Максим Гуреев

Андрей Битов: Мираж сюжета

© Гуреев М. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Сон Битова 1

Сны – репетиция ада.

Андрей Битов

Битов любил записывать свои сны, находя в перечислении причудливых событий и описании ведомых и в то же время неведомых персонажей недоступное наяву ощущение пространства, времени и среды, ви́дение объема и цвета такими, какими они могут быть только внутри текста, который окружает писателя, нависает над ним девятым валом и грозит поглотить его, оставить на дне бескрайнего и, по сути, бездонного океана, имя которому – русский язык.

«Ему приснился мерзкий, жуткий, душный сон. Он таких еще не видел. От ужаса он проснулся. Но, как ни силился, не мог вспомнить сна: забыл начисто. Душно было, вот что», – читаем в «Улетающем Монахове».

Не о духоте ли внутри текста идет речь?

Вполне возможно…

Или вот еще: «Приснился ему страшный сон, будто ему надо сдавать нормы ГТО по плаванию, прямо около института, в ноябрьской Неве…» – обнаруживаем теперь уже в «Пушкинском доме».

И тут же, разумеется, постигает разочарование, недоумение ли – а где же океан? Ведь Нева никакая не бездна, но, с другой стороны, и не река, по утверждению ряда известных гидрологов, а то, что она может нависать, сливаясь с низким питерским небом, забираясь при этом не только за воротник, но и в душу, знают все, кто хоть раз посетил «вторую столицу» в несезон.

Угрожает.

Давит.

Грозит перстом в виде Александрийского столпа.

Вынуждает сознаться в содеянном, и Битов не выдерживает, дает признательные показания самому себе: «Надо мной нависает текст, как козырек над подъездом… Надо мной нависает текст, как питерское обложное, свинцовое небо. Надо мной нависает текст, как судьба. Значит, я боюсь текста».

Все правильно и стыдиться тут нечего, потому как страх сей естественен, ведь писатель, он же сочинитель рискует быть погребенным заживо, но он чает этого погребения, потому что не может без него жить, что для человека непосвященного кажется проявлением душевного нездоровья, является неразрешимым парадоксом, когда по доброй воле вход в подземелье автор сам заваливает огромным камнем, который, по словам Евангелиста, будет в урочный час отвален неведомо кем.

Итак, утром 12 января 1997 года Битов записал свой сон:

Будто я скачу верхом на белой лошадке по заснеженной Краснопрудной мимо своего дома в сторону вокзалов – будто сам же вижу себя из своего окошка…

(«Померещится небывалое утро с серым небом и белым снегом, температурное счастье, кто-то под окном на лошадке проехал, кудрявится из трубы дым» – данный эпизод взят из «Похорон доктора», написанных еще в 1970-х, видимо, сон носит повторяющийся характер, он не отпускает и не прожит окончательно.)

Итак, «кто-то», видящий сам себя.

Из сна же 1997 года становится ясно, что этот «кто-то» и есть автор.

В «Фотографии Пушкина» (1985) Битов уже наблюдал за собой нечто подобное: «Спустился я с чердака включить на нем свет (он у меня включается внизу), все уже спали, прокрался, включил и вышел на крыльцо, присел покурить. Там я сидел, на крыльце, будто поглядывая на себя сверху, все еще с чердака, что-то там на чердаке недодуманное додумывая, поглядывал перед собой на эту утрату четкости, будто все, что рисовала нам жизнь за день, из облаков, теней, трав и заборов, все теперь напрочь стерла, размазав своей резинкой: не получилось. Но так смазав белый лист дня, что-то, от спешки, пропустила: то куст выступит неправдоподобно, будто шагнет навстречу, прорисованный с тщательностью до прутика, как вовсе не был он прорисован и при солнце, то цветы вечерние засветятся отдельно, будто поплывут сквозь сумерки… Так я буду сидеть, предаваясь, ленясь снова взойти на свой, теперь уже освещенный верх, впрячься в лямку своего чердака, поволочь его сквозь непроходимый текст».

Сны, как известно, имеют свойство развеиваться, затуманиваться в своем роде, растворяться во времени, которое в них течет иначе, нежели наяву. Стало быть, если не запишешь сновидение сразу, не остановишь ход призрачных событий хотя бы и на листе бумаги, не надейся, что утром следующего дня память сохранит их. Знание о том, что сновидение было, безусловно, наличествует, а вот самого сна нет и в помине.

И тогда ничего не остается, как придумывать сновидение заново, домысливать его, строить предположения, как бы все могло произойти, но не произошло.

«…будто сам же вижу себя из своего окошка.

За окном мороз и солнце, день чудесный.

Сон, вроде, во всех смыслах хороший.

Чуть неясна степень загрязненности снега и лошадки (отнесем это на счет экологии)», – приписал Битов утром 12 января после безуспешной попытки вспомнить подробности.

И все.

Сон на этом закончился, и началась явь, которая никуда не делась, а просто терпеливо дожидалась, когда настанет пробуждение.

Итак, морозный зимний день.

По старой Стромынской дороге в сторону Николаевского вокзала едет всадник.

Оказавшись в Красносельском урочище, которое он узнает по колокольне Покровского храма, что стоит на берегу Ольховецкого ручья, всадник замирает. Он испытывает недоумение и даже страх, ведь раньше никогда не бывал в этой местности, но откуда-то знает ее, например, хорошо помнит эту построенную Осипом Ивановичем Бове церковь.

Впрочем, такое довольно часто случается во сне – незнание обстоятельств не освобождает от узнавания образа и повторения действия, пусть даже и автоматического, интуитивного, на ощупь, но подсознательного повторения согласно механической памяти, неведомо когда и для чего сохраненной.

А всадник меж тем подъезжает к храму, спешивается, привязывает лошадь к ограде и заходит внутрь, в тепло и полумрак, заполненный неизвестными ему людьми. Тут совершается отпевание. Покойник, скорее всего отец большого семейства, потому как у его гроба теснятся дети разных возрастов и женщины с заплаканными лицами, возлежит величаво и даже в чем-то надменно. Его закрытые глаза устремлены в закопченный свечным нагаром потолок, под которым собрались херувимы. Высокий худощавый священник поет «Со святыми упокой», голос его дрожит, а лица его не разглядеть, поскольку оно теряется в косматых клубах ладана, летающего как вата на сквозняке.

Всадник встает поодаль, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим со стороны. Картина открывается, право, бесприютная, горестная, безрадостная: лишь головы да затылки, платки да воротники, уши да заиндевевшие окна, а еще висящий в левом приделе, как раз за гробом, образ Иоанна Предтечи, на котором пророк смотрит на свою же отрубленную голову, а палач-спекулатор заносит над ним обоюдоострый меч.

Всадник размышляет – выходит, что Иоанн Креститель видит себя уже после свершения над ним казни по приказу Ирода Антипы. Вот ведь как! Живого и мертвого Предтечу Господня разделяет краткий миг, мгновение, вспышка, время, сжатое и одновременно растянутое, когда можно находить сновидение, находящееся внутри другого сновидения, бесконечным, длящимся целую жизнь.

Однако сон, если это не безвременная кончина, имеет свойство заканчиваться.

После того как отпевание завершается, гроб закрывают, и все начинают выходить из церкви, стараясь не смотреть друг на друга и не оглядываться назад, чтобы не видеть, как священник прикладывается к образу Иоанна Крестителя, висящему справа от царских врат, дабы не испытать большую жалость ко Крестителю Господня, чем к лежащему в гробу гордому мертвецу.

«Покинули меня близкие мои, и знакомые мои забыли меня. Пришлые в доме моем и служанки мои чужим считают меня; посторонним стал я в глазах их. Зову слугу моего, и он не откликается; устами моими я должен умолять его. Дыхание мое опротивело жене моей, и я должен умолять ее ради детей чрева моего. Даже малые дети презирают меня: поднимаюсь, и они издеваются надо мною. Гнушаются мною все наперсники мои, и те, которых я любил, обратились против меня. Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей, и я остался только с кожею около зубов моих. Помилуйте меня, помилуйте меня вы, друзья мои, ибо рука Божия коснулась меня. Зачем и вы преследуете меня, как Бог, и плотью моею не можете насытиться? О, если бы записаны были слова мои!» – сказано в Книге праведного Иова.

Всадник не понимает, о каких именно словах идет речь, можно ли их считать откровением или они и есть тот самый «непроходимый текст», который всякий раз является автору во сне.

– Кого хоронят, матушка? – спрашивает всадник у проходящей мимо него женщины в кацавейке, крестообразно перепоясанной черным платком наподобие парамана.

– Сочинителя, батюшка мой, сочинителя, – отвечает она.

Значит, все сошлось, и только что, на глазах всадника отпели олицетворенный текст, некое повествование, участником которого невольно стал он сам, проезжая по Краснопрудной улице мимо бывшего дома Министерства путей сообщения 1956 года постройки, где из окна комнаты на четвертом этаже на него смотрел человек.

Кто был этот человек и почему он стоял у окна именно в эту минуту?

Вероятно, это и был сочинитель (писатель Андрей Битов в нашем случае), который сообщил о себе в третьем лице следующее:

«Ночью он, как обычно, проснулся и, лежа на спине, разглядывал призрачный свет на потолке. Он, как всегда, думал, что до сих пор может понимать этот отсвет, и радоваться ему, и ощущать таинство почти так же, как в детстве. Просто смешно, но даже сейчас, если не глядеть на пергаментную грудь и руки и не двигаться, то есть не чувствовать слабость, а так вот спокойно и прохладно лежат и смотреть в полоток, он мог представить себя ребенком. Когда одеяло почти не давит, и не жарко, и ты один, а на потолке тот же отсвет, – это было точно то же ощущение, как в детстве. И если так смотреть на потолок, а потом закрыть глаза, он мог словно бы перемещать себя по комнате и поворачивать кровать: то он лежит головой к окну, то к двери… то он лежит лицом в комнату, то к стенке. А на самом деле он лежит и лежит себе на спине и не шевелится».

Вот, например, и усопший тоже лежит в гробу, не шевелясь, а подходящие к нему люди страшатся этой неподвижности, не верят в нее, надеются на скорое его, мертвеца, пробуждение, название которому – Воскрешение мертвых.

Наш же сочинитель, лежа на спине и заложив руки за голову, незаметно для себя засыпает…

Продолжение воображаемого сна:

…когда всадник вышел из храма на улицу, уже стемнело.

Снег перестал, и сквозь образовавшуюся в облаках треугольную дыру Всевидящего Ока выглянула луна, осветившая пустой церковный двор и деревянный мост через Ольховецкий ручей.

Всадник отвязал лошадь, и они стали выбираться на Стромынскую дорогу.

Вспомнил, как однажды в детстве, когда он с матерью был в эвакуации, точно так же ночью брели они по лунной дороге, проложенной небесным прожектором. Сейчас уже и не сказать, куда именно они шли, выбиваясь из сил, по пояс в снегу, а луна своим бледным, мерцающим светом прокладывала им путь. Но потом произошло страшное: мать вдруг куда-то пропала, исчезла, словно бы бесследно выпала из сновидения, и он – будущий всадник, он же будущий сочинитель и автор, он же грядущий покойник – остался совершенно один. Вернее, один на один с собственной тенью, которая извивалась в такт его нелепым, абсолютно беспомощным движениям, повторяла очертания снежных бесформенных истуканов, вытягивалась или, напротив, укорачивалась по мере движения луны по глухому как крышка гроба зимнему небосводу…

Разгулялся ветер между гигантских сталинских домов на Краснопрудной, и как только он поднялся-разошелся, поземка понесла по льдистому насту опилки и проволоку ветвей, лоскуты рассохшейся коры и обрывки газет.

Заголосил вихорь.

Сощурил свои монгольские глазки так, что и не различить зрачков.

Интересно, что в романе «Пушкинский дом» Битов описывает ветер не как обезличенное движение воздушных масс и уж тем более не как некое мистическое явление, исходящее из заросших усами и бородой пересохших губ Тучегонителя-Тетраграмматона, но как живое существо, склонное к неистовству и припадкам, умилению и умиранию. У ветра может быть имя, например, Ездра или Иов, Петр или Георгий, Максимус или Ардалион, Андрей или Иоанн, Модест или Димитрий, Олег или Константин…

«На город упал ветер. Он упал так плоско и сверху, словно скатившись по некой плавной небесной кривизне, разогнавшись необыкновенно и легко и пришедшись к земле в касание… Ветер расправился, взмывая и торжествуя, высоко над городом повернул назад и стремительно помчался по свободе, чтобы снова спланировать на город… описав таким образом нестеровскую петлю… Он влетал в большую залу и гонял по полу рассыпанные повсюду рукописные и машинописные страницы – несколько страниц прилипло к луже под окном…

Порыв ветра захлопнул с силой окно, острый осколок стекла оторвался и воткнулся в подоконник, осыпавшись мелочью в подоконную лужу. Сделав это, ветер умчался по набережной. Для него это не было ни серьезным, ни даже заметным поступком. Он мчался дальше трепать полотнища и флаги, раскачивать пристани речных трамваев, баржи, рестораны-поплавки и те суетливые буксирчики, которые, в это измочаленное и мертвое утро, одни суетились у легендарного крейсера, тихо вздыхавшего на своем приколе», – читаем в романе.

Потом закрываем книгу.

Сквозняком захлопнуло окно в комнате, оттого Битов и проснулся.

Открыл глаза и обнаружил себя лежащим на спине.

Занавески жили своей жизнью.

Тянуло холодом.

Все-таки пришлось встать и подойти к окну. Тут Битов облокотился на подоконник, закурил, а всадника было уже почти и не разглядеть, разве что на самом горизонте, где-то в районе Ленинградского вокзала маячила одинокая точка.

Точка как штрих, как матрица, как молекула, как корпускула (так бы сказал Ломоносов) пространства, из которых это самое пространство и состоит, из их бесчисленного множества. Стало быть, если его (пространство) разъять, то каждый отдельно взятый эпизод даст толчок к новому повествованию, к новому тексту, который окажется внутри другого текста, как сон внутри сна, что и называется лимбом.

В «Божественной комедии» лимбом Данте называет первый круг ада, где пребывают добродетельные нехристиане, то есть, исходя из наших рассуждений, вымышленные герои, персонажи, которых нет, но которые существуют внутри реально написанного и даже изданного текста.

Святой Григорий Богослов замечает: «Иные не имеют возможности даже и принять дара (крещения) или по малолетству, или по какому-то совершенно независящему от них стечению обстоятельств… они не будут у праведного Судии ни прославлены, ни наказаны; потому что, хотя и незапечатлены, однако же и не худы и больше сами потерпели, нежели сделали вреда. Ибо не всякий, недостойный наказания, достоин уже и чести; равно не всякий, не достойный чести, достоин уже наказания».

Это вопрос грани, рубежа, предела (limbus на латыни), перейдя который, сочинитель становится частью вымышленного мира, одной ногой ступая в ад, однако осознает это он только во сне, который не может быть ни свидетельством, ни доказательством чего либо, не может послужить уроком или назиданием, потому как не оставляет после себя никаких следов кроме смутных воспоминаний и тлеющих впечатлений.

Читаем у Достоевского: «Этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека».

И снова цитата из «Пушкинского дома»: «Он пересек это пространство сна, со всех сторон продуваемое, все в сквозняках, непонятно не ощущая собственных движений, – ветерок, аура… солнце садилось, дул стылый морозный ветер, и какая-то опасная прозрачность наблюдалась в воздухе».

Точнее и не скажешь – «опасная прозрачность», кромешная опасность, опасность, исходящая отовсюду.

А что же наш всадник по фамилии Битов?

Белая лошадка отныне вылеплена из снега или, как вариант, превратилась в гипсовый памятник белой лошадке, который со временем, что и понятно, значительно загрязнился, закоптился на задах Ленинградского вокзала, там, где некогда были конюшни и ямские избы при Стромынском тракте, а сам сочинитель, он же автор, уже стоит на перроне и готов перейти рубеж между неподвижной платформой, под которой гуляет «стылый морозный ветер», и плавающим на выкрашенных черной краской пружинах тамбуром вагона, что пахнет углем и креозотом.

До отправления «Красной стрелы» остается несколько минут.

Автор делает шаг и заходит в вагон, идет по коридору, освещенному подслеповатыми пластмассовыми светильниками, входит в купе и оказывается перед выходящим в непроглядную привокзальную темноту окном. «Закрыто на зиму» выведено белой краской на потрескавшихся крашеных-перекрашенных рамах. Автор смотрит в это более напоминающее сработанную из черного мрамора мемориальную доску окно и видит в нем отражение своей головы, лежащей на откидном столике, как на серебряном блюде, поданном Иродиаде.

Тут вспоминается, конечно, образ Иоанна Крестителя, который, как известно, висит с правой стороны от Царских врат в Покровской церкви на Ольховце в Красном селе.

Вагон меж тем вздрагивает, трогается с места и начинает свой разбег.

«Приостанавливая разбег, – размышляет сочинитель, продолжая смотреть на свою голову, – мы хотим еще раз подчеркнуть, что для нас литературная реальность может быть воспринята реальностью лишь с точки зрения участника этой реальности».

Ну что же, участник наличествует – всадник, автор, Битов, лежащий в гробу покойник, Иоанн Предтеча, пронизывающий ветер, наконец.

Неужели и ветер является участником текста?

Разумеется! Ведь мы помним, что Битов наделил его качествами живого существа, нарисовал этаким безумцем, эпилептиком (борода «возбужденного» Федора Михайловича развевается на ветру вполне уместно): «Морозный ветер, с особой силой раздувшийся к ночи, нахлестал его по щекам, тут же, не выходя из подворотни. Подворотни, впрочем, не было, как не было улицы – все был один большой двор, по которому метался, свиваясь в сухие злые смерчики, ветер. Ему было здесь просторно, ничто не ограничивало его и не направляло, в каком-то смысле ему было некуда дуть – он дул всюду. Снег уже начинал прикрывать эту пустыню, с шорохом прокатывался по оставшимся лужицам асфальта».

Литературная реальность тоже имеет место быть – Краснопрудная улица, Ленинградский вокзал, Галилея, где ловко орудует обоюдоострым мечом палач-спекулатор, Стромынский тракт. Короче говоря, местность «странного протекания времени», о котором автор сказал бы так: «Оно было неравномерным и как бы прерывистым, оно тянулось, вытягивалось… и вдруг рвалось» (особенно когда палач-спекулатор опускал свой меч).

Время обрывается, и в эту его остановку вписываются многие эпизоды и события, многие жизни, целые эпохи вписываются, соединяя несоединимое, превращая сон в реальность и наоборот.

По сути, рассматриваемая на данных страницах иконография Усекновения главы Иоанна Предтечи, восходящая ко второй половине XVI века, передает состояние этого предела, лимба, когда Пророк и Креститель видит себя уже после свершения над ним казни, а живого и мертвого Иоанна разделяет краткий миг, время, сжатое и одновременно растянутое до длины целой жизни.

Ад же (хотя этот термин, безусловно, чрезвычайно маркирован) оказывается неизбежным результатом подсознательного высвобождения страхов и запретных мечтаний, рассуждений «вопреки» и опасных табу, которое происходит именно во сне, когда совершенно допустимо не только позволить себе, но и смочь.

Разрыв времени – это и есть остановка сна, переход из одной реальности в другую, каждая из которых имеет свою закономерность, свою последовательность, установленную логикой событий.

Вот, кстати, еще один термин – «логика событий»!

В «Пушкинском доме» находим такую мысль в этой связи – «более правильной последовательности, чем временная, все-таки нет: именно в ней содержатся не только нами открытые закономерности, но и те, которые мы не улавливаем до сих пор».

Перечисление событий в хронологическом порядке, безусловно, логично и достаточно информативно, оно легко считывается здравомыслами, не претендующими на знание дословесного и предсловесного. Однако обратная последовательность, обратная хронология, когда тайное становится явным, потому что время имеет свойство протекать вспять, куда более подходит нашему повествованию об авторе, которого уже нет, но при этом он есть в собственных его текстах.

Так и смотрит Битов на свое отражение в черном окне вагона, на отражение, за которым проносятся назад мачты привокзального освещения, мосты и эстакады, на отражение, которое движется в пространстве, пересекает местность сна, а он – автор при этом оказывается неподвижен, находясь в другом измерении и времени.

Как уже было замечено выше, окно напоминает сработанную из черного мрамора мемориальную доску, на которой написано: «В этом доме с середины 70-х годов ХХ века по 2018 год жил известный русский писатель Андрей Георгиевич Битов» (адрес сообщается в примечании: улица Краснопрудная, 30–34, с.1)

Получается, что ровно через 21 год после зимних событий сна 1997 года, зафиксированных сочинителем в своей записной книжке, тоже зимой произошли события, которыми, по сути, надо было заканчивать эту книгу – отпевание раба Божьего Андрея в Покровской церкви, что в Красном селе у ручья.

Но мы, сообразно всему вышесказанному начинаем ее (книгу) именно ими (событиями).

Отпевание тогда совершал известный московский протоирей Владимир Вигилянский, литератор, обитатель Переделкина, настоятель Татьянинской Университетской церкви.

Был он высок, сед и худ.

При исполнении «Со святыми упокой» голос отца Владимира дрожал, а лицо его терялось в клубах ладана, который в виде бесформенных ошметков рваной ваты летал по храму, кувыркаясь в потоках сквозняка, – ведь дверь постоянно то открывалась, то закрывалась, люди то входили, то выходили, словно бы, не находя себе места на этом печальном мероприятии. Томились, оказавшись наедине со страшной и торжественной тайной, постичь которую суждено было лишь усопшему.

«Панихида была довольно торжественна… были сказаны слова, были произнесены намеки – они еще более возбудили скорбящих некой посвященностью и причастностью к мужественному и немногочисленному противоречию неисчислимым силам зла, – читаем у Битова. – Голоса дрожали взволнованностью при приближении к намеку, обеспеченная опасность еще более спаивала всех, и смерть уже ничего не значила… Никто здесь не пришел поплакать над старым телом, которое еще вчера было живым, никто не пришел к человеку, который жил свою жизнь и потерял ее – все пришли к человеку, что-то когда-то написавшему, и скорбь походила на воодушевление по поводу, что он никогда уже ничего больше не напишет. И оратор, сумевший более прозрачно намекнуть, потуплялся так гордо и скорбно, будто это были его собственные похороны, и сходил явно с кафедры, хотя ее и не было».

Потом к гробу стали выходить участники церемонии и говорить речи. По большей части это были воспоминания о покойном, из которых складывался типический образ большого русского писателя – проницательного и многоопытного, мудрого и боголюбивого, пострадавшего за правду (как без этого!) и, разумеется, пьющего. Иначе говоря, под сводами Покровского храма обретала свои явственные очертания абсолютная и окончательная замкнутость Битова, его, говоря языком театральных терминов, абсолютное «публичное одиночество».

Вероятно, предвидя этот «дикий шепот затверженных речей» (сказано по-лермонтовски хлестко и безжалостно), еще в конце 1960-х годов автор предупреждал: «Абсолютная замкнутость и полная открытость. Последнее – и есть писатель. О нем мы знаем все и ничего. Поэтому так пристально (с той же неподвластной жадностью, что подглядывание в чужой листок…) начинают после его смерти устанавливать, кто же он был: письма, воспоминания, медицинские справки, – и не достигают успеха. Этот человек, проживший так открыто, так напоказ, так на виду, – оказался самым скрытным, самым невидимым и унес свою тайну в могилу».

После таких слов садиться за биографию писателя Битова Андрея Георгиевича получается как-то нелепо, глупо, коль скоро сам главный наш герой предостерег от подобного рода бессмысленных, по его утверждению, затей.

И это было бы абсолютной правдой, если бы не один секретный ключ, заповеданный нам автором и, увы, незамеченный, «прозеванный», как бы сказал «завывающий баритон» Игорь Северянин, – тот самый временно́й зазор, равный промежутку между жизнью и смертью Иоанна Предтечи, между сном и явью, лимбом и пробуждением, между едущим в купе «Красной стрелы» автором и отражением его головы, несущейся сквозь ночь, между 1997 и 2018 годом, и, наконец, между всадником и наблюдающим за ним из окна сочинителем, как за самим собой. Зазор и червоточина, промежуток и путь, расстояние и вспышка, что открывают нам платоновского «сокровенного человека», который скрыт и невидим на поверхности, но в то же время (в другом измерении и среде) реален и доступен (в своих текстах в первую очередь), давая тем самым возможность повествовать о себе хотя бы и устами другого сочинителя.

Сочинитель повествует о сочинителе как о самом себе!

Но Битов вновь предостерегает: «Автобиографичность прозы – вещь очень обманчивая для тех, кто, угадав эту автобиографичность, совмещает автора и героя. Это область как раз самая фантастическая. Просто твоя жизнь – неизбежно глубже твоих знаний. Ибо, чем больше и глубже ты знаешь, тем ты подвижнее в этом знании и свободнее. Да и прав на эту деформацию у автора больше».

Подвижность и деформация как нарушение перспектив линейного повествования и отказ от классических схем реалистического письма. Однако не отрицание его, а наполнение новым содержанием, его художественное переосмысление.

Таким образом, речь будет идти о том Битове, которого видит автор, а вслед за ним и вы – читатели. Это будет повествование как бы о Битове-мираже, о вымышленном Битове, но им же самим и вымышленном, что нас (с нашими ошибками, домыслами, предположениями) прощает, с одной стороны, а с другой – освобождает, развязывает руки в моделировании обстоятельств, образов и поступков нашего героя.

Итак, в Петербург Андрей Битов прибыл без пяти восемь утра.

Он вышел на площадь Московского вокзала, закурил и отправился домой, до которого пешком было минут десять, не больше…

Дом Битова 1

Странное это чувство – время!

Андрей Битов

«Дом, это – крепость, населенная дружными, любящими людьми, наделенными многими, все реже встречающимися качествами. Они красивы, воспитаны, не лгут друг другу, охотно и без жалоб несут все тяготы и обязанности, добровольно принятые на себя ради семьи; здесь совсем нет хамства и грязи, и здесь все любят друг друга… – читаем в главе “Версия и вариант” из первого раздела “Пушкинского дома”. – Они живут мужественно, чисто и достойно, пока кругом на лестничных площадках и дворах все ссорятся, разводятся, матери-одиночки “водят к себе”, пьют, дерутся, и дети все реже узнают в лицо отца… – они живут хорошо. Их много, и они вместе – большая семья, какие сейчас встречаются лишь в романах».

Стало быть, такого дома и такой семьи нет, их просто не существует, они есть лишь плод долженствования, они деформированы (по воле автора) до неузнаваемости, и если даже составить в один ряд воображаемые портреты родственников, то никто из их потомков никого, разумеется, не признает, и потребуются весьма пространные подписи под каждым изображением, чтобы хоть как-то свести это собрание воедино – кто кому кем приходится, кто на ком женат, кто за кем замужем, кто чьим ребенком является. Но даже и в этом случае по-толстовски фундаментальное «они живут ради семьи, они живут – в семье, семья – форма их выживания» – ничем иным как декларацией намерений не будет, тем более, что многих из них уже нет в живых, и не у кого спросить, как же они жили на самом деле, а сама по себе формула выживания имеет великое множество привходящих и весьма лукава сама по себе.

Ростовы и Болконские, Громеко и Живаго, Головлевы и Епанчины, Карамазовы и Артамоновы, Мелеховы и Каренины выживали по-разному, превращая русский классический роман в хаос, в безуспешную попытку оформить, облагородить ли стихию хотя бы и родственными связями, в своем роде обрамить ее этими семейными мифами, старинными и благообразными портретами работы Элизабет Виже-Лебрен из коллекции князей Юсуповых. Впрочем, в конце концов «эпос частной жизни», по словам Белинского, он же одинокий голос человека, побеждал, торжествовал, семьи рушились, а незавершенность и отрывочность образов и сюжетных линий всякий раз доказывали, что Толстой и Горький, Достоевский и Салтыков-Щедрин, Пастернак и Шолохов писали «не о том».

Вернее сказать, получалось у них «о другом».

Не о любящих, а о ненавидящих…

Не о красивых людях, а об уродах…

Не о достоинстве, а о предательстве…

Потому что писали «со всей беспощадностью к самим себе», как подмечал Битов, из самих себя и своих же семейных историй и обстоятельств пытались вышагнуть, неизбежно при этом оказываясь одной ногой в аду, о чем было рассказано в предыдущей главе.

Впрочем, чтобы совершить такой поступок, чтобы вышагнуть, чтобы смочь, следует понять, откуда надлежит вышагивать, от чего отталкиваться, потому подолгу и пристально наблюдали со стороны за собой, за своей семьей, за своим домом.

Изучали предысторию в своем роде.

Пытались ответить на вопрос – «кто все эти люди, именующие себя родственниками?» – чтобы потом вывести их в образах ярких, но не имеющих к действительности никакого отношения, написать картину необыкновенную, фантастическую, чудовищную. Читаем у Достоевского: «Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву».

* * *

Всё началось с разложенных на письменном столе фотографических карточек, снятых в различных ателье города, в разные годы, летом и зимой, во время работы и на отдыхе, за праздничным семейным столом (скорее всего, кем-то из участников застолий). Также среди изображений были и так называемые «моменталки», «щелкнутые» неизвестно кем и где. Некоторые из фотографий были подписаны, выдавая орфографию и почерк своего времени, некоторые же, напротив, казались сделанными вне времени, мутные, засвеченные, нерезкие, с аккуратно вырезанными ножницами забытыми участниками того или иного портрета, той или иной постановки, со следами нелепой цензуры в своем роде.

Битов смотрел на эти изображения – а ведь это и была его семья, родственники по линии мамы и отца. Недоумевал: «Куда делись все эти дивные лица? Их больше физически не было в природе… Куда сунули свои лица родители? За какой шкаф, под какой матрац?»

Карточки можно было менять местами, перекладывать, переставлять кадры как на монтажном столе, пытаясь сложить из них фотороман или кинороман, коллективный фотопортрет или киноикону.

В 1986 году такую «Киноикону» Битов и написал, вернее сложил:

И будто ржавой фильмы плеск –

Мир тонет в штопаном тумане.

Забор, дорога, поле, лес,

С коровой на переднем плане.

Жует корова по слогам,

Квадратно бьется пульс на вые.

И драгоценно по рогам

Стекают капли дождевые.

Никак мгновенье не поймать,

Так миг отрыва капли краток.

Так, значит, киноаппарат,

Так, значит, кинооператор.

Сосредоточен и красив,

Его волнует диафрагма,

Он заслоняет объектив,

Как сына – старенькая мама.

Он так изображенью рад!

Его экран в заплатах манит…

За ручку водит аппарат,

Вот он уже киномеханик.

Никто кино смотреть нейдёт,

Хоть фильма выше всяких критик.

Но кто-то сверху дождик льет…

И, значит, у него есть Зритель.

Из-за застрехи чердака,

Кривой из-за дождя кривого,

Смерть так понятна и близка –

Как расстоянье до коровы.

Он зрит в чердачное окно

И слышит снизу плач ребёнка.

Так начинается кино.

И в это время рвётся плёнка.

Итак, попытаемся склеить эту пленку, используя «эффект Кулешова»:

– автор,

– великие предки (они же праотцы из праотеческого ряда иконостаса),

– автор,

– его мать и отец,

– автор,

– возникновение текста,

– снова автор,

– похороны литературного персонажа…

Таким образом содержание последующего кадра будет полностью менять смысл кадра предыдущего, в чем заключается, по утверждению Альфреда Хичкока, «настоящее искусство создания идей».

Автор – Андрей Георгиевич Битов родился 27 мая 1937 года на 8-й Советской улице (бывшая 6-я Рождественская) в квартире бабушки Александры (Алисы) Ивановны Кедровой (Эбель) (1880–1955) – пианистки, профессора Ленинградской государственной консерватории.

По крайне мере, начало фильмы видится таким.

Именно с этой квартирой связано первое воспоминание Андрея о себе.

Вот он видит себя идущим по таинственному коридору, который уже со временем наполнит деталями, коих изначально, скорее всего, не было, но в то же время не могло не быть – сундук, висящий на стене велосипед, над велосипедом рога, а под рогами – подкова «на счастье».

В руках маленький Андрей почему-то держит сахарницу (откуда она взялась в коридоре, неизвестно). Он проходит в ванную и здесь высыпает сахар в рукомойник. Он понимает, что совершает преступление, за которое будет наказан. Сахар сыпется как снег и исчезает в желтоватом водовороте, а из-за стены доносятся звуки фортепьяно – это музицирует бабушка. Опять же со временем Андрей узнает, что это Шопен, и будет говорить, что «ненавидит» его, потому что он звучал в этой квартире на 8-й Советской улице постоянно и по умолчанию был частью быта семейства Кедровых.

Что же касается фамилии Кедров, то она является непростой и простой одновременно. Во-первых, к кедру, дереву семейства сосновых никакого отношения она не имеет. Во-вторых, является фамилией священнической (поповской в простонародье), что в годы советской власти по понятным причинам не афишировалось. Известно, что эта фамилия (Кедров, Кедрин) присваивалась выпускникам семинарий и духовных академий в честь византийского хрониста рубежа XI–XII веков Георгия Кедри́на – составителя «Исторического синопсиса», первого фундаментального сборника трудов Георгия Амартола, Иосифа Флавия, Псевдо-Симеона Логофета, Георгия Синкелла, Иоанна Скилицы – выдающихся хронистов Древней Церкви.

Известно, что прапрадед Андрея Битова по материнской линии Василий Петрович Кедров (1789–1846) – выпускник Санкт-Петербургской Духовной академии, в столицу Империи прибыл из Киево-Печерской лавры (по утверждению А. Г. Битова). После окончания Духовной академии в 1819 году он служил в Ведомстве учреждений императрицы Елизаветы Алексеевны. В 1824 году В. П. Кедров был назначен клириком Гатчинской госпитальной церкви во имя Апостола Павла в должности иерея, а в 1826 году стал настоятелем-протоиереем Александро-Невской церкви при Гатчинском сиротском институте, а также учителем Закона Божия. Скончался он в 1845 или 1846 году и бы похоронен на Старом Гатчинском кладбище в семейном захоронении.

Его сын Константин Васильевич Кедров родился в Гатчине в 1827 году. Окончил Сиротский институт, где служил его отец, а затем шесть лет учился в Главном педагогическом институте в Петербурге на историко-филологическом отделении. Согласно аттестату, «отличался благонравным поведением, превосходными способностями и неутомимым прилежанием». По окончании данного учебного заведения был награжден золотой медалью по ходатайству министра народного просвещения графа С. С. Уварова. В 1848 году К. В. Кедров был определен учителем греческого языка в Новгородскую классическую гимназию, но уже в 1851 году вернулся в Петербург, где начал преподавать русскую словесность и русскую историю в Мариинском институте, а также русский язык в Училище правоведения.

В 1867 году Константина Васильевича назначили постоянно присутствующим членом Учебного комитета при Святейшем Синоде, а также экстраординарным профессором Историко-филологического института Университета, который располагался на Университетской набережной в строении 11 – там, где сейчас находятся филологический и восточный факультеты СПбГУ. В 1872 году К. В. Кедров стал директором Историко-филологического института, а в 1880 году был удостоен чина тайного советника.

Константин Васильевич был женат на Марии Николаевне Орловой (1832–1899), дочери протоиерея Николая Мефодиевича Орлова, настоятеля Сергиевского всея артиллерии собора, что на Литейном проспекте (ныне не существует).

К. В. Кедров умер 1 мая 1903 года на вечерней конференции института во время произнесения речи в защиту классического образования (в это время как раз шли бурные споры об изменении устава Историко-филологического института). Константин Васильевич успел сказать только: «Теперь приступим к решению этого вопроса…» и потерял сознание. В некрологе сообщалось: «Как гранитный утес стоял он среди бурливого моря, и шумливые волны бессильно разбивались об него! Сколько метаморфоз пережили мы с нашей средней школой, сколько лиц меняло за это время свои убеждения, старательно применяясь к господствующим веяниям. Константин Васильевич оставался всегда верен своим принципам и убеждениям… Скончался известный лингвист и педагог, директор Императорского Историко-филологического института, Константин Васильевич Кедров. Смерть пришла к нему внезапно, застав его среди горячей и оживлённой работы. К. В. Кедров умер среди собрания профессоров, председательствуя в конференции, умер на своем посту».

К. В. Кедров был похоронен на Новодевичьем кладбище Санкт-Петербурга. Известно, что после его кончины имя Кедрова было присвоено Обществу взаимопомощи бывших студентов Историко-филологического института.

Константин Васильевич имел трех дочерей и трех сыновей.

Елена Константиновна Кедрова умерла в младенчестве в 1880 году.

Александра Константиновна Кедрова – член Общества попечения о бедных и больных детях.

Антонина Константиновна Кедрова (1864 – после 1940) окончила Высшие педагогические курсы в Петербурге. Во время Гражданской войны с мужем – Афанасием Михайловичем Бухтеевым, генерал-майором Корпуса гидрографов, членом Особой полярной комиссии при Императорской академии наук – и дочерью Марией оказалась в эмиграции в Сербии.

Модест Константинович Кедров (умер в 1901) – офицер Русского флота. Служил на крейсере «Владимир Мономах», когда в 1890 году на нем совершал плавание в Японию будущий Император Николай II. Был женат на Ольге Владимировне Верховской – дочери адмирала Владимира Павловича Верховского, начальника Главного управления кораблестроения и снабжения, кавалера орденов Белого орла и Святого Александра Невского.

Василий Константинович Кедров (1872–1917) – выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, помощник начальника Отряда подводного плавания Балтийского флота, начальник 7-го дивизиона эскадренных миноносцев, капитан 1-го ранга. Погиб 14 ноября 1917 года на эсминце «Бдительный».

И наконец, дед Андрея Битова, отец его матери Ольги Алексеевны Алексей Константинович Кедров (1859–1916).

Согласно семейному преданию, Алексею, как и его братьям – Модесту и Василию, прочили военно-морское будущее, но в младенчестве Алеше повредили руку, что впоследствии привело к «сухорукости». Путь в Морской корпус, таким образом, ему был закрыт.

В 1884 году А. К. Кедров со степенью кандидата закончил возглавляемый его отцом Историко-филологический институт. В «Исторической записке…» П. К. Тихомирова за 1905 год читаем: «С 1 февраля 1883 года по 1 августа 1884 года (А. К. Кедров) состоял преподавателем русского языка и отечествоведения в Техническо-дорожном училище Грязе-Царицынской железной дороги. 1 января 1885 года назначен сверхштатным преподавателем истории во 2-ю С.-Петербургскую гимназию. С 15 октября 1885 года утвержден преподавателем Мариинской женской гимназии в Ведомстве Императрицы Марии, оставаясь во 2-й гимназии. 12 августа 1888 года утвержден штатным преподавателем истории во 2-й С.-Петербургской гимназии. Высочайшим Приказом 5 мая 1891 года командирован с ученой целью за границу на два года и потом в Москву на 1 год. 24 сентября 1900 года назначен директором Ташкентского Реального училища».

Этот эпизод из жизни своего деда, которого он, кстати сказать, никогда не видел, но был премного наслышан о нем, потому как в доме был настоящий культ деда, внук прокомментировал следующим образом: «Мой дед, который позже в Петербурге директорствовал в гимназии, там (в Ташкенте) служил. Был директором реального училища. По отъезде в Петербург (в 1912 году) дед был награжден Золотой звездой эмира Бухарского».

После возвращения в Петербург до своей смерти Алексей Константинович работал директором 7-й Санкт-Петербургской гимназии Эвальда, что на Кирилловской улице (рядом с 8-й Советской). Он был женат на Александре (Алисе) Ивановне Кедровой (урожденной Эбель) (именно в ее квартире на 8-й Советской улице в Ленинграде и появился на свет Андрюша Битов).

Об этой удивительной женщине – любимой бабушке будущего писателя, следует сказать особо.

Алиса Эбель родилась в Петербурге в 1880 году в немецкой семье лютеранского вероисповедания, предположительно происходившей из Бремена (по другой версии – из Штеттина в Пруссии, ныне польский Щецин). В 1896 году Алиса закончила гимназию, а через четыре года частную музыкальную школу по классу фортепиано у Осипа Александровича Боровки и Василия Васильевича Виссендорфа, впоследствии ведущих педагогов Санкт-Петербургской консерватории.

С Алексеем Константиновичем Кедровым, который был старше ее на 21 год, Алиса Эбель познакомилась в 1899 году. Андрей Битов сообщает: «Они плыли вместе на пароходе (она навещала каких-то дальних родственников в Бремене; они были уже натурализовавшиеся в Петербурге). Он (дед) познакомился с необычайно красивой немкой (моей бабушкой). Вот эта бабушка у меня в памяти, она была моя любимая бабушка… Дедушек у меня не было, они все умерли до моего рождения».

Ольга Алексеевна Кедрова в своих воспоминаниях несколько уточняет эту информацию, утверждая, что встреча мамы и папы на борту парохода произошла в рейсе Штеттин – Санкт-Петербург.

Взаимные чувства вспыхнули.

Из письма Алексея Кедрова Алисе Эбель: «Я Вас люблю, Алиса, такою, как Вы есть. Нет никаких сомнений. Всё, всё – и сами Вы, и Ваша вера, и привычки – для меня все дорого и свято. И каждая строка письма от Вас, и все, что Вы зовете недостатком, дороже мне всех добродетелей земли. Ах дайте мне свободу; я напишу еще раз Вашей маме, что прошу ее принять мое признание, что она обещала не препятствовать моему счастью, когда узнает, что Вы его хотите. А если это бесполезно, то я приеду и увезу Вас. Можно ли верить своим чувствам? А разве существует на свете сила, способная заглушить чувство, раз оно есть? Для меня, я знаю, ее нет».

В ответ Алексею от Алисы приходит короткая записка, в которой она сообщает, что «готова бежать с ним».

Однако осенью 1900 года А. К. Кедров получает назначение в Ташкент, куда и уезжает от своей возлюбленной с тяжелым сердцем. Его угнетают не только разлука, но и то обстоятельство, что мать Алисы, Мария Рудольфовна Эбель, категорически против их альянса. Из письма Алексея Алисе: «Вы боитесь, что Мария Рудольфовна Вас не поймет. А вы пробовали, Алиса, говорить с мамой с убеждением… Тогда Вам станет ясно, мир или война».

Мир (мир ли?) в этой истории наступил только в начале 1902 года. Выйдя замуж на Алексея Константиновича Кедрова, Алиса Эбель перешла в православие и стала Александрой Ивановной Кедровой («ее отец был, по-видимому, Иоганн, я не знаю, почему она стала Ивановной», – пишет А. Г. Битов).

Вскоре после свадьбы молодые супруги уехали в Ташкент где, по словам директора местного реального училища А. К. Кедрова, «дело было в полном ходу, живое дело! 330 мальчуганов хотят жить с пользой для себя и для других и будто говорят мне: «Послушай, Ты о нас заботься, Тебе нас вверили, Ты не можешь пренебречь нами».

Ташкент начала ХХ столетия Алексей Константинович описывал в своих письмах так: «Ташкент – город не дурной; одноэтажные постройки все спрятались в саду из тополей, акаций и лип, – прибавить сюда яркое солнце и голубое небо… Население подвижное… Нигде не приходилось видеть столько Петербургских лиц, так неожиданно встретить старых петербургских знакомых; и все здесь временно, чтобы, сделав дело, через 3–4 года исчезнуть… некоторые привыкают… и, уехав, снова возвращаются назад.

Восточный характер придает городу оригинальность: караваны верблюдов, восточные лица, пестрые наряды и величественная чалма – все своеобразно. Как красиво они обвивают огромнейшим полотенцем прикрытую ермолкой голову, причем, у безграмотных один конец полотенца свободно свешивается на плечи, а у образованных концы старательно запрятаны. Ведь это полотенце, собственно говоря, погребальный саван, который каждый правоверный, боясь умереть в пути, носит у себя на голове. На балу у генерал-губернатора туземцы в своих праздничных нарядах были красивее всего…

У меня теперь своя квартира из четырех комнат (Касьяновская улица, 8 – М. Г.)… знакомые приходят полюбоваться чудным видом, который открывается у меня с террасы, терраса над обрывом, внизу вьется река, на другом берегу лесок, а вдали гряда покрытых снегом гор; – до них 90 верст – это Чимган – летняя резиденция ташкентцев».

29 октября 1902 года в семье Кедровых родилась дочка (всего у Алексея Константиновича и Александры Ивановны будет пятеро детей).

Из письма А. К. Кедрова отцу: «Как только жена встала с постели мы дочку окрестили и в память нашей бабушки назвали Марией… Дочурка, кажется, тоже здоровенькая, маленькая и краснощекая… Жизнь несколько переменилась: со службы тороплюсь домой купать Марусю, а ночами уже привык спать урывками, так каждые три часа происходит побудка. Ни няни, ни мамки у нас нет, – здесь трудно найти хороших людей – и нянчимся сами… Теперь больше чем когда-нибудь мечтаем о поездке летом в Петербург… с моей стороны будет сделано все возможное, чтобы хоть на лето поехать в родные края».

Для семьи Кедровых-Битовых Ташкент впоследствии станет особым городом.

Здесь в эвакуации с мамой и бабушкой окажется маленький Андрей.

Сюда в командировку приедет Алеша Монахов, чтобы убедиться в том, что «не было уже того Ташкента. Недавнее землетрясение, как бунт времени, окончательно погребло его детство, дав понять, что место для родины – еще или уже не родина. Не было того Ташкента – и это же надо! – родители его в чудом уцелевшем закоулке. Словно родина – это они… повернув в родительский проулок, он такой вдруг ощутил непроглатимый, но и неисторжимый ком в груди, но он не задохнулся и не заплакал».

Но всё это будет еще нескоро, а пока вернемся в начало ХХ века, а точнее, в 1912 год, когда Алексей Константинович получил предписание покинуть Ташкент, в котором он провел 12 лет, и вернуться домой.

В Петербурге А. К. Кедров настоял на том, чтобы Александра Ивановна (к тому времени уже мать пятерых детей) поступила в консерваторию. При содействии Александра Константиновича Глазунова, с которым Кедров был лично знаком, А. И. Кедрова получила должность преподавателя курса фортепьяно на композиторском факультете, как успешно окончившая фортепьянное и композиторское отделение. Известно, что во время обучения и после завершения консерватории Александра Ивановна подрабатывала как тапер в кинотеатрах, а также как переводчик (немецкий и французский языки она знала в совершенстве). С 1918 по 1922 годы А. И. Кедрова совмещала преподавательскую деятельность в консерватории с должностью заведующей отдела Информбюро в Смольном.

Ольга Алексеевна Кедрова (дочь Алексея Константиновича и Александры Ивановны, мать Андрея Битова) вспоминала: «В Консерваторию мама поступила 12 сентября 1912 года, сдав экзамены на три пятерки. Ей был 31 год. Диплом свободного художника получила 18 апреля 1915 года, когда папа был уже серьезно болен. Папа умел думать вперед и обеспечил маме возможность встать на ноги в те далекие труднющие годы, которые в перспективе видел, как историк. Он сам читал и объяснял маме все книги по теоретическим предметам, для поступления в Консерваторию. Их разговоры о “контрапункте” мы – дети ненавидели. С войной 1914 года папино здоровье подкосилось… 17.12.1914 года был первый тяжелый приступ грудной жабы, а потом снова 30.12, 7.1.1915 и в феврале тоже. А мама сдавала выпускные экзамены. В мае 1915 года папа с мамой ездили в Кисловодск на нарзанные ванны.

В ночь на 18 февраля 1916 года папа скончался.

31 января 1916 года мама записала в дневнике: «Голубчик ездил с Олей на “Онегина”, так как она из-за кори не попала, когда я была с детьми. Эту поездку я очень хорошо помню. Ехали мы на саночках вдвоем. Невский был разукрашен флагами, а извозчик все терял кнут, с похмелья. А в театре мы сидели в партере, близко, и папа мне подарил коробку шоколада. Горда я была предельно “и не знала я, и не ведала” о том, что случится так скоро».

Алексей Константинович Кедров умер в возрасте 57 лет от «грудной жабы» (стенокардии). Спустя почти сто лет его внук напишет: «Дед, по-видимому, знал, у него “грудная жаба” была, как теперь и у меня, что он не жилец… Шла Первая мировая, жизнь была нелегкая, он сказал, что в будущем году все будут висеть на фонарях. Вот эту фразу мне передали по памяти. Как историк, он был прав, но он взял и в 16-м году помер».

Деда внук, повторим, никогда не видел, и ему ничего не оставалось, как воображать его, представлять себе таким, каким бы он мог быть.

Читаем в романе «Пушкинский дом»: «Лева отработал “гипотезу второго отца”, оставалась еще “гипотеза деда”. У сына родился отец. У внука рождается дед… Когда в семье пошли разговоры о деде, еще до его возвращения; когда Лева всматривался в его прекрасные фоточерты… гордо и молча оборачивая свое вытянувшееся лицо, как бы несшее в себе те же черты… Лева достал и прочитал некоторые работы деда… не все было доступно ему, но он сумел ощутить непривычную свободу и подлинность дедовской мысли и удивиться ей… Дед, для Левы не оставалось сомнений, был безусловно Великий Человек, и, в этом звании, очень хорошо получалось так: Дед и Внук».

Итак, получался какой-то неведомый дед, вымышленный, не имевший к реальному никакого отношения. После революции он, разумеется, был арестован, поскольку был «из бывших», причем имел отношение как к духовенству, так и к научной интеллигенции, сидел, вышел, вновь оказался в заключении, посему завеса секретности над ним носила характер обязательный и даже необходимый, а недосказанность и намеки приветствовались, поскольку добавляли к образу деда черты героические и даже эпические.

Вполне возможно, что в воображении автора переплетались образы реальные и вымышленные, происходила аберрация сознания, внутри которой совпадения уже не носили характер случайности, но более системы или даже закономерности (времена и нравы тому во многом споспешествовали). Например, полный тезка прадеда автора, известный ленинградский протоиерей Константин Васильевич Кедров, клирик Троице-Измайловского собора, был действительно арестован в 1935 году и выслан в Казахстан, где и скончался в 1941 году.

Битов замечал: «Меня часто спрашивали, откуда я взял своих дедов в “Пушкинском доме”. И я терялся ответить. Выдумал я их, потому что их мне не хватило! Выжили бы мы семьёй, родился бы я, если бы они дождались меня как внука? Сомневаюсь. Сочинять же надо так, чтобы читатель мог подумать, что так оно и было. Не было ничего фантастичнее нашей реальности. А чтобы реалистично вышло, надо выдумать так, чтобы на правду было похоже. Посмертной славы не бывает, если хоть кто-нибудь не вспомнит, хоть бы и автор. Я – памятник своих дедов, хотя вроде ещё и не буфет».

Реальной во всей это истории была, пожалуй, лишь бабушка – Алиса Эбель. Однако ей места в «Пушкинском доме», как известно, не нашлось, но внук оставил о ней воспоминания: «Я вырос в дореволюционной семье, вот это единственное, что я могу сказать. Они добросовестными были специалистами. Слава Богу, что у них до революции умерли их отцы, потому что тогда судьба всей семьи не совпала бы с судьбой страны. А так вдова с мелкими детьми, учительница музыки… Более русской женщины я не видел. Честно говоря, потому что о том, что она немка я узнал только, когда стали возвращаться (из ссылки) ее сестры из Казахстана, они носили еще фамилию Эбель, родовую. Они вернулись, я помню этих несчастных старушек. Вот вернулись и сидят две нищие старухи на сундуке в прихожей – вот это я помню. Потом они жили-жили у нас в доме, а бабушка была профессор консерватории, она была уже очень важная, даже, по-моему, орден получила какой-то, Трудового Знамени или что-то такое… (и вновь аберрация памяти – орденом Трудового Красного Знамени была награждена тетка А. Г. Битова Мария Иосифовна Хвиливицкая (о ней еще пойдет речь в этой книге), а Александра Ивановна Кедрова (Эбель) была награждена медалью “За доблестный труд в великой Отечественной войне 1941–1945 гг.” и Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Узбекской ССР. – М. Г.). Она была главой семьи… у нас был матриархат, была коммуналка из родных… в доме существовал какой-то культ бабушки, она была у нас такой Сталин без тирании».

В годы Великой Отечественной войны Александра Ивановна оказалась в эвакуации с консерваторией в Ташкенте, где она работала над переложением узбекского музыкального фольклора для фортепьяно, а также составила «Методическое указания к преподаванию общего курса фортепьяно» для учащихся музыкальных школ. По возвращении из эвакуации А. И. Кедрова продолжила свою преподавательскую деятельность в Ленинградской консерватории.

Скончалась она в 1955 году в возрасте 75 лет (похоронена на Шуваловском кладбище).

Читаем у Андрея Битова: «Бабушку, Александру Ивановну Кедрову… я вспоминаю очень часто… Особенно часто я ее стал вспоминать, когда меня наконец выпустили за границу. Каким-то образом Германия оказалась первой и наиболее посещаемой заграницей. И вдруг я свою бабушку стал чувствовать через немцев. То есть она была идеальным русским человеком, которого я знал в своей жизни, – по красоте, чистоте… но она была все-таки немка. Была какая-то особая добросовестность в движениях, но ничего, переходящего в пародию (в ее сестрах это было виднее). Вот мне вспомнилось, например, как она держалась за сумочку. Только на Западе, в Германии, я понял, что за сумочку действительно надо держаться – там паспорт и валюта. И ключи, может быть. И пусть уже не было ни паспорта, ни валюты, но привычка держаться за сумочку осталась. Все пропадет, все сгорит, но это должно остаться. Чисто западное – твои документы и твой счет – половина бытия. Потом помню, как она меня воспитывала внутри этого самого сталинского советского времени. Она как профессор получала много по тем временам – четыре с половиной тысячи сталинских рублей – это было серьезное финансовое положение. Она подарила мне маленький сейфик – с ключом, с сеточкой, с перегородочкой – такой сундучок кованый. И туда она мне сбрасывала новые никелированные монетки, которые почему-то не любила тратить. А когда у меня набирался полный сундучок, она мне их обменивала на бумажку. Вот такая система. И только потом я понял, что это навыки совершенно не советской жизни, и более того – даже не русской.

Также – это к вопросу о зажиточности – мне попались бумажки, где она вела еще дореволюционные подсчеты расходов. Я зарабатываю, но я никогда не буду подсчитывать. И мои жены не очень этим занимались, хотя, как женщины, они и отвечали за хозяйство, и старались экономить. И вот когда я вижу: “Петрушка – 3 копейки, хлеб – 4 копейки”, и пишется это в столбик… А какой у нее был стол! Он до сих пор у меня. Я с ним живу, вожу за собой, он весит полтонны, наверное. Дед сделал на заказ такой дубовый стол. За ним ничего не удается написать, он всегда завален, но это такой раритет! Хорошо помню, какой на нем царил порядок у бабушки, где что стояло… все аккуратно разложено: перевязанные ленточками какие-то письма, документы. И там лежало – “после смерти сжечь”. Что-то личное, о чем она не хотела, чтобы знали. Мы выполнили ее последнюю волю. Тут порядочность была.

И вот еще что очень важно. Заканчивая факультет композиции, она написала Глазунову диплом – сонату “Снег”. Навеянное утратой мужа, такое минорное сочинение. И вот подошло ее семидесятилетие – а она почти ровесница Сталина, на год его младше. Только что мы пережили празднования в честь вождя. А у нас в доме существовал какой-то культ бабушки… И торжественно отмечался ее юбилей. Мы заказали переписать эту сонату на красивой бумаге, переплели в синий сафьян и подарили ей ее сочинение дипломное. Она особенно была польщена этим. Человек хочет оставить после себя то, что он сделал. А она композицией не занялась. Это ее единственное сочинение. Через четыре года, умирая, она попросила дать ей ее сонату. И умерла, ее обнимая».

В Ташкенте у Алексея Константиновича и Александры Ивановны родилось пятеро детей.

Елена Алексеевна умерла в младенчестве.

Мария Алексеевна скончалась в 1930 году от туберкулеза, которым заразилась на строительстве Сясьского ЦБК (Волховский район, Ленинградской области).

Алексей Алексеевич (1906–2004) – кардиолог, доктор медицинских наук, профессор, заведующий клиникой госпитальной терапии Ленинградского педиатрического медицинского института, участник войны (в семье его звали «дядя Аля»).

Екатерина Алексеевна – концертмейстер, пианист, в семье ее звали «тётя Киса».

Ольга Алексеевна (1905–1990) – юрист, мать Андрея Георгиевича и Олега Георгиевича Битовых.

Эти коренные петербуржцы родились не в Петербурге – интересная деталь, скорее вопрос самоощущения и культурного кода – пресловутая питерская облигаторность – быть достойным семьи и города.

* * *

Прежде чем мы перейдем к рассказу о родителях нашего героя, благо их фотографические карточки лежат на столе рядом и соединение их в единый («монтажный», как говорят в кино) сюжет не составит большого труда, обратим внимание на изображение автора, сделанное в Сочельник 2002 года, причем ими самими и сделанное.

Из записных книжек Битова: «Сочельник. Сон. Собственные похороны. Унылое совковое кладбище. Я на коленях перед собственной плитой. Серая, цементная, сырая. Рядом со мной провожающие, родители… На плите по сырому, еще не посветлевшему цементу выцарапано гвоздем “Битов А. Г.”, даты (забыл подсмотреть) и под – две татарские фамилии творцов этого памятника. Пытаюсь молиться, почему-то “упокой, Господи, душу…” – пытаясь перечислить всех, почему-то начинаю с Николая. Произнося это имя, удивляюсь, почему и добавляю – второго. И смеюсь над собой, и думаю: если еще осталось чувство юмора, зачем умирать? Взгляд падает на икону – и это Богоматерь. Молюсь Ей, как умею… Проснулся я внутри Бога… и понял, что проснулся трезвым. Пели птицы, светало, в чужом доме. Стал я Бога искать, потому что проснулся, так где же Он? А как же Его найдешь, если ты сам внутри Его? Только вырваться. Пошел. А как не пойдешь? А как ни пойдешь – все поперек. И тебе больно, и Ему неприятно. Вроде щекотки. Пришлось остановиться. Так и стою. Успокоился, застыл. Вокруг постепенно пещера образовалась. Вроде меня что-то обтекало и цементировалось. Постепенно и не пошевелиться стало – вот лежу и горю как свечка. В лужицу превращаюсь. Вроде содержимого бутылки, но без бутылки. Обрел форму. Высох. Клопы, говорят, так делают. Лет по 300 крови не пьют. Стал я таким клопом веры…Проснулся еще раз. “Хорошо, но нескромно”, – так мне один знакомый алкаш сказал. Все думали, что от чахотки умер. А на самом деле алкоголик был. Непьющий, правда. Тоже Палычем звали. У Сергеича не получалось, он даже старался пить, а не получалось. А у Палыча прекрасно получалось – вот он и не пил. Потом и не нужно стало. Совсем ненужно. Ничего. Их штербе – только и сказал. И все. А Сергеич – тот свою жизнь пропил. До дна. Опять спать захотелось. Ты тут посиди. Я быстро…

Раздалось легкое урчание, и лицо его уплыло в воронку сна. Завтра. Завтра уже не будет. Потому что утро уже было. Кто не просыпается днем? Кто там “застигнут ночью Рима был”? Скромнее надо. По-простому. По-народному. Народность – это поленница. Укладка слов – язык. Серенькое полешко без огня сгорит… пробормотал он и спал снова».

И снова этот проницательный взгляд автора на самого себя со стороны.

Сочинитель смотрит на Битова.

Битов – на сочинителя.

Лева Одоевцев из «Пушкинского дома» видит своего двойника или партнера, как он его называет, а двойник присматривает за ним. Они по очереди то входят в сон, то выходят из него, оказываясь попеременно то на «совковом кладбище», то «в чужом доме», то «внутри Бога», как Иона в чреве кита, то в «бывшем особняке», то на Краснопрудной, то в гробу.

Содержание последующего кадра полностью меняет смысл кадра предыдущего. Автор смотрит на фотографию Константина Васильевича Кедрова и на свою фотографию в детстве, на изображение Алисы Эбель и на себя в годы юности, на портрет Алексея Константиновича и на свой портрет в бытность работы над романом «Пушкинский дом» – и, действительно, от кадра к кадру, от эпизода к эпизоду смысл меняется, и без последующего события (пережитого, осмысленного) невозможно уразуметь событие, предшествующее ему.

Так и с людьми, членами семьи в нашем случае, которые дополняют друг друга «задним числом», а посему хронология неизбежно рушится. Попытка же восстановить ее согласно календарю и архивной пагинации приводит к конфликту со временем, и Битов восклицает в конце концов: «Странное это чувство – время!» – и добавляет: – «Это довольно сложно – не перепутать память со временем!»

Наяву существует память.

Во сне – время, вернее, его проблески, миражи, сгустки и пустоты, перевертыши.

Например, такие.

В дневнике от 18 февраля 2001 года Битов записал: «Снилась мать. Я с ней поссорился: “Ты же мертвая! Оставь меня!” Сон вывернулся: когда-то она просила меня оставить ее», – и далее, – «мать уже в конце 80-х, больше чем через 10 лет после смерти отца, спрашивала, что это он нас никогда не навещает, я же знаю, что у него другая семья, я давно все ему простила. Склероз – это всего лишь утрата временной последовательности, а не самих событий».

Временная последовательность, состоящая из проблесков и пустот…

Действительно, когда в конце 1980-х Андрей перевез Ольгу Алексеевну в Москву из Ленинграда, она просила оставить ее, хотела побыть одна – «одиночество мне по душе», «так хотелось поодиночествовать» – говорила, но уже не могла быть одна, ожидание мужа забрало все ее силы.

А потом и ее не стало.

Впрочем, обо всем по порядку…

Дом Битова 2

Я – потомок самого себя.

Андрей Битов

«Он придвигал и отодвигал листки, выравнивая их края… Он читал эти вдохновенные, обрывочные и “для памяти” записи – и не понимал, что имел тогда в виду. Это его теребило и мучило: он не мог отдаться тому, что им владело сейчас – ему непременно необходимо было вспомнить, что он имел в виду тогда, – и не мог. Он отодвинул заметки и взялся за стопку “планов” работы.

Их было уже много – первый, другой, третий… Это были следы его “возвращений”. Планы становились все отчетливей, и под конец он нашел даже просто копию – патологически ровный, тщательный и мертвый почерк, – автор в своем роде обретает мощи давно почившего текста, не узнает его, находит его чужим, каким-то другим, удивляется, как мог его написать некогда, впадает в панику, – ужас подкрался к нему не до конца: Лева решительно встал и отвернулся от того, что в темном углу, от этой годуновской кашицы во рту. “Заново! Заново!” – немо вскричал он, как Шаляпин: “Чур, чур, дитя!” Новый план! – и не заглядывая, не останавливаясь, начинать все снова, сейчас! Только так.

Чистой бумаги не было. Ящик стола был заперт».

В воспоминаниях Битова, как мы помним, есть рассказ о дедовом столе, который «весит полтонны», и с которым он никогда не расставался, так вот главный ящик этого стола-великана, стола-истукана, стола-капища и стола-кенотафа всегда «запирался на ключик – хотя в принципе у нас все было в квартире открыто».

Что же в нем хранилось?

Семейные реликвии?

Старые фотографические карточки?

Драгоценности или давно уже не работающие часовые механизмы?

А может быть, в нем таились «листки бумаги» – те самые «вдохновенные, обрывочные и “для памяти” записи»?

Остановимся на последнем.

Думается, что и автор предпочел бы именно их, потому что из них складывается текст, будь то бабушкины письма или дневниковые записи матери, переписка родителей или испещренные мелким нечитаемым почерком школьные тетради, а еще счета и визитки, адреса и телефоны, имена и пометки pro memoria, так сказать.

Это была семейная традиция, идущая еще от бабушки – Александры Ивановны, и продолженная ее дочерью – Ольгой Алексеевной Кедровой, – вести дневник, записывать мысли, фиксировать события, оставлять комментарии, словно бы собеседуя со своим двойником, наполняя таким образом одиночество содержанием, доводя ту или иную мысль до своего логического завершения. Например, такую мысль (из дневника Ольги Кедровой от 3 июля 1978 года, суббота): «Существование Бога порождается неуверенностью, неизвестностью, неудовлетворенностью. Это помогает поверить в исполнимость желания, в возможность и свои силы, поддерживает надежду, укрепляет волю. Собственно, Бог – это все, что не понятно, тайна происхождения земли, которую никто не может разгадать; – это нравственное начало, наш внутренний духовный мир. У каждого свой. Бог не вне нас, Он в нас, как вера в необходимость и силу добра, силу любви, в горячие желания, которые должны исполняться, если сила желания и все устремления к нему огромны. Это и есть молитва. Сосредоточенностью на одной молитве накапливаешь свои же собственные силы, обретаешь опору терпению и уверенности.

Меня всегда огорчают попытки считать все в жизни подчиненным, или возможным уложить в какие-то твердые, обязательные схемы, причины, усредненную норму, всегда примитивные и топорные, делающие человеческую жизнь плоской. Будто возможно объяснить все тайны рождения, судьбы, смерти, жизни – с ее радостями, любовью и печалью? Жизнь тем прекрасна, что она у каждого своя, вся из тысячи случайностей – встреч, удач – на самых серьезных поворотах; в изменчивых отношениях близких людей друг к другу, в качелях хорошего и плохого внутри человека и у каждого по-разному. Бессмысленно это исключать. Думает человек, все-таки, сам, лучше или хуже, и живет, как кому удастся. О таком заветном избегают говорить даже близкие люди, по-видимому, удерживает боязнь несовпадения, непонимания…

И загробная жизнь есть. Любовь не имеет конца. Это память и капля мудрости растаявшей жизни, след от нее, наследство».

Мысль, полученная в наследство.

С другой стороны, мысль и есть текст, а способность ее записать – поступок.

Из дневника О. А. Кедровой: «Что за потребность странная у меня писать… желание какое-то ненормальное писать не о главных фактах, не весело и объективно о внешней жизни, а выворачивать те мысли, фиксация которых во всяком случае не нужна, а очень часто просто вредна».

«Вредные», «несвоевременные» (по-горьковски) мысли имеют свойство перерождаться, то есть со временем объяснять поступки, находить истинные смыслы, соделывать тайное явным. Вот, оказывается, откуда возник уже известный нам эпизод с «проснувшимся внутри Бога автором». Скорее всего, сын беседовал с матерью, вернее сказать, слушал ее рассуждения о непостижимости, апофатичности Божества, с которыми мог соглашаться, а мог и не соглашаться. Не придавал им особого значения, разумеется, потому что боялся впасть в «примитивность и топорность» (произнесенные слова порой не передают мысли, но создают картину плоскую, потому как лежат на поверхности). Однако со временем текст, вышедший из разговора, из ни к чему не обязывающей беседы окреп, наполнился содержанием и сложился в виде образов.

Оформился в виде разложенных на дедовом столе фотографий предков нашего героя и его родителей: мамы Ольги Алексеевны Кедровой и отца – Георгия Леонидовича Битова.

* * *

Ольга Кедрова родилась в 1905 году 15 июня в Ташкенте в семье директора Реального училища Алексея Константиновича Кедрова (которому тогда исполнилось 46 лет) и его супруги Александры Ивановны Кедровой (Эбель) (ей было всего 25).

В 1912 году, как нам уже известно, семья вернулась в Петербург.

В 1916 году Оля поступила в гимназию, и в это же время под влиянием родителей увлеклась музыкой. Александра Ивановна вспоминала (сохранена авторская орфография): «Люблю слушать Олину игру. Если бы она побольше работала, она бы играла очень хорошо. Ея игра толкова, сознательна и с настроением; учить она умеет, только, к сожалению, не работает ежедневно, а больше как случится».

Однако вскоре в жизни девочки произошли события, изменившие ее жизнь безвозвратно: в 1914 году началась Первая мировая война, в феврале 1916-го умер отец, а в 1917-м произошла революция, принесшая тиф, голод, лишения.

Ольга Алексеевна вспоминала о том времени: «Трудно сейчас себе представить, какая непроглядная путаница нас окружала и была в наших головах». Осмысление всего произойдет лишь с годами, а пока были только эмоции, страх, отчаяние и растерянность – что делать, куда идти, кому верить?

Действительно, кого могла винить 12-летняя Оля Кедрова в том, что детство ушло так скоро и так трагично, что прежняя жизнь, к которой привыкла и была уверена в том, что она навсегда, осталась только во снах и воспоминаниях? Угрюмых рабочих или нетрезвых матросов, крестьян или нищих паломников, страшных неповоротливых городовых или скользких, словно обитатели водоемов, приказчиков, наконец, вечно сонных священников или сияющих что елочные игрушки статских советников, что фланировали по Невскому?

Никого!

«Никто не виноват, что жизненность воплощается в наше время в самых отвратительных и прежде всего подлых формах. Никто не виноват, потому что все виноваты, а когда виноваты все, прежде всего виноват ты сам», – напишет спустя почти жизнь Андрей Битов.

Виноват сам, потому что приходишь один и уходишь один, потому что принимаешь решения сам и поступок совершаешь сам, потому что за все отвечать придется только самому. Впрочем, и решение можно не принимать, и поступок не совершать, и надеяться на то, что отвечать за тебя будет кто-то другой, но это есть ложь, о которой в «Пушкинском доме» сказано так: «Изобличенная ложь – это уже не ложь, это драма, и только. А как раз неразоблаченная ложь, то есть видимая правда, и есть ложь, и она – трагедия».

Круг замкнулся, потому что «род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки… Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл. 1).

Из дневника О. А. Кедровой: «1917 год. Революция. Я была во втором классе школы; Окончила школу в 1922 г. 1925 г. Кончила Университет и уехала в Мелитополь; работала в прокуратуре и Окружном Суде, сначала секретарем, потом инструктором. 1926 год. Вернулась к маме в Ленинград, работала в суде. 1928 г. Мариша (старшая сестра Мария Алексеевна Кедрова. – М. Г.) познакомила меня с Г. Л.» – речь идет о Георгии Леонидовиче Битове.

Мария Алексеевна – еще один член семьи Кедровых, о котором следует сказать особо (к сожалению, знаем мы о ней немного). Родилась она в Ташкенте (о ее рождении в письме к отцу, помещенном в предыдущей главе, сообщил А. К. Кедров). После революции пошла работать, чтобы помогать матери содержать семью. В 1924 году была арестована – ее фамилию обнаружили в записной книжке ее гимназической подруги, задержанной по делу ее отца бывшего полицмейстера Петербурга. Ольга Алексеевна вспоминала, что, будучи студенткой юридического факультета, ходила хлопотать за сестру в прокуратуру на Литейный, за что ее чуть не отчислили.

В конце концов Маришу (так ее звали в семье) выпустили. В конце 1920-х годов она устроилась работать на стройку Сясьского ЦБК – одну из крупнейших строек того времени. На момент пуска комбината в 1928 году он стал первым промышленным гигантом в СССР по производству целлюлозы. По семейным воспоминаниям, на этот шаг ее вынудило бедственное положение семьи, а на комбинате платили хорошо. Тяжелые условия труда, обстановка на производстве, к которой молодая женщина из интеллигентной петербургской семьи была абсолютно не готова, подорвали здоровье Марии Алексеевны, она заразилась туберкулезом и скоропостижно умерла в 1930 году.

В своих дневниках Ольга Алексеевна часто вспоминала свою старшую сестру, не могла простить ни себе, ни семье, что ее отпустили тогда на Сясьстрой, с которого она не вернулась…

И вновь здесь никто не был виноват. Просто такова была та самая «жизненность», о которой спустя годы напишет сын Ольги Алексеевны Андрей – те самые невыносимые обстоятельства, воплотившиеся «в самых отвратительных и подлых формах».

Семья как кафкианский «Замок» – «Das Schloss».

Как единство и залог роста.

«Нам посчастливилось не расставаться до самого 1955 года, семья не рассыпалась, она росла», – сообщит спустя годы в своем дневнике О. А. Кедрова.

Можно предположить, что семья у Битова – это тот самый большой ящик дедова стола (образ дома, коммунальной квартиры), что «запирался на ключик», а члены семьи (по старшинству) являются хранителями этого ключика, который очерчивает свой круг, замыкает свои законы, свой стиль, свою формулу выживания, которая, как известно, имеет великое множество привходящих, нюансов и весьма лукава сама по себе.

«Это даже и хорошо, – мыслится автору, – что дед умер до революции, потому что в противном случае судьба семьи категорически не совпала бы с судьбой страны».

И вот дед Андрея Битова оказался заточенным в ящике собственного стола, скрыт от посторонних взглядов, потому что многодетная вдова гимназического учителя, мещанка (А. И. Кедрова (Эбель) так сама называла себя) была куда более социально приемлема в стране победившего пролетариата, нежели вдова буржуазного историка (какого же еще?), филолога, сына профессора, директора Императорского историко-филологического института и тайного советника.

Об Алексее Константиновиче не забыли конечно, просто миф о нем («Лева цитировал своего деда, якобы лично сказавшего ему однажды, что Россия – заповедник, последний очажок, сопротивляющийся прогрессу» – «Пушкинский дом») был составной частью жизненности, частью формулы выживания семьи, в которой он физически отсутствовал, но в то же время был незримым участником всего происходящего сначала на 8-й Советской улице, а потом и на Аптекарском проспекте города Ленинграда.

Но вернемся в 1928 год.

Олю Кедрову и Георгия Битова познакомила Мария Алексеевна. Вернее сказать, они были знакомы давно. Дело в том, что Горя (так Георгия звали в семье) и его брат Борис (Борис Леонидович Битов (1904–1979), композитор и пианист) учились в 7-й гимназии Эвальда, что на Кирилловской улице, директором которой был Алексей Константинович Кедров.

Ольга Алексеевна вспоминала: «С ревом один раз он (Горя) был доставлен к директору – моему отцу: всадил перо в руку, так как его толкнул сосед. Папа велел не реветь и, на извозчике, отправил в больницу на перевязку. В Гимназической церкви Горя видел директорских детей… Бросив школу (в 6 классе), плавал на шаланде юнгой… Бориса же потом А. К. Глазунов принял в консерваторию, но и ее он тоже бросил… В 20 лет Горя начал учиться: сдал экстерном экзамены за среднюю школу, в 1922 году поступил в Институт гражданских инженеров, много читал».

До поступления в институт кем только он ни был – юнгой, торговым агентом, табельщиком, кочегаром. После окончания института с 1925 по 1927 год работал конструктором-чертежником на Сясьстрое.

Место притяжения против собственной воли или необъяснимое совпадение времени и среды?

Ответа нет – только факты, обстоятельства, побудительные мотивы.

Итак, на Сясьском ЦБК Горя знакомится с Ией Александровной Ходасевич, подругой Марии Алексеевны Кедровой, которая просит Битова отнести Марише некоторые документы.

Горя направляется в Ленинград и впервые попадает на 8-ю Советскую в дом Кедровых. Сясьстрой незаметно, мистически, исподволь входит в жизнь семьи, и все начинает происходить так, как должно происходить, постепенно двигаясь к своей неотвратимой развязке.

«Приезжай, здесь очень интересный молодой инженер», – телефонирует старшая сестра младшей сестре.

И Ольга приехала.

У Андрея Битова находим такие строчки: «Мама моя невестилась тогда. И отец потом вспоминал, что видел маму много раньше… видел, как разряженные барышни сходили со ступеней директорского крыльца в гимназии. Знакомства не было, но память сохранила картинку. Отец учился в гимназии деда, отца матери». Всё это подтверждается воспоминаниями О. А. Кедровой, приведенными выше, разве что Гимназическая церковь и ступени директорского крыльца разнятся – пресловутая аберрация памяти, выбор ракурса, остановка времени.

И еще: «Мама по уши влюбилась, влюбилась за уши, у него (у Георгия) были необыкновенно красивые уши».

В апреле 1929 года Ольга Алексеевна и Георгий Леонидович поженились. Согласно существующей версии, одним из условий замужества стала непременная защита Горей Битовым диплома, что и произошло в феврале 1929 года. Автор подмечает с добродушной усмешкой: «С детства помню, что отец говорил матери, что, если бы не революция, они бы не поженились: “Ты бы вышла замуж за какого-нибудь дворянчика”».

Вопрос о том, кто же такой был сам Горя Битов, кроме того, что бросил школу в шестом классе и работал на Сясьстрое, назрел, думается, сам собой.

Попробуем на него ответить.

Георгий Леонидович Битов родился в 1902 году в семье Леонида Ивановича Битова (1872–1928) – управляющего текстильной фабрикой в Петербурге, получившего в 1915 году титул почетного гражданина города (но уже Петрограда), и Евгении Адольфовны Поджук, дочери подданного Австро-Венгрии Адольфа Поджука (предположительно, происходил из города Лемберга (Львова), из земли Галиция и Лодомерия), о которой нам известно только то, что была она женщина сурового нрава, по-русски говорила с трудом и скончалась в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Внук так писал о своем деде по отцовской линии: «После революции у него было что-то прикоплено. Когда НЭП объявили, он вздохнул, а потом, когда НЭП прикрыли, умер. Видимо, от разочарования. Его отец (Иван Яковлевич Битов, 1840–1916. – М. Г.) владел лесосплавом на Севере (в Олонце), потом он его прогулял (уже в Петербурге) и дед не мог простить отцу, что тот не дал ему образования. Он был очень способный. Сохранилось очаровательное письмо, которое хранил мой отец, где смотритель училища Череповца просит прадеда оплатить хотя бы семестр, потом деда перевели бы на казенный кошт. Фото прадеда не сохранилось, но есть фото деда».

И вновь на столе, который мы теперь можем смело назвать монтажным, появляются фотографии другого деда. Не менее, впрочем, загадочного, чем первый. Притом что первый (по маминой линии) таится именно в этом столе-реликварии (встреча дедов, мыслится).

Теперь уже известный нам образ деда из «Пушкинского дома» наполняется битовскими чертами, получает, как говорит сочинитель, «тавро Битовых»: «Этот бритый череп, ватник, возраст самый неопределенный, от пятидесяти до ста, а главное, это красное, щетинистое, задубевшее лицо поражает своей неодухотворенностью… И оно молчит, тупо, лень губы разлепить… Под кожей старикова лица что-то пронеслось: замешательство, припоминание, оторопь, успокоение, – очень быстро. Лицо ничего не выражало».

Ничего не выражающее лицо.

И тут в голову приходит следующая мысль – когда Битов наблюдает за собой со стороны (знает об этом, разумеется), то невольно придает своему лицу выражение задумчивое, одухотворенное, чтобы не выглядеть праздно, не дай Бог, притом что в эту минуту помыслы могут быть в высшей степени ничтожными или даже глупыми. И напротив, лицо автора абсолютно ничего не выражает, когда происходит отложение двойника, когда сочинитель оказывается в совершенной пустоте, которая совершенно бессмысленна, потому что в ней нет времени.

«Люди пьют время», как предполагает Битов.

А еще вкушают его.

Потребляют время.

Испытывают к нему странные чувства как к некоей загадочной субстанции, которая, по словам О. А. Кедровой, «улетучивается большими кусками… быстро и невозвратно утекает».

Опять же могут его терять и находить, видеть его во сне в аллегорической форме.

Читаем у Битова: «Снилась ему широкая река, как бы та самая, что течет у их института, но и не та самая. Она неожиданно и не вовремя вскрылась ото льда и оказалась густой, как клей. Над ней стоял тяжелый пар, и все сотрудники института, невзирая на положение и возраст, должны были плыть через нее, для сдачи норм ГТО. Многие уже плыли, нелепо и медленно вытягивая белые руки из густой слизи. И лишь он, да еще один доктор, благородный старик с длинной бородой, которого все за глаза звали Капитаном Немо, жались и прятались между свай, и Капитан Немо все дрожал и подсовывал бороду под плавки. А у самого берега, болтаясь на медленной, густой волне, как поплавок, лежал на спине, в полном своем костюме и с орденскими колодками, заместитель директора по административно-хозяйственной части и, глядя на них неправдоподобно круглыми и заставшими глазами, манил их картонной рукой».

Впрочем, этот «страшный сон» про нормы ГТО в ноябрьской Неве уже был частью нашего повествования, когда разговор зашел о бесконечности, безначальности и океанской бездне русского языка, по воле случая замененной рекой, которую при желании и переплыть можно.

Однако один мифический дед с бородой, именуемый Капитаном Немо, так и не решился на этот безумный поступок. А другой, с орденскими колодками, уже совершил его, полностью уподобившись при этом легендарному кораблю викингов Нагльфару, целиком сделанному из ногтей мертвецов. По крайней мере, ощущал себя совершившим сей непонятный подвиг…

«Лева ощутил большое и легкое пространство своего тела. Оно было сейчас – весь этот ДОМ. Озаренный, плыл он сейчас в ночи, как прекрасный корабль, прорезая общий бесшумный мрак» («Пушкинский дом»).

А ведь и вправду – на фотографиях, аккуратно разложенных на столе, были изображены по преимуществу мертвецы, в которых со временем превращались живые члены фамилии, семьи, обитатели Дома, но потом запечатленные на фотографических карточках люди начинали оживать. Происходило чаемое воскрешение из мертвых, и сбывалось реченное через пророка.

Андрей Битов вспоминал: «В общем, я всегда искал ее (фамилии) корни, но Битовых почти никогда не встречал. И тут вдруг по соседству с Анапой обнаружил целый аул с 200-летней историей, набитый Битовыми. Оказалось, что они – черкесы… Я, например, знаю, что я до пятого колена в роду Битовых. Это черкесы. Битов – такая русская фамилия, которой нигде нет. Есть Батов, Бытов, Бутов – все время меня путали. А оказалось, в пушкинские времена еще спасли от национальной грызни и вывезли ребенка малого. Это был Яков Битов, или Якуб, сын Бита. А он уже своего сына называет Иваном и получается Иван Битов, а там уже нечего делать. И вся линия баб пропадает, поскольку у нас она не запоминается, по мужской линии дается отчество…

По внешнему виду я и сам родился азиатом… По рассказам мамы, профессор (Морев или Мориц?), принимавший ее (мои?) роды, спросил не без ехидцы: “Ольга Алексеевна, я забыл, разве ваш муж нацмен?”. (Вот отголосок “дружбы народов”! Нацмен – это не преждевременное влияние английского, это аббревиатура “национального меньшинства”. – М. Г.)… У нас абсолютно русская семья, традиционная петербургская, в нескольких поколениях, где было много врачей… Мои деды все перемешались с петербургскими немцами, и поди найди вот эту каплю Битову».

Отец, Георгий Леонидович Битов, этой последней каплей для Андрея и стал.

Читаем в дневниках Ольги Алексеевны Кедровой: «После свадьбы, отпразднованной у мамы на 8-й Советской, утром по Невскому, на извозчике, мы ехали на Казанскую (Плеханова) и кем-то из Гориных сослуживцев были засечены. За прогул Горя получил выговор в приказе, но встречен был поздравлениями сослуживцев. В доме 6 на Казанской у нас было две комнаты (спальня и столовая), окнами и в Зимин пер., и на Казанскую, а еще кухарка Настя. Поразилась я: невероятным количеством шапок на полке в шкафу, привычкой пить воду из горлышка графина и есть стоя; забрасыванием на печку воротничков, если оказывались без пуговицы. Белье из шкафа, неизменно, доставалось левой рукой, правая, обязательно, была в кармане.

В мое рождение мама привезла мне чайную чашку, с клубничным вареньем. Меня не было дома, и Горя все варенье съел сам (я очень тогда обиделась)…

В квартире на Казанской Битовы поселились, когда у них отобрали казенную, при фабрике, а хозяин, уезжая в Швейцарию (на время как тогда думали), оставил ее, с полной обстановкой, Гориному отцу, как управляющему. В письменном столе Горя нашел толстенное обручальное кольцо, хотел его продать, но по дороге потерял… Обратно к маме мы переехали, когда умерла Мариша».

И вновь эпизод, пройти мимо которого невозможно – известный по роману «Пушкинский дом» как «эпизод с кольцом». Раздел второй «Герой нашего времени», глава «Фаина»: «Он вернулся и в тупости сидел на диване, открывал и закрывал сумку – щелкал замком. Наконец заглянул внутрь: пудреница, огрызок карандаша, платочек… Завязан узелком. Развязал узелок и обнаружил кольцо. Вспомнил, как она тихо сняла его с пальца. Примерил. Оно не лезло ни на один палец. “Ну и что же, сама говорила, что оно стоит пятьсот рублей – как-то сухо подумал он, – мы можем три раза сходить в ресторан, – прокрутилось в нем безучастно, как в арифмометре. – Что же я могу поделать, раз у меня нет денег…” И он сунул кольцо в карман. Завязал обратно узелок на платочке. Закрыл сумочку. Отнес ее и задвинул за настольную лампу. Отойдя, еще раз посмотрел – точь-в-точь. Уселся ждать, странно спокойный…

В скупочном пункте приемщик повертел в руках кольцо и сказал: “Пятьдесят рублей”. – “Нет, пятьсот!” – чуть не закричал Лева. “Нет, не может быть! Жулик, ну, конечно, старый жулик!”

И он мчался в другой пункт. В другом пункте был уже не приемщик, а приемщица; она бросила кольцо на весы, такие точные весы (“Ну, конечно же, тот был жулик, – радостно подумал Лева, – даже не взвешивал!”); приемщица тщательно, без конца подталкивая нежную гирьку, взвешивала, потом щелкала на счетах – у Левы все сжалось и замерло внутри. “Сорок девять рублей”, – наконец сказала она.

Он остолбенело стоял, держа перед собой кольцо, и оно тускнело на глазах. “О Господи! медяшка!” – воскликнул он и в сердцах чуть не выбросил в урну, но что-то вдруг, какая-то неясная мысль остановила его…»

Сакральный предмет становится средоточием страстей, и читатель не может знать, что восторжествует – правда или кривда. Более того, не знает этого и сам автор, потому как порок таится во всем, он где-то рядом, он кроется в мелочах, и ему (автору) лишь остается следовать за текстом, уверовать в него, потому что он изначально нравственен и праведен.

На самом ли деле Горя потерял тогда кольцо, ведь он не мог не знать, кому оно принадлежит, и, совершив первый шаг, взяв чужую вещь, решился ли на второй – продал ее?

Так и Лева Одоевцев из «Пушкинского дома», оказавшись наедине со своим знанием (он украл кольцо Фаины), единственными свидетелями своего поступка сделал своего двойника и свою совесть. Но если договориться с двойником еще возможно, то совесть в этих переговорах оказывается «бесперспективным» звеном.

Итак, с искушением или с гневом не совладал Лев Николаевич Одоевцев?

С искушением или с удалью не совладал Георгий Леонидович Битов?

Да и можно ли вообще с ним (с искушением) совладать?

Автор дает на этот вопрос неожиданный ответ: «От искушения ведь и можно лишь выкрутиться, преодолевать – нельзя. Преодолевать – потерпеть поражение, потому что признать. Не признать искушение – победить его! И в Писании так!.. И взалкал Иисус не от долготы сорока дней, а от окончательной готовности исторгнуть сюжет, уже не интересующий его. Ведь ни одного испытания не выдержал Он, не хотел выдерживать – все отверг: и превращать камни, и прыгать на них, и владеть ими. Вот эта-то невнимательность к искушению, бережливость ненапрасных сил, нежелание демонстрировать силу – и была уже зрелость и сила Христа, чтобы можно было уже идти к людям, не желая себе. Нет другого способа преодолеть искушение – лишь не увидеть его!»

Отвернуться, отвратить взгляд, отвести его, сделать вид, что ничего не произошло, затомиться совершенно при этом и определить свое состояние в данном случае по-пушкински – «то ревностью, то робостью томим». А еще попытаться скрыть от себя самого самого себя. Ведь попытка – не пытка, как известно…

В своих воспоминаниях о муже Ольга Алексеевна Кедрова замечала: «Бедный, он всегда хотел что-то утаить. А я никогда не копалась в подробностях его личных дел. Люди не святые. Вопрос только в том, докуда они доходят. Но это дело уже личных к себе требований. У каждого свои мерила, свое воспитание, свои исходные семейные отпечатки… Может быть, Горя и вовсе не прятался, а просто освободил меня от разборки лишних писем. Жил он в своих мерилах и требованиях».

После защиты диплома Георгий Леонидович работал инженером-расчетчиком, хотя, конечно, мечтал заняться настоящей архитектурой. Мечте суждено было сбыться лишь после войны. В декабре 1944 года Г. Л. Битов вернулся в Ленинград из Ревды (Свердловская область), где находился в эвакуации с институтом «Гипрометиз» (проектирование специализированных цехов и заводов по производству металлоизделий), после войны работал в «Гипромезе» – проектирование предприятий черной металлургии – и в 1948 году совместно с известным ленинградским архитектором Яковом Осиповичем Свирским (1902–1990) приступил к работе над проектом санатория «Металлург» в Сочи. Однако, по воспоминаниям Ольги Алексеевны, отношения Гори с его коллегой не сложились: «Папа (Г. Л. Битов. – М. Г.) никак не может найти общего языка со Свирским и не знает, как решить свою дальнейшую судьбу… (поставлен вопрос о продолжении работы)».

Путь к воплощению своей творческой мечты оказался весьма тернист. Андрей Георгиевич писал: «Мой отец… как глубоко и убеждённо беспартийный человек, не сделал карьеры, конструировал ведомственные здания и сооружения по своему профилю – чёрной металлургии. Но творческая невоплощенность как архитектора, очевидно, мучила отца, и как подарок судьбы он воспринял заказ на строительство санатория Минчермета в Сочи, который и сегодня выделяется на фоне городского пейзажа своим классическим стилем, явно тяготеющим к античности. Это было его детище, его лебединая песня, в которую он вложил все свои силы и дарования».

О работе над сочинским проектом Георгия Леонидовича свои воспоминания, разумеется, оставила и Ольга Алексеевна: «Горя рассказывал о своих мечтах спроектировать большой спортивный комплекс, с бассейном, показывал зарисовки… сетовал мне, что поздно добрался до того, что надо было начинать раньше… Сочинский санаторий дал ему тот взлет и страсть, которыми он завершил свою жизнь, был счастлив… это было даже не увлечение, а долгая любовь и к санаторию и вообще к Сочи… В 1953 году мама и я на обратном пути из Кисловодска заезжали в Сочи и несколько дней там гостили. Горя снял нам комнату, водил на стройку, был очень предупредителен, и мама говорила мне, что совсем не представляла себе, каким большим делом он занят».

В 1956 году санаторий был введен в эксплуатацию, и Георгий Леонидович вернулся в Ленинград – на этот раз навсегда.

* * *

Золотое кольцо из квартиры на Казанской улице действительно было потеряно. В противном случае Лева Одоевцев продал бы его за пятьсот рублей (такова была его цена, по словам Фаины). Но этого не произошло, эта «медяшка» на самом деле и пятидесяти не стоила.

Можно утверждать, что в тексте произошла своего рода сублимация автором поступка отца, потому что текст, как мы уже замечали выше, изначально нравственен и праведен. Потеря кольца Горей стала в чем-то «отведением взгляда», возможностью преодолеть искушение, не замечая его. Потому-то Одоевцев и впал в такую ярость, в такое отчаяние, поняв, что его обманула не только Фаина, но и он сам себя обманул, будучи изначально абсолютно уверен в том, что пресловутая кривда его не коснется, обойдет его.

Не обошла.

Коснулась.

А Фаину нет, не коснулась, потому что она сделала вид, что не заметила воровства (якобы потеряла), а потом покаялась, призналась, оказалась мудрее и опытнее своего поклонника, сильнее его в своей слабости, смиреннее что ли (хотя это слово невозможно представить в ее лексиконе).

Автор размышляет в этой связи: «Идиотская российская мысль о том, что счастье уже было, что именно то и было счастьем, что было. Мол, не пропущено… Смирение бунта».

А ведь в конце жизни Георгий Леонидович Битов смирился.

Многое было прожито и пережито, а, став членом семьи, Горя усвоил законы (правила) выживания внутри корпорации, где нравственным и полезным признавалось только то, что полезно для корпорации, для семьи, для Дома.

Сын рассказывал об отце: «Отец пришел в семью матери примаком (примак – зять, принятый в семью жены тестем либо тёщей в дом на одно хозяйство. – М. Г.). Его отец был управляющим. Для меня слово “управляющий” звучало унизительно. По линии мамы в семье были профессора».

Читаем в дневнике Ольги Алексеевны Кедровой: «Очень разнозвучные мы писали друг другу письма и много жили врозь, ездили врозь. Такое было сложное и нелегкое время. Жаль, что жизнь нас не очень-то щадила. Век такой нам достался… А Горя был добрый человек. Но веры в добро, людей, возможности в своей профессии, в Бога, во все, что закрывает, спасает от всего непостижимого разумом, у него не было. Трудно было ему жить… от жизни прятался, уходил в фантастику, популярные познавательные журналы. Знал он много, помнил. Но и это его перестало интересовать, когда болезни стали одолевать. Уходил от жизни Горя тихо, постепенно и долго. Мне очень его жаль».

Уже после кончины Георгия Леонидовича, наступившей 28 мая 1977 года (к тому времени он перенес три инфаркта) Ольга Алексеевна обнаружила такое его стихотворение:

Знаю наперед знаю

Это вопросы не решают

От них уходят волей-неволей

Думают до головной боли,

А если коснутся в разговоре

Улыбнутся, – к чему споры.

За плечами уже лет немало,

Много ли их еще осталось,

Если я сейчас не знаю ответа –

Зря я прожил все эти лета.

Чего-то хотел, добивался,

Как и все в человеческом роде

Так же радовался, боялся,

Горевал, плакал, сомневался.

* * *

Для сохранения в повествовании известной коллизии правильно было бы сказать, что ящик дедова стола заперт до сих пор, потому что ключ от него давно утерян в бесконечных переездах. Но это было бы неправдой – вернее, полуправдой, потому что ключ действительно потерян, но ящик давно открыт. То есть его когда-то открыли, а ключ потеряли или выбросили, чтобы не возникало искушения превратить семейную реликвию в хранилище «семейных скелетов», которым место, как известно, в шкафу.

А за столом работал писатель Андрей Битов (хотя никогда он за ним, конечно, не работал), или вот, как сейчас, на нем разложены семейные фотографии, многие из которых нам уже хорошо известны. Впрочем, встречаются и персонажи таинственные, неизвестные, к семье имеющие отношение опосредованное или, напротив, прямое, но коль скоро они оказались в столе, а теперь уже и на столешнице, обитой зеленым сукном, то они требуют своего расследования.

Итак, например, кто вот этот «красавец, элегант, благородный сердцеед»?

Ответ находим, разумеется, в «Пушкинском доме»: «Дядя Диккенс (Дмитрий Иванович Ювашов), или дядя Митя, прозванный Диккенсом лишь за то, что очень любил его и всю жизнь перечитывал, и еще за что-то, что уже не в словах, – воевал во всех войнах, а в остальное время, за небольшими промежутками, – сидел. В первую мировую, юношей, прапорщиком, был он, значит, царский офицер, в гражданскую – вдруг стал красный командир, демобилизовался позже всех и было пошел по административно-научной части, но отбыл в Сибирь незадолго до Левиного рождения, откуда, как кадровый офицер, был отозван на фронт и отвоевал вторую мировую… Обладал он особым юмором жеста, ухмылки, хмыканья – все это вполне заменяло речь и всегда было умно. Будто перебирал он и то, и это в ответ, и мы были свидетелями его мысли, знали, что он хочет сказать, а потом – не говорил ни того, ни этого, потому что ни то, ни другое, ни третье того не стоило – вовремя хмыкал, и все смеялись счастливым смехом взаимопонимания».

Автор сравнивает фотографическую карточку молодцеватого офицера в звании майора, снятую в Выборге 21 июня 1940 года, и выведенный в тексте романа образ Дмитрия Ивановича Ювашова (на ум, конечно же, приходит его фактический однофамилец Иван Павлович Ювачев – отец Даниила Ивановича Хармса, большой оригинал, офицер, каторжанин, литератор, богослов – это к слову о питерской облигаторности).

Что же касается до молодцеватого офицера, то это Азарий Иванович Иванов (1895–1956) композитор, педагог, аккордеонист, участник Гражданской, Финской и Великой Отечественной войн, ученик Александры Ивановны Кедровой (Эбель), а по семейному преданию, ее возлюбленный. Хотя в те старинные времена ящик дедова стола был заперт, а ключ от него не был утерян, посему последнее предположение не может иметь никакого фактического доказательства. Разве что такие воспоминания Ольги Алексеевны: «Аза (так Азария Ивановича звали в семье) появился на 8-й Советской в наши университетские с Алешей (Алексей Алексеевич Кедров – брат) годы и вскоре стал “заводилой пирушек”. Приводил к нам своих приятелей-казанцев (он был родом из Казани)… Мама любила такие сборища… табу лежало на тех отношениях, рушить которые заведомая мука другому. Так было с Азой, мама прямо мне сказала: “ты молода, скоро уедешь, оставь его…”».

На 8-й Советской Азарий Иванович занимал маленькую квартирку, которую в «Пушкинском доме» автор описал следующим образом: «Она была забавна, выделенная из большой квартиры… на месте ванной получилась кухонька, вместо “сортира” (“туалет” – более неприличное слово, чем “сортир”, – говаривал дядя Диккенс) – душ; оставшемуся последним унитазу – деться было некуда, и он встал в передней, под вешалкой… Так что, первое, что мы видели, входя, был унитаз, впрочем, необыкновенной белизны и изящества – та же, излюбленная дядей Диккенсом, линия “либерти” наблюдалась в его томных утренних изгибах. Кто сиживал на нем? – дядя Диккенс уверял, что “особы”, а теперь он сам, по собственным словам, сиживал, завесившись старой, избитой молью, барской шубой, доставшейся ему тоже по какому-то случаю… все отличалось невероятной чистотой осознанного эгоизма: пол был выскоблен по-деревенски, и дома дядя Диккенс хаживал часто босой».

Этакая келья монаха-отшельника, в которую маленький Андрей или маленький Левушка (не суть важно) забирались «тайком, через запрет», листали запретные порнографические книжки, не имея сил оторвать моргающего своего взгляда от иллюстраций известного свойства.

Но вернемся к дедову столу-жертвеннику.

Тут же рядом с фотографией Азы на зеленом сукне лежит еще одна миниатюрная фотокарточка, на которой изображен стриженный под машинку испуганный пятилетний мальчуган. На обороте надпись, сделанная перьевой ручкой: «Ревда. 1942 г. Июль».

О том, кто изображен в этом кадре, речь пойдет в следующей главе нашей книги.

Кадр Битова 1

«И кадры другого фильма – из собственной жизни – с периодичностью вспыхивали в нем, и чем темнее и глубже были провалы забытых эпизодов, тем ярче запомнившийся между ними кадр».

Андрей Битов

«Есть человек, а есть его «манера» жить. Манера складывается с детства, нечаянно. В жизненной суете она затемняет, заслоняет сущность самого человека. Перестаешь ее (сущность) видеть за привычным раздражителем неисправимой “манеры”. А сколько в жизни потеряно, если нет простоты», – пишет в своем дневнике Ольга Алексеевна Кедрова.

Стало быть, есть манера, mode de vie (образ жизни), а есть стиль и вкус, проявляющиеся в простоте обыденного. Автор извлекает эту самую сущность из себя, потому как она и есть единственный предмет его сочинений, как угодно при этом именуя сей процесс извлечения – хирургическое вмешательство, погружение в текст без всякой надежды вновь оказаться на поверхности, самокопание, препарирование собственного подсознания, собственного сна.

Битову снится сон, который состоит из четырех кадров.

Кадр первый – ему четыре года, и он сидит на кровати в пустой комнате, окна которой зашторены. Дверь в комнату закрыта, и он хочет расплакаться от страха и одиночества, но не может, потому что все слезы высохли полностью, окончательно пересохли, то есть от того лицо его горит, и он прячет его в ладонях.

Кадр второй – дверь открывается, и в комнату вбегает мама. Она снимает его с кровати. Берет на руки. Выносит из комнаты.

Кадр третий – они вдвоем едут в пустом трамвае. Трамвай гремит и раскачивается на поворотах, затем разворачивается на кольце, останавливается, и они выходят.

Кадр четвертый – Андрей с мамой входят в квартиру бабушки. Бабушка включает свет в коридоре и ведет внука в столовую, чтобы накормить его. Андрей видит перед собой тарелку, из которой к потолку поднимается густой пар…

Сон заканчивается, и теперь автору придется осмыслить, откуда, из каких глубин его подсознания возникли эти четыре кадра, создавшие собой эпизод, что они значат, почему давно ушедшее детство на самом деле никуда не ушло.

Андрей Битов закуривает и произносит едва слышно: «В детстве все стыдно, немо, неоткровенно и слишком страшно». Пожалуй, это первое, что приходит на ум при виде себя беспомощным, слабым, напуганным. Но, как известно, первое суждение носит в большей степени характер эмоциональный, а потому оно не вполне справедливо, не вполне истинно. Чтобы дойти до правды необходимо размотать события назад, воспользоваться обратной хронологией, увидеть то, что не лежит на поверхности и очень часто находится под спудом умолчания, как бы извлечь из корзины выброшенные туда неизвестно кем за ненадобностью срезанные кадры пленки и сложить из них историю, повествование, которое должно быть интересно себе в первую очередь.

27 мая 1937 года в семье Битовых-Кедровых родился второй сын Андрей (первый, Олег, родился 2 июня 1932 года).

Из дневника Ольги Алексеевны Кедровой: «К мальчугану уже привыкла. Он также некрасив, как был когда-то Олег, но на него не похож. Черномаз-черноглаз и похож на китайчонка. Голос у него жалобный и очень маленькие ушки… Пока у него характер прескверный… Дела идут хорошо. Китайчонок меня ничем не огорчает. Он пухлый и пока спокойный, и я к нему очень уже привязалась… Если за ним имя Андрюша уже утвердилось то, думаю, не будем его менять… детский доктор вполне доволен Андрюшей и пока никаких признаков болезней не находит… Рада возврату домой, но волнуюсь, что забыла, что надо делать с таким маленьким существом».

К тому моменту в квартире № 7 на 8-й Советской, 24 проживали Александра (Алиса) Ивановна Кедрова (Эбель), ее дети – Екатерина Алексеевна, Алексей Алексеевич и его гражданская жена Мария Иосифовна (с 1934 года), внук Олег Битов, зять Георгий Леонидович Битов и Азарий Иванович Иванов (он же Аза в семейном изводе).

Сюда, в эту большую семейно-коммунальную квартиру, 3 июня 1937 года и вернулась из роддома Ольга Алексеевна с маленьким Андрюшей.

«Значит, так. Я, по-видимому, родился, раз я есть до сих пор, но, когда и где – ни малейшего представления. Родители мои появились позже меня и то поначалу довольно смутно и изредка, и лишь потом, уже в школе, возникли в обязательном порядке» – так напишет автор о самом себе, чем поставит читателя в крайне затруднительное положение.

Хотя, может быть, сделает это специально, чтобы совершенно отвернуть читательский взгляд в сторону одного известного персонажа и не менее известного сочинителя: «Темно и скромно происхождение нашего героя. Родители были дворяне, но столбовые или личные – бог ведает; лицом он на них не походил: по крайней мере родственница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая женщина, которых обыкновенно называют пигалицами, взявши в руки ребенка, вскрикнула: “Совсем вышел не такой, как я думала! Ему бы следовало пойти в бабку с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца”. Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко: ни друга, ни товарища в детстве! Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: “не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце”; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: “опять задурил!”, отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память. Но в жизни все меняется быстро и живо: и в один день, с первым весенним солнцем и разлившимися потоками».

Получается, что слова, вынесенные в эпиграф предыдущей главы («Я – потомок самого себя»), есть ни в коей мере не жеманный экивок, но, по словам Николая Васильевича, «кавыка», «хвост», преизрядным образом выписанные автором заблаговременно, чтобы создать между явью и вымыслом своеобразный люфт-лимб, вот он – «ни малейшего представления», который будет дозволительно наполнить миражами и реальностью одновременно (и при этом никто не будет знать, что на самом деле является выдумкой, а что – правдой, кроме автора, разумеется).

Конечно, впоследствии автор помилует насмерть напуганного читателя, внесет ясность в свою историю, хотя и здесь будут моменты загадочные, неоднозначные, дающие богатую пищу для смятенных рассуждений: «Потомственный петербуржец, родился 27 (14 ст. ст.) мая, в памятный день основания С.-Петербурга, в родильной клинике Снегирева, напротив больницы им. Куйбышева (б. Мариинской) на улице Маяковского (б. Надеждинской) в г. Ленинграде (б. Петрограде, б. С.-Петербурге) в результате закона о запрещении абортов; таким образом, Сталину я обязан жизнью именно в пресловутом 1937 году, что, по-видимому, и обусловило отсутствие либерального сознания, по этой же причине не крещен у православных родителей, в то же время происходя, по линии матери, из старого священнического рода. Мать хотела меня назвать одновременно Дмитрием и Андреем, отец – Ксенией или Кириллом. Поскольку отец с матерью спорили, чью фамилию я должен носить, то сошлись на том, что мать дала мне имя, а отец фамилию – традиционный вариант, но некоторое раздвоение жала наблюдалось, стало быть, и тут. Родители были далеки от уровня современных знаний, они понятия не имели, что я родился в год Вола под созвездием Близнецов, что союз родившихся в год Тигра под созвездием Весов и в год Змеи под созвездием Близнецов редко бывает удачным, и если созвездие потомка совпадает с созвездием одного из родителей, и без того осененных знаком раздвоенности, то во многом определит судьбу данного потомка, ибо раздвоение это утраивается в генном резонансе. Мы жили сначала на 8-й Советской (б. Рождественской). Итак, родившись в бывшем 1937 году, я был многочисленно определен к раздвоению еще и тем, что отец, как мог, вкладывал в меня душу нерожденной Ксении».

А мы меж тем продолжаем рассуждать дальше – автор в любом случае узнает о себе из уст родителей, близких, родственников, имевших возможность наблюдать за ним со стороны, то есть на определенном этапе он (сочинитель) смотрит на себя их глазами, и эта привычка смотреть на себя со стороны (отстраняясь, рисуясь, додумывая действительность) входит в него, становится его манерой.

Обрывки воспоминаний и рассказов про эти воспоминания имеют характер кадров, эпизодов, не связанных друг с другом, но создающих иллюзию общности: маленький Андрюша высыпал сахар в рукомойник, бабушка сидит за роялем с закрытыми глазами, папа, делающий ремонт в комнате, улыбается, тетя Киса тоже улыбается, но почему-то при этом высовывает язык, Олег плачет.

30 июня 1940 года Кедровы-Битовы переехали на Аптекарский проспект, 6 (семья росла, увеличение жилплощади свершилось), где они проживут вплоть до расселения дома в 1978 году.

38 лет (минус два года эвакуации) – время двух поколений семьи, когда каждое из них существует в своем настоящем, раздвигая время, совмещая пласты, которым в конечном итоге никогда не сойтись.

Читаем у Битова: «Настоящее – неделимо. Оно – всё. Мы можем взглядывать на его пульсирующую плоть и видеть, что оно – живо. Эта его жизнь помимо нас – окончательная измена, ибо настоящее – не имеет к нам отношения, а мы приучили себя к принадлежности, препарируя прошлое».

Своего рода прозекторская времени, в которой текст становится заключением о результатах этого вскрытия, этого препарирования.

Из дневника Ольги Алексеевны Кедровой от 1976 года: «А дальше пошли кадры самой блокады: проруби в Неве, из которых и я возила воду (как опрокинулись санки у самых ворот, и те, что шли мимо сочувственно остановились: «бедная!»); довески хлеба, схватываемые тощими подростками на улице у булочных; подвалы-бомбоубежища, откуда мы тащили за четыре угла одеяла заснувшего Андрюшу, а нас вдруг разобрал смех… ужасные дымящиеся развалины после налетов и качнувшийся портрет, когда грохотало возле дома. По разметкам датами расставлялась в ряд правда, которая 35 лет назад была увидена своими глазами. Уйдет мое поколение и останется только шагреневая кожа истории, которую будут знать одни архивы».

В начале июля 1941 года Олег и Андрей Битовы, как и большинство ленинградских детей, были отправлены в детские лагеря, в Мошенское и Любытино (Олег в пионерлагерь, Андрей в летний детский сад, соответственно). Ни Ольга Алексеевна, ни Георгий Леонидович не могли предположить, что их сыновья в самое ближайшее время окажутся на оккупированных территориях. Однако если Олега отец успел вывезти достаточно оперативно, то Андрюша «застрял». В это же время пришел приказ об эвакуации «Гипрометиза», на котором работал Г. Л. Битов, в Ревду. Отсутствие младшего сына в Ленинграде не позволило Горе забрать семью с собой, отказаться от эвакуации он тоже не мог и в Ревду уехал один.

По воспоминаниям Ольги Алексеевны, эта поездка в летний детский сад в Любытино как-то сразу не задалась. Ехать в детский сад Андрюша не хотел, не хотел расставаться с мамой, «увозили его насильно… издалека видела, как он сопротивлялся, раскинул руки в дверях автобуса, не давая себя внести. А вернуло его домой настоящее чудо».

Произошло это так: в очереди Александра Ивановна случайно услышала, что женщина, стоявшая перед ней, уезжает в Любытино за своим сыном. На просьбу привезти с собой еще одного ребенка она ответила согласием, но при условии оформления нотариальной доверенности. А дальше все происходило как во сне: «секунда в секунду я подъехала к дому в Саперном переулке, когда нога нашей судьбы уже стояла в открытой дверце автомобиля… Разговоров не было никаких, взяла доверенность и тут же уехала… Прибежала она ко мне на службу в расстегнутом пальто, предупредить, что Андрюша очень травмирован, кричал и сопротивлялся, когда его силком отрывали от воспитательницы, наотрез отказался ехать в поезде. Она ему: мы же едем к маме, а он – “это мы еще посмотрим”. Вместе добежали до Саперного. Оставленная на пороге я увидела Андрюшу в широченной кровати постепенно и беззвучно красневшего на белой подушке, до вишневого цвета. Молчали мы оба пока не оказались в пустом трамвае… Мама приготовила Андрюше еду, которую он обхватил обеими руками (что, вероятно, стало неосознанной необходимостью в Любытино)».

Все сошлось!

Явь воплотилась во сне.

Кадры совпали и наложились друг на друга, отчего изображение стало объемным, стереоскопическим, позволяющим его рассматривать с разных сторон и видеть то, что в предыдущем кадре было недоступно для взгляда.

Например, то же событие автор описал так: «Блокада была для меня освобождением, и этот голод, этот холод были для меня чистым счастьем. Потому что мама была рядом, я опять был в нашей квартире на Аптекарском острове. Это для четырехлетнего ребенка все, что должно быть. Полная гарантия безопасности… мое следующее воспоминание – не мое, а накладное (наложение кадра). Я помню его по рассказу матери. Мы едем с ней в трамвае, я на нее обижен на всю жизнь. И тогда мать снимает с себя кольцо (опять кольцо!), дает мне поиграть, и я на этом примирился. Собственно говоря, с этого кольца кольцо и начинается».

Трамвай развернулся на кольце.

Георгий Леонидович кольцо потерял.

Лева Одоевцев кольцо украл.

А кольцо Фаины ничего не стоило.

Однако в воспоминаниях Ольги Алексеевны о кольце нет ни слова. Более того, она замечает: «Молчали мы оба… осмотревшись кругом, он (Андрей) что-то первое мне сказал. Не помню, что».

Вот и возникает вопрос: а было ли оно в том трамвае на самом деле или возникло позже по ходу действия, в результате наложения друг на друга кадров-воспоминаний?

Обиженное лицо Андрюши – проплывающие за окном вагона дома – Андрюша осматривается вокруг себя – пустой трамвай раскачивается на поворотах – Андрюша старается не смотреть на мать, потому что обижен на нее – кольцо на пальце матери – взгляд Андрюши замирает на нем – мать видит этот взгляд – Андрюша переводит взгляд с кольца на синий берет матери.

Абсолютно немотивированный, не объяснимый с точки зрения взрослой логики детский взгляд на деталь, на объект, на предмет, попавшийся на глаза совершенно случайно, окказионально. В трамвае таким объектом становится вовсе не никелированный поручень, не обитое вагонкой сиденье и даже не контро́ллер с надписями «тормоз», «ход» и деревянной рукояткой, на которой лежит рука вагоновожатого, такой деталью оказывается кольцо на пальце матери.

Сакральный предмет.

Ключ к понимаю смыслов.

Украшение.

Фамильная драгоценность, лежащая в старом дедовом столе.

Синий берет в тон сапфирового кольца.

Во сне такие яркие цветовые пятна усиливают «чрезвычайное сходство с действительностью» и в то же время «чрезвычайную редкость и неповторимость ситуации».

Читаем у Андрея Битова: «Однажды, во сне, увидел я самого себя (не в третьем лице, как бывает, не в роли героя сна – я уже был во сне, а я-он вошел…) – это было достаточно страшно, вернее, должно было быть страшно, потому что страх был подавлен другим, одновременно возникшим, но гораздо более сильным в этот момент чувством – любопытством. Это было горячее, сладострастное любопытство, и я его тотчас, во сне, определил, как женское (вообще в этом сне я как-то очень быстро соображал, то есть спал с включенным сознанием, что, само по себе, тоже нечасто). Я быстро оценил чрезвычайную редкость и возможную неповторимость ситуации, я никогда не видел себя до этого, если не считать зеркальных отражений, а их, как я тут же понял, можно не считать, то есть я видел себя впервые. Помню, что я прекрасно сознавал, что все это происходит во сне, подумал и о том, нет ли тут зачаточного симптома раздвоения личности, но еще яснее помню я абсолютную свою убежденность в подлинности двойника, что я могу совершенно доверять этому зрению и что все, что я сейчас успею пронаблюдать, потому что, чего я не знал, так это продолжительности аудиенции (то есть не проснусь ли я внезапно), – я должен вобрать и впитать в себя как губка. Именно такое пористое, засушливое любопытство настолько владело мной, что я даже не тратил силы, чтобы скрыть его для приличия (помню, это парадоксальное соображение мелькнуло во сне; что себя-то как раз и можно стыдиться и пытаться вести себя перед собой скрытно). “Так вот я какой? именно таким меня видят другие?”».

* * *

20 августа 1941 года Александра Ивановна и Екатерина Алексеевна Кедровы должны были эвакуироваться в Ташкент с Ленинградской консерваторией. «Иждивенцев» и членов семей не взяли, потому что места в эшелоне были строго лимитированы.

Ольга Алексеевна вспоминала: «Мама, прощаясь горько плакала, просила ее простить, что отрывается от меня и детей. Уволили меня 27 августа 41-го года по подписанному Молотовым постановлению об обязательной эвакуации из Ленинграда женщин, имеющих больше одного ребенка, а 31-го августа дети и я сидели уже в поезде, не ведая, что никуда мы не поедем. Это несостоявшееся путешествие длилось шестнадцать дней».

Все началось на Финляндском вокзале: сначала эшелон долго не выпускали, затем он пошел, но из-за бомбежки был вынужден вернуться в Ленинград. Затем было предпринято еще несколько безуспешных попыток вырваться из города, но, когда стало известно, что занята Мга (51 км от Ленинграда) и железнодорожные пути перерезаны немцами, эшелон расформировали и всех распустили по домам.

Читаем в дневнике О. А. Кедровой: «Бросив свою поклажу в распахнутом товарном вагоне, мимо дымящихся развалин и торчащих кирпичных труб сгоревших домов, пешком с Васильевского острова пришли мы обратно домой… Пошла блокадная зима… Я просто помню: толстый лед по всему полу коридора и кухни; заклиненную льдом дверь в ванную с нестиранным бельем; маленькую печурку в маминой (единственно жилой) комнате, около которой на ножной скамеечке Андрюша на распев тянул без конца: “я голон-ный, я голон-ный”… красное ватное одеяльце на столе с завернутым в нем супом и заведенным будильником – когда можно его съесть».

В конце марта 1942 года с подачи Георгия Леонидовича, приславшего в Ленинград из Ревды запрос на вывоз в эвакуацию жены и двух сыновей, была предпринята вторая попытка покинуть блокированный город.

Путь в Ревду длился 21 день.

«С Горей встретились в сумраке, на дороге: Андрюша и вещи на телеге, мы с Олегом рядом, пешком. Не знаю, как стерпел он (Г. Л. Битов. – М. Г.) это зрелище… Прибыли мы не очень симпатичные; грязные, усталые, чужие… Собственно блокада и попытки вывезти из нее детей Ревдой закончились. Но кочевье и война продолжались, все мы были не вместе и не дома… За полтора года бытия в Ревде переменили мы четыре жилья… Несколько месяцев работала воспитателем старшей группы детского сада, чтобы подкормить Андрюшу и быть вблизи него. Помню мороз, доходивший до – 47, и Олегушку в сереньком, неописуемом костюмчике из одеяла… Странное явление память: от случайного щелчка оживает какая-то точка, ширится, светлеет, обрастает неотвязными картинками – отдельными, яркими, как цветная фотография. А между ними провал – все стерлось» (из дневника О. А. Кедровой).

Величина этих провалов может варьироваться – доходить до десятилетий или же, напротив, равняться мигу, внутрь которого вписывается незабываемый эпизод, который повторяется снова и снова.

Автор вспомнил, как однажды в детстве, когда он с матерью был в эвакуации, они ночью брели по лунной дороге, проложенной небесным прожектором. Сейчас уже и не скажет, куда именно они шли, выбиваясь из сил, по пояс в снегу, а луна своим бледным, мерцающим светом прокладывала им путь. Но потом произошло страшное – мать вдруг куда-то пропала, исчезла, словно бы бесследно выпала из сновидения, и он – будущий сочинитель остался совершенно один. Вернее, один на один с собственной тенью, которая извивалась в такт его нелепым, абсолютно беспомощным движениям, повторяла очертания снежных бесформенных истуканов, вытягивалась или, напротив, укорачивалась по мере движения луны по глухому как крышка гроба зимнему небосводу.

Это видение автора мы уже приводили в начале нашей книги, но только теперь стало ясно, откуда оно столь яркое, как «цветная фотография», появилось на этих страницах.

Появилось и исчезло.

Затем оно, вполне возможно, появится вновь – ведь провал между кадрами-вспышками не может быть бесконечным и непреодолимым, а образы, возникающие по ходу повествования, заполняют мнимую (с возрастом на память надеяться не приходится) пустоту новыми поворотами сюжета, мыслями и коллизиями.

Так, в первом разделе «Пушкинского дома» «Отцы и дети» образ отца Николая Одоевцева по сути становится отправной точкой в раскрытии внутреннего конфликта главного героя романа Льва Николаевича Одоевцева, для которого оппозиция с собственным отцом носит метафизический и в чем-то мистический характер.

Андрей Битов пишет: «Левушке казалось, что он отца не любит. С тех пор как он себя помнил, он был влюблен в маму, и мама была всегда и всюду, а отец появлялся на минутку, присаживался за стол, статист без реплики, и лицо будто всегда в тени. Неумело, неловко пробовал заиграть с Левой, долго выбирал и тасовал, что же сказать сыну, и наконец говорил пошлость – и Лева запоминал лишь чувство неловкости за отца, не запоминая ни слов, ни жеста, так что, со временем, каждая мимолетная встреча с отцом (отец всегда был очень занят) выражалась лишь в этом чувстве неловкости, неловкости вообще… Часто и понемногу видя отца, не знал Лева даже, какое у него лицо: умное ли, доброе, красивое ли…»

Об истоках этой отстраненности и взаимного непонимания в своих дневниках пишет О. А. Кедрова. В частности, воссоединение семьи в Ревде стало одновременно радостным и мучительным событием.

Читаем: «Несостоятельный в тех трудных условиях, неприспособленный, был он (Горя) недоверчив, замкнут в себе, было ему жить трудно вообще, а тогда тем более. Как-то он мне сказал: “Вас трое, я – один”».

Такое противопоставление могло возникнуть в голове только абсолютно одинокого человека, отставленного от семьи (и отставившего самого себя от нее), смирившегося с этим отставлением, не имевшего, по словам Ольги Алексеевны, «веры в добро, людей, возможности в своей профессии, в Бога», обреченного жить в «слабой позиции». Но если у взрослых подобного рода самоидентификация вызывала жалость и стремление помочь, то у детей, инстинктивно тянущихся к сильному, деятельному, позитивному, лишь отторжение. Стало быть, вот откуда у Левы Одоевцева это неприятие отца: он просто стесняется его любить, потому что, как ему кажется, любить его просто не за что.

Автор, безусловно, видит в своем главном герое и себя, и своего отца Георгия Леонидовича Битова одновременно, отождествляет себя с ними, совмещает несовместимые на первый взгляд образы в надежде разобраться в собственных чувствах.

У Евангелиста сказано: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам».

Но лишь со временем, с обретением житейской мудрости и опытности сочинитель сможет распознать творчество отца, стать его сотворцом…

А пока идет война.

Из «Постсткриптума» Андрея Битова: «Я смотрел в окно… я увидел отца, и он назвал меня по имени. По-видимому, это первое воспоминание об отце, поскольку он был эвакуирован с заводом до начала моей памяти. Затем опять отрезок памяти стерт…»

И автору ничего не остается, как смотреть на миниатюрную фотокарточку, на которой изображен стриженный под машинку испуганный пятилетний мальчуган.

На обороте карточки надпись, сделанная перьевой ручкой: «Ревда. 1942 г. Июль».

Смотрит он на нее сквозь короткофокусную линзу («Как в линзе – короткий фокус слез», А. Г. Битов), что позволяет увидеть не только перепуганного ребенка, но и людей, его окружающих, обстоятельства и события…

В ноябре 1943 года Ольга Алексеевна с детьми переехала в Ташкент, где в эвакуации находились ее мама Александра Ивановна и сестра Екатерина Алексеевна. В это же время Георгий Леонидович убыл из Ревды в долгосрочную командировку сначала на Украину, а затем в Подмосковье.

В Ленинграде они встретятся лишь в декабре 1944 года.

О. А. Кедрова вспоминала: «Формальное разрешение на наш отъезд в Ташкент маме помог получить ее старинный знакомый – депутат Верховного совета Романовский. И вот опять дорога. До Свердловска нас провожал Горя. По льду замерзшего пруда у плотины тащили саночки с вещами. В Свердловске пересадка… За бутылочку спирта проводница впустила нас в вагон, неосвещенный и набитый узбеками; все двери подошедшего поезда наглухо были закрыты… Приехали мы сюда (в Ташкент) на девять часов раньше срока… Носильщик вывалил нас на площадь, подозвал ишака. Нашего закоулка ишачник не знал. Обступили нас какие-то узбеки… Все это вижу ярко: деревья, улицу, мамину комнату без двери с занавеской из простыни… круглую печку, в которой на угольях варился мною обед, окно в сад… базар и персики. Приносить их можно было только в жесткой таре, а откусывать – наклонившись. Как их, такие, люблю!»

Взгляд автора на самого себя в пятилетнем возрасте спустя годы найдет свое отражение в рассказе «Бабушкина пиала», написанном Битовым в 1963 году. Взгляд, разумеется, сквозь призму воспоминаний, наложенный на рассказанное родителями, на обрывки-вспышки памяти. То есть прием, с которым мы уже столкнулись, описывая эпизод в трамвае, – своего рода объемное, стереоскопическое изображение, когда знание первоисточника (дневниковых записей О. А. Кедровой) позволяет читателю проникать в текст вслед за автором, который к моменту этого проникновения уже находится во вполне сознательном возрасте (из интервью Андрея Битова: «И когда в 43-м году мы добрались наконец до бабушки в Ташкент, местные спрашивали маму: “Почему вы русская, а ваш сын узбек?”»), и даже становиться его (текста) неотъемлемой частью.

Итак, читаем в рассказе: «Мне было пять. Через всю взбаламученную войной страну мы пробирались к бабушке в Ташкент. Мы уходили от блокады. Добирались мы долго и трудно, и мало что удержалось в непонимавшей детской памяти…

В теплушке на меня свалилась стремянка с грузным пассажиром. Это было больно. Выбежав выменивать хлеб, от поезда отстала мама. Это было страшно. Я завшивел. Это было противно. Нечего было есть. Это был голод…

А потом нас окружили черномазые оборванные мальчишки и предлагали поднести и подвезти. Они были стремительны и шумны и двигались с неправдоподобной легкостью. И я их боялся. А мама им не верила. И мы пошли сами, волоча пожитки, потерявшие смысл и форму. Вертлявые мальчишки постепенно отстали. Мы оказались одни. Мы не знали, куда идти, а прохожие нехорошо на нас смотрели и не объясняли дороги.

А все кругом было другое: горячее солнечное небо, глиняные заборы с жирными тенями, неразрушенные чистенькие домики, сады… И тишина. Непривычная тишина пустых глиняных улочек.

Мы брели, не понимая куда. Собственно, не понимала мама, а я тащился за ней. Мы брели, никого не спрашивая. Мы были у цели, и мама увидела, что у нее уже давно нету сил. У нее не было сил, и она удивлялась, что мы – у цели.

И мы брели…

И вдруг, завернув за толстый глиняный угол, мы столкнулись с бабушкой. Мама издала что-то нечленораздельное, а я не узнал бабушку… Тут меня обняла какая-то ласковая, теплая волна и увлекла. А я подчинился и уже не заметил, как мы пришли. Но это уже было сказкой… ласковая и теплая волна снова подхватила меня, и я очутился в бабушкиной комнате. Там было прохладно. Чистая, высокая кровать выросла перед моим носом. Сквозь забавные соломенные штуки прыскало тоненькими струйками солнце и испещрило чистый, натертый пол. И во всем этом царила, ласкала, смеялась бабушка. Но самое главное был стол. Он прочно наступил на пол толстыми дубовыми ногами. На нем были белая тяжелая скатерть и какие-то холмики (что-то покрытое салфетками). А на виду стояла ваза с непонятными фруктами. А еще выше, на фруктах, стоял золотой стаканчик, и из него выглядывал кусочками сахар. Настоящий белый сахар.

Я стоял, ухватившись за скатерть, и смотрел вверх. И опять что-то неуловимое, подчиняющее, теплое рассыпалось рядом со мной. Это смеялась бабушка. Она поцеловала меня в сосредоточенно заломленную голову и снова увлекла, а я забылся, подчинившись этой волне, и очнулся за столом, вымытый и переодетый. Я ел что-то очень вкусное и смотрел на сахар… Опять бабушка засмеялась – и я уже пил чай вприкуску. Я брал своими руками фантастически белый сахар и пил чай из невиданной чашки. Она была без ручки, и я не мог найти, где эта ручка отломалась. А бабушка объяснила, что чашка такая и была, что это настоящая узбекская пиала. Я пил чай из пиалы. Вокруг нее, крадучись, ходили парами странные ежики. У них были красные животы и зеленые спины, и ходили они на задних лапах. А потом я уснул – и увидел, что всюду лежит ослепительно белый сахар. Вокруг меня, как часовые, степенными, вкрадчивыми шагами ходят парами ежики, а бабушка смотрит со всех сторон, и отовсюду слышится ее теплый осыпающийся смех…»

И вновь перед нами стол, который «прочно наступил на пол толстыми дубовыми ногами», стол, который словно бы преследует автора и в Петербурге, и в Ташкенте, и в Москве.

Среди разложенных на его столешнице фотографий на глаза попадается одна, лежащая в стороне от общей семейной стопки, как бы особняком – пожилая седая женщина словно пытается заглянуть за наставленный на нее объектив фотографического аппарата, сосредоточилась на этом своем взгляде, губы ее плотно сжаты, и голова чуть наклонена вправо. Ее имя в своих воспоминаниях Ольга Алексеевна упоминает довольно часто – Мария Иосифовна, но, увы, информация об этом еще одном члене семьи носит разрозненный и сбивчивый характер, хотя именно эта женщина сыграла важную роль в судьбе Ольги Алексеевны, ее мальчиков и Алексея Алексеевича Кедрова, именно ей в 1970-х годах Андрей Битов посвятил свою повесть «Похороны доктора».

Мария Иосифовна (Йоселевна) Хвиливицкая (1892–1969) родилась в Могилевской губернии в семье оршинского мещанина Йоселя Гиршевича Хвиливицкого. После окончания в 1915 году Высших женских (Бестужевских) курсов, а в 1921 году 1-го Ленинградского медицинского института, она осталась работать в институте на кафедре факультетской терапии, которую возглавлял профессор Георгий Федорович Ланг – один из основоположников советской кардиологической школы, врач, под чьим личным наблюдением проходило лечение Максима Горького летом 1936 года.

В 1924 году доцент Хвиливицкая перешла в больницу им. Ф. Эрисмана, которую в тот момент возглавил Г. Ф. Ланг и которая стала основной базой для практического обучения студентов-медиков 1-го ЛМИ. В 1931 году в эту же клинику пришел 25-летний ординатор, а впоследствии научный сотрудник и ассистент Алексей Алексеевич Кедров, который, став аспирантом Георгия Федоровича, защитил под его руководством кандидатскую диссертацию. Значительную помощь в подготовке к защите ему оказала М. И. Хвиливицкая.

В 1934 году Алексей Алексеевич привел Марию Иосифовну в дом на 8-й Советской (в семью Кедровых она почему-то пришла, держа в руках «желтую Венеру Милосскую». Символ? Знак? К этому мы вернемся позже).

В некоторых источниках по истории Ленинградской кардиологии и госпитальной терапии профессор А. А. Кедров и профессор М. И. Хвиливицкая аттестуются как муж и жена. Но эта информация ошибочна.

Читаем в повести Андрея Битова «Похороны доктора»: «Мы имели все основания возвеличивать ее (М. И. Хвиливицкую) и боготворить: столько, сколько она для нас сделала, не сделал никто из нас даже для себя: она спасла от смерти меня, брата и трижды дядьку (своего мужа). А сколько она помогла так, просто (без угрозы для жизни), – не перечислить… Она была на пятнадцать лет старше дядьки, у них не было детей, и она была еврейка… И еще, что я узнал значительно позже, после ее смерти, она была как жена. Оказывается, все эти сорок лет они не были зарегистрированы… Сошло время – илистое дно. Ржаво торчат конструкции драмы. Это, оказывается, не жизнь, а – сюжет. Он – неживой от пересказа: годы спустя в нашем семействе прорастет информация, в форме надгробия.

А я из него теперь сооружаю постамент…»

Мария Иосифовна Хвиливицкая, доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, участник войны, блокадница. Автор многочисленных научных работ и книг (выборочно): «Экспертиза трудоспособности после удаления легкого или его части» (1957); «Врачебно-трудовая экспертиза и трудоустройство при бронхоэкатической болезни» (1959); «О приспособляемости организма при резекции легкого» (1960); «Экспертиза трудоспособности при коронарном атеросклерозе» (1961); «Экспертиза трудоспособности и показания к трудоустройству больных инфекционным неспецифическим полиартритом (ревматоидным артритом)» (1968); «Г.Ф. Ланг» (М., 1969)…

Все это могло бы быть высечено на воображаемом постаменте надгробного памятника (стелы с барельефным портретом), под которым лежит «моя неродная тетя, жена моего родного дяди», что установлен на шестом участке Кленовой дорожки Преображенского еврейского кладбища в Петербурге. Но высечено все это не было, потому что подобного рода формальности претили «нашему кичливому семейству» (А. Г. Битов).

Обо всем об этом, разумеется, знали, как и о нетитульном происхождении тетки, но молчали, а «стопроцентное молчание всегда говорит за себя… чрезмерное восхищение чьими-либо достоинствами всегда пахнет. Либо подхалимством, либо апартеидом», – сардонически замечает автор и прибавляет: – «Для меня, ребенка, подростка, юноши, у нее не было ни пола, ни возраста, ни национальности: в то время как у всех других родственников эти вещи были».

Семейная тайна, ставшая частью текста, утратила свой статус «совершенно секретно», и сразу же к имеющимся уже краскам в описании Дома («В нашей семье просто щадили друг друга, любили берегли. А если и “заносило” кого, старались удержать. Тоже пощадно, осторожно, без “директив”… Тыл был у нас обеспечен, вот что спасло. Дружба семьи, независимая от того, что каждый идет своей дорогой – это обеспеченность тыла, неослабевающего доброжелательства в любых обстоятельствах жизни» О. А. Кедрова) добавила новых. Например, таких – семья как завод по выделке человеческих судеб, как паровой каток по закатке под сукно столешницы изображений ближних или дальних родственников, а то и вовсе чужих людей.

Интересно, что именно рассказ о Марии Иосифовне, а не, например, о Георгии Леонидовиче Битове, навел на такие мысли.

Почему?

Скорее всего, потому что М. И. Хвиливицкая была не только персонажем семейной хроники, но стала и литературным персонажем, отстраненный взгляд на которого давал возможность автору смотреть на нее и на себя в том числе (применительно к ней) со стороны, через временную паузу, сквозь лимб, совершенно отлагая в сторону собственные симпатии и антипатии, собственную корневую принадлежность к семье (образ отца в «Пушкинском доме» и Г. Л. Битов все-таки не одно и то же).

Объективность сочинителя через его отстраненность стоит в данном случае рассматривать как возможность вырваться из семьи, покинуть без спроса этот завод, почувствовать свободу, свое мучительное сиротство, без которых творчество невозможно в принципе. В противном случае, в действительности не найдется место для романа, а текст превратится в заурядный сюжет – «неживой от пересказа».

Вновь возвращаясь к «Похоронам доктора» Андрея Битова, следует обратить внимание еще на один важный момент, а именно на то, кому была посвящена эта повесть.

В мемории, стоящей перед текстом, сообщается – «Памяти Е. Ральбе».

Елена Самсоновна Ральбе (1896–1977), преподаватель еврейской женской прогимназии в Брест-Литовске, ленинградский архитектор, переводчик, литературный секретарь А. Г. Битова, которую он называл «моя самая сокровенная читательница».

Андрей Георгиевич вспоминал: «В 1968 году на каком-то дурацком выступлении в какой-то библиотечке – вижу, сидит благородная красивая седая дама. И когда какие-то читатели что-то мне вякают, она прыгает на стуле от негодования, но молчит. А я перед этим выступлением получил письмо от читателя, самое лучшее в своей жизни. И вдруг она все-таки не выдержала и реплику подала какому-то критику из зала. После я подошел к ней: “Так это вы написали мне письмо?”… Знала три языка, книги иностранных авторов читала в подлиннике… шесть раз всего Пруста в оригинале перечитала… Она была намного старше меня… Это какое-то чудо было, счастливейшая из дружб».

Каким-то странным образом тут все сошлось воедино – Мария Иосифовна Хвиливицкая и Елена Самсоновна Ральбе, женщины из других эпох, огромного интеллектуального багажа, другой ментальной и национальной традиции, почти ровесницы, ставшие при этом в жизни автора знаковыми персонами, а именно, олицетворенным героем созданного писателем текста и олицетворенным читателем его (писателя) сочинений.

Впрочем, схождение это произошло не вполне по воле автора, но интуитивно, вопреки уже известному нам заговору стопроцентного молчания, когда сочинитель прикасается к сокровенному, говорит о нем по́лно и становится свободным от комплексов человеком, не боящимся ни самого себя, ни своих потенциальных читателей.

Андрей Битов размышляет: «На практике приходится вооружаться наименее разоряющим творческую энергию цинизмом в отношении читательского восприятия: за тебя или против… Вывод из этого может быть только один: поскольку ты своё слово высказываешь первым, а потом отдаешь его на безответный суд, слово твоё должно быть максимально полным, ты должен потребовать от себя всё за столом, с тем чтобы быть уверенным, что сделал всё, что мог, и вполне выразился. Но тихий образ незримого читателя, воспринимающего тебя в твоём смысле, остаётся. В самом начале своей работы я разработал для себя следующую утешительную теорию: одного точного понимания со стороны достаточно для того, чтобы убедиться, что ты и был точен, ибо идентичное толкование может встречаться лишь в пределах истины, – двух одинаковых безумий не бывает, они не могут встретиться или встречаются с той же вероятностью, как столкновение в мировом пространстве двух астральных тел. Тебя поняли – ты не безумен. Тебя поняли – вот доказательство твоей нормы. Читатель и писатель или писатель и читатель? Из тьмы ускользающих в глубине и тающих на поверхности смыслов этого соотношения я считаю необходимым для начала остановиться на порядке этих двух слов и предпочесть вторую комбинацию, поставив писателя первым. Хотя бы потому, что книга сначала пишется, а потом читается. Хотя бы и потому, что писатель сначала был читателем до него написанных книг. Проблемы здесь никакой нет, потому что читатель и писатель есть реальное, действительное и действующее соотношение производителя и потребителя, при котором контакт практически равен нулю. Мы не знаем лично того человека, который нам испек и сшил, и он не знает нас. Знакомство, мягко говоря, необязательно. Мы можем уважать чужой труд, лишь добросовестно исполняя свой, плодами которого сами пользуемся минимально».

* * *

Но вернемся в Ташкент, который, как мы помним, был особенным городом для семьи Кедровых.

Здесь появились на свет все дети Алексея Константиновича и Александры Ивановны, и вот спустя 31 год они собрались тут снова.

Не все, разумеется.

А. К. Кедрова, его дочерей Елены и Марии уже давно не было в живых.

В блокированном Ленинграде остались «дядя Аля» – Алексей Алексеевич Кедров – и Мария Иосифовна Хвиливицкая.

Из детских воспоминаний Ольги Алексеевны Кедровой: «В Ташкенте мы жили на Касьяновской улице № 8. Дом был одноэтажный, в саду. На лесенке балкона редкостно-живая фотография папы с мамой».

И еще один кадр, который Битов будет рассматривать через 70 лет, когда окажется в Ташкенте и обнаружит, что теперь в доме его деда расположился Союз узбекских писателей.

А дом, где они жили во время эвакуации, в кадр не попал…

Исчез.

Растворился.

Затерялся.

Его теперь уже, наверное, и не найти.

«Я стою и верчу в руках пиалу… Я хорошо помню эту почерневшую трещину. Но вокруг пиалы не ходят парами ежики – просто это какой-то азиатский цветок или плод, свисающий на стебле с края чашки. Непонятный и довольно безвкусно нарисованный» («Бабушкина пиала» А. Г. Битов).

Автор великодушно отправляет в Ташкент самого себя в образе Монахова, мол, самому не удалось обнаружить блаженные руины, так пусть хоть Алеша Монахов попробует: «Монахов собрался в Ташкент совершенно неожиданно. Неожиданным было то, что он не только собрался, но и впрямь поехал… полумладенчество-полудетство Монахова провели они всей семьей в Ташкенте, но и после войны отец все что-то строил в Азии, какие-то громоздкие многолетние сооружения… Что-то у него там, смутно, было: собственный домик, чуть ли не тайная семья».

Так и вышло – персонаж обнаружил сюжетные линии, которых никогда не было в реальной жизни применительно к данной конкретной локации (Г. Л. Битов не жил в Ташкенте и ничего там не строил), но которые (линии) имели прямое отношение к тайным ящикам дедова стола, который и по сей день стоит в доме на Краснопрудной улице в Москве.

В сентябре 1944 года Александра Ивановна, Екатерина, Ольга, Олег и Андрей покинули Ташкент и вернулись в Ленинград («проскочили включенными в списки Консерватории») на Аптекарский проспект в дом 6, квартиру 34.

Сон Битова 2

Он еще не вполне он: он подходит для себя еще в третьем лице.

Андрей Битов

«Проснулся будто воскресший после длинного многочасового сна. Такую черно-белую пленку видел только в кино. Кино-погода. Кино-пейзаж. Кино-сон…» (из дневника Андрея Битова).

Дело во сне происходило в каком-то монастыре в местности со странным названием Небылое, то есть этого могло и не быть вовсе…

Монахи пилили дрова и складывали их на снег как в «Рублеве» у Тарковского.

Работали молча, поочередно выдергивая на себя черное, местами проржавевшее полотно двуручной пилы.

И вот теперь, проснувшись окончательно, автор недоумевал, почему его посетило именно такое видение, став невольно отзвуком (отсветом) событий более чем сорокалетней давности (этот сон он увидел в 1983 году), когда в блокадную зиму пятилетний Андрюша на кухне на Аптекарском пилил дрова вместе с тетей Маней (Марией Иосифовной).

Так их (события) он описал впоследствии: «Она, пятидесятилетняя… сердилась на меня, пятилетнего… Она обижалась на меня до слез в споре, кому в какую сторону тянуть, пила наша гнулась и стонала, пока мы спасали пальцы друг друга. “Ольга! – кричала она наконец моей матери. – Уйми своего хулигана! Он меня сознательно изводит. Он нарочно не в ту сторону пилит…” Я тоже на нее сильно обижался, даже не на окрик, а на то, что меня заподозрили в “нарочном”:, а я был совсем без задней мысли, никогда бы ничего не сделал назло или нарочно… я был тогда ничего, неплохой, мне теперь кажется, мальчик. Рыдая, мы бросали пилу в наполовину допиленном бревне. Минут через десять, веселая, приходила она со мной мириться».

Странный эпизод, право.

Недопиленное бревно с зажатой в нем пилой.

Плачущая от обиды Мария Иосифовна.

Плачущий от несправедливости маленький Андрей.

Увидеть такое во сне – к размолвке с близкими, ко встрече с навязчивым и неприятным человеком – события, столь часто происходящие в жизни, что можно предположить, что живешь на лесопилке, и пилорама не выходит из твоей головы никогда.

Потом бревно кое-как, разумеется, допилили и помирились, но в воспоминаниях осталась почему-то именно эта ссора – нервы, эмоции, крики, скрежет передвигаемых по полу табуреток, стертые в кровь пальцы.

В монастыре же все было иначе: слаженная работа в абсолютном молчании, только визг пилы да гулкие удары падающих на вытоптанный снег срезанных чурбаков.

Потом их складывали вдоль беленой стены.

Побелка, впрочем, здесь во многих местах отошла, ощетинившись позеленевшими кирпичами.

А еще в том сне присутствовал «один человек… один такой громоздкий, неопределенно-глиняных черт человек, который, вобрав в себя всех, обновил все стертые слова тем одним, что никогда еще не произносил именно этот глиняный рот, что никто еще их же из этого рта не слышал», по крайней мере, таким его описал в Битов в своем «Пушкинском доме».

Это был Голем, скорее всего, связанный с облупившейся кирпичной стеной, пахнущей сыростью и подвалом, ленинградским двором-колодцем и гулкой парадной, глиной и цементом.

К монастырю имел отношение ангел в виде мужика в брезентовке. Его появление тут не было чем-то невообразимым и тем более неуместным, другое дело, что его внешний вид мог вызвать удивление. Ведь все привыкли к бесплотным созданиям с крыльями за плечами, а тут – обычный дядька, похожий на битовского деда и отца одновременно. Хотя было не вполне понятно, на какого из дедов, ведь ни одного, ни другого автор не знал, а вот на отца ангел походил своим бледным, узким, «таким немыслимо красивым» лицом, что оно казалось злым.

Мужика в брезентовке звали Авель в честь умерщвленного своим братом Каином пастуха овец.

Возвращение в Ленинград из эвакуации стало возвращением вовсе не к усопшему, но к чудом выжившему больному, который должен был умереть, даже умер на какое-то время, пережив клиническую смерть, но потом вопреки всему вернулся и остался на этом свете.

После всего пережитого он, этот чудом выживший больной, был анемичен, странен, едва мог двигаться и говорить, но все-таки был жив и бесконечно любим. Семья же, являясь частью его измученного, обескровленного, ослабленного организма, отзывалась неизбежно и тяжело на все его нестроения, полуобморочные состояния и припадки. А несколько лет, проведенных сначала в Ревде, потом в Ташкенте, только усилили эту невротическую связь, только разбередили, казалось бы, давно зажившие раны.

Ольга Алексеевна Кедрова вспоминала: «После заключения мирного договора Алешу (А. А. Кедрова. – М. Г.) командировали в Москву на конференцию. Встречая оттуда, приехал домой на открытом грузовике. Теми же днями он тяжело расхворался – за одну ночь семь раз горлом шла кровь. Не будь рядом Марии Иосифовны, предпринимавшей все, что только было возможно, не выжил бы он тогда. Удивительно Мария Иосифовна владела собой: в кухне у раковины плачет, а, подойдя к двери, постоит, потом бодро входит, весело говоря с порога: “Знаешь, Ольга рассказала…”. Потом он лежал в военном госпитале, его перевели на инвалидность и демобилизовали… Квартира наша обживалась только частично, с топливом было туго. В моей комнате, обеспеченной Ревдинской чугунной печуркой, мы жили впятером… Последними в Ленинград вернулись мамины сестры (Эльфрида и Маргарита). Аптекарский собрался полностью».

Радость тогда перемешалась с горечью, потому что надежда на то, что после пережитого Апокалипсиса несправедливость и подлость, ложь и предательство канут в Лету, оказалась тщетной. Осознание этой тщеты, понимание того, что все это есть ни что иное как «суета сует и томление духа», придет к Ольге Алексеевне Кедровой лишь в конце 1970-х годов, когда она, по ее же признанию, впервые прочтет «Книгу Екклесиаста, или Проповедника» и запишет в свой дневник, который называла «мой безответный собеседник», такие слова: «Бывает нечто, о чем говорят: “Смотри, вот это новое”, но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после… во многой мудрости много печали; и кто умножает познания – умножает скорбь… человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них».

Всё новое – это преданное забвению старое.

Памяти нет, как нет и времени.

Беда настигает неожиданно, и лишь прожив ее, можно преодолеть ее, а не спастись бегством от нее.

Что было, то и будет…

В 1944 году Андрюша Битов пошел в первый класс.

Своему брату-первокласснику старший брат Олег посвятил следующее стихотворение:

Его обманет каждый,

Терял он шапку дважды,

Всегда Андрей рассеян, как никто.

А в день один прекрасный,

От дел уставши классных,

Чужое в школе он надел пальто.

Он головой качает,

Степенно отвечает,

Ведь разницы меж ними вовсе нет:

Оно совсем такое

И только в нем другое:

Подкладка, воротник ну и немножко цвет…

Стараниями мамы, разумеется, Андрюша был принят в единственную тогда в Ленинграде английскую школу, директором которой был Лев Васильевич Хвостенко (1915–1959) – личность замечательная в послевоенном городе. О нем было известно, что он родился в Англии в семье горного инженера, профессора Василия Васильевича Хвостенко. В тридцатых годах семья переехала в СССР, в Свердловск, где Василий Васильевич преподавал горное дело, но в 1937 году был репрессирован и расстрелян.

В 1940 году у Л. В. Хвостенко родился сын Алексей (1940–2004 гг.), впоследствии известный поэт, музыкант, драматург и художник. Переехав с сыном в Ленинград, Лев Васильевич возглавил не только английскую школу, но и семинар литературного перевода в Ленинградском отделении СП СССР. Он переводил Марка Твена, Теодора Драйзера, Оливера Голдсмита, Генри Уордсворта Лонгфелло, а также сам писал стихи.

По воспоминаниям Алексея Хвостенко (известного в ленинградских и московских андеграундных кругах 1960–1970-х годов как «Хвост»), в школе его отец вел преподавание неформально, на уроках вместе со своими учениками пел нечто напоминающее американские блюзы, приучая таким необычным образом своих питомцев к разговорному английскому языку. Странно, но о таком любопытном эпизоде Битов не оставил никаких воспоминаний, хотя любил этот предмет и весьма преуспевал в нем (чего нельзя было сказать о других предметах). Нам же со слов Андрея Георгиевича известны другие, впрочем, не менее занимательные моменты его школьной жизни.

«Вот один эпизод. Была у нас учительница Иза Ефимовна. Потребовались на урок книги о Ленине. Многие сожгли книги в блокаду. А у нас кое-что осталось, в частности рассказы Зощенко о Ленине. Но это ведь 1946 год, когда вышло известное постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”. И вот я приношу Зощенко в школу. У Изы Ефимовны сделались квадратные глаза, и книгу она заперла в шкафчик, где хранились разные классные принадлежности. Сказала мне: пусть за книгой мать придет, и не говори никому. За Зощенко можно было сесть. Но Иза Ефимовна была нормальным человеком… Другой эпизод. Со мной в классе учился сын того самого секретаря горкома Кузнецова, которого в 1949 году судили по известному “ленинградскому делу” (А. А. Кузнецов – первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), генерал-лейтенант, расстрелян в 1950 году. Его сын Валерий, родившийся в 1937 году, был позже начальником Главлита СССР. – М. Г.).

Кузнецов-младший выглядел как принц, как маленький Набоков, пришедший в военную школу. Его привозили на машине. Ему давали в школу большие завтраки, в которых он, в общем-то, не нуждался и охотно жертвовал нам. Я к этой раздаче всегда не успевал. Но однажды ухватил мандарин; впервые в жизни его видел. Побежал в туалет, чтобы не отняли, и там его съел. С кожурой. Не знал, что нужно очищать… (в школе) я не прочитал ни одного из программных произведений. Все позже. Этим спас себе “Войну и мир”, которую освоил в 22 года, будучи студентом… “Евгения Онегина” целиком не прочитал… С “Мертвыми душами” – то же самое… Поскольку я не любил, когда мне что-то навязывают, то выбирал, что читать, самостоятельно».

В 1949 году выбор Андрея пал на роман английского сочинителя Даниеля Дэфо «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

Это было первое осознанное чтение Битова на пока еще весьма отдаленных подступах к поприщу. Он вспоминал: «Первой книгой, которую я осилил, был “Робинзон Крузо”… читал по буквам… медленность, по-видимому, научила меня главному свойству: что читать так возможно только очень качественные тексты, потому что некачественный текст таким слабоумным способом прочесть нельзя… Мать ходила на рынок и выменяла какое-то одеяло на две книги, в подарок на мой день рождения. Одна была “Робинзон Крузо”, вторая – “Записки охотника”, из “Золотой серии”. Так началась моя личная библиотека (потом к этому списку прибавились “Три мушкетера”. – М. Г.). Книги эти я хранил до последнего, но в результате подарил своему внуку. “Робинзон Крузо” дал мне три понятия, для меня очень важных: одиночество, остров и отсутствие кого бы то ни было вокруг. Это стало основным условием жизни. И оно до сих пор живо. И понятие Робинзона для меня до сих пор важно. Пристрастие к путешествиям послужило источником интереса к русским пространствам. Поскольку я влюбился в фигуру Пржевальского, я стал читать его биографию, она меня восхитила. Я искал портрет Пржевальского, чтобы повесить над кроватью, но не получилось найти, я нашел портрет нашего Робинзона, Миклухо-Маклая».

Знаменитые иллюстрации Д. Н. Кардовского к роману, действительно, давали повод говорить о сходстве главного героя Даниеля Дефо и Николая Николаевича Миклухо-Маклая. Впрочем, внешне легендарный русский путешественник походил и на Джузеппе Верди, и на Всеволода Гаршина, и на Николая Гавриловича Чернышевского, и на еще одного великого итальянца Джузеппе Гарибальди в молодости.

А вот на кого был похож Пржевальский?

На этот подсознательный вопрос юный Битов мог отвечать с детской непосредственностью, не думая, не шутя, не лукавя, – на Сталина, потому что его портреты висели везде. Мысленно подписывал изображение «друга всех путешественников и физкультурников» – «Николай Михайлович Пржевальский», и вешал его над своей кроватью рядом с физической картой мира.

При желании в этом можно было бы найти некий глубинный смысл, усмотреть своеобычную иллюстрацию к гипотезе Карла Маркса и Фридриха Энгельса о неизбежности мировой революции. Впрочем, ничего подобного, разумеется, не было (да и желания не возникало), просто, по воспоминаниям автора, «моим любимым предметом была география, моей любимой картой – физическая. О, эта палитра голубого и зеленого, песчаного и коричневого! Там проходила все-таки советская граница. За сибирским разливанным низменным морем, коричневея, сгущаясь в Памире, уходя в Монголию и далее… Тибет, Лхаса, мечта Пржевальского… Он так и не дошел. Я дойду! Пусть кто-то мечтал о Париже, я – о Монголии… Голос ли крови аукался через полтысячелетия после ига?.. Про модную нынче реинкарнацию тогда еще не знали. Мы собирали желуди для лесозащитных полос ВСППП (Великого Сталинского Плана Покорения Природы). Желуди я любил – они были цвета Тибета».

Такова версия, откуда у Андрюши все-таки мог появиться потрет Пржевальского. Тем более, что Битов позже признавался: «К Сталину я не испытывал никаких особенных чувств, а вот Пржевальского любил. Портрет его висел у меня над кроватью. И памятник верблюду в Адмиралтейском саду вызывал у меня особые чувства. Поэтому один из апокрифов рождения вождя… что вождь наш бастард не грузинско-княжеский, и не осетинский, не армянский, а Пржевальский (как лошадь), не вызвал у меня ни гнева, ни восторга».

Замещение одного мифологического персонажа другим произошло в детском сознании вполне естественно и безболезненно, оно было своего рода тайной игрой в визуальную похожесть, в ассоциации, игрой, в которой Алашанские горы, пустыню Цайдам и Тибетское нагорье на маленькой мохнатой лошадке преодолевал товарищ Сталин, а на трибуне перед делегатами XVIII съезда ВКП(б) выступал Николай Михайлович Пржевальский (интерес к личности великого русского путешественника и военного топографа в те годы был подогрет публикацией его трудов, а также фильмом Сергея Юткевича «Пржевальский» с Борисом Тениным и Всеволодом Ларионовым в главных ролях).

Из «Постскриптума» Андрея Битова: «В том же 49-м году было 150-летие Пушкина. И был удар будущего назначения: мне поручили доклад по Пушкину. И я старательно читал Пушкина, наверняка не все понимая. Но тем не менее всех сумел утомить докладом. А это совпадало с 70-летием Сталина, и поэтому юбилею поэта придавалось особое значение. Я думаю, Сталин себя видел на фоне Пушкина. На уровне семинарии он был образованным человеком, более чем прочие члены политбюро. Он был читателем. И не неглупым он тоже был. Хотя и тиран.

Позже у Пушкина я нашел замечательные строчки:

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

Оставь герою сердце! Что же

Он будет без него? Тиран…»

В игру, затеянную невольно, в силу объективных причин втягивалось, как мы видим, и «солнце русской поэзии», полностью сокрушая своим появлением историческую хронологию и границы эпох. Действительно, если в 1937 году столетие гибели Александра Сергеевича в СССР отмечалось как всенародный праздник, то послевоенные эксперименты со временем и персоналиями уже прочно вошли в советский обиход, стали неотъемлемой частью идеологических игрищ, а потому не подлежали сомнению и, не дай бог, критике.

1939 год – столетие со дня рождения Н. М. Пржевальского.

1948 год – 60 лет со дня его кончины.

Итак, великое путешествие продолжалось.

Андрей Битов писал: «Страсть к путешествиям во мне воспитала мать. Она была лягушка-путешественница и, при небольших зарплатах тех лет, целый год копила на лето. Лето я проводил в Крыму, потому что, как все ленинградцы, страдал постоянными ангинами, простудами, отитами и прочими болезнями, связанными с климатом этого города.

У меня есть воспоминание, которому я не верю. То есть сомнения нет, но – не верю. Кончилась война, мне было девять лет, мама повезла мои гланды в Ялту. Я в первый раз летел на самолете. Чему тут верить – что я лечу на самолете? что кончилась война? она была всегда, до нее ничего у меня не было… что мне было когда-то девять лет? что сегодня я могу вспоминать события тридцати-сорокалетней давности? Но еще менее вероятно следующее, не явившееся в те мои девять лет никаким фактом ни осмысления, ни переживания.

Калитку нам отворила старушка и пропустила нас в садик. Она подала маме руку, но, как я понял, не была маминой знакомой. Мама объяснила, что мы из Ленинграда и очень бы хотели осмотреть… Строгая старушка, с долей сомнения измерив меня, без слов пропустила нас и прикрыла калитку. В домике было похоже на нашу квартиру – ничего меня не поразило. К старенькому автору «Каштанки» я еще не испытывал ни любви, ни неприязни.

Потом мы пили на кухоньке в пристроечке чай, совсем как дома, даже буфет был в точности такой. Мама рассказала про Петербургскую гимназию и Ленинградскую консерваторию, старушка – про своего брата, но не Антон Палыча, а другого… Ничего я не помню из того, что рассказывала Мария Павловна. Помню черепашку, выползшую на дорожку сада, когда мы, благодарные, прощались.

Возила мать меня и в русскую заграницу, в Латвию, потому что слышала, что там можно подкормиться, потому что там хорошие продукты. И там, на Рижском взморье, я запомнил этот странный осадок дореволюционной жизни, которой уже не было в Ленинграде… В 49-м году я впервые увидел Кавказ. Мы с матерью и с бабушкой съездили в Кабарду, в Нальчик. Я влюбился в горы до беспамятства. Я даже ходил до какого-то уровня на Эльбрус. Дальше я бредил только горами. Я даже в сугробах видел снежные горы. («Мне понравилось то, что я ношу черкесскую фамилию. Это многое объясняло в моей биографии. Когда я впервые увидел горы, это было… как первая любовь. Моя душа рвалась на Кавказ, все мне было там близко» – это уже из более поздних размышлений писателя. – М. Г.) Я сразу поступил в альпинистсткую секцию. Занимался индивидуальным спортом, пробежками, бодибилдингом. Показывал хорошие результаты по скалолазанью. И стал самым молодым альпинистом СССР в 1953 году. И попал в альплагерь сразу, как получил паспорт. Это было в районе Эльбруса».

1953 год.

Горы нависают над Великой Степью, по которой на лошади Пржевальского в загробное царство Эрлик Номун-хана едет товарищ Сталин.

И вот отсюда, с высоты «Косая полка» (5320 м), что расположена между Восточной и Западной вершинами Эльбруса, будущий автор наблюдает за происходящим внизу («Пржевальский кладет мне руку на плечо, а другой обводит даль», А. Г. Битов), предпочитая пользоваться подзорной трубой или морским биноклем.

В контексте происходящего о себе он, сочинитель, пожелает говорить в третьем лице, смотреть на себя со стороны, неукоснительно соблюдая дистанцию между собой и литературным персонажем, сном и явью.

Читаем в романе «Пушкинский дом»: «Лева-человек – очнулся. Лева-литературный герой – погиб. Дальнейшее – есть реальное существование Левы и загробное – героя. Здесь другая логика, за гробом, вернее – никакой. Действие законов завершено неизбежностью исполнения последнего – смерти. Что там, дальше, никто не знает, и никто из большинства не поделится с нами, с живущим меньшинством».

В окуляр подзорной трубы автор видит Сталина, лежащего в гробу в Колонном зале Дома Союзов.

Также он имеет возможность наблюдать, как вся страна прощается со своим вождем.

Тут каждый прощается, как может.

Вот, например, семиклассник 181-й Ленинградской школы, что располагалась в Соляном переулке (там она находится и сейчас), оставил такие воспоминания о том дне: «Мне было 13, я учился в школе, и нас всех согнали в актовый зал, велели стать на колени, и секретарь парторганизации – мужеподобная тетка с колодкой орденов на груди – заломив руки, крикнула нам со сцены: “Плачьте, дети, плачьте! Сталин умер!” – и сама первая запричитала в голос. Мы, делать нечего, зашмыгали носами, а потом мало-помалу и по-настоящему заревели. Зал плакал, президиум плакал, родители плакали, соседи плакали, из радио неслись “Marche funebre” Шопена и что-то из Бетховена. Вообще, кажется, в течение пяти дней по радио ничего, кроме траурной музыки, не передавали. Что до меня, то (тогда – к стыду, сейчас – к гордости) я не плакал, хотя стоял на коленях и шмыгал носом, как все… В “Правде” появилось сообщение о смерти Сталина и о том, что смерть эта – всенародное горе. И люди заплакали. Но они плакали, я думаю, не потому, что хотели угодить “Правде”, а потому, что со Сталиным была связана (или, лучше сказать, он связал себя с нею) целая эпоха. Пятилетки, конституция, победа на войне, послевоенное строительство, идея порядка – сколь бы кошмарным он ни был. Россия жила под Сталиным без малого 30 лет, почти в каждой комнате висел его портрет, он стал категорией сознания, частью быта, мы привыкли к его усам, к профилю, который считался “орлиным”, к полувоенному френчу (ни мир, ни война), к патриархальной трубке, – как привыкают к портрету предка или к электрической лампочке. Византийская идея, что вся власть – от Бога, в нашем антирелигиозном государстве трансформировалась в идею взаимосвязи власти и природы, в чувство ее неизбежности, как четырех времен года. Люди взрослели, женились, разводились, рожали, старились, умирали, – и все время у них над головой висел портрет Сталина. Было от чего заплакать.

Вставал вопрос, как жить без Сталина. Ответа на него никто не знал».

Этого семиклассника звали Иосиф Бродский.

А вот выпускник Андрей Битов о прощании с вождем повествует иначе, чего и следовало ожидать, ведь он наблюдает за Левушкой Одоевцевым с высоты Эльбруса при помощи оптического устройства, выглядывает из полусна, присматривается к своему герою (читай, к самому себе) во время разбора фотографических карточек на дедовом столе: «9.00, темень. Леву выстроили в школьном актовом зале на траурную линейку. Вот он стоит на линейке, «учащийся выпускного класса», полный, розовый мальчик, басовитой наружности, мечта растлителя, но и растлители повывелись в то время… вот он стоит. Он не вполне уверен в себе – очень уж глубока должна быть скорбь… Трудно описать… Пахнет отмерзающей хвоей. Леве кажется, что хоронят учителя литературы: хорошо учителю – он не пережил вождя, как бы он сейчас рыдал, обгоняя завуча. Лева увлекается воспоминаниями об этих похоронах: так же пахло хвоей, так же не смотрел он направо, где стоял гроб… Лева рискует посмотреть направо – и не видит гроба. Удивляется и спохватывается: старается нагнать скорбную тучу на свое розовое и доброе лицо. Как сластолюбец, хочет он испытать скорбь – не может… Вся страна застыла в пятиминутном простое… А Лева думает, что первый урок – физика, контрольная, к которой он так был не готов, и не может не испытывать кощунственной радости, что урок этот тем временем идет, что контрольной, пожалуй, не будет… Очень смущается он, поймав себя на этой мелкой нехорошей мысли. Думает, что это он один такой душевный урод среди всех этих, умеющих так глубоко чувствовать, людей. Как бы они отвернулись от него, как бы вознегодовали, с каким презрением… если бы только мысли его стали все видны».

Его мысли видны только ему самому и автору, подглядывающему за ним из-за портрета вождя, окруженного траурными венками.

А еще за Левушкой наблюдает Пржевальский с хитрой своей усмешкой, что вытекает из-под его азиатского прищура (ведь в монгольской степи всегда дует сильный ветер) атласными лентами, на которых написано «Прощай, дорогой вождь и учитель».

Вскоре портрет великого путешественника (или великого кормчего), висевший над кроватью Андрея, пришлось снять. И вовсе не потому что настали другие времена, и Сталина его же недавние истовые апологеты принялись столь же истово выдворять отовсюду, а потому что этот этап жизни был пройден, и наступал новый, в котором перед сочинителем неизбежно вставала задача «успеть уловить и отразить образ времени, чтобы оно не пропало в будущем… слив время автора и героя в одно, настоящее время, добиться некой идентичности отчаяния» (А. Г. Битов).

Отчаяние в данном случае следует понимать не как бесповоротное разуверение в Божественном водительстве, потому что, по словам Отцов Церкви, «не Господь оставляет вас, а вы – Господа», но как смятение автора и героя, не могущих совместить реальное и вымышленное бытование, сон и явь, как застревание в лимбе, в промежутке, где время движется хаотически.

Сон про Небылое оказался не в руку.

Ни размолвки с близкими, ни встречи с навязчивым и неприятным человеком не произошло. Случилось разве что появление Голема то ли в одном из дворов-колодцев на Петроградской стороне, то ли на Васильевском острове. Вернее сказать, привиделся литературному персонажу «неопределенно-глиняных черт человек» – не дед, не отец, не ангел, но, скорее, некая изменчивая метафора, исполненная бесконечного символизма, персонаж, который, по утверждению каббалистов, может быть, как жертвой, так и злодеем, как мужчиной, так и женщиной, а порой и тем, и другим, как видимым, так и невидимым, давая тем самым многую и обильную пищу для воображения.

После завершения пилки дров монахи уходили в братский корпус готовиться ко всенощной, но Авель оставался на улице. Он ходил по двору, заложив руки за спину, поглядывал на монастырские ворота, словно кого-то ждал.

До окончания вечерней службы ворота благословлялось оставлять открытыми.

Битов закрывал глаза и продолжал наблюдать прерванное сновидение – ему являлась мертвая мать и просила его, нет, строго требовала:

– Андрей, ты должен обязательно сделать то, о чем я тебя сейчас попрошу. Тебе надо исповедаться и причаститься!

– Но, мама, ты же знаешь, что мне сложно исповедоваться у наших священников (хотел сказать – попов, но все-таки сказал – священников), это для меня всегда большая проблема, – звучало из уст просматривающего сон о самом себе Битова.

– Ты должен это сделать в монастыре у старца Авеля! – голос усопшей был непреклонен.

Андрей тут же и просыпался от этих звучащих как приговор слов. Пытался понять, о каком монастыре идет речь – он бывал в Успенском монастыре в Небылом, что на Яхроме, на Соловках, слышал об Иоанно-Богословском монастыре в Пощупово.

Но о каком именно ему говорила мать?

Он не знал, не понимал!

А пока бился над этим неразрешимым вопросом, забывал имя старца…

По окончании всенощной ворота в Иоанно-Богословском монастыре в Пощупово, что близ Рязани, закрывались.

* * *

После окончания школы в 1954 году Андрей решил поступать в Горный институт, «потому что в его названии было слово “горы”» (к тому времени старший брат Олег, окончивший школу с золотой медалью, уже был выпускником филфака ЛГУ им. А. А. Жданова). Однако с первой попытки поступить не удалось. «Андрюша не прошел в институт по конкурсу», – сообщает Ольга Алексеевна.

Год вынужденной пересменки стал для Битова временем «набора высоты».

Причем не столько спортивной (его альпинистские успехи впечатляли), сколько интеллектуальной. Чтение постепенно вошло в его жизнь, а в один ряд с русской классикой встали Грэм Грин, Джек Лондон, Лоренс Стерн, Герман Мелвилл, исландский лауреат Нобелевской премии по литературе Халлдор Лакснесс.

Студентом геологоразведочного факультета Ленинградского Горного института им. Г. В. Плеханова Андрей стал в 1955 году.

Читаем у Битова: «Поступая в Горный, я сдал сочинение под названием “Мировое значение советской литературы”. Просто я знал набор имен, фактов и блоками этими набросал без ошибок текст». Это, вероятно, был первый опыт написания удачного текста, который оценили читатели (приемная комиссия), но перечитывать который у автора не возникало впоследствии никакого желания. Впрочем, мысль взяться за перо не оставила и до поры носила своего рода спорадический характер, тлела, возникала и пропадала, но не уходила навсегда.

Андрей Битов вспоминал об этом времени: «В Горном институте я из любопытства приобрел сборник литобъединения его студентов за 55-й год. И прочитал там стихи Глеба Горбовского. Я был потрясен. Я думал, что вся литература кончилась в семнадцатом году. Я ничего не знал даже из советской литературы. Когда я увидел, что она может твориться на глазах, я стал пробовать сам… Претерпел то, что претерпел; написал то, что написал».

Университеты Битова

Человек! Это звучит горько.

Андрей Битов

Ты – танцуешь! А юбка летает…

Голова улеглась на погон.

И какая-то грусть нарастает

с четырёх неизвестных сторон…

Ударяет в литавры мужчина.

Дует женщина страшно в трубу.

Ты ещё у меня молодчина,

что не плачешь, кусая губу.

Офицерик твой, мышь полевая,

спинку серую выгнул дугой.

Ничего-то он, глупый, не знает,

даже то, что он вовсе – другой…

Может быть, это, а может быть, другое стихотворение Глеба Горбовского –

Незнакомец верблюд уродина

Лежа тупит тупые зубы…

Степь – она для меня не люба.

Но и степь для кого-то – Родина…

– опубликованное в поэтическом сборнике ЛИТО (литературного объединения) Горного института, первокурсник Андрей Битов и прочитал.

Владимир Львович Британишский, поэт, прозаик, переводчик, а в 1951–1956 годах студент Горного института, вспоминал: «Профком позволил нам “издать”, то есть напечатать на ротаторе и переплести, два сборника стихов нашего лито. Первый – в конце 55-го тиражом 300 экз., второй – в конце 56-го начале 57-го тиражом 500 экз. Первый сборник мы разослали по вузам страны (и не только геологическим), и он дошел до адресатов, я встречал много позже людей, узнавших наши имена именно по этому сборнику».

Можно утверждать, что неофициальная литературная жизнь Ленинграда второй трети 1950-х годов прошла, безусловно, под знаком студенческого поэтического движения, когда, по словам В. Л. Британишского, «литобъединения в вузах росли как грибы… Главным образом, в технических: в Политехническом, Технологическом, Электротехническом… Дело в том, что в 1951–1953-м, в последние годы сталинского режима, в технических вузах идеологическое давление было чуть меньше, и туда шли, сознательно или инстинктивно, те, кто искал хотя бы минимума нерабства и недогматизма, в том числе парадокс! – люди гуманитарного склада ума».

Ленинградский писатель, один из основателей литературной группы «Горожане», Владимир Губин вспоминал: «В эти годы множились литературные кружки и литературные объединения. Чудом можно считать обстоятельства, что в обществе вдруг отворилась возможность наговориться между собой по душам и что город после серийных репрессий сталинской эпохи нашел у себя резервы блистательных воспитателей и наставников литературной молодежи».

Руководителем ЛИТО Горного института был поэт, переводчик педагог Глеб Сергеевич Семенов (Глеб Борисович Деген), к тем годам уже имевший опыт ведения литературной студии в Ленинградском дворце пионеров в 1946–1948 годах.

Возможность издать сборник поэтов-горняков, членов институтского ЛИТО, возникла во многом и благодаря поддержке профессорско-преподавательского состава ЛГИ им. Г. В. Плеханова, профессоров М. М. Тетяева, М. Н. Годлевского, А. М. Журавского, П. А. Татаринова, Е. А. Салье, некоторые из которых именно в эти годы были реабилитированы и вернулись в Ленинград из мест заключения.

Читаем в книге выпускницы Горного института, поэта и мемуариста Елены Андреевны Кумпан «Ближний доступ к легенде»: «Первый сборник, включавший стихи горняков старшего поколения, которые или вообще не успели попасть в глебовское ЛИТО, или были в нем, но давно разъехались работать по необъятным просторам нашей страны, прошел тихо и спокойно, принят был благосклонно (им-то и восхитился первокурсник Битов. – М. Г.). Окрыленные этой удачей, мы собрали второй сборник, который включал уже стихи ныне действующего ЛИТО (в который уже были включены стихи второкурсника Битова. – М. Г.). Началась длинная тягомотина прохождения нового, второго сборника через цензуру».

Однако желание начинающих поэтов, по словам Е. А. Кумпан, «приблизиться вплотную к жизни и вскрыть или ее неправду и ужас, или ее поэтичность и прелесть» повлекло за собой драматические и, как многим ошибочно казалось, непредсказуемые последствия. Увы, всё было предсказуемо изначально, а на весьма благое и безобидное желание горняков последовала жесткая реакция ленинградских идеологов. Зыбкая грань между «оттепелью» и «заморозками» оказалась фикцией, система мгновенно перешла в наступление.

Из доклада первого секретаря Ленинградского горкома КПСС И. В. Спиридонова на пленуме горкома КПСС: «Среди некоторой части вузовской молодежи стали проявляться нездоровые настроения. Эти настроения особенно заметны у некоторых студентов, участвующих в работе различного рода литературных объединений, кружков художественной самодеятельности, в выпуске газет, альманахов. Например, группа студентов II курса Института инженеров железнодорожного транспорта им. академика В. Н. Образцова выпустила рукописный журнал “Свежие голоса”. Журнал выступил против социалистического реализма, за так называемую “свободу творчества”».

Масло в огонь подлило стихотворение Лидии Гладкой (члена ЛИТО Горного института, комсорга курса), посвященное венгерским событиям 1956 года, с которым она выступила на институтском комсомольском собрании (вскоре текст разошелся по Ленинграду в машинописном варианте и прозвучал на зарубежных «голосах»):

Там красною кровью

залит асфальт,

Там русское «Стой!»

как немецкое «Хальт!»

«Каховку» поют

на чужом языке,

И наш умирает

на нашем штыке…

‹…›

Устало «Аврора» скрипит

на причале,

мертвящие зыби её укачали.

Как ни странно, но сборник выпустить все-таки удалось. Уже запущенный издательский маховик остановить оказалось не так-то просто. Более того, несколько экземпляров были переправлены в Москву на открывшийся летом 1957 года VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

Е. А. Кумпан вспоминала: «Там сборник и был зацапан нашими бдительными службами. Что произошло дальше – не трудно представить тем, кто помнит то время. Тем, что сборник был зацапан на фестивале, и объясняется, что гром грянул именно из Москвы. И даже не к нам в институт сперва донесся этот гром, а обрушился на ленинградские идеологические власти, а уж оттуда ударил в кабинет нашего ректора. Ректор был маркшейдером, как поговаривали – службистом, очень далеким даже от геологии, а уж тем более – от геологической поэзии. Возможно, он вообще с трудом припомнил, что у него в институте работает какое-то ЛИТО и водятся поэты, все это было для него большой неожиданностью и неприятностью, на него посыпались “выговоры с предупреждением” и прочее».

От развязки этой истории дохнуло Средневековьем и 1933 годом в Германии одновременно. Оставшийся тираж второго сборника стихов студентов-горняков был сожжен на заднем дворе института.

Елена Кумпан писала: «Аутодафе, учиненное над нашим сборником… мы восприняли очень трагически, и можно сказать, что пепел нашего сожженного сборника до сих пор стучит в наших сердцах».

На происшедшее спустя годы откликнулся и Александр Моисеевич Городницкий, геофизик, поэт, бард, один из создателей ЛИТО Горного института:

Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе,

В допотопной котельной, согласно решенью парткома.

Стал наш блин стихотворный золы неоформленным комом

В год венгерских событий, на хмурой осенней заре.

Возле топкого края василеостровской земли,

Где готовились вместе в геологи мы и в поэты,

У гранитных причалов поскрипывали корабли,

И шуршала Нева – неопрятная мутная Лета.

Понимали не сразу мы, кто нам друзья и враги,

Но все явственней слышался птиц прилетающих гомон,

И редели потемки, и нам говорили: «Не ЛГИ»

Три латунные буквы, приклепанные к погонам.

Ветер Балтики свежей нам рифмы нашептывал, груб.

Нас манили руда и холодный арктический пояс.

Не с того ли и в шифрах учебных студенческих групп

Содержалось тогда это слово щемящее «поиск»?

Воронихинских портиков временный экипаж,

Мы держались друг друга, но каждый не знал себе равных.

Не учили нас стилю, и стиль был единственный наш:

«Ничего кроме правды, клянусь, – ничего кроме правды!»

Не забыть, как сбежав от занятий унылых и жен,

У подножия сфинкса, над невскою черною льдиной,

Пили водку из яблока, вырезанного ножом,

И напиток нехитрый занюхивали сердцевиной.

Что еще я припомню об этой далекой поре,

Где портреты вождей и дотла разоренные церкви?

Наши ранние строки сожгли в институтском дворе

И развеяли пепел – я выше не знаю оценки.

И когда вспоминаю о времени первых потерь,

Где сознание наше себя обретало и крепло,

Не костры экспедиций стучатся мне в сердце теперь,

А прилипчивый запах холодного этого пепла.

Примечательно, что имя Битова не фигурирует ни в каких воспоминаниях о том злосчастном событии (околодиссидентских в том числе), хотя он был автором именного того, второго сожженного сборника.

У В. Л. Британишского мы находим такие слова: «Но вот Андрей Битов в интервью о тех годах выделяет не второй сборник, а первый, появление которого, как он говорит, было событием в его биографии. Это притом, что стихи самого Битова появились впервые не в первом, а во втором, сожженном сборнике».

Деталь интересная и требующая, как думается, своего комментария.

По свидетельству самого писателя, его появление в литературном объединении ЛГИ им. Г. В. Плеханова носило отчасти детективный, отчасти фарсовый характер.

Читаем у Битова: «И я увидел этих пишущих людей, а потом меня все-таки спросил руководитель семинара, что я пишу, и я понял, что мне будет дорога закрыта, если я не отвечу, и поскольку там все читали свои стихи, я прочитал стихи брата. Я некоторые его стихи помнил наизусть. Брат был на пять лет меня старше, учился на филфаке. Он сочинял под Северянина. Прочитал, ребята поморщились, но приняли меня. Потом уже пришлось самому попотеть. И я написал поэму, наверное, ужасную, в духе раннего Маяковского… Услышал: “Тут что-то есть. А про свои первые стихи забудь”. Так хотелось крикнуть: “Это был не я, это не моё!” И потом два мои жалких стишка включили-таки в следующий сборник».

Из воспоминаний Нины Валериановны Королевой, литературоведа, поэта, соседа Битовых-Кедровых по дому на Аптекарском: «Два его стихотворения лучше не цитировать, а пересказать. В них еще слаба техника стиха, но есть нерв трагедии. Например, стихотворение “Горе”: “Кошек она не любила”. Героиня не любила кошек, – собственно, больше мы о ней ничего не знаем. Но когда пришла беда в ее жизнь, когда растерянная, одинокая женщина осталась одна с единственным живым существом – своей нелюбимой кошкой, автор не рассказывает, в чем ее горе, но сообщает единственную деталь: “А она, как прежде, разве бедная./ Присев на корточки на полу, / Гладила кошку в углу/ И говорила: ‘Бедная”. Замечательная деталь».

Одно из заседаний институтского ЛИТО по приглашению своего сына посетила Ольга Алексеевна. Она писала: «Было интересно; несколько тревожно, когда разгорались страсти; многое спорно; но критика в подавляющем большинстве бестолкова, хотя и разнобока. Владеет Андрюша собой хорошо и читает неплохо… реагировали на все ужасно по-молодому; смеялись, кричали, топали, в особенности, когда критика не совпадала с оценкой молодежи».

Однако вскоре Андрея «продернули в стенной газете института за стремление публиковаться и за формализм двух опусов. Пишет он порядочно часто; попадет в очередной горняцкий сборник. Через стихи старается разобраться в путанице ощущений, скромно скажем, “спорных”. При незрелой его голове и свойственной поспешности все это рискованно. Но как выход из “вещи в себе”, все-таки, плюс».

Итак, амбиции начинающего стихотворца были удовлетворены, другое дело, что примеривать на себя гордое имя поэта 19-летний студент-горняк не решался, как, впрочем, и перечитывать свои вирши. Уничтожение же сборника с очевидными свидетельствами своей творческой несостоятельности пришлось как нельзя кстати.

Битов вспоминал: «Наше литобъединение закрыли, а тираж сожгли. И будь я хоть сколько-нибудь либералом или диссидентом, я бы мог сказать, что моя первая публикация была сожжена. Но я не либерал и не диссидент. У меня есть либеральные взгляды. Это одно. Но когда начинают кучковаться, мне это не нравится. Я не хочу относиться ни к какой группе… Я категорически получаюсь антиобщественный элемент. Я не человек стаи. Я вообще думаю, что человек не совсем стайное животное. Вот когда он из нее выходит, то получается маргинал. Художник или преступник. Мне повезло выбрать первое, но ведь могло случится и второе».

Следует оговориться сразу: учеба в ЛГИ Битову давалась непросто, тяжело давалась.

В середине 1950-х это был одни из самых престижных ленинградских вузов. Геологи-разведчики и нефтяники, газовики и горные строители, энергетики и машиностроители были востребованы страной, которая именно в это время переживала период экстремального экономического развития. После гигантских человеческих и материальных потерь в годы Великой Отечественной войны экономика СССР работала на пределе своих возможностей, сохраняя мобилизационный и по сути военизированный характер. Традиционно ставка была сделана на развитие тяжёлых отраслей промышленности – топливно-энергетического комплекса, металлургии, тяжелого машиностроения, а разведка и добыча полезных ископаемых являлась приоритетной отраслью в этом направлении.

Абитуриентов в Горный институт, впрочем, влекли не только горячее желание участвовать в великом деле восстановления страны, но и «оттепельная» жажда странствий, возможность побывать на Кавказе и на Белом море, в степях Казахстана и в Сибири, на Камчатке и на Урале. Пафос гигантского пространства, доступного лишь свободному советскому человеку (и это был не нонсенс), манил, наполнял гордостью и милостью.

Однако если вспомнить слова Битова – «я не при советской власти жил, а я в семье жил!», то можно предположить, что коллективная комсомольская бодрость и активная жизненная позиция (существовало такое устойчивое словосочетание) сокурсников были не вполне близки Андрею. Также выяснилось, что любовь к горам (к Эльбрусу, например) и горная промышленность – это совсем не одно и то же.

Необычайно точно образ первокурсника Битова в своем поэтическом посвящении Андрею нарисовал поэт и эссеист Александр Семенович Кушнер:

Два мальчика, два тихих обормотика,

ни свитера,

ни плащика,

ни зонтика,

под дождичком

на досточке

качаются,

А песенки у них уже кончаются,

Что завтра? Понедельник или пятница?

Им кажется, что долго детство тянется.

Поднимется один, другой опустится.

К плечу прибилась бабочка

капустница.

Качаются весь день с утра и до ночи.

Ни горя,

ни любви,

ни мелкой сволочи.

Всё в будущем, за морем одуванчиков.

Мне кажется, что я – один из мальчиков.

Итак, один мальчик – Саша Кушнер, другой – Леша Монахов или Левушка Одоевцев, например.

Если о первом нам известно многое, то что мы знаем о втором?

Немного знаем, только то, что пожелал сообщить автор о самом себе.

Он студент. То есть один период в его жизни уже закончился, однако следующий все никак не может начаться. Формальные признаки этого нового периода, разумеется, налицо – несданная сессия, первая влюбленность, первый конфликт с мамой, непонимание самого себя, ви́дение себя чужим, кромешно далеким, а еще раздерганность и отупение. Но внутренне мальчик не чувствует никаких изменений.

Впрочем, Лешу Монахова (Андрюшу, Леву) угнетает вовсе не это, а мучительное осознание того, что притяжение и одновременно гнет Дома никуда не делись. Более того, придя в столкновение с этой новой жизнью, они (притяжение и гнет) лишь обострились, перейдя в стадию хронического заболевания, исцелить которое может только время.

Но любое ожидание, как известно, всегда невыносимо, особенно когда известно, что время может порой остановиться или даже потечь вспять, что оно предательски непредсказуемо.

Переписка Ольги Алексеевны с Олегом в полной мере передает невыносимо тягостную и сложную атмосферу, что царила на Аптекарском, 6: «С Андрюшей мы вступили опять в серьезный кризис на принципиальные темы… Достанет ли у меня сил заставить его взять себя наконец в руки, не вполне уверена. Рано он влез в то, что ему не причитается, а отсюда и противоречия, которым противостоять головой он еще не успел научиться… Он дичает и ищет своих друзей, часто не вполне удачных… Маюсь я ужасно Андрюшей, вылез он из оглобли, покуривает, сущий бездельник и в институт не попадает. Слеп как крот, может испортить себе всю жизнь… Удалось возвратить его обратно в Горный и вообще ввести в равновесие… Он должен бороться, для этого он не вполне зрел, он должен подчиняться, а чувствует себя уже большим… Тряхнуло его порядочно, но как в институте, так и в общем поведении он все еще едет на подножке, с некоторой разницей только в том, что иногда с ним можно разговаривать как со взрослым… Из состояния сплошного протеста он уже вышел и сейчас превозмогает общее осмысление взаимосвязи людей, и в частности своего со мной…

Сомнений в нем живет куча, и он пытается с ними справиться молчком. Правда, поскольку он все-таки становится постарше, иногда он стал беседовать со мной по собственной инициативе и с желанием. Но это бывает редко… Целеустремленности накопил явно недостаточно; иногда за что-то схватится и быстро выдохнется, как будто сам себе не очень верит… Холодок его скрытности так и живет, и страшно мешает мне помогать ему быстрее и вернее идти вперед, он боится, что я его обхитрю!»

А вот как самого себя, находящего внутри этого давящего семейного морока, описывает автор:

«Он прошел в теткину комнату. Окна выходили во двор, и комната была сумрачная. До сих пор многое в ней Алексей видел глазами детства. И теперь ему до некоторой степени семь лет, когда он входит сюда (как у Кушнера: “Им кажется, что долго детство тянется”. – М. Г.). Словно входит он, несмотря на запреты, захлебываясь от собственной смелости. И видит, всегда первое, что он видит, – это желтую Венеру, такую голую и безрукую… Венера теперь была очевидно гипсовая, а сам он очевидно к ней равнодушен (кажется, это изваяние преследует автора. – М. Г.).

Алексей просмотрел стопку книг на рояле, торкнул пальцем в клавиши. Звук вытянулся по комнате и растаял, словно бы в сумраке… Достал початую бутылку кагора, примерился и отхлебнул, пристально взглянул на уровень, отхлебнул еще… Сел за теткин стол. Стол был старинный – огромный, с массой ящичков. Он не стал сразу их открывать, а сначала осмотрел сам стол, его поверхность. Тут было много достопримечательного, и во всех этих ножичках, стаканчиках, календариках он узнавал старых детских знакомых (мы, разумеется, понимаем, что речь идет о кабинете Марии Иосифовны Хвиливицкой. – М. Г.)… В ящиках по-прежнему хранилась память, и ее в них прибавилось за эти годы. Он узнавал и эту стопку фотографий, и ту, и связки писем те же. Жизнь этих ящиков остановилась слишком давно. Это было грустно видеть».

А что было потом?

Потом Монахов заходил в комнату Трефилова (в этом образе угадывается дядя Диккенс и одновременно Азарий Иванович Иванов, что обитал в своей миниатюрной квартирке) и наконец завершал обход сего пантеона семейных реликвий в комнате матери. В результате подобное самочинное паломничество заканчивалось обретением пачки облигаций трехпроцентного (золотого) займа, «Сердце его (Алексея) колотилось» при этом, какое-то время он мешкал, а потом забирал ее (пачку) себе.

История с кольцом повторялась снова и снова, это был замкнутый круг, из которого нельзя было вырваться.…

Да, герой, а вместе с ним и автор, находил себя во власти этих предметов, был зависим от них, потому и чувствовал свою беспомощность, злился на себя, ведь совершенно был падок на искушения, искал при этом своим бесчинствам оправдания и находил их.

Рассуждал словами Митишатьева из «Пушкинского дома»: «Вы – высшая форма, вы – самые приспособленные! Вы всегда выживите! Вы не все свое отвергнете, все свое примете без благодарности, как должное! Не вы сознаете себя выше – мы знаем разницу! – в этом наша сила. Но достичь ничего нельзя – в этом наша обреченность. Бунт будет подавлен. В этом его смысл. И вы осуществите этот смысл, не подозревая о нем».

То есть «мы – высшая форма! Мы – самые приспособленные! Мы всегда выживем!»

Убеждал себя в том, что семья ему обязана за причиненные страдания, за несвободу, за уготованную ему роль «подопытного в огромном эксперименте», за удушающий пресс устоев, а кольцо, деньги или облигации – это мелочь, ничтожный выкуп, смешные средства спасения, чтобы сделать хотя бы одного человека из этого Дома счастливым.

Но тут какой-то Раскольников, право, получается: «Он решил отнести колечко; разыскав старуху, с первого же взгляда, еще ничего не зная о ней особенного, почувствовал к ней непреодолимое отвращение, взял у нее два “билетика” и по дороге зашел в один плохонький трактиришко. Он спросил чаю, сел и крепко задумался. Странная мысль наклевывалась в его голове, как из яйца цыпленок, и очень, очень занимала его».

А далее по тексту Достоевского: «За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна».

Вот такая мысль!

Неотступная, вездесущая!

Она всему виной и бедой, она преследует русского человека, она всегда внутри тебя, и с ней ничего нельзя поделать.

Читаем в «Улетающем Монахове»: «Он думал о том, что, конечно, никогда они с мамой не станут чужими, многое образуется и вернется, но… Ему стало очень и очень грустно, но это не было неприятно. Он действительно внезапно почувствовал, что детство ушло. И еще он думал о том, как странно мало вмещает в себя человек, впрочем, не так общо он думал, а как мало вмещает в себя он, и винил себя за это. Вот приходит одно – и уже не хватает на другое. Жестокость такого открытия тем не менее его не поразила. Словно ощутил он в этом неизбежный порядок вещей. И Алексей стал думать о другом… в последнее время ему трудно бывало возвращаться домой, вернее, труден был самый первый момент: открыть дверь, выдержать первые взгляды и приветствия, неизвестно, начнут ли что-нибудь выспрашивать и не придется ли врать».

Раздвоенность мальчика была его постоянной болью.

Быть свободным, читай, взрослым, с одной стороны, и зависеть от семьи, с другой.

Мечтать о путешествиях, о горах и умирать от рутины советского вуза (понимать, почему Пржевальский похож на Сталина, а не наоборот).

Сочинять стихи и стесняться их.

Любить женщину и не доверять ей.

И как следствие: изводить себя и ее подозрениями, винить во всем себя и в то же время ее, а еще бесконечно, до умопомрачения ждать редкие мгновения близости, вспышки счастья, это самое счастье, увы, не приносящие.

Наконец, ревновать.

Читаем в «Улетающем Монахове»: «Ревность оказалась особенно ни при чем и даже противоположна любви. Вот мне кажется, что я люблю… Вот я хожу по пятам, преследую, обожаю, ненавижу, то жар, то холод, вызнаю, требую, зову, мечтаю, что еще? Ревную, задаю вопросы, предъявляю права… И если я уж так теряю лицо, то чего же жду, если разобраться? Только лжи. Потому что ложь – это именно то, чего хочу я в ту минуту, когда теряю жизнь и лицо. Но как бы я не ревновал, всегда есть такой последний вопрос, которого я не задам никогда. Люди исподволь всегда боятся крушения веры и в естестве своем никогда не идут на это крушение».

Вот этот вопрос – «Может быть, я просто не умею любить?»

Он часто звучит в головах битовских мальчиков – Левы Одоевцева и Леши Монахова.

Ответ на этот вопрос, пожалуй, таится в препарировании их сердечных переживаний и становится описанием безысходного безумия, в какой-то степени так называемого «синдрома Адели», когда любовная одержимость превращается в клиническое состояние, патологическая ревность становится причиной психосоматических расстройств, а предмет обожания – объектом болезненного и безнадежного поклонения.

Вполне вероятно, что именно поэтому, в апокрифической статье Одоевцева-Битова «Три пророка» в ряду с «Пророками» Пушкина и Лермонтова оказывается «Безумие» Тютчева;

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым, небесный свод, –

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.

Под раскаленными лучами,

Зарывшись в пламенных песках,

Оно стеклянными очами

Чего-то ищет в облаках.

То вспрянет вдруг и, чутким ухом

Припав к растреснутой земле,

Чему-то внемлет жадным слухом

С довольством тайным на челе.

И мнит, что слышит струй кипенье,

Что слышит ток подземных вод,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход!

Тема сердечной иссушенности, очерствелости становится аллегорией несчастной, вывернутой наизнанку жизни, когда привычка, она же нежелание что-либо менять, входит в противоречие с юношескими максимализмом, с латентным, подспудным бунтом, тем самым, о котором всезнающий Митишатьев говорит: «бунт будет подавлен». Стало быть, до этого подавления надо успеть вырваться, почувствовать себя свободным и разочароваться в этой свободе, которой по большому счету нет.

Битов пишет: «Тут уже было не воспоминание-узнавание, а нечто обратно и противоположное: садизм разочарования – изнанка, негатив прежних чувств… и тем страннее, где-то вдали, мутно, показалось ему подобие… потому что, обратным ходом, прежние-то чувства были спечатком с того же негатива». Однако не слишком ли сложный алгоритм поведения задает автор своим героям?

Может быть, он все усложняет при объективной попытке заглянуть в себя как можно глубже?

Может быть, все гораздо проще?

В начале 1980-х годов музыкант и поэт Михаил Васильевич Науменко, более известный как Майк, изрядно понизив градус экзистенциального кризиса молодых ленинградских интеллектуалов, напишет свои знаменитые «Хождения», и многое станет понятным, относительно битовских мальчиков в том числе:

Мальчики и девочки ходят по улицам, надеясь неизвестно на что.

Мальчики и девочки сидят на скамейках, в парадных и в кино.

Их личная жизнь зависит от жилищно-бытовых проблем,

И если бы не было этих проблем, то каждый завел бы себе гарем.

Дома – мама и папа, в гостиницах – мест нет.

В общаге на вахте стоит вахтер, непреклонный, что твой Магомет.

Целоваться в парадных – это так неудобно, особенно зимой.

Все члены стынут, люди ходят мимо, отсутствует душевный покой.

Летом можно оказаться друг с другом в лесу, но до леса час езды.

А если местные гопнички поймают тебя, то можно получить по ушам.

И так мальчики и девочки ходят по улицам, надеясь неизвестно на что.

Мальчики и девочки сидят на скамейках, в парадных и в кино.

Мальчики и девочки ходят по улицам, им негде друг друга любить,

И если нам с тобой негде любить друг друга,

давай тогда хотя бы ходить, давай!

«Побродили, выпили свою бутылку на скамейке у залива, под большой сосной… подышали заливом и потихоньку двинулись к электричке. В вагоне их совсем разморило, и они проспали до самого Ленинграда. И расстались, Алексей даже провожать не пошел – время позднее, а завтра рано вставать» («Улетающий Монахов»).

* * *

Круговерть страстей человеческих, а также атмосфера поэтического неистовства во второй половине 1950-х годов в студенческой среде Ленинграда не могли не накрыть Андрея.

По воспоминаниям журналиста, театрального и кинокритика Натальи Шарымовой, местом частых литературных посиделок творческой и околотворческой молодежи в то время были Публичка на Фонтанке, ресторан «Восточный» и «Крыша». Также большими компаниями – Виктор Голявкин и Сергей Вольф, Сергей Кулле и Владимир Уфлянд, Михаил Красильников и Константин Азадовский, Владимир Британишский и Глеб Горбовский – любили выезжать за город, в Солнечное или Комарово, в Пушкин или Павловск. Битов был завсегдатаем этих встреч и поездок.

Но грянул 1957 год.

Все произошло быстро и немилосердно – Андрея отчислили из института за неуспеваемость и призвали в армию.

Военную службу он проходил в строительном батальоне в поселке Чикшино (Печорский район Коми АССР, ныне муниципальный район Печора Республики Коми).

Битов пишет: «Я был выгнан из Горного института, я прошел стройбат. Стройбат тогда был освобожденной зоной. Он находился на территории бывших лагерей. Я думаю, он и придуман-то был для того, чтобы кем-то эти пустые лагеря заполнить».

По уточненной информации выяснилось, что в поселке Чикшино в 1940-х–1950-х годах базировались леспромкомбинат № 795, строительный батальон ВС СССР, а также учреждение ЩС-34/17 (колония). В 1967 году в поселке также была открыта колония усиленного режима ПЛ-350/1, где отбывали наказание так называемые первоходы, осужденные за тяжкие преступления, связанные с грабежом, разбоем, наркотиками, убийствами, насилием (срока от трех с половиной до 15 лет). В 2002 году колония была расформирована.

Видимо, сама обстановка места несения службы (известно, что в стройбат в СССР могли призывать имевших судимость) произвела на рядового Битова столь гнетущее впечатление, что ему показалось, будто бы он служил на зоне, хотя формально этого, конечно же, не было.

Через пять лет судьбу Андрея повторит еще один молодой ленинградец, начинающий литератор, отчисленный с филологического факультета ЛГУ за неуспеваемость и призванный на службу в систему охраны исправительно-трудовых лагерей (на сей раз действительно на зону) Сережа Довлатов. Три года, проведенные в Республике Коми и Ленинградской области, как известно, станут в его жизни вехой, весьма значимым этапом, который во многом сформирует отношение Довлатова к литературному творчеству, как к поступку, как к способности вышагнуть из повседневности, оказавшись наедине с собой, со своими фантазиями, мифами и страхами.

Читаем в повести Сергея Донатовича «Зона. Записки надзирателя»: «Шестой лагпункт находился в стороне от железной дороги. Так что попасть в это унылое место было нелегко… Нужно было долго ждать попутного лесовоза. Затем трястись на ухабах, сидя в железной кабине. Затем два часа шагать по узкой, исчезающей в кустах тропинке. Короче, действовать так, будто вас ожидает на горизонте приятный сюрприз. Чтобы наконец оказаться перед лагерными воротами, увидеть серый трап, забор, фанерные будки и мрачную рожу дневального…

Алиханов был в этой колонии надзирателем штрафного изолятора, где содержались провинившиеся зеки.

Это были своеобразные люди.

Чтобы попасть в штрафной изолятор лагеря особого режима, нужно совершить какое-то фантастическое злодеяние. Как ни странно, это удавалось многим. Тут действовало нечто противоположное естественному отбору. Происходил конфликт ужасного с еще более чудовищным. В штрафной изолятор попадали те, кого даже на особом режиме считали хулиганами…

В ста метрах от изолятора темнело здание казармы. Над его чердачным окном висел бледно-розовый застиранный флаг. За казармой на питомнике глухо лаяли овчарки. Овчарок дрессировали Воликов и Пахапиль. Месяцами они учили собак ненавидеть людей в полосатых бушлатах. Однако голодные псы рычали и на солдат в зеленых телогрейках. И на сверхсрочников в офицерских шинелях. И на самих офицеров… Ходить мимо отгороженных проволочными сетками вольеров – было небезопасно.

В нескольких километрах от шестого лагпункта был расположен поселок Чир. В нем жили сосланные тунеядцы, главным образом – проститутки и фарцовщики. На высылке они продолжали бездельничать. Многие из них были уверены, что являются политическими заключенными».

Для мальчика из интеллигентной ленинградской семьи эти три года стали, безусловно, испытанием, но тот факт, что к зоне Довлатов будет впоследствии возвращаться мыслями постоянно, говорит о том, что прошел он их с достоинством.

В 1965 году он демобилизовался и вернулся в родной город, который встретил его в свойственной для себя манере – прохладно.

За три года, которые Сергей отдал ИТЛ МВД СССР, здесь многое изменилось. В частности, сформировалась и заявила о себе целая плеяда молодых талантливых литераторов – Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Анатолий Найман, Виктор Соснора, Борис Вахтин, Рид Грачев, Валерий Попов и Андрей Битов. Войти в их ряды на правах человека, прошедшего советский лагерный ад и пишущего об этом, не удалось. Бродский заметил тогда, что Довлатов, вернувшийся из армии, напоминал Льва Толстого, пережившего Севастополь, «со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде».

Очень точно подмечена эта ошеломленность – просто Сережа не мог совместить жизнь там и жизнь здесь. Опять же он был поражен тем, что, встретившись со старыми друзьями, не смог найти с ними общего языка. «Возник какой-то психологический барьер. Друзья кончали университет, серьезно занимались филологией. Подхваченные теплым ветром начала шестидесятых годов, они интеллектуально расцвели, а я безнадежно отстал. Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели. Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы. Я побывал на студенческих вечеринках. Рассказывал кошмарные лагерные истории. Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филологическим темам: Пруст, Берроуз, Набоков…» – читаем в книге Довлатова «Ремесло».

Притом что все они были практически ровесниками, Сергей чувствовал себя младшим братом, который ждет, когда старший брат обратит на него внимание и даст ему слово.

Андрей Битов, как мы помним, тоже был младшим братом…

Вместо трех лет (с 1945 до 1967 года срок службы в армии составлял три года) в стройбате Битов отслужил год и был комиссован по состоянию здоровья – не без участия семьи, скорее всего. Показательно, что в творчестве Андрея Георгиевича мы не находим никаких воспоминаний о том годе, проведенном на службе в мабуте – так называли стройбат на армейском жаргоне, в честь голодных и разнузданных войск африканского диктатора Мобуту.

На фоне свершений России, на фоне крикливых побед,

Мабута, мабута, мабута, ты отблеск ГУЛАГовских лет.

Мы строим ракетные шахты, возводим объекты в лесах.

Устав заменили мы матом, таким, что застрянет в ушах.

А ну сторонись, десантура, пока не прервали полет!

Хмельная от пьяной свободы, мабута на дембель идет.

Известно, лишь, что Битов гордился службой в Чикшино, полученным здесь уникальным жизненным опытом. Особенно этот опыт пригодился ему, когда, вернувшись в Ленинград в 1958 году и восстановившись в Горном, он начал ездить в студенческие экспедиции и проходить практику по своему профессиональному профилю – геолог-разведчик – «Я бурил в Забайкалье… мы жили в землянке» (А. Г. Битов).

Вспоминая о том периоде своей жизни, спустя годы Битов говорил: «Я пошел в Горный институт ради мамы… Стройбат, в который я попал, когда бросил институт, – вот это и была настоящая жизнь».

Оба этих утверждения, как думается, требуют своего комментария.

1. Ради мамы. Как мы помним условием своего замужества Ольга Алексеевна Кедрова называла получение диплома о высшем образовании Георгием Леонидовичем Битовым, потому что для девушки из петербургской профессорской семьи это было раз и навсегда заведенным порядком вещей – законченное высшее образование, отсутствие которого немыслимо в принципе.

Диплом был получен, и свадьба состоялась в 1929 году. Другое дело, что спустя годы Горя Битов сетовал на то, что профессия инженера-расчетчика (по диплому) во многом отодвинула его от занятия настоящей архитектурой, настоящим творчеством, о чем он мечтал всю жизнь.

Поступление Андрея в Горный институт происходило на волне его совершенно искренней и во многом романтической «горной болезни». Мама была уверена в том, что дает своему сыну настоящую мужскую профессию, которая позволит ему безбедно существовать при любых режимах и любых житейских обстоятельства. Однако Ольга Алексеевна не могла не понимать, что ЛГИ им. Г. В. Плеханова – технический вуз, а профессии горного инженера, геолога-разведчика, экономиста – технические профессии. То обстоятельство, что Андрей – гуманитарий, было сразу выведено за скобки.

Из писем Ольги Кедровой от января 1955 года: «Еще об Андрюше. Он надумал держать уже не в Горный, а в ИНЯЗ. Говорит ему гуманитарные предметы легче. А мне думается, что возможности поступления гадательны и туда, и сюда, а перспективы геологические гораздо конкретнее и интереснее», «Андрюша завел новую пластинку: «ИНЯЗ», и как всегда со свирепым упрямством, но что-то она звучит, на мой взгляд, не перспективно».

Бесславное незавершение первого курса и отчисление за неуспеваемость, надо думать, открыли Битову глаза на место его обучения, но пути назад уже не было. А восстановление в ЛГИ и завершение его в 1962 году, явились той жертвой, которую было необходимо принести устоям.

Необычайно точно и пронзительно описывает автор в «Улетающем Монахове» свое внутреннее нестроение, тягостный и невыносимый морок несвободы, долженствования раз и навсегда заведенного порядка вещей: «Начинался кошмар. Страшнее быть уже не могло. Мама говорила. Неверное, расплывающееся ощущение поселялось в Алексее. Ему казалось: это не с ним и не о нем происходит – не происходит, снится – не снится. Все расползалось перед ним, как сырая промокашка… И этот неопределенный разрыв, ворсинки его – от этого мешался рассудок, мамино лицо непонятно белело, обращенное от телевизора, рот ее все говорил что-то, а потом и не говорил, а только все шевелился, словно у мамы выключили звук, но не выключили изображение. Лицо ее тогда удалялось куда-то в бесконечность, становилось крохотным, неразличимым, и оттуда, издалека, что-то говорила ему мама. Отец сидел неслышно, как мышь. ‹…› Что-то вспыхнуло, и побежала рябь. Мамино лицо возвратилось в исходное положение, звук у нее вдруг включился. “Понял? – услышал Алексей. – Сейчас пойдешь и сделаешь, как я сказала. Понял?” – “Да”, – хотел выговорить он и, как в страшном сне, почему-то не мог: раскрыл только рот, тот с трудом разлепился, сухой, и что-то в нем скрипнуло».

В повести эта сцена описывает разоблачение Алексея, укравшего облигации. Однако само по себе ощущение беспомощной неизбывности перед лицом Мамы, Семьи, Дома извлечено Битовым из собственной обреченности жертве, которую он был вынужден приносить всю свою жизнь (интересно заметить, что взаимоотношения Сергея Довлатова и его мамы Норы Сергеевны имели такую же мотивацию).

2. Настоящая жизнь. Жизнь в периметре (будь то стройбат или лагерь) никогда не будет настоящей. Она будет выдуманной озлобленным, униженным, равнодушным человеком («Человек – грешное животное. Животное – безгрешный человек. Поэтому он не развивается, остановился, замер в своем совершенстве», А. Г. Битов), загнанным силой обстоятельств в безвыходное положение, из которого есть только один выход – выжить любой ценой.

Об этой цене исчерпывающе сказано у В. Т. Шаламова: «Убежден, что лагерь – отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя – это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать. На всех – заключенных и вольнонаемных – лагерь действует растлевающе.

Я понял, что можно жить злобой.

Понял, что можно жить равнодушием.

Понял, почему человек живет не надеждами – надежд никаких не бывает, не волей – какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения – тем же началом, что и дерево, камень, животное.

Понял, что воры – не люди.

Понял, что человек стал человеком потому, что он физически крепче, цепче любого животного – никакая лошадь не выдерживает работы на Крайнем Севере.

Я понял, что побои как аргумент почти неотразимы.

Понял, какая страшная вещь – самолюбие мальчика, юноши: лучше украсть, чем попросить. Похвальба и это чувство бросают мальчиков на дно.

Я понял, что писатель должен быть иностранцем – в вопросах, которые он описывает, а если он будет хорошо знать материал – он будет писать так, что его никто не поймет».

Все сказанное выше Битов если не знал, то понимал, чувствовал интуитивно. Скорее всего, именно поэтому в его творчестве и нет лагерной темы – вернее сказать, есть упоминания о ней, но нет погружения в нее.

С другой стороны, паблисити начинавшего в конце 1950-х – начале 1960-х молодого литератора требовало ярких вех и брутальных мужских штрихов, а стройбат в Коми АССР давал их в избытке. Другое дело, что довольно быстро Андрей понял, что это не его тема, что сфера его творческих поисков, художественных опытов и литературных переживаний лежит совсем в иной плоскости, что его настоящая жизнь заключается совершенно в другом и сказать о том, что «человек – это звучит горько», можно совсем иначе.

Может быть, там в Чикшино, автор впервые ощутил себя иностранцем, о котором говорил Шаламов.

Иностранец – «иным образом странствующий во времени», которое, впрочем он ценит не слишком высоко: «Мы живем в пошлейшее время, когда слава стала измеряться только славой, деньги только деньгами, власть только властью, то есть и то, и другое, и третье стали товаром, предметом потребления и торга. Это не вопрос, кому все это принадлежит, а потеря качества» (А. Г. Битов).

Обстоятельства Битова

Я сам себе в затылок дышу и сам себе на пятки наступаю, сам за собой гоняюсь и сам от себя то отстаю, то нагоняю.

Андрей Битов

Автор вышел из дома и побежал, куда глаза глядят. Находил это занятие приятным, хотя бы потому что во время бега голова его была абсолютно пуста, и он был совершенно один, что при обычном способе передвижения было категорически невозможно. Получалось, что при небольшом физическом усилии он убегал от самого себя, чтобы отдохнуть от самого же себя.

Читаем у Битова: «С наслаждением вдыхал морозный воздух. Добежал по берегу Карповки до Ботанического сада и побежал вдоль ограды. И словно бы смотрел на себя со стороны, как он легко и красиво бежит… было пустынно. Было удивительно тихо, и фонари не горели. Морозец стоял небольшой, но снег поскрипывал под кедами – единственный звук, да еще шум дыхания. Было очень красиво, но Алексей уже ничего не видел, потому что тут уж сказалась его растренированность – ему стало тяжело. Сначала сбилось дыхание, потом и ноги отяжелели, стали чужими… Слюна была как клей. Где-то высоко в груди саднило и словно бы треснуло. Сердце стучало всюду».

Автор предполагал, что страдание, доставленное самому себе, есть плата за одиночество, и насколько долго ты можешь терпеть это страдание, настолько долго ты можешь оставаться один – арифметика проста. Воистину так: сначала бежишь легко, едва касаясь земли, совершаешь почти полет, обгоняя при этом самого себя – согбенного, угрюмого, страдающего недугами и корчами, стремишься вперед, но при этом, что и понятно, совершенно забываешь о том, что сам являешься источником подобного свободомыслия (насильственного по своей сути), совершенно не замечаешь, что расходуешь на это собственные же силы, которые не безграничны, особенно если ты растренирован.

Паришь.

Становишься почти невесомым.

Улыбаешься в пространство и пространству диковатой улыбкой.

Кажешь кривые зубы при этом.

А поскольку голова свободна от разного рода дум, то и недосуг попросту помыслить о том, что все конечно. И радость полета в том числе…

Дыхание учащается, начинают деревенеть икры, схватывает спину, печень и селезенку, на лице выступает пот, но надо терпеть, чтобы продлить теперь уже не сам полет, а хотя бы его подобие.

Битов усмехается через силу – Леше Монахову-то легко, он все время куда-то улетает, а вот как быть ему, автору, к ногам которого привязаны пудовые гири: обстоятельства, родственники, наконец, текст («неподвижный текст», А. Г. Битов)? И совершенно непонятно, что из этих обременений (отягощений) является наиболее неподъемным.

Мы говорим «родственники», а подразумеваем обстоятельства.

Мы помышляем о тексте, но обстоятельства вновь приходят на ум.

Мы всячески открещиваемся от обстоятельств, называем их ничтожными, но остаемся при этом под их гнетом навсегда.

Итак, поговорим об обстоятельствах, по крайней мере, начнем с них, продолжая повествовать о нашем герое.

После окончания Горного института Андрей Битов год отработал по специальности – «угодил в шахтеры на Кольском полуострове… Я работал в шахте и не мог расстаться с книгой даже во время смены и читал ее с фонариком во лбу в забое. Преодолеть текст было не легче работы в забое, но какой же восторг для тайком уже пописывающего автора».

Это было чтение «как бы вслух про себя, как бы по слогам». Это была та самая, необъяснимым образом сохранившаяся со времен детства тупость медленного чтения, где понимаешь каждое слово, где каждое слово и есть текст, и есть судьба.

Чтение под землей – образ яркий и, что характерно, не придуманный, не вымученный. Там в темноте, «во глубине сибирских руд» (кольских недр), под спудом Битов восклицает: «Не хочу писать, не могу молчать… Никакого производства! Демонстративный, даже воинствующий непрофессионализм. Вот, чем мне дорога русская литература».

Быть геологом-разведчиком непрофессионалом нельзя.

А вот быть русским писателем непрофессионалом можно и даже нужно! И действительно, кто из великих был профессионалом? Разве что Достоевский гнал погонно строку под договор с издателем!

Битов возвращается в Ленинград и убирает диплом Горного института с глаз долой, вполне возможно, прячет его в один из ящиков дедова стола и запирает на ключ.

Разумеется, это решение Андрея семья воспринимает без энтузиазма, но не драматизирует обстановку, ведь мы помним слова Ольги Алексеевны: «В нашей семье просто щадили друг друга… А если и “заносило” кого, старались удержать… осторожно, без “директив”», – и еще, «вера – основная связь людей. Себе я не позволяю никаких сомнений в тех, кого люблю. Полнота веры друг в друга приносит уверенность в самом себе».

То, что Андрея занесло, понимали все, но это было и немудрено: студенческая жизнь открыла перед ним такие горизонты, о которых раньше он не мог и мечтать, и попытка вырваться из Дома не могла не иметь своих последствий.

В декабре 1958 года Андрей Битов женился на Инге Петкевич. То есть сразу после возвращения из армии – и заканчивал ЛГИ он, соответственно, уже женатым человеком.

Что более мобилизовало Андрея и заставило все-таки получить диплом – семья-дом или обретенный социальный статус (в советское время словосочетание молодая семья, особенно если она была комсомольской, давал определенные льготы, бонусы, говоря современным языком), нам неизвестно.

Воспоминания А. М. Городницкого о том времени дают повод думать, что все же семья, Дом удержали будущего автора в рамках дозволенного (хотя бы на какое-то время).

Впрочем, занятия спортом Андрей тогда все же бросил…

Читаем у Александра Моисеевича: «Елена Кумпан: “По копейке собирали, покупали ‘Саперави. Собирались обычно либо у Нины Королевой, счастливой обладательницы отдельной квартиры на Гаванской улице Васильевского острова, либо у братьев Александра и Генриха Штейнбергов на Пушкинской улице… Посиделки эти, сопровождавшиеся весьма умеренной выпивкой и обильными дискуссиями, стихами и песнями, заканчивались далеко за полночь. С одной из них связана забавная история, имеющая отношение к Андрею. Это было, кажется, 7 ноября. За столом шло шумное веселье, и тогдашняя жена Андрея, рыжеволосая красавица Инга Петкевич (весьма, кстати, талантливый прозаик), начала танцевать на столе под одобрительные аплодисменты присутствующих. А к Нине как раз в это время пришел какой-то ее коллега, только что приехавший из Москвы… Увидев пьяную загульную компанию и женщину, пляшущую на столе, он оробел и стал сиротливо озираться вокруг. И тут он увидел единственного интеллигентного с виду очкарика Андрея Битова, который невозмутимо сидел за столом и что-то ел. Приезжий подсел к нему и доверительно спросил: “Простите, кто эта рыжая потаскуха, которая пляшет на столе?” – “Не обращайте внимания, – ответил ему Андрей, не переставая есть, – это моя жена”».

Из интервью Инги Петкевич: «Он со мной загулял, и его выгнали из института. Мы вообще хиппари были. Хотя тогда еще слова “хиппи” не было. А познакомились мы с ним вот как. Пошли с подругой ночью рвать сирень на Аптекарский, на Каменный остров, а они с приятелем учились водить машину, ночью, два идиота. А мосты развели. И мы стоим под мостом, и они стоят. “Девушки, довезти вас?” – “Ну, довезите”. Вот, на коробочке спичечном спичкой написал телефончик. Я тогда на Кировском жила. Он на Аптекарском, мы рядом жили. Вот так и познакомились. А вообще, когда я молодая была и красивая, то все говорила: “Господи, когда же цветочек кто подарит, одну водку тянут все”. И к одному пристала чуть не с ножом у горла. Ну надоела мне такая жизнь. Он мне популярно все объяснил. Говорит: конфетки я дарю секретаршам. Для тебя это унизительно – иметь цветочки и конфетки. А чего унизительно – я так и не поняла…

– Ну, как… Пьет водку – значит, можно доверять.

– Да. Значит, свой человек. Такая эпоха была. Всякие тонкости не приветствовались. Цветочки не дарили дамам. Я тогда в общежитии жила… ужасный притон. Милиция говорит: “В следующий раз будем убивать”. Там сетки развешаны везде.

– Чтобы люди не падали сверху?

– А они падают, всегда падают. Там молодые гении со всей страны – черные, белые, черные с белыми каждый почти день дерутся, бегают, орут по коридорам – страшно выйти. В общем, такое, как приют, наверное, местечко. Я там жила».

* * *

Пробежку автор заканчивал уже пешком.

От недавнего ощущения легкости не осталось и следа. После перенесенных страданий, казалось, что это (легкость, невесомость) было в прежней жизни.

Болело все, и надеяться оставалось только на контрастный душ, после которого мучения мгновенно забудутся, по крайней мере, так бывало всегда после тренировок, и невыносимое вновь окажется желанным.

Интересно, но подобный алгоритм имеет место и в человеческих взаимоотношениях. Битов со знанием дела описывает первую влюбленность (Левушки или Алексея, как свою), что абсолютно невесома, что сродни началу пробежки, когда видишь себя со стороны почти не касающимся ногами земли и летящим по воздуху, когда забываешь обо всем – о себе, о родных, об обстоятельствах, о времени, находясь в полной уверенности, что оно остановилось, когда веруешь искренно и безоглядно. В «Памятнике последнему тексту» читаем: «Вера – это точка. Точка, из которой мы вышли, а потом все хотим в нее вернуться, навсегда запомнив, что она таки была и есть. Бог не требует доказательств, а мы все их ищем, а не Бога». Итак, поиск доказательств любви сбивает дыхание, делает чувства тяжелыми, отечными (как у бегуна ноги), а поиск верности в свою очередь приводит к утрате рассудка и возрастанию ревности, что означает твой окончательный сход с дистанции. То есть более терпеть мучение (собственное) и мучить другого человека невозможно. Происходит расставание. И первое, что приходит в голову – никогда больше!

Но время возобновляет свое движение, свой бег, и все повторяется снова и снова.

«Никогда не говори никогда!» – сказано.

Автор опять выходит на свою теперь уже метафизическую пробежку (увы, но он давно забросил занятия спортом), чтобы испытать новые чувства, новые впечатления как первые впечатления…

По воспоминаниям Инги Петкевич, первым впечатлением от посещения квартиры Кедровых-Битовых на Аптекарском стал гроб, который размещался в коридоре на козлах, сооруженных из табуреток.

Можно предположить, что это был гроб Александры Ивановны Кедровой-Эбель, бабушки Андрея (она умерла в 1955 году), что дожидался таким образом своего часа.

При виде подобного арт-объекта, затаившегося среди шкафов, коробок и прочей коммунальной рухляди, ничего не оставалось как повторять стихотворение Глеба Горбовского, написанное в те же годы:

А я живу в своём гробу,

табачный дым летит в трубу,

окурки по полу снуют,

соседи – счастие куют…

Мой гроб оклеен изнутри

газетой «Правда», – о, нора.

Держу всеобщее пари,

что смерть наступит до утра…

Образ, безусловно, шокирующий, но в то же время традиционный для восточного христианства. Спать в гробу для памятования о смертном часе было принято не только среди монашествующих, но и среди крестьян северных областей России, дабы подобным образом оградить себя от срамных ночных сновидений и атак началозлобного демона, особенно в постные дни.

Конечно, ни Андрей, ни Инга тогда, в середине 1950-х, ничего не знали об этом.

Думается, не ведали об этом и в семье, где врачи Кедров и Хвиливицкая к смерти и атрибутам с ней связанным относились профессионально, без излишних эмоций и мистики.

Совсем другое дело прозаик Битов, автор!

Всякий раз, репетируя в своих сновидениях мистический ад, он довольно часто будет изображать себя, лежащим «в тесном необструганном еловом гробу, в котором уже не повернешься поудобнее, чтобы – мало того, что в гробу – еще и не занозиться». Но, что показательно, изображать себя не мертвым, а живым.

Привычка ко гробу в своем роде.

Привычка к погребению.

Читаем в «Записках из-за угла»: «Все меня хоронят, и мама, и папа. Мама, потому что я выхожу из-под ее влияния. Папа, потому что принципы моего существования как бы зачеркивают принципы его существования. И оба хоронят меня, потому что образ, который они предварительно создают или создали обо мне и моей жизни, на практике не совпадает со мной, живущим в сегодняшнем дне. И с этим уже ничего не поделать, и, как ни грустно, придется перейти в область менее близких и более формальных отношений, потому что никто уже не поддастся изменению из желаемого в действительное, и даже если потратить жизнь на то, чтобы изменить в их сознании существующий образ на меня действительного, то будет рождением новой свеженькой пытки, начнется несовпадение со мной завтрашним. Я люблю папу и маму».

Итак, автор лежит в гробу и видит высокого худощавого священника, поющего над ним «Со святыми упокой».

Автор не без любопытства выглядывает из своей домовины, из своего нового обиталища, чтобы удостовериться в том, что «никто здесь не пришел поплакать над старым телом, которое еще вчера было живым», но все пришли «к человеку, что-то когда-то написавшему». А если бы он ничего не написал?

Пришли бы тогда?

Полнится сомнениями на сей счет.

И наконец он решительно восстает из гроба, потому что уверен в том, что не время ему еще возлежать в нем, в том смысле, что «у нас есть еще дома дела».

А дела такие – Андрей привел Ингу в Дом со словами, что это серьезно.

Ольга Алексеевна сразу оценила ее. Из письма Олегу Битову от 23 декабря 1957 года: «Его (Андрея. – М. Г.) новое увлечение видела в “мороженом” (кафе. – М. Г.)… очень броская, смелая и уверенная девица с синими клипсами с асимметричной прической “под иностранный кинофильм”. Из ознакомительной беседы выяснилось, что она родилась в Ленинграде в 1935 году (то есть старше Андрея на целых два года!), что ее отец – политрук, погиб на фронте, а мать тоже политработник».

Правда, к этой истории Битов впоследствии прибавил следующую информацию: «Помню легенды моей первой тещи о своем свекре. Послали его во время Гражданской усмирять махновцев, очень уж они были злы на Советы. Выехал он с семьей (в том числе с сыном, отцом моей будущей жены) как на заклание, но сумел как-то так вражин уговорить, что их не тронут и оставят им землю, что те даже усмирились. Однако наутро не мог открыть дверь хаты. Думал, все, подперли колом и сейчас подпалят. Оказалось, к двери был привален мешок картошки – значит, поверили. Карьера его продвинулась, и был он уже шишкой в “Метрострое”, когда его арестовали за шпионаж в пользу Японии. Он не подписал обвинения с обескуражившим чекистов объяснением: “Я польский дворянин, записанный в энной бархатной книге, и не мог быть завербован какой-то уборщицей”. То ли этот бред защитил его, то ли заступничество Кагановича, но его выпустили. Но это уже не была свобода: махновцев, конечно, раскулачили, он запил, ожидая следующего ареста, а потом повесился».

Далее Инга рассказала, что, как и Андрей, первую блокадную зиму она провела в Ленинграде, а потом была эвакуирована, что училась в Ленинградском институте киноинженеров, но бросила его (впоследствии Инга поступит на работу в техническое издательство, где будет выполнять обязанности чертежницы и копировальщицы), что, наконец, она пишет прозу, посещает ЛИТО Горного института, где и познакомилась с Андреем (подробности этого знакомства нам уже известны).

Таким образом, все мыслимые и немыслимые устои семьи попраны – ни высшего образования, ни профессии по диплому, соответственно, ни внушающей доверия работы. Разве что увлечение сочинительством, но это, скорее, минус, чем плюс.

По воле автора, сцена знакомства Инги с Кедровыми-Битовыми происходит почему-то в кабинете Марии Иосифовны. Может быть, потому что по-академически строгий и притом по-женски изящный интерьер более всего подходит для церемонии введения оглашенной Инги Григорьевны Петкевич в храм семьи (в православной традиции оглашенный уже знаком с Учением Христовым, но еще не принял святого Крещения и не вошел в христианскую общину).

В кабинете все подчинено идее, здесь каждая книга прочитана, каждая фотографическая карточка на стене священна, а каждый предмет имеет свой сакральный смысл.

Взгляд, разумеется, тут же упирается в пожелтевшую Венеру Милосскую без рук – ту самую, которую в 1934 году принесла с собой Мария Иосифовна, когда Алексей Алексеевич представил ее своим домочадцам. И вот теперь Венера стоит как немой свидетель сцены, которая уже происходила при подобных же обстоятельствах, но по другому адресу более двадцати лет назад.

Впрочем, для нее это – ничтожный срок.

…приходилось, конечно, Инге наблюдать подобного рода экспонаты в Государственном Эрмитаже, но, чтобы вот так, домашний лапидарий…

Всякий раз, когда Андрей видел это безрукое изваяние, то представлял себе, как за три года до его рождения тетя Маня несла Венеру, спеша на встречу с дядей Алей. Прохожие, разумеется, оглядывались, недоумевали, а она гордо шла по улице, не обращая ни на кого внимание, сжимала в руках семейную реликвию (вероятно), с которой не могла расстаться в такой важный для нее день.

Тогда, в 1934 году знакомство с Александрой Ивановной прошло в «теплой, дружеской обстановке». Все остались довольны друг другом.

Смутили Кедровых лишь две вещи: Первая – М. И. Хвиливицкая была старше Алеши на 15 лет (!) и вторая – национальная принадлежность Марии Иосифовны, хотя вида тут, разумеется, никто не подал. Вскоре, впрочем, выяснилось, что заключение брака с Алексеем Алексеевичем и заведение общих детей не будет одобрено (после смерти тети Мани дядя Аля женится на Антонине Николаевне, и у них родится сын Алексей).

Как мы видим, на встречу с Ольгой Алексеевной Инга Петкевич пришла с пустыми руками – ни тебе Самсона, раздирающего пасть льва, ни мальчика, вытаскивающего занозу. Просто нечего было нести и некуда было идти, кроме как на Аптекарский, 6.

Но если к семейному коммунальному проживанию Андрей был привычен, то об Инге сказать этого было нельзя. Битов, вспоминал, как однажды, поругавшись одновременно с Ингой и с матерью, он положил рукописи и бутылку водки «Столичная» в маленький фибровый чемоданчик и ушел из дома. Направился на вокзал, чтобы уехать из города навсегда.

Всё это, откровенно говоря, напоминало ему начало очередной пробежки, когда выходишь из дома бодрый, целеустремленный, отчасти на взводе и отправляешься в погоню за самим собой, то отставая от самого себя, то нагоняя, то вновь отставая.

Однако уже на вокзале, поднимаясь по лестнице на перрон, произошло нечто абсолютно непостижимое – Андрей неловко задел чемоданчиком за металлический поручень, и «Столичная» (экспортный вариант) разбилась! Это непредвиденное обстоятельство обернулось тем, что все рукописи начинающего автора были залиты водкой.

Во сне подобного рода катаклизмы имеют, как правило, очертания вселенские, апокалиптические, носят характер совершенно безысходный, а выход из таких сновидений становится спасительным обманом (впрочем, и наяву обман довольно часто бывает таковым).

Итак, автор просыпается и направляется в ванную, чтобы умыть лицо и сделать несколько глотков холодной воды. Этот парадокс иссушающего потопа показан Андреем Тарковским в фильме «Зеркало», когда героиня, находясь под проливным дождем, жадно пьет ледяную колодезную воду.

Речь, стало быть, идет о жажде, интерпретировать которую можно, как метафизическое обезвоживание, когда словесный поток уже давно превратился в стихию, из которой невозможно вычленить ни фраз, ни мыслей, потому что это какофония звуков и образов, сменяющих друг друга, сметающих друг друга, оставляющих после себя лишь немотствующую пустыню.

И вот автор подставляет голову под кран и откручивает холодный вентиль, но в открытый рот сочинителя и на его лицо начинает хлестать кипяток, потому что сантехник перепутал краны «Н» и «С», что и немудрено, ведь он не знает английского языка.

– Как же я ненавижу русского человека! – восклицает Битов в сердцах.

Вот уж воистину, лучше бы из крана лилась водка, а не горячая вода – не чай же, в конце концов, заваривать!

Впрочем, русскому человеку (сантехнику в том числе) вполне хватает русского языка, особенно если учесть, что он находится внутри этого океана-текста, является его частью, раскачивается в колыбели, в ковчеге ли, который совершает бесконечное и необъяснимое плавание.

Океан убаюкивает.

Океан раздвигает горизонт.

Океан-текст вбирает в себя другие языки, аннексирует и делает их частью себя.

Битов рассуждает: «У Пушкина есть, по типу ломоносовского, высказывание о гибкости и всеядности нашего языка. Он и сам обучил русскую речь французскому строю во многом – именно не словарю, а строю… Мы говорим о пространстве и о языке, а все остальное – очень приблизительно. Я думаю, что не приблизительно только – к вопросу о всеотзывчивости, это и порок, и, одновременно, единственная перспектива – это как бы раскрытость контура человека… Я говорю, что русская литература занималась не писанием рассказов и повестей. Она занималась самопознанием. И это самопознание длилось на протяжении всего жизненного пути, и никуда от этого не деться. Этот организм развивается и развивается. Как только русский человек останавливается – это чудовище (способное перепутать горячий и холодный краны, например. – М. Г.). Можно посмотреть на всех стремящихся к власти и занимающих положение. Это тупик.

Тупик – это вообще очень интересная вещь…

Человек – это такая расщепленная почка, которая в связи с чем-то оставлена на какое-то развитие – деградацию, или мутацию, или, наоборот, доведение себя до подобия Божьего. Русский человек как раз и есть в этом плане выраженная такая почка. Вот и у русского языка, по-моему, такая же судьба. Он все время как бы стекает с языка… Русский язык, по-моему, невозможно знать, с ним живешь – а не знаешь его…

Самый добросовестный работник за весь советский режим – это язык, переплавивший все: и канцелярщину, и советские штампы, и феню, и мат, и зону; все ушло в язык, что-то выплюнулось, что-то осталось».

Таким образом, получается, что потоп, уподобившись патриарху Ною, можно пережить лишь в ковчежце-мощевике (ларец для хранения реликвий и частиц мощей), который несется по волнам неведомо куда. Именно пережить, но не победить, полностью отдавшись на волю языка и памяти, времени и чувства.

Таким ковчежцем в семье Кедровых-Битовых был, как нам уже известно, дедов стол.

* * *

После недоразумения, происшедшего на вокзале, автору, что понятно, пришлось вернуться домой. Очередная попытка убежать от себя ничем не закончилась – сначала сократил отставание, нагнал самого себя, а потом и опередил.

Гандикап не помог.

Поднялся по лестнице на третий этаж, хотя мог воспользоваться и лифтом.

Остановился перед дверью.

Занес руку, чтобы нажать кнопку звонка.

Читаем в «Пушкинском доме»: «Лева стоял на площадке последнего, пятого этажа, пробравшись между детской коляской и мотороллером; наверх вела железная лесенка в черный чердачный люк – туда уводило, в мечтах, отчаяние… и Лева спускался безнадежно, на дно погоды, становившейся еще более ужасной. Не дождь, не снег – какая-то рваная небесная плоть слетала теперь с вспухшего, висящего тяжелым венозным пузом ленинградского потолка и в одно мгновение облепливала путника, придушивая его стылой и тошнотворной маской обморока… Лева прожил в этом залатанном, застиранном, щербатом мире всю свою жизнь».

Хоть и не пил ничего, а все равно примерял на себя «тошнотворную маску обморока».

Хоть и разбил бутылку «Столичной», а все равно мучился головой и вопросами, наблюдал за собой со стороны: «Голова… Что сказать вам о голове? Ни у кого она никогда не болела, кроме как у Левы… Была она положена на дрожащую, тающую из тела подставку, довольно небрежно (словно глава Иоанна Предтечи на блюдо. – М. Г.). Когда Лева делает шаг, ему кажется, что он выходит из-под ее, а она остается на месте, немножко сзади, и некоторое время они находятся в разных пространствах, голова и тело… Мы здесь разлили много водки… Зато – не крови! Водка – мироносица сюжета. И поступком становится не что, а где и с кем… Протрезвеем – обнаружим труп».

Труп автора или труп текста?

И это уже потом, когда позвонил в дверь, и мать, не говоря ни слова, впустила его, когда прошел к себе в комнату и разложил промокшие листы на батарее парового отопления, осознал, что этого текста больше не существует, он растворился в потопе, он про́пит и превратился в водоросли, что теперь следует уповать на воскресение текста, и, соответственно, надо все начинать сначала.

О том, как Битов начинал писать, он сообщал следующее: «Чтобы заняться литературой, надо быть соблазненным современником своим. То есть примером живой возможности. Если стихи писать меня соблазнил Глеб Горбовский, талантливый поэт, уровня которого я никогда не смог бы достичь, то живой прозы я не знал. Последнее живое, что я прочитал, это был “Мелкий бес” Сологуба. Оттепельных вещей еще не было. Не было на что опереться. Но ходили слухи о слушателе Академии художеств Викторе Голявкине, от которого, в частности, в восторге была моя первая жена Инга Петкевич. А Инга с детства графоманила и писала огромные амбарные книги со своими девичьими сочинениями. С подачи Инги пришел я к Голявкину, мы выпили с ним водки, я прочел его рассказы и пришел от них в восторг. Вот была отправная точка, от которой стало известно, что можно писать прозу. Голявкин видел жизнь как абсурд. Не зная, по-видимому, что до него был Хармс. И мои первые вещи, в частности, “Люди, побрившиеся в субботу” 1958 года, – это, конечно, Голявкин… Как он божественно краток! Я и сейчас полагаю, что Голявкин – гений».

Впрочем, бумага довольно быстро просохла (хорошо, что на тот момент не отключили центральное отопление), и текст неожиданно ожил.

Воскрес, впрочем, это и понятно, ведь он бессмертен.

Проступил как тайнопись, сделанная симпатическими чернилами.

И это был вовсе не Виктор Владимирович Голявкин, а Андрей Георгиевич Битов.

Автор даже растерялся от такой метаморфозы, перечитал и убедился в том, что не ошибается.

Из рассказа 1959 года «Люди, которых я не знаю»: «Тихая у нас улица… Совсем рядом гудит туго натянутая магистраль: автобусы, люди, люди, машины. А здесь – тихо. Речка без набережной. Мост деревянный. А все остальное – сад. И мой дом. Очень спокойный дом. Все окна у него разной формы, и это мне особенно нравится. Проходя мимо дома, мне всегда хочется пожить в угловой мансарде.

Мои окна выходят во двор.

Если пройти по лестнице, то почти на каждой двери будет табличка – профессор такой-то. Очень много профессоров на нашей лестнице. Тихие старики.

Внизу магазин – тоже очень тихий. Покупателей мало, и все друг друга знают. Вот, кассирша – она тоже живет на нашей лестнице.

На скамеечке у входа магазина, согнувшись, сидит женщина. Тихо, очень неподвижно сидит эта женщина. Пятнадцать лет сидит она на этой скамеечке. Сначала молодая – худенькая, в нарядном ситчике, с короткими прямыми волосами. Она сидела на этой скамеечке в любую погоду. Иногда к ней подсаживались дворники, и иногда она исчезала куда-то.

У нее странный взгляд – кажется, никто не попадает в него…

Может, она и не всегда сидела на этой скамейке.

Она сидела и сидела – и день, и два, и год, и другой, и потом еще год, а я, как-то странно, замечал ее только вдруг. Однажды я вдруг заметил, что она очень похудела. Потом очень поседела – тоже вдруг. Потом она надела коричневое мужское пальто. Теперь она всегда сидит в этом пальто.

Внезапно согнулась ее спина.

И вся она, сжавшись, сидит сейчас на скамейке».

И тут же на ум приходит хармсовская старуха, о которой сам Даниил Иванович сообщает буквально следующее: «На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю её: “Который час?”

– Посмотрите, – говорит мне старуха.

Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.

– Тут нет стрелок, – говорю я.

Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:

– Сейчас без четверти три.

– Ах так. Большое спасибо, – говорю я и ухожу.

Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду, не оглядываясь».

Битовская старуха, как мы видим, не стоит, а сидит, и у нее нет часов, потому что она сама и есть часы. То есть по ней вполне можно определять времена года, а также время суток. Она совершенно неподвижна, чем отличается от хармсовских старух, которые «от чрезмерного любопытства» вываливаются из окон и разбиваются насмерть (кажется, их было шесть, шесть трупов, стало быть). И наконец, она абсолютно реальна в своей абсурдности. До такой степени реальна, что ее невозможно не запомнить в этом «нарядном ситчике» или в чудовищного кроя «коричневом мужском пальто».

«Ничто не может быть забыто. Пропущенные ОБЭРИУты возрождались через незнание. Ранний Горбовский и ранний Голявкин были возрождением этих людей», – утверждает Битов…

«…а продолжением был сам Битов», – предполагает уже автор этих строк и пускается в размышления о том, что реализм, будь он критическим или социалистическим абсурден в своей основе, потому как противоречит логике жизни, но соответствует требованиям идеологии. Дело в том, что логика жизни не имеет своих законов в отличие от логики общества или логики существования семьи, которая (логика семьи) имеет известные ограничения, рамки, свои устои, в которых сочинителю (не только Битову или Довлатову, Бродскому или Домбровскому, Саше Соколову или Фазилю Искандеру) тесно как в гробу, что стоит в коридоре квартиры на Аптекарском проспекте.

Потому-то и происходит омертвение реалистического текста, избегающего абсурда, как инфекционного заболевания, наступает его окоченение, оцепенение, единообразие наступает.

Поэтому рассказ «Люди, которых я не знаю» заканчивается так:

«Женщина сидела, положив локти на колени, а голову на ладони, смотрела вперед, и ничего не попадало в ее взгляд.

– Что же ты молчишь! – толкнула ее дворничиха.

Женщина деревянно покачнулась и завалилась набок, нелепо задрав стоптанные башмаки.

– А-а-а-а! – закричала дворничиха…

– Да-а… – сказал дядя Миша и стал звонить по телефону».

Телефон долго звонит в «спокойном доме», населенном «тихими стариками», но трубку здесь никто не берет.

Дом, как мы помним, имел окна разной формы…

Таким образом, из водочного потопа выбраться удалось…

Прецедент был создан…

Автор раскладывал высохшие листы рукописи на дедовом столе вперемешку с фотокарточками, семейными реликвиями и старыми письмами. Текст становился неотъемлемой частью Дома. Казалось, что он был написан давно, или даже, что он был всегда, «прежде всех век», просто таился до поры, периодически настаивая на своем освидетельствовании, на своей идентификации (быть написанным или прочитанным, например).

Битов вспоминал: «Первым профессиональным читателем моих ранних рассказиков оказался Давид Дар в 1959 году (Давид Яковлевич Дар (1910–1980), писатель, журналист, муж Веры Пановой. – М. Г.). Будучи женатым на великой ленинградской писательнице, он вернул мне рукопись на пороге ее барской квартиры. Похвалив мои начинания, он не пошел на то, чтобы впустить меня и познакомить с нею, однако, испытывая неловкость, вот что добавил к своей похвале: “Андрей! А вы давно перечитывали великие произведения?” Заподозрив его в менторстве, я спросил, что именно он имеет в виду. Он перечислил. Я ему как на духу ответил, что читал только “Робинзона Крузо” и Джека Лондона. “Божественную комедию” и “Гамлета” вообще не читал…

А я перечитал… – печально вздохнул Дар. – Вы даже не представляете, как это все плохо написано! Это было, конечно, оригинально, и вот чем он… уравновесил:

А хоть “Тристрама Шенди” вы читали?

“Впервые слышу”, – честно ответил я.

“Как же я вам завидую, что вы это впервые прочтете!”

Я поверил его интонации.

Выходит, мне и тут повезло. Прививка от мании величия…

Проза для меня изменилась: проза жизни становилась жизнью прозы».

Вот и получилось, что сам себя нагнал, что убежать от себя не удалось, и на повседневность обрел возможность смотреть сквозь прозаический текст, как сквозь объектив фотоаппарата.

Еще в Горном Андрей увлекся фотографией и был приобретен фотоаппарат ФЭД-2.

Начало этого увлечения было связано с другим увлечением – студент-первокурсник познакомился с девушкой с экзотическим именем Дагмара и, вероятно, влюбился в нее. О Дагмаре мы узнаем из писем Ольги Кедровой: «Андрюша увлечен фотопечатанием. Сначала его учила Дагмара, с которой (с ней) они напечатали тонны снимков… А теперь он продолжает сам, со своих пленок. Жаль, что увеличитель ему надо уже отдавать. Придется со временем покупать свой, так как это занятие крайне увлекательное и совсем не сложное».

Увы, ни, кто такая Дагмара, ни куда делись «тонны снимков», нам не суждено узнать.

Впрочем, некоторые гипотезы на сей счет мы попытаемся построить, но несколько позже…

В начале 2000-х Битов скажет: «Взгляд отдыхает. Кадр его ломает. Жаль, нет фотоаппарата. И это мое хобби умерло. А ведь проще было бы сделать фотосессию, чем все это словами… Каждый может нажать кнопку. В искусстве важно, кто нажал. Фотография – остановленное время. Просьба об утраченном времени. Часто мы освещены снаружи, но сами мы не светимся. Когда не хватает света, фотограф применяет вспышку. Может быть, вспышка и есть взгляд странного животного по имени человек, который перестал видеть только пищу и, поднявшись с четверенек, увидел что-то еще. Вспышка задерживает конец света».

Впрочем, до конца света было еще очень далеко, да и часто пользоваться вспышкой мэтры фотографии не рекомендовали.

Итак, навык фотографировать, проявлять и печатать фотоизображение пригодился Андрею во время институтской практики. Он продолжал снимать и когда работал по специальности, и когда навсегда спрятал диплом выпускника ЛГИ им. Г. В. Плеханова в семейный реликварий, он же ковчежец-мощевик.

Что же касается до объектива, то он предпочитал, как широкоугольную оптику (это как слеза или капля, в которой отражается весь окружающий тебя мир), так и штатный объектив 50 мм – когда было необходимо сосредоточиться на главном, не отвлекаясь на лишние детали, лишних персонажей, лишние сюжеты.

Мыслится, что фотоаппарат и есть идеальная действующая модель того, как происходит задержка времени, остановка мгновения через вспышку света, которая проникает в темную комнату на сотую долю секунды. А потом все вновь погружается в непроглядную темноту как в сон.

Сохраненное на негативе изображение раздваивается – одно остается неподвижным, другое же продолжает двигаться и развиваться наяву. С каждой минутой разница между ними, зазор (лимб) растет, увеличивается, проходят дни, месяцы, годы, столетия. И вот их (изображения) уже невозможно совместить, потому что разница между тем, что было, и тем, что есть неизбывна, эта разница и есть жизнь.

Читаем у Битова: «Хорошо бы начать книгу, которую надо писать всю жизнь… То есть не надо, а можно писать всю жизнь: пиши себе и пиши. Ты кончишься, и она кончится. И чтобы все это было – правда. Чтобы все – искренне.

Вот пишу и не знаю… Ведь чтобы писать искренне, надо знать, как это делать. Иначе никто тебе не поверит, что у тебя искренне. Сделать надо.

Вот это-то и ужасно: все-то – литература…

А я – такой-то человек. У меня есть люди, которых я люблю, люди, с которыми я знаком, люди, которых я не знаю. Все эти люди как-то меня знают, что-то обо мне иногда думают, когда есть к тому повод. А я совершенно не представляю, что они обо мне думают. Но мне кажется, они не допускают, что я какой-нибудь другой, чем они. Я даже могу допустить: иначе быть не может… То-то и оно. Все люди – центры. Два с половиной миллиарда центров…

Иногда я попадаю не в фазу. Периодически. Довольно часто. Не в фазу – значит, как-то все у меня не как у всех, все со мной подло, все из рук валится, надо одно – а хочется другого.

Ничего не получается».

Жизнь сама по себе не получается, потому что она теперь не просто жизнь, а жизнь прозы.

Компромисс Битова

Нелегко жить человеку, который знает жизнь в ее абсолютном значении.

Андрей Битов

25 июня 1962 года у Андрея и Инги родилась дочь Аня.

Анна Андреевна, стало быть.

Но не Ахматова…

Битов вспоминал: «Это получилось случайно. Бродский виноват. Я хотел назвать ее Александрой, Сашей, в честь бабушки. Она уже родилась, когда я встретил Бродского на Невском, и он отговорил: “Александра – это по-гречески ‘мужественная! Есть же хорошие русские имена – Татьяна, Анна”. Подавил меня своим апломбом. Дочь сама вытащила из шапки “Анну”, когда уже могла хватать рукой бумажки».

Таким образом, количество обитателей квартиры № 34 в доме № 6 по Аптекарскому проспекту увеличилось.

К этому времени у начинающего сочинителя уже были публикации в альманахе «Молодой Ленинград» (в частности, рассказ «Бабушкина пиала», 1960 год), а в Ленинградском отделении «Советского писателя» готовился к выпуску его первый сборник рассказов «Большой шар», который увидит свет в 1963 году.

Из редакционной аннотации к сборнику: «Автор этой книги молод, и молода его первая книга “Большой шар”. Пристально всматривается Андрей Битов и солнечно, ярко, жизнелюбиво открывает его для себя и для нас… Андрей Битов тонко и точно чувствует силу слова, у него гибкий, богатый ритмами язык, щедрая образность. Доброе, доверчивое отношение к миру, к людям пронизывает эту светлую и поэтичную книгу».

Впрочем, официальная критика к книге отнеслась иначе. В «Известиях» молодого автора осудили за «чрезмерную приниженность и растерянность героев». Мол, не было в них комсомольского задора и жизнелюбия, не просматривалось в них «уверенности в завтрашнем дне», мол, пасовали они перед трудностями жизни и зацикливались на себе.

Читаем у Битова: «Моя первая книга, “Большой шар”, выходила в 1963 году. Чтобы вышла книга, я пошел на компромисс и согласился выкинуть из нее несколько вещей… я легко пошел на компромисс, потому что уже писал “Пушкинский Дом”, первая редакция которого была закончена в 1964 году. Мой замечательный редактор Кира Успенская делала все для того, чтобы книга хотя бы появилась. Но как только она вышла, оттепель стала закрываться. Она легла на прилавок писательской лавки возле Клодтовых коней 8 марта 1963 года, а это совпало с открытием Пленума по идеологии. Но я успел проскочить с публикацией. Вместе со мной готовили к выходу первую книгу Рида Грачева. Он не захотел выкидывать ни одной своей вещи, хотел выйти весь. И его книга не вышла. Это сломило его… (о Риде Грачеве еще будет рассказано на этих страницах. – М. Г.). Книга вышла, и был слух, что ее собирались хвалить наши генералы-либералы: Паустовский, Корней Чуковский. Началась дискуссия. В “Литгазете” меня разругал Воеводин (Е. В. Воеводин (1928–1981) – прозаик, литературный критик, общественный обвинитель на процессе. И. А. Бродского. – М. Г.). Ему скромно ответил Георгий Гулиа, в статье “А как же быть с юмором?”. (Г. Д. Гулиа (1913–1989) – прозаик, лауреат Сталинской премии. – М. Г.). А третьим, кто добил Воеводина, был Ермилов (В. В. Ермилов (1904–1965) – литературный критик, идеолог РАППа, лауреат Сталинской премии. – М. Г.). А Ермилов был известен тем, что он якобы был стукач по кагэбэшной линии. Потом оказалось, что не был, а вот для публикации Михаила Бахтина он сделал многое. И я попал под прицел нашей либеральной части: “Ах, Ермилов про него хорошо написал”. И я сразу стал плохим. И не стали Паустовский и Чуковский мараться. Каждый испытал на себе что-то подобное. Эту скрытую партийность нашего либерализма».

Возвращаясь к «растерянному герою» (по словам безымянного критика из газеты «Известия»), допустимо предположить, что таковым стал сам 26-летний Андрей Битов, невольно оказавшийся в центре нешуточного литературного скандала, коими, как известно, был славен советский писательский истеблишмент.

Да, молодой автор совершенно растерялся от совписовских нравов Растеряевой улицы (каламбур, если угодно), изображенных еще в 1866 году Глебом Ивановичем Успенским: «Принадлежа к числу захолустий, она (улица) обладает и всеми особенностями местностей такого рода, то есть множеством всего покосившегося, полуразвалившегося или развалившегося совсем. Эту картину дополняют ужасы осенней грязи, ужасы темных осенних ночей, оглашаемых сиротливыми криками “караул!”, и всеобщая бедность, в мамаевом плену у которой с незапамятных времен томится убогая сторона».

«Крики “караул!”», «ужасы темных осенних ночей», «мамаев плен» – российские сюжеты, хорошо узнаваемые не только во второй половине XIX столетия, но и в последующих за ним веках.

Битов пишет: «Единственная приличная заметка о первой книге была в журнале “Юность” Юрия Трифонова, который в ту пору еще не был знаменит, хотя и был лауреат Сталинской премии. В этой заметке он придумал про мою прозу термин, которым потом многие пользовались: “островидение”. И вдруг меня посылают все-таки на съезд молодых писателей. Вроде какая-то реабилитация. Это был год, наверное, 64-й. Я еду, и моим руководителем должен быть Георгий Мокеевич Марков» (Г. М. Марков (1911–1991) – прозаик, драматург, Председатель правления СП СССР, обладатель всех возможных писательских премий и званий. – М.Г.).

На съезде молодых писателей Андрей оказался, скорее всего, при содействии писателя Михаила Леонидовича Слонимского (1897–1972), руководившего литературным объединением при издательстве “Советский писатель”. Ленинградский прозаик Валерий Попов вспоминал: «Я был в литобъединении при издательстве «Советский писатель», в том самом Доме книги, бывшем Доме Зингера, где до нас бегали по лестницам Заболоцкий и Хармс, шествовали Алексей Толстой и Самуил Маршак, а совсем передо мной отучились и вышли в люди Конецкий, Голявкин, Курочкин, Горышин и другие титаны. Иногда они сюда приходили – свободно с ними беседовал только Битов, который был нашим старостой, был силен характером, и его тяжелого взгляда боялись многие…

Помню, как мы выходили после очередного занятия по темному коридору… Впереди уверенно и даже тяжело шел Битов вместе с нашим тогдашним учителем Михаилом Леонидовичем Слонимским, последним из “Серапионовых братьев”, знаменитого, слегка безумного литературного кружка. Из них больше всего прославились Зощенко, жертва советского строя, и Константин Федин, плодовитый советский писатель и функционер. Слонимский свою славу до нас не донес – но сама личность его была колоссально важна для нас. Он был явно “другой старик”. Таких стариков мне прежде не попадалось – за ним стояла незнакомая нам настоящая жизнь нашей литературы, совсем непохожая на ту, что описывалась в учебниках. Явная горечь и скрытые страдания чувствовались даже в его огромной согбенной фигуре. Тем не менее веяло от него непогибшим достоинством, неподкупной серьезностью, не допускающей банальности и вранья, нищим аристократизмом – даже папиросы, самые дешевые, закуривал он как-то изысканно».

В свое время именно Слонимский был первым публикатором начинающего писателя Георгия Маркова. И теперь, спустя годы, Михаил Леонидович обратился к своему ныне маститому протеже с просьбой за своего ученика Андрея Битова. На просьбу Георгий Мокеевич откликнулся сразу – к прозаику-дебютанту он отнесся благосклонно, приветил его в каком-то смысле.

По воспоминаниям Битова, Марков сказал ему по-отечески: «Вот ты детали замечательные находишь. Например: “Азия началась, когда газированную воду стали продавать большими пивными кружками”… Это единственно, что он мне поставил в плюс». Но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы начинающий сочинитель получил своего рода охранную грамоту и через два года смог выпустить свою вторую книгу и вступить в Союз писателей СССР.

Стать профессиональным писателем, то есть литератором, зарабатывающим на жизнь исключительно своими сочинениями, оказалось и просто, и сложно одновременно.

Просто – сохранять верность своему тексту.

Сложно – сохранять верность себе.

Да, Битов не считал себя профессиональным писателем (как, впрочем, и Андрей Тарковский себя – профессиональным кинорежиссером), но навык постоянного, непрерывного писательства с годами превратился у него в своего рода естественную потребность, когда мыслить по-другому, кроме как через текст уже не получается, когда сочинительство, создание прозаической формы становится выше иных интересов, прав и обязанностей. Стало быть, можно говорить о терминологической путанице – есть профессионал и профессионал, есть литератор и сочинитель, наконец, есть автор и писатель.

Литературовед Ирина Бенционовна Роднянская замечала в этой связи: «Битов так уж устроен, что писательство для него не профессиональная, а всецело экзистенциальная задача. Быть писателем – его жизненная позиция, его пожизненная каторга. Только оставаясь писателем, сознавая себя таковым, он может как-то справиться с жизнью, не спасовать перед вопросами «зачем я?» и «зачем всё вокруг?»

«Экзистенциальный каторжанин» – яркий образ, ничего не скажешь!

Свое отношение к ремеслу Андрей Георгиевич постулировал так: «Раньше, поскольку я не был ангажирован, я писал тогда, когда я действительно не мог не писать. Долгое время я писал вперёд, как всякий молодой человек. Живу себе день за днем – и не думаю ни о чем. Написал – хорошо. После этого есть возможность выпить с друзьями, поухаживать за девушками. Почему меня привлекла литература, даже в советский период? Потому, что я никому ничего не обязан писать. Это мое дело, мой заказ, который я сам для себя выполняю. Это единственный способ стать самостоятельным человеком. Если ты сам себе даешь задания и сам их выполняешь, значит, ты нужен самому себе. Но потом я выработал другое суждение. Если тебя поймет хотя бы один человек в том смысле, в котором ты сказал, значит, ты не сумасшедший, потому что два сумасшедших друг друга не поймут».

Следовательно, речь идет о поиске внутри самого себя истинного простодушия, ведь «Господь, прежде всего простодушен. Иначе бы Он ничего не создал. Дьявол хитер, потому ничего и не создал» (А. Г. Битов). Под простодушием в данном случае следует понимать вовсе не психическую патологию, слабоумие или глупость человеческую, но чистосердечие и полное доверие к написанному. Созданный таким образом текст в любом случае будет прочитан «хотя бы одним человеком» и усвоен им абсолютно.

Простодушие автора есть своего рода метафорическая прививка от сумасшествия, о котором весьма выразительно сказал Ф. И. Тютчев в своем стихотворении «Безумие»: «чему-то внемлет жадным слухом с довольством тайным на челе» (эти слова мы уже приводили в данной книге, говоря о «Трех пророках» Льва Николаевича Одоевцева).

«Довольство тайное» – синоним лукавства.

«Блаженство духовной нищеты» – синоним смирения, видения своего истинного внутреннего состояния, полной отстраненности от самого себя.

Уже в своей первой книге «Большой шар» Битов (вольно или невольно?) формулирует именно постулат «отстраненности», несовпадения видимого и невидимого, чаемого и реального, сна и яви, времени и срока. Вероятно, по этой причине официальная критика и заговорила о «чрезмерной приниженности» битовского героя, о его чрезмерной сокрушенности, что во время вступления в мифологическую эпоху «развитого социализма» в СССР было совершенно неприемлемо.

В повести Битова «Одна страна» (глава «Формы тепла») читаем: «Представьте себе, что вы далеко: письмо до вас идет неделю или больше. И ваше туда – неделю. Вот вы читаете, волнуетесь и безусловно воспринимаете все сегодняшним днем. В этом вся соль письма. Вы представляете, как именно сейчас движется, думает тот, кто вам пишет, что с ним случилось, что происходит вокруг. И в жизни как говорят? “Что он вам пишет?” “Вот, смотри, друг мне пишет…” В настоящем времени говорят. А на самом деле писал он неделю назад. Уже и забылось ему то, что волновало его в тот день. Но вы отвечаете ему так, как будто он вам только что все сказал. “Ты совершенно правильно написал, что… Я, пожалуй, согласен с тобой насчет… На твоем месте я бы так не поступил…” Вы отправляете письмо. И оно идет туда неделю. Две недели, полмесяца, а то и больше разделяют вопрос и ответ. Ваш адресат получает письмо и с трудом вспоминает, о чем же он таком писал, что вы с ним не согласны или, наоборот, хвалите. Все это было так давно. Сегодня свои заботы, мысли, – другие, чем тогда».

Герой, впрочем, как и автор, находящийся далеко, за окоемом, должен возвращаться назад, искать и находить интонации и запахи, звуки и атмосферу прошлой жизни. Но так как возврат в прошлое невозможен в принципе, а письмо (тот же текст) обязывает совершить это порой сентиментальное, порой драматическое путешествие, то приходится создавать минувшее, моделировать его, извлекать его из своей памяти или из своего сердца и вновь проживать разрозненные как несмонтированные кадры выброшенной в корзину кинопленки эпизоды, наблюдая за собой со стороны, разумеется.

О том, что происходило в семье Битовых-Кедровых после рождения дочки, Андрей напишет спустя годы (а именно в 2013 году). Рассказ его будет абсолютно реален (в силу отстраненности автора) и при этом совершенно абсурден (в силу живости слога). Действительно, как можно описывать жизнь коммунального семейства, точно зная, что из окон соседнего дома за всем происходящим в квартире № 34 наблюдают Хармсовские старухи или «тихие старики» (на Аптекарском проспекте перед домом № 6 расположен Ботанический сад, следовательно, гипотетические старухи тут могут обитать на деревьях).

Битов вспоминает: «В 1967 году нам с Ингой и пятилетней Аней стало тесно на Аптекарском в четырнадцатиметровой комнате. Инге, пожалуй, было теснее, чем мне: свекровь и свекор за стенкой были все-таки моими папой и мамой. Зато нас иногда отпускали вечером вдвоем в гости. Мы, как теперь принято говорить, отрывались…

В тот день – у Глеба Горбовского. Он жил тогда на Пушкинской улице, между чудесным первым памятником Александру Сергеевичу и Невским проспектом. Я набрался, Инга еле тащила меня.

Перейдя пустой ночной Невский напрямую, чтобы поймать несуществующее такси, я стал окончательно неуправляем, залез в телефонную будку, где и пытался прилечь, решительно заявив, что здесь и буду жить! По-видимому, мы уже не в первый раз обсуждали квартирный вопрос. Наши друзья Виктор Голявкин и Валерий Попов уже получили квартиры от Союза писателей в новостройках Купчино. Для меня это была больная тема: и просить у начальства что бы то ни было, и покидать дом. Связанный с моими первыми, блокадными, воспоминаниями, родную Петроградскую сторону; и вообще – переезжать от родителей из Петербурга в Ленинград… Поэтому я и куражился в телефонной будке на жилой площади в пол квадратных метра. Потом я куражился, подлец, и перед мамой на Аптекарском, разместившись меж входных дверей так же ловко, как в телефонной будке: мол, вот как мне тесно! Мама плакала: если вы уедете от нас, то разведетесь.

Мне было плохо и стыдно на следующий день, и я все-таки пошел в Союз писателей под предлогом подать заявление на квартиру».

Далее события развивались по известной схеме: опохмел в писательском буфете, изгнание последних сомнений в правильности принятого решения и, наконец, общение с секретарем по оргвопросам, чекистом, само собой, «не смущенным идеологией человеком».

По воспоминаниям Битова, «беседа получилась вполне дружеской (первое общение с “конторой” всегда оставляет такое впечатление). “Я тебя понял, – сказал он мне, – но и ты меня пойми: предоставить тебе сейчас квартиру я не могу. Заявление я, конечно приму, но тебе придется ждать очереди”».

Перед молодым автором вдруг открылось, что писательская битва за недвижимость, в которую он добровольно вступал с открытым забралом, носит весьма и весьма серьезный характер, требует опыта, правильных знакомств, знания подводных течений литпроцесса и умения пойти на компромисс.

Ни опытом, ни знакомствами, ни тем более пониманием того, что есть советский литературный процесс второй половины 1960-х, Андрей не обладал. Единственное, с чем он уже столкнулся в своей писательской карьере – с умением пойти на здравый компромисс. Его собеседник сразу понял это и неожиданно предложил вариант – зачем ждать (неизвестно сколько) новой квартиры в новостройке, если есть неплохой вариант на Невском, 110 – две комнаты в коммуналке, которые в тот момент как раз освобождал комсомольский поэт Семен Михайлович Бытовой (Коган) (1909–1985 гг.)

После непродолжительных колебаний, более, надо думать, носивших демонстративный характер, Битов согласился на этот вариант. Каково же было его удивление, когда, придя по указанному адресу, он обнаружил рядом с подъездом дома № 110, известного в городе как бывший дом Змеевых, ту самую телефонную будку, в которой еще совсем недавно он хотел поселиться в знак протеста против невыносимых жилищных условий молодого советского писателя!

«В квартире жило четыре семьи. В конце коридора помещался гнилой сортир, а из барской комнаты Семена Бытового были видны старые вязы плюс тополь и прилепившийся гнездышком к брандмауэру очаровательный домик с деревянной галереей, нечто тифлисское или даже голландское. Под галереей, как скульптура, ржавело авто двадцатых годов» (А. Г. Битов).

Стало быть, получилось, что Андрей сменил одну коммунальную жизнь на другую. Впрочем, в Ленинграде 1960-х (и 1970-х, и 1980-х) по-иному быть и не могло. Однако специфика этого коммунального бытования изменилась кардинальным образом.

Зарисовки той жизни мы находим в книге Валерия Георгиевича Попова «Горящий рукав»: «Мы как-то оказались у него дома, в квартире в глубине двора на Невском, между улицами Восстания и Маяковской. Там жил он с могучей рыжей женой Ингой и малой дочерью Анной. Они, к счастью, в ту ночь были на даче. Стоял деревянный детский манеж, и везде валялись игрушки.

Продолжили мы на стаканах… потом какое-то яростное, слепящее сияние заполнило все вокруг – и оттуда вдруг реализовался крепкий удар в мою голову. Значительно позже, когда мы трезво и почти научно анализировали этот бой, Андрей мотивировал свою ярость тем, что я трогал игрушки его дочери, – но первый удар по моей бедной голове детским паровозиком нанес именно он. Явственно помню, как жесткие колесики прокатились по моей голове. Крепкие делали тогда игрушки! В этот момент мне почему-то вспомнилась несправедливо убитая Толстым Анна Каренина… Ярость захлестнула меня. В ход пошли другие предметы. Поражение в этом бою было равносильно поражению в жизни, и мы, несмотря на мощные удары по голове, прекрасно это сознавали. Прошел час или полтора, но бой только разгорался. Тяжесть предметов, которыми наносились удары, все росла… Бой был честный, и где-то даже закономерный, и в чем-то даже необходимый. Став частью наших биографий, с ходом десятилетий вызывает он чувства почти сентиментальные…

После короткого отдыха мне позвонил Битов…

– Что же ты наделал, падла! – проговорил Андрей. – Мне сейчас в издательство идти – а у меня морда в дверь не проходит!..

– Ну, извини, – произнес я довольно легкомысленно. – Я тоже выгляжу не блеск!»

Представить себе нечто подобное на Аптекарском было просто невозможно.

Итак, Битов входил в новый формат своего писательского существования, в котором рукоприкладство, а попросту говоря, мордобой, стал частью имиджа, «манерой жить», которая по мысли Ольги Алексеевны, «затемняет, заслоняет сущность самого человека», превращается в «неисправимый» психоз, в сублимацию пассивной агрессии, вышедшей из детства, из воспитания и заключенной в тексте (в том числе).

Столь характерные для героев автора нерешительность, закомплексованность, раздвоенность, способность тайно восхищаться собой и в то же время презирать себя за пошлость и вульгарность, не могут не найти в конце концов выплеска в самом авторе в виде агрессии по отношению к самому себе в первую очередь. В рассказе «Пенелопа» между персонажами происходит весьма симптоматичный в связи со сказанным выше разговор:

«– Скоты! Ах, скоты!..

– Это вы мне?

– Нет, что вы!

– А я думал, это вы мне…

– Что вы? Такому симпатичному…

– Бывает и симпатичный – скот…

– Разве может быть, с такими-то глазами?»

Про себя же Бобышев (герой рассказа «Пенелопа») отвечает: «конечно, может! только с такими глазами и может!». Он испытывает в эту минуту влечение к собеседнице, предвкушает сладость порока, и одновременно умирает от тяжести устоев, вколоченных в него семьей. Ненавидит в себе хорошее и понимает, что он хороший! Вот уж психологическая (психическая) задача, разгадать которую под силу лишь великому Зигмунду Фрейду!

И только выход из текста в реальность подсказывает решение – драка как избиение самого себя в первую очередь, своей безобразной, порочной личины, чтобы «морда в дверь не прошла». То есть реализация возможности создать уродство, дабы тем самым не впасть в прелесть от самого себя, не прельститься, вырваться из нее (из прелести) через агрессию, через зверство.

Фрейд утверждает, что в любом случае человек одержим одной лишь страстью – жаждой разрушить либо себя, либо других людей, и этой трагической альтернативы ему вряд ли удастся избежать. Из этой гипотезы (о влечении к смерти) следует, что агрессивность по сути своей является не реакцией на раздражение, а представляет собой некий постоянно присутствующий в организме подвижный импульс, обусловленный самой конституцией человеческого существа, самой природой человека. Если «энергия Танатоса» (влечения к смерти) по Фрейду не будет обращена вовне, то это неизбежно приведет к разрушению самого индивидуума.

Быть хорошим Бобышевым и плохим Битовым – игра, достойная особого анализа, если учесть, что именно в эти годы в Ленинграде восходила звезда поэта, переводчика, соперника самого Иосифа Александровича Бродского, одного из «ахматовских сирот» Дмитрия Васильевича Бобышева.

Но об этом мы расскажем отдельно…

А пока «синдром младшего брата» Андрея, традиционно находящегося на вторых ролях, за спиной старшего брата Олега – отличника, красавца, лидера, под его опекой и одновременно под его давлением, не мог не сформировать у Битова подспудного стремления доказать всем, что и он тоже кое-чего стоит.

Валерий Попов замечает: «Близко не подходи! Битов может поработать и кулаками… Известны его свирепые драки в Москве, особенно в Центральном доме литераторов».

Или вот такая деталь:

«Выписка из протокола заседания секции прозы от 4 февраля 1964 года.

В связи с поступлением в секретариат ЛО Союза писателей документов о нарушении Андреем Битовым общественного порядка (Письмо Петроградского отделения Милиции от 23 января 1964 года) Бюро секции считая, что поведение А. Г. Битова и его поступки недопустимы и не достойны члена Союза Советских писателей – решает задержать рекомендацию Битова А. в Союз писателей и вернуться к рассмотрению этого вопроса после того, как Андрей Битов своим поведением и творческой работой докажет, что он будет достоин быть принятым в члены Союза. О настоящем решении поставить А. Г. Битова в известность и товарищей, давших ему рекомендации в Союз писателей».

«Доказал», «исправился», потому что в Союз в конце концов был принят.

Вот только, что доказал и кому?

Андрей любил повторять: «Надо строить не только буквы, но и людей!»

То есть речь идет об утверждении своей мужественности и писательской состоятельности в ручном режиме (в буквальном смысле) пусть даже и ценой саморазрушения, до которого еще надо дожить.

«Манера» как оборотная сторона закомплексованности, неуверенности в самом себе.

И тут же вспоминаются слова Ольги Кедровой «сколько в жизни потеряно, если нет простоты».

Все говорят: нет правды на земле,

Но правды нет – и выше.

То же самое можно сказать и о простоте.

Действительно, вспышки неконтролируемой ярости, которую можно себе позволить, вполне дозволительно счесть за простоту, та что sancta simplicitas, которой, по словам Фридриха Ницше, следует остерегаться – «всё для неё нечестиво, что не просто; она любит играть с огнем – костров».

Её (простоту) можно ошибочно принять за свободу от условностей воспитания и правил поведения, за абсолютную раскрепощенность, за способность позволить себе то, на что способны немногие. Именно в драке происходит дерзкая игра с потусторонними силами Танатоса, как, впрочем, и во сне совершается своего рода пробное погружение в ад.

Однако можно утверждать, что в случае с Битовым наносное, выдаваемое за mode de vie, имеет и определенные объективные психо-физические отягощения.

Вот как комментирует Андрей инцидент, имевший место произойти во время празднования 8 марта в издательстве «Советский писатель»: «Никакого намерения напиться у меня не было и потому, что я находился среди людей, с которыми работаю, и потому, что пить мне запрещено врачами (со мной может произойти синдром, при котором я теряю память и рискую не только репутацией, но и здоровьем и жизнью)… я потерял память. Последней моей мыслью было, что надо скорей ехать домой. Больше ничего не помню. Пришел в себя в отделении».

Об этой стороне Битова, скорее всего, знали близкие ему люди, но причины и симптоматика едва ли были им ведомы.

Читаем у Валерия Попова: «Он (Битов. – М. Г.) вряд ли просчитывал все это – вряд ли рационально захочешь получать плюхи, – его вело темное, но безошибочное чутье». А чутье и есть умение находить компромиссы, все подчиняя решению главной задачи. Этот урок Битов хорошо выучил еще в своей семье.

В своем «Безответном собеседнике» (дневнике) события 1967 года Ольга Кедрова прокомментировала предельно кратко: «Андрюша уехал с Аптекарского проспекта на Невский. Алеша отделил ванну». Если о демарше сына мы уже рассказали (и расскажем еще), то о неожиданном решении Алексея Алексеевича Кедрова (дяди Али) следует поведать особо, потому как именно эта злосчастная ванна и стала началом крушения коммунально-семейного рая (если он, конечно, вообще был в квартире № 34).

Решение о благоустройстве места проживания после долгих сомнений и терзаний Мария Иосифовна Хвиливицкая приняла единолично. Действительно, одна ванная комната и один туалет на теперь уже три семьи – это было слишком! Тем более что Алексей Алексеевич много работал, не отличался крепким здоровьем и ему необходимо было место для отдыха и уединения. По сути, из квартиры Кедровых-Битовых выделилась комната дяди Али и тети Мани. Единственным, что оставляло ее (комнату) в рамках единой территории, была общая входная дверь в парадный.

Умопомрачительный ремонт (даже по сегодняшним меркам), который затеяла Мария Иосифовна, произвел на Ольгу Алексеевну и Георгия Леонидовича тяжелое впечатление. По сути, на их глазах происходило разрушение старого классического Дома, не в смысле его уничтожения, а в смысле переустройства, облагораживания насколько это было возможно – что, впрочем, приравнивалось к его уничтожению.

Тяжести этому событию добавил уход из родительского дома Андрея.

«Тихий обормотик», по словам Александра Семеновича Кушнера, наконец перестал быть таковым. Канула в историю разбитая бутылка «Столичной». Давно высохшая на батарее парового отопления рукопись превратилась в верстку первой, а затем и последующих книг. Коммунальная теснота на Аптекарском сменилась коммунальной пустотой на Невском.

Ольга Алексеевна оказалась, увы, права, семейная жизнь ее сына на новом месте не заладилась, читаем у Битова: «В нашей любви с Ингой случилась вполне геологическая катастрофа. Мы истово старались сохранить семью, но эта тектоническая трещина так и не срасталась. Первое измерение “Аптекарского острова” кончилось… я не придумывал ничего в своей жизни, ничего не добивался. Безволие оборачивалось победой. Течение текста прибывало меня к следующему измерению».

Вскоре после переезда на Невский, 110, Андрей и Инга расстались.

Впоследствии Ольга Кедрова скажет: «Ингу очень жаль. Жаль, как человека, недотянувшего до своих возможностей. Недостало культурного заряда. Жизнь исковеркалась по ее беде».

Никаких комментариев! Они тут, как думается, излишни, только несколько битовских строк:

Оставим этот разговор

Нетелефонный. Трубку бросим.

В стекле остыл пустынный двор:

Вроде весна. И будто осень.

Стоп-кадр: холодное окно,

Ко лбу прижатое в обиде…

Кто смотрит на мое кино?

А, впрочем, поживем – увидим.

Вот радость моего окна:

Закрыв помойку и сараи,

Глухая видится стена,

И тополь мой не умирает.

* * *

Андрею снится сон, будто бы он стоит у монастырской стены, из-за которой доносится трезвон будничного колокола. Это означает, что всенощная закончилась и ворота в обитель сейчас должны закрыться.

Андрей бежит вдоль этой стены (во сне бег всегда кажется таким вязким, бессмысленным, невыносимым), чтобы успеть попасть в монастырь до закрытия ворот, но глухая кирпичная стена все никак не кончается, извивается полозом и с каждым поворотом становится все бесконечнее.

Но все-таки он успевает.

Огромные двухстворчатые врата за его спиной закрывает хромой косоглазый служака-привратник, который на вопрос – «где можно найти старца Авеля?» – неопределенно машет в сторону Ивановского собора.

Андрей переводит дыхание, перекурить в монастыре нет возможности, стоит какое-то время в нерешительности, а потом направляется в сторону указанного привратником храма.

Битов здесь никогда не был раньше, но это место почему-то кажется ему знакомым.

Заходит в притвор.

Тут никого нет, только на «ящике» (лавка, где продаются свечи и церковная утварь) горит настольная лампа.

Проходит дальше и оказывается перед невысоким, двухрядным иконостасом. Здесь стоит гроб, над которым высокий худощавый монах читает Псалтирь.

Заметив Андрея, он прерывает чтение и говорит, указывая на покойника: «Вот раб Божий Авель».

Тут и просыпается автор в полном смятении, ведь он не успел исповедаться и причаститься у Авеля, о чем его настоятельно просила мать. Все тянул, придумывал массу поводов не ехать в монастырь в Пощупово (еще Небылое проносится в голове), говорил что-то типа «мне сложно исповедоваться у наших священников (попов), это для меня всегда большая проблема», и вот теперь, когда наконец собрался и приехал, понял, что опоздал.

Старец умер и теперь лежал перед ним в тесном гробу.

Конечно, понимал автор, что исповедаться и причаститься можно в любом храме в Москве, например в Покровском, что в Красном селе, или в Питере в Преображенском соборе, что на Рылеева, но мать почему-то настаивала именно на монастырском храме под Рязанью, да еще и у архимандрита Авеля (Македонова)…

Почему?

Неизвестно.

И спросить не у кого.

Это был тот случай, когда найти компромисс становилось невозможным, когда попадал в безвыходное положение, из которого существовал только один выход – уповать, уверовать как Фома неверующий в то, что старец Авель воскреснет, восстанет из гроба, исповедует и причастит Святых Таин Христовых раба Божия Андрея.

Чтобы разъяснить смысл этого сновидения, которое преследует сочинителя и читателя еще с главы «Сон Битова 1», герой должен, очевидно, рассказать о себе следующее: «Я помню послевоенное, сталинское время – эпоху глубочайшего атеизма. В нашем доме, конечно, не было никаких икон… В 1963 году, мне подарили Евангелие, которое было тогда практически подпольной литературой, и я впервые его прочитал. Я понял, что вера – только дар, ее не выслужишь, и если она тебе даруется, то будь благодарен… Судьба есть и судьбы нет. Те, кто думает, что все идет по писанному, предается двум типам противоположных ошибок. Одна из них – это ощущение некой обреченности, а другая – какая-то форма самодовольства, гордыни. Гордыня – самое видоизменяющееся понятие, наиболее сложная мутация греха. Ее не так просто распознать. Так же и судьба не всегда узнается. Дело не в том, что она раз и навсегда прочерчена резцом Всевышнего, а в том, что есть какие-то пересечения личного и общего, исторического времени, какие-то особые моменты, когда ты поставлен перед выбором. Это могут быть ничтожнейшие доли секунды, и вот в эти доли секунды ты и совершаешь что-то верное или неверное. Мой опыт говорит о том, что если тебя наказывают тут же, то к тебе благоволят – значит, твой Ангел начеку и хранит тебя, указывая на твои ошибки. Это удивительная поддержка! Такого рода спасений в моей жизни были тысячи. И тысячи прощений, и тысячи помощей».

Он не успел на исповедь в Иоанно-Богословский монастырь в Пощупове, что под Рязанью, вовсе не потому, что был слишком занят и забыл в суете, а потому что не захотел. Нашел эту процедуру ставящей перед выбором, а потому невыносимой, мучительной, в смысле болезненного самокопания, извлечения из глубин памяти «ничтожнейших долей секунды», за которые стыдно, поскольку они и есть обыденное проявление греха, что как началозлобный демон, кроется в мелочах. А еще строгий наказ матери, которой давно уже не было в живых, звучал отголоском прежней жизни. Андрею казалось, что он давно избавился от нее, от этой жизни, однако во сне, а затем и наяву выяснялось, что это преждевременное утверждение. Видимо, еще не прошло время, которое следовало прожить, чтобы спокойно и свободно понять и принять смысл материнской просьбы или даже требования, услышать в нем не назидание, преподанное несмышленому школьнику, а глас вопиющего в пустыне, который «знает жизнь в ее абсолютном значении» (А. Г. Битов).

Сказано у Екклесиаста: «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь». Неведение же суть удел простодушных и блаженных, доверчивых и непосредственных человеков, о которых у Святого Евангелиста Луки говорится: «Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят».

С другой же стороны, печаль (скорбь) и есть первопричина писательского всеведения и одиночества, без которых, по мысли Битова, невозможно вхождение в текст, невозможно извлечение из него иррациональных смыслов, над которыми ни объективность, ни справедливость не имеют власти, потому как сами по себе они необъективны и несправедливы. Стало быть, компромисс имеет право на существование (под компромиссом в данном случае следует понимать не предательство, а нахождение того самого единственного выхода в безвыходной ситуации).

Поиском этого выхода Андрей занялся еще в начале шестидесятых.

Он вспоминал о том времени: «Когда в 1962 году у меня родилась старшая дочь, то я решил принять крещение вместе с ней. Но этого не произошло: видимо, я еще не был внутренне готов к этому шагу. Однако намерение креститься не оставляло меня… В 1982 году, когда я был в Грузии, я, наконец, был удостоен крещения: этот эпизод довольно точно воссоздан в романе “Оглашенные”».

Читаем в романе: «Поторопился я спастись до срока… поторопился я креститься – вот что! Сорок лет прождал, как великий князь, а – поторопился.

Монастырь Моцамета, что, как выяснилось, и значит “верующие”, стоял на километровом обрыве над Курой, и с обрыва там праздновался такой мир и пейзаж, еще и принаряженный осенью, – воздух был чем дальше, тем прозрачнее: на дне его, на пойменном берегу, как раз собрались отпраздновать воскресенье, разводили шашлык, выкладывали лаваши и зелень…

“Знаю грехи твои… – сказал отец Торнике на первой в моей жизни исповеди, не дав мне рта раскрыть, – могу себе представить… И отпускаю тебе… Только запомни, грешить тебе с этого дня станет тяжелее”. И вздохнул со знанием. Зря я ему не поверил! С весельем плевал я на сатану, в виде скребка и метлы, притуленных в углу храма. “Тьфу на сатану!” – провозглашал отец Торнике, и все мы, шествовавшие гуськом, со свечками в руках, с радостью выполняли. Легко мне тогда было плевать на него!»

Святой Кирилл Иерусалимский (315–386) – один из Отцов Церкви, аскет, проповедник, так описывает обряд Крещения: «Сперва вошли вы в преддверие, в притвор, где совершается крещение, и став лицом к западу, получили повеление простереть руку, и отрицались сатаны, так как бы он был перед вами»

– Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его, и всея гордыни его? – звучит вопрос священника.

– Отрицаюся! – звучит троекратный ответ.

«Отрицаюсь тебя, сатана, лютый и жестокий мучитель, то есть: не боюсь уже силы твоей, потому что сокрушил ее Христос, приобщившись плоти и крови моей, да в них упразднит смертию смерть…Отрицаюсь тебя, коварный и злохитростный змий; отрицаюсь тебя, наветник, под притворною дружбою сделавший всякое беззаконие, и праотцам нашим внушивший отступничество. Отрицаюсь тебя, сатана, виновник и споспешник всякого порока» (Св. Кирилл Иерусалимский).

– Отрекся ли сатаны? – троекратно вопрошает священник.

– Отрекся! – троекратно звучит в ответ.

– И дунь и плюнь на него! – вновь троекратно предлагает священник.

И это совершается.

Обряд, как мы видим, произвел на автора сильное впечатление в первую очередь своей кажущейся на первый взгляд бесхитростностью. Андрей оказался как бы участником детской игры, в которой все понятно и весело, доступно и просто. Кто бы мог подумать, что для изгнания демона, князя тьмы достаточно лишь «дунуть и плюнуть» на него…

«Нет, не достаточно», – мыслится автору, особенно после слов настоятеля Моцаметского монастыря во имя святых Давида и Константина, архимандрита Торнике (Мосешвили) – «грешить тебе с этого дня станет тяжелее». То есть грех не уничтожается по умолчанию после принятия Святого Крещения, но собеседование с ним и противостояние ему усиливается, потому как кратно увеличиваются духовные возможности человека, ведь не дает Господь Креста не по силам.

Андрей Битов, «Пасха», 1996 год:

И надо было встать на землю.

Ее безвидность с пустотой

Видна Мне стала. Не приемлю

Я смерть – и свет в планете той

Включил, чтоб отделить сначала

Лишь день от ночи, чтоб отсчет

Продолжить, чтобы отличалась

Твердь от земли, земля от вод.

Внушало, но не утешало

Меня творенье. День за днем

Творил, но смерть не исчезала,

А все присутствовала в нем.

Пока возился Я меж гадами,

Любуясь делом рук своих,

Я был творцом всемирной падали,

И смерть торжествовала в них.

И силы были на пределе,

Противник был неумолим.

Так, по прошествии недели,

Мой Сын вошел в Иерусалим.

Не сотворив себе кумира

За те же дни, которых семь,

Пошел на разрушенье мира,

Провозгласив ему: «Аз есмь!»

И напролом от смерти к жизни

Вел счет от первого лица,

Вернув утраченной отчизне

Ее отца.

И в стогнах Иерусалима,

Распявших сына моего,

Такая же окрепла глина,

Как и в Адаме до него.

Се – человек. И после Бога

Не остается ничего:

Дань восхищения благого

Опустошенностью его.

Архимандрит Авель (в схиме Серафим) отошел ко Господу 6 декабря 2006 года и был похоронен в ограде Иоанно-Богословского монастыря в Пощупове, что под Рязанью.

С Андреем они так и не встретились.

Наказ Ольги Алексеевны Андрей не выполнил.

Вот и выходит, что не выплыл в том заплыве на нормы ГТО в ноябрьской Неве под стенами Пушкинского дома, в «скоростном заплыве по ртутной реке» (А. Г. Битов). Попал в водоворот чернильно-черного текста и надо было принимать решение (идти на компромисс) – спасать себя или все-таки сдавать нормы, учить устав (Устав внутренней и караульной службы, Устав Союза писателей СССР, например).

Сработал инстинкт самосохранения.

В «Смерти как текст» Битова читаем: «Неприменимость знания к жизни есть тоже признак культуры, причем уже достаточно высокой. Поэтому кто великий, кто большой, кто замечательный, кто знаменитый, кто прославленный, кто выдающийся, кто гениальный есть не только расхожая пошлость человеческих амбиций, в частности литературных, но и устав, в самом армейском смысле, культуры. Устав, на букве которого легче всего чинопродвигается заурядность и посредственность: легче ухаживать за избранной могилкой, подворовывая собственную жизнь, чем жить собственной жизнью с живым человеком. Неистовость прижизненных фанатов – не более чем проекция долгожданного распятия.

Прижизненное признание – не самая точная функция современника. Есть еще категория “бессмертный”, применяемая более к творениям, чем к их создателям, и лишь отчасти к их репутациям, с которыми мы ничего поделать не можем, которые прорастают сами, то есть действительно живут. Так что бессмертие – это судьба, то есть продолжение той же жизни, но уже за гробом. Не завершенная при жизни жизнь – бессмертна, и не оттого ли наши поэты предпочитали гибель, в которой мы, по традиции, виноватим общество?»

Вопрос Битова

Природа власти – стая. Природа искусства – одиночество.

Власть – бесконечна. Вот уж не думал, что я властный.

Андрей Битов

Конфликты и выяснения отношений в писательской среде (причем неважно где – в кругах официальных совписов или среди не признанных властью андеграундных литераторов, в СССР или в эмигрантских кругах) были всегда. Причины тому, разумеется, находились достаточно веские. По большей части конфликтующие стороны напирали на разногласия в понимании того, что такое литературный процесс, как писатель должен (или не должен) участвовать в жизни страны – строить светлое социалистическое будущее или, напротив, бороться с ним.

И не было конца и края этим пересудам, этим дискуссиям на грани скандала на коммунальной кухне, этой ругани, в которую в конце концов включались родственники сочинителей, их жены, дети и друзья.

На поверку же, когда дело доходило до подведения итогов и выявления победителя, с завидным однообразием выяснялось, что все упирается в такие примитивные вещи как зависть к успехам коллег по цеху, как распределение окололитературных благ, как борьба за внимание власти (заказчика) к собственной персоне.

«Открытые письма», «обращения» и «заявления», вошедшие в моду в русском писательском сообществе еще в XIX веке, при советской власти стали хрестоматийным рупором, из которого до читающей общественности доносились порой душераздирающие признания, бескомпромиссные обвинения и принципиальные, разумеется, «дружеские» наставления.

Резкий взлет Битова-прозаика, его очевидный литературный успех, публикации, покровительство со стороны советского писательского истеблишмента не могли не обращать на себя внимание.

Битов вспоминал: «Вторая книга, “Призывник”, вышла в том же “Молодом Ленинграде” (первой был “Большой шар”. – М. Г.). Она легко выходила, потому что прошла через «Юность» и в ней была рабочая тематика. Мое название мне не дали, и в результате она называлась “Такое долгое детство”. Следующую, третью книгу, “Дачное место”, я проводил в Москве… Ползком, тишком проскочили в этой книге две неопубликованные в журналах вещи – “Сад” и “Дачная местность”. Что было на тот момент для Ленинграда уже невозможно. Книга вышла в 1967 году… Четвертая книга, “Аптекарский остров”, снова выходила в Ленинграде в 1968 году… Пятая книга была детской и вышла в 1968 году в “Детгизе” в Москве. Она называлась “Путешествие к другу детства”. И не примечательна ничем, кроме счета».

Впрочем, внимание это к Битову было подчас окрашено досадой, ревностью и завистью ровесников, друзей по литературным объединениям, тех, с кем Андрей начинал, но почему-то (непонятно почему, на их взгляд) так быстро ушел в отрыв. Разумеется, признаться себе в том, что Битов был куда более талантлив и целеустремлен, нежели они, могли немногие.

Порой все это становилось предметом весьма эмоциональной переписки.

В повести «Записки из-за угла», написанной в 1963 году, автор помещает «Открытое письмо писателю Р. Г. из Ленинграда…», в котором формулирует свое отношение к распространяемым вокруг его имени сплетням и пересудам.

Читаем: «Вообще-то все только тем и занимаются, что хоронят меня. Даже моя жена… (говорят) что-нибудь в таком стиле, что Битов кончится, как только утихнет у него сексуальное расстройство, или что Битов зазнался и заелся и не сможет писать от ожирения, или что Битова задавит своим творчеством жена-писатель… Р. (с его разночинной подлостью) хоронит по гораздо более многочисленным и заплетенным причинам… Этот человек, несмотря на свой ум и талант, а может, и по свойствам своего ума и таланта, органически не способен видеть самого себя и не способен к общению, вещи самой для него необходимой, непостоянен потому и потому же никогда не сознается себе ни в одном своем естественном помысле, принявшем неблаговидное выражение, и сознание непостоянства своего всегда отодвинет от себя, объяснив это вдруг открывшимся ему несовершенством объекта бывшей любви и нынешнего непостоянства.

Ну да ладно, пусть хоронят… как бы умен художник ни был, в одном случае никогда не будет он благожелателен и объективен».

«В случае оценки собрата по перу», – добавим от себя.

Похоронная тема вновь получила свое развитие, но теперь погребения автора чаяли те, кому еще совсем недавно он читал свои первые сочинения и с кем дружески выпивал за разговорами о русской литературе.

Таким образом, Битов уверился в том, что причиной нападок на него писателя Р. Г. является не только зависть к его писательским успехам, но и принципиальное непонимание глубинных причин его творчества, в основе которых лежат иррациональность и абсурд жизни, а также главенство художника над объективностью и справедливостью, которые сами по себе являются понятиями экзистенциальными и потому субъективными.

Ответ Р. Г. на письмо Битова последовал незамедлительно. Он назывался «Почему искусство не спасает мир» и имел форму эссе.

Однако прежде чем мы прочтем этот текст, раскроем инициалы автора.

Р. Г. – это Рид Иосифович Грачев (Вите) (1935–2004), личность примечательная и яркая в литературном андеграунде Ленинграда 1960-х годов. Он родился в Ленинграде в семье Иосифа Абрамовича Пинкуса и Маули Арсеньевны Витте. Свое необычное имя получил в честь Джона Рида – американского писателя и журналиста, одного из организаторов коммунистической партии США. Влияние деда и бабушки по материнской линии – старых большевиков Арсения Грачева (сотрудник НКВД) и Лидии Николаевны Витте (изменила фамилию на Вите, чтобы не совпадать с царским министром) – тут не могло не сказаться.

Известно, что во время блокады мальчик остался сиротой и был вывезен с детским домом сначала в Кировскую область, а потом за Урал. В начале 1950-х годов он вернулся в Ленинград и поступил на филфак ЛГУ. По окончании его работал в газетах, занимался переводами. Тогда же Рид начал писать прозу, и о нем заговорили сначала в студенческих, а затем и в литературных кругах Ленинграда. Его рассказы хвалили, но, и в этом «но» таилось предвестие его драмы, не печатали. Вернее, были готовы опубликовать, однако при известном редакторском вмешательстве, на что начинающий автор категорически не шел. Более того, его конфликт с недавними друзьями по ЛИТО и филологическими компаниями неизбежно нарастал. Грачев вспоминал о тех годах: «Во мне пробудилась лютая ненависть к пошлости, ко всему, что деформирует уродует человеческую личность… Все мои сверстники уже имели готовые ответы на сложнейшие вопросы жизни, мне было скучно с ними, и я всё более уходил в себя. Но и в себе я не мог найти точку опоры. Раздумывая над этим, я пришёл к выводу, что людей вокруг меня покинула любовь».

О Риде Битов писал так: «Во внешнем его облике странно сочетались ребячливость и значительность. Посмотришь – подросток, не ходит, а прыгает, как воробей, однако с чувством собственного достоинства. На фотографиях, однако, выходил то похожим на молодого Горького, то на зрелого Достоевского. Воспитанник детдома для одаренных, он перегнал нас, несирот, в образовании: рисовал, музицировал, переводил с французского. И мыслил безостановочно. И это он сказал, что у нас теперь не “лишний человек, а человек – лишний”».

Бесспорно, эмоциональное «открытое письмо» Андрея стало в известном смысле поводом высказаться о своем поколении и о времени, в котором, по мысли Грачева, не было места нравственным началам и благородству, порядочности и справедливости.

А теперь приведем ряд выдержек из эссе Рида Иосифовича «Почему искусство не спасает мир»: «Ходячая истина “искусство спасет мир” если и вспоминается, то в шутку, однако, серьезность отношения к искусству, огромность аппарата, ведающего художественным творчеством, наконец, нетерпимость к иным творческим принципам, иным языкам в искусстве, даже в развитии принципов реализма, унаследованного от русского XIX века, могут быть объяснены только верой в спасительный смысл творческого труда…

Если одни сеют плевелы, а другие – пшеницу, то, конечно же, нужно изгнать сеятелей сорняков и продолжать сеять пшеницу. Пшеница спасает мир. Духовный мир спасает духовная пшеница…

Мне бы хотелось в этой статье сыграть роль агронома, выйти на поле, где посеяна духовная пшеница. Прошу пока что поверить мне на слово: поле пусто, поле сухо, поле черство. Пшеница не проросла. Почему? На этот вопрос ответить легко: она не проросла потому, что у нее нет зародышей. Не то, чтобы они были убиты, – их просто нет. Как агроном, я озабочен вопросом: почему нет зародышей? Виновато ли в этом поле, почва или сеятели, или сама пшеница? Я знаю, что на этом поле сеяли, что пшеница всходила и давала урожай. Сеяли слово – всходила мысль…

Тотальное уничтожение естественности вызывает естественную реакцию: естественность не может уже существовать сама по себе, путь к общечеловеческому полностью закрыт…

Ханжи ждут гения. Понимая всю противоречивость, всю отвратительность своего бюрократического прозябания, они ждут барина, который приедет и рассудит их. Человек Возрождения восстал против Бога. Устрашившись себя самого, он будет покорно ждать своего хозяина и порки… Но нет ни бога, ни дьявола, есть жизнь и есть смерть. Нет жизни после смерти, но есть смерть при жизни. Есть умирание и есть болезнь. От болезней нужно лечиться…

Нравственное одичание русских людей сближает их с уродливым плебсом с берегов Средиземного моря, со страдающими “гениальными” хищниками, которым скоро исполнится назначенный им Богом срок. Неужели мы позволим увлечь в грозящий разверзнутый ад – в какой бы форме он ни возник – самое ценное, что родилось и взросло на планете Земля? Неужели космическая беда человечества, пришедшего к нам с надеждой об исцелении, увидит на месте нашей души зеркало, в котором отразится ее харя?»

Сложный текст Грачева, изобилующий узнаваемыми силлогизмами и библейскими аллюзиями, безусловно, не мог не произвести на Битова (как и на большинство современников) сильного впечатления. Размышления о человеке, утратившем возрожденческую высоту духа и впавшем в мелочность и корысть, трудно назвать оригинальными и новаторскими. Рассуждения и падении нравов, об утрате былого величия всегда были, есть и будут, поскольку мечта об идеале суть человеческой натуры, а величие и священство идеала, по мысли Фридриха Ницше, зиждется на том, «что мы достичь его вершин не в силах». Но можем мечтать о нем, избирая для себя путь перфекциониста, категорически отрицающего компромисс, а стало быть, принимающего жизнь не такой какая она есть в своем обыденном и повседневном течении со всей ее подлостью и грязью, а такой, какая она должна быть в мечтах идеалиста. Вот уж воистину как у Федора Михайловича: «Либо герой, либо грязь».

Грачев выбирает первое (впоследствии он напишет эссе «Значит умирать», в котором его нравственный максимализм обретет еще более разветвленные формы).

Битов же выбрал второе, а именно – «пожизненную каторгу», «экзистенциальную каторгу».

На вопрос, что более приличествует русскому писателю, отвечает в своих «Записках из подполья» все тот же каторжник-Достоевский: «В грязи я утешал себя тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь: обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок, чтоб совсем загрязниться, следственно, можно грязниться. Замечательно, что эти приливы “всего прекрасного и высокого” приходили ко мне и во время развратика, и именно тогда, когда я уже на самом дне находился, приходили так, отдельными вспышечками, как будто напоминая о себе, но не истребляли, однако ж, развратика своим появлением; напротив, как будто подживляли его контрастом и приходили ровно на столько, сколько было нужно для хорошего соуса. Соус тут состоял из противоречия и страдания, из мучительного внутреннего анализа, и все эти мученья и мученьица и придавали какую-то пикантность, даже смысл моему развратику, одним словом, исполняли вполне должность хорошего соуса. Все это даже было не без некоторой глубины. Да и мог ли бы я согласиться на простой, пошлый, непосредственный, писарский развратишко и вынести на себе всю эту грязь! Что ж бы могло тогда в ней прельстить меня и выманить ночью на улицу? Нет-с, у меня была благородная лазейка на все…Но сколько любви, господи, сколько любви переживал я, бывало, в этих мечтах моих, в этих “спасеньях во все прекрасное и высокое”: хоть и фантастической любви, хоть и никогда ни к чему человеческому на деле не прилагавшейся, но до того было ее много, этой любви, что потом, на деле, уж и потребности даже не ощущалось ее прилагать: излишняя б уж это роскошь была».

Конечно, Андрея задели эти умозаключения разночинца, имеющие к реальной жизни весьма отдаленное отношение, потому как виноватить безнравственное общество проще всего, это лежит на поверхности, это может каждый.

Куда сложнее, пережив противоречия и страдания, воскреснуть или, по крайней мере, хотя бы попытаться это сделать, произнеся: «Аз есмь».

Но из уст Грачева исходят другие слова:

Не спрашивай меня,

кто я таков,

Не вороши свирепо

документы,

Не лязгай инструментом –

я готов

сказать, что знаю

в некие моменты.

Кто я?

Никто.

Никто, ничто

и всё:

вагонных рам

дрожанье,

рожденье

сна

ребеночка,

рыданье

у скучного

дорожного окна…

То есть «аз несмь» – «не есть я». Как сказано у апостола Петра – «оставьте меня, меня нет, забудьте обо мне, я не существую».

Перефразируя Битова, несуществование есть судьба, которую выбрал Рид Грачев при жизни и назвал ее смертью, ежедневным умиранием, потому что есть только «умирание и есть болезнь».

Читаем в «Невидимой книге» Сергея Довлатова: «Писатель Рид Грачев страдал шизофренией. То и дело лечился в психиатрических больницах. Когда болезнь оставляла его, это был умный, глубокий и талантливый человек. Он выпустил единственную книжку – “Где твой дом”. В ней шесть рассказов, трогательных и ясных. Когда он снова заболел, я навещал его в Удельной. Разговаривать с ним было тяжело. Журналист по образованию, он бросил газетную работу. Источника существования не было».

По сути, болезнь Рида Иосифовича была ярким проявлением нравственного максимализма, перфекционизма, возведенных в абсолют. А если вспомнить, что под перфекционизмом Фрейд понимал невротическую фобию «кажущегося стремления к совершенствованию» под видом вытеснения влечений (полового в том числе, неприлагаемости любви), то можно предположить, что критические стрелы Грачева в адрес Битова имели, скорее, характер скрытого восхищения его творчеством, в котором он узнавал именно ту самую жизнь, вернее, то самое дно этой жизни, на котором существовал его возрожденческий человек, да и он сам пытался существовать.

«Рид Вите – лучший литератор российский нашего времени – и временем этим и людьми нашего времени вконец измучен», – писал о Грачеве Иосиф Бродский. С одной стороны, нельзя не согласиться с Иосифом Александровичем, но, с другой – Рид был измучен самим собой, вернее, тем отражением в зеркале, которое ему приходилось наблюдать каждый день, той харей, которая его преследовала повсюду.

Читаем в эссе «Почему искусство не спасает мир»: «Нельзя же допустить, что все люди настолько глупы, настолько ограничены, настолько злы, чтобы вкладывать в дело искусства всю свою “жизненную силу”, отдавать ему жизнь, следуя одному и тому же узкому принципу, подавляя все, что возникает вокруг него!.. Христианская атмосфера сделала возможным ужасающее нас отношение между человеком и природой: природа есть высшая творческая сила вне человека, и человек должен с нею сравняться в искусстве. С этого момента естественность человека исчезает, все есть искусство, и задача человека – стать таким же творцом, как природа. Смысл его жизни: выращивать духовную пшеницу на воображаемом поле и удовлетворяться плодами своего собственного труда. Человек должен сравняться с природой и в могуществе – творец всемогущ. Он употребляет свое искусство, чтобы овладеть силами природы: он должен стать прекрасным и могущественным богом – претворить свою низменную природу».

По сути, Грачев сам ставит себя в невыносимое положение сеятеля духовной пшеницы и в то же время потребителя этой пшеницы, творца возвышенного и одновременно подавляющего «всё, что возникает вокруг него». Едва ли совершенно и безоглядно пребывая в подобном трагическом парадоксе возможно сохранить свой рассудок в полном здравии. И тогда уж лучше, говоря словами Битова, предпочесть гибель ради бессмертия незавершенной (до поры) жизни, отречься от самого себя, не быть собой, чтобы стать в своем роде мучеником стереотипической облигаторности – поэт умирает по вине бездушного и развращенного общества (а как же иначе!).

Вот и ответ на вопрос, заданный автором в конце предыдущей главы.

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один, как прежде… и убит!

В 60-х годах ХХ века в СССР лермонтовские строки, выдернутые из школьной программы, уже звучали почти как призывы ЦК КПСС ко Дню международной солидарности трудящихся. То есть мысль о жертвенном предначертании поэта была утверждена, по сути, в законодательном порядке, следовательно, выхолощена абсолютно и не предполагала никаких дерзаний и самочиния.

Конечно, Битов чувствовал это: «Написать бы книгу – без композиции, без языка, без всех этих фокусов… Ведь есть же что-то самое главное. Главное, так сказать. Все остальное – так, смазка, чтобы легче проходило. Как бы обойтись без этого, оставив самую суть? И самое смешное – допустим… что будешь писать, напишешь – и окажется и композиция, и язык (развязка, завязка, метафора) – и вся литература налицо… Деться тут некуда».

Для Рида Грачева подобный компромисс был немыслим, это было предательством самого себя и своего текста.

Для Андрея Битова – ответом на вопрос, что же есть настоящая литература, настоящее писательство, сочинительнство, когда хочешь «написать бы всю правду», но не можешь пройти мимо не всей правды, а потому вынужден «искажать, хитрить».

Интеллектуальная перепалка Грачева и Битов ничем не закончилась в конце концов. Каждый остался при своем мнении. Пути молодых ленинградских литераторов разошлись, однако спустя годы Битов назовет Грачева одним из своих учителей, будет говорить о его значительном влиянии на свое творчество, вспоминать, что его слава среди современников «была безмерна».

Из жизни Рид Иосифович Грачев уйдет 1 ноября 2004 года в возрасте 69 лет забытый всеми, в нищете, прикованный к инвалидному креслу, опубликовав всего лишь две книги, «Где твой дом» и «Ничей брат», так и не успев засеять пустое, сухое и черствое поле, больше напоминавшее ему «грозящий разверзнутый ад».

* * *

Об одной рукописи автора, залитой водкой, высушенной на батарее парового отопления и впоследствии воскресшей, мы уже сообщали.

Но таких рукописей у Битова было великое множество. Они скапливались. Из них, вероятно, можно было при желании сложить текст без начала, а концом его стала бы смерть автора, не творческая, но физическая, когда силы для удара по клавишам печатной машинки иссякли бы окончательно, и текст бы остановился, замер.

Вот Левушка Одоевцев «придвигает и отодвигает» листы бумаги, читает, перечитывает написанное и не может вспомнить, что он имел в виду, когда писал эти строки, не понимает самого себя. Ему даже кажется, что все это было создано кем-то другим, и от этого ему становится не по себе. Однако переделывать рукопись, адаптировать ее под себя нынешнего у него нет ни сил, ни настроения. Более того, с каждой страницей он испытывает нарастание тягостного нежелания читать самого себя дальше. Отвлекается при этом по мелочам, мысли скачут, блуждают, и в результате приходит к выводу – бросить чтение этого теперь уже ненавистного ему текста и написать совсем другой, не потому «что до него уже писали и надо не хуже, а потому что до него этого не писали. Вот подлинная литературная амбиция!» (А. Г. Битов).

Андрей тоже придвигает и отодвигает рукописи.

Вновь придвигает.

Составляет из них книгу и отправляется в путь.

В путь по редакциям…

Маршрут автора неизменен: улица Моховая, дом 20, затем набережная реки Мойки, дом 18, и, наконец, улица Союза Связи (Почтамтская), дом 9. По первым двум адресам располагаются «толстые» литературные журналы Ленинграда – «Звезда» и «Нева». Передав здесь рукописи в экспедицию и получив регистрационный номер, сочинитель отправляется на почтамт, откуда отправляет бандероли со своими сочинениями в московские журналы «Новый мир», «Юность», «Москва», «Октябрь», «Знамя».

Затем выходит на улицу и закуривает.

Теперь остается только ждать.

Описанная выше процедура для большинства читателей этой книги, думается, требует своего комментария. Особенно он (комментарий) будет полезен тем, кто сегодня, с ходу издав единственное сочинение и сразу получив за него ту или иную литературную премию, становится «крупным» или даже «культовым» писателем.

Все дело в том, что советская литературно-издательская индустрия была предельно структурирована и настроена на решение в первую очередь идеологических задач. В этом были свои «минусы» и свои «плюсы».

«Минусы» очевидны: цензура, партийный диктат, обязательное квотирование тем (про ударников труда, про пламенных революционеров, про колхозников и т. д.), строгая внутрикорпоративная дисциплина и, как следствие, возможность регулирования литературным процессом не столько по профессиональным, сколько по личным мотивам.

С другой стороны, в системе «толстых» литературных журналов, игравших роль своеобразного филологического сита (не всегда идеологического, следует заметить), сложился совершенно уникальный институт литературной редактуры, столь необходимый в стране, где большинство начинающих литераторов не имело не только высшего филологического образования, но и высшего образования вообще. Носить свои рукописи по журналам, получать отказы, вновь носить и вновь получать отказ было делом обычным. Это могло продолжаться годами. Через подобное прошли практически все прозаики и поэты советской и ранней постсоветской поры.

Прошел через это и наш герой.

Битов вспоминал: «С большими комплиментами мне было отказано в “Новом мире”, “Москве”, “Юности” и где-то еще. Кстати, в “Юности” я получил самую краткую в своей жизни письменную рецензию: под скрепку был подсунут листок отрывного календаря с надписью карандашом “оч. хор. р-з, но сов. не для ‘Ю”… Я пожаловался Юрию Казакову на то, что не печатают, и он мне дал следующее мудрое наставление: “Напечатают. Никогда не переживай, но не скупись на машинистку. Я, например, перепечатываю сразу две закладки и посылаю в десять редакций и отовсюду получаю отказ. Через год рассылаю туда же снова, и одна – не отказывает”. Я последовал его совету…».

Разумеется, не всякий начинающий сочинитель был готов на такое испытание.

Всё, как думается, здесь зависело от того, что во главу угла ставил соискатель – главенство собственной персоны или своего текста.

Если первое, то ответ на вопрос – «Ради чего я должен выслушивать любезные или хамские отказы (хамством, как ни странно, славилась “Юность”) неизвестных мне людей, компетенция которых сомнительна?» – очевиден.

Если второе, то ради публикации текста можно пойти на многое: на компромиссы, на ухищрения, на готовность терпеть критику, упреки и унижения.

Известно, что Довлатов получил более сотни отказов из «Авроры» и «Юности», «Звезды» и «Нового мира», «Волги» и «Сибирских огней» – список можно продолжать долго, потому что в СССР все советские республики и практически все регионы страны имели свой «толстый» литературный журнал.

Битов такой статистики не вел и очередной полученный отказ, надо думать, в трагедию не превращал. Тем более, что сочинение ответов соискателям было в своем роде особым литературным жанром, миниатюрой, примером словесной эквилибристики и казуистики.

И это все понимали.

Начало данному жанру было положено в известные годы известными и безвестными персонажами.

«Бунтовщик – хуже Пугачева! Тот, хоть царём прикинулся, монархический строй исповедовал, а этот, революцией, надумал на Руси учинить республику!» – императрица Екатерина II об А. Н. Радищеве.

«Стихи приятны, ничего не скажешь. Поручил проверить дом Лермонтова на наличие других подозрительных бумаг. В случае их обнаружения – изъять. Лермонтову направил лекаря, чтобы тот проверил, не помешался ли поэт?» – А. Х. Бенкендорф о М. Ю. Лермонтове.

“Братьев Карамазовых” начал было читать и бросил: от сцен в монастыре стошнило» – В. И. Ленин о романе Ф. М. Достоевского.

«Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она сплошь контрреволюционна» – Л. Д. Троцкий М. М. Пришвину.

«Сволочь!» – И. В. Сталин об А. П. Платонове.

«Повесть о непогашенной луне» Пильняка является злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии, подтвердить изъятие пятой книги “Нового мира”» – из постановления Политбюро ЦК ИКП(б) от 13 мая 1926 года.

«Зощенко совершенно не интересует труд советских людей, их усилия и героизм, их высокие общественные и моральные качества. Эта тема всегда у него отсутствует. Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта. Это копание в мелочах быта не случайно. Оно свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко» – из доклада А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» от 21 сентября 1946 года.

«При знакомстве со сборником создается впечатление, что Вы опытный и квалифицированный литератор. Однако так называемая лагерная тема… очень сложна, и чтобы она была правильно понята, необходимо серьезно разобраться в причинах и следствиях описываемых событий. На наш взгляд герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична… Сборник “Колымские рассказы” возвращаем» – заместитель заведующего русской и советской прозы издательства «Советский писатель» В. В. Петелин В. Т. Шаламову.

А теперь процитируем несколько весьма велеречивых отказов, полученных Битовым в конце 1960-х – начале 1970-х годов.

Выходит, что членство в СП СССР и наличие книг не спасало от редакторских, как вариант цензорских, нравоучительных эпистол.

«У меня нет решительно никаких претензий к рассказу, ни по содержанию, ни по форме. Но это рассказ НЕ ДЛЯ “Авроры”. На этом, собственно, можно было бы поставить точку, но мне хочется мотивировать категоричность своего суждения… Герой рассказа Битова не мерзавец. Он – нечто аморфное, катящееся, как перекати-поле под порывом ветерка случайностей… Безжалостно, со скрупулезностью обнажает Битов убогий и ничтожный мир своего героя – красивого человека с седыми висками, с положением в обществе, с какими-то большими успехами в работе. Наверно, такое разоблачение тоже нужно, тоже имеет право на существование в литературе. Но я убежден, что “Аврора” должна стать плацдармом для совсем иных писательских выступлений. И жаль, что этого не хотят понять писатели, приносящие в “Аврору” вещи, случайно сохранившиеся в ящиках их письменных столов».

«– Горькое недоумение осталось у меня от этого рассказа писателя, от которого я всегда жду чего-то нового, значительного, глубокого. Неужели Битов стал перепевать самого себя!? Тут нет открытия психологической глубины, а есть повторность и топтание на одном месте, хотя герои рассказа и ходят по всему городу почти весь день и добрую половину ночи… Дорогой Андрей Битов, Вам много дано, но ведь творчество – это непрерывное развитие таланта, это познавание все нового и нового, это расширение горизонта! Неужели Вам не хочется заинтересоваться новыми для Вас людьми, познать героев более содержательных, более глубоких, жизненно более активных и смелых? По этому рассказу кажется, что Вы остановились. Не хочу в это верить!»

«– Дорогой Андрей Георгиевич! Известие мое Вас огорчит. Печатать Ваш рассказ нам запретил зав. Отделом культуры обкома партии, который цензурирует каждый номер, – снял рассказ уже из сверстанного журнала. Упорные попытки отстоять ни к чему не привели. Кроме меня, зам. редактора и еще одного члена редколлегии журнала в обкоме в роли заступника побывал, уже самостоятельно, Г. Н. Троепольский (Гавриил Николаевич Троепольский (1905–1995), писатель, сценарист, драматург, лауреат Государственной премии СССР. – М. Г.), самый авторитетный человек в нашей писательской организации, но и его не послушали. Рассказ расценен как сексуальный (!), аморальный и т. д. На самом же деле, как Вы понимаете, все это просто перестраховка недалеких чиновников… Надеемся, что это пройдет и критика отнесется к нему с пониманием и дружески».

Всякий раз, получая подобного рода редакторские отповеди или читая нравоучительные пассажи литературных критиков о «чрезмерной приниженности» своих персонажей, автору, бесспорно, приходилось задумываться и о собственной «приниженности», и о собственной невстроенности в систему, именуемую советская литература. Но иного варианта публиковать свои произведения у Битова не было. С одной стороны, это был вопрос целостности его творческой натуры, с другой – признание себя побежденным и, как следствие, безнадежное складирование своих текстов в «ящике письменного стола», упомянутом рецензентом из журнала «Аврора» (тут же снова вспоминается дедов стол-реликварий).

Разобраться в этой коллизии было непросто.

Читаем в третьем рассказе «Улетающего Монахова» «Образ»: «Он подумал, что все какая-то кошмарная, кромешная подтасовка, подмена всех желаний, чувств, мыслей, и там, где мы (он думал о себе во множественном числе) осознаем, что чего-то хотим, то уже и не хотим, а хотим лишь, пока не понимаем еще, что с нами происходит. Что желание – и не есть желание в том смысле, в котором можно рассказать о нем и изложить его, а что-то вовсе другое. Что желание теряется где-то на полдороге и чуть ли не при первом шаге… И даже безрассудство – вовсе не доказательство силы желаний и чувств, а лишь свидетельство нашей к ним неспособности. Одна лишь видимость решительности, на самом деле – полная растерянность перед мутностью и неясностью собственных ощущений…

Когда, в детстве, были реальны чувства – нереальны были люди: они были носители, объекты, они были – образы. Когда опыт придал людям реальность в наших глазах: вот они перед нами, объективные как есть, объемны, без суда, – нереальны стали наши чувства. Теперь чувство стало образом, образом чувства. Чувства нет, а есть его образ: не любовь – образ любви, не измена – образ измены, образ дружбы, труда, дела и т. д. И человек с опытом стал еще меньше разбираться в этом мире, чем ребенок, еще более запутался в нем из-за нереальности собственных чувств. У него появился выбор там, где раньше чувство не предоставляло выбора: любит – не любит, сделать – не сделать, поступить – не поступить… И оба варианта, по опыту, вдруг оказались однозначны, равновеликий выбор…

Он обводил потрясенным взором призрачный объем неожиданного помещения, и оно казалось ему удивительно подходящим, заслуженным и оправданным в своей неправдоподобности….

Господи! как мучителен опыт! Не приобретение его, не рождение, нет – сам опыт, его наличие».

Опыт в определенном смысле слова есть мумификация знания, которое еще совсем недавно, в процессе его получения, было абсолютно живым, естественным и вдохновенным. Но что остается делать с ним, со знанием, когда время превращает его в догму, уже не имеющую к реальной жизни никакого отношения, в истукана, требующего поклонения, не терпящего никакого своеволия и свободомыслия.

Всё это Андрей уже испытал в семье, когда устои приравнивались к постулатам долженствования, а правила внутреннего распорядка к неизменному, заповеданному предками сюжету. Но в том-то и проблема, что в России нет сюжета, есть только язык и судьба, чувство и стиль.

Человек есть стиль.

Человек есть интонация и поступок.

Вера Федоровна Панова, к которой в 1959 году начинающий прозаик, как мы помним, не был допущен на аудиенцию, уже в середине 1960-х годов так писала о Битове: «Стилем он владеет совершенно. С первого взгляда кажется, что ему ничего не стоит просто и доступно выражать сложнейшие вещи; что он пишет, как птица поет. Он знает тайны этой легкости. И тайны того сочетания слов, что отличает художника от ремесленника».

После подобного отзыва литератора, чей авторитет в Ленинграде был безусловен и непререкаем, отказы из журналов и витиевата заумь обкомовских цензоров ничего не стоили.

Умом Битов это, конечно, понимал. Но эмоции не всегда были на его стороне, и потому вопрос писательской состоятельности не отпускал, томил подспудно, питал сомнения, требовал постоянного подтверждения, постоянных доказательств, что избранный путь является единственно правильным в том смысле, что «не потому, что до него уже писали и надо лучше, а потому что до него этого не писали и так не писали», что «я пишу не потому, что другие пишут».

Одиночество, амбициозность, властность – составляющие писательского характера, триединство, без которого любой хамский окрик цензора, любое высокомерное редакторское нравоучение могут стать поводом пойти и застрелиться.

Читаем в «Пушкинском доме»: «В россыпи битого стекла; ничком лежал шкаф, раскинув дверцы, а рядом с ним, на рассыпанных страницах, безжизненно подломив под себя руку, лежал человек. Тело. На вид ему было лет тридцать, если только можно сказать “на вид”, потому что вид его был ужасен. Бледный, как существо из-под камня, – белая трава… в спутанных серых волосах и на виске запеклась кровь, в углу рта заплесневело. В правой руке был зажат старинный пистолет, какой сейчас можно увидеть лишь в музее… другой пистолет, двуствольный, с одним спущенным и другим взведенным курком, валялся поодаль, метрах в двух, причем в ствол, из которого стреляли, был вставлен окурок папиросы “Север”. Не могу сказать, почему эта смерть вызывает во мне смех».

Таким образом, сочинитель находит себя на страницах романа убитым то ли в результате самострела (неаккуратного обращения с оружием), то ли на дуэли, что в целом равнозначно.

«Что же тут смешного?» – возникает вопрос.

На него Битов отвечает в конце романа, повторно вставляя эпизод с псевдосмертоубийством Левушки Одоевцева: просто они с Митишатьевым устроили импровизированную дуэль на музейных пистолетах, а так как были к тому моменту в изрядном подпитии, что все закончилось известным русскими безобразием и разгромом. Ну и, разумеется, все остались живы-здоровы.

Сюжет «Пушкинского дома», и так носивший характер предельно иллюзорный, теперь же в полной мере обрел черты миража, что может рассеяться, «как дым, как утренний туман», и перенести читателя в сферы до того момента неизведанные совершенно, причем и автору в том числе.

Позволим и мы себе воспользоваться этой иллюзией, этим фантомом, рискнем недоумить читателя, чтобы впоследствии оправдать этот риск, пойти за битовской максимой «в России нет сюжета, есть только язык и судьба» до конца.

Мираж сюжета I

Место действия: Переделкино

Время действия: 1998 год.

Действующие лица:

Андрей Битов

Семен Буденный

Софист – конь

Александр Сергеевич Пушкин

извозчик

заяц-русак

По улице Павленко мимо писательских заборов ошую и выжженной солнцем «неясной поляны» одесную вышли к Сетуни.

Вернее, к металлической лестнице, сварные ступени которой едва держались на болтах-тридцатках, грохотали, если на них наступить, извивались под ногами, что твои змеи, скрежетали зловеще.

Тут-то Битов и накрыл левой ладонью макушку головы, словно бы сам себя благословил сойти по этим чудо-сходням к Иордану, и сообщил, что сегодня с утра посетил парикмахерскую, где его обрили налысо, и он теперь совершенно похож на Будду.

«Теперь-то понятно, почему он сам себя благословляет», – подумалось, ведь в противном случае этот жест можно было бы найти весьма дерзновенным, даже кощунственным, истолковать его совершенно превратно, подменив при этом смыслы, топонимы и имена – Сетунь на Иордан, например, а Будду на пророка Господня Иоанна.

Правой рукой Битов взялся за поручень и пошел вниз – вся шаткая конструкция ожила сразу же, задвигалась, загрохотала, заходила ходуном, как это бывает на корабле, когда он попадает в боковую волну, и даже самым надежным образом прикрепленные к палубе детали экстерьера, снасти и грузы, начинают срываться со своих мест и биться о чугунные кнехты.

Река Сетунь теперь уже не та, что была раньше, она совсем обмелела, здесь с трудом можно найти места, где будет едва по колено, хотя старожилы еще помнят те времена, когда сюда верхом приезжал Семен Михайлович Буденный – купался сам и купал своего коня Софиста.

Софист осторожно входил в воду, не выпуская при этом из вида своего хозяина, словно боялся, что может что-то пропустить или сделать неправильно, в том смысле, что не так, как это делал Семен Михайлович, чем разочарует, огорчит или даже обидит его смертельно.

Но все шло хорошо слава Богу, и хозяин выказывал своему коню всяческие знаки внимания и одобрения, мол, не тушуйся. И Софист смелел, улыбался в ответ, ступал величаво, посматривая, впрочем, себе под ноги. Замечал, как по над песчаным дном стелилась напоминавшая снаряженную обойму к самозарядному карабину Симонова стая рыб.

Замирал тут же как вкопанный, боясь пошевелиться, чтобы их не спугнуть.

– Не бойсь, иди, – звал Софиста Семен Михалович, который стоял в воде уже по грудь, а его «белуха» – хлопковые кальсоны и рубаха, набухли, постепенно поменяв цвет с белого на телесный. Нет, он никогда не раздевался догола во время купания коня, находя это неприличным при своем друге и любимце.

А на берегу реки уже сидели мальчишки, тыкали пальцами в легендарного командарма и кричали:

– Смотри, какой усатый дед!

– Это не дед, это – Буденный!

Металлическая лестница закончилась, и сразу наступила тишина.

Битов вошел в Сетунь и лег на дно, оставив на поверхности только свою голову.

Голову Будды.

Но у Будды, как известно, не было усов, а у Битова они были.

Стало быть, в Иордане совершал омовение Иоанн Предтеча, чьи усы и борода, намокнув, извивались, повторяя завихрения потока словно водоросли, а также служили убежищем для рыб, жуков-плавунцов и водомерок.

– Вот, например, заяц, – на поверхности реки появляется левая ладонь Битова со сложенными указательным и средним пальцами в форме латинской буквы V–Victory то есть, – робкий, пугливый, ни характера, ни темперамента. Только это и знаем о нем с детства. Разве что его уши как-то могут привлечь наше внимание. Итак, сидит такой заяц-русак в лесу и слушает шорохи различные, крики, вой, треск ветвей, скрип полозьев. То есть вся его жизнь подчинена различению звуков, их чтению, ведь во всей этой кажущейся на первый взгляд какофонии есть свой смысл, свой текст, если угодно, который надо уметь читать. Есть звуки опасные и тревожные, есть звуки зловещие, есть умиротворяющие, есть предупреждающие, а есть просто тишина, в которой тоже содержится информация, доступная только нашему зайцу. И вот, когда наступает безопасная последовательность звучания, он перебегает от одного укрытия к другому, – ладонь Битова исчезает под водой, – минует лес, поле, окраину какой-то безымянной деревни, пока наконец на его пути не оказывается тракт. Обычный проезжий тракт, по которому в санях едет Александр Пушкин. Заяц оказывается перед выбором, он вынужден решить для себя вопрос – дождаться, пока поэт проедет, хотя он, разумеется, не знает о великом стихотворце ровным счетом ничего, или перебежать тракт, потому что за спиной он чувствует приближение этих самых тревожных и зловещих звуков. В результате из двух зол он выбирает меньшее и в самый последний момент проносится перед едва не задевшими его лошадьми. Извозчик, разумеется, что есть мочи вопит: «тпру!». Сани резко останавливаются. Пауза. Пушкин ступает на снег. Интересуется, что случилось, а, узнав, принимает воистину соломоново решение – разворачиваться и ехать обратно, потому что заяц, перебежавший дорогу, является куда более дурной приметой, нежели переходящий дорогу черный кот или встреча на улице с попом. Пушкин различает на снегу следы среднестатистического зайца и размышляет о том, насколько сейчас сильно у этого традиционно робкого зверя бьется сердце, буквально выпрыгивает из его груди. От страха, например, от внезапно принятого решения, от удушающих сомнений, что, может быть, и не надо было никуда бежать, но дождаться, затаившись, когда проедут сани с Пушкиным…

Битов встал со дна Сетуни, а так как искупался он в одежде, совершенно уподобившись при этом Семену Михайловичу Буденному, то теперь был повсеместно облеплен майкой и джинсами.

– Ничего, пока дойду, на мне все высохнет, – сообщил он и, уже начав восхождение по скрипучей лестнице, подвел итог сказанному про зайца. – А ведь этот зверь Александра Сереевича-то и спас. Вот не развернись тогда Пушкин, то оказался бы на Сенатской площади непременно, а последствия такого посещения хорошо известны – или картечь, или шестой повешенный, или каторга. То есть этот пугливый заяц, обычный ушастый русак спас русскую литературу, причем сделал это, сам того не подозревая. Просто шарахнулся сдуру под лошадей и вошел в историю, вполне заслужив себе тем самым памятник…

Металлическая лестница вновь ожила и загрохотала, а сварные ступени выпятили проржавевшие болты-тридцатки и принялись извиваться под ногами, что твои змеи.

Поднявшись наверх, Битов накрыл левой ладонью макушку головы и сообщил, что сначала налысо бриться он не собирался, но потом подумал – а почему бы и нет. И теперь понимает, что не прогадал – вот сейчас голова уже почти высохла.

Как у Будды.

А вот голова Иоанна Крестителя продолжает свое плавание в Иордане.

Кино Битова

От Бога и эти бешеные страсти.

Андрей Битов

За кадром звучит песня «Горе-горькое» на стихи Николая Алексеевича Некрасова в исполнении Аркадия Северного:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село,

Горе-горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело.

Ой, беда приключилася страшная,

Мы такой не знавали вовек,

Как у нас – голова бесшабашная –

Застрелился чужой человек!

Суд наехал… допросы… – тошнехонько!

Догадались деньжонок собрать,

Осмотрел его лекарь скорехонько

И велел где-нибудь закопать…

Это старая магнитофонная запись, сделанная на «квартирнике» где-то в середине 1970-х, и поэтому голос исполнителя едва пробивается сквозь треск самодельного микрофона, гомон слушателей и дребезжание шиховской гитары.

А в кадре меж тем – осень, пустота, выгоревшие огороды, межсезонье.

Панорама разворачивается на деревянный дом, расположенный в глубине разросшегося, заброшенного сада.

Читаем в повести «Жизнь в ветреную погоду»: «Дача, все еще не достроенная, уже начала ветшать, сруб, так и не обшитый, почернел еще больше, и вся она, так нелепо и безвкусно торчавшая раньше, как бы обжилась, вросла и впервые понравилась ему. Двери отворялись плохо, и в доме было полутемно, как вечером. Окна были забиты снаружи щитами, и солнечный свет, пробиваясь в щели, четко отделял одну доску щита от другой и так же аккуратно разлиновал пол».

На соседнем участке жгут палую листву, и густой слоистый дым обволакивает черные корявые стволы деревьев, заползает под крышу, стелется вдоль окон веранды.

На словах песни «как у нас голова бесшабашная» человек просыпается, словно услышал их.

Он садится на кровати, заворачивается в одеяло с головой и так остается довольно долго неподвижен. Наблюдает за хлопьями дыма, что переливаются в давно немытых окнах веранды.

Наконец человек поднимается и, не снимая с себя одеяло, проходит в комнату. Тут полумрак, ведь окна же заколочены.

Включает электричество.

Теперь мы можем рассмотреть интерьер целиком: книжные шкафы вдоль стен, письменный стол, заставленный фотографиями в рамках, в углу комнаты печь, рядом с которой стоит гипсовое изваяние Венеры Милосской, на стене висят часы, но они стоят.

Человек подходит к печи и растапливает ее.

Песня «Горе-горькое» заканчивается, и теперь можно слышать только потрескивание горящих поленьев и едва доносящиеся с улицы голоса – с соседнего участка, где жгут палую листву.

Человек подходит к столу и начинает что-то искать в нем, поочередно с грохотом выдвигая ящики и не задвигая их обратно.

В ходе этих поисков одеяло постепенно сползает с него и в результате падает на пол.

Человек оказывается в нелепой, безразмерной пижаме.

Наконец он находит то, что искал, это пистолет.

Крутит его, проверяет заряжен ли, после чего выходит из комнаты, выключая за собой свет.

Сполохи из незакрытой топки освещают Венеру.

С веранды раздается выстрел…

Этим эпизодом начинается художественный фильм, который задумывал снять Битов.

Потом должны были следовать задокументированные методом динамической камеры все эти пересуды, шепоты и крики, рваные планы, обезображенные страхом лица, бормотание на камеру – «что же он наделал-то», веранда, освещенная холодным осеннем солнцем, лежащие на земле грабли, которыми сгребали палую листву и которые теперь побросали.

Кино, в котором не было бы никакого связного текста, только разрозненные слова, не фразы, не законченные предложения, а именно слова, междометия, предлоги, которые никак не связаны с предшествующими и последующими. Такое документально-художественное кино, которое мог бы снять Антон Павлович Чехов и которое снимал Алексей Юрьевич Герман.

Верить на экране можно лишь звукам и деталям, чувствам и музыке. Ни сюжет, ни характеры, ни, наконец, конфликт к киноправде никакого отношения не имеют, потому что изначально они взяты из других обстоятельств, дополнены режиссерской выдумкой и поставлены в обстоятельства, которые не прожиты ни актерами, ни оператором, ни художником-постановщиком. Неловко приходится себя чувствовать в рамках условности вымученного сюжета. Это как идти по вешкам, установленным неизвестно кем, неизвестно для кого.

А сюжета-то ведь и нет. Просто застрелился на пустой даче чужой человек. Пришлый. Откуда он взялся, почему покончил с собой именно тут – неведомо никому. Нет пресловутого конфликта в этом, но есть правда трагического события, в отличие от клоунады Одоевцева и Митишатьева в стенах известного учреждения русской словесности, например.

Этот фильм так и не был снят, замысел так и не был осуществлен.

Впрочем, может быть, это и к лучшему, потому как в любом случае придуманное автором никогда не доходит до экрана именно в том виде, в каком оно было придумано и увидено изначально. А изначальность в данном случае – залог единственно верной интонации, абсолютного состояния, точной ноты. Дело в том, что в бесконечных обсуждениях сценария и спорах на съемочной площадке, все куда-то улетучивается, пропадает безвозвратно, главное исчезает, и главным становится второстепенное, мертворожденное, а попытка что-то понять про себя и окружающий тебя мир в очередной раз оказывается тщетной.

Битов говорил: «Когда я пишу, я что-то понимаю, а когда не пишу – не понимаю, попадаю в конфликт, в прострацию, мне все кажется бредом. Само изложение словами – способ понять, что же произошло».

Таким, образом, кино, существующее в голове автора, не может быть снято в принципе, потому, как только оно перестает быть текстом и попадает на пленку, где ему, если честно, и положено быть, автор тут же утрачивает способность понимать его, оно становится для него чужим, оно просто больше не существует для него.

Никто кино смотреть нейдет,

Хоть фильма выше всяких критик.

Но кто-то сверху дождик льет…

И, значит, у него есть Зритель.

Из-за застрехи чердака,

Кривой из-за дождя кривого,

Смерть так понятна и близка –

Как расстоянье до коровы.

Он зрит в чердачное окно

И слышит снизу плач ребенка.

Так начинается кино.

И в это время рвется пленка.

Эти строки Битов написал в 1986 году на смерть Андрея Тарковского.

То есть, по сути, это были финальные титры его неснятой картины с предполагаемым названием «Чужой человек».

По иронии судьбы в том же 1986 году Сергей Александрович Соловьев снимет фильм «Чужая белая и рябой», где Битов выступит в качестве актера. Это будет кино близкое ему по настроению и по картинке, но все же не его кино.

А началось «Кино Битова» «в те самые оттепельные годы» (А. Г. Битов), когда на страницах «Литературной газеты» наш герой обнаружил заметку о Каннском кинофестивале. Годар, Бельмондо – фамилии, мало что тогда говорившие даже советскому интеллектуалу.

Это был зачин.

Мысль о том, что кино может стать визуальной частью текста, показалась интересной. А предположение, что автор, в отличие от кинорежиссера, монтирует фильм не за монтажным столом, а за пишущей машинкой, заворожило.

Постепенно, по неведомой здравому пониманию логике стали возникать новые имена, новые знакомства, вдруг выяснилось, что советский кинематограф – это не только байопики вождей и переснятые на «Мосфильме» референсы голливудских мюзиклов, которые Андрей смотрел в годы юности на утренних сеансах, прогуливая школу.

Читаем у Битова: «Есть такой Тарковский, который снял гениальный фильм… У меня еще ничего практически не было напечатано. Вдруг раздается звонок в Ленинграде… Значит, можно датировать – это… Не знаю, шестидесятые годы. В начале. “Говорит Андрей Тарковский”. Что ж, большая честь… Надо еще учесть, что ленинградцы в загоне – все славы возникают в Москве. Ревность огромная. Одновременно жажда признания огромная… И вот это все нынче сомкнулось, ничего не видно, а тогда мне было очень странно: он тоже обо мне слышал… Про других он меньше слышал, но со мной встречается. В отеле. Коньяк в номере. Я – с молодой красивой рыжей женой. Встречаемся. Выпиваем. Нравится он мне внешне. Почему-то так в моем представлении и осталось: похож на гасконца…

А потом попал я… Вот эта строчка прочитанная, про Годара, привела меня на Высшие сценарные курсы (в 1965 году. – М. Г.). Оказался я на Высших сценарных курсах – а Андрей уже “Рублева” снял. Позвал на премьеру. На которую я сумел каким-то образом не пойти… И вот сейчас я думаю: то ли я был влюблен? то ли слишком гулял? то ли я уже тогда насмотрелся Годара с Бергманом и раздулся внутри себя? Как не попал я на эту премьеру?

Встретились мы, потому что он читал нам лекцию – слушателям Высших сценарных курсов, режиссерам. Знакомых у него там не было. Мы встретились, прошлись – и помню я это место… Вот память бывает иногда странная: как камера, фиксирует какой-то момент и какой-то обрывок фразы. Возраст… который уже можно считать возрастом: для меня Москва, и Питер, и многие другие города не наполнены цельными воспоминаниями, а наполнены написанными на камнях обломками фраз… И тогда возникает и погода, и выражение лица, и спутник. Значит, мы идем к ЦДЛу по Герцена. Уже близко. Он только что прочитал “Сад”, не опубликованную тогда вещь, рукопись, которая ходила по рукам… Еще никакого Самиздата не было. Он прочитал, хвалит очень…

Ну а потом… Потом было потом. Потом я смотрел “Зеркало” – самый мой любимый его фильм…

И получил я однажды ответ – когда уже стали за Андреем печатать все: заметки, записки – как за классиком, там была вот такая сердитая строка: “Никуда не хочу ходить, никого не хочу видеть… Ну что – зайдешь в ЦДЛ, встретишь пьяного Битова… Не пойду”. Обидная строчка. И заслуженная.

Дружил я, правда, с его отцом. Но уже не было Андрея. Или нет, сначала еще был. Но отец достоин отдельного мемуара. Но когда я вглядывался в Арсения Александровича – необыкновенного красавца, – я узнавал в нем некрасоту Андрея. Как будто бы отец был сыном…»

А отец всегда сыном и был, даже когда сам становился дедом, прадедом или вообще, когда переставал быть…

Потом актер, игравший роль «чужого человека» в неснятом фильме Битова, поднимался с пола веранды, и его уводили в гримерную, чтобы смыть гранатовый сок, которым было забрызгано его лицо. Осветители выключали приборы, а реквизиторы собирали разбросанные по земле грабли и заливали водой вулканом курящуюся гору палой листвы, которая от этого начинала шипеть и выпускать из себя едкий белый дым вперемешку с паром.

Битов признавался, что поступить на Высшие курсы режиссеров и сценаристов в Москве (мастерская Евгения Иосифовича Габриловича) его толкнула не только возвышенная любовь к синематографу, но и возможность заработать (в советском кино сценаристы получали очень неплохие гонорары).

Вот уж воистину, говоря словами героя Битова из картины «Чужая белая и рябой», – «остаться хорошим хуже, чем стать нехорошим». Писать прозу для литературы и писать сценарии для заработка – дихотомия добра и зла в своем роде, обретение компромисса, оптимальной возможности заниматься творчеством и содержать семью (вернее сказать, семьи), находить внутри себя кинематографическое решение того или иного текста, даже снимать такую картину в своей голове, но при этом безбольно отдавать сценарий режиссеру, который сделает что-то свое, что-то совсем другое.

«Нам дали огромные стипендии, как у инженера по окончании вуза, и отдельные комнаты. А еще в нашем распоряжении было все кино мира. Пропив стипендию и просыпаясь с похмелья, мы говорили: “Сегодня опять Антониони? Не, не пойдем”», – вспоминал Битов.

Впервые Высшие курсы кинорежиссеров на Мосфильме были созданы в 1956 году народным артистом СССР, лауреатом шести Сталинских премий, Иваном Александровичем Пырьевым. Через четыре года при Театре киноактера возникли Высшие курсы сценаристов, которые в свою очередь возглавил драматург, полковник госбезопасности, дважды лауреат Сталинской премии Исидор Борисович Маклярский. И наконец в 1963 году были сформированы Высшие двухгодичные курсы сценаристов и режиссеров. Их слушатели уже должны были иметь высшее образование, а также при поступлении располагать направлениями от киностудий, республиканских Госкино или Союзов кинематографистов, в которых рекомендатели брали бы на себя обязательства обеспечить слушателю курсов базу для съемок его курсовых и дипломных работ. Особой статьей при наборе курса было квотирование для представителей союзных республик (система по формированию и поддержки национальных кинематографий в те годы работала бесперебойно). Сокурсниками Андрея были Резо Габриадзе (Грузия), Грант Матевосян (Армения), Рустам Ибрагимбеков (Азербайджан), Тимур Пулатов (Узбекистан).

Не без основания претендовавший на звание «второй» или «культурной столицы» и, разумеется, «колыбели пролетарской революции» Ленинград тоже имел свои преференции в этом списке для избранных. Предложение поехать в Москву и заняться кинематографом последовало молодому, подающему большие надежды прозаику Битову неожиданно. «Принят по рекомендации Пановой», – вспомнит потом Андрей (при этом Вера Федоровна добавила почему-то – «Зачем вам это надо?»).

Это было предложение, от которого нельзя было отказаться.

Битов пишет о том времени: «Поступил на Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Их хитроумный директор, под угрозой закрытия Курсов как “рассадника вредной буржуазной идеологии” придумал тонкий ход в честь… великого юбилея – 50-летия образования СССР: по одному представителю от каждой из социалистических республик (никого из Москвы или Ленинграда!). Ленинград “как республика» чудом проскочил в моем лице”.

Дебютной картиной Андрея стал советско-японский фильм «Маленький беглец» 1966 года (режиссеры Эдуард Бочаров и Кинугаса Тэйноскэ, обладатель «Золотой пальмовой ветви» в Каннах и «Оскара» за 1954 год), сценарий к которому он написал вместе с Эмилем Брагинским. Это было абсолютно советское кино, угадать в соавторе сценария которого будущего создателя «Пушкинского дома» не представлялось никакой возможности в принципе. Известной странности картине добавлял лишь японской колорит (ряд сцен был снят в Японии) да образ дяди главного героя, мальчика-скрипача Кэна – запойного музыканта Нобуюки Ноды, который с поистине русским размахом пил «горькую».

Сюжет картины, скорее всего, в качестве идеи был спущен на Киностудию им. Горького (где она и была снята) откуда-то сверху. Перед Битовым и Брагинским стояла задача очеловечить историю юного японского скрипача, который в поисках отца приехал в СССР, познакомился с добрым клоуном (эту роль сыграл Юрий Никулин) и стал великим музыкантом. С этой задачей сценаристы, вне всякого сомнения, справились, но сама по себе изначальная ходульность истории о «маленьком беглеце», который покинул японский капиталистический ад и лишь в советском раю смог реализовать свою мечту детства, едва ли давала Андрею повод гордиться своей первой профессиональной работой в кино.

В начале 1970-х Битовым был написан ряд сценариев и сценарных заявок – «Золотой шлем», «Караван» (в соавторстве с Тимуром Пулатовым), «Ради третьего дня», которые так и не дошли до производства (хотя система оплаты труда дипломированных сценаристов в Госкино СССР действовала безотказно).

Спустя годы Битов скажет: «Несмотря на то, что я учился на курсах, сценаристом я так и не стал. Думаю, что тем, кто пишет прозу, переключаться на сценарное дело не пристало. Это разное состояние текста. “Вошел, вышел” – это не мое. У Островского хорошо получалось писать пьесы. У Толстого “Живой труп” – еще куда ни шло, но “Плоды просвещения” – это не пьеса. Чехов писал пьесы, но он женился на актрисе и утверждал, что никогда не сядет за роман… Прозаический текст – это связь первого слова с последним и каждого с каждым. Как это можно сделать, не очень понятно… Проза – дело темное. Темное и достаточно таинственное. Ткань, паутина – вот что ближе всего в прозе… Я обнаружил, что в стихи можно вставить одно пропущенное слово спустя много-много лет. А с прозой так не сделаешь».

Очередная попытка работы в большом кино, предпринятая в 1977 году, неожиданно стала успешной. В ограниченный прокат вышла картина Анатолия Эфроса «В четверг и больше никогда», сценарий к которой написал Битов. Вернее, это был даже не сценарий в привычном понимании этого слова, но киноповесть под названием «Заповедник».

Это было кино, которое Андрей видел сам, извлекая из памяти эпизоды, лица, фразы, и записывал ровно так, как эти видения посещали его. Картина вырастала из текста, и по сути сама был текстом, то есть средоточием смыслов и знаний. Именно в этом и заключалась ее абсолютная правдивость, она была прожита и, безусловно, узнаваема. По крайней мере, для тех, кто близко знал автора.

Читаем в «Заповеднике»: «Сумерки, сгустившиеся почти в ночь. Потрясающая тишина. Можно различить большую избу, неясную, как стог, и совсем невнятные очертания служб. Высокий, сомкнувшийся к ночи лес вплотную подошел к дому. В окне затрепетал и пропал слабый огонек. (На этом фоне начинаются титры.)

На крыльцо, прикрывая ладонью свечу, выходит странная фигура в длинной рубахе, в мерцающем свете свечи более походящая на призрак, чем на человека. Это высокая громоздкая старуха с девичьей седой косой через плечо. Поверх рубахи накинута драная китайская стеганка, шитая крупными, вроде астр, цветами. На ногах надрезанные тапки».

Это Екатерина Андреевна – мать главного героя фильма Сергея Андреевича. Она живет на кордоне в заповеднике вместе со своим мужем, отчимом Сергея – Иваном Модестовичем.

Читаем далее: «Здесь: узенькая, тщательно застланная девичья кровать, бамбуковый шаткий столик. Над столиком висит старинная миниатюра – портрет дамы начала прошлого века.

Старуха отпирает ларец – весьма условный замочек очень потайным ключом, – достает потрепанный бювар с монограммой… Тоненькая пачка писем, перевязанная веревочкой, с запиской под веревочкой: “Прошу сжечь”, фотографии… Мальчик, курносый, деревенский, не знающий смерти и уже опаленный войной лейтенантик… гипсовой рукой держится за высокую, породистую, хорошо сохранившуюся свою мамочку… А вот и Сергей Андреевич с ракеткой. Тяжелое лицо старухи на миг светлеет и красивеет, чуть напоминая ту, молодую, на фотокарточке.

“Наконец-то все дела улеглись и спят, – пишет она, – и у меня есть секунда написать тебе хоть несколько строк. Наверное, и я начала сдавать, потому что времени свободного совсем не стало. Как бы я хотела приехать к тебе в Москву!.. Наверно, так же, как раньше мечтала переехать. Видно, не судьба. Видно, опять тебе надо приехать к старухе. Сереженька, мой милый, как я по тебе соскучалась! Что это за жизнь такая, что близкие не могут быть вместе!.. Я бы приехала, но на кого мне оставить зверей и Ивана Модестовича. Он совсем отбился от жизни: днем спит, ночью ест, только молоко и пряники, ты же его знаешь, все у него болит, уже и одеваться сам не может… Он по тебе тоже очень скучает, приезжай…”».

И вдруг мы понимаем, что перед нами Ольга Алексеевна Кедрова, которая извлекла из отцовского стола семейные реликвии, рассматривает их, делает записи в дневник, в свой «безответный собеседник», которому она поверяет сокровенные мысли и переживания, через который она метафизически общается с сыном.

Иван Модестович тоже узнаваем – это и Азарий Иванович (Аза), и Модест Платонович (дядя Диккенс), и Георгий Леоидович, и Алексей Алексеевич Кедров одновременно.

И наконец, Сергей Андреевич – это, разумеется, сам Андрей.

Никого лучше, кроме как свою семью, автор не знает, и потому именно о ней он решает снять кино.

Обстановка узнаваема. Она уже была описана и в «Жизни в ветренную погоду», и в «Пушкинском доме», и в «Улетающем Монахове». Она еще найдет свое отражение в предполагаемом «Чужом человеке». Она прельщает своей фактурой, интонацией, она располагает к рефлексии, ее смело можно назвать чеховской, когда гордость неприкаянна, стиль изначален, а достоинство немногословно.

«Поразительны достоинство и точность этого господина! Как он не пользуется стилем – и как из этого именно вырастает стиль! – писал о Чехове Битов. – Пальто он носил толстое, драповое. А навстречу ему, в тумане, шел какой-то другой – непроспавшийся, непохмелившийся человек. И вдруг Чехов понял, как тому холодно… Потому что ведь тебе холодно… – а ему же, “тому” же, “другому”, – тоже холодно! Так же холодно. И не иначе. И как-то он понял, что так же холодно было тогда, в Иерусалиме, в ночь на Страстную пятницу. И понял апостола Петра, который жался к огню».

Хотя события в «Четверге…» происходят летом, но все персонажи почему-то кутаются – Екатерина Андреевна (ее в картине играет Любовь Добржанская) в китайскую стеганку, Иван Модестович (Иннокентий Смоктуновский) в оренбургский платок, Сергей (Олег Даль) ходит в свитере.

Всем холодно. Это будто бы экзистенциальный чеховский холод, который нездоровый человек испытывает даже в летнюю жару, холод одиночества, недолюбленности, внутренней пустоты, и остается только говорить без умолку, произносить бессвязные речи, прятаться за словами, за звуками как за музыкальными тактами.

Битов пишет: «Рты раскрываются все более страстно, лица искажены… Молния выхватывает их из мрака.

Корреспондент (голосом дьякона): Мегалопо-о-олис при-бли-жа-а-ается!

Директор (потоньше): В Лос-Анджелесе даже не растет шпинат!

Степанов: Корова со стабильной нервной системой дает на 25 процентов больше молока-а-а…

Харитоныч: В Кельне от паров рассыпаются известковые плиты собора-а-а…

Корреспондент: Вода из реки Огайо разъедает железо турбин…

Директор: В Токио засыхают едва расцветшие вишни…

Степанов: Полицейский в центре Нью-Йорка вдыхает сто-олько газов, будто он выкурил 40 сигарет!..

Иван Модестович: Если опустить в автомат монету, в маску поступает соответствующая порция кислорода…

Хором: Аллилуйя, аллилуйя! Аллилуйя, аллилуйя!

Дерево. Вокруг стена ливня.

Под деревом – звери».

Синкопой в данном диковатом хоре голосов вполне могут звучать реплики Любови Андреевны Раневской и Бориса Алексеевича Тригорина, Леонида Андреевича Гаева и Ивана Романовича Чебутыкина, Василия Васильевича Соленого и Петра Сергеевича Трофимова.

В этой разноголосице, в этой какофонии, где каждый по-прежнему остается наедине с собой, причиняя тем самым боль своему ближнему, и проходит чья-то жизнь, которую замечают лишь тогда, когда она внезапно прерывается.

Фильм заканчивается смертью Екатерины Андреевны.

Человеческая суета, запоздалые эмоции, нахлынувшие воспоминания выглядят беспомощно и глупо на фоне неподвижной, но не равнодушной природы – лес до горизонта, заливные луга, песчаный берег реки.

К берегу привалилась лодка, в которой сидит Сергей.

«Что ж я наделал-то?» – как бы задает вопрос он самому себе, понимая, что оказался для матери тем самым чужим человеком, о котором уже шла речь в начале этой главы, и что уже ничего нельзя вернуть, что лучше бы это он ушел навсегда, застрелился бы, например. А на самом деле это он взял, да и застрелил косулю из заповедника.

Сидит в лодке, обхватив руками голову.

На берегу Стикса сидит?

А у паромщика Харитонова прозвище Харон Хароныч, кстати сказать.

Нет, никуда Сергей Андреевич не переплыл и никого не перевез – даже самого себя перевезти он не может.

Финальные кадры картины – сквозняк гуляет по пустой веранде, двигает занавески, двери открыты, кажется, что еще минуту назад здесь были люди, но теперь тут никого нет.

Голосов не слышно.

После просмотра фильма Ольга Кедрова оставила в своем дневнике следующую запись: «Смотрели “Четверг…”. Досадно – от озвучания стало хуже. Голоса у обоих “главных” пустые, невыразительные, теряется текст… Добржанская слаба не только для первой роли, а вообще, “не может”. Центр тяжести перешел на Даля, а он безжизненный, какой-то марионеточный актер. Глаза рыбьи, лицо навязчиво однообразное… Жаль сценария, несмотря на Эфроса, оператора и Смоктуновского неравноценность актерской игры кадры рассыпает».

О реакции Андрея на эти слова матери мы ничего не знаем, но понять Ольгу Алексеевну можно. Вероятно, она впервые увидела себя и свою семью со стороны, более того, глазами собственного сына, и взгляд этот, казавшийся предсказуемым и хорошо знакомым, оказался неведомым и непредсказуемым категорически. Вдруг выяснилось, что сын все видел совсем по-другому, иначе, и только теперь, когда ему исполнилось 40 лет, это стало понятно.

Получился какой-то неведомый кинотекст какого-то неведомого Андрея.

Из дневника Ольги Кедровой: «Человеку кажется, что он живет одну жизнь. Он просто не замечает, сколько различных их у него, уже не говоря о том, что жизнь совершенно ра́зна, когда меняется людское окружение, с непохожестью отношений, направляющих сам круг мыслей, заполняющих голову. Ведь человек – это только разные его мысли».

Сказано у Апостола Павла в Первом послании к Коринфянам: «Надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные». С одной стороны, разномыслие следует понимать, как разность в нравах и характерах, воспитании и образовании, темпераменте и стиле поведения, когда из многих характеров складывается единый образ глубокий и разносторонний. Но с другой – разномыслие внутри человека есть залог многих бешеных страстей, коими по своему изначальному Богосыновству и первородной греховности он подвержен, кои ему попущены, дабы обладал он свободой выбора и парадоксальным образом томился именно от этой возможности выбирать.

Битов же хочет сделать этот выбор за своих персонажей, но всякий раз осознает, что это невозможно. Хотя бы по той причине, что в первую очередь он должен сделать его сам.

Читаем у Ольги Кедровой: «В последнюю ночь Андрюша совсем не спал, писал, рядом за стенкой. И так природно, с болью написал заключительный рассказ о Монахове, что сам поверил, что снова будет писать. Равен “Саду”, только очень мрачный. Свое состояние не скроешь. Не “розовая” это литература, я прочитала в тот же день три раза подряд, среди полного своего разгромного хаоса кругом».

Чтение произведений сына – это возможность придумывать кино самостоятельно, сообразуясь с собственными убеждениями, мировидением, с собственной правдой в конце концов. Наблюдение же за тем, что происходит на экране – это в какой-то степени вариант насилия, когда тебя заставляют смотреть на то, что решительно не совпадает с тем, во что уверовал ты.

Совсем по-другому отреагировала Ольга Кедрова на появление Андрея в картине Сергея Соловьева «Чужая белая и рябой»: «Видела Андрюшу на экране в Доме кино на просмотре фильма “Чужая белая и рябой” по повести Бориса Ряховского… На экране он не смотрится как чужой, настолько просто и свободно говорит и спокоен».

Просто этого человека Ольга Алексеевна хорошо знает, а образ созданный Олегом Далем в «Четверге…» ей неведом, кажется чужим и даже враждебным.

Да, она разочарована.

Анатолий Эфрос очарован.

Битов измучен самим собой.

«Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы», – звучит возглас во время Божественной Литургии перед пеним Символа веры. Идеал, к которому стремится Одоевцев, который немыслим для Монахова и который пытается осмыслить Битов, то есть стремится к нему и не понимает, как к этому можно стремиться…

Своим замыслом фильма о чужом человеке под песню на слова Некрасова Битов поделился уже с автором этих строк летом 1998 года в Переделкине. В это время он довольно много снимался для телевидения, и поэтому мысль о визуализации текста произнесенного, но не записанного на бумаге посещала его часто. Запись происходила на камеру, а в конце 90-х – начале 2000-х подобный способ сохранения изреченного и измышленного виделся новой формой не только киноязыка, но и литературы.

«Что это – аудиокнига или “говорящая голова”?» – задумывается автор.

С этим вопросом и отправляется на Сетунь купаться.

По улице Серафимовича мимо Дома творчества и дачи Катаева, затем по улице Павленко, где писательские заборы ошую, а выжженная солнцем «неясная поляна» одесную располагались, Битов выходит к реке, которую и не разглядеть в зарослях ракиты. Да, приходится соглашаться с тем, что нынче Сетунь уже не та, что раньше, совсем обмелела, а вот старожилы этих мест помнят, что некогда, в былинные времена, надо думать, сюда верхом приезжал Семен Михайлович Буденный – купался сам и купал своего коня Софиста.

По металлической лестнице, сварные ступени которой едва держатся на болтах-тридцатках, грохочут, если на них наступить, извиваются под ногами, что твои змеи, скрежещут зловеще, Битов спускается к воде. Замирает тут на какое-то время, затем накрыв левой ладонью макушку, словно бы сам себя благословляет совершить омовение в Иордане, ложится на дно, оставив на поверхности только свою «говорящую голову», которая тут же начинает рассуждать, говорить:

– Конечно, пожелал быть на Сенатской площади непременно. Выехали вскорости, но, не проехав и четверти часа, как раздалось истошное “тпру!”, и сани встали как вкопанные. Пауза, разумеется. И вот Пушкин выбирается на снег. Интересуется, что случилось. Ямщик, пыхтя и пережевывая морозный воздух, докладывает, что буквально мгновение назад им перебежал дорогу заяц.

«Какой еще заяц?» – недоумевает поэт. «Так наш русак-с и перебежал, разбойник, – звучит ответ, – ехать никак не можно». «Отчего же?» – «Оттого, барин, что дурная примета».

Пушкин смотрит на снег и различает на нем следы среднестатистического зайца, думает о том, насколько сейчас сильно у этого традиционно робкого зверя бьется сердце, буквально выпрыгивает из его груди. От страха, например, от внезапно принятого решения, от удушающих сомнений, что, может быть, и не надо было никуда бежать, но дождаться, затаившись, когда проедут эти злосчастные сани.

«Ну что же, поворачивай тогда, братец, не будет нам дороги, ей богу не будет».

Битов встает со дна Сетуни, чем создает завихрения потоков, нарушает течение, беспокоит водоросли и обитающих в них рыб, жуков-плавунцов и водомерок. Продолжает рассуждать при этом:

– А ведь этот заяц Александра Сергеевича-то и спас. Вот не пробеги он сдуру перед его санями, то оказался бы поэт на Сенатской площади непременно, а последствия такого посещения хорошо известны. То есть, этот пугливый зверек, обычный ушастый русак спас русскую литературу, причем сделал это, сам того не подозревая. Просто шарахнулся под лошадей и вошел в историю, вполне заслужив себе тем самым памятник. Впрочем, и ямщик тут не оплошал…

Битов вновь выбирается на улицу Павленко. Минует дома Пастернака, Вознесенского, в глубине между ними высится пустая дача Фадеева. Здесь в 1956 году и произошло то событие (самоубийство), с описания которого начинается эта глава.

Александр Александрович Фадеев не вынес, по его словам, «самоуверенно-невежественного руководства партии», а «чужой человек» не вынес чего-то другого. По крайней мере, в фильме Битова этому нет объяснения.

Он застрелился в осенней пустоте… (Фадеев в весенней):

И пришлось нам нежданно-негаданно

Хоронить молодого стрелка,

Без церковного пенья, без ладана,

Без всего, чем могила крепка…

* * *

Расставание Андрея и Инги, по воспоминаниям Битова, не стало чем-то трагическим и невыносимым. Они сохранили дружеские отношения.

Инга Григорьевна вместе дочкой Аней остались жить на Невском, 110.

Сюда вплоть до смерти И. Г. Петкевич в 2012 году к своей бывшей жене, дочке, внучке Полине, а потом уже и к своим правнукам будет приходить Битов. Но это будет нескоро…

А пока Анна Андреевна периодически жила у бабушки, о чем Ольга Алексеевна сохранила самые теплые воспоминания. Инга, с подачи Андрея, поступила на Высшие курсы режиссеров и сценаристов, где училась в 1971–1972 годах. Они общались, часто ходили друг к другу в гости, просто больше этой семьи не существовало, этот период жизни автора был пройден, это кино было снято, но не вышло в прокат.

Битов пишет: «Снова влюбиться мне удалось лишь в 1968-м, уже в Москве. И я наполовину жил там, но не разводился и прописан был по-прежнему на Невском, до Московского вокзала рукой подать. В Москве у меня все еще не было дома, а здесь как-никак был. Меня терпели, и я терпел. Так и болтался между двумя столицами. (Вошло сначала в привычку, а потом и в образ жизни: так и болтаюсь до сих пор.) С годами все разошлось наконец… Я женился на москвичке Ольге Шамборант. Как хорошо сказал один прославленный питерский писатель, оба брака были удачны».

Москва, вошедшая в жизнь нашего героя в 1965 году, отныне прочно и навсегда заняла свое особое место в его судьбе.

Аут Битова

Мы стоим на берегу лелеемого с самого начала сюжета.

Андрей Битов

Подробности того, что происходило в зале суда Дзержинского района города Ленинграда 18 февраля 1964 года, а затем в актовом зале Клуба строителей на Фонтанке 13 марта в том же году, широкая общественность узнает нескоро. Пока же было известно, что по указанным адресам по обвинению в тунеядстве (на основании ст. 12 Конституции СССР Президиум Верховного Совета РСФСР принял указ от 4 мая 1961 года «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни») в Ленинграде судили гражданина Бродского Иосифа Александровича 1940 года рождения.

Иосифа Андрей, безусловно, знал. Они могли встречаться в Публичке на Фонтанке, в заведениях «Восточный» и «Крыша», столь популярных среди молодых ленинградских литераторов, просто на Невском или на Литейном, где Иосиф жил. Впрочем, близко они не дружили, Бродский был младше, да и держался он особняком, более присматриваясь к старшим товарищам, перенимал стиль и повадки тех, кого уже печатали, о ком говорили, кому благоволили Вера Панова и Юрий Герман, Давид Дар и Михаил Слонимский.

Открытое судебное разбирательство 1964 года сродни тем, что в конце 1930-х гремели во всему СССР, казалось дурным сном, чем-то немыслимым, давно ушедшим в историю – ведь ничто в те «оттепельные» годы не предвещало подобного погромного мероприятия, и уж тем более столь дикой развязки – суд приговорил Бродского И. А. к высылке из Ленинграда в Архангельскую область, в Коношский район, в деревню Норенская.

О том, что происходило на тех судебных заседаниях, станет известно лишь через 20 с лишним лет, когда в журнале «Огонек» будут опубликованы записки «Суд над тунеядцем Бродским», сделанные журналистом и правозащитницей Фридой Абрамовной Вигдоровой (1915–1965).

Приведем некоторые эпизоды из этого советского театра абсурда:

«Судья: Чем вы занимаетесь?

Бродский: Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю…

Судья: Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует!.. У вас есть постоянная работа?

Бродский: Я думал, что это постоянная работа.

Судья: Отвечайте точно!

Бродский: Я писал стихи. Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю…

Судья: Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте, почему вы не работали?

Бродский: Я работал. Я писал стихи…

Судья: Ваш трудовой стаж?

Бродский: Примерно…

Судья: Нас не интересует «примерно»!

Бродский: Пять лет…

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт. Поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?..

Судья: А что вы сделали полезного для родины?

Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден… я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Голос из публики: Подумаешь! Воображает!

Другой голос: Он поэт. Он должен так думать.

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет… лучше объясните, как расценить ваше участие в нашем великом поступательном движении к коммунизму?

Бродский: Строительство коммунизма – это не только стояние у станка и пахота земли. Это и интеллигентный труд, который…

Судья: Оставьте высокие фразы! Лучше ответьте, как вы думаете строить свою трудовую деятельность на будущее.

Бродский: Я хотел писать стихи и переводить…»

Когда все вышли из зала суда, то в коридорах и на лестницах увидели огромное количество людей, особенно молодежи.

«Судья: Сколько народу! Я не думала, что соберется столько народу!

Из толпы: Не каждый день судят поэта!

Судья: А нам всё равно – поэт или не поэт!»

На современников этот абсолютно Кафкианский процесс произвел неизгладимое и гнетущее впечатление. Можно предположить, что все подробности происшедшего Андрей Георгиевич узнал именно в 1988 году, но отрывочная информация, безусловно, доходила до ленинградцев, а истерика советской прессы середины 1960-х по данному поводу лишь добавляла судилищу темных, депрессивных красок.

Закономерной реакцией на происходящее стало осознание абсолютной уязвимости творческого человека в стране «победившего социализма», его обескураживающей беспомощности перед лицом системы, и как следствие – поиск путей спасения, защиты, возможностей приспособиться к действующему порядку вещей.

Пожалуй, единственной реакцией автора на подобный рык сушества, о котором Василий Тредиаковский вслед за Франсуа Фенелоном сказал «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», мог быть только текст. Для писателя он обретал черты единственного выхода.

Нет, не демонстрация намерений, не поход на баррикады, не хлопанье дверями высоких инстанций, не иммиграция, а именно текст!

И этот текст стал складываться у Андрея сам собой.

В 1971 году Битов уведомлял, что изначально хотел «написать большой рассказ под названием “Аут”. Он не был, однако из спортивной жизни… Семь лет назад нам нравились очень короткие названия, на три буквы. Такие слова сразу наводили нас на мысль о романе… Значит, сначала это был еще не роман, а “Аут”. Потом все поехало в сторону и стало сложнее и классичнее».

Мы понимаем, что речь идет о «Пушкинском доме», которого в первой трети 1960-х еще не было и в помине, но «Аут» уже был.

Слово «аут» следует трактовать двояко – пространство за чертой, ограничивающей игровое поле, и психологическое состояние отрешенности, неотмирности, фрустрации.

Ну что же, все сходится: быть вне игры, ведомой по строгим правилам «социалистического реализма», и полная погруженность в себя, в ту сферу, которая ведома тебе досконально. У Битова, как известно, такой приватной сферой была его семья, внутри которой он чувствовал себя в безопасности, а уже известные нам слова о том, что он вырос не при советской власти, а в своей семье, становились не просто фрондой, но руководством к действию.

О том, каким мог быть «Аут», мы можем судить по третьему разделу романа, куда рассказ вошел и растворился, исчез в нем, дав тем самым начало огромному повествованию. «Величие замысла может выручить» – как спустя годы скажет осужденный за тунеядство, а впоследствии лауреат Нобелевской премии по литературе Иосиф Бродский.

Пророческие слова!

Если замысел возник не сразу, то сюжет сложился довольно быстро, стал продолжением то ли Хармсовского, то ли «скверного» анекдота, случайно услышанного сочинителем от литературоведа, детского писателя Бориса Яковлевича Бухштаба (1904–1985).

Молодой, подающий надежды ленинградский филолог дежурит в Пушкинском доме во время ноябрьских праздников (изначально майских). Рутинная повинность оборачивается попойкой с друзьями, которые зашли навестить затворника, скрасить его одиночество, так сказать, ну и, разумеется, дракой.

Битов пишет: «История эта, рассказанная как-то голо, без ярких деталей, чем-то очень поразила, задела меня… Меня поразило то, что все прошло незамеченным. То, что их не поймали и не арестовали, что все сошло с рук. История меня гипнотизировала. Мне казалось, что она что-то выражает, какой-то ужас. Драка и ликвидация собственного бунта – это казалось мне очень показательным. Осенью шестьдесят четвертого я сел писать рассказ».

Сюжет, как мы видим, нехитрый, но зато вполне узнаваемый, потому что жизненный, потому что заспорили русские мальчики с надрывом, не могли не заспорить после выпитого в день Великой Октябрьской Социалистической революции, или в день Международной солидарности «трудящих» (не столь важно).

Вот сказано же у Федора Михайловича: «Русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные, то есть? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол… о чем они будут рассуждать?.. О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?.. Покажите вы русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленную. Никаких знаний и беззаветное самомнение».

Стало быть, получается, что прошли годы, а со времен «Братьев Карамазовых» ровным счетом ничего не изменилось! Те же вонючие трактиры, те же углы-закоулки, те же до одури споры о божественном, те же припадки и ненависть, о которой на следующий день и не вспомнишь, то же братание и слезы умиления, та же безнаказанность, наконец, то же «беззаветное самомнение», за которым ничего кроме бессмысленной пустоты нет. Знаний тоже нет, но есть умение говорить горячо, с апломбом, выдавая сполохи собственных и чужих мыслей за научную теорию или даже за философию.

И в результате Левушка Одоевцев – тот самый подающий надежды молодой филолог, никогда спортом не занимавшийся (плавание в осенней Неве не в счет), даже презиравший его, как и положено людям его круга, по замыслу автора, оказался за кромкой поля, то есть в ауте, что может показаться удивительным и парадоксальным: «…обвел взглядом залу: рассыпанные рукописи, лужи, растоптанный гипс, битое стекло – классический ужас выразил его взгляд, лицо, и без того бледное, побледнело так, что мы перепугались, не потеряет ли он сознание» (А. Г. Битов).

Не иначе как в кабаке после чудовищного разгрома оказался именно в тот момент, когда гости ушли наконец, а официанты, половые ли, еще не начали уборку. Однако читатель тут вправе воскликнуть в негодовании: «Помилуйте, как можно такое говорить! Это вам не кабак, не вонючий трактир и не паскудное привокзальное заведение, это научное учреждение, более известное как Пушкинский Дом, о котором исчерпывающе высказался Александр Александрович Блок:

Имя Пушкинского Дома

В Академии Наук!

Звук понятный и знакомый,

Не пустой для сердца звук!..

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

Не твоих ли звуков сладость

Вдохновляла в те года?

Не твоя ли, Пушкин, радость

Окрыляла нас тогда?

Вот зачем такой знакомый

И родной для сердца звук

Имя Пушкинского Дома

В Академии наук…

«Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится», – сказано у Святого Евангелиста Матфея. Истина непреложная, универсальная и абсолютно прикладная, хотя бы и к такому роду человеческой деятельности, как писательский труд.

Итак, возвеличивание замысла, о котором говорит Бродский, приводит даже не к усложнению сюжета, а к его мутированию, когда на смену проверенным композиционным схемам приходит в своем роде иллюзия повествования, мираж сюжета, между которым и первоначальным авторским замыслом – прототипом нарастает временной и смысловой зазор, лимб. И уже не найти зерен, упавших в землю, потому что они проросли и дали жизнь новому тексту, наполнили содержанием обыденное, в котором на первый взгляд нет ничего, о чем можно было бы думать, говорить и тем более писать возвышенным слогом.

Таким образом, совершается отстранение от привычного, повседневного и происходит допущение абсолютно невозможного, запредельного – например, превратили Битовские герои лапидарий русской словесности в вертеп разбойников, где напились и подрались как в полуподвальной забегаловке или на коммунальной кухне. Причем сделали это не из хулиганских побуждений, а пребывая в полной уверенности, что только таким образом, оказавшись в полном ауте, они смогут дойти до истины. Обычный мордобой отрекомендовали как дуэль, разумеется, но сути дела это не изменило – победитель получил все, побежденный ничего, точнее, остался расхлебывать последствия.

Победитель, впрочем, автору неинтересен, потому что все победители одинаковы.

А вот побежденный – это совсем другой разговор, ведь у него есть предшествование и последование, послесловие.

Итак, по законам широкоформатного игрового кино Битов принимает решение отмотать пленку назад, во времена приквела, и замысел сразу начинает обретать эпические черты. Действительно, герой унижен, повержен в ходе пьяной потасовки, почти уничтожен, но тем самым возвеличен – жалость, с одной стороны, и неприятие его оппонента, с другой, тому порукой. По крайней мере, в нашем, читательском воображении.

А ведь и Пушкин оказался проигравшим, мыслится, его победитель-погубитель же Дантес ничего кроме отвращения у нас вызвать не может. Вот и получается, что мы вышли «на берег лелеемого с самого начала сюжета» (А. Г. Битов).

Стоим здесь в недоумении.

Не решаемся сделать шаг.

Хотим, конечно, узнать предысторию этого краха Левушки Одоевцева, но что-то нас сдерживает.

Читаем у Битова: «Сказать новое слово так трудно, что в чрезвычайную заслугу это ставится недаром… Стать словом невозможно, словом надо быть, и только в таком случае у него есть шанс на возникновение в языке… Писатель пишет, то есть тиражирует, то есть долго и неумно топчется на месте, – но это его работа. Употребить определенное количество слов, извлеченных из опыта в истинном их значении, и донести свою систему их сочетания, кажущуюся ему всеобщей, до чужого сознания хотя бы в той мере, чтобы тот воспринял эту систему как частную, – уже задача огромной трудоемкости и сложности… Писатель – это человек, который знает каждое слово, какие пишет (пусть их всего десять…)».

Наконец (внезапно, решительно) автор делает этот шаг навстречу замыслу, навстречу новому слову, усложняя тем самым не только сюжет, но и жизнь самому себя.

Рассуждает при этом следующим образом: «Названия со словом “дом” – все страшные:

ЗАКОЛОЧЕННЫЙ ДОМ

ХОЛОДНЫЙ ДОМ

ЛЕДЯНОЙ ДОМ

БЕЛЫЙ ДОМ

БОЛЬШОЙ ДОМ

ЖЕЛТЫЙ ДОМ

ПУШКИНСКИЙ ДОМ…

Название установилось, зато какое же раздолье открылось в изобретении подзаголовков, определяющих, так сказать, жанр! Жанр-то ведь у меня такой: как назову – такой и будет, жанр…

роман-протокол…

роман-показание

роман-наказание

роман-упрек

роман-упырь

роман-пузырь

роман-с

филологический роман

роман-музей».

А так как, по воспоминаниям Ольги Кедровой, в детстве Андрюша хотел стать академиком, то вполне дозволительно к предложенному сочинителем списку присовокупить еще и роман-диссертацию. Этакий широкий жест в сторону научной общественности, интеллектуалов, способных разглядеть в словесной игре автора намек на нечто большее или «сны о чем-то большем» (Б. Б. Гребенщиков) в некотором смысле.

И действительно, тут наличествует всё: цель исследования, объект, предмет, гипотеза, задачи, наконец, методы исследования. Чем не концептуальный план для романа-диссертации? Опять же научный аппарат безупречен, другое дело, что русский классический роман не может быть в принципе научной монографией, впрочем, как и киносценарием, если это, разумеется, не становится художественным приемом. Может быть, в данном расподоблении и кроется то самое «новое слово», которое автор добывает из самого себя, превращая свои воспоминания и переживания, свои думы и сомнения в многостраничную эпопею, концептуальное начало которой, по воспоминаниям самого сочинителя, было положено в 1949 году, когда вся страна отмечала 150-летие Пушкина и 70-летие Сталина, а двенадцатилетний Андрюша делал в школе доклад об Александре Сергеевиче.

Читаем у Битова: «Роман написан в единственной форме и единственным методом: как я мог, так и написал. Думаю, что иначе и не бывает. Вся проза – это необходимость вылезти из случайно написавшейся фразы; весь стиль – попытка выбраться из покосившегося и заваливающегося периода и не увязнуть в нем; весь роман – это попытка выйти из положения, в которое попал, принявшись за него. Было немало случаев, когда автор носился с гениальными идеями романов, которые помещались у него потом в одной случайно оброненной строчке. Но однажды случайно написанная первая строчка, о которой автор никогда и понятия не имел, так долго дописывалась и уточнялась, что оказалась романом».

Вот и наступает момент истины, когда «пора нырять в леденящую писательскую прорубь» (А. Г. Битов). Именно нырять, чтобы с первой фразы сразу уйти на глубину, чтобы не топтаться на месте битые страницы на мелководье, испытывая терпение читателя и презирая себя за неумение писать, как должно, как подобает настоящему русскому прозаику.

«Но с чего же начать, какими словами? Все равно, начни словами… – сразу переходит к делу Саша Соколов в своей “Школе для дураков”, – …там, на пристанционном пруду. На пристанционном? Но это неверно, стилистическая ошибка, Водокачка непременно бы поправила, пристанционным называют буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть околостанционным. Ну назови его околостанционным, разве в этом дело. Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду».

И всё – всплеск воды над головой и лишь приблизительное знание, что где-то там, внизу есть дно, к которому отныне направляется читатель, будучи плененным и обездвиженным полностью.

Нет, у Битова всё по-другому.

В его сборнике «Битва» находим такие слова: «Я беру перо в руки (сажусь за машинку) и не знаю, каким будет первое слово. Оно и впрямь может быть любым. Зато я могу быть уверен, что последнее слово будет с ним связано. И тогда первое слово, по необходимости, станет единственным. Мне надо будет потревожить все слова, по которым пробежал живительный электрический смысл, чтобы заменить первое слово, возникшее так легкомысленно и случайно, в вялости, неопределенности или тоске. И я не могу их потревожить, не прервав цепи. Эта целостность называется ТЕКСТ. Он несет в себе печать рока и судьбы. Он произошел, он уже не может быть другим. Точка».

Ну что же, пусть первой станет строка – «взглянул на часы – они стояли». Вообразим себе, что она, случайно оброненная, наудалую записанная, несколько раз настойчиво повторенная, в Разделе третьем «Пушкинского дома» (вероятно, перекочевала сюда же из неведомого читателю «Аута») и стала отправной точкой всего повествования? Вполне возможно, если учесть, что с течением времени нарастает недоумение, и, если стоят часы, это еще не значит, что времени нет, оно есть, оно движется в любом случае, назад, например, а недоумение неотвратимо перерождается в уверенность, что время надо тратить, потому что копить его бессмысленно и даже преступно.

У Битова сказано: «Время – это неизбежность отношений. В романе неизбежны отношения автора с героем и набегающим текстом».

Не поспоришь, право.

Итак, вообразим себе, что перед нами приквел романа Битова «Пушкинский дом».

Вот Андрюша Битов стоит перед классом и делает доклад о Пушкине.

К этому выступлению он готовился целую неделю. Перечитал «Дубровского» и «Повести Белкина», «Песнь о вещем Олеге» и «Няне», «Сказку о рыбаке и рыбке», само собой, выучил наизусть «Узника» и «Зимнее утро».

Накануне мероприятия он даже встал дома перед зеркалом – руки за спину, и доложил сам себе длинно и правильно. Несколько раз, правда, запинался, но до конца все-таки дошел.

Пометил себе – «не забыть упомянуть о декабристах».

И вот теперь в классе с портрета, висящего над доской, на его стриженный затылок, прищурившись, смотрит товарищ Сталин, одобрительно кивает головой, приговаривает наставительно: «Пушкин наш, советский, ибо Советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе».

Андрюша, разумеется, чувствует этот взгляд спиной. Сначала ему не по себе от него, но постепенно он забывает о нем, расходится, сначала правая рука выбирается из-за спины, затем левая, потому что так удобней читать стихи:

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно.

Зовет меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Шестиклассник Битов, разумеется, не видит, просто не может видеть, потому что стоит лицом к классу и спиной к Сталину, как последний хмурится при этих словах Пушкина, а учительница литературы, напротив, все видит и меняется в лице.

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..

Докладчик чешет затылок…

Вспоминает, что пора переходить к декабристам.

Начинает рассказывать, как они стоят на Сенатской площади, на морозе, как требуют отменить крепостное право и самодержавие, что-то еще про Конституцию… Но во всех их поступках чувствуется какая-то нерешительность. Кажется, что они чего-то ждут. Или кого-то ждут? Андрюша делает предположение, что они ждут Пушкина, а его все нет и нет. Декабристы воображают себе, как сквозь метель поэт пробирается к ним из Михайловского, как увяз в снегу, потому, видимо, и опаздывает. Однако время ожидания неминуемо сокращается, и надежда увидеть Пушкина здесь и сейчас тает на глазах.

Нет, Александр Сергеевич не приедет!

Это уже понятно.

Он не приедет, потому что в районе озера Маленец саням, на которых ехал в Петербург, дорогу перебежал заяц. Простой заяц-русак сдуру сиганул под лошадей, и был таков. А после такого происшествия, разумеется, ни о каком продолжении поездки не могло быть и речи. Дурной знак, плохое предзнаменование. Это известно всем!

Улыбка, которой товарищ Сталин встретил повесть о декабристах, вновь сходит с его лица. Вероятно, он негодует – откуда у советского школьника, пионера такие старорежимные предрассудки? Ему рассказали об этом в семье или в школе? Мысли теснятся в голове вождя. Но, с другой стороны, Пушкина ведь действительно не было на Сенатской площади. Значит, что-то произошло. Его кто-то предупредил, что все кончится трагедией. Выходит, что заяц и предупредил! Спас великого русского поэта от виселицы. Вот только через тринадцать лет не спас его от пули Дантеса. Просто не оказался у Черной речки. Чудо не повторилось.

Чудо вообще не имеет свойства повторяться.

«Большевики не верят в чудеса», – уверен Иосиф Виссарионович.

О сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель…

Этими словами Андрюша Битов заканчивает свой доклад.

Вот уж воистину преизрядная амбиция, даже дерзновенная – столкнуть двух персонажей в классе советской школы, чтобы спустя годы они сошлись хотя бы и в кабаке за выпивкой (как у Достоевского), где смогли бы выяснить свои отношения.

Например, известно, что Сталин предпочитал «Хванчкару».

А вот что пил Пушкин? Бургундское красное и красное бордо, молдавские и кахетинские вина, шампанское, разумеется, горькие настойки, водку едва ли.

Товарищ Сталин тоже водку не жаловал, но любил наблюдать, как ее безо всякой меры употребляли соратники по партии.

Морщился, смеялся тиран, вкус алкоголя во рту ему был противен.

Вполне возможно, что «друг всех физкультурников» читал письмо Александра Сергеевича к супруге от 20 августа 1833 года, написанное в Торжке: «Перед отъездом из Москвы я не успел тебе написать. Нащокин провожал меня шампанским, жженкой и молитвами. Каретник насилу выдал мне коляску; нет мне счастья с каретниками… После сего поехали мы вместе как ни в чем ни бывало, он, держа меня за ворот всенародно, чтобы я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроем с бутылкой мадеры). Потом, для разнообразия жизни, провел опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед со стерлядями и жженкой, усадил меня в коляску, и я выехал на большую дорогу».

Даже трудно себе представить, как Иосиф Виссарионович видел эту дикую, совершенно непристойную и разгульную картину – Пушкин в коляске в невменяемом состоянии, в полном ауте (его держат за ворот, чтобы он не вывалился на ходу), затем следует «продолжение банкета» и наконец «на ход ноги».

Также ему, вероятно, были известны слова Фаддея Булгарина, адресованные Пушкину, что, мол, хоть он поэт и великий, но человек дрянной, особенно когда напьется.

Но нужно ли все это было знать советскому человеку о «солнце русской поэзии»?

Вопрос видится риторическим.

Нет, разумеется!

Пушкин пьет исключительно нектар. Лимонад в крайнем случае…

Пушкин инфантилен.

Пушкин робок и скромен.

Пушкин беспомощен.

Пушкин наивен.

До поры таким видится не только автор, но и его герой, тоже волею судеб оказавшийся в ауте.

Но время, невзирая на сломанные часы, продолжает свой бег, и Битов приходит к следующему выводу: «У Пушкина я вижу сочетание необыкновенной наивности с очень глубокой проницательностью, но профессионал в литературе не может употребить своих знаний на выигрыш. Если вы выигрываете в искусстве, вы не можете выиграть в опыте жизни. В опыте жизни выигрывают те люди, которые не формулируют в искусстве. Пушкин как игрок прекрасно знал подвижность жизни. Что она не имеет решений. И его взаимоотношения между судьбой и поведением – это его гений. Он был абсолютно предопределен всегда фатумом и совершенно знал, что в фатуме участвует поведение».

Поведение, стиль, или, как мы уже замечали на этих страницах, «манера жить». Иначе говоря, есть сокровенный человек, и выбранная им манера есть умение внутри себя быть одним, а на людях – совершенно другим, есть навык балансирования между двумя этими состояниями, не раскрываясь, оставаясь невидимым – invisible, как разведчик-нелегал.

Битов пишет еще один абзац, который становится ключевым для понимания замысла его романа: «“Самое неприличное, самое гибельное и безнадежное – стать видимым, дать возможность истолкования, открыться… Только не обнаружить себя, свое – вот принцип выживания…” – так думал Лева… Невидимость!».

Все началось тогда, в 1949 году, когда товарищ Сталин ничего кроме стриженного затылка юного лектора не разглядел. Слышал слова, но не видел выражения лица, Андрюшиных глаз не видел, а потому и не мог ничего с ним поделать, ведь, как сказано у Святого Евангелиста Иоанна, «дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа».

Выходит, что Битов задумал написать роман о невидимом, но в его мире и его понимании о существующем, то есть роман о самом себе для самого себя. Решение рискованное, потому что «рассчитывая на неизбежное сотрудничество и соавторство времени и среды, мы многое, по-видимому, не станем выписывать в деталях и подробностях, считая, что все это вещи взаимоизвестные из опыта автора и читателя» (А. Г. Битов).

Стало быть, встает вопрос о доверии.

История повзрослевшего шестиклассника и есть история вхождения в это доверие.

Поиск образа узнаваемого, рядового отчасти и в то же время не лежащего на поверхности, требующего знания тайного, которое единожды станет явным, и приводит к появлению Льва Николаевича Одоевцева.

Битов сообщает: «В жизни Левы Одоевцева, из тех самых Одоевцевых, не случалось особых потрясений – она, в основном, протекала. Образно говоря, нить его жизни мерно струилась из чьих-то божественных рук, скользила меж пальцев. Без излишней стремительности, без обрывов и узлов, она, эта нить, находилась в ровном и несильном натяжении и лишь временами немного провисала…

Собственно, и принадлежность его к старому и славному русскому роду не слишком существенна. Если его родителям еще приходилось вспоминать и определять отношение к своей фамилии, то это было в те давние годы, когда Левы еще не было или он был во чреве. А у самого Левы, с тех пор как он себя помнил, уже не возникало в этом необходимости, и был он скорее однофамильцем, чем потомком. Он был Лева…

Лева рос в так называемой академической среде и с детства мечтал стать ученым. Но только не филологом, как отец и, кажется, дед, не “гуманитарием”, а скорее уж биологом… Эта наука казалась ему более “чистой”, вот как».

Но все-таки он становится гуманитарием.

Склонность автора к филологическим штудиям берет верх над превратностями замысла. Подсознательно Битов хотел быть филологом, лингвистом ли, а стал геологом-разведчиком. Предполагал Одоевцев избрать стезю биолога, но гуманитарная сфера оказалась сильнее.

И в том и в другом случае, впрочем, сильнее оказалась семья, принявшая «единственно правильно решение» за своих пока еще неопытных питомцев.

Из дневника Ольги Кедровой: «Жить им трудно. По-своему трудно, не так, как было нам. Нам достались крупные внешние события, борьба физически за жизнь, детей, а им – сложность окружающей среды. Я столько лет была взаперти около Гори, полностью отстраненной от быстро меняющейся жизни, что сама ощутила себя уже далеким “прошлым”, по ту сторону. Всегда так было, но встряхнутый, запутанный, неритмичный мир изменяется теперь куда-как быстрее и полностью для меня уже непостижим. Йоги, странные люди, уродливые судьбы. Устойчивость, уверенность где-то потеряны и много людского зла. Охранить живущих совершенно независимо своим умом и своими силами – мне уже неподвластно. Страх за детей, наверное, никогда не кончается. Верить надо в них и им, иначе жить невозможно».

Роль Ольги Алексеевны в жизни Андрея, ее влияние на сына уже было отмечено в этой книге. Чувственность живой жизни, живого общения были, вероятно, столь велики и глубоки, что Битов не решился, работая над романом, вывести на его страницах образ матери. Хотя бы потому, что она прочтет текст, и что-то сможет ее ранить, разочаровать (что произошло в кино). Допустить подобное автор просто не мог.

А вот отец, человек закрытый, всегда находившийся на отдалении, вполне подпадал под образ литературного героя – неведомого, неузнанного, недосказанного. Вероятно, именно по этой причине в Разделе первом романа «Пушкинский дом» семья Одоевцева – это в первую очередь мужчины, отец и дед, персонажи которых в реальной жизни Андрей или знал плохо, или не знал вообще, а следовательно, мог дать волю собственному воображению при их создании.

Битов пишет: «Лева так однажды решил – что он очень не похож на отца. Даже не противоположность – не похож. И не только по характеру, что уже понятно, но и внешне – совсем не похож… Тут и мама играет совсем определенную роль: постоянно раздражаясь на отца за неизбывность его привычек… почти не замечала она, если то же самое проделывал Лева. И тут сказывалась обиженная ее любовь, ибо любила она в сыне чуть ли то самое, за что делала вид… что не любит отца».

Очень важным тут представляется словосочетание «обиженная любовь», трактовать которое можно по-разному: главенство законов семьи над истинными чувствами, верность устоям и мифологии, приятие несвободы как варианта освобождения от ответственности, смирение с изменами, наконец. Леве оказывается близок именно этот тип женственности, в котором, по мысли Фрейда, происходит подавление сексуальности и полный отказ от соперничества с мужчиной, даже если он откровенно слабее и лишен известной мускулинности.

Жертвенность и жалость ничего кроме жертвенности и жалости породить не могут. Одоевцев не любит отца в отместку за «обиженную любовь» к нему матери. При этом он невольно испытывает чувство матери к себе, повторяя «неизбывность его (отца) привычек», ревнует ее к воображаемому персонажу Николаю Модестовичу Одоевцеву, к которому ничего кроме неловкости он испытать не может.

Впрочем, в этом больше обиженной, даже раздосадованной женственности, когда хочется доказывать обратное, нежели мужской страсти и строгости, когда никому ничего доказывать не нужно.

Просто Левушка боится и потому не хочет взглянуть на себя со стороны.

Но этот пристальный взгляд со стороны существует в любом случае – «островидение», по словам Трифонова (острое видение, видение острова, видение с острова?).

«А люди, по-видимому, поровну отмечали и разительное Левино несходство с отцом, и разительное сходство. Но – когда пятьдесят на пятьдесят, мы выбираем то, что хотим. Лева выбрал несходство и с тех пор слышал от людей только, как они с отцом непохожи», – читаем в романе.

Выходит, что автор наблюдает двух «Одоевцевых» – Льва Николаевича и Андрея Георгиевича.

Кто из них кто, ведомо только сочинителю. Характеры, привычки, жесты их переплетены. Самым немыслимым образом они похожи и непохожи друг на друга, как Лева Одоевцев и его отец.

Совсем другое дело дед, Модест Платонович Одоевцев – сиделец, человек грозного нрава, выпить не дурак, персонаж совершенно выдающейся лагерной антропологии (какой же еще?). Битов, хорошо изучивший фотографические портреты своих дедов, рисовал Одоевцева-старшего совсем другим, но получилось все иначе, потому как Левушка увидел деда именно таким – настоящим зеком увидел. А поскольку никогда раньше с подобного рода людьми он не встречался, просто не вписывал их в свое окружение, то и оказался изрядно фраппирован.

Предельно ярко и точно это состояние героя в своем эссе «Точка боли» описал поэт, прозаик, литературный критик Юрий Карабчиевский (1938–1992): «На месте кожаного кабинета, заваленного фолиантами, оказалась заплеванная, вопиюще грязная комната, с неаппетитными огурцами на мокром столе и… без единой книжной полки. Вместо почтенного ученого – страшный хромой старик с полумертвым лицом (буквально: мертвым наполовину; опять – образ реальности, реальность образа). И наконец, вместо радостного общения на “высшем уровне”, вместо восторженно-торопливого обмена замыслами и оценками, вместо нарастающего чувства взаимной близости и обоюдной душевной тонкости, вместо всего этого – тоска одиночества, пустота отчужденности, острая боль от сознания собственного ничтожества…

Поразительная абсолютная независимость деда, ему не к кому приноравливаться, не перед кем заискивать: ни перед настоящим, ни перед будущим, ни перед “народом”, ни перед собственной совестью».

Образ явно гипертрофированный, выбивающийся из галереи уже известных нам представителей семьи Кедровых-Битовых. Пожалуй, автор выводит Модеста Одоевцева вопреки существующим устоям, назло, подсознательно протестуя против мифологии уклада, создавая, соответственно, другую мифологию – брутальную, депрессивную, и от того привлекательную, имеющую хождение в кругах недавних заключенных, а теперь реабилитированных граждан СССР.

А что же при этом в высшей степени житейском несовпадении надуманного и реального остается делать Левушке?

Мириться и еще раз мириться.

Испытывать разочарование.

Получать очередной жизненный урок.

Без сожаления расставаться с собой вчерашним.

Рефлексировать.

И двигаться дальше.

Можно утверждать, что Раздел первый «Отцы и дети. Ленинградский роман» во многом стал опытом ретроспективного погружения в семью героя, которая, в свою очередь, вышла из семьи автора, опытом, следует заметить, весьма успешным в создании плотного, «непроходимого текста» (А. Г. Битов).

Раздел же второй «Пушкинского дома», который называется «Герой нашего времени. Версия и вариант первой части», и есть попытка этого движения дальше, опыт вышагивания из одних обстоятельств и неизбежного, как следствие, попадания в обстоятельства другие.

Теперь уже зная, какие именно события происходили в жизни Андрея в 1957–1965 годах, нетрудно предположить, что вторая часть романа стала во многом попыткой не столько их описания, сколько их переосмысления, их анализа.

Битов пишет: «В личной жизни Левы Одоевцева тоже все обстояло, можно сказать, благополучно. Он по-прежнему жил с родителями и пока женат не был. Мама гадала на этот счет безуспешно. У Левы было три подруги, которых мама называла “приятельницами”. (Диких их имен, столь характерных для Левиного поколения, она не могла произнести…)… В первую он был безнадежно влюблен еще со школьных лет. Он бегал за ней, она – от него… Вторая же приятельница была, наоборот, со школьных лет безнадежно влюблена в Леву – он же ее и вовсе не любил… Третью же приятельницу можно было бы вообще не поминать, разве из авторской дотошности».

На первый взгляд – рутина. Накатанный путь, по которому идет или непременно должен пройти сочинитель, взявшийся описывать свои сердечные переживания: мимолетная влюбленность и безнадежная любовь, неодобрение мамы и многочисленные избранницы, неумение принять окончательное решение и страдания-страдания, которым нет конца и края.

Но, читая Второй раздел романа, пытаясь разобраться в чувствах Одоевцева, вычленить его симпатии, антипатии и приоритеты, уразуметь смысл его взаимоотношений с Фаиной, Альбиной и Любашей (в этом списке негласно присутсвует и загадочная Дагмара с фотоаппаратом на плече – «я совершенно убежден, что можно покорить любую женщину, без конца фотографируя её» (С. Довлатов) – это же касается и мужчины), приходишь к выводу, что все это есть ни что иное, как пародия.

Пародия на «оппозиционную» сексуальность шестидесятников, которые якобы глубже, точнее и тоньше чувствуют суть взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Многозначительная недосказанность, интеллектуальные мытарства, психологические экзерсисы в стиле Достоевского и Бунина одновременно оборачиваются в конечном итоге постмодернистским фарсом. На ум приходит история Илюши Обломова и Ольги Ильинской, которая ничем не кончается.

Впрочем, у Битова она (история), как мы уже знаем, заканчивается пьянкой и мордобоем. И все отсылы к русской литературной классике, все высоколобые разговоры о семье, ментальности, традициях, национальной принадлежности, и, наконец, столь глубокомысленное молчание персонажей в кадре оказываются ширмой, падение которой открывает весьма неприглядный задник – вонючий трактир, он же кухня в коммунальной квартире, полутемный со следами прежней роскоши парадный подъезд, разгромленный зал с видом на Неву и Биржевой мост, дача, на чердаке которой сидит автор и пишет.

Из интервью Битова о том, как и где он пишет: «Надо было удрать куда-то. Только побег. У меня были такие места. На даче в Токсово, под Ленинградом. Куршская коса, на которой я хорошо работал. Причем условий никаких не нужно, нужно, чтобы ты был один. И никто не мешал…

Мне нужен чердак, а внизу все живы, а ты сидишь на котле, наверху. И таких чердаков я помню 3–4 в жизни».

Сверху автор спускается только по ночам, чтобы включить свет.

Он сидит на крыльце и курит.

Представляет себе, что будто бы смотрит на себя сверху.

Раздваивается, дистанцируется сам от себя.

Там, на чердаке, он додумывает фразу.

Здесь, на крыльце, он докуривает, смотрит в темноту – изображение нечеткое, не в фокусе, плывет, как плохо проэкспонированная пленка, рассуждает про себя о том, что пишет, скорее всего, роман о невидимом, о невидимом Ленинграде, о невидимом Пушкине, о невидимом и неведомом самом себе. Мыслится, что так и будет сидеть, «ленясь снова взойти на свой, теперь уже освещенный верх, впрячься в лямку своего чердака, поволочь его сквозь непроходимый текст» (А. Г. Битов).

Спит в поселке каждый дом,

Свет лишь в домике пустом…

Тень выходит на балкон,

Издает глубокий стон:

«Синий воздух, белый свет!

Нету счастья, жизни нет…

Это звучит по-некрасовски под музыку, которая не оставляет Андрея во время его токсовских посиделок.

Однажды, уже дописывая на своем токсовском чердаке Третью часть «Пушкинского дома», автор потерял сознание, а когда очнулся, то роман уже лежал на столе и был полностью готов.

Обнаруживаем у Битова: «Проснулся я, думал, рассвет. Оказалось, закат следующего дня. По полу, как осенняя листва за окном, была рассыпана рукопись.

Спал я поверх одеяла, одетый. В валенках.

Я уронил руку с лежанки и поднял попавший под нее листок…

Никогда я этого не читал… Более того, никогда я этого не писал!»

То есть, роман написан!

Но кто его дописал?

Почему произошло подобное выключение сознания?

Сколько времени длилось это состояние отрешенности?

Не явилось ли данное выпадение из реальности смертью, за которой вскоре последовало воскрешение?

На эти вопросы у Битова не было ответа. Он осознавал лишь одно – сие был абсолютный аут, вход в который и выход из которого лежал уже за гранью человеческого понимания, это не являлось сном, но и не было явью.

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня…

Значит, все-таки Александр Сергеевич запустил часы в «Пушкинском доме», хотя в предложении, с которого текст предположительно мог начаться – «взглянул на часы – они стояли», они были неподвижны.

Мертвы.

Вообразим себе такую ситуацию – сочинитель оказывается в прострации, думает, что начатый им роман, его же и раздавил, похоронил под толщей смыслов, образов и сюжетных линий. Вынужден рассуждать следующим образом: «…роман мы опишем как жанр такого объема и такой протяженности, при котором невозможно, чтобы автор продержал каким бы то ни было усилием состояние, в котором приступил к нему. Роман – это жанр, в котором неизбежно меняется сам автор, жанр, отражающий, чем дальше, тем больше, изменение не столько героев, сколько самого автора».

Следовательно, происходит изменение автора, который постепенно превращается в другого человека.

Вот этот другой человек «Пушкинский дом» и дописал за одну ночь, или за один миг, или за одну другую жизнь…

Обо всем об этом Битов думает, сидя на крыльце, а затем, докурив, поднимается к себе на чердак, чтобы там продолжить работу, садится к столу и только сейчас понимает, что часы, висящие на стене, идут.

Странно, а ведь он их не запускал…

Или все-таки Пушкин?

Москва Битова

К Москве я придышался.

Андрей Битов

Во дворе дома № 134 по Профсоюзной улице стоит автомобиль ВАЗ-2104, в котором спит человек. Он кое-как устроился на водительском сиденье, которое откинул до упора, поджал ноги, повернулся на правый бок, подложив под щеку правую ладонь, а левой прикрыв глаза, потому что в лицо светит уличный фонарь. Под утро человеку придется проснуться, чтобы запустить двигатель и включить печку, это произойдет потому, что он замерзнет. А пока он спит и ему снится, будто он гуляет по Бульварному кольцу большого средневекового города. Он точно знает, что это не Ленинград, потому что здесь все по-другому – и дома, и улицы, и люди, здесь даже дышится по-другому, но он уже придышался во сне и ему нравится, что ленинградский дух сырости и прелых водорослей, одуряющий запах мокрого цемента и дешевого кислого или сладкого вина уже не преследует его. Выходит, что здесь дышится легче. «А как же быть с дымом отечества? – сам себе улыбается во сне человек. – Да никак не быть! Отечество – там, дым – здесь, и наоборот».

С тем он и переворачивается на другой бок, задевая ногами рулевую колонку, упираясь лбом в подлокотник двери как в дерево, растущее на бульваре, из глубины которого доносится стихотворение Бродского:

Воротишься на родину. Ну что ж.

Гляди вокруг, кому еще ты нужен,

кому теперь в друзья ты попадешь?

Воротишься, купи себе на ужин

какого-нибудь сладкого вина,

смотри в окно и думай понемногу:

во всем твоя одна, твоя вина,

и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Как хорошо, что некого винить,

как хорошо, что ты никем не связан,

как хорошо, что до смерти любить

тебя никто на свете не обязан…

И снова человек улыбается во сне – «Конечно, знал Иосиф грибоедовское “когда ж постранствуешь, воротишься домой…”, конечно, помнил латинскую максиму “Et fumus patriae dulcis” и предпочитал он все-таки сладкое вино».

Затем человек отходит от дерева, в которое уперся головой, потирая лоб, садится на скамейку и закуривает – нет, ничего нового, обычный табачный дым забирается в его ноздри.

Оглядывается по сторонам, наблюдает, как абсолютно пустой бульвар начинает заполняться ветром, что раздвигает деревья, шевелит ветви, гонит по дорожкам сухие листья и песчаную пыль.

Это означает, что человек замерз.

Так и есть, застыл.

Он просыпается в машине как-то рывком, судорожно, словно и не спал вовсе, тяжело вертит головой, потому что затекла шея, неловко шарит в карманах, достает очки, надевает их, затем извлекает из бардачка ключи от машины, запускает двигатель и включает печь.

Только теперь становится ясно, что перед нами наш герой, наш автор.

Он лежит на спине, заложив руки за голову, и неподвижно смотрит в лобовое стекло, над которым нависает огромный, как дредноут из картины Феллини «E la nave va» («И корабль плывет…»), двенадцатиэтажный панельный дом, где под самой крышей, в двухкомнатной квартире с видом на Тропаревский лес живет графиня Ольга Шамборант де Вильвер д’Альсест.

А печка меж тем уже раздухарилась, заслонки сопла дребезжат мерно, монотонный звук включенного двигателя убаюкивает.

Сам того не замечая, Битов засыпает вновь.

* * *

Графиня Ольга Георгиевна Шамборант де Вильвер д’Альсест родилась в 1945 году в семье графа Георгия Георгиевича де Шамборанта и Веры Леонидовны Меранвиль де Сен Клер в Москве.

История фамилии Шамборант в России предположительно берет свое начало в 1812 году, когда полковник, граф Жан-Франсуа де Шамборант, оказавшись в русском плену, стал Иваном Ивановичем Шамборантом, получил звание гвардейского офицера и стал верой и правдой служить своему новому Отечеству (хотя по другой версии де Шамборанты появились в России после 1789 года).

Дед Ольги Георгиевны – Георгий Александрович де Шамборант – родился во Владикавказе в 1891 году. Во время Первой мировой войны служил в Красном Кресте. Член РСДРП(б) с 1916 года. В 1920-х был дважды арестован и даже побывал в Соловецком лагере особого назначения, откуда его освободили в 1932 году. Жил в Воронеже, работал диспетчером сборочного цеха на заводе «Электросигнал». В 1938 году «за клевету на руководителей партии и правительства» был арестован в третий раз и расстрелян.

Георгий Георгиевич де Шамборант, отец Ольги, соответственно, родился в 1914 году в Курской губернии. После расстрела отца он вместе с матерью Ольгой Модестовной (урожденной Карамышевой) был выслан из Москвы, где получал высшее образование. Во время войны воевал на Кавказском фронте. В 1950-х годах работал инженером-проектировщиком в Гипрохлопкопроме, в 1990-х принимал активное участие в становлении общества «Мемориал». Умер в 2014 году в возрасте 100 лет.

Незадолго до смерти Георгия Георгиевича ему посвятил свое небольшое эссе под названием «Корни не отбрасывают тени» на тот момент уже бывший его зять Андрей Битов. В конце этого эссе были такие слова: «Он доказал своим потомкам, что и они могут попытаться прожить столько же, если сохранят, как он, честь, совесть, достоинство и благородство» и приписка курсивом – «Я набросал этот рассказик ночью, и мне приснился (и это правда) Сталин».

Невольное свидетельство того, что «великий вождь и учитель» продолжал преследовать автора в надежде, что тот все-таки покажет ему свое лицо, а не свой бритый затылок, сообщит нечто важное, нечто секретное, как то – «корни не отбрасывают тени… но как странно переплетаются корни вокруг осыпавшихся могил!» (А. Г. Битов).

В 1969 году умерла Мария Иосифовна Хвиливицкая.

В 1969 году американские астронавты высадились на Луну.

В 1969 году прошла премьера мультфильма «Ну, погоди!»

В 1969 году премьер-министром Израиля стала Голда Меир.

В 1969 году вышли «Уроки Армении» Андрея Битова.

В 1969 году Светлана Аллилуева была лишена гражданства СССР.

В 1969 году в Москве прошел Третий Всесоюзный съезд колхозников.

В 1969 году умер народный артист РСФСР, лауреат Сталинской премии Марк Наумович Бернес.

В 1969 году были опубликованы Тезисы ЦК КПСС к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина.

В 1969 году Ольга Шамборант окончила биофак МГУ и начала работать в Институте химии природных соединений (ныне Институт биоорганической химии РАН) под научным руководством доктора химических наук Юрия Анатольевича Овчинникова – восходящей звезды советской науки, будущего академика, кандидата в члены ЦК КПСС, Героя Социалистического Труда.

В короткой автобиографической справке помимо официальной информации Ольга Георгиевна сообщала о себе следующее: «Много болела, но хорошо училась… Первые стихи написала в шесть лет, в возрасте, который до сих пор ощущается мной как родина моего истинно личного состояния души и мироощущения… Попытки писать стихи предпринимала затем в подростковом возрасте, в юности – в связи с погружением в Цветаеву… Практически никому их не показывала и не читала. Питалась ими в одиночестве».

Может быть, по этой причине она не стала писать кандидатскую и защищаться, хотя к тому были все основания, находя делом своей жизни все-таки не биологию, а литературу.

С Андреем познакомилась во время его московских блужданий периода Высших курсов сценаристов и режиссеров.

Битов вспоминал: «Я сумел познакомиться с обеими девушками на улице, чтобы жениться на них и иметь от них детей».

По другой версии, их встреча традиционно произошла в ЦДЛ.

И наконец, еще одна версия – тут якобы сработал давний интерес автора к академической среде, к ученым мужам. Волею случая (через друзей) он оказался в компании университетских биохимиков (может быть, отсюда изначальное стремление Левушки Одоевцева стать биологом?), где Ольга была в обществе своего научного руководителя. Можно предположить, что фамилию Битова в этой компании уже слышали.

Спустя годы Ольга напишет об Андрее: «Битов – это слово. Стать словом – для писателя высшее достижение. Понять, как это делается, как возникает в массовом сознании эта вакансия – сложно, да и нет необходимости разжевывать – и так ясно, кто слово, а кто нет… Можно даже представить себе такую детско-юношескую игру – определять, кто слово, а кто нет. Попробуйте поиграть. Очень увлекательно. Пушкин, Гоголь, Чехов, Блок, Мандельштам, Пастернак, Есенин, Маяковский… Даже неразбериха с Толстыми не помешала Толстому-слову – если говорят просто Толстой, а не Алексей Константинович или, не дай бог, Алексей – всем ясно, что речь идет о Льве Толстом…Недаром раньше, давно, многие брали псевдоним – чувствовали, что Горенко или Голиков могут разве что в местную газету заметки писать, а не очаровывать или пугать одной только фамилией… Ах, Битов! С тобой бы поиграть в эту игру! Уверена, ты бы увлекся».

И Битов увлекся… Москвой, потому что ей невозможно не увлечься.

О непростых взаимоотношениях ленинградцев (питерцев) и москвичей известно давно, этой неприязни, порой имеющей черты жеманной игры в неприязнь, не один десяток лет.

Как тут не вспомнить слова Лермонтова из поэмы «Сашка»:

Герой наш был москвич, и потому

Я враг Неве и невскому туману.

Там (я весь мир в свидетели возьму)

Веселье вредно русскому карману,

Занятья вредны русскому уму.

Там жизнь грязна, пуста и молчалива,

Как плоский берег Финского залива.

Москва – не то: покуда я живу,

Клянусь, друзья, не разлюбить Москву.

Там я впервые в дни надежд и счастья

Был болен от любви и любострастья.

Или вот такие строки Иосифа Александровича Бродского:

Я выпил газированной воды

Под башней Белорусского вокзала

И оглянулся, думая, куды

Отсюда бросить кости. Вылезала

из-за домов набрякшая листва.

Из метрополитеновского горла

Сквозь турникеты масса естества,

Как черный фарш из мясорубки, перла.

Чугунного Максимыча спина

Маячила, жужжало мото-вело,

Неслись такси, грузинская шпана,

Вцепившись в розы, бешено ревела.

Из-за угла несло нашатырем,

Лаврентием и средствами от зуда.

И я был чужд себе и четырем

возможным направлениям отсюда…

Это стихотворение было написано в 1968 году. Тогда же в Москве Андрей проходил первые уроки постижения столичной «планиды», как некогда говорил Чехов.

Битов вспоминал: «Ленинградец отражался в Москве как провинциал, как чучмек. «Великий город с областной судьбой» приобретал если не национальные, то фольклорные черты. Паустовский докладывал своему литсекретарю: “Приходил Битов и с пирогом и рукописью”… В первый раз я попал в Москву в 23 года, с первой женой, соответственно, на площадь Трех вокзалов. Площадь тогда была разворочена… Первое, что я помню, – это мое брезгливое ощущение, именно питерское ощущение: не то, не то, не то… Многое в Москве меня раздражало, и только на Бульварном кольце глаза отдыхали и сердце оттаивало. В молодости по нему я мог бродить часами… Вообще-то про Москву писать я никогда не осмеливался. Хотя в книге “Человек в пейзаже” у меня слегка задето Коломенское».

Читаем: «Это место мне явно не принадлежало. Я его не назову. Анонимность будет моим оправданием… Оно было внезапным это место. Или стало внезапным… на пределе города, когда шоссе уже окончательно ныряло в не столь освоенное пространство России, надо свернуть налево, и усыпленное однообразием дороги сознание оказывается совершенно не готово к восприятию… Во-первых, холмы, во-вторых, деревья… тут по холму змеей побежит белокаменная стена некоего кремля, и вы упретесь наконец в неправдоподобно прочные и толстые его ворота, а там на территории, все другое: ровные газоны, старые деревья, храм божий… Музей и заповедник, воронье счастье… Постепенно вы минуете уже окончательно отреставрированную и отрепетированную часть заповедника, все чаще станете наталкиваться на кучи строительных материалов и мусора с видом на удивительную колокольню, шедевр русской готики… Здесь увидел я наконец-то пробивший свалку, непристойно торчащий красный петров крест. Как ужас детства пронес я его – он оказался потом всего лишь растением… он рос для меня в сорок четвертом году за пищеблоком первого пионерлагеря».

Почему именно в Москве, в средневековом Коломенском Андрею вспомнилось его постблокадное детство? Привиделся цветок под названием петров крест, он же потаённица, он же царь-трава, произросший на задах лагерной столовки в Зеленогорске. Да потому что детство – это и есть средневековье человека, когда бесстыдство еще не является пороком, отсутствие навыка не есть глупость, а простодушие суть блаженство неведения, что ушедшего никогда не вернуть.

Прожив в Москве более тридцати лет, в начале 2000-х, Битов заметил, что разница двух столичных городов заключается в первую очередь в том, что они существуют в разных эпохах, в разных временных пластах – Петербург в XIX веке, а Москва в XVII столетии. Это изначальная архетипическая разность смыслов, которые просто глупо сопоставлять, просто невозможно сопоставлять, их можно только принимать и синтезировать – «Я всегда стремился жить в Москве XVII века и добился своего. По крайней мере живу именно с таким мироощущением» (А. Г. Битов).

* * *

Так и уснул в машине на спине перед нависающим над ним двенадцатиэтажным панельным гигантом. Битову продолжает снится, хотя это бывает редко – развитие сновидения после кратковременного пробуждения, – как он идет по Яузскому бульвару, минует Хитровку и выходит к Чистым прудам. Долго блуждает тут по переулкам – Сверчкову, Потаповскому, Кривоколенному – и наконец выбирается к памятнику Грибоедову.

Замирает перед ним – вот уж никак не ожидал, что «Путешествие в Арзрум» получит такое неожиданное продолжение в самом центре Москвы (скорее всего, Бродским навеяло).

Здесь дворник-татарин меланхолично метет палую листву вокруг гранитного постамента.

– Скажи-ка, братец, а кому это памятник? – изображая невежество, вопрошает автор.

– Грибоеду, – вздрагивает уборщик. – Как же это вы не знаете? – в его вопросе звучит укоризна.

– Да вот не знаю… и кто ж он таков, этот твой Грибоед?

– Литератор, – звучит в ответ, – стихи писал.

– Стихи? И какие же?

Нисколько не растерявшись от подобного вопроса, заданного сочинителем не без провокативности, надо думать, дворник кладет метлу на откос зеркально отполированного гранита, в котором отражается гордый профиль Александра Сергеевича, и начинает читать:

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

– Помилуй, братец, но это же стихотворение написал Александр Сергеевич Пушкин! – не умея сдержать улыбку, восклицает автор.

Не говоря ни единого слова в ответ, татарин поднимает метлу с постамента и, что-то насвистывая себе под нос, невозмутимо удаляется по бульвару в сторону Покровских ворот.

Наверное, думает про себя – «у нас какое стихотворение не возьми, все Пушкин написал». Впрочем, вряд ли он может так рассуждать…

А в руках у автора неизвестно откуда оказывается «Путешествие в Арзрум» А. С. Пушкина (так довольно часто случается во сне, когда безо всякого объяснения появляются, а затем исчезают предметы, необходимые для понимания смысла происходящего). Автор открывает книгу и читает вслух: «Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу.

– Откуда вы? – спросил я их.

– Из Тегерана.

– Что вы везете?

– Грибоеда.

Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.

Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году, в Петербурге, перед отъездом его в Персию.

Он был печален, и имел странные предчувствия…

Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда с своею молодостью и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностью, уехал в Грузию, где пробыл восемь лет в уединенных неусыпных занятиях. Возвращение его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе и началом беспрерывных успехов».

Чтение закончено и автор продолжает свою прогулку по бульварному кольцу.

Вспоминает, как впервые оказался «в Тбилиси еще в эпоху раздельного обучения. Мне было пятнадцать, то есть эта раздельность имела уже принципиальное значение. С большим волнением стоял я перед могилой Грибоедова. Пытаясь быть честным, могу признаться, что к “Горю от ума” это мало относилось – чувство мое было к могиле, и оно было сродни зависти. “Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!”… Это ли значит, что “юность витает в облаках”: быть похороненным и оплаканным на чужой земле могло показаться мне счастьем!.. Как сказал один великий русский писатель: только русский мальчик способен, засыпая в мягкой постели, мечтать о страдании, о заточении в тюрьму, о каторге. Не уверен, что он прав во всех словах этого утверждения, но я – мечтал. На этой могиле я хотел умереть от любви» («Грузинский альбом» А. Г. Битов).

Уже в сумерках сочинитель поднимается на пригорок у Трубной площади и оказывается под стенами Рождественского монастыря, откуда в блеклых огнях уличных фонарей можно разглядеть пойму реки Неглинки, давно упрятанной в подземелье…

Во сне средневековый город кажется абсолютно пустым.

Разоренным.

Неживым.

Читаем в повести Битова «Человек в пейзаже»: «Я вскарабкался по обрыву. Никогда, ни в каком буреломе не можете вы наблюдать той мерзости запустения, как в разоренном культурном пространстве! О, насколько одичание дичее дикости!.. И ветер победно шуршит в помойке, бывшей когда-то храмом или кладбищем. Раскачиваются ветки, перекатываются банки, перекати-полем скачет газета. Произрастают кирпичи и мерзкие кучки. Вспархивают вороны, кружась над былым, не над настоящим. И слой сквозит сквозь слой, как строй сквозь строй. И вот из слоя в слой, оскальзываясь и огибая, попадаешь во внезапную точку, и в ней острый, со свистом (отнюдь не облегчения…) вдох прервет тебе прокуренную грудь: отсюда все видно! Все как было. Каким образом всегда сохранится эта единственная точка, уже не зрения, а – луча, с которой вы очнетесь и вспомните, именно вспомните, как было?!»

А было это тут в 1953 году так.

Из воспоминаний очевидцев:

«– Мы пересекли улицу Кирова (ныне Мясницкая) и вместе с массой народа пошли по Сретенскому бульвару в сторону Трубной. Но люди шли не по бульвару (вход на него был перекрыт), а по тротуару с левой стороны. Вдоль тротуара стояли грузовики, чтобы никто не мог выйти на проезжую часть дороги. В грузовиках были солдаты. Таким образом, огромная масса народа оказалась зажатой между стенами домов и грузовиками. Движение застопорилось. Возникла страшная давка, поскольку сзади напирали все новые и новые люди, а продвижения вперед почти не было… Потом я узнал, что именно там, в конце Рождественского бульвара перед Трубной площадью, куда я не дошел совсем немного, была ужасная мясорубка. Известно, что Рождественский бульвар круто спускается вниз к Трубной площади. Но выход на площадь был перекрыт. Люди, оказавшиеся перед Трубной площадью, были просто раздавлены сзади идущей вниз по уклону толпой. Погибла масса народа».

«– Вышли мы у Трубной и оттуда – по Петровским линиям. Толпа была страшная, посередине улицы стояли грузовики с солдатами в открытых кузовах, и тут вдруг еще пустили конную милицию, она с двух сторон прижимала людей. Началась жуткая давка, крики, что-то невозможное. Солдаты, кого могли, выхватывали к себе на грузовики. Нас с подругой тоже втащили на грузовик, порвали пальто, но это неважно».

«– Потом я слышала, что как будто рано утром следующего дня после похорон чистили улицы и бульвары, по которым шла толпа. И оттуда грузовиками вывозили башмаки, галоши и всякую потерянную одежду. Передавали эти рассказы шепотом и только близким знакомым».

«5 марта 1953 года умер известно кто» (и хоронили 9 марта того же года тоже известно кого) – интересно заметить, что это единственная точно указанная в «Пушкинском доме» дата. В остальных случаях Битов обходится «196…» годом, не уточняя и не акцентируя, в том смысле, что времени нет, но оно есть, вариативно, иначе говоря.

В главе «Фаина» Второго раздела романа автор замечает: «Опустив отрочество, начиная юность, мы опять совпадаем с датой. Той самой, которой определена вся первая часть, все отбытия героев и, главным образом, возвращения… Там эта дата не названа, быть может, именно потому, что причинна. Здесь же – как же еще начать историю первой любви? – здесь же назовем эту дату без причины: 5 марта 1953 года…».

Средневековые страсти древнего города беспричинно всколыхнули воображение простодушного автора (под простодушием сочинителя мы понимаем вовсе не психическую его патологию или слабоумие, но полное, абсолютное доверие к тексту), сделали его участником событий, о которых он, разумеется, слышал, но свидетелем которых не был. Так, можно предположить, что на смену ленинградскому приходил московский текст, который настойчиво пробирался сквозь многослойные нагромождения разоренного культурного пространства, сквозь этажи реальности и сна, вымысла и яви.

А дворник-татарин меж тем продолжал мести листву уже где-то в самом конце Яузского бульвара, бормоча себе по нос:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Битовская Москва наяву началась в Теплом Стане, именно там, где сейчас он спит в автомобиле ВАЗ-2104: «Я сменил много квартир, но никогда не жил на улице, носящей какое-либо советское имя: нарочно их избегал. Зато долго обитал в Теплом Стане – мне нравится это старинное название».

Теплый Стан, Коньково, Беляево – местность в конце 1960-х – начале 1970-х панельно-деревенская.

По воспоминаниям Дмитрия Александровича Пригова, оказавшегося в тех же краях в те же годы (в Беляево), пасшиеся во дворе коровы любили заходить в подъезд, дабы отдохнуть в холодке и подремать, привалившись к почтовым ящикам.

Провинция, русская глубинка, да и только!

При этом именно здесь, на юго-западе столицы в 1960-х годах сложился гигантский советский наукоград (что, разумеется, не афишировалось), целый, говоря современным языком, кластер академических институтов, исследовательских и научных центров: Институт органической химии им. Н. Д. Зелинского, Институт молекулярной биологии им. В. А. Энгельгардта, Институт элементоорганических соединений им. А. Н. Несмеянова, Институт общей физики им. А. М. Прохорова, Институт физической химии и электрохимии им. А. Н. Фрумкина, Институт динамики геосфер им. М. А. Садовского, Институт геологии и разработки горючих ископаемых, Институт биоорганической химии им. академиков М. М. Шемякина и Ю. А. Овчинникова. В последнем, как мы уже знаем, работала недавняя выпускница биофака МГУ Ольга Шамборант.

Определенный контингент обитателей панельных десяти- и двенадцатиэтажек на Островитянова и Удальцова, на Профсоюзной и Академика Волгина, на Теплого Стана и Обручева (по большей части это были сотрудники означенных выше исследовательских центров и НИИ, а также переселенные сюда из центра города потомственные москвичи) во многом сформировал особую атмосферу этих мест, о которой спустя годы Д. А. Пригов высказывался следующим образом: «Люди кричат, выкликая приветствия и лозунги независимости Беляево. Надо сказать, регулярно в течение многих лет целые депутации приходят ко мне и просят принять титул герцога Беляевско-Богородского со всеми вытекающими из этого политическими и социальными последствиями, с признанием полного и неделимого суверенитета нашей славной земли Беляево. И она, поверьте, достойна этого… Между прочим, Беляево и теперь сохраняет черты загородности. Здесь происходит некоторое экранирование от всех центральных проблем… Никакой промышленности, воздух чище, рядом зона отдыха огромная, вообще не чувствуется перенаселения. И я за эти годы настолько сжился с этим районом, что меня давно не покидает одна важная идея: быть герцогом Беляевским».

Институт, в котором работала Ольга, располагался на улице Миклухи-Маклая – именно так она была записана в справочнике московских улиц 1969 года. Можно себе представить, каково же было изумление и в то же время воодушевление Битова, когда он оказался на улице имени того, чей портрет некогда висел в детстве над его кроватью, портрет «нашего Робинзона», так как портрет другого «Робинзона», Николая Михайловича Пржевальского был, увы, недоступен, а говорить о портрете Сталина, думается, здесь уже неуместно.

Получается, что Андрею было необходимо перебраться из Ленинграда в Москву, причем не в центр города, а на юго-западную окраину столицы, чтобы вернуться назад.

Он вернулся и в 1969 году написал следующий рассказ под названием «Пятый угол»: «В последний год войны и сразу после мы образовали шайку, шаечку под красивым названием “Пятый угол”. Собственно, ничего страшного, при моем участии, мы не успели сделать: мы курили, закладывали руки в карманы, пытались плеваться подальше, кривили рот, будто у нас там фикса; выменивали бляхи на кепки и кепки на бляхи; играли в пристенок и в “маялку”; воровали обеспеченно и по мелочи – у соседей и родителей; надув из соски большой водяной пузырь, гасили тоненькими струйками примуса в студенческом общежитии; лазили по подвалам, сараям и руинам; писали учителям гангстерские записки квадратными буквами и считали свою жизнь пропащей. Старшему было одиннадцать, младшему (мне) семь. Я был корешем старшего. Одному мне удалось, с активной и болезненной помощью отца, “завязать”, и я бездарно прекратил карьеру, свернув с пути, так точно намеченного на всю жизнь».

А ведь на этом приблатненном пути места Пржевальскому и Миклухо-Маклаю не было категорически, и Георгию Леонидовичу пришлось приложить немалые усилия, чтобы путешествие его сына продолжилось в нужном направлении.

И вот теперь спустя 25 лет Андрей Битов шел по улице Миклухи-Маклая в Москве и думал о том, что он, наверное, не способен ни к чему иному, кроме как к писательству, которое для него было даже не профессией, службой или просто приятным времяпровождением, это был род внутренней жизни, особенностью его физиологии, если угодно, желанием понять, кто ты такой и что происходит вокруг, а еще во многом, конечно, недугом, позволяющим преодолевать другие недуги как душевные, так и физические, преодолевать время и пространство.

О том, что время изменчиво и непостоянно, мы уже рассуждали.

Но вот пространство?

Как быть с ним?

Существует ли оно на самом деле?

Оно факт лишь географической науки или плод воображения?

Из записных книжек Битова: «25.12.68 Рождество. Я в Кенигсберге (еще один средневековый город. – М. Г.). От него ничего не осталось. Один милый мостик с видом на канал и развалины Кафедрального собора. Единственное место, где ничто не загораживает. Поклонился Канту, о котором знаю только, что по его прогулкам сверяли часы и что во время войны его памятнику отхватили голову и дурацкую надпись какого-то остряка по этому поводу. Два солдата стояли у его могилы, и я вдруг всерьез подумал, что они ее охраняют. Хотел перешагнуть цепь и не решился. Один из солдат спросил закурить, а спички у него были…»

Кант скончался в Кенигсберге 12 февраля 1804 года, произнеся перед смертью – «Es ist gut» («Это хорошо»). И потом 16 дней горожане шли к его гробу, чтобы проститься.

И вновь доминируют средневековые страсти древнего города, где культ мертвых подразумевает поклонение не тому, кем усопший был, а тому, кем он будет после воскресения мертвых, всеобщего восстановления, именуемого Апоката́стасисом, где нет места скорбям и разочарованию.

Читаем у Битова: «Ощущение было такое, что вот впервые местность не разочаровала меня. Да она, как всегда, оказалась не такой как моя воображаемая открыточка… Она (местность) оказалась лучше, точнее, чем я мог бы подумать».

Уточнение местности происходит, соответственно, в ходе путешествия, в ходе приложения к ней (к местности) не неких умозрительных абстракций, но живого опыта и наблюдений, физических усилий и душевных переживаний.

Ну что же, получается, что Москва уточняет пространство и прострацию Ленинграда, а Ленинград – инфернальность и бескрайность Балтийского побережья.

Начиная с конца 1960-х бегство в Калининград и его окрестности стало для Битова опытом очередного странствия по империи. Тем более что семейные обстоятельства тому во многом споспешествовали.

Владимир Александрович Паевский, доктор биологических наук, орнитолог, главный научный сотрудник Зоологического института РАН, научный сотрудник Зоологической станции «Рыбачий» на Куршской косе вспоминал: «Андрей Битов впервые появился на нашем полевом стационаре в августе 1969 года. Приехал он вместе со своей второй супругой Ольгой Шамборант, посещавшей нас и ранее, сотрудницей известного московского Института химии природных соединений (ныне Институт биоорганической химии). На нашем стационаре, удалённом на 12 километров от ближайшего поселка (поэтому в просторечии мы и называли наш стационар “Двенадцатый”), мы жили маленьким сплочённым коллективом, насчитывающим тогда всего четыре человека…

Битов приезжал к нам на долгие сроки в летние сезоны многих лет, регулярно – до начала 1980-х годов. Впоследствии он также иногда появлялся на Куршской косе, но уже кратковременно. Поселялся Андрей в разных местах нашего пункта, иногда на чердаке… Жили мы практически бок о бок, с общей столовой, где вечерние чайные, а иногда и не только чайные, посиделки, обсуждение суеты нашего маленького мирка и мира окружающего с новостями, услышанными из всяких радиоголосов, и при этом – анекдоты и дружеское подшучивание, перемежаемое вдруг выросшей в разговоре очередной научной проблемой – вот обычная картина того времени. Занимая разные помещения в наших домиках-лачугах, Андрей Битов творил там ставшие современной классикой романы, включая “Пушкинский дом”, и часто осчастливливал нас возможностью читать это в рукописи… Однако беседовать с Битовым было нелегко, поскольку его философски-образная манера мыслить, подчас парадоксально, иногда с трудом понималась в обычном разговоре. Говорил мне Андрей и о том, что обычная человеческая жизнь протекает внешне спокойно, без всяких эксцессов, и задача прозаика должна состоять в изображении внутренней психологии героев на фоне этой якобы обычной спокойной жизни, а не ставить их в искусственно создаваемые автором внешние критические ситуации».

«Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни», – приходится повторять вслед за Антоном Павловичем, наблюдать окружающих персонажей, всматриваться в самого себя пристально, препарировать в своем роде, одиночествуя при этом, разумеется.

Интересно, что в 2007-м году, оказавшись в Крыму, точнее, в поселке Орджоникидзе, об этом же рассуждал и «русский Сэлинджер» Саша Соколов: сюжет, нарочитые коллизии, критические ситуации, интриги – все это на потребу, все это жанровое кино, выдуманное режиссером по законам зрительского восприятия, когда с первых кадров становится ясно, что будет происходить и чем закончится действо. Быть в роли демиурга, безусловно, лестно, пригодно, чтобы потешить собственное самолюбие – точно знать, что было, не испытывать никаких сомнений в происходящем сейчас, наконец, ведать, что будет – во многом упрощает задачу форматирования текста, который в таком случае можно просто собирать как пазл, но тогда в нем не будет ни дыхания слова, ни точного звучания, ни уникальной интонации.

Просто пересказ придуманного сюжета.

Поэпизодный план.

Диалоги, арифметически выверенные языковые конструкции, филологическое чинопоследование, кандидатский минимум, в своем роде.

Битову явно претит нечто подобное, и его роман-диссертация превращается в псевдороман, в пародию на диссертацию. Тем более что писатель хорошо помнил отзыв о его текстах Леонида Максимовича Леонова: «Парень способный, но совершенно не хочет работать над словом». И его ответ классику советской литературы тоже не шел из головы: «Поскольку я уже тогда (в 1965 году. – М. Г.) был убежденным противником “работы над словом”, полагая, что не я над словом, а оно надо мной должно работать, то вполне согласился с мнением мэтра».

Ответ, в котором нет ни доли ёрничанья, но авторская и во многом гражданская позиция, когда внутренняя психология героя, его стиль значительно выше его манеры, его умения социализироваться, быть не тем, кто ты есть на самом деле.

Однако у известной смелости сочинителя свято соблюдать одиночество как единственный источник вдохновения была и оборотная сторона, восходящая к хрестоматийной набоковской надменности. Не случайно во время работы над «Пушкинским домом» Андрей читал именно Владимира Владимировича.

Ольга Шамборант писала впоследствии: «Битову почти никто не был нужен, он сам очень быстро стал молодым дарованием и мэтром в одном флаконе… Битов требовал поклонения, а сам в себе сомневался, ориентировался не на восторги читателей, а на Высший Суд. Расчет в быту, в отношениях с Издателем был для него неуклюжей попыткой соответствовать делам человеческим, по сути, ему неинтересным».

Двухкомнатную квартиру на 12 этаже в доме 132, корпус 4 по улице Профсоюзная Ольга Георгиевна получила от института в 1973 году. Сюда из Кузьминок, где Ольга жила с родителями и сестрой, а также после долгих скитаний по съемным квартирам они и въехали с Андреем.

Здесь в 1977 году у них родился сын Иван.

Читаем в дневнике Ольги Кедровой: «1977 г. 28/V скончался Горя. С декабря Андрюша стал москвичом. 21/IX родился Ванечка».

Дневник выступает в роли приходской книги крещений и отпеваний, в роли безответного свидетеля течения жизни (вести его Ольга Алексеевна начала именно в 1977 году, после смерти мужа), когда «род проходит и род приходит», как сказано у Экклезиаста, которого именно в это время Ольга Кедрова прочитала впервые.

Последние годы Георгий Леонидович Битов много болел, постепенно и неотвратимо утрачивая интерес к жизни, все более уходя в себя, в свою болезнь (он пережил несколько инфарктов), он совершенно перестал интересоваться архитектурой, угасал на глазах, страдал, «проклиная беспомощность любых глотаемых лекарств» (О. Кедрова).

Воспоминания об ушедшей жизни теперь были частью какого-то далеко и безнадежно запрятанного архива, разрозненные части которого лишь изредка можно было обнаружить в записках Ольги Алексеевны.

Читаем: «Удивительно, но за 48 лет, мой отпуск рядом с Горей мы провели только три раза: в 1931 году в Петергофе…проводили дни на кегельбане, а вечером бывали на концертах. Там я слышала и видела живого Зощенко. Что читал не помню, а внешне вижу: небольшой, желтое лицо, никакого позерства… В 1955 году в Зеленогорске… И, в последний раз, в 1960 году в Сартавала». Были еще редкие встречи в Сочи, на стройке «Металлурга», где работал Георгий Леонидович, возвращения в Ленинград из бесконечных командировок и совместные поездки на дачу, но это уже незадолго до Гориного конца.

Может быть, теперь, урывками бывая в Ленинграде, Андрей – «молодой мэтр», многодетный отец, смог посмотреть на своего стареющего отца по-другому, не как Одоевцев, а именно как Битов. Другое дело, что «Пушкинский дом» к тому времени уже был написан, и прежнее ви́дение своего горемычного сыновства так и осталось на бумаге, во многом питая жалость к образу сочинителя, романтизируя его.

Автор жалеет сам себя и от этого ему становится тошно, потому что он знает о себе все, помнит собственное жестокосердие, помнит, как был несправедлив к отцу, как не читал его письма и прятал их, как боялся предстать перед ним слабым и потому всегда шел в наступление, как предпочитал ему мать и отворачивался от него, когда видел в его глазах слезы, не находя в себе сил утешить его, а еще помнит, как бесился, когда понимал, что похож на него.

У Ольги Шамборант в ее книге «Признаки жизни» есть очень интересное рассуждение на эту тему: «Доводилось ли вам сказать что-нибудь как-нибудь – и вдруг почувствовать, что в вас это сказал ваш отец или кто-то другой родной старший. Да и не только в словах. Вдруг с какого-то возраста начинаешь мочь взглянуть на себя со стороны и видишь свои ужимки, манеры, способ жизни, и видишь одновременно, что прямо блоками как-то получено от родителей».

Битову, без сомнения, довелось это почувствовать, ощутить «душу нерожденной Ксении», довелось извлечь из воспоминаний своего детства и экстраполировать на себя нынешнего, спроецировать на своих детей.

Причем впервые это было описано еще в рассказе «Но-га» в 1962 году (когда родилась дочь Аня):

«Он подошел вплотную и вдруг взвизнул:

– Негодяй!

Как-то неуверенно и неловко, покачнувшись, ударил мальчика по щеке. Рука его сразу повисла, а губы запрыгали.

– Ты хоть о матери-то подумал?! Ну, ладно, меня ты не любишь… я знаю… хоть в день рождения… Но мать!.. Неужели ты?.. – он осекся и испуганно посмотрел на мальчика.

Мальчик закрылся локтем и зарыдал сильнее…

Было очень больно – и тогда он почувствовал на лбу слабое, жалкое, чуть дрожащее прикосновение руки отца. Он схватил эту руку – она была горячая, сухая, со вздутыми суставами пальцев – и прижал к щеке.

– Ты не сердись, папочка… – всхлипнул он. – Уроки я приготовил. Честное слово, папа…

Губы у отца запрыгали, и он отвернулся».

И вот Георгия Леонидовича не стало.

Его сын Андрей вспоминал: «Отец уже не выходил на улицу… Я застал свое сорокалетие в Москве. Он успел меня поздравить по телефону… Через час… Когда я прилетел первым рейсом и стал одевать отца и просунул руку под поясницу… то было последнее его тепло…

Смерть была мгновенна. Он о ней даже не подозревал. А он ведь так ее боялся. Последний день был даже какой-то легкий, хороший…

Лицо у него было красивое, ясное. Кровоподтек на лбу – ударился, когда упал, – почти незаметен. Так ведь, оказывается, врач сказал, больно ему не было: падал он уже мертвый. Он умер даже прежде, чем встал. Мертвый встал и упал…

Но через год он наведался лично, во сне. Будто на улице встретился».

И вот Георгия Леонидовича не стало (повторим это).

Его жена вспоминала: «Горю видела сегодня во сне. Приехал, будто из командировки, только что и стоит у взъерошенной постели, среди общего ералаша…» (О. Кедрова).

Дед умер, и через шесть месяцев после его смерти «среди общего ералаша» родился внук.

Из дневника Ольги Алексеевны: «Приехала Оля, и Ванечка ходит, вцепившись в ее колено, не отпуская ни на минуту».

Вероятно, это еще один из миражей повторяющегося сюжета, прописанного самой жизнью, запечатленного в воображении автора на кинопленке, срезки с которой валяются в корзине под дедовым столом.

1941 год.

Кадр второй – в комнату вбегает мама, снимает Андрюшу с кровати и берет его на руки.

Кадр третий – они вдвоем едут в пустом трамвае, который гремит на стыках, затем разворачивается на кольце, останавливается, и они выходят.

Кадр четвертый – Андрюша с мамой входят в квартиру бабушки, и он ни на минуту не отпускает руку матери…

Иван Андреевич Битов переживет Андрея Георгиевича Битова на три года. Он уйдет из жизни в возрасте 44 лет. Его отпоют в Покровской церкви на Красносельской, где в 2018 году он присутствовал на отпевании своего отца.

* * *

Битов проснулся, оттого что в машине стало душно, просто нечем дышать…

Заглушил двигатель.

Вернул сиденье в исходное положение и приоткрыл дверь.

Потянуло утренней московской свежестью, и стало легче.

Вышел из машины и закурил.

Невольно бросил взгляд на уродливый панельный зиккурат, нависший над ним. Там, на двенадцатом этаже, под самой крышей, в окне на кухне горел свет.

«Оля проснулась, ей на работу»…

Надо уезжать.

Запустил двигатель, вспомнил, как, когда только начинал водить, запоминал мнемонически: «Р-р-р! – на первой передаче до шестидесяти, р-р-р! – на второй до девяноста, р-р-р! – на третьей до ста тридцати, р-р-р! – на четвертой сто шестьдесят. Так едет только 412-й! Так мощно трещит только он! Он отрывает звуки летки-енки, назойливой как пластырь, от моих ушей».

Но то Москвич-412.

ВАЗ-2104 – совсем другое дело…

Через два года после рождения Ивана Андрей и Ольга расстались.

Об этом периоде жизни сына Ольга Кедрова скажет впоследствии: «Андрюшина жизнь запутанная: дети у совсем разных женщин, детей он любит, работать некогда и негде, работать хочется и нужно».

В сборнике «Жизнь без нас» Битов писал: «В 1979 году оказался без дома. Без работы, без семьи, без денег – без всего, кроме автомобиля. Ночевал по друзьям, по мастерским: найти меня было невозможно. Никто и не искал.

Так проходит год… заезжаю я по какой-то более чем редкой надобности к бывшему теперь тестю в Кузьминки. Звонок. Вот те на… Кузнецов Феликс Феодосьевич (Ф. Ф. Кузнецов (1931–2016) – литературный критик, первый секретарь правления Московской писательской организации СП СССР, директор Института мировой литературы им А. М. Горького. – М. Г.).

– Ты развелся?

– Да.

– Тебе негде жить?

– Да.

– Мы дадим тебе квартиру…

И получаю ордерок на Краснопрудную улицу…»

Докурил.

Свет на кухне на двенадцатом этаже погас.

«Сейчас Оля выйдет, надо уезжать».

Дворами выбрался на Профсоюзную и поехал в сторону центра.

Осмотр квартиры на улице Краснопрудная, 30–34, с.1, был назначен именно на сегодня.

Расконвоированный, или Остров Битова

Путешествие – старое слово.

Андрей Битов

Свое первое путешествие 10-летний Андрей совершил в Кореиз вместе с мамой в 1947 году.

Начало было положено и уже на следующий год состоялась поездка в латвийские Дубулты.

В 1949 году Ольга Алексеевна, Александра Ивановна, Олег и Андрей побывали в Нальчике и на Эльбрусе. Это путешествие, как известно, влюбило Битова в горы «до беспамятства», привело к занятиям альпинизмом и поступлению в Горный институт.

В 1950 году приключилась Одесса, а на следующий год Абхазия.

В 1952 году вместе с мамой и бабушкой Андрей проехал по Военно-Грузинской дороге, посетил Гори и скромное жилище товарища Сталина.

А в 1953 году по Великой Степи в загробное царство Эрлик Номун-хана на лошади Пржевальского этот самый товарищ отправился в последнее свое путешествие.

Сам же Николай Михайлович Пржевальский, чей предполагаемый портрет висел над кроватью Андрея, возложил при этом будущему автору руку на плечо, а другой обвел бескрайние просторы отечества, как бы говоря при этом, – сколь все-таки безгранична и непостижима ширь этой Империи.

Вспоминая данный жест великого путешественника, Битов впоследствии скажет: «Первым, кстати, понял, что Россия – это империя, Петр. И он назвал себя императором. И он был первым, кто догадался, что Россия – не страна, а континент… Как образовался этот континент? Откуда такое пространство? Я думал об этом всю жизнь».

Пожалуй, единственной возможностью осмыслить эту Ойкумену является способность перемещаться по ней, совершать хождения, как бы сказали на рубеже XV–XVI веков, дабы самому стать частью овеществленного времени, выраженного в предметах и пейзажах, в перемене освещения, времени суток и времен года, в смешении антропологий, верований, традиций и стилей. Другое дело, что, начиная путешествие в поезде или на самолете, в автомобиле или на борту океанского лайнера, волей-неволей становишься участником некоего метафизического странствия внутри самого себя, то есть обретаешь возможность одновременно находиться в потоке событий и одновременно над ним.

Литературный критик Лев Александрович Аннинский утверждал, что Битов «больше путешествует по своей душе, чем по параллелям и меридианам». С одной стороны, так оно и есть. Но с другой, только буквальное странствие, дословное хождение или даже паломничество может родить ту самую «естественность», о которой в свое время говорил Рид Грачев и без которой достижение «общечеловеческого», то есть проживание текста не на потребу, а обыденно и даже рутинно, невозможно в принципе.

Из книги Битова «Путешествие из России: Измерение III»: «О несвободах в СССР сказано много, о свободах почти ничего. Каждый зэк пользуется той свободой в зоне, какую себе отвоюет. Если Советский Союз представлял собою гигантскую зону на одной шестой части света, огороженную железным занавесом, то внутри нее ты мог передвигаться… свободно. Границ не было. Были закрытые приграничные зоны и секретные объекты, но и туда было не так трудно попасть с командировочным удостоверением; удостоверение же такое несложно было раздобыть в любой редакции. Таким образом, если ты не зэк и не колхозник (допустим, это была половина населения), то есть, расконвоированный гражданин, то мог передвигаться по Империи с завидной легкостью».

Свою «Книгу путешествий по Империи» расконвоированный Битов писал больше двадцати лет – Средняя Азия и Прибалтика, Башкирия и Абхазия, Русский Север и Грузия. Особое место в этом списке заняла Армения, с которой в 1967 году, по сути, и началось осмысленное странствие автора по Империи. Именно в этом году после окончания ВКСР Битов приехал в Ереван к своему другу, прозаику и сценаристу Гранту Матевосяну.

Из «Уроков Армении»: «Простор – категория национальная. Необходимое условие осуществления нации. Когда я смотрю на карту, на нашу алую простыню, я ощущаю пространство, огромное, но еще не ощущаю простора. И если где-то в углу зажато пятнышко: болотцем – Эстония, корытцем – Армения, то какой же можно заподозрить там простор?.. И какое же удивление овладевает тобой, когда едешь по крошечной, с нашей точки зрения, стране и час и другой, а ей все конца и краю нет. Оказывается, есть горизонт, кругозор, и он ставит всему предел. Он и есть мир бесконечный. Есть то, что человек может охватить одним взглядом и вздохнуть глубоко, – это простор и родина. А то, что за его пределами, – не очень-то и существует.

Два полярных впечатления владеют мной.

В России что-нибудь да заслонит взор. Елка, забор, столб – во что-нибудь да упрется взгляд. Даже в какой-то мере справедливым или защитным кажется: тяжко сознавать такое немыслимое пространство, если иметь к тому же бескрайние просторы…

И другое – арка Чаренца в Армении.

Отрог подступил к дороге, подвинул ее плечом вправо, дорога подалась в сторону, легко уступая, но тут и справа появилось кряжистое плечо и подтолкнуло дорогу влево, дорога стиснулась, сжалась, застряла, увязла в отрогах – горизонт исчез… мы круто свернули с шоссе и со скрежетом въехали на горку. Арка на вершине приближалась и наконец заслонила собой всё… я прошел под арку и охнул. Боже, какой отворился простор! Он вспыхнул. Что-то поднялось во мне и не опустилось. Что-то выпорхнуло из меня и не вернулось.

Это был первый чертеж Творения. Линий было немного – линия, линия, еще линия. Штрихов уже не было. Линия проводилась уверенно и навсегда. Исправлений быть не могло… Все остальное, кажется мне, Бог творил то ли усталой, то ли изощренной, то ли пресыщенной рукой. Кудрявая природа России – Господне барокко… Правда… диктуется только правдой. И правда этой книги в том, что, дописав ее до середины, я обнаруживаю, что уже не в Армении и не в России, а в этой вот своей книге я путешествую. Пусть это даже некая фантастическая страна, домысленная мною из нескольких впечатлений по сравнению».

И ведь так и происходит освобождение, расконворирование (в нашем случае) сознания автора, когда из отдельных предметов, разрозненных впечатлений, несовместимых на первый взгляд пейзажей складывается «некая фантастическая страна», загадочный материк, не отмеченный ни на одной карте, тем более физической карте СССР, висящей над кроватью Андрюши Битова.

Речь, безусловно, идет об Империи в измерениях подсознательного, Империи вне времени и хронологий.

Например, «Уроки Армении» были написаны в 1969 году.

Через 12 лет Андрей окажется на Соловках, месте, вне всякого сомнения, преждевременном, как и вся Россия, и находящемся вдоль одного с Арменией меридиана (40 градусов к востоку от Гринвича), проходящего через гору Голгофу в Восточном Иерусалиме.

Тут, у подножия горы Голгофы, но уже на острове Анзер, Битов сможет мысленно отмотать пленку с отснятым материалом назад и допустить, что путешествие («Путешествие – старое слово», А. Г. Битов) на Соловки произошло еще до его поездки в Армению или одновременно с ней: Соловецкое восстание 1668–1676 гг., геноцид армян 1915 г., Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) 1923–1933 гг.

Кадры монтировались в голове причудливо, по каким-то неведомым в классическом кинематографе законам, общие планы перебивались средними, средние – крупными планами и наоборот, эпизоды выстраивались не по хронологии происшедшего, а по внутреннему состоянию, в котором прибывал путешественник.

Эпизод первый

Битов сидит на крыльце избы, что на Городках, это в южной оконечности острова Анзер.

Он пеленает ноги в портянки, укукливает их как положено по уставу и засовывает в яловые сапоги, которыми гордится – «не промокают ведь, ноги не натирают и на солнце блестят изрядно».

Сообщает также, что это не кирза какая-нибудь солдатская, а настоящая яловичная кожа.

Затем встает и притоптывает сапогами на деревянной ступеньке молодцевато, проверяет, хорошо ли сели.

Эпизод второй

Через Анзерское криволесье Битов выходит к Капорской губе, откуда начинается путь на Голгофу к Распятскому скиту, вернее, к тому, что от него осталось (во времена СЛОНа здесь находилась так называемая «командировка Голгофа», женское отделение и больничный стационар). Начинается дождь. Дорога медленно ползет вверх, а потоки воды стремятся вниз. Яловые сапоги, облепленные глиной, разбухли, и каждый шаг дается все трудней, но Битов не останавливается.

Эпизод третий

На дедовом столе лежит книга «Уроки Армении», изданная в 1978 году в издательстве «Советакан грох». Автор открывает ее и читает вслух: «Это был просто Гехард… Мы взбираемся вверх к древним пещерам-храмам, на первую ступень скалы, нижнюю нотную линейку. Входим. Время проваливается. Тесные, мелкие пещеры с закопченными неровными стенами напоминают забой. Даже следы шпуров обнаружил я, бывший горный инженер. Грубые ниши для образов, мелкие чаши для жертвоприношений, узкий желоб для стока крови, древняя, немажущаяся копоть кровли – и свежевыцарапанные имена…

Какая скромность и величие веры в этих нищих каменных углах. Храм был создан самой природой, а пещеры – его алтари. Никакого нарушения природной гармонии, никаких вмешательств и модернизации естественного храма. Скажешь слово – низким голосом откликнется скала, словно просыпается застывший в скале музыкальный строй. Тут была только молитва, и праздно сюда не придешь…

Эти пещеры – ключ к истории нации. Армян резали как “неверных”, но на самом деле их уничтожали именно за верность – земле, языку, Христу. Они теряли жизнь, но не теряли родины».

Эпизод четвертый

Битов входит в притвор Распятской церкви. Птицы тут вспархивают и забираются на перекрытия под потолком. Здесь повсюду – на облупившейся штукатурке, на изуродованных оконных рамах, на пересыпанных битым кирпичом обгоревших досках пола нацарапаны имена, фамилии, даты.

Невольно начинает читать их и не может перечитать до конца, потому что список не уменьшается, а увеличивается, словно бы кто-то невидимый здесь и сейчас продолжает беззвучно ковырять ржавым гвоздем навсегда промерзшие стены, сорванные с петель двери и неведомо как сохранившиеся блеклые фрески.

С пробитой крыши льет вода.

На лике святого Елеазара Анзерского в оконном проеме можно разобрать процарапанное – «1930 год Павлов».

Кто этот Павлов?

Вопрос, на который нет ответа.

Эпизод пятый

Автор перелистывает материалы следственного дела № 885 «О контрреволюционной деятельности надзорсостава в лагерном пункте Анзер и на командировке Голгофа» от 1930 года: «Картина, которую я застал по прибытии своем на командировку Голгофа, была ужасна, название Голгофы вполне оправдывалось. В тесных помещениях, битком набитых людьми, стоял такой спертый воздух, что само пребывание в нем продолжительное время казалось смертельным. Большая часть людей, несмотря на мороз, была совершенно раздета, голые, в полном смысле этого слова… Я видел в окно, как из четвертого барака голых людей в двадцатиградусный мороз гнали с горы вниз, к озеру, где находилась баня, и после бани обратно в гору. После этого часть из них попадала в лазареты. В день умирало до двадцати человек. Также я помню ужасную картину, когда из командировки Капорская, находящейся в трех километрах от Голгофы, в морозный день, в феврале, гнали голых людей на Голгофу, в четвертый барак».

После той поездки на Остров Битов задумал написать книгу о СЛОНе и посвятить ее деду своей бывшей жены – Георгию Александровичу де Шамборанту – узнику Соловков, работал над материалами, но книгу так и не написал…

Эпизод шестой

Дождь стихает. Надо возвращаться вниз, на берег, на мыс Кеньга, откуда на Большой Соловецкий остров будет уходить «мотор».

Битов выходит из церкви, следует мимо полуразрушенных деревянных построек, провалившихся и заросших кустарником лагерных захоронений. Думает о том, что путешественник, проходя мимо страданий человеческих, запечатлевает их в своем сердце. Как тогда, когда 11 лет назад он оказался в Армении и впервые узнал о том, что произошло на этой земле в 1915 году.

«Многие свидетели рассказывают, что армян привязывали за обе ноги вниз головой и разрубали топором, как туши на бойне. Других привязывали к деревянной кровати и поджигали ее, многие бывали пригвождены живыми к полу, к дверям, к столам», – теперь Битов знает эти слова наизусть, и здесь, на Анзерской Голгофе они звучат особенно громко и пронзительно, со всех сторон звучат, тысячами голосов.

Оглядывается по сторонам, но никого нет.

Пусто.

До Кеньги еще километров восемь пешком.

А яловые сапоги все-таки промокли…

…до Большого острова Битов добрался уже затемно. Обещанный «мотор», конечно, не появился. Пришлось ждать рыбаков и уже с ними через Железные ворота дошел до Долгой губы, а там до монастыря подбросили лесники. Ехал и думал о том, что, наверное, он островной житель – Аптекарский остров, Соловецкий остров – на карте пространство ограниченно, невелико, вполне обозримо, но, находясь внутри этого пространства, начинаешь понимать, что его пределы весьма условны, потому как, пытаясь их охватить взглядом, обретаешь простор, натыкаешься на горизонт, беспомощно при этом грезишь об Империи, а она – вот она, тут как тут, торжественно не предполагает никаких границ, хотя они конечно гипотетически существуют, более того, они «на замке».

По крайней мере, когда в детстве лежал на кровати и рассматривал карту, приколотую к стене, видел их.

В ту поездку на Остров (летом 1981 года) Битов остановился в музейном общежитии, которое располагалось на территории Кремля в бывшем больничном корпусе при Филипповской церкви – печи в коридоре, дрова под лестницей, тусклая лампочка под потолком, скрипучий деревянный пол, дверь в храм, естественно, заколочена.

Когда добрался до койки, смог наконец снять сапоги.

Оказалось, что ноги стер в кровь.

То ли портянки неправильно намотал, то ли сапоги подвели, то ли по-другому тут и быть не могло.

Вечером выпивали, конечно, беседовали, вспоминали…

Вот, например, Битов рассказывал о том, как служил в армии: «Я никуда не годился, был в очках, с неоконченным высшим, в общем социально неподходящим элементом. Меня перекидывали из одного стройбата в другой. И только потом, вернувшись, я понял, что это были все бывшие зоны, которые освободились из-под зеков, то есть я побывал в такой странной экскурсии по зонам».

По расконвоированным зонам совершал путешествие расконвоированный автор, словно бы пытался что-то понять про себя, окажись он здесь на несколько лет раньше в другом качестве, вдыхал этот лагерный воздух, эту сырость и гниль, как будто бы предвидел вопрос, который спустя годы ему задаст его крестный, писатель, переводчик, узник ГУЛАГа Олег Васильевич Волков: «Вы сидели, Андрей Георгиевич? Нет? Ну, нормальный писатель должен посидеть лет десять… Нет, много. Ну, пять».

В лагерях и тюрьмах Волков провел 28 лет…

Битов выходил во двор и закуривал. Недоумевал: «Провести треть жизни в заключении (О. В. Волков умер в 1996 году в возрасте 96 лет) и не сойти с ума, остаться при этом человеком, как такое возможно?»

Из книги Олега Волкова «Погружение во тьму» («Такая робинзонада нашего века», А. Г. Битов): «Общая камера не меньше одиночного заключения приучает уходить в себя, в свой воображаемый, мир… Туда погружаешься так глубоко, что начинаешь жить вымышленной жизнью. Отключившись от окружающего, рассудком и, сердцем переживаешь приключения, уже не подвластные твоей воле. Это, род сновидений, но без их нелепостей и провалов и, как они, бесплодных.

И все же это – чудесное свойство. Для заключенного – дар Провидения. Воображай себе невозбранно – солнечный мирный край, ласковое море, музыку, стол, за которым дорогие для тебя лица, или трибуну, откуда кто-то – может быть, ты – неопровержимо доказывает гибельность злых путей… Можно пережить целый роман… Быв потревоженным и возвращенным к действительности, я спешил вернуться к порванной цепочке грез. И вновь оживали знакомые лица, прерванные отлучкой разговоры, общения, милые сцены… И когда позади уже накопилось много тюрем, пересылок, лагерных землянок и бараков, я умел покидать их в любое время – среди камерного неспокойства, на тюремном дворе, у костра на лесосеке. Я переставал видеть то, что было перед глазами, слышать шум и уходил в свои вольные пределы. Нередко сочинял длинные обращения к человечеству – мне казалось, с каждым годом я могу сказать нечто все более серьезное и нужное, почерпнутое из познанной изнанки жизни. Я бился над рифмами, низал строки статей.

Со временем все меньше заглядывал в будущее, а обращался к воспоминаниям. Прокручивал ленту назад… задерживаясь на отдельных вехах».

Ведь это тоже своего рода путешествие, бесконечное странствие, участником которого мог стать каждый, наделенный даром воображения.

Битов докуривал и возвращался в общежитие, с удивлением замечая, что эти слова его крестного относятся и к нему.

И уже в конце посиделок провозглашал ставший и по сей день хорошо известный на Острове тост: «За Соловки, чтобы они стояли, но на них не сидели!»

Расходились далеко за полночь.

В кромешной темноте монастырского двора можно было лишь с трудом разглядеть могилу Авраамия Палицына, проведшего на Соловках в заточении 17 лет и умершего здесь в 1626 году. На гранитный гроб опального старца падал отсвет от лампы-дежурки, горевшей над дверью бывшего больничного корпуса при Филипповской церкви.

На следующее утро Битов посетил экскурсию по Соловецкому кремлю. Сделать это пришлось из вежливости – тем летом в музее работала его дочь Аня. Информация об архитектурных стилях, царях и настоятелях обители лилась ровно, доносилась откуда-то издалека, словно бы из глубин каменных мешков, дворов-колодцев, пустых световых барабанов и замурованных крепостных башен. Но на словах – «Великою яростию вскипели (стрельцы), смерти и казни различные уготовили: этих повесить завещали, одних за шею, других острым железом меж ребер резали и на крючья вешали, каждого на своем крюке. Блаженные же страдальцы с радостию шею свою в петлю вдевали, иные же были за ноги повешены, иные же с радостью ребра свои на прорезание подставляли», – Битов вздрогнул. Словно бы очнулся, услышав страшный гул, который ему уже доводилось различать на Анзерской Голгофе и при восхождении на Гехард, словно бы снова он поднимался по мокрой глинистой дороге куда-то вверх, повторяя про себя строки, рождавшиеся здесь и сейчас сами собой:

Протоптал дорогу к Богу,

Видно, трудную дорогу,

почти к самому порогу –

долгий путь.

Что-то – до конца маршрута.

здесь ступени слишком круты,

очертания их смутны –

лег передохнуть.

Отдышался – вдоль ступеней

в ряд стоят родные тени,

пустоваты, не при теле –

и туннель насквозь…

Видно, впрям, дорога к Богу –

слишком длинная дорога,

слишком дорого и много…

Господи, прости!

Значит, время свое справил,

значит, я уже отчалил,

значит, я уже причалил…

Боже, пропусти!

Бог сказал: твои печали…

и сказал: все так кончали…

и сказал: все так вначале…

проходи.

Битов делал неуверенные шаги вперед, но оставался при этом на земле, в плоской, болотистой местности, посреди озер и проток, в местности, которая на самом деле была островом, не имеющим ни пределов, ни географических ориентиров, невещественным образом заключенной между небом и землей.

Топтался на месте.

И это уже потом выяснилось, что экскурсовод цитировал сочинение настоятеля Выговской пустыни Семена Дионисьевича Денисова «История об отцах и страдальцах Соловецких иже за благочестие и святые церковные законы и предания в настоящие времена великодушно пострадаша» (1676–1678 гг.).

Экскурсия закончилась уже за пределами Кремля на причале у так называемого «гастронома», бывшей гостиницы для паломников, куда при СЛОНе с материка приходил лагерный пароход «Глеб Бокий» с новой партией заключенных.

Из воспоминаний актера, узника Соловецкого лагеря особого назначения и Соловецкой тюрьмы особого назначения Вацлава Дворжецкого: «Загнали на пароход “Глеб Бокий”, в трюм, прямо на днище, шпангоуты торчат, вода по щиколотку… Стояли сутки, пока загружали пароход. Пить, жрать охота, на оправку не выводят. Закрыли трюм – пошел, поплыли! Еще только через сутки накормили, дали воды. На палубу не пускают. Параши не поставили… это было путешествие! В этом же трюме груз: трубы, доски, ящики, бумажные мешки с цементом, железные бочки с соляркой и керосином – и люди! Триста человек! День и ночь страшная качка! То килевая, то бортовая… Сколько времени длился этот ад – сообразить трудно».

Битов вышел к воде, оглядел бухту, именовавшуюся по иронии судьбы Бухтой Благополучия.

Со стороны Западной Соловецкой Салмы на Остров надвигался туман.

Призрачное путешествие.

Мираж не только сюжета, но и всей жизни в Империи, что может быть прервана в любую минуту: или во время подавления бунта соловецких староверов, или во время армянских погромов 1915 года, или, наконец, в лагерном штрафном изоляторе на Секирной горе, что расположена в 12 километрах на север от Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря. Да мало ли еще где и кем может быть остановлена, потому как отдельно взятая жизнь есть ничтожная часть общего замысла (некоторые его именуют Божественным), кадр, который сам по себе, являясь частью этого глобального плана, ничего не значит, он почти неразличим, он одновременно бессмысленен и важен, беспомощен и крепок.

Спустя годы Битов напишет: «Цена сохранения империи была кровавой… Представляете, сколько крови? Что дало это… нам? Нам оно дало страдание. Мы сами крутили ручку и делали фарш. Винить некого… И вот что я понял в конце жизни: власть – вещь народная. Поэтому нечего сердиться на нее. Какие мы, такие и они. А не наоборот».

Это данность, и путешественник есть неотъемлемая часть этой данности, по которой он странствует, «передвигается свободно», нарушая все мыслимые и немыслимые законы обетования.

Итак, Битов вышел к самой воде и сел на сваленные тут, на берегу Гавани Благополучия, бревна, почему-то вспомнились слова Олега Васильевича – «зыбко лагерное благополучие».

* * *

«Я сидел на берегу своего озера. Это было именно мое озеро, не лучше других, виданных и невиданных мною, потому что именно оно возникает всегда перед моим мысленным взором при слове «озеро», озеро вообще. С лодками, черными, полузатонувшими, и легкими, цветными, чуть качавшимися передо мной, как поплавки удочек. С песчаным обрывом справа… с еловым мысом, который обычно уподобляют медведю на водопое, и холмами, там, вдали, на том берегу, где на самом верху, на небесном уже фоне, стоит, не отличимая и слитная в деревьях роща, похожая на разрушенный замок. Впереди плавал островок, с редкими кривыми сосенками… Солнце падало в болото, все более пунцовея, и вода, серенькая у ног, чуть впереди уже вспыхивала перламутром, потом лиловела, потом золотела, алела и синела, а там, совсем вдали, у противоположного берега (где “замок”), вдруг – чернела. Взгляду было не на чем остановиться – это была невесомость взгляда… Отчаяние перед ускользающим замыслом… заставило меня, слегка стыдясь и прикрываясь рукой, хотя никого на берегу не было, записать на папиросной коробке (для памяти), как бы лишь для того, чтобы в ту секунду, сейчас, не насиловать и отпустить, но с тем, в то же время, чтобы потом, вдруг, натолкнувшись, все воскресить, когда я буду более готов… Вот что, наверно, думал я на берегу: “Я никогда не думал о смерти (не боялся?), но не есть ли это ежесекундное страдание от желания и неспособности слиться с реальностью, существующей лишь в настоящем времени – мое активное (врожденное?) желание небытия? Я бы мог быть счастлив (не знать) и в своей нереальности, гамаке между прошлым и будущим, если бы принял эту нереальность, как свою. В конце концов, я всегда был такой и никогда не пребывал сознательно в своем ‘программно-желанно-реальном смысле – так, на кой мне окружающий мир? …прежде всего, именно желание исчезнуть владело мною всю мою ‘сознательную жизнь”» – из рассказа Андрея Битова «Глухая улица», опубликованного в альманахе «Метро́поль», который вышел в Москве, в декабре 1978 года тиражом 12 экземпляров (в машинописном виде).

Один из «отцов-основателей» альманаха, прозаик Виктор Ерофеев вспоминал: «В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища, и каждый день в мои окна нестройно текла похоронная музыка, мне пришла в голову весёлая мысль устроить, по примеру московских художников, отвоевавших себе к тому времени хотя бы тень независимости, “бульдозерную” выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных, и молодых порядочных литераторов. Бомба заключалась именно в смеси диссидентов и недиссидентов, Высоцкого и Вознесенского. Я без труда заразил идеей своего старшего прославленного друга Василия Аксёнова (без которого ничего бы не вышло), к делу были привлечены Андрей Битов и мой сверстник Евгений Попов (Фазиль Искандер подключился значительно позже), и оно закрутилось… Составляли “Метрополь” в однокомнатной квартире на Красноармейской, раньше принадлежавшей уже покойной тогда Евгении Семёновне Гинзбург, автору “Крутого маршрута”. Есть символика в выборе места… В течение 1978 года собрали “толстый” альманах, в нём участвовало более двадцати человек, случайных не было…»

Среди «метропольцев» были как авторы, вполне обласканные советской властью, – Андрей Вознесенский, Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Фазиль Искандер, так и сочинители демонстративно «задвинутые» режимом – Фридрих Горенштейн, Борис Вахтин (сын Веры Федоровны Пановой), Виктор Тростников, Петр Кожевников, Юрий Карабчиевский.

Определить статус Битова в этой компании было непросто. С одной стороны, у него, члена СП СССР с 1965 года, выходили книги в таких издательствах, как «Советский писатель» и «Молодая гвардия», «Советская Россия» и «Детская литература». Но, с другой – назвать его «любимцем» писательской партноменклатуры было категорически невозможно. Его желание «исчезнуть» и нежелание примыкать ни к какой группировке в литературе (ни к правым, ни к левым) нельзя было скрыть («Как только пахнет партийностью, я этого не кушаю… Мне главное – ничему не принадлежать. Ни группе, ни партии. Ты и так все равно принадлежишь своему времени, и с этим ничего не поделаешь. Я вообще убежден, что к жизни нужно относиться с большим трепетом: не пытаться что-то исправить, никогда ни на чем не настаивать, ничего не добиваться». А. Г. Битов).

Он мог быть и, вероятно, был «своим среди чужих» и «чужим среди своих», он мог дружить с Феликсом Кузнецовым и Беллой Ахмадулиной, Федором Абрамовым и Василием Аксеновым, Иосифом Бродским и Георгием Марковым, мог восхищаться Николаем Рубцовым и Юзом Алешковским.

Из интервью Андрея Битова: «Я знаю, что все думали, что принадлежат убеждениям, но на самом деле они принадлежали политике… У меня было только отношение к хорошей литературе, другого деления не было. Вот Шукшин он для меня левый или правый? Или Казаков? Или Горбовский? Нет, конечно».

Из эссе А. Г. Битова «Анти-CV» от 25 июня 2013 года: «Существование в противофазе к противостоящим лагерям… то ли было, то ли стало моей природой».

Выходит, что Битов был сам по себе.

Очень точно об этом сказала писатель и литературный критик Наталья Иванова: «Сам по себе. Наособицу. В стороне. И – сам себе: поколение. Сам себе – направление. Литературное одиночество А. Г. Битова имеет не только минусы (“Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке” – это не про него), но и свои плюсы.

Сам себе – романист (“Роль”, роман-пунктир; “Пушкинский дом”, написанный давно, пришедший к читателю только что), рассказчик, географ-историк-эссеист (“Уроки Армении”, “Выбор натуры”), эколог (“Птицы, или Новые сведения о человеке”), литературовед (“Предположение жить”), критик (“Статьи из романа”)… И совсем уж неожиданно – поэт (“Книгу путешествий” завершает большое стихотворение “Пейзаж”)».

А еще – сам себе остров, который является абсолютной величиной одиночества, ради которого, откровенно говоря, и было затеяно это бесконечное путешествие по Империи.

Островное сознание расконвоированного работает независимо от сиюминутного, существует вопреки обстоятельствам и эмоциям, ведь оно десятилетиями формировалось в семье, в кругу близких и родных людей, где здоровый центризм (без припадочного впадения в крайности) и умение пойти на разумный компромисс были неукоснительным порядком вещей, что позволили выжить в годы Большого террора, войны и в послевоенную эпоху, сохранив при этом незыблемость устоев.

Впрочем, столь уж хороша была эта незыблемость, особенно в ветреную погоду? Оставалось ли в ней место для живой мысли?

Из повести Андрея Битова «Жизнь в ветреную погоду»: «Он обнаружил себя вдруг стоящим около тысячу раз виданного луга, держащимся за коляску, и сын его лепетал что-то. Тогда как бы обратным движением киноленты, на которой отснят взрыв, когда назад летят все осколки, и дым и пламя текут назад, сгущаются и уходят, как джинн в бутылку, и остается ровное пространство, словно ничего и не взрывалось, Сергей выделил себя крохотной точкой в пространстве и был как бы пьян. Он возвращался назад, катил перед собой свое подобие, свои глаза, свою радость… Медленно побрел он назад, против ветра, мимо склада и мимо разгружавшихся вагонов, и мусор летел ему в лицо, “какой большой ве-тер”, он переходил пути, и в этом перешагивании рельсов было такое одиночество и во всей этой пустоте, обдутости кругом, “напал на наш ос-тров”, им овладело ощущение отрезанности от мира, и это было хорошо, ос-тров… действительно, остров!.. Гладкая отмель, и желтое мутное море, и хибарки на тонких ногах, и крыши из широких жестких листьев, “и снял с домов кры-ши”, ветер гнал большой лист картона, тот вставал, замирал на мгновение, затем шлепал по насыпи и прокатывался, лежа и пыля, и снова его переворачивало, и на какой-то краткий, но очень длительный по ощущению миг он замирал и, дрожа, сопротивлялся ветру. А вот его тихий дом, и крыша цела. Его дом, его крепость…»

И вновь автор, отматывая киноленту назад, увидел себя со стороны, причем, многократно увидел, сквозь время, пространство и череду поколений, увидел себя идущим по полю, увидел себя «крохотной точкой», увидел себя, наконец, ребенком, лежащим в коляске, и как никогда осознал, что это и есть он сам, един во многих лицах, смотрящий на себя и других с разных сторон и ракурсов через ограненное и потому ломающее изображение стекло.

Взгляд резкий.

Взгляд затуманенный.

Взгляд в зеркало.

Взгляд на календарь.

2 января 1979 года.

Окна комнаты № 8 Центрального дома литераторов (ЦДЛ), расположенного на улице Герцена (ныне Большая Никитская) в Москве, запотели и на них, как в детстве, можно рисовать пальцем, проделывать глазки. Дело в том, что в это относительно небольшое помещение набилось человек сорок с лишним, надышали…

Здесь идет расширенный секретариат Московского отделения СП СССР, посвященный выходу альманаха «Метро́поль».

Битов видит сидящих в президиуме Феликса Кузнецова и Егора Исаева, Юлию Друнину и Станислава Куняева, Булата Окуджаву и Николая Грибачева, Михаила Алексеева и Александра Михайлова. Руководящий состав Московской писательской организации в полном составе, и настроен он весьма решительно.

Секретариат открывает Феликс Феодосьевич Кузнецов (это он, как мы помним, помог Битову решить жилищный вопрос) и докладывает по существу – в обход правления Московского отделения СП рядом советских литераторов машинописным образом был издан литературный альманах, который, скорее всего, они переправят на Запад и там напечатают.

По комнате № 8 разносится гул негодования, смешки, выкрики.

Слово берет Василий Павлович Аксенов (член СП СССР с 1960 года), один из создателей «Метро́поля». Он сообщает собравшимся, что передавать альманах на Запад никто не собирается, более того, издатели «Метро́поля» хотят отнести его товарищу Стукалину и просить издать альманах в СССР (Борис Иванович Стукалин (1923–2004), председатель Комитета по печати при Совете министров СССР, заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС. – М. Г.).

И вновь собрание наполняется криками и язвительными замечаниями – «если каждый будет собирать альманах и ходить к Стукалину, что же из этого получится?» – «Русского леса не хватит», – звучит в ответ. Также с мест доносятся реплики: «Товарищи катятся по наклонной плоскости, намазанной мылом»; «в альманахе хорошо у тех, кто и сам хорош»; «это глубокая антисоветчина, против которой мы, как граждане и коммунисты, будем протестовать»; «зачем протаскивать в литературу голую порнографию?»; «не в том слава литератора, чтобы обследовать общественные нужники».

Слово вновь берет Аксенов, он сравнивает «Метро́поль» с джазовым «джем-сейшеном», где каждый музыкант в праве играть свою тему, называет альманах «незаредактированным сборником», пытается говорить о творческом поиске. Его принимают в штыки.

Неожиданно встает Битов и предлагает присутствующим прослушать статью богослова и публициста Виктора Тростникова (автора альманаха) о философском обосновании поиска в литературе.

Предложение встречают со смехом – «нет, уж увольте».

Битов садится на свое место и отворачивается к окну.

Проделывает пальцем в инее глазок и сквозь него смотрит на улицу.

В это время со стороны улицы Герцена в окно восьмой комнаты заглядывает автор и приникает к глазку. Он пытается разглядеть, что там происходит внутри…

А внутри говорят все вместе, хором – Фазиль Искандер (автор альманаха) и Егор Исаев, Евгений Попов (автор альманаха) и Николай Грибачев, Василий Аксенов и Юлия Друнина, Лазарь Карелин (секретарь правления МО СП) и Юрий Грибов (главный редактор «Литературной России»).

Даже Андрей Битов что-то говорит.

То есть автор видит самого себя, что-то говорящего о «нормальной литературе», но его перебивают.

Наконец над столом президиума возвышается фигура Феликса Кузнецова.

Жестом он приглашает собрание к тишине, и тишина наступает.

Звучит постановление секретариата: «Считать альманах делом недопустимым, безыдейным, низкохудожественным, противоречащим практике советской литературы… Если альманах будет напечатан за границей и составители [или] авторы совершат эти действия, поставить вопрос об исключении из СП СССР».

На этих словах Феликса Феодосьевича глазок, проделанный пальцем в оконном инее, затуманивается полностью, затягивается ледяной слюдой (автор вспоминает, что в Соловецком монастыре окна слюдой как раз и заделывали).

Через три дня после описанных выше событий в передаче радиостанции «Голос Америки» «В мире книг» литературовед, издатель, профессор Мичиганского университета Карл Проффер, в 1978 году издавший «Пушкинский дом» Андрея Битова, сообщит о желании опубликовать и «неподцензурный» альманах «Метро́поль» в своем издательстве «Ardis Publishing». Следует признать, эта новость стала неожиданностью для большинства авторов сборника (выходит, что В. П. Аксенов сказал неправду?).

Вскоре это произошло – альманах был напечатан сначала в виде репринта, а затем переиздан в новом наборе.

Ответ Московского отделения СП СССР последовал незамедлительно: «Любые попытки оторвать художников от корневых гуманистических традиций русской советской литературы терпят неизбежный провал и конфуз. Так получилось и с организаторами альманаха “Метро́поль”, пытавшимися под предлогом “заботы” о советской литературе добиться от нас публикации сочинений не только антихудожественных, но и идейно несостоятельных, – в противном же случае вызвать дежурные сетования буржуазных средств массовой информации о мнимом отсутствии “свободы слова” в СССР. Альманах этот, где в обилии представлены литературная безвкусица и беспомощность, серятина и пошлость, с полным единодушием осудили ведущие наши писатели и критики, по заслугам оценившие этот сборник как порнографию духа».

А потом последовали репрессии (как и было обещано в постановлении секретариата от 22 января 1979 года) – писатели Виктор Ерофеев и Евгений Попов были исключены из СП СССР. В знак протеста из Союза вышли Семен Липкин, Инна Лиснянская и Василий Аксенов, который вскоре выехал в США и был лишен советского гражданства. Тогда же в Штаты уехал и Юз Алешковский, один из авторов альманаха.

Фазиль Искандер, Белла Ахмадулина и Андрей Битов подписали письмо протеста, пригрозив секретариату выйти из Союза писателей, если Ерофеева и Попова не восстановят в писательской организации.

На фоне разразившегося международного скандала, за метропольцев вступились Уильям Стайрон, Артур Миллер, Эдвард Олби, Джон Апдайк, Курт Воннегут. Изгнанникам было предложено вернуться в СП, но при условии признания ими факта участия в антисоветской деятельности. Естественно, что ни Виктор Ерофеев, ни Валерий Попов на такое «предложение» не согласились. Соответственно, в Союз писателей их не вернули, а из СП СССР Битов, Ахмадулина и Искандер так и не вышли.

* * *

На следующий день самоходная десантная баржа «Танкист» (в 1970-х на Соловках находилась база ВМФ СССР) вышла из гавани Благополучия и взяла курс на материк.

Андрей покидал Остров, на который он больше никогда не приедет.

Будет помышлять о нем, конечно, вспоминать его в своих текстах («Шел рассказ об аресте… потом о Соловках (она ездила навещать графа, а тот был страшный кошатник и развел семнадцать кошек, так когда переезжал с командировки на командировку, то кошек – в мешок и с мешком на новое место), было это сорок пять, нет, сорок шесть лет назад, – и она опять заразительно смеялась»? Из повести А. Г. Битова «Вкус»), но так и не приедет.

Не судьба, видимо.

А яловые сапоги высохли, снова начищены до блеска, и уже ничто не напоминает о вчерашнем восхождении на Голгофу, разве что стертые в кровь ноги еще дают о себе знать.

Это как фантомные боли, когда ощущение сопричастности с тем, чего никогда не переживал и что никогда не видел (как с давкой на Цветном бульваре во время похорон Сталина), становится особенно мучительным.

Дорога лежит в Ленинград, надо навестить мать.

Из дневника Ольги Кедровой: «Накануне вечером заезжал (Андрюша), ужасно усталый… Он добрый и через край устал, где уж тут писать. А время безжалостно, преступно вытесняет возможность и самую по́ру его творчества… Если удастся Переделкино, хоть немного передохнет».

С каждым приездом город все более и более сжимался до расстояния от Московского вокзала до сначала Аптекарского, а потом улицы Достоевского, куда переехала мать.

ДОМ же, напротив, увеличивался, растягивался, разрастался и одновременно терялся где-то между Москвой и Ленинградом. А в доме том была «…судьба. Она происходит с теми, кто не смог стать нами, даже если хотел, а так и остался, присев на краешек наших глиножелезных форм, поместив себя так же ненарочно в этой жизни, как кому-то мама, чья-то бабушка или просто дальняя тетя… Это и есть понятие народ – и уж не песенки, не березки – народ, то есть, Божья судьба, которая с кем-то еще на Земле происходит. Среди них все те, кто был, кого нет, кого и не было. Все, что я любил, все, что люблю еще по своей остаточности, все, что у меня было и все, что у меня осталось – очень мало – но это теперь уж все, что я люблю. Судьба – народ, народ – судьба; я, отлученный, сбоку. Пока не выйдет вся зависть, пока не помещу оставшуюся от меня щедрую крошку на загребущую ладонь – до тех пор, никогда, не пройду туда, где все как на ладони, куда калитка всегда настежь» (из рассказа Андрея Битова «Судьба»).

Первое, что требуют открытая дверь или распахнутая калитка – вышагнуть из них, начать путешествие, чтобы предпринять попытку (это уже потом станет ясно, что она лишена всякого смысла) уйти от судьбы. Расконвоированный советский странник мечется между городами и островами, морями и горами, пустынями и тайгой, вчерашним и сегодняшним, выбивается из сил, как птица, которая может жить только в движении, потому что в противном случае, она упадет и разобьется.

Брат Битова

Сколько не имей дела с детьми, вряд ли станешь больше знать о том, кто они такие…

Андрей Битов

«Фамилию Митишатьев я нашел в телефонной книге… Вскоре оказалось, что такой человек на самом деле служил в пушкинском доме. Правда, на самом деле в справочнике она писалась через “к” – Микишатьев, а потом, году в шестьдесят четвертом, когда я читал отрывки романа, из-за моего дефекта речи все ослышались, и новый вариант мне понравился», – сообщает Битов в одном из своих интервью, данных весной 1998 года.

То есть спустя 27 лет после написания романа речь вновь зашла об этом странном, неведомо каким образом вклинившемся в судьбу Одоевцева (или самого автора?) человеке-медиуме, человеке-големе.

Читаем в «Пушкинском доме»: «В школе Митишатьев уже выглядел старше всех, даже мог выглядеть старше учителя, словно он менял свой возраст в зависимости от собеседника так, чтобы всегда быть слегка старше его. Вообще, он с видимым удовольствием набрасывался на свежего человека, тем более если они были полностью противоположны друг другу, но всегда умудрялся сойти за своего, даже чуть больше, чем за своего. Говорил ли он с работягой, фронтовиком или бывшим заключенным, то становился чуть ли не более собеседника – работягой, фронтовиком и заключенным, хотя никогда не работал, не воевал и не сидел. Но никогда не перебирал – оставался, в общем, наравне, лишь слегка обозначив превосходство так, словно бы он, если и пересидел в окопах или в лагере своего собеседника, то всего на день какой-нибудь или месяц, но, в то же время, хоть и на день какой-нибудь, но пересидел. По этому ли желанию казаться всегда постарше и помногоопытней, по физиологическим ли своим особенностям или по некой внутренней нечистоплотности, которая старит до времени, но Митишатьев выглядел чуть ли не вдвое старше Левы.

Таким он и сходил. Никто толком не знал его года рождения…»

Итак, речь идет о постоянной смене личин, о нескончаемом лицедействе, на которое способен человек максимально закрытый, с «двойным дном», что называется, скрывающий о себе нечто такое, что делает его безнадежным заложником собственной тайны, не могущим быть самим собой, а потому и не способным к сердечному движению, но лишь к генерированию образов, масок, манер.

Фамилия Микишатьев, изначально данная персонажу, кажется неслучайной (хотя автор уверяет в обратном – всего лишь наудалую открытый телефонный справочник), а рассмотрение ее этимологии позволяет прийти к весьма неожиданным выводам.

Фамилия происходит от имени Микишка или Микешка, суффикс «-ишк», «-ешк» изначально передает которому презрительно-уничижительную окраску. В свою очередь, корневая форма Мик восходит к древнееврейскому Мих – имя Михаэль, что дословно переводится «Кто как Бог?» и трактуется как «никто не равен Богу». Стало быть, Микишка (Микешка) никогда не будет равным Богу, потому что априори находится ниже Него. Отсюда и поговорки «Бог не Микишка, Он шельму метит» или «Бог не Микишка, у Него своя книжка». Таким образом, можно предположить, что Микишка (Микешка) в русском варианте – одно из пренебрежительных названий демона, своего рода бытовой эвфемизм, призванный избегать упоминания имени беса, которое может быть приравнено к его невольному призыванию.

На страницах романа интуитивная этимология Битова получает также и фонетическую компоненту, когда Микишатьев превращается в Митишатьева, а там уже и до Мельтешатьева недалеко (а в «Фотографии Пушкина» еще появится некий Мешатель). Стало быть, персонаж вторичный, чуждый, суетящийся, хитрящий («Дьявол хитер, потому ничего и не создал». А. Г. Битов), теряющийся в бесконечных разговорах.

Читаем в «Пушкинском доме»: «Они говорили, как один человек, как один такой громоздкий, неопределенно-глиняных черт человек, который, вобрав в себя всех, обновил все стертые слова тем одним, что никогда еще их не произносил именно этот глиняный рот, что никто еще их же из этого рта не слышал… Они говорили о погоде, о свободе, о поэзии, о прогрессе, о России, о Западе, о Востоке, об евреях, о славянофилах, о либералах, о кооперативных квартирах, о дешевых заколоченных деревенских домах, о народе, о пьянстве, о способах очистки водки, о похмелье, об “Октябре” и “Новом мире”, о Боге, о бабах, о неграх, о валюте, о власти, о сертификатах, о противозачаточных средствах, о Мальтусе, о стрессе, о стукачах…, о порнографии, о предстоящей перемене, о подтвердившихся слухах, о физике, об одной киноактрисе, о социальном смысле существования публичных домов, о падении литературы и искусств, об их одновременном взлете, об общественной природе человека и о том, что деться – некуда».

В этом словесном коловращении и таится некий битовский Голем «неопредленно-глиняных черт», влияние которого автор хорошо ощущает на самом себе и переадресовывает это свое томление Одоевцеву.

Картина, откровенно говоря, складывается жуткая: «Начиналось это с ласки: с дружбы, с утверждения Левиных достоинств, с равенства и признания, – и когда Лева, растаяв и даже насладившись лестью и ощущением превосходства, снова клевал на наживку, то тут же бывал подсечен: от него отворачивались, над ним смеялись, и он оказывался в полной власти.

Этот, все тот же, цикл заманивания и последующего предательства, такой простой и всегда непонятный, притягивал к себе Леву, как мотылька свет, и растлевал его душу, постепенно залегая в сознание и там прорисовываясь. Страдание, всегда сопровождавшее этот Левин процесс вовлечения в предательство, каждый раз проходило словно по тому же нежному месту, которое со временем могло перейти просто в нечувствительную ткань, некий плац, по которому шествует предательство, не оставляя следа».

По сути, автор излагает святоотеческое учение о «невидимой брани», о мысленной борьбе с помыслами, приводящей к страсти, вполне вероятно, даже и не имея о нем (об учении) представления, но осмысляя его интуитивно.

Итак, все начинается с прилога, помысла или воображения какого-либо предмета, внезапно внесенных в сердце и представших уму. Прилог, по мысли Святого Григория Синаита, есть внушение, происходящее от началозлобного демона.

Далее следует сочетание, то есть собеседование с пришедшим помыслом, иначе говоря, принятие лукавой мысли, удерживание ее в голове и сердце, согласие с ней и допущение пребывать ей в нас.

Сложение – это уже благосклонный от души прием порожденной и внушенной врагом мысли, мысленное разглагольствование в своем роде, готовность принять порок.

Затем наступает пленение, которое следует понимать, как увлечение нашего сердца греховным помыслом водворение его в себе, совокупление с ним, отчего повреждается наше изначально доброе устроение, происходит гибель благодати.

И наконец – страсть, которая, гнездясь в душе посредством привычки, становится как бы естеством ее. Демон представляет человеку предмет или лицо, возбуждающих страсть, воспламеняет, по мысли Отцов Церкви, его к исключительному их люблению таким образом, что человек невольно порабощается ими, утрачивает волю и впадает в безумие.

Описанные выше этапы изменения человеческой личности, ее раздвоения, погружения ее юдоль страстей, и есть по сути уход в бессознательное, путь в которое, по утверждению Фрейда, лежит через сновидения. Автор, безусловно, понимает это, ведь пришли же ему в голову слова «сны – репетиция ада», вынесенные в эпиграф первой главы этой книги.

И вот из этих репетиций, из этих потусторонних штудий складывается текст, который становится в своем роде демиургом, работающим над автором (не автор над ним!). Сочинителю же только и остается, что синтезировать обыденное и фантазию, явь и сон, персонажей, существовавших в реальности, и их двойников.

Всякий раз, встречаясь в Митишатьевым, Одоевцев становится беспомощным заложником прилога и сочетания, сложения и пленения, наконец, и самой страсти. Проходит этот путь поэтапно, понимает, что оказывается на «некоем плацу, по которому шествует предательство», но шествует рядом «в ногу» безропотно и безвольно.

С другой стороны, будучи созданным из порока, как Голем из глины и грязи, Митишатьев-Микишатьев является одновременно и злодеем, и жертвой, потому как наделен злом априори, не по своей воле, оно и является той самой сокровенной его тайной, которую он вынужден вечно таить в себе, принимая облик того или иного существа, того или иного человека, душа его скорбит при этом, но ум бодрствует, даже неистовствует.

Читая роман, вопрос – «а существовал ли этот персонаж на самом деле?» – возникает сам собой.

Ответ на него мы находим в части «Выстрел» Раздела третьего «Пушкинского дома» – нет, не существовал.

Читаем: «Перед глазами оказалась толстая папка… Человек (назовем теперь так наше “тело”) долго и тупо смотрел на эту папку. На ней был наклеен белый квадратик с четкой надписью: М. М. Митишатьев. Детективный элемент в русской романистике 60-х годов (Тургенев, Чернышевский, Достоевский), диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук…»

Да это ни что иное, как могильная плита некого М. М. Митишатьева, а точнее сказать, его кенотаф. Мы не знаем ни годов его жизни, ни его имени, ни его отчества (впоследствии Битов будет говорить о некоем своем однокласснике Логинове как об одном «из прообразов будущего Митишатьева из будущего «Пушкинского дома», кажется, он не так давно умер, как, впрочем, и другой его прообраз»), да и с фамилией все не так просто – то ли Митишатьев, то ли Микишатьев (а при наличии фантазии и Мельтешатьев вполне подходит). Разве что три буквы «М» (в эзотерике М есть символ соединения мужского и женского начал или андрогина) да какое-то упоминание о «детективном элементе».

Нерешаемый ребус, ей-богу, загадка, свой вариант разгадки которой мы и рискнем предложить читателю.

* * *

«Я вспоминаю застывающие, черные в снежной окантовке реки, непрозрачное, белесое небо над неоглядной тайгой, вспоминаю охотничий гон, сверкающие на ладони алмазы. И сейчас, дописывая последнюю страницу, я думаю о тех, кто пытливо всматривается в карту, где ты, синяя птица? Где искать тебя, как поймать? Отвечу: синяя птица прописана в дальнем краю». Этими словами заканчивается повесть «Синяя птица прописана в дальнем краю», в которой идет речь о 26-летнем Иване Харитоновиче Никитченко, молодом романтике, уехавшем из столицы в Якутию, в город Мирный, чтобы работать учителем немецкого языка в местной школе.

Повесть эта была напечатана в 3, 4 и 5-м номерах «Учительской газеты» в 1964 году.

Ее автором был Олег Георгиевич Битов, который к тому времени уже два года работал в газете спецкором, был на хорошем счету, много публиковался, много ездил по стране.

В круг профессиональных интересов журналиста Битова входили общественно-политические темы и журналистские расследования, очерки социально-бытовых проблем и вопросы культуры.

Вот например, такая заметка Олега Георгиевича от 20 июля 1967 года: «На 12-м этаже гостиницы “Москва”, где по традиции проводятся пресс-конференции всех фестивалей, начиная с самого первого, в это утро было многолюдно, как в метро, и светло, как в киностудии, шумно, как на вокзале… Необычная многолюдность и длительность пресс-конференции (продолжалась полтора часа, втрое больше нормы) явилась следствием и отражением успеха, выпавшего на долю советского конкурсного фильма “Журналист”… Трудно не согласиться с режиссером и сценаристом фильма Сергеем Герасимовым: нам журналистам, отнюдь, не везло в последние годы и в кино, и на сцене. Если в кои-то веки появлялся на экране человек с блокнотом и фотоаппаратом, то непременно этаким петрушкой в модном костюме, незадачливым, докучливым и бесталанным… Сергей Герасимов выступил решительно против этого и против любого подобного штампа. В его новом фильме действуют журналисты наши и зарубежные, столичные и периферийные, молодые и опытные, с именами и без, но все они, без исключения, не схемы и не пародии, а люди, как люди. Фильму “Журналист” предстоит долгая экранная жизнь, потому что он не оставит зрителей равнодушными, потому что они, и особенно молодые, найдут в нем над чем поразмыслить и о чем поспорить».

Профессиональный интерес Олега Георгиевича к картине был понятен хотя бы и по той причине, что на фоне литературных успехов Андрея Георгиевича в работе Сергея Аполлинарьевича была поднята важная и весьма актуальная для братьев Битовых тема – сопоставимы ли журналистика и писательство в плане отношения к художественному слову, испытывает ли журнальный текст давление текста прозаического, изначально затрагивающего «вечные темы» в отличие от журнальной публикации, обращенной к повседневной жизни и априори считающейся «низким» жанром.

Ольга Алексеевна, конечно, знала об этих сомнениях и переживаниях своего старшего сына, и пыталась, как могла, поддержать его: «Твой рассказ может быть очень хорошим, тонким, а в лучах солнца, и светлым, к чему ты сам совершенно правильно пришел. В двух местах берегись уйти за недопустимый край: не опускай слишком героя – он молод, а это гарантия здорового отношения к действительности… Ты, не заметно, чтоб уходил в достоевщину; ожидание солнца и встреча с ним – прекрасная канва, отбрасывающая пессимизм. Но отделывать тебе придется рассказ тщательно, он требует ювелирной работы. Впечатления крайнего Севера смогут сделать рассказ богатым. Ветер, солнце краски мрачности переживаний уравновесят. Хорошо бы, чтоб ты его хоть вчерне дописал до конца. Доделать сумеешь и позднее, а написать – уже нет. Ты быстро растешь. А это песнь невозвращающейся юности. Пиши».

Рассказ и статья.

Фельетон и повесть.

Публицистика и роман.

«– А правда, что все журналисты мечтают написать роман?

– Нет, – солгал я», – скажет спустя годы Сергей Довлатов.

Публикация в 1964 году в «Учительской газете» повести Олега Георгиевича «Синяя птица прописана в дальнем краю», по сути, стала реализацией этой мечты, однако нигде впоследствии Андрей не упомянет о ней, обойдет молчанием эту публикацию старшего брата, хотя признавал за ним склонность к литературному творчеству (тут вспоминается комичная ситуация со стихами Олега, которые Андрей выдал за свои при поступлении в ЛИТО Горного института).

Нина Ивановна Целищева, журналист, редактор, педагог, автор «Учительской газеты», знавшая Олега по работе, причисляла его к «золотым перьям» этого издания. По воспоминаниям Нины Ивановны, в середине 1960-х годов «сверху» в адрес легендарного советского педагога, детского писателя, кандидата педагогических наук, участника войны Василия Александровича Сухомлинского (1918–1970) стали раздаваться обвинения в «подмене борьбы библейской проповедью», упреки в пропаганде «идей мещанского индивидуализма». Разумеется, в «Учительской газете» были обязаны принять участие в этой официальной травле.

«Никогда не забуду того весеннего партийного собрания: оно напоминало сражение на баррикадах, только к штыку тогда “приравняли перо”… Один за другим поднимались журналисты “УГ” на трибуну: Олег Битов, Владимир Ермолаев, Игорь Тарабрин… все горячо выступили… в защиту В. А. Сухомлинского против его шельмования» (Н. И. Целищева).

Эпизод показательный и о многом говорящий. Во-первых, о бесспорной порядочности Олега Георгиевича, о его умении грамотно вести себя в коллективе. А во-вторых, о его абсолютной включенности в систему, в которой он по мере продвижения по карьерной лестнице займет место сообразно со своими дарованиями, интересами и амбициями.

Итак, в «Учительской газете» Битов проработает с 1962 по 1979 год – сначала в должности собкора, потом – ответственного секретаря.

Затем пойдет, как тогда говорили, «на повышение» в «Литературную газету» (орган Правления СП СССР), в отдел зарубежной культуры, который впоследствии и возглавит.

Его мама, Ольга Кедрова, писала в своем «безответном собеседнике» в 1978 году: «Олег уже в пути на новую работу в “Литературную газету”. Как-то ему там привыкнется? Пусть бы хорошо! За 17 лет “Учительская” себя исчерпала, сменить было как раз пора. Да и случай такой скоропалительный, с неба. Олегу уже 46 лет… семья у Олега окончательная, а интересует зарубежная фантастика (как Горю) и переводы. “Лит газета” ближе. Хорошо бы еще чтоб утряслось с Огневым (Владимир Федорович Огнев (1923–2017) – критик, прозаик, сценарист, один из старейших сотрудников “Литературной газеты”. – М. Г.), они друг другу понравились. В “Учительской” проводили его, в редакции, тепло, жалеют многие расставаться, писали стихи, стенгазету, пели».

Впрочем, об О. Г. Битове той поры сохранились и другие воспоминания.

Александр Бородин: «Я полтора десятка лет работал вместе в Олегом сначала в редакции “Учительской газеты”, где он служил ответственным секретарем, а я был его заместителем, потом в редакции “Литературной газеты”, отделом зарубежной литературы которой он заведовал. Несмотря на столь длительное знакомство и участие в совместных редакционных выпивках, я мало что могу сказать о его человеческих качествах. При весьма представительной внешности его боязнь любого вышестоящего начальства выглядела неестественной и странной. Народ в редакциях его за это недолюбливал. Вместе с тем Олега отличали несомненная эрудиция, высокий профессионализм и некие отстраненность и замкнутость».

К моменту прихода Олега Георгиевича в международный отдел «Литературной газеты» эта структура претерпела тут ряд изменений. Дело в том, что до начала 1970-х годов у газеты не было своих корпунктов за границей, и потому сотрудники были вынуждены пользоваться информационными бюллетенями ТАСС или заметками собкоров АПН, посему информация носила вторичный и порой примитивно-пропагандистский характер. Главный редактор «Литературки» А. Б. Чаковский и его первый зам В. А. Сырокомский решили изменить ситуацию.

Виталий Александрович Сырокомский вспоминал: «Я зашел к главному редактору А. Б. Чаковскому, который и сам видел, что 9-я (международная полоса) в кризисе, и предложил создать совместные с КГБ корпункты в США, Англии, ФРГ и Франции. КГБ благодаря этому получит еще “четыре крыши”, а мы станем получать оперативные материалы из четырех ведущих стран Запада. “Чак” (так в газете звали Чаковского. – М. Г.) позвонил Андропову. Ю. В. сразу оценил нашу инициативу.

– Не вешайте трубку, Александр Борисович.

И мы услышали (мембрана правительственного телефона хорошо резонирует), как Андропов сказал кому-то по другому телефону:

– Андрей! Вот тут Чаковский вносит интересное, на мой взгляд, предложение, – и разъяснил Андрею Громыко суть вопроса. Министр иностранных дел тут же согласился с позицией товарища по партии. Так что все было решено за десять минут».

Затем состоялась встреча Чаковского и Сырокомского с начальником 1-го Главного управления КГБ Владимиром Александровичем Крючковым, на которой также присутствовали офицеры внешней разведки. В конечном итоге было принято решение о создании корпунктов «Литературки» за границей, но с тем условием, что наряду с профессиональными собкорами в газете будут работать и журналисты «в погонах», отбирать которых будут главред и его первый заместитель.

Читаем у Виталия Сырокомского: «Помню, как “пробил” себя в собкоры известный писатель и мой давний друг Юлиан Семенов, любимчик Андропова. Пришел ко мне в редакцию и заявил, что хочет два-три года поработать в Центральной Европе, в основном в ФРГ, в качестве собкора “Литературной газеты”. Очень быстро этот вопрос был улажен, и теперь 9-ю полосу украшали его отличные репортажи».

Наряду с общественно-политическим и публицистическим направлениями особое место в газете было отведено зарубежной культуре – литературе и кино в первую очередь. Не без поддержки «комитета» в «Литературке» публиковались сочинения зарубежных авторов, до поры недоступные советскому читателю, рецензировались фильмы, которые можно было увидеть только на европейских и американских кинофестивалях. Также КГБ курировал ситуацию на рынке мировых СМИ, предоставляя газете эксклюзивные радиоперехваты и записи иностранных телевизионных программ, распечатки интервью, редкие фотоматериалы.

Именно в это время Олег Георгиевич Битов и пришел в «Литературку» в отдел зарубежной культуры.

Говорить о том, что это был счастливый случай, как об этом написала Ольга Алексеевна – «случай такой скоропалительный, с неба», думается, нельзя. И Чаковский, и Сырокомский неоднократно подчеркивали, что в газете посторонних людей не было и быть не могло, только профессионалы, прошедшие строгий отбор. Кем был Олег Битов – журналистом «в погонах», одобренным главредом «Литературки», или кадровым газетчиком, одобренным «комитетом», мы не знаем, хотя 17 лет, проведенные в «Учительской газете», позволяют предположить последнее.

Нам же представляется куда более важным понять, кем был этот человек в жизни Андрея.

Биографическая справка Олега Георгиевича Битова до его прихода на работу в «Литературную газету» выглядит следующим образом:

– родился в 1932 году в Ленинграде.

– в 1941 году вместе с отцом Георгием Леонидовичем Битовым выехал в эвакуацию в Ревду.

– в 1944 году вместе с матерью Ольгой Алексеевной Кедровой и братом Андреем вернулся в Ленинград.

– 1949 год – окончил школу с золотой медалью.

– 1954 год – окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета имени А. А. Жданова, распределился в Архангельск в газету «Правда Севера».

– 1955 год – женился.

– 1956 год – у Олега родился сын Алексей.

– 1958 год – переехал в Москву.

– 1962 год – спецкор в «Учительской газете» до 1979 года.

– 1968 год – у Олега родилась дочь Ксения (во втором браке).

За этим вполне протокольным перечислением дат и событий, скорее подходящим для карточки учета отдела кадров, стоит человек, информация о котором носит совершенно закрытый, прикровенный характер.

Смеем предположить, что связано это с психотипом Олега Георгиевича, его сдержанностью, немногословностью (по свидетельству очевидцев), что для журналиста удивительно, а также его нахождением в тени своего младшего брата.

Хотя Андрей утверждал обратное…

К тому моменту, когда Олег стал старшим братом, ему было уже пять лет.

Из рассказа Андрея Битова «Стук-грек»: «Брат был способный мальчик, рано научился буквам и рано стал пробовать читать и писать. Родители поощряли его в этом, не ругали, если он писал и рисовал на чем попало, и даже за то, что он писал или рисовал. Так была им создана серия семейных портретов, мало отличимых друг от друга, если бы не было подписано, кто кто. Он выпускал эти портреты день за днем, как газету (сказывалась будущая профессия)».

По словам Ольги Алексеевны, братья абсолютно не были похожи, младший более напоминал китайчонка, голос имел жалобный, ушки маленькие, а характер прескверный.

Однако если у родителей эти обстоятельства вызывали умиление, любование и возвышенное волнение – «рада возврату домой, но волнуюсь, что забыла, что надо делать с таким маленьким существом» (О. А. Кедрова), то у Олега, скорее всего, недоумение и раздражение, почему теперь все внимание семьи было отдано этому маленькому кричащему существу, которого еще вчера не было вообще.

Конечно, пятилетний мальчик еще не имел представления о том, что такое ревность (а это была она), чувство, появление которого Зигмунд Фрейд относит именно к годам юности, своего рода психоз недополученной любви, без остатка отданной младшему ребенку в семье. Порой эта ревность, как известно, может доходить до крайности, до пожелания, например, младшему брату (сестре) смерти безо всякого, разумеется, осознания, что есть смерть на самом деле. Это происходит инстинктивно, на волне детских эмоций, а посему жестокость (детская жестокость) имеет характер непредсказуемый, волнообразный, перемежается с раскаянием и страхом перед неминуемым наказанием за эту самую жестокость.

Итак, уделом старшего брата становится раннее взросление, сложности в общении со сверстниками, потому что большую часть времени он проводит со своим младшим братом, порой заменяя ему родителей (отца), чрезмерная критичность («всегда Андрей рассеян, как никто», О. Г. Битов), излишняя требовательность (как бы должны были вести на его месте взрослые).

Олег слишком хорошо помнит слова матери, как-то сказанные ему: «Очень прошу тебя всегда учитывать, что он тебе младший брат. В общем он на ногах стоит еще не крепко, очень дорожит общением с тобой, и ты ему во многом можешь крепко помочь».

Просьба, порождающая повышенную тревожность и подозрительность.

Последнее качество формируется у старшего брата как защитная реакция на неизбежность присутствия в его жизни младшего брата, которому свойственны отсутствие самодисциплины (он всеобщий любимец), безответственность (он привык, что за него все сделают старшие), наконец, эгоцентризм, зацикленность на себе и агрессивность.

Разумеется, ряд этих черт таится в больном воображении старшего брата, он считывает их под напором ответственности за младшего, ощущает себя несвободным по этой причине, томится, но ничего не может с собой поделать, и отсюда происходят его частые нервные срывы, утрата душевного равновесия, замкнутость.

При этом интересно заметить, что если между собой братья могут находиться, что называется «на ножах», то включение в их конфликт постороннего (младшего кто-то обидел, например) сразу сплачивает их, они готовы защищать и поддерживать друг друга.

Агрессивность младшего, в свою очередь, есть ни что иное, как попытка доказать старшему, что он «чего-нибудь да стоит». Другое дело, что эта попытка ни к чему не приводит, потому что в глазах старшего брата он всегда будет его подопечным и, как следствие, целью его критических стрел.

Особой остроты взаимоотношениям мальчиков добавляло и то обстоятельство, что они, по сути, жили без отца с мамой, тетей и бабушкой. То есть Георгий Леонидович, разумеется, был, но его частые и длительные командировки (до его ухода на пенсию) способствовали формированию у Олега и Андрея приоритетов именно женского воспитания, особенно если учесть, что Ольга Алексеевна, Александра Ивановна и Мария Иосифовна были очень яркими и сильными женщинами. Речь в данном случае может идти о так называемой компенсаторной мужественности, когда мужская гендерная роль выстраивается под влиянием противоположного пола, то есть сообразно представлениям женщины о том, каким должен быть идеальный мужчина, что не всегда соответствует истинной мускулинной природе. Нехватку мужского воспитания мальчики, безусловно, испытывали (хотя бы инстинктивно), восполняя его общением между собой, а общение это, как уже было отмечено выше, имело свои особенности, формировало свои знания о том, каким должен быть «настоящий мужчина» – дерзким и немногословным, физически сильным (вспомним увлечение Андреем культуризмом, его желание пойти на самбо) и в меру надменным.

Знания, пришедшие из детства…

Да, дети знают друг о друге многое, но по мере того как они взрослеют, эти знания под давлением обстоятельств и жизненного опыта деформируются. И это уже потом Андрей скажет: «Сколько не имей дела с детьми, вряд ли станешь больше знать о том, кто они такие».

Больше чего? Больше того, что знал? Или больше того, что забыл?

Например, нарочитая агрессивность, как вариант закомплексованности, никуда не уходит, она видоизменяется, мимикрирует, становится первопричиной психозов и депрессий, источником вредных привычек и физических недугов.

С другой стороны, сформировавшаяся в детстве закрытость, замкнутость, выбранная (вынужденно) роль «лидера», «взрослого», тоже приводит с возрастом к разного рода изменениям психики, маниям, компенсирующим несоответствие естественного и противоестественного, реального и фантазийного, уже дано ставшего частью повседневной рутины.

Братья, бесспорно, знают друг о друге многое, но парадоксальным образом эти знания не облегчают их жизни, а, скорее, усложняют ее. Оставаясь под спудом, они (знания) наполняют взаимоотношения Олега и Андрея известным драматизмом, недосказанностью, за которой кроется в своем роде бесконечный тупик, подобный линии горизонта, которая при приближении к ней удаляется.

Кстати, Битову Андрею Георгиевичу всегда было интересно именно это состояние тупиковости, торможения времени, в смысле его переосмысления, остановки движения.

Читаем в одном из его интервью: «Вот я говорю, что русская литература занималась не писанием рассказов и повестей. Она занималась самопознанием. И это самопознание длилось на протяжении всего жизненного пути, и никуда от этого не деться. Этот организм развивается и развивается. Как только русский человек останавливается – это чудовище. Можно посмотреть на всех стремящихся к власти и занимающих положение. Это тупик. Тупик – это вообще очень интересная вещь».

Взаимоотношения, зашедшие в тупик, в сознании, склонном к художественному вымыслу, рождают чудовищ.

Таким чудовищем и становится Митишатьев, чьим прообразом, можно предположить, и стал для Андрея его старший брат Олег.

Действительно, трудно себе представить, чтобы человек, с которым вместе были прожиты тяжелые военные и послевоенные годы детства, непростые годы ленинградской юности, не оставил никакого следа в творчестве автора. Тем более что, по сути, все члены большой семьи Кедровых-Битовых нашли свое воплощение в текстах сочинителя, который черпал вдохновение именно в своем ближнем кругу.

Читаем в «Книге путешествий по Империи»: «Я задаю себе вопрос: откуда берутся идеалы? Воспитание? Среда? Семья, школа, коллектив, общество? Безусловно – но тут-то и обнаруживается, что это не все. Не все объясняет. Кое-что остается неясным. Но как саднит, как болит, как терзает это кое-что! Страсть. Ревность. Любовь. Вот уж когда мы не принимаем жизнь такой, как она есть; вот уж когда у нас недостанет ума примерить трезвый опыт; вот когда страдание возникнет ниоткуда, нипочему, а объективность его будет столь очевидна, как принадлежность нам нашего тела… Где же мы видели эту идеальную любовь? Когда узнали? Искусство? Книги? Да, конечно, оттуда к нам подвигается идеал, который мы ищем потом в своей жизни и не находим. Тут, мысленно, начинаю я перелистывать книги юности и вдруг, нынешним-то, протрезвевшим и охладевшим взором обнаруживаю, что в книгах тех ничего-то как раз о том и не писалось, что я в них когда-то вычитывал, как мечту. Эти книги были написаны такими же протрезвевшими в свое время людьми, как я – в свое. Это юность моя читала в них то, что хотела, что было записано в ней самой».

Вот и ответ на вопрос – откуда берется Митишатьев – из тупиковых несовпадений «протрезвевшего и охладевшего» автора, когда задумывается одно, пишется другое, а читается, по сути, уже третье.

Все это в конечном итоге напоминает довольно банальную детективную историю с наличествующим в ней «детективным элементом», которому посвятил свое научное изыскание некий кандидат филологических наук М. М. Митишатьев, своего рода симулякр, копию того, чего на самом деле не существует.

Мираж сюжета II

Место действия: Москва, Венеция, Рим, Лондон

Время действия: 1983 год

Действующие лица:

Олег Георгиевич Битов – заведующий отделом зарубежной культуры «Литературной газеты», журналист

Александр Борисович Чаковский – главный редактор «Литературной газеты»

Юрий Петрович Изюмов–1-й заместитель главного редактора «Литературной газеты»

Олег Николаевич Прудков – член редколлегии, секретарь партийной организации «Литературной газеты»

Марина Мартинетти – сотрудница пресс-центра 40-го Международного Венецианского кинофестиваля

Андрей Георгиевич Битов – брат Олега Битова, писатель

Ольга Алексеевна Кедрова – мать Олега Битова

Сюжет, который сейчас будет изложен на этих страницах, современному читателю может показаться банальной выдумкой, примитивной фантазией, имеющей, скорее, отношение к второразрядному palp fiction, а посему, не достойным внимания интеллектуальной публики. Однако в 1970-х–1980-х годах в СССР подобного рода фабулы имели место быть в наглухо засекреченной и потому предельно мифологизированной жизни советских элит – партийных, творческих, спортивных, «гэбэшных».

Итак, Олег Битов, советский журналист с более чем 20-летним стажем работы, член партии, направляется в командировку в Италию (до того был в недельной командировке в Югославии, брал для «Литературной газеты» интервью с писателем Мирославом Крлежей) для освещения работы 40-го Венецианского кинофестиваля (председатель жюри Бернардо Бертолуччи, советский кинорежиссер Глеб Панфилов среди членов жюри).

Кандидатура О. Г. Битова была выдвинута Ю. П. Изюмовым, одобрена А. Б. Чаковским и О. Н. Прудковым, а также курирующим работу международного отдела «Литературной газеты» соответствующим подразделением КГБ СССР.

1 сентября 1983 года Олег Георгиевич прибывает в Венецию.

Читаем у Олега Битова: «Погода 1 сентября 1983 года стояла чудесная, ласково-золотая, что утром в Москве, что к вечеру в Венеции. Правда, на пересадке в Милане небо чуть прихмурилось, посерело, и минут пятнадцать покрапал мелкий ленивый дождик. Но он миновал, в небесной канцелярии вновь возобладало хорошее настроение, и вторая половина пути (половина – если считать по времени, а не по расстоянию) выдалась просто идеальной, безоблачной и нежаркой… Это и впрямь было нелишним и даже удачным обстоятельством, поскольку из Милана в Венецию мы добирались поездом… Последний короткий перегон от Венеции-Местре до вокзала Санта-Лючия. Местре – промышленный пригород Венеции, где живет сегодня народу побольше, чем в островной, исторической ее части. Если бы все знаменитые города мира имели возможность отселить фабрики и новостройки, радиомачты и автомашины “на материк”! И вот все это уплывает за рамку окна, уходит в небытие, разбегаются в стороны полчища уродливых, аляповато раскрашенных нефтехранилищ. Поезд вкатывается на дамбу. Открывается залив не ахти какой красоты, с бурыми космами водорослей, рассыпанными там и сям парусами и легкой радужной рябью, живо напоминающей прописные истины об охране окружающей среды. Но впереди уже маячат контуры и высвечивают купола».

Затем начинаются первые фестивальные показы – «Жизнь – это роман» Алена Рене, «Ханна К.» Коста-Гавраса, «Завтрак пахаря» Ричарда Айлера, «Дезертир» Джулианы Берлингуэр, «Зелиг» Вуди Аллена. Также ожидаются «И корабль плывет» – «E la nave va» Федерико Феллини, «Фанни и Александр» Ингмара Бергмана и «Марь Мария» Сергея Колосова.

В «Литературную газету» начинают поступать первые заметки и происходящем на международном кинофоруме – как всегда профессиональные, четкие, информативные.

Однако 6 сентября Олег Георгиевич неожиданно выезжает в Рим.

Впоследствии эту поездку он прокомментирует следующим образом: «Поездка в Рим решилась неожиданно. То есть она входила в план командировки, но логичнее было бы удрать с фестиваля пораньше и провести в “вечном городе” последние дни перед отъездом домой, благо обратный билет был выписан не из Милана, а из Рима…

Очень обеспокоилась Марина Мартинетти, даже встревожилась, когда я упомянул в середине дня 5 сентября, что хочу уехать на пару дней. Принялась допытываться, отчего да зачем. Сослался на задание редакции, что было правдой. И утаил еще одну причину, подстегнувшую решение поступить именно так и немедленно: ни с того ни с сего разболелась нога, и надо было показаться врачу. А ближайший и единственный в стране советский доктор находился в Риме…

Прямо с вокзала, едва забросив чемодан в отель “Люкс Мессе”, где был заказан номер, поехал в советское посольство. Оттуда на машине в жилой городок, достаточно отдаленный. Побывал у врача и вернулся обратно в посольство. В общей сложности я провел “на территории СССР” что-то около четырех часов».

8 сентября Олег Битов возвращается в Венецию и посещает премьерный показ фильма Ингмара Бергмана «Фанни и Александр», о котором оставит следующие воспоминания: «Уверен, что профессиональные киноведы пролили над ним океаны слез восторга: какой психологизм, какое мастерство съемок и т. д., и т. п. И спорить с ними как-то не с руки, да и что знаменитому Ингмару Бергману моя похвала или, напротив, особое мнение? Но мне картина показалась прежде всего непомерно затянутой. В том, показанном в Венеции, варианте она была пятисерийной и продлилась, с перерывом, до глубокой ночи».

А потом Олег Георгиевич Битов пропадает…

Из воспоминаний Юрия Петровича Изюмова: «“Вражеские голоса” – так тогда называли вещавшие на СССР американские и английские радиостанции – сообщили, что в Венеции пропал корреспондент “Литературной газеты” Олег Битов. Как пропал, куда пропал? Никаких подробностей. Мы в ЦК, в МИД, в КГБ, в посольство. Ничего узнать не удалось. Итальянский МИД ответил, что ему ничего не известно. Ситуация! Ничего подобного за время существования газеты ещё не было… Ситуация становилась всё загадочнее. Из КГБ нам сообщили, что в день накануне исчезновения он вместе с другими журналистами вернулся в отель. Утром его там не оказалось. Все вещи на месте, ничего не пропало.

Таких загадок нам разгадывать ещё не приходилось. Строились самые различные предположения. Пошёл купаться и утонул? Разбойное нападение? Или он всё-таки стал перебежчиком? Не верилось. Никакими секретами он не обладал, коммунистом был по убеждениям, а не ради карьеры.

Жена Олега Георгиевича горячо убеждала нас, что он ни при каких обстоятельствах на побег решиться не мог. Пригласили в редакцию его брата писателя Андрея Битова. “Чтобы стать перебежчиком, Олег должен был генетически переродиться”, – сказал он».

В этих словах младшего брата нет утверждения, но есть констатация. Из этих слов совершенно не явствует невозможность такого перерождения, как, впрочем, и допуск того, что нечто подобное может произойти.

Именно на этих словах сюжет как бы раздваивается, потому что чудо перерождения персонажа возможно только в воображении автора, тогда как в реальной жизни это есть ни что иное, как иллюзия, мираж, сон.

Однажды Андрею приснился сон – «сон был сразу послевоенный, я в нем был почему-то старше брата (а он на пять лет меня старше). Очень хотелось есть, что немудрено в военное время».

Братья поменялись местами, как в детской игре, договорились, что Андрей теперь Олег, а Олег – Андрей. И Андрей – взрослый, рассудительный, немногословный присматривает за младшим – переродившимся в совершенно беспечного, неуправляемого, способного на любой, совершенно немыслимый поступок. Андрей сокрушается при этом, конечно, начинает понимать Олега, как ему с ним до этой подмены оказывается непросто идти по жизни…

А тем временем венецианский сюжет начинает обрастать лирическими отступлениями, вставными новеллами, если угодно.

19 октября 1983 года на страницах «Литературной газеты» публикуется открытое письмо Ольги Алексеевны Кедровой министру юстиции Итальянской Республики Фермо Мило Мартинаццоли под названием «Помогите разыскать моего сына»:

«Господин министр!

Я мать Олега Битова, советского журналиста, находившегося в сентябре на Венецианском кинофестивале в качестве корреспондента “Литературной газеты”. Вот уже сорок дней, как мой сын должен был вернуться домой, и все эти сорок дней я не живу, а мучаюсь, даже не знаю – жив ли он, здоров ли, где его держат? Убеждена, что вам, господин министр, понятно горе матери, узнавшей, что с ее сыном случилось несчастье. А если что-то непоправимое?

Многое произошло за полвека моей жизни с сыном, мы с ним выжили и в войну, и в ленинградскую блокадную зиму, но чтобы пропасть без вести в солнечной Италии, в цивилизованной европейской стране, в конце XX века, – такое советскому человеку не причудится и в кошмаре. Я пенсионерка. По образованию юрист. Моя трудовая жизнь начиналась когда-то с изучения римского права, легшего в основу всех европейских законодательств. Не могу себе представить, что взрослого, образованного, разумного человека можно потерять в Италии среди бела дня и никогда не найти.

Мне 78 лет, я далека от Венеции, далека от политики. И все же я регулярно читаю газеты. Из их сообщений я знаю, что права человека – одна из любимых тем руководителей западного мира. Разве право человека на безопасность, на жизнь не входит в эти права? Для меня – это вопрос: где мой сын?!

Я прошу вас как человека, я прошу человека – помогите, ускорьте розыск моего сына. У вас тоже, наверное, есть дети. Поставьте себя на мое место, на место моего сына.

С уважением и надеждой

Ольга КЕДРОВА-БИТОВА».

Никакого ответа, разумеется, не последовало.

Зловещее молчание было нарушено лишь 25 октября, когда агентство «Reuters» сообщило о том, что советский журналист Олег Битов попросил политическое убежище в Великобритании. Далее в газете «Sunday Telegraph» последовали публикации журналиста «Человек из Министерства правды» и «Как мы жили в закрытом андроповском мире», и, наконец, по каналам ВВС было распространено открытое письмо О. Г. Битова генсеку ЦК КПСС Константину Устиновичу Черненко с требованием выпустить его семью в Лондон. По эмигрантским каналам стала поступать информация, что в Англии Олег Георгиевич заключил несколько весьма выгодных контрактов с британскими издательствами на написание «разоблачительных» книг об СССР, много путешествует по Европе и Штатам, довольно часто «звучит» на «Свободе».

Геннадий Красухин, литературовед, писатель, редактор (с 1967 по 1994 год работал в «Литературной газете» заведующим отдела русской литературы. – М. Г.) вспоминал: «Я несколько раз слышал выступления Битова по “Свободе”. Чувствовалось, что он пребывает в эйфории… В газете его прозвали “нашим засланцем”, хотя с самого начала, думаю, речь о сотрудничестве с органами не шла. Перед отъездом в Венецию мне он сказал: “Ты обо мне ещё услышишь!”… За год, проведённый им на Западе, интерес к нему стал иссякать… по большому счету, он там оказался не нужен. А на падение интереса чутко реагируют издатели: солидные прежде гонорары мельчали».

Куда более масштабную попытку осмысления битовской эпопеи на Западе (в том числе) предпринял писатель, диссидент, сотрудник радио «Свобода» Анатолий Гладилин в своем романе «Меня убил скотина Пелл». Документально-автобиографическое повествование рассказывает о смысле и стиле жизни советских литераторов, выехавших из СССР на третьей эмиграционной волне. Среди хорошо известных персонажей – Аксенов, Виктор Некрасов, Самсонов (Максимов), Галич, Довлатов, Солженицын, Гладилин выводит также и некоего советского журналиста, знаменитого перебежчика Алексея Скворцова, родного брата «не признанного в Союзе гениального композитора Юрия Скворцова».

Читаем в романе: «Я вижу одно: его брат великий музыкант, а он всегда был нулем без палочки, но теперь не о Юре Скворцове, а о нем, Алексее, говорит весь мир, пишут газеты, у него берут интервью. И он возомнил, он надулся, он старается вещать, это же слышно, он поучает, он очень собой доволен».

Вполне объяснимо, что отношение к Олегу Битову, в котором было принято видеть «агента КГБ, сорвавшего крупный куш», в эмигрантских кругах было не самым дружеским. Социолог, историк, доктор политических и философских наук Гарвардского университета Илья Григорьевич Земцов называет Олега Георгиевича «кадровым офицером разведки, работавшим под журналистским прикрытием».

Особенно эта тема получила развитие, когда в 1984 году Битов неожиданно вновь появился в Москве и выступил на разоблачительной пресс-конференции пресс-центра МИД СССР.

Анатолий Гладилин пишет: «Официальная рожа в президиуме деловито пробубнила, что международная реакция не унимается, подстраивает гнусные провокации советским людям за рубежом, потом повернулась к Скворцову, расплылась в мерзейшей приторной улыбке и предоставила ему слово. Скворцов крупным планом. Хорошо подстрижен, свеж, бодр. Начинает свою речь без запинки. Меня похитили. Держали в застенке. Пытали. Чудом улизнул.

Вопросы из зала:

– Как пытали? Били?

– Не били, но кололи наркотиками. А однажды, когда я отказался подписывать одну бумагу, навалились, скрутили, силой раскрыли мне рот и влили полный стакан виски.

– Как вам удалось вернуться в Москву?

– Обманул своих стражей.

– Уточните, пожалуйста, каким путем вы уехали из Англии.

– А вот этого сказать не могу. Наша маленькая тайна».

По сути, на этих словах венецианский карнавал Олега Битова, продлившийся год, закончился.

Первый заместитель главного редактора «Литературной газеты» Ю. П. Изюмов вспоминал: «Через несколько дней после пресс-конференции Олег Георгиевич прибыл в редакцию и приступил к работе. Во время его годичного отсутствия должность заведующего отделом зарубежной культуры, конечно, не могла пустовать… Битова назначили обозревателем отдела внешней политики, где он благополучно проработал, регулярно печатаясь, до самого развала “Литературной газеты”».

В 1985 году в серии «Зарубежная фантастика» в переводе Олега Битова был опубликован роман «Опрокинутый мир» Кристофера Приста, а с начала 1990-х стали выходить его переводы Клиффорда Саймака, Артура Кларка, Рэя Брэдбери, Роберта Шекли, Ларри Нивена.

Печатался под псевдонимами К. Сенин, В. Тальми, В. Галкин.

Последние годы жизни работал в газете «Век».

6 июня 2003 года Олега Георгиевича не стало.

На этом еще один сюжет нашей книги заканчивается, являясь по своей сути абсолютным миражем.

* * *

День смерти брата Андрей Битов описал так: «Ровно 6 июня 2003 года я приземляюсь на территории Калининградского анклава (б. Вост. Пруссия), меня доставляют в городок, приблизительно Советск (б. Тильзит), и я стою среди отцов города на торжественной церемонии открытия памятника произведению… Памятник, который мы открываем, выглядит вот как: натуральный моренный камень, лежащий прямо на земле (не то глыба-недоросток, не то булыжник-переросток), на глыбе раскрытая бронзовая книга, на ней, бронзовое же, перо… Я в почетной паре с Гюнтером Грассом, свежим нобелем, прибывшим специально на открытие… Ко мне склоняется молодой прихвостень по культуре с уже отпечатанным на принтере протоколом в руках: в смысле какая у меня должность, как объявить. Я читаю у него через плечо: Олег Битов. Сколько можно! Сколько будет доставать меня эта история с бегством брата, которую знает каждый бывший комсомолец и чекист! Грасс знает именно Андрея, а не Олега. На моих глазах чиновник тщательно вычеркивает имя Олег и надписывает над ним Андрей».

Далее события развиваются сообразно протоколу – торжественные речи, разрезание ленточек, падение тканей, аплодисменты, неформальное общение. До Грасса, разумеется, не добраться, он в плотном кольце из высокопоставленных поклонников его творчества.

Битов вспоминает: «Хотелось скорее выпить и закусить, но я достался прессе… и сокровенным моим читателям, робевшим перед лауреатом, но не передо мною. И пока я вещал, ожидая фуршета, один даже откололся от свиты Гюнтера (как я думал, его переводчик) и подсел на лавочку ко мне, особенно ласково и преданно прильнув, вроде как мы друг друга давно знаем… Одет он был импозантно, на грани вычурности: идеальная выбритость, как бы смокинг, как бы гвоздика в петлице (была или не была?) и бабочка (точно была!); блестящий антрацитовый взгляд и выразительные морщины исключали подозрение в потертости. Присмотревшись, узрел я в нем и нечто маскарадное, венецианское».

Автор ловит себя на том, что «переводчик» (назовем так венецианца из свиты Гюнтера Грасса) все больше напоминает ему его брата – Олега – и манерами, и стилем поведения, и пластикой, да и антропологически тоже.

В рассказе «Стук-грек!» Битов пишет: «Забавно, что при этом он сам начинал все более походить на моего брата, такого соскучившегося по моей братской любви и доверительному разговору. Мы теплели. Он легко поддавался на мои вопросы, охотно отвечал, а я все менее получал информации. Не только об Олеге мне не удалось ничего выяснить, но и о нем самом, что напоминало мне, в свою очередь, мои попытки выяснить что-либо у самого Олега».

Стало быть, и наши попытки узнать, что-либо об О. Г. Битове изначально обречены на провал.

«Он настолько полон почтительности, что в нем уже не остается места ему самому», – читаем в романе Роберта Музиля «Человек без свойств», – «все, что он видел, заставляло его задумываться, а слишком много думать он в то же время как-то побаивался… человек без свойств не говорит жизни “нет”, он говорит “еще нет!”».

Наречие «еще» – как возможность отсрочить решение, приговор, помыслить о перемене участи, замедлить время, оказаться в том самом лимбе, о котором мы уже говорили в начале этой книги, размежевать реальность и подсознательное, которое в конечном итоге оказывается не то, что значимей яви, но много содержательней ее.

Читаем у Битова: «Назвался мой знакомец графом или бароном, не помню… но этим-то “бароном” он и совпал окончательно с Олегом. Баронет фон Битофф с принадлежащим ему замком в Чехословакии (о замке Bitov имел я неосторожность сам поведать Олегу как о курьезе)… напротив меня сидел Олег! Фуршет, однако, сворачивался, и моим друзьям и читателям удалось наконец-то меня оторвать от “брата”».

На следующее утро выяснилось, что никакого «переводчика», «венецианца», и уж тем более Олега Битова на фуршете не было. А потом раздался телефонный звонок и Андрею сообщили, что вчера в час дня его старший брат умер (как раз, когда «молодой прихвостень по культуре» вычеркивал в протоколе имя Олег).

Читаем у Битова: «Перед глазами вставал образ моего вчерашнего собутыльника: тело как черное облако, будто во фраке со скрытыми под ним непомерными мушиными крыльями. Нет, не сразу углядел я нечто угрожающе-жужжащее в этом инобытиянине. Ангел смерти…?

Когда-то давно, в шестидесятые, после редкого наезда брата в Питер, хотел я написать рассказ под музыку Баха “Каприччо на отъезд любимого брата”».

Нет, не написал…

Сон Битова 3

Я просыпаюсь. Через полвека, в Москве.

За окном черно, там у меня Ленинградский вокзал.

Андрей Битов

С 1972 по 1980 год из Ленинграда на постоянное место жительства в США, Израиль, Францию и Германию выехали, помимо прочих, Иосиф Бродский, поэт, эссеист, переводчик, Анри Волохонский, поэт, переводчик, драматург, Ефим Эткинд, филолог, историк литературы, Константин Кузьминский, поэт, эссеист, Владимир Марамзин, писатель, издатель, Яков Виньковецкий, философ, писатель, художник, Лев Лосев, поэт, литературовед, Владимир Аллой, издатель, публицист, Людмила Штерн, журналист, переводчик, Борис Парамонов, философ, культуролог, Давид Дар, писатель, журналист, Дмитрий Бобышев, поэт, переводчик, литературовед, Сергей Довлатов, писатель, журналист, Михаил Хейфец, писатель, историк, журналист, Юлия Вознесенская, прозаик, православная поэтесса.

Ленинград оставался.

Люди уезжали.

Со многими из них Андрей был дружен, многих неплохо знал…

Впрочем, это было то время, когда и ему самому в городе получалось бывать все реже и реже, наскоками, набегу.

Многих адресов уже не существовало.

Во многих квартирах жили уже чужие люди.

Блуждание теней – иначе и не скажешь.

Выходил из поезда на Московском вокзале, закуривал, шел по платформе, слушал невесть каким образом доносившиеся до него со всех сторон голоса ленинградцев, уже ставших ньюйоркцами и мюнхенцами, иерусалимцами и парижанами.

Впрочем, разобрать, что они говорили-гомонили, не представлялось никакой возможности.

Оглядывался по сторонам и неожиданно обнаруживал себя в центре стихийного, массового праздничного гулянья, «потерявшейся демонстрации», как сказано в «Пушкинском доме», «формально обобщающего целеустремления».

Чувствовал себя при этом неловко, но отступать было уже поздно, и далее по тексту: «Гуляя, мы стечемся на ту же Площадь, куда нас вели, где нас покинули, – бродим бессмысленно по месту потери, ищем. Найдем – знакомство, собутыльника, драку, ничего не найдем, пойдем спать.

А нас еще упрекнут, что мы здесь разлили много водки… Зато – не крови! Водка – мироносица сюжета. И поступком становится не что, а где и с кем… Протрезвеем – обнаружим труп.

С Площади толпа перетекает, ничего там не найдя, распределяется по освещенным местам. Темнота набережной – серый мотыльковый лёт, Площадь – фонарь. Понравилось нам освещать свои декорации, как в театре… У нас, как что войдет в моду, уж не выйдет. Обнаружили мы в этом вкус, в пределах этого разовьемся до полноты… в любви делать то же самое. Освещено: купол Исаакия; Медный Всадник (подсветка снизу, обратные тени, громоздятся подковы и ноздри – ракурс Бенуа…); Адмиралтейская игла (чтобы была всегда “светла”…); желтая стена Адмиралтейства подсвечена желтым же, снизу (софит? рампа?); напротив, через черный провал Невы, чуть подсветим университет (филфак); кораблик, корабль военный, осветит сам себя: обведет себя, по-детски, лампочками, а из носовой пушечки будет происходить бегущий пунктир лампочек же, – пробежится – погаснет, пробежится – погаснет, будто стреляет пушечка, сплевывая лампочки по одной в черное отсутствие окружающей воды… Вот мы и уплатили дань всеобщей обязательной карнавализации повествования…»

Драка, водка, труп, «черный провал Невы» – не хватает еще в довершение всего этого далеко не венецианского карнавала встретить на площади Восстания, бывшей Знаменской, Федора Михайловича – он-то, слава Богу, никуда из этого города не делся, хотя и любил отъезжать в Висбаден, Баден-Баден ли на предмет развеяться, но с непременным возвращением, само собой.

«А что же “потерявшаяся демонстрация” поколения конца 1930-х – начала 1940-х годов рождения?» – вопрос возникал сам собой при пересечении Невского проспекта. Линейная перспектива была тому порукой, видимо. «А демонстрация эта переместилась с берегов Невы в иные Ойкумены, заявив о себе теперь уже не красными флагами и портретами членов Политбюро ЦК КПСС (что всегда было общим местом для любого массового мероприятия в СССР 70-х годов), но совсем иными формами и способами самовыражения», – приходило в голову при виде переливающейся огнями витрины винного отдела Елисеевского магазина.

Так далеко – так близко.

И это уже потом Андрей будет идти по своему опустевшему городу и вспоминать Яшу Виньковецкого, с котором в годы оны они познакомились в ЛИТО Горного института, и огромного Сережу Довлатова, истово пившего горькую, дабы «стать настоящим русским писателем», и Давида Яковлевича Дара, вежливо отказавшего ему в свое время во встрече с Верой Пановой (они с Ефимом Эткиндом были самыми возрастными в этой компании «отъезжантов»), и Иосифа, разумеется, и Диму Бобышева, вернее сказать, одну их совместную с Бродским историю, о которой в свое время говорил весь литературный Ленинград.

– …даже нет, не история, а историйка так себе, своего рода сущая безделица, коих без числа приключается в обстоятельствах известных, именуемых подчас щекотливыми или просто невыносимыми при соответствующем схождении светил, так сказать, – пригубил и продолжил, – другое дело, что последствия бывают совершенно непредсказуемыми, потому как сама по себе эта пресловутая историйка оказывается, как правило, лишенной всяческих доказательств и достойных свидетелей, а зиждется исключительно на слухах, да сплетнях, говоря по-простому. И что же мы получаем в результате? Извольте видеть, милостивый государь вы мой, изломанные судьбы получаем, попранные чувства, многую вражду и гнусное похихикивание врага рода человеческого, сумевшего на сей раз обмануть и развести в разные стороны людей близких и доверчивых…

– Прошу вас, не останавливайтесь, поведайте, что же это за историйка такая!

– Ну что ж, извольте, – пригубил еще, – не желаете ли?

– Нет-нет, – замахал руками в ответ, – продолжайте!

– Всё тогда произошло, дай Бог памяти, якобы во время празднования Нового 1964 года в Комарово, где уже известный нам Дмитрий Васильевич Бобышев снимал угол. Он-то и предупредил друзей, что ближе к полуночи приедет Марина Басманова. Да-да, Марианна Павловна Басманова! Конечно все знали, что она была «девушкой Бродского», но отнеслись к такому повороту событий с пониманием в том смысле, что веселый праздник в хорошей компании должен скрасить ее одиночество, ведь Иосиф Александрович в это время обретался Москве, лежал в психиатрической больнице имени П. П. Кащенко, где ему впоследствии диагностируют «малопрогредиентную (вялотекущую) шизофрению».

– Какова, однако, коллизия, замечу я вам!

– Госпожа Басманова, как водится, опоздала и появилась уже после боя курантов… Все празднование новолетия Дмитрий и Марина были вместе: все эти бенгальские огни, гуляние по льду залива со свечами, шампанское, песни под гитару, улыбки, смех, видимость счастья. Сначала никто не обратил на это никакого внимания, но на следующее утро все почему-то вдруг «прозрели», так бывает, так случается частенько – «коллективное прозрение», – и на Дмитрия Васильевича посыпались обвинения в вероломстве и предательстве. Басманова наблюдала за этим со стороны, не подтверждая, но и не опровергая обвинений, выдвинутые в адрес ее кавалера.

– Ах, как это, доложу я вам, по-русски! Затаить мучение, потрафить кривде, чтобы потом долгие годы, если не всю жизнь, расковыривать эту болячку напоказ, мучить себя и других, не умея простить собственной глупости. Обидеть других и обидеться самому! Быть, как это говорится, «виноватым кругом», но таинственным образом гордиться этой своей червоточинкой, наверняка зная, что придется держать ответ перед Богом, как и всем нам, впрочем, но когда и где это произойдет только одному Вседержителю и известно… – а вы откушивайте, откушивайте, не стесняйтесь, холодно нынче, я-то по этой части не силен, честно говоря.

– Меж тем информация о том, что якобы свершилось в ту новогоднюю ночь в Комарово, разумеется, почти сразу долетела до Бродского, молнией буквально долетела, и 5 января 1964 года, невзирая на протесты друзей и запреты врачей, Иосиф срочно выехал в Ленинград, чтобы потребовать сатисфакций.

– Неужели пролилась кровь?

– Ах увольте! Встреча Иосифа Александровича и Дмитрия Васильевича состоялась и ничем не закончилась.

– Как такое возможно?!

– Вернее сказать, она закончилась тем, что друзья навсегда стали врагами.

– А госпожа Басманова?

– Сохранила абсолютное молчание. Сказал бы, дала обет молчания… А вот теперь извольте послушать стихотворение, которое написал господин Бобышев на те печальные события, строки, на мой взгляд, пронзительные и трагические:

По-черному пришла ко мне любовь.

Как птицы по ночам с насеста

срываются, им оборвавши сердце,

разбив крылом и оцарапав бровь,

ресницы обломив, пришла любовь.

Такое ж обмиранье и испуг,

во рту такой же стукот дробный

и – крупно – глаз дрожащий и огромный,

и шарф, и вырывание из рук,

как птицы крик ночной и вкривь и вдруг.

Да, образ твой меня, как мягкий нож,

грозя бедой, вгоняя душу в дрожь,

застал, застиг, как «Стой, подлец, молчи!» –

азартный крик грабителя в ночи

под окнами прохожих застает.

А выглянешь – одна зима идет.

Автор видит себя сидящим на скамейке в сквере, что расположен рядом с Зимним стадионом, в обществе господина, в зимних закатных сумерках чрезвычайно похожего на Достоевского.

«Стало быть, не удалось избежать встречи с Федором Михайловичем», – усмехается сочинитель внутренне.

Что и понятно, за разговором запасы, сделанные в винном отделе Елисеевского, значительно иссякли, как, впрочем, и тема для разговора, столь заинтересовавшая неожиданного знакомца, словно сошедшего со знаменитого портрета кисти Василия Григорьевича Перова, исчерпала себя полностью.

Холодает, однако нешуточно.

Собеседники раскланиваются и расходятся в разные стороны: Битов направляется в сторону Троицкого моста, Достоевский – в сторону Садовой.

А что же будет на следующее утро?

На следующее утро автор, что и понятно, проснется с головной болью и полной уверенностью в том, что все это была чистой воды «арифметика» (как бы сказал его вчерашний собутыльник), когда он в 1962 году написал рассказ «Пенелопа», дав главному его герою фамилию Бобышев.

– Эк вас, друг мой, угораздило, – вполне бы мог произнести, сардонически усмехнувшись при этом, Порфирий Петрович, если бы оказался в ту минуту рядом с сочинителем.

Но, слава Богу, не оказался…

Читаем в рассказе: «Бобышев еще постоял в парадной. Выждал. Вышел на Невский. Солнце. Девушки не было. Ему вдруг стало так пусто и легко, словно он взлетит сейчас на воздух, как отпущенный шарик. Он почти подавился – так сильно, со свистом, глотнул этот прекрасный осенний воздух. Страх прошел. Это он понял вдруг, что его нету, и тогда же он понял, что только что этот страх был. Волнами все стало возвращаться к нему. И тогда ему стало тошно. Ничему и ничем уже нельзя было помочь… И как давно забытое ощущение было, что думал не вскользь, не как бы, не вроде, не забывая, не в полусне».

Вышел из полусна автор и сознался себе в том, что да, действительно, в начале 1960-х звезда Д. В. Бобышева, соперника самого Бродского (стоит заметить, что у Иосифа был тогда еще один, не менее серьезный соперник – Виктор Соснора), только начинала восходить. И его фамилия стала частью текста интуитивно, но бесповоротно, как цифра раз и навсегда занимает строго отведенное ей место в перечне, в реестре, в перечислении или в арифметической таблице.

Но потом, после новогодних событий 1964 года образ невольно наполнился дополнительной глубиной и многозначностью – «ведь это же я делаю каждый день! Больше, меньше, но каждый день, подумал Бобышев».

Устами главного героя «Пенелопы» Битов говорит, бесспорно, о самом себе.

Психологизм поступка автора произрастает в первую очередь из его рефлексий, из поливариативности мыслительного процесса, когда собеседование с самим собой (в образе Пушкина, архимандрита Авеля (Македонова), брата Олега, Ф. М. Достоевского или Н. В. Гоголя) не есть зацикливание на собственном «я», но единственная возможность понять человека. Не толпу на Сенатской площади, не коллектив сослуживцев или собратьев по перу, не поколение «из потерявшейся демонстрации» и даже не членов собственной многочисленной семьи, но отдельно взятого человека, как бы выдернутого из бытия и погруженного в небытие, раба Божьего, теперь одиноко стоящего на снежном ветру на берегу реки Карповки.

И опять этот чудовищный ветер из «Пушкинского дома», который дует здесь, кажется, всегда, и который Битов, как помнится, наделил качествами живого существа, безумца, рвущего в клочья и без того редкую бороденку Федора Михайловича, что бредет сейчас где-то в районе Сенной, держась за стены домов…

Впрочем, и на Петроградской стороне совершается не меньшая (если не большая) катавасия.

Из дневника Ольги Кедровой от 27 декабря 1978 года: «Пришел ко мне дядя Аля (Алексей Алексеевич Кедров) и рассказал, что наш дом на Аптекарском уже продан заводу Полиграфмаш и в Исполкоме на всех жильцов заполнены справки по ф. № 9 на выселение… это уже беда. Совсем кончится мое привычное житье. Моя обжитая, комфортабельная келья рушится окончательно, как бульдозером… уходит в прошлое Аптекарский – наше чудное, академическое и молодое житье с мамой, сыновьями, Горей… разрушившийся, правда, давно и постепенно, а теперь совсем… Жаль Аптекарского. Созданный в предвоенный год и постепенно потеряв шесть человек из первоначального дружного состава… он неудержимо распадался… Может быть, выселение насильно порушит мое эгоистическое одиночество».

…и от 5 января 1979 года: «Собой я недовольна, как-то не подобралась, уступила холоду, темноте и блокадной разрухе дома. Неправильно решила со встречей Нового года: Андрюша вырвался из Москвы только на неделю, а встречали врозь. Нехорошо это. Ждала, скучала, видимся теперь совсем редко… С новогодней ночи половина квартиры совсем заморожена… еще греются радиаторы со стороны Полиграфмаша, но не чинят ничего, и мороз не сбавляется… У меня печка! А синие часы сбились с боя». Торжество Полиграфмаша, трескучего мороза, нескончаемой блокады в этом городе как метафора окончательно распада семьи, причем разрушения не в результате варварских атак злоумышленников, а по причине того, что ушло чувство, которое и является временем.

Вот раб Божий делает первый шаг и начинает преодолевать поток, как Стикс, который не замерзает в этой местности, лишь по берегам его схватывает тонкий, обкусанный прибоем по краям лед.

Из рассказа Андрея Битова «Рассеянный свет»: «Сорок лет назад я переходил Карповку по деревянному мостику, а лет десять тому – метрах в пятидесяти – построили капитальный, каменный; некоторое время они еще оба стояли рядышком, и я все еще дохаживал по деревянненькому: он стремительно ветшал, сквозя провалившимися досками… потом его снесли… Карповка, Ботанический сад… а там можно и налево голову повернуть – там мой дом: как стоял, так и стоит… А вот и Дерево. Дерево – значит дом. Деревьев тут полно, но Дерево здесь одно».

Андрей останавливается перед домом № 6 и смотрит на единственное освещенное окно на третьем этаже, которое несется сквозь летящую наискосок метель, и может показаться, что дом этот куда-то уплывает, отчаливает за окоем, заунывно гудя при этом сквозняками в обледеневших водостоках – E la nave va.

Но, с другой стороны, человек получает то, чего он хочет, о чем мечтает, грезит, никому, разумеется, не признаваясь в своих сокровенных помыслах. Хотя декларировать он может и даже должен нечто совсем другое – правильное, общепринятое и общепонятное. Наш же автор верен лишь своему одиночеству (Ольга Алексеевна Кедрова, впрочем, говорит об «эгоистическом одиночестве») как единственному источнику его текста, который, в свою очередь, является закономерным результатом движения его мысли и который пишется всю жизнь, вплоть до смерти.

Филолог, пушкинист, доктор филологических наук Ирина Сурат сообщает о Битове: «Он думал всегда. Когда жарил картошку или варил кофе, когда сидел, уставившись в телевизор. Кажется, что он думал во сне. Сны его – он любил их рассказывать – были готовыми сюжетами прозы. Он думал, когда говорил. Не произносил заранее обдуманную речь, а мыслил прямо сейчас. Многие жаловались, что ничего не понятно, а это был процесс, в котором и самому ему было ничего не понятно».

Человек приходит один и уходит один – это человеку понятно, остальное нет!

Еще какое-то время Битов стоит перед домом на Аптекарском проспекте, затем поворачивается и уходит, а ветер хохочет ему вслед и швыряет в спину ошметки колючего снега…

В последний раз Новый год (1981) на Аптекарском Ольга Кедрова встретила одна: «Спекла ватрушку, есть мандарины, водочка, хлебну чуть за каждого и посплю еще дома». Интересно, что в своем «безответном собеседнике» Ольга Алексеевна никогда не записывала снов, в отличие от Андрея, блокноты которого изобилуют описанием сновидений, что впоследствии станут частью его сочинений – сон с тремя рыбами, сон про смерть дерева, сон про всадника, сон о дачной местности, сон о том, как снимают кино, сон об Олеге Васильевиче Волкове в самом начале Страстной седмицы, сон об умершем отце.

Сон об умершем отце – Битов пишет так: «Куда наведывалась его душа на третий, девятый, сороковой?.. Через год он наведался лично ко мне, во сне. Будто на улице встретился… Спросил его о главном: я склонился к нему… и как свой своему: “Ну, а сколько мне осталось?” Я стал его убеждать, что знать мне надо не из чистого любопытства, я готов ко всему, но должен, в таком случае, успеть. Имел в виду мое Дело (с большой буквы), которое, как мне стало теперь ясно и, по-сыновьи, лестно, он вполне признавал. Отец слушал меня невнимательно, наконец, что-то окончательно взвесив… выкинул мне, даже небрежно, как бы, не разделяя нашей смертной и праздной заинтересованности в жизни, – выкинул два пальца… Как рога или заячьи уши… Сон распался» (сидя в Сетуни, Битов тоже выкинет два пальца – V – victory).

Сон распадается как город, который с каждым приездом все более и более обретает черты иллюзорные, потому что многих его жителей уже нет. Одни ушли из жизни, другие уехали из страны, забрав с собой часть пространства, которое еще совсем недавно имело абсолютно реальные очертания, было предметно и обитаемо.

Переселение с Аптекарского, 6, завершилось в 1981 году.

Алексей Алексеевич (дядя Аля) с семьей переехали на проспект Просвещения – это северная окраина Ленинграда в районе Парголово.

Ольга Алексеевна получила комнату в коммунальной квартире «с соседом, окончившим консерваторию, пианистом эстрадником» на Достоевского, 34.

Аптекарский прекратил свое существование.

Нет, на карте города дом, разумеется, сохранился, как, впрочем, и местность, именуемая Битовым Аптекарским островом, но отныне всё это было уже частью некоего вневременного миража, иллюзии, которая существовала только в памяти, была запечатлена на бумаге, многократно избитой-измордованной печатной машинкой, или на нерезких, полуразмытых фотографических карточках, упрятанных в ящиках дедова стола.

«Питер мне каждый раз рвет сердце», – повторял Битов после посещения города, словно жизнь здесь остановилась еще в 1977 году, когда он переехал отсюда в Москву, и наблюдать за тем, как «синие часы», сбившиеся с боя, уже не показывают время, но в силу инерции воображения должны это делать, было просто невыносимо…

Итак, еще какое-то время автор стоит перед домом на Аптекарском проспекте, затем поворачивается и идет прочь – мимо ограды Ботанического сада к реке – размышляет при этом: «Снится мне ночь… Я с двумя одноклассниками топчусь на набережной напротив школы. Утренняя, еще не морозная, но уже зимняя тьма. Нам надо перебраться через речку, еще более черную, чем тьма вокруг… Почему-то это я должен лезть в воду первый, это даже не обсуждается. Вода почти под ногами, только через ограду набережной перелезть, как в окно».

Ускоряет ход.

На ум тут же приходит рассказ отца о том, что «до войны по набережной Фонтанки ходил троллейбус. Однажды он пробил ограду и упал в речку, утонул… спасся единственный человек».

Сочинитель недоумевает – было ли это рассказано ему в реальности или во сне, а если во сне, то получается, что он наблюдает сон уже внутри другого сна?

С этими мыслями Битов видит себя стоящим на берегу реки: «Когда увеличиваю память, то вижу и еще… Вспышка памяти черно-белая, отпечаток с крупным зерном и подтеками, как мартовский, изгрызенный первой весною снег. По ледяному озеру колонна грузовиков, я в одном из них, весь укутанный и сжатый чужими телами. Поверх льда уже полметра воды. Я любуюсь тем, как от колес грузовика расходятся широкие и кривые брызги-волны, чувствую себя капитаном на мостике корабля. Бомбят. Весело! Тут впереди идущий грузовик уходит носом под воду: вокруг снег, посреди черная дыра воды, крупные цифры на заднем, торчащем над водой борту… Номера!»

Еще одна вспышка – номера на спинах участников соревнований по сдаче норм ГТО по плаванию в ноябрьской Неве!

Становится страшно не потому что это уже сон Левушки Одоевцева, а потому что лезть в эту черную ртутную реку смертельно опасно.

Но другого выхода нет. Битов пишет: «Я спустился у сфинксов к воде. Было странно тихо, плыла Нева, а по небу неслись, как именно в сером Петербурге бывает, цветные, острые облака. Неслось – над, неслось – под, а я замер между сфинксами в безветрии и тишине – какое-то прощальное чувство… как в детстве, когда не знаешь, какой из поездов тронулся, твой, или напротив. Или, может, Васильевский остров оторвался и уплыл?.. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Им это было одинаково все равно: тем же взглядом смотрят они – как в пустыню… И впрямь: не росли ли до них в пустыне леса, не было ли под Петербургом болота?.. Странный Петербург – как сон… Будто его уже нет. Декорация… Петербург двоится. В нем две воды. Одна вода – поверхность: ее – много, она – прекрасна, она разбивает город на прозрачные грани, в которых он и отражается, удваиваясь, играя в призрачность того и другого: отражение – реальнее. Другая вода – вертикальна, сверху и снизу, мутная ось зарождающейся бури… Вода, снег, лед, иней… пар, туман, морось, дождь, ливень… Если перечислить все состояния воды, то останется еще одно – Петербург. В нем есть пространство, но нет объема. Одни фасады и вода. Представить себе внутреннюю или заднюю часть дома бывает затруднительно. Живут ли там? И кто? Петербург населен литературным героем, а не человеком. Петербург – это текст, и ты часть его. Герой поэмы или романа. Тогда проспекты и улицы выглядят, как обмелевшие каналы. В затопленном состоянии они даже естественнее».

Итак, перед нами город – как часть некоего повествования, которое сочинитель не столько записывает, сколько переживает, переосмысливает. Потом, разумеется, фиксирует сюжет на бумаге (память не безгранична и не идеальна), но вовсе не тот, что был на самом деле, а тот, который родился в его подсознании.

Что же касается до смены адресов и связанных с ними персонажей, то это лишь свидетельство того, что закончился один текст и начался другой, который требует такой же безоглядной веры в себя, как и предыдущий.

И раб Божий верует.

От улицы Восстания (последний питерский адрес Битова) до Преображенского собора, что на пересечении Пестеля и Литейного, минут пятнадцать пешком.

Исповедь здесь принимал сухой, болезненного вида священник.

Перечисление грехов он слушал с закрытыми глазами, словно бы перед его мысленным взором в образе пациентов психиатрической больницы, что на Пряжке, проходили винопитие и сквернословие, прелюбодеяние и гневливость, чревоугодие и сребролюбие.

Потом накрывал голову кающегося епитрахилью и произносил полушепотом: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Андрей, и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь».

После причастия раб Божий едва мог достоять службу до конца от распиравших его чувств – готов был рыдать и хохотать одновременно. Он почти выбегал на улицу и оказывался как бы в другом измерении. Из окон дома Мурузи, что занимал здесь почти квартал, на него с недоумением вполне могли смотреть некогда проживавшие здесь Дмитрий Сергеевич Мережковский, Зинаида Николаевна Гиппиус, Иосиф Александрович Бродский, Александр Иванович Бродский, мол, куда это он так торопится, куда так припустил, почему так взволнован этим славным солнечным, что абсолютно несвойственно для осеннего Петербурга утром.

Автор же меж тем стремительно пересекал Литейный и шел к Фонтанке. В голове его крутились строки из Стаса Красовицкого (поэта, диссидента, священника «Российской православной церкви». – М. Г.), которые в свое время взял эпиграфом к своему рассказу «Но-га»:

Калитку тяжестью откроют облака

И бог войдёт с болтушкой молока.

Ты не потянешься, но ляжешь наповал

Убитый тем, в чью душу наплевал.

И ты увидишь в чёрном полусне

Летя вразброд на вещем скакуне

В твоей спиною созданной ночи

Мечта богов воплощена в печи.

Мечта Ольги Алексеевны, однажды явившейся сыну во сне, все-таки воплотилась в жизнь – Андрей исповедался и причастился, только вот не под Рязанью, а в Ленинграде. Хотя любой священник скажет, что география тут не имеет никакого значения, потому что сказано у Святого Евангелиста Иоанна: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа».

И вот Битов вновь стоит на берегу реки, только это уже другое время суток, другое время года и другая река.

Читаем такие слова автора: «Недавно обнаружил, что вода обладает памятью. Еще бы! Она ведь состоит из линз. Увеличивает ли память? Из единственной теплой комнаты, отапливаемой буржуйкой, в которой стремительно прогорают мебель и книги из комнат холодных, чтобы выйти, надо подняться вверх на ступеньку, ломом выколотую из льда. Воды нет. До нее километра два: мать привозит ее с Невки, из проруби… вся вода в мире связана. По старинному русскому поверью, в ночь на Рождество вся вода становится святой. Ею крестили не только нас – в ней крестился Христос. В таком случае Петербург связан с миром не только как “окно в Европу” (достаточно мутное), но водою. Которая все помнит, поскольку вся связана.

Запомнит ли меня вода?

Выходит, что я все-таки боюсь. Боюсь воды, боюсь текста. Текст – ведь это связь всех слов».

Текст тоже обладает памятью. О самом себе, о видоизменениях, которые он претерпел во время его перенесения на бумагу или на монитор компьютера, о тех смыслах, что были в него заложены изначально, но потом по той или иной причине были утрачены, о собственной композиции, которая не дает ему возможности рассыпаться и превратиться в разрозненные записки на полях ежедневника.

Он нависает над автором.

Он грозит ему…

«Я просыпаюсь. Через полвека, в Москве. За окном черно, там у меня Ленинградский вокзал», – пишет Битов.

Значит, никакой поездки в Петербург не было, и купания в черной ртутной Неве тоже не было, и посещения Аптекарского тоже, выходит, не было. Вернее, все это было, но во сне…

А теперь наступила московская явь.

Битов открывал глаза и обнаруживал себя лежащим на спине в своей комнате на Краснопрудной.

Занавески жили своей жизнью.

Тянуло холодом.

Битов вставал, подходил к окну, закуривал. А всадника было уже почти и не разглядеть, разве что на самом горизонте, где-то в районе Ленинградского вокзала маячила одинокая точка.

Точка как штрих, как матрица, как молекула, как корпускула пространства, из которых это самое пространство и складывается, из их бесчисленного множества. Стало быть, если его (пространство) разъять, то каждый отдельно взятый эпизод станет поводом для нового повествования, нового текста, который в результате окажется внутри другого текста, как сон внутри другого сна (см. главу первую этой книги – «Сон Битова 1»).

Кадр Битова 2

Не писать можно все что угодно.

Писать можно лишь то, что получается.

Андрей Битов

Если книгу писать всю жизнь, то и читать ее можно с любого места.

Мысль эту Битов постулирует так: «Жизнь есть текст. Не дочитанный живущим. Но и текст есть жизнь! В каждой строчке должна таиться тайна будущей строки… эхо, распространяющееся от предыдущего к следующему и от каждого к каждому».

Воистину, каждый простодушно говорит следующему, а следующий с чистым сердцем слушает каждого.

Простодушие автора, в чем-то даже его слабоумие, не есть безумие, потому как слабоумие – слабость ума (юродство) а, безумье жалкое – его (ума) отсутствие, выпадение из него, ускользание.

Из «Преподавателя симметрии», аттестованного Битовым как роман-эхо: «Мне показалось, что я стою на краю… безумия, и так плавно, так неуловимо и непрерывно закручивается оно, так головокружительно – воронка, куда утекает сознание, как в песок, – что и не заметишь, как окажешься на внутренней поверхности явлений, проскользив по умопомрачительной математической кривизне, и выглянешь наружу оттуда, откуда уже нет возврата».

Автор прикладывает воронку ко рту и дудит в нее, что есть мочи, в надежде (тайной или явной, бог весть) быть услышанным, другое дело, что акустика в этой местности плохая, бескрайнее пространство, оно же Великая Степь, поглощает звучащий текст, который есть жизнь, а жизнь поглощаема временем.

Сочинитель убирает воронку ото рта, смотрит себе под ноги и видит там камни.

Потом поднимает глаза вверх и видит облака.

«Это не камни. Это облака», – думает он.

Поэт, художник, музыкант, «работник культуры», как он сам себя называл, Дмитрий Александрович Пригов говорил: «Любой, кто занимается искусством, у него есть какая-то внутренняя потребность быть понятым. Хоть какой-то критической массой зрителей… Это не обязательно миллионы, но человек двести-триста нужно. Потому что нужно пространство для эха, для акустики… Конечно, есть люди такого шизоидного плана, которые могут всю жизнь считать себя гениями, ни для кого не… Но обычный тип художника, это себялюбивый, нарцисстический, амбициозный тип. Который хочет, чтоб его любили. Чтоб любили только его, а не соседа. И чужой успех ему – это как кость в горле, как укор».

Единственным способом обрести это пространство для эха, отстраниться от своей «манеры» и мерзости обыденного, то себя, придуманного благородного, и себя, настоящего «себялюбивого и амбициозного», является осознанное вхождение в мимоестественное, по сути, Митишатьевское состояние, когда уже невозможно понять, где лицо, а где личина, где актерствование, а где сокровенное.

В романе «Преподаватель симметрии» есть весьма характерная сцена, когда некое мимоестественное голубоглазое существо (то ли демон, то ли медиум), не внушающее, впрочем, ни малейшего подозрения и неприязни, извлекает из портфеля «толстые кипы фотографий разного формата и возраста, словно наворованные из многочисленных любительских и семейных альбомов, – недодержанные и передержанные, в подтеках проявителя, с лохматыми пятнышками клея и оборванными углами».

На одном из этих кадров автор узнает себя.

Битов пишет: «Фотография запечатлелась во мне навсегда, она у меня и сейчас перед глазами. О, я изучил ее, как ничто другое за всю мою жизнь! Но только, может, их было последовательно три, как кадры киноленты. Или, на долю секунды, фотография стала стереоскопична настолько, что можно, казалось, было заглянуть и за спину сфотографированных… я вглядывался в фотографию (а она была словно наклеена у меня на внутренней стенке лба, как на экране).

Итак, на фотографии был бесспорно я, и мое будущее лицо мне нравилось и подходило…»

Но в то же время словно бы другой человек, со стороны наблюдающий за автором, восклицал: «Но это был действительно не я! То есть это кто угодно мог быть. Пол-лица было закрыто неким аппаратом, отчасти напоминавшим фотографический, отчасти некое фантастическое оружие с дулом наподобие ружья – во всяком случае, этот тип с фотографии как бы целился, и те пол-лица, что не были скрыты аппаратом, были прищурены и перекошены…

На меня в упор смотрело отраженное в зеркальной витрине лицо незнакомого молодого человека – он был старше меня лет на десять, может, даже поменьше, просто выглядел куда мужественнее. Лицо было привлекательным, но искаженным таким страданием и потрясением, какое редко встретишь на лицах людей, еще реже увидишь запечатленным. Подобную маску можно было бы отыскать в мифических сюжетах, когда герой обращается в камень от столкновения с чудовищем; может, у самой Медузы было подобное лицо, когда она узрела собственное отражение… В общем, отражение это поражало, хотя помещалось в витрине обыкновенного магазина готового платья между двумя манекенами, мужским и женским, как бы шагнувшими навстречу друг другу, чуть ли не руки протянувшими, – но между ними было заключено нечто ужасное, что и увидел Тот, Кто Отразился. А Тот, Кто Отразился, увидел Ее. А Она никак не могла вызвать подобного ужаса. В ней ничего ужасного такого не было. Да и не ужасного тоже. Бывают же потрясены и красотой. Во всяком случае, так пишут в книгах. Ничего подобного. Бледная моль, так я себе сразу сказал. Однако глаз не мог отвести. Что Он в Ней увидел? Может, так прозревают Судьбу? Может, Судьба так и выглядит? И наряд ее не привлекал внимания: какой-то для женщины безразличный к себе наряд – свободный, и только, и в руке хозяйственная сумка. Пепельные длинные волосы, всклокоченные, будто дыбом вставшие. Халда. Халда и есть, так я себе сказал. Не мог отвести глаз. Глаза! Глаз я не мог отвести от ее глаз! Большой лоб, широкие белесые брови, глаза скорее все-таки серые, чем голубые (фотография-то черно-белая), но большие, немаленькие таки глаза, прямоугольные какие-то, и расставлены волшебно – так далеко от переносицы, как и не бывает. Скулы тоже невозможно широкие, но этого как раз и не заметишь – так широко стоят глаза… Смотрят в разные стороны, как у рыбы. Рыба, сказал я себе. Моль, халда и рыба, так я себе сказал. Но никто никогда не был так строен под своей одеждой, как она… Бледнее самого неконтрастного отпечатка было ее лицо».

Таким образом, сочинитель видит себя и одновременно не себя, отражение остекленевшего в стекле (зеркале, витрине ли) взгляда, именно такого взгляда, которым обладают мраморные изваяния из Летнего сада, лишенные зрачка, как бы со вставленными в глаза линзами, позволяющими создавать картину широкоугольную, стереоскопическую, захватывающую подробности и детали, отстоящие от середины кадра достаточно далеко, или даже заглядывать назад, не поворачивая при этом головы.

В предисловии к роману-эху Битов пишет: «Полагаю должным предварить некоторую неожиданность последующих повестей все-таки объяснением. Давным-давно, еще в дописательской молодости, в моем “геологическом” прошлом, мне попалась книжка неизвестного английского автора “The Teacher of Symmetry”. Я прихватил ее с собой в экспедицию с благими намерениями самообразования, да по лени, тяжкой работе и под ироническими взглядами работяг все лето так и не раскрыл. А тут – осень, ненастье, нет вертолета, ждем погоды… Все читано-перечитано, во все игры переиграно… На беду, кто-то вспомнил, что видел у меня иностранную книгу, и пришлось мне ее без полного понятия как языка, так и смысла, пересказывать под непрекращающимся дождем. Кое-как, без словаря, до чего догадываясь, что присочиняя, набрасывал я в школьных тетрадках – по рассказу в день…

Лет десять спустя со мною случилось небывалое происшествие, нечто поразительное по невозможности быть, и ничего мне не подсказали ни опыт, ни память в поддержку, кроме внезапного воспоминания об одном рассказе из этой забытой книжки. Рассказ выплыл так полностью, так отчетливо, будто я его читал вчера… Зато теперь я никак не могу вспомнить того небывалого случая собственной жизни, из-за которого я этот рассказ вспомнил.

Я разыскал на антресолях, в обломках лыж и весел, небрежную рукопись моего “перевода” и вспомнил и другие рассказы из этой книжки, и, таким образом “перечтенная”, книжка эта завладела моим воображением – я стал ее искать…

И вот уже сколько лет прошло с того внезапного мысленного “перечитывания”, а она все не идет у меня из головы. Так она и не нашлась.

Чтобы как-то отделаться от ее навязчивости (ведь не я же все это придумал!), я стал потихоньку “переводить” ее, как переводят не тексты, а именно переводные картинки. Не без домысла, конечно (те места, что похуже, пусть будут мои). “Переведя” таким образом некоторые из них, я окончательно забыл оригинал (как в свое время тот факт из собственной жизни…). Концов теперь уже почти нет. Зато отныне вместо воспоминаний о пропавшей книге меня тяготят происшедшие по ее причине рукописи. Я решил рискнуть отделаться и от них, чтобы окончательно обо всем этом забыть».

Совершенно кинематографический ход, когда приквел, по своей сути – документальное повествование, становится единственной для сочинителя возможностью уверовать в созданную им мифологию.

«Дописательская молодость», «геологическое прошлое», «экспедиционные будни», «палаточный быт», «занятия спортом» есть ни что иное, как разложенные перед автором на его рабочем столе старые кадры, не всегда удачные, не всегда высокого качества, изрядно пожелтевшие от времени картинки.

Битов перебирает эти изображения, еще не поняв логики их размещения, смысла их последовательности, рассуждает: «Если можно пробежать среднюю дистанцию на стайерском дыхании (повесть, путешествие), то невозможно пробежать марафон (роман) спринтерскими рывками. Все мои непричесанные псевдороманы (антироманы): роман-пунктир, роман-музей, роман-странствие – складывались десятилетиями. «Преподаватель симметрии» (роман-эхо) дольше всех. Объемное сюжетное повествование ведется, как правило, вспять: сначала в мареве замысла автору ясен финал, потом, поскольку непонятно, что ведет к нему, пишется предисловие как наиболее ленивая глава – для разгона интонации. Потом, уже пойманное в начало и конец, сочиняется само тело. Так было и с “Преподавателем симметрии”: все его сюжеты вышли на берег Куршской косы, как тридцать три богатыря, еще летом 1971 года, но написать тогда удалось лишь предисловие».

Вот, например, такой кадр вдруг притягивает к себе внимание и на какое-то время начинает претендовать на главенство в перечне, именуемом «Pro memoria».

Кадр сделан со вспышкой!

Из воспоминаний Владимира Паевского: «В августе 1969 года… вчетвером, Андрей с Ольгой и я с женой Еленой пустились в дальний путь с Двенадцатого в Ленинград, через всю Прибалтику. Водительский стаж у Битова был уже не маленький, и продвигались мы довольно резво, пока не проехали город Шауляй. Моросил мельчайший дождик, видимость оставляла желать лучшего. В один из моментов Андрей пошёл на обгон, и неожиданно перед нами возник стремительно несущийся на нас грузовик. В эту секунду Битов принял, как потом оказалось, единственно правильное решение – он резко кинул машину влево, и мы стали сваливаться под откос. Эти секунды отпечатались в моём мозгу как в замедленной съемке и запомнились навсегда. После броска наша машина перевернулась и, вновь встав на колёса, уперлась бампером в небольшое дерево. Андрей, каким-то особенно медленным движением убирая со своего лица осколки ветрового стекла, произнес, не оборачиваясь: “Живы? Все живы?” И хотя немедленного ответа не последовало, мы ощутили постепенно возвращающуюся радость жизни – все мы были не только живы, но и без видимых ранений».

Предисловие начинается с предположения жить. То есть, как скажет Битов, «в поисках завещания мы приходим к проблеме воскрешения… Предполагаем жить…».

Таким образом, автомобильная авария, слава богу, не закончившаяся трагедией, и дает повод «разогнать интонацию», нащупав звучание старых изображений путем подкладывания под пожелтевшие фотографические карточки, говоря языком звукорежиссеров, саунда – шума ветра и атмосферы города, гула прибоя и урчания воды в батареях парового отопления, криков птиц и треска в эфире, воплей толпы и переклички путевых обходчиков, разрывов авиабомб и рева взлетающего самолета.

«В свое время я летал, чтобы что-то написать. У меня уже в голове было готово то, что я напишу, хотя я этого не видел. То есть образ надевался на то, что я увижу, и, как ни странно, совпадало, не противоречило ничего…», – признавался Битов в подобного рода мимоестественных совпадениях.

Итак, мы имеем совпадение внутри другого совпадения, когда на листе, предназначенном для написания на нем завещания, начинает набрасываться текст, именуемый телом романа (впрочем, и завещание тоже текст в своем роде).

Мысль первая – «Не писать можно все что угодно» (А. Г. Битов): роман или повесть, рассказ или эссе, статью или диссертацию, поэму или пьесу, сценарий или докладную записку. Не писать можно вообще ничего, находя это занятие слишком трудоемким, слишком медленным, слишком несовременным.

Мысль вторая – «Писать можно лишь то, что получается» (А. Г. Битов). Например, получается роман или беллетризированная биография, повесть или богословский трактат, это и должно писать. А не получается писать стихи, не следует этим заниматься, хотя на первый взгляд писать стихи умеет каждый. Однако, по мысли Бродского, «поэзия не развлечение и даже не форма искусства, но, скорее, наша видовая цель», некий метаязык, существующий внутри другого языка, как сон внутри сна, или совпадение внутри другого совпадения.

Но вернемся к «Преподавателю симметрии».

Телом романа-эха, романа-отзвука становится вольный перевод книги «The Teacher of Symmetry» некоего неизвестного английского автора, книги, извлеченной из глубин прежней жизни, утерянной, но воскрешенной и написанной заново.

По воле автора это скорее не перевод с одного языка на другой, но перевод тех самых пожелтевших от времени переводных картинок «на внутреннюю стенку лба, как на экран», на оконное стекло, на дверцу холодильника «Север», что некогда стоял в коридоре коммунальной квартиры на Аптекарском (на Невском, 110), а еще сушка развешенных на бельевой веревке в ванной комнате фотографических отпечатков на матовой бумаге.

Семь историй романа-эха, изложенных в 27 главах, снабжены предисловием и послесловием переводчика. Итого, получаем 36 кадров, как и на всякой пленке для фотографического аппарата. А так как книга писалась с 1971 по 2008 год (37 лет!), то можно себе представить, какое количество кадров было выброшено в корзину, отбраковано, возвращено на писательский стол и отбраковано вновь.

Если в искусстве киномонтажа существует так называемый «эффект Кулешова», когда содержание последующего кадра полностью меняет смысл кадра предыдущего (впрочем, об этом уже шла речь во второй главе этой книги), то в «Преподавателе симметрии» мы имеем дело уже с «методом Битова», где последовательность расположения эпизодов, сюжетных вспышек, полностью деконструирует логику восприятия и выстраивается не по законам визуального, а по законам умозрительного, где нет никаких законов:

– автор

– придуманный персонаж (Урбино Ваноски, он же Рис Воконаби)

– автор

– придуманный персонаж (Тони Бадивер по прозвищу Гумми, Золотарь Самуэльсен, Гом Лаошань)

– автор

– придуманный персонаж (Доктор Роберт Давин, эсквайр, Милая Джой, Роберт Скотт)

– автор

– придуманный персонаж (лейтенант Эванс, миссис Даун, Алекс Кэннон, Герда Увич-Барашку)

– автор

– возникновение текста

– похороны придуманного персонажа

– похороны придуманного автора – из эссе «От имени собственного»: «Переводчик очнулся на полу в луже крови. Попытался встать, резкая боль в бедре заставила его вновь усесться на пол. Где я? И я ли это? (чем не Левушка Одоевцев? – М. Г.). Огляделся. Крошечная избушка со скошенным потолком. Именно такие паучьи уголки любил он обживать для плетения своей паутины в Токсово… Переделкино… только здесь (чем там) все было как-то опрятней и чище. Кроме его собственной лужи на ковре под головой. Картинка дурацкая перед глазами – полевой букет, как раз в ногах, как в гробу».

– развенчание литературной мистификации – из «Послесловия автора»: «Даже мой сокровенный читатель, повертев книгу в руках как мою, клал ее обратно на прилавок как чужую с заведомым разочарованием: это Битов не сам написал, а что-то там перевел. “Перевод с иностранного” было обозначено на обложке – почти никто не принял или не понял условий игры: “перевода с иностранного” не бывает».

Таким образом, перекладывание, перевод изображения, превращение его из негатива в позитив становится у Битова неотъемлемым инструментом изготовления текста, его конструирования и одновременно разрушения (деконструкции) сознания, обыденной логики, читай, рутины, синонимичных пошлости и тривиальности.

Переводчик Виктор Голышев замечал: «Вокруг английского и русского слова разные облака смыслов… Желательно в этот мир как-то влезть, увидеть картинку, участвовать самому в диалоге… Неважно, как ты эту картинку представляешь, но ты картинку будешь описывать, а не слова. Неважно, как эти люди говорят в голове у автора, – важно, как они у тебя в голове говорят, тогда у тебя появляется свобода».

После завершения работы над книгой Битов убирал воронку ото рта и смотрел в небо, говорил сам себе: «Это не камни. Это облака».

А эхо еще долго потом разносило его слова по дворам-колодцам и старому заброшенному саду где-то в дачной местности, по острову и берегам реки, по тому пространству, что было к его (эха) перемещению приспособлено абсолютно.

Известно, что если на фотографии облака получились контрастно, пронзительно, то все находящееся под ними и не разобрать в чернильном мареве. И, наоборот, если облака вышли блекло, меркло, то наземное существование представляется вполне разборчивым и даже привлекательным (это при условии, что не будешь пялиться вверх, но лишь – смотреть себе под ноги, например, на свои до блеска начищенные яловые сапоги, те самые).

Да, бегущие в вышине облака символизируют свободу. Однако тут, как и всегда, когда речь заходит о свободе, нужно выбирать – либо горние сферы, либо юдоль дольних страстей, во что верить и где жить, о чем писать и где публиковаться – в «Советском писателе» или в «Ardis Publishing».

Битов продолжал смотреть в небо: «А вообще надо признать, что мы не хотели и не хотим свободы. Мы воли хотим. Ну так мы жили, живём и будем жить вольно. А свобода – это же обязательства, законы. Пусть прозвучит банально, но свобода – это личные обязательства перед Богом, перед совестью, перед семьёй, перед тем, что ты творишь в искусстве».

Стало быть, выбор может носить факультативный характер, а печататься можно и в «Советском писателе» (вариант – в «Молодой гвардии»), и в «Ardis Publishing» (вариант – в «YMCA Press publishing house»)…

* * *

В один из дней лета 1985 года писателю в голову пришла мысль, что Пушкина надо сфотографировать. Скорее всего, эта дума посетила Битова во сне, как раз накануне его пробуждения, потому что именно в это время видения носят характер наиболее яркий и безумный.

Так как заниматься фотографией он бросил давно, то, с одной стороны, знаниями в области фотохимии и фототехники он обладал достаточными, но, с другой, практический навык съемки утратил совершенно, соответственно, выполнение столь непростой задачи сочинитель возложил на «молодого нервного человека», филолога по образованию, имевшего опыт фольклорных экспедиций и умевшего пользоваться фотоаппаратом – Игоря Львовича Одоевцева.

Но почему именно на него?

«Да потому что был он сыном… да-да, сыном Левушки Одоевцева и Фаины из “Пушкинского дома”», – строится предположение. «Вот такой способ продолжить традицию, реанимировать семью», «вернется героем, получит, быть может, разрешение на право продолжения рода» (А. Г. Битов).

Скорее всего, причиной появления этой идеи стало острое чувство несправедливости, довольно часто сподвигающее творца на разного рода дерзости (это особенно свойственно русскому писателю). Читаем у Битова: «Первая фотография, как известно, появилась в России в сороковых годах девятнадцатого века. Большой удачей нашей науки являются фотографии Гоголя… и других немногих современников Пушкина (декабристы Н. А. Панов и С. Г. Волконский, П. А. Вяземский, великая княгиня Мария Николаевна, промышленник А. А. Бобринский. – М. Г.). Но сам Пушкин, к нашему глубокому сожалению, не успел сфотографироваться».

План, как можно исправить эту досадную ошибку, в писательском воображении родился в то безымянное летнее утро, – а именно, при помощи старинной трости «с откидывающимся плетеным сиденьицем для пожилых и больных грудной жабой» (времелет «Расход-3») перенестись, вернее, перелететь в пушкинский Петербург, встретить поэта и сфотографировать его на фотоаппарат ФЭД-2 или на Leica III (уточнения последуют ниже).

Итак, узнав о возложенной на него автором столь важной и необычной миссии – «заснять всю жизнь Пушкина скрытой камерой», Игорь Львович переволновался преизрядно, у него закружилась голова, запершило «в горле от сухости петербургского воздуха», потому как он – «потомок невских наводнений» испытал нестерпимое чувство жажды.

Перелет героя во времени Битов – заслуженный пассажир «Аэрофлота» и прочих авиакомпаний – описал со знанием дела: «Как билось его сердце! Игорь летел, и под ним шуршали времена, уходили, как в воронку, грибовидные облака, и вылетали обратно бомбы, зарубцовывалась Земля, покрывалась мегаполисами и населялась человеком, рассыпалась на города, городишки и деревеньки, зарастала травой и лесом, оживала птицей и зверем… Заходы солнца сменялись восходами, и солнце с частотой велосипедных спиц мелькало с запада на восток. Нам не понять, что с ним творилось… “Подлинное течение времени”, – наконец догадался перевести я, а Игорь уже так давно пролетел! Пролетает над Аптекарским островом, отвоевав обратно две войны, летит где-то меж двух революций: там закладывают дом, где когда-нибудь… родится автор. Но голова у автора трещит сейчас, путает шестидесятые с восьмидесятыми (да! да! двадцатого…) – а Одоевцев уже в том веке (нет, нет, не в двадцать первом, а – девятнадцатом!) путает восьмидесятые с шестидесятыми».

Не обошлось, разумеется, без воронки времени, в которую сочинитель привык дудеть, а в данном случае он втянул в себя воздух, чтобы пустить время вспять.

Наконец по громкой связи сообщили: «Старинная трость с плетеным сиденьицем совершила посадку на набережной реки Мойки рядом с домом № 12».

Рейс не задержали.

Первым делом, прибыв в столицу Империи образца 20-х–30-х годов XIX столетия, Одоевцев-младший заглянул в окно дома поэта, разобрало любопытство: «лампа горит, дети его, мал мала меньше, рядком сидят и чай пьют, все сплошь косые, как их мама, и со стульев по очереди падают».

Конечно, Битов не смог сдержать улыбки, потому что увидел в эту минуту вовсе не Игоря Львовича, но Даниила Ивановича Ювачева-Хармса, повисшего на жестяном отливе окна, извивающегося, комично вытягивающего подбородок, сучащего тонкими худыми ногами в воздухе и наконец падающего на мостовую.

Попыток запечатлеть Александра Сергеевича было несколько.

Попытка № 1 закончилась для Игоря плачевно. Только и успел расслышать наш незадачливый фотограф высоко и визгливо выкрикнутое откуда-то сверху, словно из поднебесья – «Никифор! Сколько раз тебе говорил: ЭТОГО не пускать!». И тут же лицо Никифора – круглое, красное, пахнущее дворницкой и дешевым табаком, нависло над Одоевцевым-младшим близко-близко, нарушая всяческую privacy, уединенность, то бишь, и проревело – «Пущать не велено-с!».

Тут уж не до съемок, разумеется!

Хорошо, что аппаратуру не разбил, демон!

Оказавшись на улице, Игорь Львович зачем-то, сам не зная зачем, сфотографировал Мойку в закатных лучах дневного светила и чью-то бороду, неожиданно вошедшую в кадр. Снимать ее не хотел, но не снять не мог, отчего разозлился на себе еще больше. Впрочем, автор тут же успокоил своего героя – без этой бороды никак, Федор Михайлович тут постоянно ходит и оказывается в самое неподходящее время в самом неподходящем месте.

Попытка № 2 стала примером того, как не надо снимать портрет человека. Однажды настиг Александра Сергеевича на Невском. Заложив руки за спину, поэт шел мимо книжных лавок. Игорь догнал его, но так и не набрался смелости окрикнуть его. Так и шел за ним вслед, проклиная себя за нерешительность и робость, так и смотрел неотрывно на его спину и плешь, на поношенный сюртук и пуговицу на хлястике, которая была готова вот-вот оторваться. И в конце концов не нашел ничего лучше, как незаметно оторвать ее. «Единственный и был у него трофей! Игорь пришил пуговку внутрь нагрудного кармана, и сердце его стучало о пушкинскую пуговицу при каждой встрече. А Пушкин продолжал ходить с одной пуговицей», – сокрушенно сообщает читателю автор, потому что при таком положении дел снять портрет не получится ни за что. Только смазанные варианты спины, затылка, да хлястик не в фокусе. А ведь сказано – никогда не снимай человека со спины! Прописная истина, которую, увы, «молодой, нервный человек» не знал.

Попытка № 3 почти удалась.

Волею судеб Игорь оказался в обществе поэта.

«Александр Сергеевич не ожидал постороннего. Взгляд его скользнул по Игорю косо. Игорь был представлен и от многости того, что хотел бы вложить в первую же фразу, что-то лепетнул почти односложное.

Александр Сергеевич зацепил его взглядом чуть более пристально, приколол, как бабочку. Однако, показалось, Игоря не признал… Тут же уселся около вазы с виноградом и стал быстро-быстро его щипать, виноградину за виноградиной, цепляя своими огромными ногтями, более походившими на когти» – так описывает диспозицию Битов.

Снимать в такой обстановке Одоевцеву еще не приходилось. И дело было даже в не в том, что портретируемый сидел перед ним на расстоянии вытянутой руки, а это обязывало ко многому, а в том, что небольшая светосила объектива «Индустар» и низкая светочувствительность пленки (а заряжена была, по словам автора, слайдовая пленка, которая, ко всему прочему, не подходила для искусственного освещения) требовали для фотографирования длинных экспозиций, то есть Пушкин должен был замереть перед фотокамерой на секунду-другую, что было невозможно в принципе.

Он весь вибрировал.

Как ртуть.

Двигался постоянно.

Безостановочно говорил, гримасничал, крутил головой, плевался виноградными косточками.

Неуловим-неуловим совершенно!

Но отступать было некуда, и фотограф нажал несколько раз на спуск наудалую – «будь, что будет».

Попытка № 4 обернулась клоунадой, иначе и не скажешь.

Утратив всякое здравомыслие, думается, отчаяние тому стало порукой, Игорь Львович безо всякого предупреждения нагрянул к поэту, более того, навестил Александра Сергеевича в месте его уединения, его затвора.

Эту немыслимую сцену в своей повести «Фотография Пушкина» Битов описал следующим образом: «От нетерпения он прямо приник к окну: вот оно!..

Да, горела свеча… да, лежал в крошечной коечке человек и что-то так стремительно писал, будто просто делал вид, будто проводил волнистую линию за линией, как младенец… Как причудливо он был одет! В женской кофте, ночном колпаке, обмотанный шарфом… Но это был не Пушкин! Младенец был бородат и время от времени свою бородку оглаживал и охаживал, а потом снова проводил свою волнистую линию по бумаге.

Теряя рассудок, Игорь постучал в окно прежде, чем понял, что делает.

В исподнем, накинув тулуп, бородач вышел на крыльцо, прикрывая свечу ладонью. Вот это был портрет! Это был бородатый Пушкин! Странно колебались по лицу снизу вверх от свечи тени».

Безусловно, это был портрет, но снять его не представлялось никакой возможности! Однако Одоевцев все-таки взвел затвор и сделал кадр. Даже не посмотрел в видоискатель, а просто так наобум, доверился глазомеру и тому, что правильно выставил расстояние до поэта – 2,5 метра.

Пушкин, как впоследствии это будет делать Достоевский (Толстой, впрочем, тоже), яростно затряс бородой, но, разглядев в темноте своего молодого почитателя со странным металлическим устройством, напоминавшим поставленную на бок чернильницу, сменил гнев на милость. Даже погладил Игоря по голове и проговорил участливо – «бедный».

Счел его безумным, скорее всего.

С другой стороны, как тут не сойти с ума, отмотав кинопленку времени более чем на 150 лет назад.

И наконец, попытка № 5, имевшая место произойти в 1829 году.

Одоевцев-младший встретил Александра Сергеевича в пути, как утверждает Битов, «на маленькой мохнатой лошадке в сопровождении казака с винтовкой… в плаще и широкополой шляпе».

Фотограф и гость из будущего лукаво назвал себя Гансом Эбелем, ботаником из Вены (фамилия показалась сочинителю знакомой), а на плече у него висела классическая немецкая фотокамера Leica III (не Феликса Эдмундовича Дзержинского же вешать – ФЭД), что и понятно.

На просьбу господина Эбеля сфотографироваться на память, pour mémoire, так сказать, Пушкин ответил согласием, но спешиваться и снимать шляпу отказался.

На том и порешили.

Игорь-Ганс Одоевцев-Эбель сделал несколько снимков и, убедившись в том, что счетчик кадров остановился на цифре 36, смотал пленку и вынул кассету из фотоаппарата.

Предположительно вылет назад в будущее состоялся от Фонтанного дома.

Сфотографировать проживавшую тут с середины 1920-х до 1952 года Ахматову было бы куда сподручнее, но Игорь Львович оказался в этих краях не в то время и с другой целью. Впрочем, снимали Анну Андреевну предостаточно, да и сам Битов сохранил о ней ряд своеобразных и вполне кинематографичных воспоминаний.

Воспоминание первое

Автору 26 лет. Он приходит к Ахматовой, чтобы подарить ей свою первую книгу «Большой шар». На титульном листе он оставляет подпись «Анне Андреевне». Ахматова царственно перелистывает книгу и, наткнувшись на подпись, поднимает на Андрея глаза:

– Городничихе что ли?

Битов унижен.

Воспоминание второе

На вопрос Анны Андреевны, понравилась ли ему ее новая книга стихов, он отвечает неловко:

– Я не мастер говорить комлименты…

– Да, вы не мастер, – грозно звучит в ответ.

Битов растоптан.

Воспоминание третье

Комментируя описание Андреем 80-летней старухи, Анна Андреевна высокопарно произносит: «Да что вы об этом, молодой человек, знаете».

Битов уничтожен.

Тут действительно не до съемок…

Но вернемся к Одоевцеву-младшему, что меж тем уже вернулся в наше время.

Приветствия и недоумения, восторги и зависть – было всё вперемешку.

Но каковым же оказалось разочарование многочисленных исследователей жизни и творчества великого поэта, да и самого Битова, когда по возвращении путешественника во времени были проявлены его слайды.

Читаем в повести: «Нет, Игоря не в чем было упрекнуть: он не засветил… Но только тень, как крыло птицы, вспархивающей перед объективом, и получилась».

Стало быть, ни бородатого Пушкина, ни Пушкина, вкушающего виноград, ни Александра Сергеевича на мохнатой лошадке, ни, в конце концов, спины поэта и его поношенного сюртука не получилось, только какие-то всполохи, световые и цветовые пятна, стены домов, закатная река и чья-то растрепанная борода (мы знаем чья).

И всё!

Филологическое сообщество негодовало, фотографическое смеялось: «Не засветил пленку, уже хорошо!»

Игорь был унижен, растоптан, уничтожен.

Он, конечно, пытался оправдаться, сетовал на несовершенство аппаратуры и пленки, на психологический шок, от которого он так и не смог отойти, оказавшись рядом с поэтом, на то, что стал жертвой рукоприкладства некоего «спортивного, поджарого полковника» по фамилии Ланской, а еще почему-то обвинял во всем Карла Павловича Брюллова – великого живописца, ровесника и современника Пушкина, не написавшего портрет Александра Сергеевича. «Вот кого я еще не прощаю – так это Брюллова!.. тоже мне, Рубенс, европеец дутый!» – передает негодование Одоевцева-младшего Битов.

Впрочем, история о том, как Карл Павлович отказался подарить Александру Сергеевичу картинку вопреки его мольбам и вставанию на колени, в повести «Фотография Пушкина», как бы сказали в годы оны, слегка передернута. Из нее выходит, что живописец пожадничал, а поэт вскоре был убит на дуэли.

Спишем это на эмоциональность Игоря Львовича, не знавшего дневниковой записи живописца, ученика Брюллова и однокашника Гоголя по Нежинскому лицею Аполлона Николаевича Мокрицкого: «25 января 1837. Сегодня в нашей мастерской было много посетителей – это у нас не редкость; но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Сошлись они вместе, и Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок “Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне”, то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли глядеть без смеха на этот прелестный, забавный рисунок…

Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище; но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать… обещал Пушкину написать с него портрет и назначил время для сеанса. На беду, дуэль Пушкина состоялась днём ранее назначенного сеанса… Брюллов жалел душевно о ранней кончине великого поэта. Он упрекал себя в том, что не отдал ему рисунка, о котором тот так просил его».

Вот этого кадра – «Пушкин, стоящий на коленях» – и не хватало автору, когда он перебирал снимки, сделанные Игорем, пытался найти среди них хотя бы одну карточку, о которой он мог бы сказать, «да, это снял я». Но нет, не находил, только «необыкновенная, бессмысленная красота отдельных снимков… буря, предшествовавшая облачку… молодой лесок… замечательный портрет зайца на снегу: в стойке, уши торчком, передние лапки поджаты; арба, запряженная буйволами, затянутая брезентом, вокруг гарцующие абреки; рука со свечой… волны, несущие гробы».

Впрочем, известно, что в 1912 году забавный эпизод коленопреклонения поэта изобразит Илья Ефимович Репин, но это будет карикатура, а никак не фотография.

Выходит, что даже в писательском воображении Битова кадра с Пушкиным не существовало.

Дерево Битова

Я оглянулся и счастливо посмотрел вверх – там увидел я самого себя несколько мгновений назад.

Андрей Битов

В 1980 году от Литфонда СССР Битов получил однокомнатную квартиру на улице Краснопрудной 30–34, с. 1, в ведомственном доме Министерства путей сообщения.

«В ней раньше жил архитектор этого дома Бубнов, очень милый человек, фронтовик, потерявший руку… У себя в квартире он сбивал с потолков лепнину. Считал, что она там лишняя… Рядом тут был Аптекарский переулок… Было смешно получить такую рифму по жизни» (из интервью А. Г. Битова от 3 октября 2011 года).

Борьба с архитектурными излишествами в отдельно взятой квартире, где остатки лепнины были, пожалуй, единственным отзвуком высокого стиля, выглядела довольно сюрреалистично, если учесть, что мебели как таковой здесь не было, а спал Битов на двери, под углы которой были подложены покрышки все от того же ВАЗ-2104.

Этакая келья, место уединения, башня Вячеслава Иванова на Таврической, но в самом центре Москвы рядом с метро «Красносельская».

Через несколько лет Андрей также стал владельцем дачи в Переделкине. Этот широкий жест Секретариата Правления СП СССР и Литфонда СССР он прокомментировал так: «Я думаю, это было сделано с тем, чтобы я от безысходности не сбежал на Запад» (после публикации «Пушкинского дома» в Штатах и скандала с «Метро́полем» печатать Битова в СССР перестали).

Вот уж воистину – «в России чем хуже, тем лучше». Получается, что ничего не оставалось, как писать впрок, словно платоновский персонаж из одноименной повести, «некий душевный бедняк, измученный заботой за всеобщую действительность» совершает свое великое путешествие по Империи в надежде, что коммунизм наступит скорее, чем пройдет его жизнь. Он творит добрые дела впрок безо всякой уверенности, что они (добрые дела) принесут «настоящему пролетарскому человеку», который «должен иметь в своем составе серную кислоту, дабы он мог сжечь всю капиталистическую стерву, занимающую землю», пользу.

«Душевный бедняк», он же электротехник, запасает других и запасается сам благом впрок, на будущее, как и автор, пишущий текст безо всякой уверенности, что он будет когда-либо опубликован.

Таким образом, платоновский филантроп затаивался в Понизоке и Перепальном, Самодельных хуторах и Кучуме, Гущевке и Сильном потоке, Битовский же Монахов (снова он!) обрел временный покой в Переделкине («Если удастся Переделкино, хоть немного передохнет», О. А. Кедрова).

Читаем в рассказе «Вкус», написанном в 1983 году: «Монахов берет очередной отпуск и, возможно, еще месяц за свой счет, но проводит их не с семьею, а снимает за городом комнату… но вряд ли все это можно было теперь назвать побегом или “вита нуова”… Он говорил: “Я живу напротив могилы Пастернака”, – и странно звучало это “живу”… Припоминал фотографию: в ватнике, кепаре и кирзовых сапогах, опираясь на мотыгу (из-за которой он и запомнил фотографию), более похожий на могильщика из “Гамлета”, чем на его переводчика, оглядывается перед собой, по-видимому, в тот пейзаж, остатками которого так и не довольствуется Монахов».

Но что же так не устраивало автора и его героя?

Может быть, «сосны, кустики, дорожки, сараюшки… некоторая частность, неоформленность пейзажа, общая мусорность… траченное место»?

Может быть…

А еще эта абсолютно платоновская вывеска рядом со станцией Переделкино – «Зона отдыха трудящихся Одинцовского района»!

Впрочем, кафе «Сетунь», расположенное рядом с платформой, той, которая «в Москву», несколько скрашивало обстановку вымороченности, испитости.

«Вид из окна был испит, в лице его не были ни кровинки, а Монахову предстояло два месяца вглядываться в него, черпая жизнь и равновесие…

Кто же это высмотрел дотла?.. – неприязненно посматривал по сторонам Монахов. Он именно скользил взглядом, чтобы не запорошить глаза пеплом, который мог посыпаться от неосторожного взгляда с этой видимости леска, пригорка, пашни… Не иначе как живший здесь поэт… Пейзаж достаивал после его смерти в глазах оставшихся, не более того. Именно так и объяснил себе Монахов глухое недовольство, ворочавшееся в нем и не находившее формулы. Наждачность поэтического взгляда, содравшего пыльцу с невзрачных крылышек окрестностей, преследовала его воображение, хотя сами-то стихи поэта Монахов знал слабо, а теперь почти мстительно собрался достать прочесть, чтобы убедиться в том, стоили ли они того, чтобы ликвидировать небольшую местность», – описывает Битов состояние своего героя, оказавшегося в этой местности.

Разумеется, Борис Леонидович чудился везде и во всем (про ватник Монахов присочинил, конечно, переделкинский отшельник на той фотографии был во фланелевой рубахе с закатанными рукавами), прятался за соснами, мелькал за покосившимся штакетником, был едва различим в клубах дыма, что восходил от сваленных в кучу палых листьев, которые он ворошил граблями.

В «Сетуни» сочинитель брал одну за три шестьдесят две, символическую закуску и садился к окну.

Наливал, выпивал торопливо, приговаривая при этом – «мерзкая все-таки эта водка».

Впрочем, после второй отпускало.

На противоположной стороне от железнодорожного полотна можно было разглядеть красного кирпича церковь и покосившийся, словно после налетевшей на него бури лес над местным кладбищем, где упокоились известные и неизвестные советские писатели, а также старые большевики из Переделкинского Дома ветеранов партии.

По этой причине в кафе на станции довольно часто проходили поминки, в чем можно было усмотреть какой-то особый и запредельный смысл – промелькнувшая жизнь и проносящиеся мимо поезда, увозящие своих пассажиров неведомо куда. Вернее сказать, неведомо для тех, кто сидел у окна в «Сетуни» и осоловевшим взглядом провожал летящие вдоль железнодорожной линии красные габаритные огни вагонов.

Как во сне всё происходило.

И вот кто тут кому снился – мертвые живым или живые мертвым? призраки литераторов читателям или наоборот? писательские жены чужим мужьям, которых уже давно не было на свете, или усопшие вдовцы-орденоносцы своим любовницам?

Ответить сразу на этот вопрос невозможно.

Лишь по прошествии времени, которое вдруг обнаруживает себя именно тут, в пристанционном кафе, в образе ритмичного боя колес электричек на рельсовых стыках, кое-что проясняется, становится явным.

Но не всё, само собой, далеко не всё…

Битов пишет: «В понятии “рифмы” времени, сформулированном для себя Монаховым, заключалось и то, что это было единственным способом, каким умудрялся теперь Монахов отметить жизнь как идущую, как живущую, как существующую помимо. Он не имел больше воспоминаний. Конечно, и он мог сказать: “А вот я помню…” – и повторить что-то затверженное, как чужое, будто и никогда с ним не бывшее… и скучно становилось ему от этой кражи чужих воспоминаний, потому что он их именно крал, и даже не у себя, когда-то что-то пережившего, а уже у следующего себя, это что-то пережитое когда-то помнившего».

Следующий ты менялся с каждым новым поездом дальнего следования, товарняком или электричкой, как кадр кинопленки, вроде бы и повторяющий предшествующий, но в чем-то уже совсем другой, в фазе движения, в образе мысли, в глубине резкости.

В конце концов взгляд затуманивался, и надо было уходить.

После «Сетуни», как правило, было только два пути – прогуляться по кладбищу в сумерках, чтобы проветриться, продышаться среди могил, или уныло, мучаясь тошнотой и головокружением, брести к себе домой в поселок по косогорам.

Битовский герой выбирал первое, а чтобы добавить смысла происходящему, ставил себе цель – найти могилу Бориса Леонидовича.

Читаем в повести «Вкус»: «Трогало и забавляло Монахова усилие продлить жизнь в памятнике. Вот монумент, к которому в надежде убыстрил он было шаги… ближе стала видна безнадежность пропорции – опять не то. Зато мрамор и барельеф! клумба! скамеечка и тумбочка под замком… решетка… Много. Монахов разглядел барельеф – лица этой женщины тоже было много, оно ничего не выражало, кроме солидности и богатства, которые выражал и сам камень… На решетке еще и висел замок, тяжелый и прочный. Пышная могила, лицо пышной женщины – пышность и была выражена. Больше ничего не мог узнать Монахов, однако знал уже много. Эта мысль о сходстве покойника и памятника удивила Монахова. Правильно… замок… что же еще, какие еще мысли, кроме грабежа, разбудит эта могила?.. Монахов миновал ее, будто давно был знаком с усопшей, так отчетливо был возведен над ее гробом ее характер… Вот еще одна могила “непоэта”, хотя на ней даже вычеканена строка, напыщенная, из лысых слов, без подписи, видимо, принадлежавшая… Монахов увлекся: образы покойных воскресали перед ним из памятников, несколько чересчур типические, все на характерных ролях, – они разыгрались на провинциальных подмостках его воображения как живые…

Многие из них совсем бы не были рады своим надгробиям».

Вот такое странное путешествие по переделкинскому погосту, которое в конце концов заканчивалось обретением могилы Пастернака.

Второй путь после «Сетуни» был куда менее духоподъемным – просто неверной походкой вдоль железной дороги отмеривать расстояние от платформы до поселка, где-то около километра, останавливаясь на перекуры.

Монахов вполне мог выбрать и его (просто в повести об этом ничего не сказано).

Предположим, что его и выбрал: миновал почту, спустился по косогору к Сетуни, на сей раз реке, в честь которой было названо пристанционное кафе, подошел к воде, присел тут, чтобы умыть лицо, огляделся по сторонам. На врытой в берег деревянной скамье, метрах в десяти от него, оперевшись на палку, сидел старик.

Лица его в сумерках было не разглядеть, но его фигура – согбенная, сутулая, босховская, абрис лица и эта надвинутая на глаза кепка показались Монахову знакомыми.

Точнее сказать, автору этот человек, сидящий здесь у святого колодца на Сетуни, показался знакомым.

Да что уж там, узнал его, конечно!

Из книги Валентина Катаева «Святой колодец»: «Святой колодец – название небольшого родничка вблизи станции Переделкино Киевской железной дороги, возле которого я обдумывал эту книгу и размышлял о своей жизни…

Мы сидели под старым деревом на простой, некрашеной, серой от времени скамье где-то позади нашей станции, рядом со Святым колодцем, откуда по железной трубке текла слабая, перекрученная струйка родниковой воды, сбегая потом в очень маленький круглый пруд, на четверть заросший осокой, изысканной, как большинство болотных растений.

Невдалеке стояла сосна, совсем не похожая на те мачтовые сосны, которые обычно растут в наших лесах, стесняя друг друга и безмерно вытягиваясь вверх в поисках простора и света, а сосна свободная, одинокая и прекрасная в своей независимости, с толстыми лироподобными развилками, чешуйчато-розовыми, и почти черной хвоей. И во всем этом пейзаже было нечто тонко живописное: в игрушечном прудике, превращавшемся во время короткого, теплого дождика в картинку, кропотливо вышитую бисером, в четырех закрученных облачках, которые ползли по голубым линейкам неба, как белые улитки, на разной высоте и с разной скоростью, но в одном направлении».

Монахов умыл лицо, но лучше себя не почувствовал.

Состояние, описанное еще в «Пушкинском доме», было, честно говоря, не из приятных: «Голова… Что сказать вам о голове? Когда люди говорят “болит голова” – что они имеют в виду? Неужели это?! Нет, нам кажется, что все они жалуются на боль лишь из зависти, что другие жалуются – милый инфантилизм! – чем я хуже? Ни у кого она никогда не болела, кроме как у Левы восьмого ноября тысяча девятьсот шестьдесят какого-то года!»

Старик, сидевший на скамейке у Сетуни, искоса посмотрел на страдающее тело и его голову, склоненную к самой воде.

А ведь проходящие поезда грохотали по этой голове и в этой голове, делая боль еще более нестерпимой, раздували угольную пыль по насыпи, уносились далеко.

Старику было далеко за 80 и звали его Валентином Петровичем.

Его все знали в поселке.

Он был известным писателем и жил на улице Серафимовича в доме номер пять.

Когда Монахов наконец добредал до своего дома в переулке, название которого он никак не мог запомнить, то падал на кровать и засыпал…

Дача Битова находилась в Трудовом переулке на задах Дома творчества писателей.

Раньше автор довольно часто бывал тут, играл на биллиарде с Арсением Александровичем Тарковским, который жил на первом этаже в комнате с высоким, как в больнице, подоконником, и сына которого знал еще по ВКСР.

Битов вспоминал: «Он (Арсений Тарковский. – М. Г.) ходил по беленым, белесым санаторным коридорам Дома творчества то с костылем, то на протезе, на деревянной ноге. И как бы он ни ходил – он всегда летел! Он знал себе цену. Знал поэзию, знал цену поэзии. Сын был тогда чрезвычайно знаменит. А отец – хорошо известен в узких кругах. Обойма мнений имела о нем мнение…

В Доме творчества какие-то трогательные люди, впрочем, даже писали стихи о том, как Тарковский кормит птиц. Я же относился к нему (сейчас мне так кажется, тогда не казалось) как-то слишком запросто. Потому, что он позволял так…

Конечно, более молодой автор больше погружен в переживание собственных текстов. И старшего, более умудренного, относит автоматически к тем, кто все уже прошел.

А на самом деле, я думаю, люди ужасно нуждались в том, чтобы с ними поговорили. Чтоб их послушали. Он явно доверял мне. Я сейчас могу сказать, что я его доверием не воспользовался. Может быть, и не мог. Он был более тонким существом, чем я! С возрастом начинаешь понимать, что слишком много тобой расставлено защит. Бронировок.

Считалось, что я – тонкий человек. На самом деле – нет. Недостаточно тонкий – для него.

Но именно это я в нем и ценил.

И осталось – как он летает, как он тратит время, как хранит свое достоинство. Как он сдержан – до такой простоты и такой скромности. Якобы простоты и якобы скромности».

Играли не больше трех партий.

Расходились не поздно.

Арсений Александрович шел к себе в комнату на первом этаже.

Битов возвращался на Трудовой переулок.

Недалеко от его дома, если идти вдоль железнодорожного полотна в сторону платформы Мичуринец, росла огромная старая липа.

Однажды развлечения ради какие-то идиоты развели в ее дупле костер. Дерево удалось потушить, а страшную выгоревшую дыру забили ржавыми обкусанными листами жести, других не нашлось.

Так и стояло дерево словно бы с обезображенным заткнутым ртом, но каждую весну оно зеленело, а каждую осень заваливало палой листвой тропинку к Мичуринцу.

Битов любил приходить к нему и смотреть на эти немыслимые объятия железа и коры, гвоздей и побегов. А еще оно напоминало ему дерево, которое росло у них перед домом на Аптекарском острове. Но то дерево давно спилили. Свежие чурбаки тогда потом еще долго валялись во дворе, катались по двору, потому что никак не могли достать машину, чтобы вывезти их на свалку.

В том же году, когда не стало дерева, не стало и отца.

Они ушли одновременно («Я – гробница своего отца. От моего отца ничего не осталось», А. Г. Битов).

Переделкинская липа держалась.

Кругом шумел подмосковный лес…

Так я стоял; я был стволом в лесу;

Я слушал все, чему у нас не верят:

Про Дафну и ее внезапный лавр,

Про двух богоприимных стариков,

Безбольно переросших в пару вязов.

Но, впрочем, прежде нужно, чтобы бога

Приветили, чтобы его с порога

Препроводили к очагу души,

А там уж он и чудо совершит.

Вот так и был я деревом в лесу

И многое узнал, и достоверно,

О том, что прежде почитал за басни.

Это текст из сборника «A LUME SPENTO» Эзры Паунда, умершего в добровольном молчании в 1971 году в возрасте 87 лет.

Дерево молчит, даже когда со временем жестяные листы врезаются в его древесину…

Или это древесина обросла железные зубья, поглотила, раскрошила, скрыла их внутри себя и теперь исполинский ствол, закованный в броню, выглядел устрашающе, скрипел жестяными латами на ветру, гудел во время трескучих морозов, гулко грохотал весенней капелью по завиткам черной обгоревшей коры.

Битов смотрел на это наполовину мертвое (но и наполовину живое) дерево, внутри которого были захоронены семена.

Думал, что похож на него:

Мне надо умирать ежесекундно!

Мне хоронить себя так не опасно,

как разве дерево хоронит семена…

Их подлинно бессмертье: без разрыва

из смерти – жизнь. Таит в себе дискретность

наличие души. Через какие бездны

придется пролететь, чтобы достичь

того, что дереву дано и так. Жалеть

об этом, право, нам не праздно:

однажды перестать стараться быть понятным –

и самому стать тем, что можно понимать.

(«Похороны семени», 1971 год)

Арсений Александрович сидел перед столом в своей комнате на первом этаже старого корпуса Дома творчества и смотрел в окно, за которым наступали блеклые переделкинские сумерки.

Слушал пронзительные свистки электричек.

Думал:

На свете смерти нет:

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

(«Жизнь, жизнь», 1965 год)

Арсений Тарковский умер 27 мая 1989 года.

1 июня он был похоронен на Переделкинском кладбище.

В это же время из Ленинграда в Переделкино Андрей перевез свою мать.

Ольге Алексеевне было 84 года.

Читаем у Битова: «После семидесяти, выйдя наконец на пенсию, мама стала очень решительной старушкой. Все-таки дитя своей эпохи, мыслила не иначе как в пятилетках. Когда ей стукнуло семьдесят пять, она гордо заявила, что теперь она самая старшая, потому что у нас в роду никто еще этот рубеж не переходил. К восьмидесятилетию она бросила курить, потому что, когда зачем-то полезла на стул, у нее закружилась голова, и это ее насторожило. И только тогда до меня дошло и восхитило: она опять поступила на работу.

Мама всегда гордилась тем, что она профессионал. Теперь ее профессией стала жизнь. Своим стареющим сыновьям она зарабатывала уже не на жизнь, а саму жизнь: способность прожить не меньше.

Как молодой специалист, она не избежала ошибок. Чем немощней она становилась, тем настойчивей отбывала срок. Никогда ничего не попросить и ни у кого не одалживаться – избыточная самостоятельность ее и подвела: каждый день ставя себе цель и неуклонно к ней стремясь, именно с нее она и начала падать, ломая то руку, то ногу, мужественно выкарабкиваясь и ломая снова.

Так ей исполнилось восемьдесят пять, и она взяла установку на девяносто. Но ее беспокоила нога. Точнее, один на ней палец. Сосуды, возраст… всё это пугало. Мама была нетранспортабельна».

По воспоминаниям гостей дома в Трудовом переулке, на всех собраниях непременно присутствовала Ольга Алексеевна, она лежала на специально для нее принесенном в столовую диване и принимала участие в разговорах. Хотя признавалась, что совершенно запуталась в женах, детях и друзьях сына.

Битов рассказывал, что, когда впервые привез мать в Переделкино и показал ей дом, она, всю жизнь проведшая в коммунальных квартирах, растерялась совершенно.

– Это все твое? – спросила она.

– Твое, – ответил сын.

В 1990 году Ольги Кедровой не стало.

«Помяни, Господи, усопшую рабу Твою Ольгу милостиво и прими ее в Царство Твое, где нет никакой печали, скорби или воздыхания», – возглашает священник и закрывает глаза.

…Монахову приснился странный сон.

Будто бы он хоронит бабушку своей жены.

Все происходило как-то слишком безэмоционально – «бабушку было, конечно, жаль, но бабушка была обречена, это было уже неизбежно, вопрос лишь когда… бабка, и так маленькая, совсем исчезла в гробу, который привез Монахов… Ночь она должна была простоять в церкви… Церковь стояла в уцелевшем московском переулке, пустом и тихом. Старые же, уцелели вокруг деревья» (А. Г. Битов).

Процедура совершалась по раз и навсегда установленным правилам: оформление, отпевание, кладбище на окраине города, рытье могилы, чтение главы 17 Требника о «последовании мертвенном мирских тел» про «изыдем и узрим во гробех, яко наги кости человек, червей снедь, и смрад, и познаем что богатство, доброта, крепость, благолепие».

…и наконец забрасывание гроба землей, глиной, песком во время которого в голову приходит мысль очевидная и даже в чем-то банальная: «после смерти человеку достается мир дерева – не так мало. Он наконец укоренен. Мир приходит к нему, чтобы он на него посмотрел. Дерево не может увидеть столько, сколько человек, но сколько человек видел дерево, столько и оно его видело» (А. Г. Битов).

Все начинается с того, что и саженец погружают в яму.

Засыпают его, утаптывают, и он начинает расти.

Растет десятки лет.

Весной зеленеет, осенью сбрасывает листву и цепенеет на зиму.

И так повторяется из года в год.

А заканчивается тем, что исполинское дерево, выгоревшее дупло которого забито бесформенными листами ржавой жести, спиливают под корень, потому что оно мешает прокладке асфальтовой дороги на платформу Мичуринец Киевского направления.

На самом деле смерть бабки и ее похороны, о которых идет речь в повести «Вкус», не являлись сном Монахова, но были явью его жизни, выстроенной автором. Именно выстроенной, а не придуманной, потому что сочинитель и был самим Монаховым, а переделкинская жизнь персонажа была проекцией непридуманной жизни автора в писательском поселке на Сетуни.

Невольно все происходило как в неснятом фильме Битова – на словах песни «как у нас, голова бесшабашная» человек просыпался, садился на кровати, и оставался довольно долго неподвижен, завернувшись в одеяло. Затем все-таки поднимался и, не снимая с себя одеяло, проходил в комнату, где включал свет. Подходил к письменному столу, на котором были разбросаны фотографии и тетради. Брал одну из них и записывал, что совсем недавно ему приснилась его умершая мать, которая стояла между корней спиленного дерева со свечой в руке и сообщала ему час его рождения.

Пока он записывал свой сон, одеяло постепенно сползало с него, падало на пол, и человек оказывался в нелепой и безразмерной пижаме.

А с улицы доносился лай собак и далекий гул проносящихся мимо дачного поселка поездов дальнего следования.

Потом Битов выходил из дома и шел к тому месту, где между Переделкиным и Мичуринцем росла громадная липа, в корнях которой в увиденном недавно сновидении стояла его мать.

Матери не было в живых, а дерево стояло, потому что еще не пришел его черед.

«О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время», – сказано у Святого Евангелиста Марка.

Битов оглянулся и посмотрел вверх – там увидел самого себя несколько лет назад.

«Все еще живы», – подумал он.

* * *

1979 год.

По набережной имени адмирала Степана Осиповича Макарова идет Битов.

В руках он держит портфель, в котором лежит первый экземпляр романа «Пушкинский дом».

Подходя к дому № 4, Битов постепенно замедляет шаги, а когда до подъезда остается буквально несколько метров, то останавливается совсем. Окидывает взором фронтон здания и стоящих на нем Меркурия, Нептуна и Цереру, задумывается над тем, что сейчас рукопись романа будет сдана в архив, ей будет присвоен номер, и она навечно упокоится в специальной коробке-реликварии.

Тут же вспоминается дедов стол-реликварий, в котором хранятся фотографии и семейные письма.

Роман-реликварий.

Роман-прострация.

Роман-мираж.

Роман-престиж.

Роман-иллюзия.

Роман-путешествие.

Меркурий, Нептун и Церера смотрят на Петроградскую сторону.

Битов смотрит на парадную дверь дома № 4, из которой выходит молодая женщина – «длинноногое, кудрявое, зеленоглазое существо», – так определяет ее для себя.

Итак, она выходит, а он входит в здание, в котором в разные годы располагались Таможенное ведомство и Акциозное управление, Губернское казначейство и Центрспирт. Сейчас здесь находится Институт русской литературы «Пушкинский Дом».

Начинает подниматься по широченной лестнице, на одном из маршей которой стоят часы «Минин и Пожарский» («что они тут делают?» – мыслится).

Таким образом, Битов принес в Пушкинский Дом роман «Пушкинский дом», чьим «сокамерником» по архивной коробке-реликварию неожиданно (по иронии судьбы) оказалась рукопись басни Ивана Андреевича Крылова.

Роман-басня получается?

Вот уж воистину, всё смешалось в Пушкинском Доме.

История, некогда рассказанная литературоведом Борисом Бухштабом, и столь поразившая Андрея своей абсурдностью и безнаказанностью, вновь вернулась туда, где имела место произойти.

В своем роде возвращение на место преступления.

Когда процедура архивирования заканчивается, и роман-басня превращается в роман-архивную единицу, Битов снова выходит на набережную, останавливается под деревом, вернее, под одним из деревьев, растущих перед домом № 4, и закуривает.

События, предшествовавшие и последовавшие за этим посещением Пушкинского Дома, он опишет в 2012 году в очерке «Утрата» так: «Моя дочь Анна собиралась поступать на филфак ЛГУ им. Жданова, я находился в опале после выхода «Пушкинского дома» в Америке и опасался, что моя фамилия помешает дочери при поступлении, не пройдет “куратора”. Приятель-филолог решил познакомить меня с молодой преподавательницей-читательницей, которая попытается помочь гонимому автору. Одновременно ко мне заходят два молодых сотрудника Пушкинского Дома с настойчивым предложением поспешить сдать рукопись романа в архив, потому что, когда меня выгонят из Союза писателей, то “архивную единицу” на меня уже будет невозможно завести. Совмещая оба дела, я принес первый экземпляр “Пушкинского дома” в Пушкинский Дом… и поспешил… в Универ… Девушку, с которой меня познакомили на лестнице Филфака, я точно никогда раньше не встречал, однако припоминал как сон. Лишь договорившись о свидании ее с дочерью и расставшись, я понял, где она мне приснилась… а именно только что в дверях Пушкинского Дома: я входил с романом под мышкой, а она выходила… Позднее я от Наташи узнал, что она торопилась в Универ на встречу со мной. Мой Аптекарский оказался рядышком с ее Петропавловской, ее необыкновенная квартирка напомнила мне апартамент, сочиненный мною для дяди Диккенса в “Пушкинском доме”, Наталья подружилась с моей дочерью и мамой раньше, чем признала меня, а я, чтобы произвести впечатление, взялся после долгого перерыва за перо».

Наталья Михайловна Герасимова родилась в Чите в 1952 году. В 1969 году закончила школу в Таллине и поступила на историко-филологический факультет Тартуского Университета. Через два года она перевелась на третий курс филфака ЛГУ им. Жданова и переехала в Ленинград.

По окончании Университета в 1974 году Наталья Михайловна поступила в аспирантуру на кафедру истории русской литературы по специальности «русский фольклор», а в 1986 году защитила кандидатскую диссертацию «Художественное своеобразие “Жития” протопопа Аввакума».

Мать Натальи Михайловны – Тамара Захаровна Герасимова, из священнической семьи, журналист, 40 лет проработала собкором «Известий» по Прибалтике. В Ленинграде жила на Литейном…

Докурив под стенами Пушкинского Дома, Битов переходил с одной набережной (им. Макарова) на другую (Университетскую) и оказывался под окнами Двенадцати коллегий.

В конце 1970-х имя автора «Пушкинского дома» было известно в филологических кругах Ленинграда. Его книги, изданные в СССР, читали, а эхо скандала вокруг альманаха «Метро́поль» донеслось и до ленинградских интеллектуалов.

Таким образом, перед 27-летней аспиранткой филфака ЛГУ Натальей Герасимовой предстала личность во многом легендарная и загадочная, овеянная славой литератора неподцензурного и андеграундного.

Автор признавался: «В Америке вышел “Пушкинский дом”. И все прекратилось… меня перестали печатать, и до 1986-го ничего не выходило, я был в запрете… Я никогда не писал и всегда писал. Это совершенно непонятное состояние».

Необъяснимость существования текста, даже если он не записан на листе бумаги (не сохранен в памяти компьютера) говорит о его сакральности, перед которой сочинитель испытывает трепет, страх («я боюсь текста», А. Г. Битов), особенно когда решается погрузиться в эту океаническую толщу, добровольно стать жертвой наводнения.

Автор знал, что от наводнения в первую очередь пострадают Гавань, Васильевский остров и Петроградская сторона. Обреченно выходил к Неве, тут «хлестал дождь, дул проницательный ветер, вода значительно возвысилась… Вечером на Адмиралтейской башне зажгли сигнальные огни, предупреждая жителей от наводнения… Стихия разыгралась пролив вчерашнего, волны разбивались о гранитные набережные, вставая стеной брызг; вода из решеток подземных труб била фонтанами, собирая вокруг себя любопытных…идти становилось все труднее, порывы ветра сдували с ног… Вдруг необозримое пространство перед ним оказалось кипящею пучиною. Над нею клочьями носился туман из брызг, волны разрывались на острые куски вихрями, как ножами, и так летели острыми, треугольными обломками, будто утрачивая свойства жидкости. Кареты и дрожки плыли по воде, спасаясь на высоких мостках, как на островках. И тут он увидел огромную барку, несшуюся прямо на него; она пронеслась, однако, мимо и врезалась в кирпичный дом, который обрушился от столкновения… Части разорванного Исаакиевского моста неслись навстречу… Разъяренные волны свирепствовали и на Дворцовой площади, и Невский проспект превратился в широкую реку, но бедствие на Адмиралтейской стороне все же не было столь ужасным… В середине дня вода начала сбывать; к вечеру на улицах уже появились первые экипажи» («Фотография Пушкина». А. Г. Битов).

Вот так и стояли на Университетской набережной Андрей и Наталья.

Кто при этом кого толкал в бездну?

Автор своего сокровенного читателя (Наталья Михайловна была поклонницей прозы Битова) или читатель своего любимого писателя?

Первый с целью обрести новые впечатления, новые чувства и переживания, насытить пафос мысли эмоциями.

Второй с нетерпеливым и порой заносчивым требованием от сочинителя больших откровений, потому как был абсолютно уверен в том, что все это написано про него и для него.

Вопрос, требующий не столько ответа на него, сколько его проживания.

Итак, роман-загадка, роман-спасение, роман-призрак, роман-архивная единица, роман-судьба, подавал сигналы, признаки жизни из недр Пушкинского Дома как из космоса, становясь при этом частью повседневного бытования Битова, но уже в измерении нетекстовом, но контекстуальном.

«Квартирка» Натмих (так в Университете Наталью Михайловну звали ее студенты в параллель с Юрмих – Юрием Михайловичем Лотманом, чьим учеником она была) на Петропавловской улице Петроградской стороны – бывшая дворницкая на первом этаже – загадочным образом подпадала под описание каморки Дмитрия Ивановича Ювашева (дяди Диккенса) из «Пушкинского дома». Видимо, именно так и работала писательская фантазия, воплощенная в тексте, когда автор настолько вживался в созданный им мир, что в результате этот мир оказывался проекцией всего ленинградского постблокадного быта, абсолютно реальным, уже созданным кем-то до него без его ведома.

«Козетка» – лежанка в виде двух соединенных кресел.

Экзотическая уборная.

Кровать-раскладушка.

Бельевой шкаф.

Перегруженные книгами полки.

Маленький кабинетный рояль.

Настольная лампа.

Наконец, «буржуйка» – чугунная печка у окна, в которое откуда-то со стороны Стрелки Васильевского острова пристально и неотрывно смотрели древнегреческие истуканы Меркурий, Нептун и Церера. Выходит, что они заглядывали в дворницкую, место самое загадочное в любом многоквартирном доходном доме, словно высматривали косматого домового, имевшего отдаленное сходство одновременно с Одиссеем, Агамемноном, Анаксагором и бородатым Пушкиным.

По свидетельству коллег и студентов, «у Герасимовой были своя мифология и демонология, которую она старательно культивировала. Мы ей свято верили, когда она рассказывала потрясающе занятные истории о своих сверхъестественных способностях, о том, как она читала мысли, перемещала предметы, о том, что могла сглазить, что умела наводить порчу».

Можно утверждать, что встреча Андрея и Натальи (в дверях ли Пушкинского Дома, у Двенадцати коллегий на Университетской набережной, не суть важна) была неслучайной, ибо, по мысли Фрейда, «мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании».

Если у Битова была своя философия, своя, по словам Юрия Карабчиевского, «новая область исследования», а у Герасимовой – «своя мифология и демонология», то их знакомство перед лицом воображаемого апокалиптического урагана – «и всплыл Петрополь, как тритон, по пояс в воду погружен» – бесспорно, стало частью некоего метафизического сюжета, действующими лицами которого являлись те самые два пушкинских ангела из стихотворения «Воспоминание»:

И нет отрады мне – и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, – два данные судьбой

Мне ангела во дни былые.

Но оба с крыльями и с пламенным мечом,

И стерегут – и мстят мне оба,

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

…экзистенциального сюжета, перенасыщенного символами бессознательного, сверхъестественными событиями и сдвигами во времени, шепотами и криками, образами и знаками.

Например, родившийся в 1988 году у Н. М. Герасимовой и А. Г. Битова сын Георгий – знак счастия.

Умершая мать, стоящая со свечой в руке между корней спиленной липы близ платформы Мичуринец, – знак гроба.

Автор смотрит со стороны на «две тени милые» и снова убеждается в том, что хоть он и является творцом, но ему неведомо, что их ждет впереди.

Пушкин Битова

Обидно, что Пушкин погиб.

Андрей Битов

Андрюша Битов выступал в 1949 году на уроке литературы, стоя спиной к портрету Сталина, что висел над классной доской, и рассказывал одноклассникам о Пушкине. О его патриотической лирике, о том, как он любил Россию и русский народ, о том, наконец, как в результате великосветского заговора погиб на дуэли, получив смертельное ранение в живот от французского монархиста и кавалергарда Жоржа Шарля Дантеса.

И это уже потом, после уроков, собирались на заднем дворе школы и придумывали, как отмстить Дантесу.

Вариантов предлагалось несколько.

Первый, наиболее жизненный и понятный 12-летним школярам, в своей повести «Один над нами рок» описал прозаик Владимир Лазаревич Краковский (1930–2017): «Ствол Пушкин выточил из бруска нержавейки, рукоятку выпилил на фрезерном станке из дюраля. Некоторые потом вспоминали, что как раз накануне, проходя мимо Сашка́, спрашивали: “Чего мастеришь?” – просто так, из дружеского любопытства. И, услышав в ответ: “Оружие возмездия”, улыбались и шли дальше, думая, что Пушкин шутит. Шутить у нас в цехе любили все… Выстрелив в Дантеса из самопала, он долго просидел в психушке и вышел из нее как бы инвалидом по умственной части. Все мы несправедливым наказанием крайне возмущались, ведь самопал был не заряжен, вернее, заряжен не полностью: серы со спичек было настругано в дуло под завязку, но пули или чего-либо ее заменяющего сверху положено не было – кусочка, например, свинцового кабеля, рыболовного грузила или хотя бы шарика от подшипника. Бабахнуло будь здоров, огненная струя, как рассказывал потом Дантес, вырвалась в его направлении почти метровая, но пронзить живот или грудь ничего не пронзило. Ни в какой части тела новой дырки у него не появилось. Так что суд, на котором прокурор, как хулиган, размахивал самопалом, и последующее помещение в психушку явились вопиющим самоуправством, наказанием ни за что. Мы всем цехом, включая Дантеса, стояли перед зданием суда, скандировали: “Пуш-кин без-ви-нен! Пуш-кин без-ви-нен!” – и размахивали транспарантами с подобными надписями, лично я размахивал надписью: “Свободе Пушкина – зеленую улицу!”, а Дантес – портретом, который снял с заводской Доски почета, – передовиком производства Пушкин был бессменным. Все годы».

Стало быть, самопал…

Второй вариант представлялся куда менее затратным, а посему не сулящим никаких репрессивных последствий – просто поймать француза и «навалять ему по шея́м».

Впрочем, этот способ наказания многие находили слишком мягким.

А посему в конце концов сходились на том, что Дантеса следовало арестовать и расстрелять, причем сделать это прилюдно, например, на стрелке Васильевского острова, чтобы другим неповадно было убивать гениальных русских поэтов.

Потом, возбужденные и неудовлетворенные тем, что монархист и кавалергард так и не понес заслуженного наказания, все разбредались по домам.

Андрей уходил к себе на Аптекарский.

Он шел и думал совсем о другом – о том, как Пушкина можно было спасти.

Из книги Битова «Моление о чаше. Последний Пушкин»: «Пушкин – это вечная утрата. И вечная память об этой утрате. Наше узнавание его есть не что иное, как род воспоминаний, именно воспоминаний, как о современнике, как о родном, как о безвременно ушедшем, как о любимом – как о реальном для нас человеке. Каждый русский вызывает его дух, и дух этот не устает к нам являться. Вплоть до воплощения, до живого ощущения, что он рядом, до желания обернуться»…

Мираж сюжета III

Место действия: сельцо Михайловское Псковской губернии

Время действия: 1825 год, декабрь

Действующие лица:

Александр Сергеевич Пушкин

Игорь Львович Одоевцев

Ямщик

Заяц-русак

Читаем у Битова: «И это он спугнул зайца с лежки так, что тот перебежал поэту дорогу в декабре 1825 года… Странная мысль закралась вдруг в голову к нашему времелетчику (Игорю Львовичу Одоевцеву. – М. Г.)… А что, если… Нет, быть не может! Однако… И здесь, на сугробе, в виду цепочки треугольных следочков, в конце которых, по выражению поэта ХХ века, “обязательно будет заяц”, он разрыдался… И здесь, на сугробе, отрыдав свое отчаяние, принял он спокойное и окончательное решение так и не вернуться в своей век».

Для уточнения экспозиции миража необходимо, думается, раскрыть имя «поэта ХХ века», которого упоминает Битов. Речь, скорее всего, идет о Николае Рубцове, с которым автор был дружен, и которому принадлежали такие строки:

Заяц в лес бежал по лугу,

Я из лесу шел домой, –

Бедный заяц с перепугу

Так и сел передо мной!

Так и обмер, бестолковый,

Но, конечно, в тот же миг

Поскакал в лесок сосновый,

Слыша мой веселый крик.

И еще, наверно, долго

С вечной дрожью в тишине

Думал где-нибудь под елкой

О себе и обо мне.

Думал, горестно вздыхая,

Что друзей-то у него

После дедушки Мазая

Не осталось никого.

По воспоминаниям Битова, зайцы его окружали еще в раннем детстве, когда Ольга Алексеевна мастерила из подручных средств для своего сына тряпичных зайчиков, потому что других мягких игрушек в те годы было просто не найти.

И это уже потом в рассказе «Но-га» появится Зайцев – «ну что, Заяц, ты идешь с нами или не идешь?» – шел, конечно…

Вот и Одоевцев-младший шел вдоль кромки леса по раскатанному санями тракту.

Ему было известно, что Пушкин вскоре проедет здесь, но он никак не мог придумать, как остановить его, не пустить в Петербург, куда он стремился, чтобы попасть на Сенатскую площадь.

Игорь Львович знал, что там свершится смертоубийство.

Александр Сергеевич же этого не знал, он просто не мог этого знать!

Обогнув опушку, Одоевцев замер, до него донесся далекий перезвон колокольчиков под дугой – сани, в которых ехал поэт, приближались.

Остановился, огляделся по сторонам: вдоль сугроба тянулась «цепочка треугольных следочков».

Зарываясь по колени в снег, Игорь бросился в сторону ближайшего перелеска, куда вели следы. Мысль пришла мгновенно – зверя надо спугнуть с лежки таким образом, чтобы он перебежал тракт именно перед санями Пушкина.

Что же касалось до зайца-русака на тот момент, то он слушал различные шорохи, далекие крики, вой, треск ветвей и скрип полозьев. Он хорошо знал, что есть звуки опасные и тревожные, есть звуки зловещие и умиротворяющие, есть предупреждающие, а есть просто тишина, в которой тоже содержится информация, доступная только ему. И вот, когда наконец наступила безопасная последовательность звучания, он заметил бегущего к нему наперерез по целине человека. Тут же встал перед выбором – сорваться с места немедленно и метнуться стрелой в лес, но в лесу его могут подстерегать многие опасности, избегать которых будет куда сложней, чем в чистом поле. С другой стороны, рассуждал заяц, он может дождаться человека, почему-то изображавшего из себя косматого лешего, подпустить его поближе и, спастись от него в ближайшем перелеске на другой стороне тракта.

Но что выбрать?

Время сокращалось немилосердно.

В результате из двух зол заяц выбрал меньшее и в самый последний момент, когда леший уже был готов схватить его за уши, он сорвался с места и рванул через дорогу, совершенно выпустив из вида при этом летящую на него тройку. Едва не был задет лошадьми, но маневр получился, и зайцу удалось спастись от человека в образе косматого лесного существа, по крайней мере таким он ему показался, и от копыт разгоряченных сканунов.

Ямщик, разумеется, тут же что есть мочи заорал: «тпру!», и сани резко остановились.

Не смея пошевелиться, Игорь так и остался лежать в снегу.

Боковым зрением он увидел Пушкина, который выбрался из саней и стал о чем-то беседовать с ямщиком. Затем Александр Сергеевич (по его жестам было видно, что он испытывает крайнее разочарование) смиренно забрался в сани.

После чего сани развернулись и медленно поехали обратно в сторону усадебного дома.

Одоевцев уткнулся в снег и зарыдал от счастья, ведь сейчас он спас поэта, отвратив его от поездки на верную погибель.

А Пушкин меж тем мрачно смотрел на движение мимо него зимнего пейзажа, мысленно соглашался с тем, что заяц, перебежавший дорогу, является куда более дурной приметой, нежели переходящий дорогу черный кот или встреча на улице с попом. Думал поэт о робком звере, абсолютно не повинном в том, что традиции русского суеверия отнеслись к нему столь немилосердно, наделив его чертами роковыми и даже демоническими.

«О суевериях Пушкина много анекдотов. Между тем чуткость Пушкина к приметам – не просто суеверие. В поэте проглядывает историк, в историке – поэт. Поэт, осознающий свое предназначение и пытающийся подчинить судьбу исполнению его, и историк, анализирующий неизбежность событий во времени и пытающийся предвосхитить их, использует примету как инструмент для измерения будущего, обостряя в себе некое шестое чувство (предначертанность). Весь 25-й год Пушкин как бы прислушивается к гулу приближающейся Истории» («Вычитание зайца». А. Г. Битов).

Игорь Львович выбрался из сугроба, когда сани исчезли за поворотом, но перезвон колокольчиков еще долго доносился до его уха, летал над белой равниной, медленно погружавшейся в мутные декабрьские сумерки.

Затем стряхивая с себя снег и с горестью думая, что, увы, ничего не сможет сделать зимой 1837 года, когда окажется на обочине Коломяжской дороги близ Комендантской дачи. Сани с едущим в них на смерть Пушкиным пронесутся мимо, и он не решится броситься им наперерез.

Ведь он же Одоевцев.

А вот был бы Зайцевым, тогда вполне возможно…

Битов пишет: «В любви нашей к Пушкину, конечно, всего много. И конечно, она давно уже больше говорит о нас, чем о нем. “Тебя ж, как первую любовь, / России сердце не забудет”… И впрямь, второй первой любви не бывает. А мы всё хотим, как впервые, всё не забываем. И уже не столько Пушкин – наш национальный поэт, сколько отношение к Пушкину стало как бы национальной нашей чертою. Одно – что уже ни одна жизнь не обходится без его стихов, другое – поклонничество, чрезвычайно развитое. До страсти, до пристрастия, до сектантства. Есть пушкинисты, пушкиноведы, но есть и пушкинофилы, пушкинианцы – пушкинолюбы. Пушкинофобии практически нет, хотя она и узнаваема с одного раза как нечто типологическое, то есть могла бы проявляться куда чаще как особая степень снобизма. Дух противоречия в отношении к канонизации Пушкина проявляется очень слабо; спор заходит лишь о степени любви или о ее точности, спор поклонников как соперников; будто мы в силах добиться ответной любви за силу и проникновенность нашего чувства: тут каждый считает себя наиболее достойным и таит надежду. А тот дух противоречия, который всё-таки мог бы быть проявлен, также необыкновенно ограничен, чуть ли не страхом, по крайней мере оглядкой, – стопроцентной опаской остаться даже не в меньшинстве (что бывает и лестно, и сильно для меньшинства), а просто – в единственном числе. Если ругать Толстого – ничего, сойдет, даже прислушаются; если Пушкина – могут выцарапать глаза. Тут даже русский ощутит себя русским. Не трожь святыню! Достоинство этой святыни в том, что ее никак не удается ни скомпрометировать, ни раздуть, – она естественна, принадлежна.

Ни при каких приближениях, ни при каких взломах, ни при каких освещениях, срезах и ракурсах, ни при каком углублении Пушкин не утрачивает тайны. Он не “уносил ее с собой в могилу”, унести можно лишь секрет, так же, как и раскрыть. Тайна же лишь есть или нет, она – наличествует».

Со всеми этими думами о спасении Александра Сергеевича Андрей подходил к дому № 6 по Аптекарскому проспекту, с замиранием сердца, таинственно оглядывался по сторонам – нет, Пушкина нигде не было, хотя думал о нем постоянно, «вызывал его дух», а еще несколько часов назад прочитал об Александре Сергеевиче доклад на уроке литературы.

Сейчас без выражения, но торжественно, словно проговаривал заклинание, произнес:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой её гранит…

«Торжественно, как “Союз нерушимый республик свободных!” Как гимн Ленинграду это и воспринималось, не более. Но, впрочем, и не менее. Тогда же балет Глиэра. Тоже гимн. Параша пляшет в одну сторону, Евгений в другую. То дождь, то снег – аплодисменты смене декораций» (А. Г. Битов).

Декорации, выстроенные на Петроградской стороне, скорее, сулили встречи с Блоком на Малой Монетной и Лахтинской улицах, с Феофаном Прокоповичем на Аптекарском огороде, с персонажами Федора Михайловича на Большом проспекте и Съезжинской улице, а еще со святым праведным Иоанном Кронштадтским на Карповке можно было в этих краях повидаться.

Что спустя годы, вполне возможно, с автором и происходило.

А также, разумеется, сновидения добавляли разнообразия экзистенциальной перекличке сочинителей, метущихся посреди бурного моря-окияна (вспоминается наводнение 1824 года, увиденное из 1993 года) русского языка.

Читаем в сборнике Андрея Битова «Дерево 1971–1997»: «Из писателей мне приснились по разу Достоевский, Чехов и Набоков.

Бродский раза два (при жизни).

Достоевского мы с Ридом Грачевым разыскали по адресу, который был записан у Рида на клочке из нагрудного кармана. В ленинградском колодце-дворе, был Ф. М. в дворницком ватнике, сердитый и небритый, все взглядывал исподлобья, будто куснуть норовил. Подозревал нас и что-то все перепрятывал в своей квартирке, что помещалась под лестницей, где метлы, ведра и лопаты, – то ли топор, то ли узелок Раскольникова с богатством старухи процентщицы. Рид ему про назначение и смысл, а он недоверчив был к литературе, думал, что мы подосланы Союзом писателей. Обиделся я: за что Лизавету?! Так и не поговорили.

Чехова видел один на один. Комнатка без окон. Вроде как в Доме ветеранов сцены. Штофные обои, снизу доверху увешанные фотографиями. Не без Станиславского с Немировичем… Он и внешне как-то между ними находился. Держался сдержанно и равнодушно. Я все подсчитывал в уме, как такое могло получиться, что он живой… вычитал из года посещения (начало 70-х…) то год его рождения, то год, в который он, по идее, умер… и вдруг – сходилось! От удивления пересчитывал снова – и опять сходилось. Погруженный в расчеты, не запомнил, что он мне сказал на прощанье.

Пушкин не приснился ни разу».

И фотографии его не было, потому что сначала снять поэта было некому и не на что, а потом у Игоря Одоевцева это не получилось.

То есть Александр Сергеевич так и остался невидимым (известные портреты кисти Кипренского, Тропинина, Соколова, Айвазовского, Репина, Ге, Серова, Кустодиева, Кончаловского точнее назвать художественными галлюцинациями, игрой воображения знаменитых живописцев, вариациями на тему Пушкина, количество которых со временем растет и от образа поэта уводит все дальше и дальше).

Однако, по мысли Битова, это и к лучшему: «Самое неприличное, самое гибельное и безнадежное – стать видимым, дать возможность истолкования, открыться… Тут ты обнаружишь, что давно, не замечая этого, живешь в культуре каннибализма: человек зримый в несчастье, в поражении, в болезни, в беспамятстве, в преступлении, то есть окончательный человек, человек открытый – есть добыча мира, его хлеб».

И мир вкушает его.

Но чего в этом больше?

Изуверства первого?

Или жертвенности второго?

Святой Евангелист Матфей возглашает: «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов».

Мир же потребляет добычу ровно настолько, насколько человек готов стать этой добычей, этим сладким хлебом (хлеб меж тем бывает горьким и черствым), требуя при этом от мира взамен соразмерной платы.

Итак, сделка совершается по взаимной договоренности, полюбовно.

Изуверство первого покрывается лукавой исповедальностью второго.

В «Первом соборном послании Святого Апостола Иоанна Богослова» есть такие слова: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек».

По своей слабости и несовершенству никто (Пушкин в том числе) не застрахован от подобной сделки, от любви к миру сему, пребывая не столько в слабой вере, сколько в страхе за самого себя перед неостановимым течением времени.

Однако, оставаясь невидимым, неоткрытым, прикровенным, человек не дает повода толпе (миру) вкушать его на свою потеху.

В ноябрьском письме П. А. Вяземскому от 1825 года Пушкин замечает: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы, – иначе. – Писать свои Mémoires… заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, – на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать… суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно».

Так вот он каков невидимый Пушкин Битова!

Invisible Pushkin как вышестоящая судебная инстанция, непостижимая, но в то же время абсолютно реальная, существующая для каждого (литератора в первую очередь) отдельно, приватно. Речь в данном случае идет уже об исповеди особого свойства – не на потребу, не для драматического заламывания рук, когда «на миру и смерть красна».

Исповедь, как вариант приведения приговора, вынесенного самому себе самостоятельно по доброй воле, в исполнение. И нет ничего удивительного в том, что Игорь Одоевцев не смог ничего сделать, торопливо шагая по обледеневшему тракту на Черную речку.

Пушкин сам вынес себе приговор и дерзновенной рукой Дантеса привел его в исполнение.

И тут остается только печаловаться, ощущать нестерпимое чувство обиды, что Александра Сергеевича убили на дуэли.

Конечно, жалко, что не удалость его спасти!

Конечно!

Но спасти себя мог только он сам, и никто другой.

Даже прибывший из постсоветского далека на времелете «Расход-3» молодой филолог Одоевцев оказался бессилен. И вовсе не потому, что испугался, уподобившись гипотетическому Зайцеву, коня на скаку остановить.

Бессилен оказался перед неизменной судьбой, перед изменчивой действительностью 1837 года и своей собственной.

Читаем у Битова: «Ведь есть же действительность! Есть, – можем или не можем мы ее постичь, описать, истолковать или изменить, – она есть. И ее тут же нет, как только мы попытаемся взглянуть чужими глазами… Тут-то и возникает марево и дрожь, действительность ползет, как гнилая ткань, лишь – версия и вариант, версия и вариант».

Конечно, Игорь Львович не ведал, зачтется ли ему в начале 90-х годов ХХ века его героическая гибель на обочине Коломяжской дороги, его беззаветная, по словам автора, «борьба с собой за Пушкина» (то есть останется ли он жить в будущем, или перейдет в вечность по умолчанию, к слову о мучительной вариативности).

Не знал этого и Битов.

Все знал только Пушкин, но никому ничего не сказал.

Так и ехал по Каменностровскому проспекту, минуя разрозненные части суши островного происхождения (Аптекарский, Каменный), перебирался на материк, в дачную местность, к месту проведения дуэли.

К тому времени, здесь же, на Каменном острове, летом 1836 года поэтом уже были написаны строки (из так называемого Каменностровского (Страстного) цикла):

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру…

Хотя почти десять лет назад ему мыслилось совсем по-другому:

Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,

Храните рукопись, о други, для себя!

Заходя в парадный дома № 6 по Аптекарскому проспекту, сам не зная почему, Андрюша Битов вдруг остановился и оглянулся – в едва освещенном проеме двора-колодца ему почудилась тень.

Вгляделся и, действительно, тень двигалась вдоль кирпичной стены. Однако, заметив, что ее заметили, замерла на месте.

Андрюша оцепенел от страха, не смея пошевелиться.

Так и стояли друг напротив друга.

Первой из ступора вышла тень.

Сделав несколько шагов навстречу мальчику, она поклонилась и представилась:

– Феофилакт Косичкин…

Лишь спустя годы Битов узнает, что это был один из псевдонимов Пушкина.

* * *

В Петербург Андрей прибыл без пяти восемь утра.

Вышел на площадь Московского вокзала и отправился домой. Пешком тут было минут пять, не более – Восстания, 1.

Эту квартиру на четвертом этаже, в самом центре города удалось приобрести за смешные деньги в 1989 году у срочно отъезжавших на ПМЖ в Израиль старых ленинградцев просто чудом.

Егору, их с Наташей Герасимовой сыну, был в то время год.

Ане – 27 лет.

Ивану – 12.

Он пересек Невский и свернул на Лиговку.

На улице Восстания шло строительство, потому с некоторых пор и заходил к себе не через парадный подъезд, а через подворотню.

Остановился тут.

Закурил.

Увидел себя на самом дне многоэтажного двора-колодца.

Вспомнил, как в 1978 году, когда тоже вернулся из Москвы, точно так же наблюдал за собой стоящим на дне пересохшего двора-колодца, но только на Аптекарском, так же курил и не торопился идти домой.

Это была знаменательная поездка в столицу.

Тогда Битов впервые увидел своего 13-летнего сына Андрея, который родился в 1965 году, когда Андрей Георгиевич еще состоял в браке с Ингой Григорьевной Петкевич и растил трехлетнюю Анну Андреевну.

В 1972 году Андрея Андреевича Дубяго (фамилия мамы – Нины Андреевны Дубяго, приходившейся внучкой Дмитрию Ивановичу Дубяго (1849–1918), астроному, ректору Императорского Казанского университета. – М. Г.) усыновил муж Нины Андреевны Александр Александрович Вишневский, врач-хирург, генерал-полковник медицинской службы, академик, Герой Социалистического Труда. Так Андрей Андреевич Дубяго стал Андреем Александровичем Вишневским.

Конечно, в семье Кедровых-Битовых знали про Андрея-младшего, но предпочитали молчать, а, как известно, «стопроцентное молчание всегда говорит за себя» (А. Г. Битов).

В начале 1980-х уже сам Андрей Вишневский приехал в Ленинград, где познакомился с Аней, которая в свою очередь познакомила его с Ольгой Алексеевной, у которой на Достоевского, 34, он останавливался во время своих приездов в город.

В 1982 году Андрей поступил в ГИТИС на режиссуру, в мастерскую Анатолия Эфроса и Анатолия Васильева, и впоследствии стал драматургом.

На вопрос, кто повлиял на его профессиональный выбор, называл два имени – Заболоцкий и Босх…

Наконец Битов докуривал и шел домой.

Дверь черного хода была открыта, недавно установленный на ней кодовый замок в очередной раз оторвали.

Поднимался к себе и подходил к окну, чтобы убедиться в том, что с противоположной стороны улицы на него смотрят каменные львы, лепнина, едва умещавшаяся на карнизе доходного дома. Пока они еще смотрели своими безумными, зверскими глазами. Но дни дома были сочтены, потому что его обступало строительство торгового центра, и думать о том, что будет с этими чудовищами начала ХХ века, не хотелось.

Битов зашторивал окно, в наступившем полумраке какое-то время еще бесцельно бродил по комнате, а потом ложился на диван и засыпал.

Ему снилась их старая квартира на Аптекарском.

Они сидели за столом с матерью и разговаривали.

Говорила она спокойно, негромко, откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди:

– Самое ужасное в личных отношениях – ложь и условности. При доверии можно осилить горы, а так, все усилия не дают реальных результатов…

Андрей что-то начинал возражать матери, говорить о том, что его не понимают, что он одинок, что все бессмысленно и беспощадно.

Но она, словно бы и не слышала его, продолжая вещать размеренно и монотонно:

– Жизнь есть хаос настроений, возможностей, отношений. Из хаоса нужно извлекать порядок, тот порядок, который необходим, чтобы двигаться вперед самому и тем, кому сможешь в этом помочь. От двух вещей берегись. Не пей, совсем не пей и гони от себя всякие пассивные настроения, тоску, неуверенность. Энергично ищи жизнерадостные точки зрения, добивайся, работай, твори, говори с людьми об их горестях, свои увидишь объективнее.

Поскольку Андрей слышал это в прежние годы неоднократно, то он начинал заводиться, негодовать, спорить, не соглашаться, начинал грубить даже, чувствовал себя заложником каких-то ветхих заповедей и устоев, вязавших его по рукам и ногам, условностей.

– Я уверена, что наша острая и страшная история осталась в пережитом вчера. Нет слов, чтоб точно выразить долгий мучительный страх и ту бездну усилий, которые тому сопутствовали, – после этих слов мать вставала из-за стола и выходила из комнаты.

Андрей оставался один.

Ярость постепенно проходила, и он начинал понимать, что эти разговоры пришли из прежней жизни, из 1950-х годов, когда он поступал в институт, не мог учиться, переживал первую любовь, сходил с ума, потом уходил в армию, служил у черта на рогах, возвращался, восстанавливался в Горном и не понимал, зачем он это делает.

Но почему именно сейчас, осенью 2006 года, эти слова зазвучали вновь?

Особенно – говори с людьми об их горестях, свои увидишь объективнее.

Он ни с кем не хотел говорить и никого не хотел видеть.

Только и оставалось, что повторять про себя (затверженное, кажется, раз и навсегда) «порядок из хаоса», «порядок из хаоса».

Впрочем, с каждым повтором грохот от произносимых в голове слов все более нарастал и в конце концов становился совершенно невыносимым.

Битов просыпался.

С улицы доносился грохот строительной техники.

Подходил к окну, расшторивал его и становился свидетелем того, как несколько экскаваторных ковшей подцепляли львов и обрушивали их вниз. Свирепые морды падали на асфальт, не отводя при этом своих зверских взглядов от наблюдавшего за их низвержением Битова.

Земля содрогалась.

Ревели моторы.

Пахло дизельным выхлопом.

Дом 1902 года постройки постепенно исчезал в клубах строительной пыли, что поднимались до неба.

Все это напоминало бомбежку города в 1941 году.

А еще был этот нестерпимый грохот, лязг, хрип, от которого было невозможно спрятаться, укрыться, он проникал везде, он и был хаосом, о котором говорила Ольга Алексеевна.

«Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду», – утверждал Фридрих Ницше. Хаос – синоним ада кромешного, из которого человек, рожденный во грехе, и строит свою философию.

Танцующая же в небе звезда восходит в небе над Вифлеемом, а танец ее прообразует безумные метания созданного по образу и подобию Божию человека, не ведающего, что ему делать со своей свободой, ошибочно именуемой им безнаказанностью и вседозволенностью.

По мысли сумрачного германского философа из Веймара, человек состоит из хаоса и смерти, которые в той или иной мере ведут к упорядочиванию его бытования, потому что бесконечны и конечны одновременно.

Бесконечны, потому что их нельзя перенести.

Конечны, потому что жизнь конечна.

26 сентября 2006 года в возрасте 54 лет умерла Наталья Михайловна Герасимова.

Читаем у Битова: «Наталья была от природы талантлива и красива, что оставляло мало места амбициям, необходимым для карьеры. Она легко, как взгляды рождала идеи и проекты, не замечая, как из раздает. Когда ее не стало, тут же всем стало понятно, кого мы потеряли… И когда бы я ни оказался на ее могиле на Сиверской, всегда находил свежие цветы, которые она так любила и так умела с ними обращаться: они у нее не увядали, не увядают и сейчас. Всегда кто-то только что был до меня на могиле. Ученики. Те, кто что-то понял в филологии именно благодаря ей».

А ведь и он в годы юности мечтал стать филологом (вспоминается несостоявшийся ИНЯЗ).

Конечно, совсем другое дело Левушка Одоевцев и его сын Игорь – филологи до мозга костей, так сказать. Кстати, не следует забывать и о М. М. Митишатьеве с его «детективной» диссертацией!

Перед нами своего рода сублимация авторской мечты, и как следствие – филологический роман о доме Пушкина, филологическая жизнь, филологическая смерть и филологическое послесмертие.

Битов пишет: «Опыт воображения, то есть представления жизни без себя, без нас, может оказаться опытом послесмертия, который каждому дано познать лишь в одиночку. Воображение – столь же бессмертная часть нашего существования, как сама смерть. Каждый из нас познает, приобретает опыт послесмертия внутри жизни точно так, как получает с рождением память предшествовавших – самой жизни и человечества – генетически. И если мы люди, то не нарезаны на слепые отрезки жизни и смерти…, а содержим всю череду смертей до своего рождения, как и всю череду последующих рождений в своем послесмертии. И если это не дурная бесконечность…, то единственно осмысляемый нами отрезок может быть от акта Творения до Страшного Суда, который не так уж страшен после пережитого, потому что вполне заслужен. То есть – до Воскресения».

Этот отрезок «до» называется Страстная седмица – от Входа Господня в Иерусалим (Вербного воскресенья) до Пасхи, от станции метро Площадь Восстания, построенной в 1955 году на месте Входнеиерусалимской церкви на Невском, до снесенного в 2006 году доходного дома напротив, до смерти Наташи Герасимовой.

Этот отрезок жизни занимает дом, в котором Битов живет в Петербурге.

Он ходит по комнате, затем садится к столу и записывает: «Проблемы так называемого “Каменноостровского (Страстного) цикла”, вобравшего в себя наиболее значительные лирические стихотворения последнего года жизни А. С. Пушкина, мучают воображение исследователей на протяжении последних десятилетий».

Воображение автора измучено совершенно.

Гул истории, или семинар Битова

Все мы получаем свое – и в этом самое страшное…

Андрей Битов

В 1986 году Битова расконвоировали в очередной раз.

Скандал с публикацией «Пушкинского дома» и «Метро́поля» в «Ардисе» был исчерпан, наступила перестройка.

«Все то, о чем мы так долго мечтали» (была такая игровая картина режиссера Рудольфа Фрунтова в середине 1990-х) свершилось.

Издательства «Советский писатель», «Известия», «Правда», «Советская Россия» возобновили публикации Битова.

Писатель стал «выездным» – Нью-Йорк и Принстон, Мюнхен и Берлин, Париж и Стокгольм, выступления с лекциями, проведение семинаров, участие в международных книжных ярмарках и конференциях. Более того, он был вновь допущен к начинающим литераторам на предмет их воспитания и дележа (не вполне удачное, но в полной мере передающее суть слово) с ними азами писательского мастерства.

Дело в том, что в конце 1970-х Битов уже вел семинары прозы при журнале «Юность», но был уволен после метропольской истории. Семинарист той поры, прозаик, редактор Леонид Владленович Бахнов вспоминал: «Андрею Георгиевичу, кажется… было не слишком до нас, особенно во время последних занятий, пришедших на пик истории с “Метро́полем”. Однако он умел завораживать. Начинал с банальных вроде бы истин, потом обескураживал парадоксом, покажется мало – еще одним, а дальше, подчинив себе публику, наматывал и наматывал круги на какую-нибудь тему, при этом не могу поручиться, что тема эта не возникла спонтанно, вот прямо у нас на глазах. О текстах, которые обсуждались, уже в середине народ забывал. Как бы то ни было, польза от этого имелась, хотя бы от того, что “гуру” будил мозги. И, кстати, попутно обогащал их какими-нибудь, подчас неожиданными, сведениями из разных областей».

Итак, «Однажды в 1989 году вышло так, что я принялся одновременно за два непонятных дела: преподавать в Литинституте и писать о Ломоносове… Я собирался не столько учить детей писать, сколько отучать их от этого. Дети оказались на редкость понятливыми: им только так и хотелось – быть не первыми, но единственными» (А. Г. Битов).

На тот момент взошла звезда прозаика и художника, ученицы Битова «первого призыва» Валерии Нарбиковой.

Ее тексты стали выходить, их читали, обсуждали и не вполне понимали, как такое может быть издано в стране, по-прежнему свято чтущей Фадеева и Панферова, Катаева и Федина, Бондарева и Залыгина, Распутина и Белова.

Из книги Валерии Нарбиковой «Равновесие света дневных и ночных звезд»:

«Под простыней кто-то спал. Он приоткрыл простынь и не узнал Сану, потому что это была не Сана. Это была тоже красавица, но она спала; разумеется, это была спящая красавица. Она не спала, как у Пушкина, в хрустальном гробу, она спала на нижней полке, но это дела не меняло. Аввакум отогнал стаи туч. Разбудить поцелуем? Не поцеловал, потому что все равно бы не разбудил, потому что был не тем. А того не было уже целую вечность. Подстрижена под мальчика, лежит на штампованном белье. Черти ходят в туалет, на некоторых военная форма. Имя им – легион. Спящая красавица была сделана из сна и красоты в отличие от человека, который был сделан из жизни и смерти: она не говорит глупости, потому что в принципе не говорит, следовательно, и голос ее не может быть неприятным; у нее закрыты глаза, и взгляд ее не может быть неприятным; гримаски ее тоже не могут быть неприятными, потому что лицо ее не шелохнется. Все, что от человека, не может испортить ее».

С тем и собирались семинаристы в Доме А. И. Герцена на втором этаже в аудитории, что располагалась рядом с лестницей, где все курили (Битов тоже курил вместе со студентами).

Скорее всего, в годы первого русского диссидента и невозвращенца Александра Ивановича Герцена, здесь находились клетушки для прислуги, теперь же тут ютились будущие (как выяснилось вскоре) молодые постсоветские писатели.

В курилке говорили про Нарбикову и Анатолия Гаврилова, Свету Василенко и Вячеслава Пьецуха, Дмитрия Александровича Пригова и Сашу Соколова, конечно, чья «Школа для дураков», была издана «Огоньком» в 1990 году.

Битов, разумеется, всё это слушал.

О нем почти не говорили, то ли потому что не читали, то ли потому что стеснялись в присутствии…

Наконец докуривали, и семинар начинался.

Сомастером Битова был московский писатель, востоковед, кандидат филологических наук Леонид Евгеньевич Бежин.

Почему он был придан автору «Пушкинского дома», вскоре стало ясно.

Ученица (семинаристка?) Битова, прозаик и поэт Софья Купряшина вспоминала:

Тут и Битов прискакал

В голубом своем пальто.

Где он бегал, где он спал –

Этого не знал никто.

Сразу горе воцарилось,

Задрожали все вокруг,

С ним пришел его квадратный

И красивый страшный друг.

Все дрожали, и потели,

И писали, как могли,

Доставали из портфелей

Полуштофы и рубли,

Выпивали, угнетались,

А догнаться не могли.

Мысль сверлила силой двери,

И трепала образа,

А вокруг мели метели

И слезилися глаза…

Битов мрачно нависал над затихшей аудиторией и глухо вопрошал, кто готов сегодня читать свои тексты. Добровольцы находились с превеликим трудом. Миф о том, что писательство есть результат вдохновения, которого можно дожидаться месяцами, но никак не плод повседневной и кропотливой работы, был (и, вероятно, есть) чрезвычайно живуч в стенах Литературного института имени А. М. Горького.

Меж тем чтение начиналось и длилось какое-то время.

Битов при этом молчал и смотрел в окно.

Семинаристы попадались разные – одни читали собственные опусы с выражением, даже актерствовали при этом, другие, напротив, монотонно бубнили свой небесспорный текст, не отрывая взгляда от листа бумаги, на котором он был напечатан, а порой и написан от руки, третьи же сбивчиво, запинаясь, выдавливали из себя то, что еще вчера находили гениальным, а теперь сгорали от стыда, чувствуя свою бездарность и убожество.

Затем наступала тишина, и приговоренный возвращался на свое место.

Первым брал слово Бежин, потому что если бы он его не брал, то пауза всякий раз обещала стать роковой и последней.

Он произносил общие и в целом ободряющие слова, пытался, при наличии такой возможности, анализировать услышанное, приглашал семинаристов к разговору, который, откровенно говоря, клеился с трудом.

Битов продолжал молчать, и, не отрываясь, смотрел в окно на Большую Бронную, где по соседству с Литинститутом еще совсем недавно проживали Константин Устинович Черненко и Михаил Андреевич Суслов.

Дискуссия все же кое-как завязывалась – звучали слова одобрения, звучала, разумеется, и критика.

И вдруг Битов оживал, словно выходил из метафизического забытья.

Никто, однако не знал, слушал ли он только что прочитанный текст, слышал ли он его. Казалось, что он вступает в собеседование с самим собой, с теми образами, которые ему были навеяны опусами семинаристов.

«Я задавал им задание: анализ неизвестного текста – то есть читал им вслух и спрашивал: что это? Например, это был любимый рассказ Чехова “Студент”. Никто не угадывал. Наконец, когда идентификация происходила, следовали некорректные, но коварные вопросы: что бы Чехов вычеркнул, если бы перечитал свой рассказ сегодня? Как мог возникнуть замысел подобного рассказа? Почему рассказ так называется? Естественно, правильные ответы знал только профессор, то есть я. Мне было не стыдно.

На меня лбом смотрел (один студент. – М. Г.) – у него был такой характерный, вперед смотрящий лоб (как у Андрея Платонова, неприкаянным призраком до сих пор бродящего по коридорам Литинстиута).

“Вы это что…?”

“Бутылку”

“Что бутылку?”

“Он бы вычеркнул, что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку”.

“Почему?”

“Потому что – находка. Нельзя вставлять находки в текст”.

И это был правильный ответ. И я сам понял, почему так называется рассказ и что мне писать про Ломоносова. Что Ломоносов – это гениальный студен и что университет – это не профессор, а студент, и что Россия слаба не профессурой, а студенчеством.

Как в анекдоте, пока объяснял, сам понял.

Лоб студента гипнотизировал меня: он не понимал, а постигал, не усваивал, а думал.

И именно это усилие (оно же чувство) он хотел выразить словом».

Потом Битов вставал и, не говоря больше ни слова, шел курить на лестницу.

Все оживали при этом, начинали говорить в полголоса – Андрей Бычков, Михаил Шульман, Марина Котельникова, Софья Купряшина, Андрей Кавадеев, Мария Бозунова, Нина Божидарова, Руслан Марсович (Надреев), Александр Скоробогатов, Игорь Мухутдинов, Евгения Перепелка, Александр Карабчиевский, Артур Беляев.

Столы и стулья приходили в движение.

Голоса крепли.

Некоторые выходили вслед за Битовым на лестницу сделать несколько затяжек и продолжить обсуждение там.

Как завершался семинар, никто не помнил, потому что все уже было сказано, и оставалось только думать об услышанном, для чего и шли в заведение, что находилось на пересечении Большой Бронной и Богословского переулка.

Спорили, говорили, само собой, о бутылке в том числе…

Из рассказа Антона Чехова «Студент»: «Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело. Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой».

Из романа Софьи Купряшиной «Царица поездов»: «Когда Битов застревает в сугробе на безлюдном шоссе, надлежит сказать что-либо для приезжания его в семинар. Но все слова – сомнительной силы, и поэтому прежде надлежит это предугадать, стоя на остановке троллейбуса и уговаривая вестибулярный аппарат не шалить после выпивания бутылки корвалола. Гоголь в метели, в зеленом солнце – стоит, атлетический; возлежат подле львуны – из школы, первого сентября, в первом классе, в белом фартушке, мы с мальчиком с низким голосом львунов облюбовали. Нам давали бублики, а он был хулиган. Я – хулиганская девочка. Когда застревает в сугробе руководитель – в чем должны застревать ученики его?

Он застревает и плачет, ткнувшись лбом в руль:

– О, Кеворкян, он хотел взять у меня интервью, он велел быть! Стекло залеплено. Тьма. Он достает и закуривает из широких бархатных штанин. Приходят семинаристы: мальчики в женских шапках с читаемой грудью, девочки без груди, в кожаных пальто – все приходят, не застряли. Девочки, куря Беломор и потирая там, где должна быть грудь, рассказывают, как они вчера ужрались. И действительно, это видно. Мальчики жмутся непорочными кучками – чистенькие, целомудренные… На шоссе пусто».

Образ бредущего по сугробам Битова и его учеников, мерзнущих на троллейбусной остановке, уже сейчас, на этих страницах, невольно возвращает нас к событиям декабря 1824 года – Одоевцев-младший, зарывшийся в снег, заяц-русак, несущийся наудалую по белой равнине, Пушкин, стоящий на разъезженном санями тракте.

Холодно.

Пронизывающий ветер.

Все стремились друг навстречу другу, ждали друг друга, но встреча так и не происходила…

Бывало, конечно, что Битов на семинары не являлся.

Тогда Леонид Бежин вел их в одиночестве. Он был расслаблен, добр, хотя добр он был всегда, обходителен с ленивыми студентами, приглашал их к раздумьям о написанном и услышанном, размышлял о сути литературного высказывания и необходимости творческих планов. Так, например, традиционно интересовался у студента с вперед смотрящим лбом, над чем он сейчас работает, есть ли у него что-нибудь новое.

– Есть кое-что, – грозно звучало в ответ.

Через неделю или две Битов появлялся вновь.

Был по-прежнему угрюм и задумчив, казалось, что он пытается разрешить задачу о странности нынешнего (начало – середина 1990-х годов) времени, напрягался, сосредотачивался, но задача не решалась.

Пазл, именуемый пафосом мысли или скорбным бесчувствием, не складывался.

Весьма своеобразные воспоминания об авторе «Пушкинского дома» тех лет оставил в своем романе «Страшный суд» один из основных потерпевших по метропольскому делу, прозаик Виктор Ерофеев: «Давай вспомним, как дрались с Рожновым (Рожновым в романе зовут Битова. – М. Г.) – как он пробил мне голову бутылкой водки – чуть не убил… Рожнов пил и, когда пил, становился воинственным… в России много гуманитариев, но Рожнов один – его уникальность, беда, вознаграждение – его ум – ум – его же собственная вершина – все остальное располагается по склонам – склоны живописны и привлекательны – они возделаны академическим трудом – склоны – мир его книг – ум правит этим миром и возвышается над ним – Рожнов искал, нашел, потерял – вот сущность его научной работы, которая подытожена в виде трех книг, написанных в разное время – конечно, это духовное странствие – конечно, оно совершено автором-пилигримом в лучших традициях русской интеллигенции – жизнь Рожнова сложилась на редкость удачно – родившись перед самой войной в Ленинграде, проживший там (за исключением эвакуации) юные годы, затем эмигрировавший в Москву, Рожнов уже в семидесятые годы занял прочное, привилегированное место полуофициального гуманитария – полулюбимого, полугонимого культурным истеблишментом – промежуточная позиция обеспечила ему максимум свободы в тогдашней России – политически он никогда ею не злоупотреблял, но писал с такой непринужденной осмотрительностью и независимостью, что стал если не кумиром, то образцом поведения для либеральной интеллигенции – он создал себе старомодную, чуть “юродивую” профессорскую нишу, забыв и вспомнив одновременно о среде своего обитания, обратившись к парабольным размышлениям о смысле и назначении человека – в Рожнове изначально присутствовал притягательный и плодотворный дилетантизм несостоявшегося философа, который предпочел этнографическую метафору логике, фольклорный образ – доказательству – в результате очень русский вариант поисков истины, доверчивая и бескомпромиссная вера в слово… шутя и всерьез Рожнов изобразил все преимущества русского образа жизни в сравнении с нормальным, обыденным существованием – излюбленным рожновским собеседником становится народ, который чем больше пьет, тем глубже мыслит – в конечном счете Рожнов зовет к примирению с действительностью почти что по-гегелевски, но с гораздо большим куражом – истина найдена – творение, Творец и русский вариант человеческой твари “оправданы” – только голова болит с похмелья – не беда – Рожнов готов дать практический рецепт: с утра выпить столько же и того же, что пилось вечером, и снова можно жить дальше – а если учесть, что народ накануне зашел за литр, то крепость русского человека становится очевидна каждому».

Выходит, что Битов смотрит на русского человека, то есть на самого себя, стоящего на сломе эпох. За спиной – большая часть жизни, прожитая в советской империи, впереди – неведомое никому будущее. А поскольку никого, кроме себя, Битов не знает до конца, то и препарирует себя безжалостно, выстраивая при этом свою философию, как бы сказал тот же Порфирий Петрович, из самого себя.

Из речи Андрея Битова на Конференции писателей в Мюнхене в марте 1992 года: «С тех пор как у Ницше умер Бог, мы прожили еще сто лет, хороня то ту, то другую Его ипостась. Хотя бы за последние два-три года мне посчастливилось присутствовать на похоронах той или иной категории человеческого сознания. То был КОНЕЦ ЛИТЕРАТУРЫ, то КОНЕЦ ИСТОРИИ, то КОНЕЦ ИДЕОЛОГИИ, то КОНЕЦ ПРОРОКОВ, то даже КОНЕЦ РЕФЛЕКСИИ…

Нам, в России, проще: у нас понятно, ЧТО кончилось.

Империя, например. Хотя, в агонии, она еще долго будет молотить своим чешуйчатым хвостом, разметая народы.

Что-то кончилось, но ведь что-то и началось. И что кончилось, мы знаем, а что началось – не так уж. Мы-то уж знали, чего бояться: Сталина, ЧК, ЦК, КПСС, КГБ, МПС, ГКЧП. Эти скрипучие аббревиатуры, которые уже не слова человеческие, суть синонимы и страха нечеловеческого… В конце концов, что есть Сталин, КГБ, коммунизм, фашизм, лагеря, тюрьмы, пушки, бомбы, ракеты, как не персонификация нашего страха перед реальностью? Разве не мы сами их сделали? Кого же мы боимся? САМИХ СЕБЯ. А если мы боимся самих себя, то, значит, все от нас и зависит. В качестве своей маленькой победы над страхом – страхом показаться простоватым или наивным, страхом не просоответствовать уровню, страхом опростоволоситься, страхом НЕ показаться, страхом быть собою – я пытаюсь что-то сказать. И это единственное оправдание и право речи».

Итак, автор говорит, конструирует свою речь в качестве продолжения мысли, записывает буквы, выворачивает самого себя, отстраняется и наблюдает за собой со стороны (об этом уже шла речь), не испытывая порой к этому жалкому, амбициозному, порой нетрезвому человеку ни любви, ни уважения.

Читаем у Битова: «Достоевский точно не может быть у меня любимым писателем. Чего в нем любить? Слишком близок русскому человеку, чтобы его любить. Себя нельзя любить… Но он написал “Записки из мертвого дома”, и с этого многое началось. Поскольку Достоевский был первым, кто с таким дарованием попал в острог, на этот необитаемый остров, он, как Менделеев, увидел там таблицу элементов человеческих, русских характеров. Потом он уже рассовал их в романы. И Пушкин мог говорить, и Толстой, и Гоголь про своих героев, что все они – их Я. А у Достоевского не всегда это его Я, там есть и другие. А это сложно – создать отдельно взятые характеры».

Отдельно взятый Битов.

Отдельно взятый сочинитель.

Отдельно взятый Монахов.

Отдельно взятый Одоевцев-младший (и старший).

Отдельно взятый выпивающий литератор, или же, напротив, не употребляющий – «я же не могу, выпивая, написать ни строчки, я должен себе объявить сушняк, чтобы это делать. Впасть в полную схиму. Для этого нужен необитаемый остров» (А. Г. Битов).

Отдельно взятый другой литератор, запутавшийся в семьях, бывших женах и детях; «Я своих обязанностей никогда не утрачивал, с бывшими женами дружил. Все было по-человечески. Что интересно, пока вместе жили, могли друг другу и морды бить, и кастрюлями швыряться, а когда расходились, все уже было по-человечески» (А. Г. Битов).

Отдельно взятый семинарист (не Сталин, разумеется).

Наконец, отдельно взятый гениальный студент Ломоносов (тоже, к слову сказать, лобаст изрядно), что упомянут автором в «Аптекарском острове» наряду с «кровавым» Петром и «разлюбимым» Пушкиным.

И вот из всей этой круговерти смыслов и персонажей «рождается доверчивая и бескомпромиссная вера в слово» (В. В. Ерофеев). А за ней приходит в голову и мысль, от которой становится не по себе: «Все мы получаем свое – и в этом самое страшное». То есть не то, что декларируем, получаем, а то, что является смыслом нашего тайного бытования, то, ради чего мы порой бессознательно (вариант – сознательно) совершаем бесчестные (вариант – бесчеловечные) поступки, стыд за которые будет мучить нас всю жизнь, или, напротив, ведем себя парадоксально, абсолютно немыслимо и нелогично, но обретаем в этом покой и благодать наяву.

Совсем другое дело перебирать «таблицу элементов человеческих» во сне, блуждать среди перевертышей, не имеющих четко очерченных границ и явно выраженных антропологических особенностей, податливых и ярких, пугающих и манящих одновременно.

Битов, как мы уже знаем, любил записывать свои сны, находя в них недоступное наяву ощущение пространства и среды, получал возможность оказаться вне времени или, напротив, управлять этим временем.

И вот сны Одоевцева и Раскольникова, Мити Карамазова и Адриана Прохорова сплетаются в одно зацикленное видение, из которого нет выхода, сон здесь переходит в сон и повторяется в другом сне:

«Ему приснился мерзкий, жуткий, душный сон. Он таких еще не видел. От ужаса он проснулся».

«Приснился ему какой-то странный сон, как-то совсем не к месту и не ко времени. Вот он будто бы где-то едет в степи, там, где служил давно, еще прежде, и везет его в слякоть на телеге, на паре, мужик».

«Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый».

«Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза».

И снова – «ему приснился мерзкий, жуткий…»

«Разбудила же меня подозрительная тишина» (А. Г. Битов).

Пробуждение это и вхождение в явь оказалось не менее (если не более) фантасмагоричным, нежели рассматривание одного и того же сна в разных его изводах и версиях.

Из книги Битова «Оглашенные»: «Я грозно проставил дату на первой странице, над названием. Было уже утро следующего дня – 19 августа 1991 года… Одного голоса диктора было достаточно. Это был такой отлученный демократическими переменами диктор, снова привлеченный для исполнения текста некоего экстренного и чрезвычайного правительственного сообщения. Это еще не было объявление войны, приговором это уже было… Дуло было нацелено мне прямо в лоб, и это как-то успокаивало. Потому что оно было слишком большое или потому что мы привыкли видеть его чаще в кино, чем в жизни… Мне нравились солдаты: ненервные, они ничего не имели против людей, в которых им прикажут стрелять. Так думал ничего не смыслящий в этом я, сворачивая в объезд на набережную, чтобы перебраться на тот берег, и увязая в пробке… Продравшись наконец за мост, запарковавшись поближе к оцеплению, я деликатно выполз на рекогносцировку. Было пусто и солнечно: ни машин, ни людей – разогнали или разбежались? Доброжелательность милиции настораживала. Машин не было понятно почему, но людей не было, оказалось, не потому, что не пускали. Несколько столь же осторожных, как я, любопытных делали вид, что они сюда забрели не с политической целью. Было нестрашно и невесело – никак. Брейгелевский идиот в безухой шапке-ушанке пересекал это унылое полотно в избранном им самим направлении».

Странная, право, картина, и даже не столько брейгелевская, сколько босховская, когда болезненная выдумка художника вовсе и не является такой уж болезненной и неправдоподобной, оказывая на неокрепшие и вполне себе окрепшие умы сильнейшее воздействие.

Автор вспоминает, как в детстве, пережив блокаду, эвакуацию и войну, оказался внутри жерновов гигантской мясорубки, перемоловшей эпохи и человеческие жизни, но каким-то чудом не перемоловшей его.

Но всё повторяется. И вот сейчас, в начале 1990-х, он вновь стоит на краю бездны, а с кадров выцветшей кинохроники на него смотрят соотечественники, такая бесконечно длинная панорама по их лицам: «Одно их общее лицо было вот какое: не знаю, кто ты такой, что сейчас на меня пялишься, но ты меня не видел, и я тебя не видел, и как я отношусь к происходящему, за тех я или за этих, ты никогда не узнаешь и никому не докажешь… Эта угрюмая бесстрастность, всеобщая номенклатурная замкнутость… вот что меня испугало. Ни одного выражения досады, возмущения, страха, отчаяния – все всё так давно знали назубок!»

Автор всматривается в эти лица, ищет среди них то единственное с платоновским взглядом лбом лицо, словно бы сошедшее с фотографии, висящей в коридоре Литинстиута на первом этаже.

Этот взгляд Битова «гипнотизирует, и эта боль, и впечатление, что под кожей бьется пульс, и эта безвинность убиенного абсолютно нежалобная, с полным сознанием, и эта пропитая сгоревшая жизнь».

Нет, не находит.

Слушает «гул приближающейся Истории» (А. Г. Битов) или рев уходящей?..

В 1992 году семинар в Литинституте закончился, студенты получили дипломы (литературный работник по специальности «литературное творчество»). Однако через несколько лет они поймут, что пришла не самая лучшая пора для занятий писательством. Пройдет время, и лишь единицы из приведенного выше списка битовских питомцев напомнят о себе.

Пришла пора, название которой не устают придумывать и по сей день – «лихие 90-е», «эпоха клипового мышления», время медиа, «информационный беспредел», время издательских проектов по зарабатыванию денег, эпоха эффективных менеджеров.

По сути, начиная с 1991 года литературным менеджментом совершенно неожиданно для себя занялся и Битов.

Впрочем, так уж ли неожиданно? Вспомним слова писателя – «вот уж не думал, что я властный». Речь в данном случае, разумеется, идет не столько о политических амбициях автора «Пушкинского дома», сколько об осознании (вовсе не беспочвенном) собственной значимости внутри современного ему литературного процесса. Тут, можно утверждать, что сработал уже известный нам битовский принцип – ничего не просить, но и не отказываться, если обстоятельства складываются должным образом.

Должным образом все сложилось в сентябре 1991 года, когда Андрей Георгиевич Битов был избран президентом Русского ПЕН-центра, сменив на этом посту писателя Анатолия Наумовича Рыбакова.

Международная писательская организация ПЕН (поэт, эссеист, новеллист), основанная в Лондоне еще в 1921 году Джоном Голсуорси, в СССР пришла только через 68 лет.

Из Хартии международного ПЕН-клуба: «Литература, явление хотя и национальное по происхождению, не знает границ и должна оставаться средством общения между народами, вопреки трудностям национального и международного характера…

Члены ПЕН-клуба должны всегда использовать свое влияние для установления взаимопонимания и уважения между народами; они обязуются прилагать все силы к тому, чтобы противодействовать классовой и национальной вражде, лично бороться со всеми видами унижения и дискриминации по расовому и национальному признаку, защищать общечеловеческие идеалы, идеалы всеобщего мира…

ПЕН-клуб выступает в защиту принципов свободы информации внутри каждой страны и между всеми странами, его члены обязуются выступать против подавления свободы слова в любой ее форме в тех странах и обществах, к которым они принадлежат, а также во всем мире, когда это представляется возможным…

Членство в ПЕН-клубе открыто для всех квалифицированных писателей, которые признают эти цели независимо от национальности, языка, расы, цвета кожи или вероисповедания».

Член СП СССР с 1965 года Битов, безусловно, имел исчерпывающее представление о том, что такое крупная писательская организация государственного или даже мирового уровня, по каким законам она существует и какие цели перед собой ставит вне зависимости от того, где расположена ее штаб-квартира – в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или Москве. Более того, резолюции и вердикты ПЕНа, принятые на различных конгрессах, собраниях и съездах по большей части чиновниками от литературы в целом ничем не отличались от постановлений Секретариата Правления Союза советских писателей. Тот же громоподобный пафос, те же правильные, но при этом невыносимо общие слова, за которыми можно было скрыть все, что угодно (в зависимости от обстоятельств, поставленных задач и требований политической конъюнктуры).

Так, вернувшись из одной административно-писательской поездки в Штаты, Битов не мог не признать: «Они еще хуже, чем мы».

О неоднозначном отношении писателя к тому, что происходило за пределами Империи, в те годы стремительно разрушавшейся, вспоминал Василий Павлович Аксенов, в 1980 году покинувший СССР (вернулся в Россию в 2004 году): «Битов прибыл в США для участия в литературной конференции, на которую также были приглашены эмигранты Эткинд, Венцлова и Бродский; а ведь еще полтора года назад Союз писателей СССР ответил грубым отказом на приглашение участвовать в нью-йоркском международном конгрессе ПЭН-клуба именно под предлогом того, что на конгрессе будут эмигранты, в том числе автор этих строк…

Недавно приятель прислал мне копию интервью Битова, данного им по возвращении из Америки корреспонденту газеты “Московские новости”. Основная идея этого интервью “самим писать правду о себе”, то есть не отдавать этого удовольствия врагам, вполне похвальна, ведь враг, за ненадобностью переставший говорить нежелательную правду, может в одночасье перестать быть врагом – не так ли? Битов выражает в интервью удовлетворение поездкой в Америку, хотя и добавляет, что не привез оттуда никакого писательского багажа…

На вопрос корреспондента “Московских новостей”, что он может сказать об эмиграции, Битов высказался в том духе, что он не увидел в эмигрантской среде ничего интересного. “Эмиграция – это летаргия”, – сказал он. Речь, разумеется, идет о литературной эмиграции».

Выехав наконец из СССР, а затем и РФ, автор остался верен себе, своему принципу – не принадлежать никаким блокам и группировкам, партиям и лагерям, быть «наособицу», используя в кругу коллег по цеху лишь одно мерило – качество текста.

Получается, что путешествие расконвоированного вышло за пределы периметра, переставшего быть периметром (КПП открыты, вышки снесены, колючка давно проржавела, вохра разбежалась, с чем-то подобным Битов уже сталкивался во время службы в армии), а в таком случае расконвоированный странник не видит разницы, где совершать свое паломничество, оно же путешествие – в пределах отечества или за его рубежами, потому что в любом случае он и везде, и нигде, ведь он путешествует внутри собственного «я», внутри собственного подсознательного и бессознательного.

Читаем в статье Льва Аннинского «Странный странник»: «Андрей Битов – путешественник, странный во всех смыслах. Прихотливая, причудливая, расслаивающая избирательность его зрения, да и общее психологическое состояние, кажется, мало вяжутся с любопытством к тому, что вокруг и за горизонтом. Мучительное самоуглубление, медленный, западающий в себя взгляд, сама техника письма, доведенная до зазеркального оборачивания, до умения висеть в вакууме… – при чем тут “путешествия”? А ездит!»

В Европу, за океан ездит…

Пожалуй, Битова в этой ситуации печалило (возмущало) только одно – его пустили за границу, а Пушкина (самого Пушкина, бывшего кроме всего прочего известным франкофилом) нет.

«Невозможно представить себе Пушкина, так и не побывавшим в Париже!

В 1844 году он бы, сменив перекладных на однодневный поезд, катил бы по маршруту Петербург – Москва, поглядывая в окно и заговаривая с пассажирами, пока не зачитался бы прихваченной в дорогу книжкой: только что вышедшими в Париже “Тремя мушкетерами”. А прибыв наконец в сам Париж, как бы он сдружился с их автором! Это легко себе представить: их породнили бы африканские дедушки, жизнелюбие, темперамент и курчавые волосы. Пушкин и раньше предпочитал драмы Дюма драмам Гюго. Дюма переделал бы “Бориса Годунова” для Комеди Франсез и перевел “Капитанскую дочку” в “Дочь капитана”; Пушкин потребовал бы поменять имя героя в “Графе Монте-Кристо”. И это Пушкин сопровождал бы Дюма по России и Грузии, и они вдвоем впервые бы достигли Астрахани и впали вместе с Волгой в Каспийское море. А там и до Персии рукой подать…» («Пушкинский лексикон», А. Г. Битов. 1999).

Да и сам Пушкин, надо заметить, был весьма раздосадован тем, что оказался невыездным: «Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать…»

Положение, действительно, незавидное, спору нет.

С одной стороны, по словам Петра Андреевича Вяземского, «в нем (Пушкине. – М. Г.) иногда пробивалась патриотическая щекотливость и ревность в отношении суда его над чужестранными писателями».

С другой, «я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь» (из письма П. А. Вяземскому от 27 мая 1826 года).

Нет, не дал свободы… хотя трудно назвать Пушкина несвободным человеком.

Может быть, все дело в том, что он просто не дожил, например, до 1844 года, когда бы пришло высочайшее соизволение пропустить поэта через кордоны Отечества хоть во Францию, хоть в Германию, хоть в Соединенное Королевство.

А Битов дожил, помятуя о словах переделкинского старца Корнея Ивановича Чуковского – «в России надо жить долго».

Точнее сказать, достранствовался, так и не заметив, что оказался в иных пределах, в иных городах и весях, окончательно убедившись при этом, что степень инаковости – категория относительная и подчас придуманная мифотворцами, что во многом это и есть манера, о которой в свое время так точно высказалась его мать Ольга Алексеевна Кедрова.

Другое дело – реноме русского писателя.

Оно обязывает!

Особенно когда идешь по коридорам Литературного института и читаешь цитаты классиков, развешенные по стенам учебного заведения в целях оптимизации образовательного процесса:

«Я боюсь только одного – оказаться недостойным моих мучений».

Ф. М. Достоевский.

«Стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашел бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя».

А. П. Чехов.

«Иной раз напишешь с вечера сцену, – как будто хорошо, на другой день перечтешь и приходишь в отчаяние: кажется, если бы сам черт на смех водил твоим пером – хуже бы не могло выйти. Так и мучаешься над каждой страницей».

И. С. Тургенев.

«Думаю, что писать надо… только тогда, когда мысль, которую хочешь выразить, так неотвязчива, что она до тех пор, пока, как умеешь, не выразишь ее, не отстанет от тебя».

Л. Н. Толстой.

«Я пишу не чернилами, как другие, говорил Бёрне (Карл Людвиг Бёрне 1786–1837) – М. Г.), я пишу кровью своего сердца и соком моих нервов. Так и только так должен писать каждый писатель. Кто пишет иначе, тому следует шить сапоги и печь кулебяки».

Д. И. Писарев.

«Писательство есть Рок. Писательство есть fatum. Писательство есть несчастие… и может быть, только от этого писателей нельзя судить страшным судом… Строгим-то их все-таки следует судить».

В. В. Розанов.

«Усердно наблюдая за работой… массы потребителей бумаги и чернил, я, с великим сожалением, должен признать, что основными качествами большинства их являются два: малая грамотность и великое самомнение».

А. М. Горький.

«Наивысшее достоинство писателя, вообще любого художника, – способность возбуждать в других душевный трепет».

В. В. Набоков.

Для европейских и американских славистов, воспитанных на Достоевском и Чехове, Толстом и Горьком, массовое появление в начале 1990-х годов русских писателей на Западе стало событием во многом экстраординарным. Вдруг выяснилось, что литературой в России занимаются не только маститые орденоносцы преклонного возраста, что пишущие на одном языке с классиками русские литераторы совсем не похожи на замученных режимом (впрочем, благополучно рухнувшим) диссидентов. И наконец полным откровением стало то обстоятельство, что большинство из прибывших не собирались эмигрировать (как это было раньше), а приехали, как говорится, себя показать, мир посмотреть и вернуться обратно. И это притом что никакого давления на них со стороны пресловутой «конторы» уж не было.

Запретный плод оказался не так уж и сладок, да и возможностей публиковаться в России на тот момент было не меньше, если не больше. Опять же известную коллизию создало настороженное отношение писателей-эмигрантов к гостям с исторической родины, в которых они увидели опасных соперников по литературному поприщу (соперников талантливых и многообещающих).

Как и в уже расправшемся на тот момент СССР, на Западе существовали две писательские группировки – «почвенники» (Солженицын) и «либералы-западники» (Бродский). Ни та ни другая не горела желанием полнить свои ряды литературными туристами из «ельцинской» России.

Из эссе А. Г. Битова «Эмиграция как оскорбление»:

«Стал ездить. Стал набираться опыта. Стал понимать, как много на свете русских эмигрантов. Стал различать даже выражения лиц этого мира. Печать. То, что называется печать…

Тогда у меня и возникло это слово: необсуждаемость. Мы тоже ведь не обсуждаем, где живём, мы не обсуждаем, с кем живём, мы не обсуждаем, с кем дружим. И это высвобождает огромную духовную энергию! Потому что, когда начинаешь обсуждать, попадаешь в капкан своего же вопроса. Необсуждаемость жизни, почвы, своих… наверно, это форма веры. Веры первобытной. Не требующей духовного напряжения. А потом я понял, что единственная страна, в которой можно чувствовать тоску по родине, не покидая ее, – это Россия… У нас ведь были разные стадии – и путч был, и штурм был, и смена президентов была, – а я ездил во все эти времена. И увидел, что есть и такая система соотношения русских “здесь” и “там”: “у вас” всё хуже, хуже и нечего ждать. Стал сталкиваться с отношением, которое было очень неприятным… И понимал: менталитет разрублен на две половины. Опять у нас что-то стряслось. Опять все не так. И кто-то по телефону говорит: “Ну понимаешь, меня это интересует как нормального налогоплательщика…”

Я послал: “По-английски научись говорить, налогоплательщик”.

Раза два-три я срывался…

И тем более это было непонятно, что я никогда не был никаким полпредом. И ничего, кроме себя, собою не представляю. И этой позиции держусь…

Мотивация: оскорбление, оскорбление и оскорбление. Эмиграция как оскорбление… Потому что… этнос-то все-таки один. Необсуждаемая жизнь все-таки одна. И ругаться можно только со своим…

Эмиграция – это то, что внутри страны, а не снаружи. Внутри человека, а не снаружи. Диссидентство и эмиграция – все внутри накоплено.

Эмиграция – оскорбление страны. Самооскорбление. Но ошибку совершают люди, когда они принимают это оскорбление на свой личный счёт. Вот тут что-то спрятано… То, что происходит с тобой, со страной, с историей, не происходит с тобой отдельно от страны и от истории. Вот в чем суть. Если отделить одно от другого – в разрыве, в пустоте заклубится многое. Включая манию величия, она же мания преследования».

В России «многое заклубится» позже, лет через десять…

А пока бывшие семинаристы Битова шли в магазин «Армения» на углу бульвара и Тверской, чтобы купить бутылку «Родиолы» 0,5 и выпить ее на скамейке перед памятником первому русскому эмигранту и невозвращенцу Александру Ивановичу Герцену.

Из книги Софьи Купряшиной «Счастье»: «Институт опустел. Мы расположились на стенде (перевернутом), все было в табаке… оказалось, у нее маленький термосок со снадобьем… Освистывание профессоров стало хорошим тоном в этом доме. Он продолжал революционничать: но глуше, глуше; раскатистое эхо матерьялистов стало препирательством молодой индонезийской четы с ребенком, притороченным к отцу: они выяснили, где им поставить примус Мандельштама: на бархатной ли подушечке с экспонатом-удавкой или еще где; эхо чужестранной брани, воронка, выдвинувшаяся в конус, трубы и ямы, сумерки; соло контрабаса – это соло ущербного щипка – продольного. И если плодить состояние продольности – если продлить его или усугубить – не выйдет ничего, кроме сумеречного выхода на ступеньки, когда кусты сдвигаются за тобой».

Герцен смотрел поверх кустов куда-то в сторону МХАТа Дорониной и супился лбом.

А «Родиола» меж тем уходила быстро, буквально улетала…

Денег на «продолжение банкета» не было, и все угрюмо разбредались по домам.

Побег Битова

Любая тишина подтверждается звуком.

Андрей Битов

Вот и спрашивается, от кого может замыслить побег сочинитель, обласканный издателями, читателями, да и властью в не меньшей степени? Чего ему маститому ВПЗРу (Великому Писателю Земли Русской) неймется, не сидится на месте, чего ему не хватает, в конце концов, что он набрасывает себе на плечи пальто, запахивает его небрежно, накручивает вокруг шеи шарф и, весьма дерзко хлопнув дверью, удаляется в осеннюю или февральскую темноту.

От кого он бежит? Сразу выводим за скобки («Скобки в прозе – письменный род шепота», А. Г. Битов) козни великосветской черни, зависть коллег по литературной ниве, чиновничий идиотизм, цинизм и бездушие системы. Остается выдвинуть предположение, сформулировать которое можно лишь шепотом, как бы в скобках, как бы факультативно, потому как оно в той или иной степени навлекает на самого автора, чей лик, безусловно, светел и чист, некие подозрения, рождает недоумение и даже смятение в головах, совершенно уверовавших в его святость.

Итак, сочинитель, разумеется, бежит от мира, так он это формулирует, но на самом деле он бежит от самого себя, потому как может выдержать все и скрыться ото всех, кроме своего двойника, который преследует его неотступно и вечно, глумливо свидетельствует каждый его шаг, низводит достижения и возвеличивает просчеты, бередит болячки, ворошит былое.

За три года до своей гибели Пушкин напишет:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Формально причину побега поэта принято связывать с написанным им в 1834 году прошением об отставке, отозванным по настоятельной просьбе В. А. Жуковского, нашедшего в нем гипотетическую причину грядущей августейшей немилости и, соответственно, опалы. Событие объективное и во многом объясняющее эмоциональную взвинченность поэта, но оно лежит на поверхности, а посему едва ли может считаться ключевым в осознании того экзистенциального кризиса, который переживал Пушкин, когда был склонен к бегству не столько от жизни, сколько от самого себя, не из Петербурга, а из мира, не от семейной рутины, а от однообразия и скомканности чувств. Когда невыносимое перестало быть желанным, а стало именно непереносимым, когда «обитель дальняя трудов и чистых нег» существовала только в его воображении, а, следовательно, не могла быть доступна окружающим.

В данном случае, разумеется, на ум приходит еще один великий беглец из 1910 года. Владимир Григорьевич Чертков писал: «Совершил же он его (побег. – М. Г.), между прочим, ради того, чтобы удалиться на уединение… Ничего нет удивительного в том, чтобы человек его возраста искал для себя возможно тихой, сосредоточенной жизни для того, чтобы подготовиться к смерти, приближение которой он не может не чувствовать».

Но беглеца настигли, как известно.

Толстой бежал от мира, а мир бежал за ним, силы оказались неравны…

Из рассказа Битова «Финиш»: «В лит-ре каждый бежит свою дистанцию, призом которой может быть лишь последняя точка. В физ-ре важно быть первым, в лит-ре – единственным… Финиш, известно, один. Хорошо лечь грудью на ленточку первым. Хорошо доползти на четвереньках, но не сойти с дистанции… Возраст – это срок или дистанция? Маразм и марафон – чем-то созвучны. Возраст – это тоже вид спорта. Не зазорно и в борозду упасть. Результат – конечен. Что мы преодолеваем, достигая его? Чего мы достигаем, его преодолев? Только лишь права на новую попытку?.. вряд ли. Победа встает над нами, как рассвет следующего дня. Недаром же салют… И вот что окончательно непонятно: как такое страстное стремление к финишу может означать самое большое наполнение жизни и постоянное ее подтверждение?

Спорт остается загадкой, поэтому-то мы и болельщики.

А жизнь еще более непонятна, потому что мы в ней участники.

Каждый человек победитель, потому что жив».

1994 год.

Битов в очередной раз приезжает в Москву на Ленинградский вокзал.

Он идет по Стромынскому тракту домой.

Он знает, что время сокращается.

Он старается не оглядываться.

Он плохо себя чувствует.

Его воображение измучено совершенно.

Он приходит домой, поднимает телефонную трубку и звонит своей бывшей жене Ольге Шамборант.

Потом Битов так вспомнит о том времени: «У меня никогда не болела голова, у меня там кость. И не бывало температуры. А тут появилась маленькая температурка и постоянная головная боль. А врач сказала: “Да брось ты, похмелись, и все”. А я не пил… Я тогда позвонил Ольге, при этом никаких теплых отношений между нами уже не было. Она спросила: “Ты что, питекантроп?” И вызвала неотложку. Оказался чудовищный отек головного мозга, мне поставили рак и на всякий случай сделали биопсию. Выяснилось, что это абсцесс, нарыв, и мне просто промыли мозги в прямом смысле слова. Ольга меня спасла… Замечательную формулу она произнесла, когда уже расстались, а просто любили потрепаться как два человека, которым друг с другом легко и понятливо. Она сказала, что любовь – это когда увидишь человека и обрадуешься. Это просто и так много, когда у тебя абсолютно непосредственная радость».

Через девять лет Битов попадет на Каширку с тем же диагнозом.

Но и на сей раз финиш окажется лишь иллюзией («Текст – тот же бег. Не сразу переходишь на шаг», А. Г. Битов).

Конечно, если ретиво начинаешь бежать, то довольно быстро дыхание учащается, начинают деревенеть икры, схватывает спину, печень и селезенку, на лице выступает пот, голеностоп подводит, но надо терпеть, чтобы продлить теперь уже не сам бег-текст, а хотя бы его подобие.

В годы молодости Битов совершал свой побег ежевечерне, куда глаза глядят, находя это занятие приятным, хотя бы потому что во время бега пребывал в полном одиночестве, а голова была абсолютно пуста. Знал, конечно, что на смену минутам блаженства и полета вскоре придет мучение, явится страдание. Но именно это страдание, доставленное самому себе, и есть плата за чаемое уединение, и насколько долго ты сможешь терпеть это страдание, настолько долго ты сможешь оставаться один…

…впрочем, всё это размышления, на которые человек-бегущий не способен, поскольку голова его свободна от разного рода дум, в том числе и от понимания непреложной истины, что все конечно – и дистанция, и жизнь.

Но вот как быть с текстом?

«Там опять чистая бумага…», – замечает Битов.

То есть побег он совершает от одного текста к другому, от одного себя к другому себе.

К слову – о чистой бумаге.

Вспоминая старый дедов письменный стол и разбросанные на нем фотографии, блокноты, издательские договоры, исписанные вдоль и поперек листы бумаги, автор признает, что найти чистый, неисписанный лист бумаги в этом вертепе (вариант – в этих кущах) было делом совсем непростым!

Видел себя со стороны мечущимся над столом, записывающим огрызком карандаша на полях, на обрывках, на оборотной стороне документов мысли, фразы, потому что важным и необходимым находил не на чем, а о чем.

Смотрел на себя и не узнавал себя…

Отрывал взгляд от стола, от исписанного листа бумаги или блокнота, поднимал глаза вверх и узнавал себя…

И это была вовсе не игра в гляделки, не усвоение, а постижение, приводящее в результате к доверию, о чем Битов впоследствии напишет: «С возрастом я наконец стал что-то понимать: кто такой не я».

Читаем в «Грузинском альбоме» писателя: «Эта система доверия и неведения будит воображение. Вы не можете вспомнить какой-то воздух, какую-то оскомину: что-то напоминает вам ваше ощущение с великой степенью неопределенности, с неподтвержденной конкретностью… Вы погружаетесь в детство. Вас за руку ведут. Вы идете “в один дом” – перед вашими глазами встает такой “вообще дом” почему-то с маленькими колоннами, балконом, деревом, черт знает почему – не такие дома выстроены в вашем опыте, а представляете вы себе всю жизнь именно такой; он уцелел в одном лишь вашем мысленном взоре, на грани сна… Эта инфантильная неопределенность – романтична, даже романична (роман-музей, роман-диссертация, роман-мираж, роман-пунктир, роман-побег. – М. Г.), то есть откуда-то вычитана или вычтена. В вас выделяется позитивизм. Но вы подходите наконец к вашей цели и это именно такой дом и есть, даже какое-то подобие колонн… не то чтобы колонны, но все-таки… Напротив, за забором, и ночью строят: там рев бульдозера, слепой луч прожектора, как в зоне… Значит, по соседству с вашим огромным недостроенным современным опытом все же уцелел и этот домик, как младенческое воспоминание: то ли вы сами его помните, то ли вам мама рассказала. Вы идете “в один дом”, “в одно славное семейство”, и в вашем голом, вычитанном воображении – гостиная, картина, скатерть, вишневое варенье и размытые лица хозяев вокруг стола, выражающие сердечность и достоинство, свидетельствующие почему-то о любви именно к вам».

Любовь родных и близких объяснима и желанна.

Любовь к самому себе часто путают с самовлюбленностью, самоуважение с надменностью, а ведь сказано у святого евангелиста Марка: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной, большей сих, заповеди нет».

Но любить самого себя русскому человеку как-то не пристало. Вернее сказать, он может это делать, но не обретет при этом счастья, но получит страдание.

Выходит, что тем самым он нарушает евангельскую заповедь, переиначивает ее, оставляя только «возлюби ближнего своего», что само по себе невыполнимо без второй ее части, а посему она невыполнима в целом.

В дневнике 1873 года Достоевский пишет: «У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и относит славу свою к милости Господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что в целом народе, то и в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще. Вглядитесь, например, в многочисленные типы русского безобразника. Тут не один лишь разгул через край, иногда удивляющий дерзостью своих пределов и мерзостью падения души человеческой. Безобразник этот прежде всего сам страдалец… Самый крупный безобразник, самый даже красивый своею дерзостью и изящными пороками, так что ему даже подражают глупцы, все-таки слышит каким-то чутьем, в тайниках безобразной души своей, что в конце концов он лишь негодяй и только… Если он способен восстать из своего унижения, то мстит себе за прошлое падение ужасно, даже больнее, чем вымещал на других в чаду безобразия свои тайные муки от собственного недовольства собою».

И вот как тут не вспомнить описанную в одной из глав этой книги воображаемую встречу Битова с Федором Михайловичем (с человеком на него похожим) в сквере, что расположен рядом с Зимним стадионом, январскими или февральскими сумерками, когда холодало нешуточно!

Тогда после разговора Битов направился в сторону Троицкого моста, как мы помним, а Достоевский, разумеется, в сторону Садовой. Шел он, сгорбившись, сопротивляясь ледяному невскому ветру, борода его при этом трепетала, придерживал шляпу руками, чтобы не улетела, уходил все дальше и дальше, пока совсем не исчез из виду.

Достоевский никогда не совершал побег, даже не замысливал его – он совершил уход. Уходил, посматривал назад и говорил устами Льва Николаевича Мышкина (или Лев Николаевич устами Федора Михайловича): «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!».

А вот Лев Николаевич Толстой по-другому рассуждал: «Если жизнь есть сон, а смерть – пробуждение, то тогда то, что я вижу себя отдельным от всего существом, есть сновидение».

Это Битову, конечно, было ближе, это, как он говорил, «был уже мой Толстой».

То есть речь могла идти об уходе, о побеге (не путать с бегством) ли не буквальном, но мистическом, об освобождении от своего двойника во сне, о вхождении в лимб, длящийся сколь угодно долго.

Здесь, в лимбе, царит абсолютная тишина, которая подтверждается лишь свистящим на плите чайником, гудением неисправного домофона или щелчком затвора фотографического аппарата, установленного на штативе.

Из «Грузинского альбома» Битова: «А вот на стене фотографии, и будто я их уже видел… Очень уж любили когда-то сниматься… Задние стоят на стульях, а самые передние уже лежат на полу, опершись друг о друга головами. Беспечные, однополчане и земские, выпускники и присяжные, будто пытаются остановить время, которое проходит. Знали бы, что совсем уйдет, знали бы, как кстати успели сфотографироваться… Как много было мужчин когда-то…

Куда подевались эти лица? Никто никогда больше не взглянет настолько в аппарат, так прямо, всему радуясь, ничего не стесняясь».

И вправду, куда подевались эти лица?

* * *

В 2008 году вышел последний роман Андрея Битова, роман-эхо «Преподаватель симметрии» (см. главу «Кадр Битова 2»).

На тот момент автор был уже слишком далеко, чтобы представать перед читателем под своим настоящим именем, до него (до читателя) теперь доносилось лишь эхо в виде «вольного перевода с иностранного».

«Я – вот. Меня – нет» – именно в это время запишет он в своем дневнике.

Не следует, однако, думать, что Битов исчез, пропал, затаился, ушел в затвор – он по-прежнему был в центре литературной жизни, принимал участие в книжных ярмарках, писательских съездах и встречах с читателями, много снимался на телевидении, давал интервью, ездил за границу.

Это был период, который Битов определял для себя как время аудиовизуального текста, когда сказанное перед объективом телекамеры уже само по себе есть самодостаточное прозаическое произведение, не требующее работы над собой, потому что оно уже существует, сложилось. Такая схема была необычайно близка автору, который всегда был уверен в том, что не он работает над текстом, а текст над ним.

На телевидении и в документальном кино это небесспорное утверждение, впрочем, получало своё подтверждение в лице режиссера, который в конечном итоге становился редактором, корректором и художником-оформителем битовского поста, запечатленного на аналоговом или цифровом носителе.

Вопрос стиля, всегда бывший для автора принципиальным, теперь получал расширительное значение, потому как на первый план выходил стиль поведения в кадре, представление о том, как ты выглядишь при том или ином освещении, с того или иного ракурса, в том или ином интерьере.

И вновь мы упираемся в пресловутое противостояние – есть «стиль» и «якобы стиль», образ и личина, естество и манера.

Литературный критик Наталья Иванова очень точно подмечает в этой связи: «Итак, стиль. Сравнение этого «отпечатка души» с “паспортом преступника”, кстати, и есть красноречивый типичный образчик битовского стиля. Так он строит текст. Легко, уверенно – заманить в ловушку сравнения, парадокс метафоры, да так, чтобы сначала наивный читатель шагнул за автором, – восхитился – так точно! – а затем обнаружил себя сраженным этим милым сравнением наповал.

Но прежде чем перейти к “тайне” автора, к стилю, начнем с героев. Да и загадка в чисто битовском духе – с героями его связана: ранее они были, а теперь исчезли. Нет больше героев (в старинном понимании этого древнейшего литературоведческого термина) в его прозе.

Вспомним: в одной из статей (да и статьи ли это впрямь? все-таки “статьи из романа”! то есть вполне ли это статьи – битовские? и вполне ли – статьи?) автор объяснил нам, как трудно ему далось расставание с Левой Одоевцевым, который при рождении “в пеленках заворочался… открыл глазки и заплакал, увидев над собой небритую морду автора”. А в конце? “…Не было другого выхода, как убить его именно тогда, когда он наконец задвигался бессмысленно, как живой. Но я не люблю литературных убийств…” Лева остался – но кончился роман».

Съемка закончилась.

Осветительные приборы выключены.

Битов остался и закурил: «Просидев тупо еще с четверть часа перед уснувшим экраном, я почувствовал себя так одиноко, как шмель».

И далее: «Говорят, раньше я писал лучше».

Небеспочвенное предположение…

Более того, по словам поэта, критика и искусствоведа Юрия Кублановского, «в последние годы жизни он почти ничего не писал» вообще.

Но текст никуда не делся, грохотал, конечно, был иносказательно представим, как бурный речной поток – роман-поток: «Вода сердилась под мостом, обнимала столбы. Казалось, столбы рассекали воду и мост плыл. Легкий, выкрашенный серебряной краской мост казался несолидным для такой настоящей реки. Под ногами бормотала река. Слева и справа темнел лес – берега. А наверху рассыпались звезды. Млечный Путь тек наверху в том же направлении, что и река… река неслась в берегах по Земле, и Земля летела вдоль Млечного Пути» (А. Г. Битов).

Автор стоит на берегу собственного текста.

Или над текстом возвышается, например, на Госпитальном мосту через Яузу в Лефортово, и думает о том, не является ли это изменой самого себя? Вся эта киношная говорильня?

Нет, не является!

А можно ли обмануть читателя, смотрящего на тебя в телевизионный экран.

А вот тут ответ положительный!

И сочинитель это прекрасно знает.

Н. Б. Иванова замечает: «Обращусь к Битову-раннему. “Нормальному”. Безо всякой там путаницы: «герой-автор», “автор-герой”. Без перевертышей, маскарадов, подкидных дураков и валяния ваньки».

Но в том-то весь парадокс и заключается, что без дуракаваляния ни кино, ни телевидение не существуют в принципе, а посему являются оптимальным отвлекающим маневром для автора, текст, который существует, и он над ним уже не властен.

И тут рождается вопрос, честно говоря, дерзкий: «Нормален ли Битов?»

Чтобы ответить на него, надо понимать, о каком именно Битове идет речь?

1. Об Андрее Битове из романа Валерия Попова «Горящий рукав»: «Мы кинулись вниз по знаменитой лестнице архитектора Лидваля. Андрей был распростерт на мраморном полу. Четыре милиционера прижимали его конечности. Голова же его была свободна и изрыгала проклятия.

– Гады! Вы не знаете, кто такой Иван Бунин!

– Знаем, знаем! – приговаривали те.

Доброжелательные очевидцы сообщили подробности. Андрей, сойдя с лестницы, вошел в контакт с витриной, рассердившись, разбил ее и стал кидать в толпу алмазы, оказавшиеся там. Набежали милиционеры, и Андрей вступил, уже не в первый раз, в неравный бой с силами тоталитаризма…

Удивительно, что писатель Аксенов, Василий Павлович, тоже оказался участником тех событий. В тот самый вечер он тоже находился в “Европейской”… Василий Павлович спускался уже вниз, со знаменитой Асей Пекуровской, первой женой Сергея Довлатова, бывшего тогда в армии и в разводе с Асей. Аксенов и Ася спорили о том, есть ли писатели в Питере?

– Назовите кого-нибудь! – требовал Аксенов.

И тут они увидели распластанного Битова.

– Вот, пожалуйста, один из лучших представителей петербургской прозы! – сказала Ася».

2. О Битове из эссе прозаика и поэта Олеси Николаевой «Брат мой Битов»: «Из-за своей рефлексии он был человек раздвоенный: с одной стороны… у него был “светский напряг”, порой он выглядел очень высокомерным, холодным и даже надменным, понимал, как оказаться “в нужное время в нужном месте”, с другой – вдруг становился очень простым и открытым, даже душевным и беззащитным. Мог в таком расположении духа запросто выпивать с каким-нибудь деревенским алкашом, разговориться с первым встречным или с попутчиком в поезде, и его принимали “за своего”.

Многие люди, вспоминающие о нем, рассказывают, как они, будучи малознакомыми, вдруг попадали под обаяние битовского внезапного расположения, когда он запросто общался с ними, высказывал прикровенные мысли, делился своими писательскими размышлениями, и они расставались с ним, насыщенные его идеями и размягченные его симпатией. А едва ли не на следующий день, кинувшись к нему с распростертыми объятьями, вдруг осекались под его отчужденным взглядом. Как будто и не было этих возлияний, этих откровенностей».

3. Об авторе «Пушкинского дома» из стихотворения Александра Кушнера, написанного в 2007 году:

Два мальчика, два тихих обормотика…

(1961)

Два старика, два тихих дурака,

Сидят в саду и взгляду свысока

Предпочитают взгляд на жизнь в упор,

Как в детстве, долгий: дорог даже сор.

В ногах шныряют голуби в пыли.

И говорит старик: «Ну что, пошли?»

И говорит минуты через три

Другой: «Пора! Смеркается, смотри».

Заря позолотила облака.

– Ты не похож ничуть на старика.

– А ты, мой друг, какой же ты старик?

За столько лет ты к жизни не привык.

Вечерний луч замешкался в листве.

Прошла еще минута или две.

Привстать и сесть опять, и закурить.

Как хорошо! Обидно уходить.

Или, наконец, о Битове у Ахмадулиной:

Мы с Битовым порою говорим,

что смерть понятней помысла о смерти,

изъявленного формулой строки,

незыблемой, как ход светил с востока.

Смерть – белый лист, а помысел – стихи,

и Битов их читает превосходно.

В отъезде он…

И далее:

Кто не один – не может быть поэтом.

Часы стремглав ведут подсчёт годин.

Друзья мои, великие вы дети.

Беда лишь в том, что всяк из нас – один,

и я, и Битов. Кстати, Битов, где ты?

Вопрос, на который и сам Андрей Георгиевич, думается, не знал ответа.

Везде и нигде.

Тут и за окоемом.

Получается, что сочинитель действительно оказывался не вполне нормален – и в эпоху «Большого шара», «Дачной местности» и «Аптекарского острова», и во времена «Метро́поля» и «Преподавателя симметрии», – потому как всегда был и оставался многоликим, многообразным, непонятным, в конце концов, а говоря словами Саши Соколова, «непозволительно сложным… не в меру психологичным, излишне филологичным и философичным».

На обывателя, привыкшего к немудрящим сюжетным конструкциям и прямолинейным высказываниям, нелинейность и парадоксальность Битова производила гнетущее впечатление, в них (парадоксальности и нелинейности) находил он (обыватель) откровенный укор своему слабоумию.

А еще все это казалось этакой набоковской надменностью, стрелы которой летели точно в цель – «не извольте беспокоиться, ошибки не будет», – как бы вскрикивал Федор Михайлович, наблюдая за их полетом и сжимая кулаки на груди.

И это уже потом произошло то, что произошло, – «потряс его за плечо. Лева не шевелился. Потряс сильнее. Поднял голову. Лицо было зеленым и прозрачным. С ужасом смотрел Митишатьев на свою ладонь – она была в крови… Попробовал вытащить из правой руки пистолет – он был зажат как в тисках» (А. Г. Битов).

Хорошо, что сейчас нам известно, что все это оказалось фарсом и стрелы те были игрушечными и с присосками, и пули ненастоящими, хотя бы и поролоновыми.

Достоевскому же только и оставалось, что заламывать руки от досады, как тогда, когда он узнал от автора, что никакого кровопролития между Бродским и Бобышевым не случилось.

Вот и хорошо, что не случилось, хотя русскому писателю всегда не хватает чего-нибудь этакого, душещипательного – эпилептического припадка, например, лютого и бессмысленного смертоубийства, несчастной и горькой любви, пьяного загула и мордобоя, истерического раскаяния или побега в никуда.

«Никуда» наступило в начале декабря 2018 года.

Битов стоит на Госпитальном мосту через Яузу и наблюдает за бегущим по набережной молодым человеком в тренировочном костюме Спортклуба МФТИ имени Баумана.

Честно говоря, в Лефортово всё имени Николая Эрнестовича – парк имени Баумана, 29-я клиническая городская больница имени Баумана, в которую сейчас по Госпитальному мосту проезжает карета скорой помощи.

Это через два года тут будут пробки из медицинской спецтехники, а сейчас только одна машина мимо Битова и проехала.

Автор продолжает наблюдать за уже почти исчезнувшим за поворотом реки бегуном, вспоминает, как и он в годы молодости «с наслаждением вдыхал морозный воздух… И словно бы смотрел на себя со стороны, как он легко и красиво бежит».

Бродский вспомнился:

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз

Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

Битов знает, что сейчас его в карете скорой помощи везут в Бауманскую больницу.

Стоящего на мосту человека, самого себя то есть, он, разумеется, не замечает, но на него обращает внимание водитель скорой, удивляется, что это он тут делает в столь ранний час.

Затем Битов попадает в реанимацию.

Тут все идет своим чередом…

Потом Иван Андреевич Битов скажет: «Папа ушел комфортно. В уме, шутил, ввели в кому, не вывели. Царство Небесное!»

Это случилось 3 декабря 2018 года.

P. S.

Из Покровской церкви, где прошло отпевание сочинителя, все отправились на поминки в Нижний Кисельный переулок в ПЕН, президентом которого Битов вот уже два года как не был.

Официальная часть была непродолжительной…

Читаем в «Пушкинском доме»:

«– Ну, прошу… Чем бог послал.

И он поднял свой стакан… Митишатьев опрокинул стакан и выпучился, поспешно запихивая в рот бычка. Лева выпил с достоинством…

– Еще по одной? – и, не услышав ответа, разлил.

Выпили. Лева ощутил тепло и приятность, глаза его повлажнели…

– Еще выпить, – подсказал Митишатьев и достал маленькую.

– Ну ты даешь! – восторженно сказал Лева. – Сколько же их у тебя?

– Сколько есть – все наши, – сказал Митишатьев…

Они выпили и еще выпили, радостно уподабливаясь и понижая уровень. Они говорили, как один человек, обрадовавшись себе, как обществу… Они говорили, как один человек, как один громоздкий, неопределенно-глиняных черт человек».

Что и понятно довольно скоро мемориальные речи уступили место воспоминаниям о том, кто, когда и где пил с Битовым, кто был его любимым учеником, единственной возлюбленной или лучшим другом, которых по мере выпитого становилось все больше и больше, имя им было легион.

Сначала несмело, но постепенно всё громче и громче стал разноситься смех, потому что русские поминки, по мысли, Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка, по большей своей части походят на кутеж, который справляют о погибшем прошлом, бездарно и серо потраченном.

Битов не мог этого не предвидеть.

Он смотрел на собравшихся (как когда-то и на себя со стороны) и почему-то радовался за них, хотя многих из них он видел в первый раз.

Затем вышел на улицу, тут было морозно и шел мелкий, почти не различимый в темноте снег, закурил и пошел в сторону Петровского бульвара, вспоминая свое отпевание, вернее, висевший в левом приделе, как раз за гробом, образ Иоанна Предтечи, на котором пророк смотрел на свою же отрубленную голову, а палач-спекулатор заносил над ним обоюдоострый меч.

Больше Андрея Битова никто никогда не видел…

Однако тут читатель вправе возмутиться:

– Но позвольте! А как же роман-поток, роман-мираж, о котором было столько сказано на этих страницах? Где он? Написан ли?

Тут мы можем ответить только словами самого автора: «Роман этот оставим пока в творческих планах».

– Ах, вот оно что… вот оно что…

Основные даты жизни и творчества А. Г. Битова

1937, 27 мая – родился в Ленинграде, на 8-й Советской улице, 24.

1940, 30 июня – семья переехала на Аптекарский проспект, 6.

1942, март – эвакуация в Ревду (Свердловская область).

1943, ноябрь – эвакуация в Ташкенте.

1944, сентябрь – возвращение в Ленинград.

1949 – поездка с мамой Ольгой Алексеевной Кедровой и братом Олегом на Эльбрус.

1955 – поступил в Ленинградский горный институт им. Г. В. Плеханова, через год был отчислен за неуспеваемость.

1957 – первая публикация в поэтическом сборнике студентов Горного института.

1957–1958 – служба в армии в строительном батальоне в поселке Чикшино (Печорский район Коми АССР).

1958, декабрь – женитьба на Инге Григорьевне Петкевич.

1960 – первая публикация рассказов в альманахе «Молодой Ленинград».

1962 – окончил Горный институт.

25 июня – родилась дочь Анна.

1963 – вышла первая книга «Большой шар».

1965 – вступление в Союз писателей СССР.

10 ноября – рождение сына Андрея.

1965–1967 – учеба на Высших курсах сценаристов и режиссеров в Москве.

1967 – переезд на Невский проспект, 110.

1968 – Андрей Битов расстается с Ингой Петкевич и уезжает в Москву, где знакомится с Ольгой Георгиевной Шамборант.

1971 – закончен роман «Пушкинский дом».

1973 – Ольга Шамборант и Андрей Битов поселяются в доме 132, корпус 4 по улице Профсоюзная в Коньково.

1977 – окончательный переезд в Москву, расставание с Ольгой Шамборант.

28 мая – смерть отца, Георгия Леонидовича Битова.

21 сентября – рождение сына Ивана.

1978 – публикация романа «Пушкинский дом» в США.

1979 – участие в альманахе «Метро́поль», знакомство с Натальей Михайловной Герасимовой.

1980 – получает квартиру на улице Краснопрудной, 30–34, строение 1, в Москве.

1981 – поездка на Соловки.

1988, 21 ноября – родился сын Георгий.

1989 – Андрей Битов приобретает квартиру на площади Восстания, 1, в Ленинграде и получает дачу в писательском поселке Переделкино.

1990 – смерть матери, Ольги Алексеевны Кедровой.

1991 – стал президентом русского ПЕН-центра.

1992 – выпуск Битовского семинара в Литературном институте им. Горького.

1994 – первая операция.

1995 – выход романа «Оглашенные».

2003 – смерть брата Олега Битова, вторая операция.

2006, 26 июля – смерть Натальи Михайловны Герасимовой, третьей жены Андрея Битова.

2008 – выход романа «Преподаватель симметрии».

2016 – покидает пост президента русского ПЕН-центра.

2018, 3 декабря – умер в 29-й городской клинической больнице им. Баумана в Лефортово.

Краткая библиография

Битов А. Г. Большой шар. Л.-М., 1963.

Битов А. Г. Пушкинский Дом. СПб., 1999.

Битов А. Г. Пушкинский Дом. М., 1989.

Битов А. Г. Неизбежность ненаписанного. М., 1998.

Битов А. Г. Полет с героем. СПб., 2007.

Битов А. Г. Избранные. М., 2002.

Битов А. Г. Пушкинский том. М., 2014.

Битов А. Г. Пятое измерение. М., 2002.

Битов А. Г. Серебро-золото. Дубль. М., 2005.

Битов А. Г. Фотография Пушкина. М., 2007.

Битов А. Г. Собрание сочинений. Т. 1–3. М., 1991.

Битов А. Г. Обоснованная ревность. М., 1998.

Битов А. Г. Записки новичка. М., 1997.

Битов А. Г. Все наизусть. М., 2013.

Битов А. Г. Дачная местность. Дубль. СПб., 1999.

Битов А. Г. Дерево. СПб., 1998.

Битов А. Г. Первая книга автора. Аптекарский проспект, 6. СПб., 2020.

Битов А. Г. Моление о чаше. Последний Пушкин. М., 2007.

Битов А. Г. Арион. От Михайловского до Болдинской осени. М., 2017.

Битов А. Г. Жизнь без нас. М., 2020.

Битов А. Г. Преподаватель симметрии. М., 2008.

Битов А. Г. Вычитание зайца. 1825. М., 2001.

Битов А. Г. Оглашенные. СПб., 2009.

Битов А. Г. Путешествие из России. Измерение III. М., 2013.

Битов А. Г. Заповедник. Киноповесть. https://olegdal.blogspot.com/2016/10/a-bitov-zapovednik-kinopovest.html

Битов О. Г. Фестиваль длиною в год. Отчет о затянувшейся командировке. М., 1989.

Битов, или Новые сведения о человеке. М., 2020.

Блок А. А. Стихотворения. Л., 1955 (Библиотека поэта Большая серия).

Британишский В. Л. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели. https://ruthenia.ru/60s/kritika/britanish_stud.htm

Бродский И. А. Меньше единицы. СПб., 2017.

Бродский И. А. Перемена империи. М., 2001.

Бродский И. А. Стихотворения. Таллин, 1991.

Волков О. В. Погружение во тьму. М., 1989.

Гладилин А. Т. Меня убил скотина Пелл. М., 1991.

Гоголь Н. В. Мертвые души. СПб., 2013.

Гуреев М. А. Повседневная жизнь Соловков. От обители до СЛОНа. М., 2018.

Гуреев М. А. Иосиф Бродский. Жить между двумя островами. М., 2017.

Довлатов С. Д. Зона. Компромисс. Заповедник. М., 1991.

Достоевский Ф. М., Преступление и наказание. М., 1988.

Достоевский Ф. М., Дневник Писателя. СПб., 2021.

Ерофеев В. В. Страшный суд. Пять рек жизни. Бог Х. М., 2011.

Иванова Н. Б. Точка зрения. О прозе последних лет. М., 1988.

Изюмов Ю. П. Воспоминания о «Литературной газете». https://litresp.ru/chitat/ru/И/izyumov-yurij-petrovich/vospominaniya-o-literaturnoj-gazete

Карабчиевский Ю. А. Точка боли. О романе Андрея Битова «Пушкинский дом» // Грани. 1977. № 107.

Кирилл Иерусалимский. Поучения. М., 1991.

Краковский В. Л. Один над нами рок // Октябрь. 1999. № 8.

Красовицкий С. Я. Стихи. https://45ll.net/stanislav_krasovitskiy/stihi/

Кумпан Е. А. Поговорим о странностях цензуры // Звезда. 2001. № 4.

Купряшина С. Счастье. М., 2002.

Купряшина С. Видоискательница. М., 2012.

Лермонтов М. Ю. Поэмы. СПб., 2022.

Метрополь. Литературный альманах. М., 1991.

Нарбикова В. С. Равновесие света дневных и ночных звезд. М., 1990.

Николаева О. А. Брат мой Битов // Дружба народов. 2021. № 7.

Паунд Э. Избранные стихотворения. М. – СПб., 1992.

Петкевич И. Г. Большие песочные часы. Л., 1975.

Попов В. Г. Горящий рукав (Проза жизни). М., 2008.

Платонов А. П. Впрок. М., 1990.

Портрет поздней эпохи. Андрей Битов. М., 2019.

Пригов Д. А. Живите в Москве. М., 2009.

Роднянская И. Б. Преодоление опыта, или Двадцать лет странствий // Новый мир. 1994. № 8.

Рубцов Н. М., Избранная лирика. СПб., 1977.

Соколов С. Школа для дураков. М., 1990.

Сырокомский В. А. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4.

Сурат И. З. Между текстом и жизнью (Формула трещины). http://rulibs.com/ru_zar/prose_contemporary/bitov/6/j18.html

Сурат И. З. Памятник Зайцу. Трагедия и мало ли что еще // Новый мир. 1994. № 10.

Тарковский А. А. Избранное. М., 1982.

Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988.

Шаламов В. Т. Преодоление зла. М., 2011.

Шамборант О. Г. Признаки жизни. СПб., 1998.

Фрейд З. Введение в психоанализ. СПб., 2012.

Хармс Д. И. Случаи. М., 2007.

Content

Максим Гуреев
Андрей Битов: Мираж сюжета

Сон Битова 1

Дом Битова 1

Дом Битова 2

Кадр Битова 1

Сон Битова 2

Университеты Битова

Обстоятельства Битова

Компромисс Битова

Вопрос Битова

Кино Битова

Аут Битова

Москва Битова

Расконвоированный, или Остров Битова

Брат Битова

Сон Битова 3

Кадр Битова 2

Дерево Битова

Пушкин Битова

Гул истории, или семинар Битова

Побег Битова

Основные даты жизни и творчества А. Г. Битова

Краткая библиография