Нет, не видела. Треногие подставки были, а картины – никогда.

Эмиль наклонился над постелью, бесцеремонно сдернул покрывало и провел руками в перчатках по простыне.

– Я только что перестелила постель, – поспешила заметить домработница.

– А грязное белье где?

– У входа, в пакетах. Вечером отнесу в прачку, завтра утром оставлю пакет с чистым у двери, он заберет.

Эмиль шагнул обратно в прихожую, застланную плетеным ковриком, и принялся переворачивать пакеты. Он подцеплял пальцами простыни, ночные рубашки, разглядывал их и даже подносил к носу.

Зоя вышла следом и, обняв себя за плечи, оперлась о дверной косяк.

– Она жила здесь. Это ее квартира. Все здесь дышит этой женщиной – от обоев и желтых кресел до фарфоровых безделушек, – сказала она.

– Инспектор Руиз, – проговорил Эмиль, выпрямившись. – Вызывайте криминалистов. Больше здесь его мать не живет. Теперь здесь бывает только он сам.

Они вышли на лестничную площадку. Джон Леви и Вера стали спускаться, Эмиль нажал на кнопку лифта с кабиной и механизмом прошлого века. Руиз все еще говорил по телефону с комиссаром – отчитывался о проделанной работе.

Тут дверь соседней квартиры открылась, выглянула голова в бигуди всех цветов радуги. В щель шмыгнул шоколадно-белый с рыжинкой йоркширский терьер и залился громким лаем. Вера, успевшая спуститься достаточно низко, все же ощутила пробежавший по спине холодок – после знакомства с маньяком, который пытался натравить на нее собак, у нее развилась настоящая кинофобия.

Эмиль подхватил на руки йорка, перевернул лапами кверху и стал гладить живот.

– Полиция? – спросила дама лет шестидесяти и вышла на лестничную клетку. На ней были спортивные бриджи, топ и широкая кислотно-розовая майка – видимо, от занятий йогой ее отвлек шум из парадной.

– Вы знакомы с вашей соседкой Сесилией Барко? – спросил Эмиль, безжалостно лохматя причесанного волосок к волоску пса – тот моментально замолчал, оказавшись на руках.

– Знакома. Мы были очень дружны, но не виделись уже больше года. С тех самых пор, как ее разобрал паралич.

– А когда это случилось?

– Прошлой осенью. Сын не позволяет ее навещать. И это весьма странно.

– Почему?

– Да он сам странный. Они с матерью так скандалили, ругались, а потом бац – и ее не слышно, не видно. Один раз, правда, приезжали из клиники… Сан-Карлос. Но сын не захотел переводить ее в больницу. Сам ухаживает.

– Так что же в этом странного?

– А в том, что Сесилия была интеллигентной женщиной… ну до того, как ее разобрал паралич. И я просто не представляю, как она могла так кричать на сына, чем он мог ее так расстраивать. Сама она не сообщала, как бы я ни пыталась ее разговорить. Твердила одно – все нормально, ему в музее хорошо. Неужели не хотела, чтобы он там работал? Или ее расстраивало, что он… немного тюфяк. Ему уже скоро сорок, но никак не найдет себе невесту.

Правда была одна, но я ее видела лишь раз. Где-то в конце зимы приходила женщина с рыжими волосами. Мне кажется, Сесилия что-то скрывает. Что-то ее гложет… Не знаю. Она училась в Америке и прожила там лет двадцать, но вернулась. Вам, должно быть, лучше известно.

– А она где сейчас? Сесилия? – спросил Эмиль.

– Где же ей быть! В этой самой квартире. Я как-то все же зашла, – дверь была открыта. Успела только приоткрыть спальню, как возник ее сын и выгнал меня. Сказал: все, что связано с миром живых, ее мучает, нужен только покой. Вот прямо так и сказал.

– Когда это было?

Соседка призадумалась.

– Через месяц, как приходили врач и пара медсестер из клиники Сан-Карлос.

Эмиль отпустил пса на пол. Тот залаял, будто у него где-то был выключатель, и скрылся в дверной щели. Из квартиры продолжал доноситься его настырный лай. Соседка цыкнула на него, махнула Эмилю и закрыла дверь, безуспешно пытаясь успокоить собаку, – гавканье было слышно даже через толстые стены и дверь.

– Разделимся, – сказал Эмиль. – Я, Зоя и Руиз едем по адресу, что дала итальянка, – на улицу Эль Эскориал. А вы, Леви, и ты, Вера, – в госпиталь. Нужно поговорить с курировавшим ее врачом.

И чтобы спецагент ФБР не успел возмутиться, почему Эмиль опять распоряжается следствием, добавил:

– Возможно, придется забраться в компьютерную базу клиники. Ваша корочка агента Интерпола будет действенней, чем жетон инспектора. Ему придется получать ордер, а вы, Леви, можете действовать без него.

Вера, слегка тронув рукав Джона, уже успевшего покраснеть от негодования, жестом предложила следовать вниз. Лишь ей одной было видно, каких усилий стоило агенту ФБР смириться с главенствующей ролью, что так мастерски присвоил себе король манипуляций Эмиль Герши.

Клиника Сан-Карлос находилась на окраине города, с одной стороны окруженная лесополосой, с другой – жилым кварталом Чамбери, сквозь который они добирались на такси. Дома конца позапрошлого века в стиле модерн мешались со зданиями середины прошлого века в стиле брутализм и новостройками, по линиям первых этажей шли магазины и кафе.

Мадрид показался Вере чуть более современным, чем Париж, но не менее прекрасным. В этом городе чувствовался дух Кармен. Здесь легко уживались монументальные здания монастырей с потемневшими барельефами, облицованные стеклом небоскребы и дома в стиле довоенного ар-деко. Они образовывали уютные кварталы с узкими улочками, где росли тенистые деревья, теснились рыбные ресторанчики, что держали старожилы, книжные, в которых можно было спокойно наткнуться на огромный чугунный печатный станок девятнадцатого века или выставленную в витрине старинную модель фрегата восемнадцатого века.

Вера ехала, не отлипая от окна такси. Она уже несколько дней в Мадриде, а успела посетить один-единственный книжный магазин, который был в соседнем от их гостиницы доме. Именно там она и повстречала печатный станок.

Такси остановилось у ворот размашистого краснокирпичного строения со множеством блоков и крыльев. Фасад у входа был серым, с современными витражами, но украшен справа и слева от дверей скульптурами, изображающими женщин-врачей.

За регистрационной стойкой агента Леви и Веру встретила миловидная медсестра. Она быстро нашла в базе названную пациентку, добавив, что ее ведет доктор Альваро Флорес из неврологического отделения. И с любезной улыбкой поведала, как добраться в его кабинет, который находился в шестом северном крыле.

Петлять, пока добрались до шестого северного крыла, пришлось долго: они поднимались и спускались, попадали в технические помещения и темные коридоры, им встречался персонал в белых халатах, синих и зеленых медицинских костюмах. Вера останавливала некоторых, Леви, хорошо говорящий по-испански, спрашивал, как найти Альваро Флореса и где его кабинет. Но никто не знал врача с этим именем.

– Что-то мне подсказывает, этого человека тоже не существует, – сквозь зубы процедил агент Леви.

Они шли, скользя взглядами по металлическим табличкам с именами докторов неврологического отделения, но Альваро Флореса среди них не было. И блуждали до тех пор, пока не попали в ту часть, где врачебных кабинетов уже не было, располагалось одно только оборудование: транскраниальный допплер, допплер супрааортальных стволов, МРТ и прочие пугающие аппараты.

В очередной раз остановив медсестру, Леви на безупречном испанском спросил, как найти доктора пациентки Сесилии Барко – Альваро Флореса.

Девушка в синем костюмчике и сетчатом синем чепчике поправила на лице маску и пожала плечами.

– Я такого не знаю.

Тогда Леви достал свое удостоверение.

– Могу я проверить сам в базе данных клиники?

– Этого я вам позволить не имею права… Клиентская база находится под строжайшим секретом. Обратитесь в информационные зоны, они есть у каждого входа.

– Слово «Интерпол» вам ни о чем не говорит? – Леви на секунду вжал пальцы в глазницы – его до сих пор мучила головная боль. – Или медсестер принимают в клинику без навыка чтения? Речь идет о преступнике, который проник в вашу базу! Возможно, это серийный убийца.

Девушка прижала к груди папку, ее брови взлетели под черную челку, накрашенные глаза округлились, она стала трясти головой.

– Больница гарантирует конфиденциальность данных клиентов в пределах, установленных Органическим законом о защите персональных данных, а также теми, которые касаются общих условий для…

– Приведи сюда ответственного за связь, – оборвал ее Леви. – Быстро! Или у тебя будут проблемы.

Девушка закивала, тотчас убежав. Леви устало провел рукой по волосам и лицу, он злился, но было видно, что уже жалел о своей грубости.

– Я позвоню Эмилю, – проговорила Вера. Нужно продолжать выступать неким мостиком между агентом ФБР и ее шефом. – Сообщу обо всем.

Спустя четверть часа агент Леви сидел в кабинете ответственного за связь, за монитором его компьютера. Тот стоял за его спиной вместе с Верой, оба тупо таращились на черный экран со множеством бегущих по нему буквенно-цифровых кодов. Рядом с клавиатурой лежал Верин телефон, поставленный на громкую связь. Эмиль пытался объяснить агенту, как получить доступ к криптографическому протоколу и снять шифрование для соединения, которое собирался использовать, чтобы зайти в базу клиники со своего ноутбука.

Кабинет оглашали колдовские вскрики Эмиля, что-то вроде: «HTTP», «SMTP» и «STARTTLS» – из человеческого было только «протоколы шифрования», «сервер» и «аккаунт».

По сути, это был взлом клиники, и Эмиль использовал Интерпол.

Когда все это закончилось, Джон Леви посмотрел на Веру, словно прося ее никогда и никому не рассказывать о том, что сейчас произошло. Выглядел он со своими синяками под глазами очень несчастным.

– Итак, зашел в базу, – забормотал Эмиль из телефона. – Ага, вижу. Пациентка Сесилия Барко поступила 29 октября 2021 года с полным параличом. Но 30 ноября ее передают Альваро Флоресу и вскоре выписывают. Врач курирует пациентку, которую сын принял решение держать дома, и раз в месяц делает осмотр. Все анализы и результаты исследований на месте. У Сесилии Барко полный паралич после инсульта. Никаких ошибок!

– Кроме одного! – Леви нервничал. – Альваро Флореса не существует!

– Как это не существует! Вы же видите его карточку? – Теперь занервничал и Эмиль.

– Видим, – терпеливо отвечал ему Леви. – Но не существует такого человека. Больница данные о взломе уже передала полиции. Те дали ответ: номер ID-карты, медицинская карта, страховка – все липовое, фото сгенерировано с помощью фоторедактора, банковские реквизиты открыты на несуществующую личность. И вишенка на торте: отпечатки пальцев принадлежат мертвому туристу из Болгарии, найденному два года назад в парке Ретиро. Дело на него не заводили. Родственники просто увезли труп обратно в Добрич. Данные взяты из архива морга.

Молчание Эмиля длилось секунд тридцать, видимо, он переваривал информацию.

– Понятно, – наконец раздалось в телефоне. – Вы должны кое-что увидеть. Поезжайте на улицу Эль Эскориал, дом № 6. В больницу отправится напарник Руиза и сам во всем разберется.

Глава 17

Старый добрый Хичкок

Эта была славная мадридская улица не шире полутора метра в квартале Маласанья, застроенная с одной стороны трехэтажными домами, а с другой – четырехэтажными из светлого камня цвета терракоты и желтого. Ажурные балкончики уставлены коричневыми горшками, в которых цветут розы, фиалки и герань. Яркие вывески мелких магазинчиков и рюмочных. Цветные граффити на стенах совершенно не портили вид, а, напротив, придавали улице ощущение, что на ней живут живые и эмоциональные люди: каждый интересен по-своему и волен выражать себя так, как ему нравится. По улице сновали пешеходы – но не туристы, а большей частью свои. В Мадриде чувствовался южный темперамент горожан, их страсть к свободе и самовыражению – они и одевались иначе, чем парижане, ярче, раскованней. Девушки в топах и коротких шортиках или юбках, едва прикрывавших бедра, парни в спортивных майках и шортах до колена, прокачанные, причесанные – загляденье. Столько красавцев на один квадратный метр Вера не встречала еще ни в одном городе!

Дом № 6 имел ярко-красную парадную дверь. Она была приоткрыта. Возле стоял мотоцикл Эмиля, похожий на грифона. Улицу оглашал трещащий звук дрели, будто пытались вскрыть огромную консервную банку. От брусчатки поднимался жар. По соседству действительно был винный ресторан «Каса Фидель» с выставленными на тротуар высокими столиками и барными стульями. За столиком сидела только Зоя и попивала белое вино из прозрачного бокала. Она помахала Вере и агенту Леви, сообщив, что поднимется, как только наверху закончат.

Оказывается, на втором этаже вовсю шли какие-то работы. Деревянная дверь одной из квартир распахнута, возле нее толпились инспектор Руиз и трое слесарей в зеленых спецовках с надписью «серахеро» на спинах. Один из них держал дрель и что-то объяснял инспектору.

– Они пробили лишь наличник-нащельник, полку швеллера и попали в замковый карман, а он хорошо защищает ригель. Это очень прочный и хитро устроенный замок. Здесь придется работать шлифовальной машиной, – перевел инспектор Эмилю. Детектив сидел на полу по-турецки, откинувшись спиной на стену и держа на коленях открытый ноутбук.

– Работайте, – кивнул Эмиль и вновь уставился в экран. Слесарь принялся сверлить дальше. Вера обошла его кругом. За деревянной дверью оказалась спрятана металлическая – черная и на вид очень прочная. Ее и пытались вскрыть серахеро.

Через пять минут тот, что сверлил, остановился и заговорил по-испански. Руиз перевел:

– Это дверь усиленная, из швеллеров. Работы много.

– Мы должны вытащить Сесилию Барко. Если она еще жива, конечно, – нахмурился Эмиль – его раздражала неуверенность инспектора.

– Я понимаю, – эмоционально всплеснул руками Руиз. Вера обратила внимание, что он перестал казаться мальчишкой, его лицо сохраняло суровую сосредоточенность. – Но это не быстро! И куча грохота. Весь дом ходуном ходит. Сейчас набегут люди.

– Дом в основном состоит из апартаментов, которые сдаются внаем. Старожилов нет, поэтому не будет большим нарушением, если мы немного пошумим, – ответил ему Эмиль, продолжая что-то делать на своем ноутбуке.

– Немного?

– Там человек, по ту сторону. – Эмиль приподнял бровь. – Не будем спасать? Пусть подыхает?

У Веры похолодело сердце. Она невольно посмотрела на Леви, – тот надул щеки, как бы собираясь сказать: «Пу-пу-пу», и покачал головой, выражая тем самым и согласие, и недоумение одновременно.

Слесари продолжали буравить дверь, периодически светя в просверленное отверстие телефонами, просовывали отвертку в щель между дверью и наличником и долго стучали по ней молотками. Через полчаса они смогли выломать только один из четырех замков, и сверло переломилось пополам. Когда они взялись за болгарку, Леви тронул Веру за локоть и указал на лестницу, намекая, что лучше переждать внизу.

Теперь они сидели за высоким столом на тротуаре на барных табуретках втроем. Ветерок шевелил волосы, обдувал разгоряченные лица. Было очень жарко. Зоя продолжала потягивать белое вино, уставившись в телефон, – читала какую-то статью. Ее лицо было белым и бесстрастным, на нее совершенно не влияли ни жара, ни ожидание, ни противные звуки болгарки, которую испанцы пафосно звали шлифовальной машиной. Для Веры, родом из бывшего Советского Союза, болгарка оставалась болгаркой.

Агент Леви заказал апельсиновый сок, Вера немного поколебалась, покосившись на вино в запотевшем бокале Зои, и тоже попросила апельсинового сока. Джон сцепил пальцы на столе и исподлобья смотрел на сестру Эмиля. Зоя старательно делала вид, что не замечает его взгляда.

– Значит, вы сестра этого парижского Шерлока? – буркнул он, когда официант, поставив на столик по стакану с ярко-оранжевой жидкостью, скрылся за дверьми ресторанчика.

Зоя подняла на него томные глаза, один уголок ее красных, как кровь, губ дернулся вверх, но ничего не сказала.

– Старшая или младшая? – спросил Леви. – Простите, вы оба выглядите, как вампиры, возраст которых невозможно определить.

Зоя опять ничего не сказала, но глянула на Леви насмешливо, с полуулыбкой снизошедшей с Олимпа богини. Леви фыркнул, отпил из стакана, отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Вера не могла без жалости наблюдать его несчастное лицо с синяками под глазами и опустила глаза, крутя в пальцах свой стакан с соком. Он был похож на Джонатана Риза Майерса из фильма «Из Парижа с любовью» – тоже спецагент-неудачник.

– Откуда он знал, что у итальянки была «Беретта»? – спросил он в воздух, не надеясь на диалог.

– Он не знал. Спросил на всякий случай и угадал, – проговорила Зоя. – В Италии разрешена продажа огнестрельного оружия.

– И часто он работает наугад? – Леви дернул плечом.

Она опять загадочно улыбнулась.

– Вы спите с ним? Вы – брат и сестра – спите друг с другом?

– Да. Вас что-то смущает?

После этого никто не произнес ни слова, и утомительный час ожидания тянулся, как танталова загробная жизнь.

Когда телефон Веры задребезжал на столе, все вздрогнули. Агент Леви, не дождавшись новостей, сразу бросился с барного стула прямо в парадную дверь. Эмиль проорал в ухо Веры: «Готово!» и бросил трубку.

Столпившись у металлической двери с раскуроченным замком, все замерли, не решаясь переступить порог. Внутри зияла чернота, из нее несло холодом и затхлостью пополам с дешевым парфюмом, – так бывает, когда в комнате с тяжелобольным подолгу не открывают окон, держа включенным кондиционер и автоматический освежитель воздуха. Гниль, разложение, болезнь, смерть с ноткой апельсинового масла и бергамота.

Эмиль перешагнул порог и нашарил сбоку выключатель. Неприветливая чернота сменилась очень уютным коридором со светлыми стенами и мозаичным паркетом. Слева висело зеркало в золоченой раме, рядом изящная подставка из дерева с инкрустацией, из нее торчало штук пять разноцветных зонтиков, справа белый резной столик и китайская ваза с красивым букетом из сухих трав. Коридор уходил куда-то вглубь. Старые квартиры в Мадриде мало чем отличались от парижских – те же узкие коридоры, соединяющие лабиринт просторных комнат.

– Вы ничего не слышите? – Зоя встревоженно взяла брата за запястье. Вера бросила взгляд за плечо: трое слесарей, инспектор Руиз, агент Леви стояли позади, на их лицах читалось напряжение. Из глубины квартиры доносилась мелодия… кажется, это был Фрэнк Синатра и его «That’s life»[22]. По коже Веры побежали мурашки – они будто попали в квартиру Джокера!

– Он здесь, – прошептал Леви. – Мы не можем идти без бригады оперативного реагирования!

Руиз схватился за телефон.

– Поздно, – бросил за спину Эмиль. Его лицо перекосила гримаса презрения. – Мы часа три долбили дверь! Думаете, он не удрал через какую-нибудь дыру?

И пошел первым. За ним последовала Зоя. А Вера и остальные наблюдали, как две черные бесстрашные фигуры плывут по узкому коридору и исчезают за углом. Леви вынул из-под брючины пистолет и последовал за ними. Инспектор Руиз тоже достал свое табельное оружие.

Вера завершала шествие, слесари остались на лестничной площадке. Конец коридора исчезал в потемках, слева дверь в ванную, за поворотом – широкие стеклянные двери в светлую гостиную. И множество картин на стенах: обнаженные женщины в стиле Эгона Шиле, сюрреалистические образы, напоминающее образы Гойи, абстракция. Эмиль и Зоя, схватившись каждый за свою створку, распахнули двери, точно два фокусника. У обоих были довольные ухмылки, говорившие о том, какое удовольствие доставляет им это приключение.

Гостиная была пестрой – на полу тканный ковер с мексиканскими мотивами: ромбы, полосы, изгибы. Вся стена слева из красного дерева, на ней вразброс прибиты полочки, уставленные фотографиями, статуэтками, канделябрами. Справа столик с часами, точно сбежавшими из «Красавицы и Чудовища», – золоченое излишество барокко с циферблатом и стрелками-усиками. Длинный обеденный стол застлан белой с золотой вышивкой скатертью, стулья обиты красным бархатом, их высокие спинки казались несуразными в тесноте квартиры. На окнах светлая тюль и распахнутые красные шторы, прихваченные по бокам декоративным канатом с кисточками. Между окнами кондиционер, шпаривший на низкой температуре, и три картины, они напомнили Вере Тициана – парящие фигуры ангелов и библейских героев. У балконной двери красовалась оттоманка с изогнутыми ножками. А рядом – глиняные фигурки испанских партизан едва не в человеческий рост! В форме, в пилотках, с раскрашенными лицами, они выглядели пугающе.

– Имитация… – прошептала Зоя, оглядываясь. – Будто искусственный интеллект занимался дизайном.

Музыка слышалась явственней. Теперь Вера совершенно точно различала песню Синатры. В следующей комнате висела такая же панель красного дерева с большим плоским телевизором. Напротив – угловой диван, обтянутый красной материей, кресло с наброшенным на него пледом с мексиканскими мотивами и стеклянный столик с салфеткой, на вышивке тоже угадывалось нечто мексиканское. Над креслом портрет того же испанского гранда, что висел в предыдущей квартире, только теперь он стоял, опираясь рукой на эфес шпаги. Наверное, это был какой-то предок Барбы.

Дверь из гостиной вела прямо в одну из спален с огромной двуспальной кроватью, застланной парчой, шитой золотом. Напротив шикарный барочный шифоньер из дуба, с резьбой, огромным зеркалом и полочкой внутри, на которой стояло множество ароматических, сожженных до дна свечей. На стенах картины – Мадонна с младенцем, распятый Иисус, расстрелянный стрелами Святой Себастьян. Вера заметила, что испанцы очень любили этого святого – в Мадриде он был повсюду.

Эмиль подошел к кровати и сбросил покрывало, обнажив белые простыни, подушки и пышное одеяло – все это было смято, будто кто-то здесь спал. В воздухе стоял запах несвежего белья, мешавшийся с ароматом расплавленного воска и освежителя воздуха.

Двигаясь по коридору дальше, они наткнулись на запертую дверь. Музыка доносилась оттуда. Эмиль нагнулся к замочной скважине, заглянул внутрь.

– Она там… – пробормотал он.

Постучав, он позвал мать Хавьера по имени, но никто, разумеется, не откликнулся, ведь женщина была парализована. Тогда Эмиль достал из заднего кармана джинсов скрепку и за пару секунд отпер дверь.

В спальне стоял точно такой же шифоньер, украшенный резьбой, и две кровати – они были чуть меньше той, что в соседней комнате, но с такими же кудрявыми барочными спинками из дуба. Между ними – огромное полотно: толпа людей несла на плечах мощи некого святого. В углу – кондиционер, тоже выставленный на самую низкую температуру.

Вера поежилась, обнимая себя за плечи.

На одной из кроватей лежала женщина, укрытая одеялом и покрывалом по грудь. У нее было красивое воскового цвета лицо с черными бровями и пухлыми губами, глаза широко распахнуты, взгляд в потолок. Лоб обнимали две шторки гладко расчесанных волос, на макушке белая полоска пробора. Черная с проседью коса аккуратно спускалась по шее и лежала на груди. Рядом на резном столике стопка книг и проигрыватель с автоматическим устройством для переворачивания пластинок. Все столпились в дверях. Музыка утихла, в проигрывателе что-то щелкнуло, игла отъехала, пластинка перевернулась, игла перенеслась на начало, и Фрэнк Синатра запел вновь:

– Strangers in the night exchanging glances… Wondering in the night…

Леви обошел вставших, как вкопанные, Эмиля и Зою, и первый приблизился к больной. Желудок Веры скрутило, она не сразу осознала, почему вдруг стало нечем дышать. В ледяном воздухе повис запах формалина, его тщетно пытались приглушить благовониями и ароматическими свечами.

Зоя обошла кровать и остановила пластинку. Мелодия смолкла. Она взяла со столика верхний томик и раскрыла его.

– «Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю…». «Посторонний» Камю. У него действительно была депрессия, причем, как видно, затяжная.

Сестра Эмиля подняла глаза. Ее взгляд выражал спокойную мрачность человека, который каждый день видит лежащих в кроватях забальзамированных покойников.

– Она не дышит, – не сказал, а выдохнул агент Леви, отпрянув от кровати.

– И довольно давно, – подтвердил Эмиль, склонившись над лицом покойницы с другой стороны. Руиз застыл у изголовья с широко распахнутыми глазами, его рука скользнула ко рту, будто он хотел остановить рвотный позыв. Вера видела, как натянулись жилы на его шее. Агент Леви разительно побледнел, белыми у него стали даже губы, яснее обозначились синяки под глазами.

– Вы спрашивали, не смотрел ли я «Психо»? – Он поймал взгляд Веры. – Не могу поверить, что вижу это своими глазами.

– Серьезно? – скривился Эмиль. – Однако у вас там, в ФБР служат довольно нежные создания. Вы же спец по серийным убийцам!

– Я не аналитик, а атташе! Моя работа – курировать следствие и передавать информацию в Бюро. Я никогда не занимался… ничем подобным.

– Что ж вы раньше не сказали? Я бы не был с вами так строг.

Достав из кармана перчатку, Эмиль натянул ее и провел пальцем по шее покойницы.

– На самом деле я именно этого и ожидал. Иначе мы бы шли сюда с группой оперативного реагирования. Он забрал мать из больницы через месяц, убил… – Он наклонился к ее лицу, прищурившись. – Подушкой задушил, нос сломал, сам вправил.

– От нее несет формальдегидом. – Леви не выдержал и закрыл рот рукой.

– Хави спустил ей кровь из этого прокола на шее, – Эмиль ткнул пальцем пониже уха, – и наполнил сосуды формалином. Потом натер ее смесью ланолина с глицерином. Только так можно добиться того, чтобы труп сохранил изначальную форму. Это кропотливая и сложная работа. Потом он ее накрасил, причесал и одел. Ставит музыку перед уходом, чтобы ей не было скучно, окуривает помещения благовониями.

Эмиль надел вторую перчатку, подцепил пальцами покрывало и сдернул его вместе с одеялом.

Мать Хавьера Барбы лежала, как кукла, в белой ночной сорочке с кружевными рюшами: точеная фигура, пальцы, ладони, ступни, голени имели желтоватый оттенок пластмассы. Эмиль наклонился к ней и долго осматривал с лица до кончиков пальцев на ногах с аккуратно отшлифованными ногтями. Потом оглядел простыню.

– Он и спит с ней рядом, – проговорил он и подобрал с плеча короткий черный волос. – Лысеет от этих стероидов.

Потом Эмиль сдернул покрывало с другой кровати.

– И здесь его следы, – отметил он и направился к шифоньеру.

Эмиль поводил пальцами по тонкой резьбе, изучая царапины, следом распахнул крайнюю правую дверцу, и все увидели внутри встроенный стол с компьютером и два ноутбука, лежащих поверх клавиатуры. Эмиль слегка сдвинул один, – под ним лежал айфон. Он попробовал его открыть, но стояла блокировка Face ID.

– Это проблема, – проронил он озадаченно.

– Неужели? – буркнул Леви. Агент ФБР отошел к самой двери, привалился спиной к стене и скрестил руки на груди. Руиз вынул платок и протер лоб.

Зоя взяла из рук Эмиля телефон, по ее губам скользнула улыбка. Она подошла к покойнице, легла рядом с ней, изящно откинув локоть на подушку, и поднесла телефон к ее лицу. Аппарат тотчас разблокировался.

– Хитрый, – сказала она, протягивая телефон брату. – Но мы хитрее.

Эмиль бросил на сестру восхищенный взгляд, обнял ее и, никого не стесняясь, поцеловал в губы.

– Умничка! Что бы я без тебя делал?

– Тоже догадался бы, но чуть позже. – Зоя взлохматила волосы брата и встала с кровати.

Все смотрели на них со странной смесью восхищения, отвращения и недоумения. Инспектор убрал в карман платок и сказал:

– Лишний раз убеждаюсь в том, что ловить психов должны психи.

Потом он вздрогнул, осознав, что говорил вслух.

– Я ничего такого не имел в виду! – Руиз примирительно вскинул ладони. – Напротив, п-приятно шокирован вашим методом. Гениальность и безумие, как говорится, разные грани одной и той же сущности… – Он стушевался и стал красным. – Простите, это глупость! Я не должен был этого говорить.

Эмиль не ответил. Он пододвинул небольшое креслице к шифоньеру – им, скорее всего, пользовался и Хавьер, судя по потертым подлокотникам, – сел и открыл верхний ноутбук. Но тут же поднялся, чтобы приложить пальцы покойницы к тому месту, где на клавиатуре располагался сканер отпечатка пальца. Точно так же он открыл и второй ноутбук.

– Отлично! На одной машине Windows, на другой – Linux. Этот парень подготовился на все случаи жизни, если учесть, что компьютер у него от Apple.

Он бросил взгляд на инспектора и Леви.

– Чтобы его разблокировать, сеньору придется донести до клавиатуры. Надо отсканировать ее пальчики и там. Вы не против помочь?

Когда они вернули покойницу на постель, Эмиль принялся за работу. Он сидел минут десять в тишине, перескакивая то к ноутбукам, что расположил на полу, то подсаживался к компьютеру.

– Итак, теперь понятно, чем себя обеспечивал этот компьютерный гений, – заговорил он наконец. – Три квартиры в центре Мадрида! Он мастер по поиску в приложениях и системах уязвимостей. Или так называемых «уязвимостей нулевого дня» – это те, которых не нашли, к которым разрабы не написали патчей. Он сам пишет утилиты, чтобы с их помощью внедряться во всякого рода программы, используя их баги – несовершенства. Он вводит туда червей и ворует банковские данные. А программ с дырявым софтом полно, как и пользователей, что не удосуживаются загружать обновления. Он ворует по мелочам, его невозможно отследить, потому что никто не будет нанимать хакера за десять тысяч евро, чтобы вернуть пять. Матерь божья!.. – Эмиль вытянулся животом на полу, подложив под подбородок кулак. – Чур, мое! Не желаю делиться с полицией всеми этими багами, которые он, кстати, еще и с педантичностью Шелдона Купера тщательно каталогизирует. Каждый стоит от тысячи до сотни тысяч евро! Это все мое!

Он повернулся к инспектору и агенту Леви.

– Ясно?

– Боюсь, вам придется отдать его машины в технический отдел СNP, – не без улыбки ответил Леви. – А я лично прослежу за этим.

– Понятно. Хочется отыграться за разбитый нос. – Эмиль повернулся к компьютеру и его опять утянуло в работу. Некоторое время было тихо, потом он сообщил:

– Зарплату врача-невролога Альваро Флореса он получал сам. Немаленькие деньги, – оплачивал эту квартиру с его счета.

Он поднялся, легко отпружинив от пола руками, пересел к компьютеру.

– Зоя, иди сюда. Ты в этом лучше разбираешься. Сестра склонилась к нему.

– Я так понял, эта картина. – Эмиль ткнул большим пальцем за плечо на полотно, что висело между кроватями.

Зоя бросила на нее короткий взгляд, похлопала брата по плечу, понуждая подняться, и села. Несколько минут она читала какой-то документ на экране, закручивая и раскручивая черную прядку волос на палец.

– Да, это Шампейн… Жан-Батист Шампейн и его «Перенесение мощей Святого Арнульфа», созданное в 1670–1675 годах. Картина считалась пропавшей без вести, ее внесли в «Реестр утраченных произведений искусств». Была украдена из бельгийского монастыря в 1794 году, потом чудом возникла на аукционе Boisgirard & Associes в 2018 году. И Хавьер Барба купил ее. Цена невысокая для такой картины. Дело в том, что произведения искусства, попавшие в «Реестр утраченных», тем более те, про которые известно, что они краденые, плохо продаются или не продаются вовсе. Во всяком случае уважающий себя коллекционер никогда не осрамит свою коллекцию покупкой краденого. Скажу больше, цена полотна в разы поднимается, если в ее провенансе числятся коллекционеры с безупречной репутацией. Такие, как Галуст Гюльбенкян, например, – он выкупил большую часть Эрмитажа в конце тридцатых, или венгерский барон Ференц Хатвани – тот, к сожалению, потерял почти всю свою коллекцию во Вторую мировую.

– А эта картина? – заинтересовался Леви. Стараясь не глядеть на мать Хавьера, он подошел к Зое и заглянул в экран. – Числится краденой?

– Нет, сейчас с ней все в порядке. Ее нашли в Румынии советские солдаты в 1945 году и подарили деревенскому доктору. Картина пробыла в его семье около семидесяти лет, пока один из членов не решил ее продать в 2013 году. Подлинность и репутация были восстановлены, но до конца обелить ее невозможно. Поэтому цена низкая, и ее смог купить Хавьер Барба.

– Хавьер Барба смог бы купить весь Прадо! – парировал, нахмурившись, Эмиль, несколько обиженный, что Зоя умалила заслуги.

– Возможно, – кивнула его сестра. – Но он не разбирается в искусстве совершенно. Лишь умело делает вид. Оно его не интересует.

– Зачем тогда все эти покупки? – удивился Леви. Зоя подняла на него насмешливые глаза и скользнула взглядом за плечо.

– Для нее. Он хочет думать, что его мать все еще жива. И выполняет ее желания: работает в музее, наводняет жилище красивыми вещицами, покупает для нее произведения искусства, делая это без разбору. И картины он от экоактивистов защищает только потому, что искусство дорого его матери. Поглядите…

Зоя открыла папку: в ней оказалось около сотни фотографий на первый взгляд одной и той же картины. Все наклонились к компьютеру, увидев множество изображений темноволосой женщины с закрытыми глазами, написанных в разных стилях.

– Он пишет ее уже лет семь, – продолжила Зоя. – И всегда изображает мертвой. Это удивительно. Ему кажется, что мертвая мать в большей безопасности, чем живая. Приглядитесь, эта картина напоминает «Юдифь» Густава Климта, эта – «Женщину со скрещенными руками» Пикассо. А вот – Франсиско Гойя «Портрет актрисы Антонии Сарате». Узнаете? Тот же головной убор. Он, действительно, неплохой рисовальщик, но разобщенный, разобранный. Он будто… оживленная нейросеть. В этом даже что-то есть…

Зоя немного помолчала, любуясь на странную копию картины Гойи на экране компьютера, – в ней угадывались черты мертвой женщины, лежащей на кровати.

– Все эти картины достойны выставки. «Образ одной женщины в ретроспективе работ мастеров прошлого»… И расположить бы их в порядке возрастания по датам жизней художников, которых он копировал. Здесь есть работы Рамона Касаса, Хулио Ромеро де Торреса, Теодора Шассерио. Интересно, где он их держит? Удивительный экземпляр. Мне хотелось бы поговорить с ним.

Леви поморщился, будто не желая принимать всерьез мысли Зои ни о выставке, ни о гениальности работ маньяка.

– В этой квартире полно картин, которые на первый взгляд можно отнести к работам старых мастеров, – сменил он тему. – Есть у него еще что-то, купленное на аукционах?

Зоя сидела молча, будто не слыша слов спецагента. На ее губах играла томная полуулыбка исследователя, погрузившегося в собственные мысли.

– Я не видела здесь на стенах «Концерт» Вермеера, – все же ответила она спустя пару минут. – Может, в других комнатах? Но по документам он у него есть, правда, покупка оформлена на другое имя. Эту картину украли в 1990 году из музея Изабеллы Стюарт Гарднер. А затем она, якобы, нашлась в Лондоне, и подлинность установил аукционный дом Кристис… Это странно. – Зоя нахмурилась и подозвала Эмиля. – У него много задокументированных покупок. Есть современники, есть и авангардисты… Но проданный ему Кристис «Концерт»… Это выглядит неубедительно. Эмиль сел за компьютер.

– Да тут бездна целая! Энциклопедию кибер-мошенничества можно составлять, – сказал он, ухмыльнувшись. – Работы на неделю.

Через некоторое время Эмиль заявил:

– Шантажировать Кристис тайно проданной, причем несуществующей картиной…

– Украденной, считающейся «спящей», – поправила Зоя.

– Хорошо, шантажировать украденной картиной – это верх наглости. Он ощущает себя совершенно неуязвимым. У него очень мощно собранная виртуальная машина, отследить ее не смог бы и я. Никто бы не смог. Он гений…

Эмиль откинулся на спинку кресла и забросил руки за затылок.

– Этот чертов ублюдок – гений! Его надо непременно взять живым – такой ум не должен погибнуть. Я бы с ним побеседовал. Если с ним договориться, заставить помогать полиции, можно предотвратить тьму киберпреступлений. У него есть, что поведать миру. Он как Фрэнк Абигнейл, только компьютерный.

– Вы забываете, что он в первую очередь убийца, – отозвался Руиз, которому не нравилось восхищение Эмиля и Зои.

– Никто не спорит, – поднял ладони шеф.

– Что он сделал с «Концертом»? – холодно спросил Леви.

– Картины нет. Он взломал сервера Кристис и сам себе выслал от них документ о купле полотна. Грозился слить сфабрикованную им переписку в Интернет. Это мощно бы подпортило репутацию аукционного дома. Он не только это сделал, а еще и несколько договоров им подпортил, заменив банковские реквизиты на свои. Ему на счета ушло около трех миллионов евро от Кристис, точнее, от их покупателей.

– Не особенно много, – нахмурился Леви.

– Нарочно так работает, чтобы компании, которые он взломал, не начали искать его по-крупному, нанимать бы службы, что берут за поимку больше денег, чем крадет он. Это называется – принять риски. Сами знаете, сколько ежедневно крадут в Интернете вот такие умники. Но этот… этот – король хакеров!

Телефон Эмиля звякнул. Он достал его из кармана и, открыв какое-то приложение, перестал дышать, его лицо стало каменным. В воздухе застыли девичьи крики:

– Эмиль! Эмиль!! Пожалуйста…

Зоя нагнулась к его плечу, подошел Леви. Инспектор и Вера нависли над подлокотниками. И все увидели, как Аска, с размазанной по лицу тушью, зареванная и несчастная, бросается в сторону камеры. На нее налетает Хавьер Барба с ополоумевшими глазами, на голове клочки волос. Он одет в расстегнутую офисную рубашку, зажимает ей рот ладонью, и камера падает, видео обрывается.

Окаменевший Эмиль нажимал на «плей» этого короткого восьмисекундного ролика раз десять, впиваясь глазами в экран айфона. Он продолжил бы просматривать видео в этом сомнамбулическом трансе и дальше, если бы Зоя не выдернула из его рук телефон.

Точно заведенный, Эмиль сразу же всклочил и, вцепившись пальцами в волосы, принялся метаться по комнате.

– Откуда оно пришло? – спросила Зоя по-французски, пытаясь ввести код-пароль на телефоне брата.

– Телеграм. Ее аккаунт, – выдохнул Эмиль и тоже заговорил по-французски: – Он ее похитил! И я знаю, как. Я знаю, как ему удалось исчезнуть из Прадо.

Все молча смотрели, как Эмиль мечется из стороны в сторону.

– Она сбежала сюда, в Мадрид, была позавчера в музее. Она знала: что-то готовится, видела нас с Зоей в зале Веласкеса. Когда полиция стала выводить посетителей, спряталась. Она хорошо знает музей…

– Пожалуйста, по-английски! – перебил его Леви. На его лице отразилось искреннее переживание.

– Аксель Редда осталась позавчера в Прадо. – Эмиль остановился, глядя в одну точку. Заговорил по-английски, значит, взял себя в руки. – Она знает музей, как свои пять пальцев. Как расположены камеры, как их обойти… Это все благодаря матери, которая организовывала выставки современных художников и брала дочь с собой. Аксель не исполнилось и пяти лет, когда она начала бывать в Мадриде. Скорее всего, догадалась найти нас в комнате охраны и, возможно, была за дверью. Когда Хавьер вышел, она его увела в лабиринты музея. Они ушли. Вместе… – Эмиль зажмурился. – Почему я сразу этого не понял? Он ее уже убил, наверное…

– Если убил, зачем отправлять видео? – спросил инспектор Руиз.

– Ее должна была искать испанская полиция. – Эмиль наскочил на него. Леви преградил ему путь, выставив руку. – Почему ее до сих пор не нашли?!

– Ее ищут! – заоправдывался Руиз.

Эмиль оттолкнул агента Леви, встал, скрестив на груди руки и упершись взглядом в покойницу, о которой все как будто забыли. В его лице застыло напряженное раздумье, в глазах одна за другой мелькали мысли, версии и части будущего плана.

Он стоял так с минуту и повернул к двери.

– Вызывайте криминалистов, – бросил он на ходу. – Технический отдел тоже.

Глава 18

Заложница

Вера бросилась за Эмилем. Он перескочил через порог двери с раскуроченным замком, сунул руки в карманы джинсов и стал спускаться. На лестничной клетке гулко отдавались торопливые шаги.

– Эмиль, подожди! – крикнула Вера. Но тут поняла, что шаги не его – шеф всегда ходит беззвучно, потому что носит кеды. Кто-то поднимался им навстречу! Шаги участились, Эмиль бросился вниз со скоростью света.

Вера соскочила с последней ступеньки, успев заметить, как Эмиль вылетает за кем-то в парадную дверь на улицу. Яркий полуденный свет ослепил ее, мостовая испускала жар. Две темные тени, летевшие друг за другом, сиганули за угол улочки Корредера Баха де Сан-Пабло.

Едва Вера добежала до углового здания, за которым исчез Эмиль, как кто-то спрыгнул на нее сверху, приземлившись буквально в шаге. Инстинктивно она присела, накрыв голову руками. Тут же откуда-то возник Эмиль и погнался за черной, как призрак, тенью – очень шустрой, одетой в широкие брюки-карго с многочисленными карманами и объемную толстовку, капюшон был не просто накинут на голову, а завязан так, что остались видны только глаза. Точно белка-летяга этот невероятный персонаж взбежал по стене, нарушая все законы физики, зацепился рукой за чугунное ограждение балкона, запрыгнул на другое, дождался, когда то же самое исполнит Эмиль, и спрыгнул – ни много ни мало, с третьего этажа, помчавшись дальше. Эмиль сиганул следом. Он бежал быстрее и едва не поймал беглеца за раздувающуюся парашютом толстовку, но тот сделал обманное движение, упал ему под ноги, прокатился по мостовой кувырком, вскочил и понесся прямо на Веру.

Ей бы расставить руки и поймать. Куда там! Вера инстинктивно прильнула к стене и зажмурилась. Мимо нее пронесся сначала один ветряной поток, потом второй, взметнув ее волосы. Распахнув глаза, она увидела, как Эмиль запрыгнул на мусорный бак, зацепился рукой за балкон и свалил оттуда цветочный горшок, который с треском разбился о брусчатку. Проходившая мимо женщина с громкими криками на испанском отскочила от фонтана осколков и глины. А тень в толстовке уже взбиралась на крышу.

Эмилю почти удалось поймать его за ногу, но тот отпружинил от карниза и ширококрылой птицей перелетел на крышу дома напротив.

Вера, зажав руками рот, завизжала. Эмиль тоже прыгнул с крыши на крышу и вновь едва не настиг беглеца – тот, очутившись на черепице, опасно покачнулся и скатился к краю. Но быстро поднялся и помчался куда-то вглубь, скрывшись из виду. Через минуту Вера увидела его перелетающим на крышу дома, с которого он стартовал.

Люди стали останавливаться и смотреть наверх. А Эмиль и эта тень прыгали с крыши на крышу, как уличные коты, которые не могли поделить остатки селедки из мусорного бака.

В эту минуту раздался звук полицейской сирены, сзади подъехал черный «Citroën C4 Picasso» с желто-красной полосой испанского флага.

Вера сообразила открыть дверцу и сесть.

– Живо, живо за ними! – крикнула она по-французски, добавив на всякий случай то же самое по-английски.

Внутри сидел один из патрульных, по приказу инспектора наблюдавших за домом Хавьера Барбы снаружи. Полицейский схватил рацию и что-то стал говорить по-испански. Вера опустила стекло машины и пыталась, наполовину из него высунувшись, поймать взглядом этих невероятных циркачей, что устроили гонку по стенам и крышам Мадрида. В какой-то момент ей показалось, что Эмиль опять погнался за Аской. Все эти кошачье-обезьяньи движения персонажей из «Кунг-фу Панды» указывали на нее. Но ведь буквально полчаса назад они получили видео, на нем было ясно видно, что девушка – заложница. И умел ли Хавьер Барба так прыгать по стенам?

Он взламывал сервера крупных компаний, он забальзамировал собственную мать, он работал в музее, преспокойно убив там среди бела дня больше десятка человек. Кто знает этого психопата, какие еще умения он в себе натренировал?

Некоторое время два черных силуэта летали с крыши на крышу, а затем исчезли. Вера с патрульным ехали вверх по Корредера Баха де Сан-Пабло без надежды увидеть их вновь.

– Это бесполезно, они убежали по крышам, – сказал полицейский. – Мадрид очень плотно застроен. Они могут бегать друг за другом там наверху хоть весь день. Пока их не поймают, разумеется. Но это будет… э, нескоро.

Послышался звук мотора: их обогнала Зоя на мотоцикле брата и без шлема. Полицейский притормозил, Зоя тоже.

– Что случилось? – перекрикивая тарахтение двигателя, спросила она.

Вера покачала головой, не зная, как объяснить то, чему она стала свидетелем.

Вдруг перед ними возник взмокший и запыхавшийся Эмиль. Откуда он взялся – никто не увидел. То ли спустился с крыши, то ли повернул из-за угла.

– Я его упустил, – выдохнул он, шлепнув обе ладони на капот полицейской машины. Вера даже изнутри салона слышала, как шумно и тяжело он дышит. С его лба ручьями стекал пот пополам с грязью, серая футболка была перепачкана, колени в дымовой копоти. Рукой он сжал левый бок и согнулся пополам, упершись виском в капот. Прорычав что-то, Эмиль опустился на поребрик тротуара. Зоя припарковала возле него мотоцикл и села рядом.

Вера, улыбнувшись полицейскому, поблагодарила его.

– Это была Аска? – спросила она, подойдя к шефу и его сестре.

Полицейская машина отъехала, открыв вид на пиццерию с двумя спаянными дверьми-окнами из темного дерева. Под расписанными дудликами створками был изображен стрит-арт в стиле Уорхола – ярко накрашенная бабулька в огромных розовых очках-сердечках, сложившая губки бантиком, слала прохожим неприличный жест со средними пальцами на обеих руках.

Эмиль поднял на Веру измученный взгляд человека, гонявшегося несколько дней подряд за собственной тенью. Он только что покрыл несколько километров бешеным спринтом по крышам.

– Тебе тоже показалось, что это она?

Вера молча покачала головой, не зная, соглашаться ли.

– Мне кажется, я готов ее видеть в любой подозрительной личности, в любом лице, в любой тени.

– Зачем ты погнался?

– Он дернул от меня, а я – за ним. Сыграл инстинкт охотника.

– Лицо видел?

– Нет, он поднимался с опущенной головой и как только услышал, что кто-то спускается, повернул назад. Я решил, что это он… наш Хави, явился проведать мать.

Эмиль усмехнулся, взлохматив обеими руками волосы.

– Он явился к матери… И не заметил полицейскую машину? Нет, та вроде припаркована далеко от его дома… Он должен был догадаться, что нам известно, где его логово! И мог узнать мой мотоцикл.

– Или все же это была Аска? – сказала Зоя, доставая телефон Эмиля. Он оставил свой гаджет в руках сестры, когда покидал квартиру маньяка. – Не психуй, слышишь? Давай еще раз посмотрим видео.

Она запустила ролик. Вера присела рядом с Эмилем. На экране в ладонь величиной крохотный, как лилипут, Хавьер Барба с отекшим и искаженным яростью лицом набросился на взлохмаченную, зареванную девушку и уволок куда-то вниз. Его взгляд был безумен, бородка всклочена, жилы на лбу вздуты. Возможно, одутловатость и неестественную отечность его чертам придавали медикаменты, которыми он злоупотреблял.

– Он бросил квартиру с матерью, не спрятав своих ноутбуков, компьютера и телефона, – продолжала Зоя. – Он не затер файлы, не зашифровал их, не убрал в облако, виртуальную машину или еще какую-то дыру. В его берлоге все выглядит так, словно он покинул ее внезапно, не по своей воле. Даже аромасвечи все сгорели до дна.

Вокруг них сновали люди, толпились в очереди перед дверьми популярной закусочной с оранжевой вывеской. А они сидели на обочине, рассматривая видео на телефоне.

– Что ты хочешь сказать?.. – Эмиль занервничал. – Здесь ничего не видно! Изображение дрянь, день дрянь, все дрянь!

– Не психуй. – Зоя положила на его плечо руку, глаза у нее были, как у факира, гипнотизирующего кобру. – Давай зайдем куда-нибудь, выпьем кофе. Ты остынешь.

Они спустились по улице Корредера Альта де Сан-Пабло и зашли в бар с фасадом, украшенным синими и голубыми изразцами. Со старинных пыльных полок смотрели какие-то банки, потертые бутылки, в глубине виднелась вытесанная из массива дуба барная стойка, за ней колдовал бородатый красавчик-бариста. Выстроенные в ряд деревянные столы пока пустовали.

Они сели у окна, – за стеклом виднелись улица и яркое пятно жалюзи тату-салона напротив, густо исписанное граффити. Мимо ходили люди, а внутри бара, похожего на трактир времен Дона Кихота, было тихо и уютно.

Эмиль взял у Зои свой телефон и, уронив локти на отполированный стол, стал просматривать этот злосчастный ролик, останавливая его и постоянно увеличивая изображение. Его пальцы тряслись, он то и дело сжимал рукой бок и кривил лицо.

– Ты не видишь, да? Так на ней помешался, что совсем ослеп… – ревниво проговорила Зоя.

– Что я должен видеть? Хватить тянуть! – повысил голос Эмиль, достал бутылек с лекарством и принял две капсулы. – Говори уже, что ты нашла!

– Если бы не ксанакс, который ты хлещешь горстями, – сказала Зоя, беря телефон из рук брата, – ты бы его или ее догнал. Скорее, ее.

Она нашла нужную секунду на видео и, увеличив скриншот, открыла его через фоторедактор, чтобы сделать изображение контрастнее.

– У него на шее пластиковая стяжка, воротничок в крови и расширенные зрачки… А еще вот здесь, на запястье, синюшный ободок – полагаю, от пластиковых наручников-стяжек.

Лицо Эмиля моментально разгладилось, он выпрямился, вырвав у Зои телефон. Его гибкие длинные пальцы перестали дрожать, забегали по экрану. То увеличивая, то уменьшая картинку, он сдвигал изображение по миллиметру справа налево и вглядывался в детали.

– Неужели это не он… а она его похитила?! – восторженно прошептал Эмиль.

– Она вытащила его из музея, – стала загибать пальцы Зоя, – помогла выбраться из лабиринтов. Они сняли номер в гостинице. Там она его огрела чем-то тяжелым по голове и накачала наркотиками. Когда он стал вялым и едва держался на ногах, развязала. Тот, конечно же, попытался на нее напасть. Она засняла этот момент на телефон, эпично и надрывно крича в экран.

– А вновь огреть его по голове и связать ей не составило труда, – подхватил Эмиль, преобразившийся на глазах. – Чем она его накачала?

– Я думаю, алкоголем. От больших доз этилового спирта зрачки тоже сильно расширяются. Она видела, как он накачивал свою жертву, и решила поступить так же.

– Что она от него хочет? Что у нее в голове вообще творится? Чума, а не девчонка!

– Машенька, – прошептала изумленная Вера.

– Что? – Эмиль поднял одну бровь. Вера улыбнулась – она уже отчаялась увидеть на лице шефа радость. Мрачный Эмиль ее страшно пугал. Когда у него что-то не получалось, он становился неуправляемым, непредсказуемым и гадким. Леви прав, у них завязались абьюзивные отношения…

– Машенька – девочка из русского мультика, из сказки про «Машу и медведя», – объяснила Вера. – Она почти так же этого самого медведя заарканила, как Аска – Хавьера Барбу.

Эмиль усмехнулся и вновь принялся изучать видео.

– Гостиница располагается в старом здании с двором-колодцем, – сообщил он, – в балконную дверь видно противоположную стену с рядом окон. Этаж пятый… или шестой.

– Неужели никто не услышал никаких подозрительных звуков? Ведь они наверняка кричали, шумели, когда дрались, – сказала Вера.

– Персонал предпочитает особо на крики не реагировать и блюсти личные границы гостей. – Эмиль сузил глаза и поднял телефон к самому носу. – А это, к тому же, гостиница с таким расположением номеров, где их соединяет узкий, извилистый коридор… Надо искать отель, название которого начинается со слова «Каталония». Вон полотенце брошено на кровать! А на нем название.

Он показал фото сначала сидящей рядом Вере, затем Зое.

Вера открыла Гугл и бросилась искать отель на «Букинге» и «Трипадвизоре».

– Ого! Да здесь десятки «Каталоний»! «Каталония Пуэрта Дель Соль», «Каталония Пласа Майор», «Каталония Аточа», «Каталония Лас Кортес»…

– Ищи двор-колодец по фото на сайтах бронирования.

– Все эти отели расположены в старых домах, – заметила Зоя.

– Только на улице Аточа вижу целых три «Каталонии», – сказала Вера, изучая карту на Google Earth. – И каждая с дворами-колодцами. В центре Мадрида все здания одинаковые!

Зоя посмотрела на Веру так, словно та сморозила глупость.

– Это спорно, но не время для искусствоведческой дискуссии, – проронила она. На лице промелькнула снисходительная усмешка и резко исчезла. – Пойдем одни? Или будем делиться находкой с полицией?

Зоя сказала это между прочим, будто решала, какой выпить кофе.

– Одни, – отрезал Эмиль.

Вера не сразу сообразила, о чем они, так резко его сестра сменила тему для разговора.

– Лучше посоветоваться с инспектором Руизом, – забеспокоилась она, когда осознала, какой важный вопрос стоял: сообщать ли об их открытии полиции!

– Инспектор все испортит. – Шеф опять стал мрачным.

– Эмиль, – Вера повернулась к нему, – Аска рассвирепеет, когда ты ее найдешь. И поведет себя непредсказуемо. Даже боюсь предположить, что она выкинет.

– Она сама прислала видео, – ответил Эмиль. – У нее план: завлечь меня. Раз так, я буду играть по ее правилам. А там посмотрим.

– Она больна.

– Или играет.

– И то, и другое – плохо, – настаивала Вера. – Нужно, чтобы с нами были врачи и быстро ее обезвредили, вкололи успокоительное. Иначе может случиться непоправимое.

– Я сам справлюсь.

– Ты ее опять отпустишь, Эмиль. – Зоя опустила локоть на стол, подперев кулаком висок. В глазах светилась грусть. – Ты дважды давал ей уйти. Будь на ее месте кто-то другой, мы бы здесь не сидели.

Глава 19

Интервью с маньяком

Аксель приложила карточку к электронному замку, загорелся зеленый огонек и дверь, щелкнув, открылась. Номер был крошечный: без прихожей, слева кровать, справа столик, зажатый между двумя шкафами, над ним – плоский телевизор, дальше – дверь в туалет с душевой. От тесноты спасали два окна с фальшь-балконами, выходящие в замкнутую коробку двора-колодца. Шуметь нельзя – внизу столики, где посетители отеля, бывало, попивали кофе.

Она выбрала этот отель из-за малой заполненности и удаленности номеров друг от друга. В старых домах всегда есть сложности с планировкой: коридорные изгибы, слишком большие комнаты, которые приходилось делить при переделке дома в отель. Двери не лепили друг к другу, как соты, одна далеко от другой, чтобы встретить соседа – надо сильно постараться. В основном гости пересекались лишь у дверей лифта.

Хави остался сидеть так, как она его оставила, – на мягком стуле с круглой спинкой, с лодыжками, примотанными скотчем к ножкам, и уведенными за спину руками, голова запрокинута назад и вбок, справа лужица рвоты.

Аска поморщилась – запах был не из приятных. Однако удивительное устройство – человеческий организм сопротивляется яду, постоянно отторгая его. Аксель поступила с Хави точно так же, как он со своими жертвами – опаивала алкоголем. Только делала это медленно, чтобы судмедэксперты потом не удивлялись, почему в желудке столько спирта. Ведь его найдут гораздо быстрее, чем жертв в парках.

По расчетам Аксель, он должен был дать дубаря еще утром.

Хави сопротивлялся, не собираясь умирать. Он мотал головой, он рыдал, он кусался или, напротив, стискивал зубы, так что приходилось обматывать его голову скотчем, чтобы обездвижить. Ему не нравился алкоголь в таких количествах, ему не хотелось умирать.

Нет, Аксель не получала удовольствия от его мучений, она не имела цели мстить за тех, кого Хави Барба убил прежде. Она просто воспользовалась самым простым способом обездвижить жертву, который он же ей и показал. Сама она еще не столь искушена в убийствах, чтобы придумать свой. Да и где сейчас найдешь яд? Это тебе не век Агаты Кристи, когда морфий, цианид, мышьяк, стрихнин хранились в каждой домашней аптечке. Водка, бурбон, дешевый вискарь – вот оружие современного злодея!

Целью Аксель было – исправить то, что этот придурок испортил!

Когда она нашла его номер телефона в списке сотрудников музея, то еще не придумала, как использует свою находку. Аска знала лишь то, что она психопат, и такой ее сделал отец, который тоже был психопатом. Она хотела избавиться от отца, и все. Разве это сложно?

Но изучая личность нового знакомого, втянулась, в ней проснулась исследовательская жилка. Отец учил ее выживать в мире хищников, которых можно победить только силой и хитростью. Он учил ее силовым приемам и аналитике, учил изучать людей по таблицам и учебникам психиатрии, учил ее социальной инженерии, манипуляциям и внушению. Но делал это, относясь к людям, как исчадиям ада, врагам и недоумкам. Он понятия не имел, что такое доверие, доброе слово, теплота в общении. Эти инструменты – острее бритвы. Он знал сухую теорию, но сам ее применять был неспособен, иначе не вылетел бы со службы. Индюк с раздутым самомнением, абсолютно бесчувственный и глупый к тому же.

Аска училась у него, на ходу исправляя его же ошибки.

И вот в ее сети – совершенно юного паучка – попался настоящий маньяк. Хави Барба! Она забила его имя в поисковик, и первое, что вышло, – документалка студентов института кино Сиэтла. Как такое могли проморгать федералы – спецагенты прославленного аналитического отдела, которые с семидесятых специализировались на поимке серийных убийц и маньяков?

И маньяков! Это важное уточнение. Ведь в ее лапки попал именно маньяк. Не простой серийный убийца, а психопат, безумец. И попал он к ней в очень интересный период своей жизни – депрессии. Он был близок к тому, чтобы покончить жизнь самоубийством, накачавшись стероидами.

Но Аска повернула его мышление вспять. Она возродила в нем желание сделать что-то еще. Она хотела, чтобы он совершил преступление для нее, стал ее личным Азазелло.

Но кто знал, что манипулировать маньяками не так-то просто!

Аксель закрыла дверь и стянула через голову черную безразмерную толстовку, купленную в мужском отделе «Бершки». Сняла карго, которые пришлось надеть с ремнем, чтобы они с нее не упали, пока она прыгала по крышам от Эмиля, упаковала все это в пакеты – надо будет сжечь.

Паркуром она занималась втайне от отца, это было интереснее, чем бесконечные тренировки на лапах и отработки ударов. Из него вышел скучный тренер, он хотел, чтобы она называла его сэнсеем. Аска отказывалась, а отец нажимал на болезненные точки и выкручивал руки, дожидаясь, когда она сдастся. Какой же дурак! Он боялся потерять своего единственного ученика, в зале его уже не превозносили, как раньше, быстро поняв, что полковник Серж Редда – пустышка. И он бегал за дочерью, как собачонка. Как же было противно на это смотреть! И слушать его нравоучения.

Оставшись в одних трусиках и коротком топе, она взяла нож и пластиковую бутылку из-под питьевой воды. Хруст пластика мгновенно проник в уши Хави, развеял забытье, заставил вздрогнуть и проснуться. Он знал, что значит этот ужасный звук – опять и опять она будет заливать в ее глотку водку, следом бурбон и колу, мешая алкоголь с газировкой, чтобы быстрее подействовало.

Он открыл глаза, замотал головой, издав рычащий звук. Говорить мешал слой прозрачного скотча, которым Аска залепила его рот. От бороденки почти ничего не осталось из-за того, что приходилось помногу раз его заклеивать и отклеивать. Рот опоясывала плешивая поросль с ошметками рвотных частиц, на голове – противные проплешины. Он теперь был так уродлив… И все из-за этих стероидов!

До сих пор она еще не говорила с ним. Следила, как продвигается расследование Эмиля. Ей удалось прикрепить маячок к мотоциклу Герши. По локациям было легко понять: вот они в полиции, вот Эмиль допрашивает Сержа – разговор удалось подслушать с телефона отца, который она давно научилась незаметно мониторить, вот следственная команда отправилась в Маласанью – значит, нашли мать Хави.

Аска открыла чемодан, достала оттуда такой же комплект толстовки и штанов и посмотрела на Хави. Его придется переодеть. Прикончить сейчас или после того, как оденет? Судмедэксперты поймут, что она одевала труп?

Она опять взялась за пластиковую бутылку, сжав ее с обеих концов и принявшись резать, чтобы превратить в воронку. Хави мычал и мотал головой, по его лицу текли слезы. Аска различала лишь одну фразу: «пор фавор».

– Что? Не хочется больше водки с колой? Не хочется умирать? – бросила она, скривившись. Вспомнилось, как он завел ее в комнату, где лежала его забальзамированная мать. Ему смертельно хотелось, чтобы кто-то ее увидел. Кто-то живой.

Такой же, как он сам – психопат. Он хотел получить подтверждение, что поступил правильно, его мать теперь будет с ним вечно. Только молчаливо-покорная.

У него с ней были странные отношения. Сесилия Барко, судя по его рассказам, дамой была властной, но он ее любил. Или нет, любовью такое сложно назвать. Он был привязан к ней, как наркоман к героину. И эта болезненная привязанность сотворила из него монстра. А точнее: монстра из него сделали ее вечное отсутствие в его жизни и моральная отстраненность – так написано во всех учебниках по психоанализу. К тому же женщина догадывалась, кого она родила. Такие вещи матери чуют. И не могла с этим мириться, то и дело выказывая недовольство. Кому понравится иметь сына маньяка? Вот он и заткнул ей рот. То же самое собиралась сделать Аска с отцом. С той лишь разницей, что ей больше не хотелось его видеть. Никогда. Никаким. Стереть из своей генетической памяти на веки вечные.

Аска отбросила в сторону донышко бутылки и открыла холодильник, вынув оттуда непочатую бутылку водки. Она пронесла несколько таких в огромном пакете с чипсами и колой, – никто из сотрудников гостиницы даже не взглянул на нее, не полез проверять.

Открыв телефон, она глянула на карту, по которой отслеживала Эмиля. Тот, шокированный погоней по крышам, все еще сидел на улице Корредера Альта де Сан-Пабло.

– Ничего, потерпи немного, скоро ты догадаешься, где меня искать, – проронила Аска и поцеловала экран. Эмиль ей нравился. Он вызывал в ней нежные чувства. Она завидовала его сестре – будь у Аски такой брат, никто бы в жизни ее не обидел. Она и вправду хотела бы работать в его агентстве.

Подумав об этом, Аска перестала выкручивать крышку с бутылки и застыла, мечтательно глядя в окно. Но сначала нужно исправить то, что натворил ее недофранкенштейн!

– Что ты мычишь? Что? – нахмурившись, прикрикнула она на него. – Ты сам виноват! Зачем было убивать столько людей? Я разве об этом тебя просила? Разве мы не дружили? Ты предал меня, слышишь, Хави? Это было чистой воды предательством! Причем хладнокровным. Когда я тебя встретила, ты был никакой. Тебе было все противно. Но потом… что ты сделал? А?

Держа в одной руке нож, в другой воронку, она оседлала его колени. Тот застонал, связанные за спинкой стула руки натянулись, как канаты, под ее тяжестью.

– Хочешь поговорить?

Он что-то промычал.

– Не хочешь? Тогда не дергайся, я сделаю ножом небольшое отверстие в скотче на твоем лице, чтобы вставить это. Будешь дергаться – раню. Слышишь меня, амиго, а?

Он посмотрел на нее изможденно и отвернулся. Аска приложила к его щеке нож и вернула голову в прямое положение, заставив на себя посмотреть.

– Хочешь поговорить?

Он судорожно закивал, и она отклеила скотч. Его глаза моментально загорелись огнем жизни, будто она не рот ему освободила, а полностью развязала. Он обрел надежду, его мозг заискрился идеями, как спастись, убежать, а может, и убить ее. Все это она прочла по его расширившимся, забегавшим зрачкам.

– Я вот знаю, что психопатка. Четко это осознаю, даже выстраиваю стратегии, чтобы никто вокруг не понял. В школе, с друзьями, с отцом я другой человек. И это очень сложно. Поверь, это большая работа. А ты? Что сделал ты, чтобы сдержать внутреннего зверя? Скажи, ты понимаешь свою природу?

Он не ответил, глядя на нее так, будто не слышал. Он думал. Рассчитывал, как спастись. Но алкоголь в крови мешал ему в этом нелегком деле. Аска знала: ей ничто не помешает убить его сейчас. Она еще раз проверила местонахождение Эмиля на карте. Она успеет переодеть Хави, напоить его и мертвым уложить в кровать.

– Что ты задумала? – прохрипел он и сглотнул.

– Я отдам тебя Эмилю. Принесу в жертву своему парню. Он давно догадался, кто ты. Да и ты понял, что раскрыт, расчехлен начисто. Еще в комнате охраны музея ты понял, что дело твое – дрянь. Так?

– Я тебе поверил.

– Я тебе тоже, когда ты пообещал избавить меня от отца. А сам задумал подставить. У тебя почти получилось. Но я крепкий орешек. Правда ведь, крепкий, амиго?

– Ты лживая сучка! Отец тебя не трогал никогда! – вскипел Хави, дернув коленями, чтобы скинуть ее.

Аска покачнулась и прижала лезвие ножа к его щеке.

– Ты ничего не знаешь, – прошипела она ему в пахнущий рвотой рот.

– Ты наврала мне, что беременна от него.

– Я немного приукрасила. Но знаешь ли, – другой рукой она погладила его по щеке, перенеся губы к носу и слегка куснув кончик, – когда тебя родной отец гладит по лицу и называет именем мертвой жены, это почти изнасилование. От такого можно и зачать.

– Ты больная!

– А ты будто весь из себя здоровый!

Аска чуть отклонилась назад, вспомнив, как то же самое ей говорил Эмиль. Похоже, она и вправду – сумасшедшая. Уже третий человек говорит ей это.

– Ответь! Ты – не больной, что ли? Думаешь, что убить мать и напичкать ее формалином – это нормально?

Он отвел глаза, в них читалась слепая ярость.

– Отвечай! – вскричала она, ощутив прилив негодования. Как же он ее бесит!

– Что ты хочешь знать?

– Зачем ты ее убил и напичкал формалином? – Аска выпучила глаза.

– Она была парализована, ее было уже не вылечить.

– Дай-ка подумать. Что же все-таки тебя заставило удушить собственную мать… Ее глаза? Немой упрек? Она тебя знала с самого рождения. Знала, какой ты. И то, что ты убил ее второго мужа, тоже. И про ту девчонку знала, соседку. Ты поклялся мамочке больше так не поступать, ушел в армию, чтобы быть подальше от нее, а не то отругает, если узнает, что ее сыночек взялся за старое. Тебе нравится убивать?

– Отвали!

– Ну скажи! Нравится? Я не вижу, чтобы ты был удовлетворен теми своими творениями, которые у тебя были до меня. Мне кажется, тебе больше понравилось работать ножом в музее. Ты сделал то, что я сказала. Я была твоей музой! Ты хотел еще раз пережить его смерть… смерть твоего самого первого, заклятого врага – отчима. От его смерти, тогда, в юности, ты не получил никакого удовольствия, потому что тебе пришлось быть слишком осмотрительным. Ты боялся и был напряжен. Про таких, как ты, говорят: «высокоорганизованный серийный убийца». Но эта самая высокая организованность тебе и мешала всегда получать кайф, до конца проникнуться им. И тут появилась я! Я научила тебя легкости, спонтанности и задору. Дала почувствовать абсолютную безнаказанность. Там в музее ты был мной, а я была тобой. Мы слились воедино. И тебе это понравилось!

Последние два слова Аска выдохнула ему в ухо. А затем холодно потянулась к кровати, не слезая с его колен, и, подхватив телефон, глянула, где там Эмиль. Странно! Все еще на Корредера Альта де Сан-Пабло? Что он там делает? Кофе попить остановился?

– С тобой никто так не станет нянькаться, как я. – Она отбросила телефон на одеяло и прижала нож к щеке сильнее.

– Полиция поймет, что меня пытали, – бросил он. Надежда в глазах сменилась отчаянием, он ничего не мог поделать. Никак не выйдет спастись.

Даже укусить Аску он не мог, не хватало реакции – в крови тлела знатная доза спирта, делая его медлительным, тупым и слабым.

– Ничего полиция не поймет! Опоить человека – это лучшее из убийств. Никаких улик, никакого алиби у покойника. Если в твоей крови найдут алкоголь – никто и никогда не подумает, что тебя им кто-то напичкал. А все синяки на твоем теле – это результат извращений, которым ты предавался в этом номере.

– Отпусти, – попросил он. – Ты, идиотка, все не так делаешь! У меня зонд был…

– Какой зонд? – не поняла Аска.

– Медицинский… Чтобы все было быстро. Если его вводить аккуратно и неглубоко, не ранить гортань…

Аска застыла в недоумении.

– Надо было раньше сказать! – вскипела она, осознав, что потеряла столько времени впустую. Вот почему он никак не сдохнет!

Аска не могла поверить, что он ее и здесь провел.

– Ты нарочно мне это говоришь, чтобы я побежала за зондом! Я что, по-твоему, дура?

– Сними с горла удавку, – жалобно попросил он. – Я не могу дышать…

– Сниму, но ты этого не почувствуешь. – Она вернула скотч на лицо и со всей силы ударила его лбом в переносицу. Он тотчас отключился. Этот удар судмедэксперты не обнаружат. Отец всегда учил – бей головой, не оставляет следов.

Быстро, пока он не пришел в себя, Аска продырявила скотч в районе рта, раздвинула зубы лезвием и всунула воронку из пластиковой бутылки в рот.

Ничего, помучаешься без своего зонда, придурок! Откупорив бутылку, она перевернула ее, опустив горлышко в воронку, и смотрела, как прозрачная жидкость исчезает из бутылки, проваливаясь в желудок одного из самых хладнокровных убийц на планете. По уголкам рта текло, заливая его плечи и грудь.

Вдруг дверь с треском распахнулась – кто-то высадил ее с той стороны ударом ноги, плеча или чем-то тяжелым. У Аски будто что-то взорвалось в голове, на долю секунды она оглохла и ослепла. Но у нее была отличная реакция спортсменки.

Ослепленная и оглушенная, она вскочила, сильными руками развернула стул с Хави на сто восемьдесят градусов и оседлала его колени. Бутылка выпала у него изо рта и покатилась по полу, водка толчками выливалась на ковролин, источая едкий запах спирта.

На пороге застыл Эмиль в окружении полицейских с пистолетами в руках. Как же так? Маячок показывал, что он в трех километрах отсюда! Неужели он его обнаружил и снял?

Аска обвила голыми ногами обмякшее тело Хави, приставив нож к его горлу и вцепившись в клочки волос мертвой хваткой. От него разило рвотой.

Что делать? Что делать?! Она должна была догадаться, что Эмиль найдет ее маячок.

– Аска! – выдохнул Эмиль, выставив вперед ладони. В его глазах был неподдельный ужас.

Что делать? Что делать!? Она не успела снять с Хави удавки, не надела на него одежду, которую заранее приготовила. Ничего не успела!

В дверь протиснулся кто-то в белом – привели врачей! Нельзя, чтобы они ее усыпили, нельзя. Надо как-то вывернуться и выскочить в окно. Был бы у нее пистолет, но в руках лишь нож…

Она продолжала впиваться ногами и руками в обрюзглого, отечного мужчину, висела на нем, точно коала на дереве, взглядом исподлобья пытаясь воспламенить полицейскую команду. Некстати мелькнула мысль о том, как Хави умел с помощью уколов менять внешность. В прошлый раз, когда они встречались, он был как мальчик, худенький. А теперь – кусок сала! Он изводил себя тренировками и голодом, чтобы подставить ее, по комплекции сойти за нее. А потом набирал вес, поедая тонны сладкого, чтобы растолстеть и слиться с другими людьми из своего музея.

– Не подходи! – прорычала Аска, глядя на Эмиля исподлобья. – Я убью его.

– Аска, нет, не делай этого! Все еще можно исправить, только убери нож. Если ты убьешь его, сядешь, – выпалил Эмиль, стоя полубоком к ней на полусогнутых ногах, точно собирался прыгнуть. Он продолжал вытягивать к ней ладони, держа их в воздухе – по напряжению в пальцах видно: готов к схватке. Пальцы прямо искрили, наэлектризованные нетерпением и страстью! В глазах – ужас, страх и… любовь! Он ее любит, Аска это видела, чувствовала. Черт! Ну почему он явился так невовремя и все испортил!

– В тюрьмах плохо, там насилие, высокие стены, нет воздуха и солнца. Тебе там будет плохо. – Говоря это, Эмиль сделал короткое скользящее движение в ее сторону. – Не порть себе жизнь, Аска, ты будешь жалеть… Зачем тебе кровь на руках, еще одна смерть, которая будет держать твою душу в когтях?

– Не разговаривай со мной, как с ребенком! – выкрикнула она, и от ее движения нож вдавился в кожу Хави сильнее, по шее потекла струйка крови.

– Тиш-ше, – прошипел Эмиль, скользнув ближе. Его лицо напряглось, кожа обтянула скулы, выступили жилы на лбу. У него зеленые глаза, он похож на очеловеченного кота. Кота Бегемота.

И в следующую секунду его рука, точно кобра, совершив молниеносный бросок, схватила ее запястье. Он выкрутил ей руку, но Аска не разжала пальцев. Не на ту напал! Она оттолкнула ногами стул, который тотчас вместе с Хави завалился набок, отклонилась назад и резко подалась вперед, ударив Эмиля лбом в лоб. Он дернул головой, от неожиданности на долю секунды выйдя из строя, покачнулся. Этого было достаточно, чтобы успеть отскочить к окну…

Но Эмиль оказался проворней. Он скользнул по полу, пригнувшись, – она не поняла, что он собирается делать, не успела сориентироваться и оказалась в плотном кольце его крепких, как тиски, рук. Со злости она ударила его ножом в спину, но Эмиль, видимо, предугадал это движение и приподнял ее над полом. И с ней на руках стал бросаться из стороны в сторону, не давая ей прицелиться.

Она била ножом – раз, два, три, но лезвие скользило, руку отбрасывало, оно лишь ранило, но никак не удавалось вонзить нож как следует, – в сердце, в печень, в легкое. Эмиль, зачем ты пришел так невовремя!

Их заливало кровью, они упали на пол. Кто-то выстрелил, разлетелось на куски стекло за спиной. Кто-то проорал, чтобы не стреляли без команды.

Эмиль прижал ее спиной к полу, оседлал, держа обе руки над головой. Перед глазами все смазалось. Аска билась, кусалась, теряя ориентацию в пространстве.

– Наручники! – крикнул Эмиль.

Ни за что! Нет!

Она вырвалась, вцепилась зубами ему в плечо и стала рвать плоть из стороны в сторону, как собака. Ее насилу оторвали от Эмиля несколько человек. По ее подбородку текла теплая кровь. Эмиль упал набок и перевернулся на спину, зажимая рукой рану на плече. Перед ее глазами мелькнули белые костюмы, что-то ужалило в бедро, и свет начал меркнуть.

– Аска! – кричал ей Эмиль. Он попытался встать, балансировал на коленях, одной рукой упираясь в пол, другую прижимал к плечу. Она увидела, что его футболка вся в крови. Но он улыбался. – Аска, ты принята! Вылечишься, приходи! Ты принята! Это ты его поймала!

Последнее, что она видела: Эмиль опять падает на пол, в его лице – сумасшедшее блаженство. И глаза ее закрылись.

Эпилог

Вера стояла на противоположной стороне улицы Аточа, напротив входа в отель «Каталония Пласа Майор». С одной стороны дорогу переградил желтый фургон «Скорой помощи», с другой – две черные патрульные машины с желто-красной полосой испанского флага. Куча полицейских стояла внизу, человек десять поднялись на пятый этаж, где Аска два дня назад сняла на фальшивый паспорт номер. Эмиль выставил перед администраторами отеля все виды фотографий и фотороботов обоих подозреваемых. Ресепшионистка узнала девушку с татуировкой на лице и длинными волосами.

Скорее всего, Хавьер Барба хранил в музее камуфляж, в котором следил за жертвами. Он унес его с собой, а убегая с Аской, надел парик, толстовку. Она предложила снять номер в отеле, и тот согласился, доверившись ей – другого выхода не было. Когда за тобой гонится вся полиция города, хватаешься за любую возможность спастись… А что произошло между ними – Вера и предугадать не могла. Она не знала, что ждало Эмиля в номере 531 и кто кого держал в заложниках.

Ожидание было мучительным. Рядом стоял агент ФБР и тоже терпеливо ждал, когда операция захвата закончится. Леви не принадлежал к отряду отдела поведенческого анализа, который гоняется за серийными убийцами, не являлся силовиком. Он был дипломатом в первую очередь, а не полицейским. Поэтому обезвреживать маньяка отправились Эмиль и инспектор Руиз.

Вере было обидно за шефа. Его все ненавидели, презирали за бесчеловечность, считали чокнутым, а когда он брал на себя ответственность за расследование и делал всю грязную работу, молча отступали в сторону.

Что же там происходит?

Раздался глухой звук, точно выстрел, и как будто что-то разбилось, следом двойной вскрик. Окна номера 531 выходили во внутренний дворик, и если там стреляли, услышать было непросто. Вера напрягала слух и не могла отличить звуки, что рисовало воображение, от действительных.

Тут медработники всполошились, забегали, распахнули дверцы фургона «Скорой помощи» и вытащили двое носилок, исчезнув во вращающихся дверях отеля.

Вера перебежала дорогу. Вскоре носилки вынесли через обычные двери, располагавшиеся справа от карусельных. Сначала одни, на них лежала Аска, накрытая до подбородка простыней, вся перемазанная кровью. На других – Хавьер Барба с порезом на щеке. Какое у него изможденное и отекшее лицо, под глаза залегли тени, кожа стала сине-зеленой, отливала желтизной. Оба без сознания, но живые. Иначе бы их накрыли с головой. Что же там произошло?

Наконец вышел Эмиль в красной от крови футболке, бледный, под рукавом рваная рана. Господи, это его Аска так? Он прошел мимо Веры, не узнавая ее, оглушенный, будто только прилетел с другой планеты, сел на поребрик тротуара и, достав телефон, стал проверять мессенджеры и почту.

Веру отвлекли вскрики и шум: выходила бригада быстрого реагирования, полицейские в темно-синей форме, в центре толпы – инспектор Руиз. Тут же подлетели репортеры. Инспектор стал объяснять, что убийца из Прадо взят и обезврежен. Его фотографировали со всех сторон, совали в лицо микрофоны. Он сначала закрывался от вспышек, делая это скорее инстинктивно, затем показал пальцем на сидящего в стороне Эмиля и с горячностью крикнул:

– Парижский детектив вел следствие – Эмиль Герши! Идите его щелкайте. Это он взял Мадридский «Крик». Ему вопросы задавайте!

Вера поняла всю фразу почти дословно – за несколько дней, проведенных в Мадриде, она стала немного понимать испанский. А журналисты как будто его не поняли, они даже не взглянули на Эмиля. Тот сидел по-турецки на поребрике тротуара и, повернув телефон горизонтально, увлеченно смотрел какое-то видео.

Медработники методично вкатывали носилки в фургон «Скорой помощи». Журналисты продолжали засыпать вопросами инспектора, задавая их наперебой. Кто-то из своих толкнул надувшегося Руиза в плечо, понуждая говорить. Все были на нервах, разом стали громко ругаться по-испански, отчаянно жестикулировать. Что же там, в номере произошло?

– Ничего больше сказать не могу! – вскричал инспектор и зашагал прочь. Журналисты толпой дернули за ним.

Вера подошла к шефу.

– Эмиль! Ты не ранен? Что с рукой?

Тот не обернулся. В воздухе плавала знакомая мелодия Филипа Гласса, словно играли Баха задом-наперед. На экране телефона мелькали знакомые картинки из «Койанискаци».

Примечания

1

«Менины», или «Семья Филиппа IV» – картина Диего Веласкеса, 1656 год.

2

Киннить – подражать кому-то (сленг).

3

ДД – дэмэдж дилер, игрок в компьютерных играх, наносящий основной урон противникам.

4

Мейнить – в игровом сленге означает полное погружение в персонажа с изучением всех аспектов игры за него.

5

Домагер – то же, что и ДД.

6

Читайте об этом в романе Юлии Лист «Ты умрешь влюблённой».

7

Фильм Квентина Тарантино.

8

Во французских школах принята двадцатибальная система оценок.

9

Автор музыки для песни «Под небом Парижа» – Юбер Жиро (1920–2016 гг.)

10

«Я – Сакамото, а что?» – манга Нами Сано.

11

Hola! – привет (исп.).

12

Mucho gusto – очень нравится (исп.).

13

Naturalmente, lo sé – естественно, я знаю (исп.).

14

Это так важно! Он уже здесь! (англ.)

15

Читайте об этом в романе Юлии Лист «Ты умрешь влюбленной».

16

Grupo Especial de Operaciones (исп.) – специальная группа по операциям; испанский спецназ.

17

Композитор Ли Хезлвуд (1929–2007 гг.).

18

Peigner la girafe – расчесывать жирафа, то есть бить баклуши (фран.).

19

Cuerpo Nacional de Policía – Корпус Национальной полиции Испании.

20

Национальная школа полиции Испании в городе Авила.

21

Посттравматическое стрессовое расстройство.

22

Композиторы Дин Кей и Келли Гордон.

Content

Юлия Лист
Ты умрешь в Зазеркалье

Пролог

Глава 1 «Крик»

Глава 2 Девчонка в юбке японской школьницы

Глава 3 Влюбленный шпион

Глава 4 Секретный агент Кристина Дюбуа

Глава 5 Мадридский переполох

Глава 6 Койанискаци

Глава 7 Дружба

Глава 8 Кошки-мышки

Глава 9 Сделка с дьяволом

Глава 10 Что же она такое?

Глава 11 Музей Прадо

Глава 12 Причуды замкнутых пространств

Глава 13 Шизофреногенные паттерны

Глава 14 Он знал даже то, чего не знал

Глава 15 А был ли мальчик?

Глава 16 Мертвые души Мадрида

Глава 17 Старый добрый Хичкок

Глава 18 Заложница

Глава 19 Интервью с маньяком

Эпилог

Примечания