Нас не сломить

ГОРЕЧЬ И НАДЕЖДЫ

Когда Пушкин решил написать историю Пугачева, сделать это было нелегко. И хоть еще доживали свой век последние участники и свидетели крестьянской войны, сохранившиеся документы были глубоко запрятаны в архивах, а для историков неофициальных эта тема оказалась под запретом. В памяти потомков грандиозная крестьянская война, потрясшая Россию, волей правительства и навсегда запуганных дворян превратилась в неорганизованный, слепой, жестокий бунт, вспоминать о котором считалось признаком дурного тона либо нелояльного образа мыслей.

В официальной «Синей книге» английского правительства о крестьянском восстании в Бирме в 1930—1932 годах утверждалось, что «бунт в Таравади» был спровоцирован стремившимся к власти религиозным фанатиком, который обманул темных крестьян, веривших в приход нового короля. И до тех пор, пока в 1948 году Бирма не добилась независимости, о восстании вспоминали редко, а колониальные власти лгали, все более уверенно и велеречиво по мере того, как шли годы и все труднее было отыскать правду. Правда открылась лишь в последние годы.

«…Вот то самое рисовое поле, на котором развернулся второй бой нашей революции… 23 декабря отряд армии галонов[1] вышел из деревни Иедике, и мы увидели на краю поля линию шлемов. Можно было подумать, что наши враги лежат в грязи, но мы в это не поверили. Тогда один из разведчиков взобрался на холм и сообщил, что англичане поставили свои шлемы на валик поля, а сами спрятались в кустах… Это была хитрость, но мы в ной увидели и страх перед нами. И мы открыли огонь. Правда, у нас было только одно двуствольное ружье и самодельные луки. Мы ранили их офицера, и они побежали… и мы тогда поняли, что можем побеждать»[2].

Так рассказывал старик У По Тейн, один из оставшихся в живых галонов — солдат крестьянской революции, когда несколько лет назад комиссия историков и журналистов, собиравшая материалы о крестьянской войне, приехала в округ Таравади, чтобы опросить очевидцев. Историкам удалось отыскать сотни людей как в Таравади, так и в других областях Бирмы, отлично помнивших события тех лет, избегших арестов и казни, либо вышедших из тюрем, когда в 1942 году англичане бежали из Бирмы от наступающей японской армии.

Теперь никто уже не называет крестьянскую войну «бунтом в Таравади» и не пытается свалить всю вину на властолюбивого фанатика либо на суеверия крестьян. Горькая и славная правда истории воздала должное героям, позволила, с высоты миновавших десятилетий, осознать истинные масштабы и понять движущие силы восстания…

Англичане завоевывали Бирму по частям, словно откусывая от пирога, пока не остался последний кусок, который можно было проглотить целиком. Первая англо-бирманская война произошла в 1824 году. Через четверть века, после второй войны, Бирма лишилась всех южных провинций и выхода к морю. В 1885 году пала ее столица — Мандалей, и Бирма стала провинцией Британской Индии. Еще несколько лет продолжалась партизанская война. Не смирившиеся с потерей независимости бирманцы оказывали сопротивление, но постепенно Бирма превратилась в почти образцовую колонию, спокойную и послушную. Хозяевами в ней были английские чиновники и дельцы, а также торговцы и ростовщики, приехавшие из Индии и Китая, — нужная англичанам прослойка между ними и бирманцами, «гражданами второго сорта». Правда, это относилось не ко всем бирманцам. Были и исключения — бирманцы-чиновники, полицейские, помещики, деревенские старосты… Люди богатые, влиятельные, дружно противостоявшие основной массе населения страны.

Нельзя сказать, что жизнь бирманского крестьянина в доколониальные времена была сладкой. Но все-таки крестьянин имел свой клочок земли, выращивал на нем все, что нужно для жизни, а излишки продавал на рынке, покупая взамен у ремесленников одежду, орудия, утварь.

Завоевав Бирму, англичане превратили ее в рисовую житницу империи. Традиционная структура бирманской экономики была разрушена, крестьянское хозяйство перестало быть натуральным — крестьяне должны были производить товарный рис, продавать его, а нужные предметы привозились теперь из Англии и Индии. Отныне жизнь крестьян зависела от того, какую цену заплатят им за рис. А цены на рис были неустойчивы, диктовались они не только ситуацией на мировом рынке, но и английскими и индийскими торговцами, которые объединялись в тресты, скупали рис за бесценок, держали в складах, пока не поднималась на него цена, и лишь тогда вывозили из страны. Крестьянину полученных за урожай денег не хватало до следующего урожая. Он шел к ростовщикам, торговцам, помещикам. Деньги ему давали — но под большой процент, и залогом становилась земля. Крестьяне продолжали обрабатывать ее, но уже на положении арендаторов, батраков. И заколдованный круг, в который попадали бирманские крестьяне, разорвать было невозможно. Из года в год они все глубже залезали в долги и окончательно разорялись.

В конце 20-х годов начался мировой кризис. Разумеется, бирманские крестьяне не знали о том, что бедствуют не только они — остаются без работы фермеры и рабочие в США, Англии, Франции… Но зато они твердо знали — их разорение помогает богатеть торговцам и помещикам. Каков бы ни был урожай, крестьянин все равно оставался в убытке, налоги росли, и платить их требовалось как раз перед началом уборки риса, когда и в лучшие времена денег в хозяйстве не было.

Все объединились против бирманского крестьянина. Все были его врагами: и сборщики налогов, и помещики, и торговцы, и даже свой староста, который больше всего боялся лишиться места и потому помогал отнимать у крестьян последний рис.

В 1928 году национальная организация ГСБА (Генеральный совет бирманских ассоциаций) послала одного из членов своего центрального комитета, Сая Сана, обследовать положение крестьян. Несколько месяцев Сая Сан ездил из деревни в деревню и пришел к выводу, что, если жизнь крестьян еще более ухудшится, неизбежен взрыв. Сая Сан понимал, что восстание крестьян без руководителей, организации и оружия обречено на поражение.

Но события развивались быстрее, чем Сая Сан мог предвидеть. Взрыв назревал, а у Сая Сана и его сторонников, называвших себя галонами, еще не было оружия, и влияние их ограничивалось в основном округом Таравади. Как человек мужественный и незаурядный, Сая Сан понимал, что в бирманских городах нет еще сил, способных реально поддержать крестьян. Более того, он вышел из ГСБА, чтобы не навлекать подозрения на своих бывших товарищей. Восстание неизбежно, оно начнется независимо от того, возглавят его галоны или нет. И, осознавая обреченность восстания, не видя союзников, Сая Сан решил поддержать лозунги, выдвинутые самими крестьянами, руководившие бирманцами в сопротивлении англичанам в конце XIX века: изгнание иноземцев, восстановление независимого бирманского королевства. В этом случае центром, знаменем восстания должен был стать новый король Бирмы, а так как потомки последних бирманских королей мирно доживали свои дни, чураясь крестьян, и никогда не стали бы жертвовать собой ради справедливости, роль «короля» взял на себя сам Сая Сан, бывший политик, бывший монах, бывший специалист по народной медицине.

Как часто бывает: кардиналы — бо́льшие католики, чем сам папа. Британский губернатор Бирмы уехал в отпуск и возложил свои обязанности на верноподданного бирманца, сэра Британской империи Маун Джи. В декабре 1930 года сэр Маун Джи приехал в округ Таравади, чтобы провести там торжества, раздать награды старостам. Во время празднеств к Маун Джи обратились крестьяне с просьбой отсрочить уплату налога до нового урожая — все равно платить нечем. Окруженный английскими советниками и чиновниками, желающий доказать свою преданность хозяевам, сэр Маун Джи в резкой форме отказался принять петицию и приказал продолжать сбор налога.

И тогда, хоть и не была закончена подготовка, не было оружия, не была налажена связь между районами и округами Бирмы, восстание вспыхнуло стихийно.

Сая Сан со своими сторонниками укрылся на горе Алан, где объявил об основании столицы свободной Бирмы. Там, на вершине холма, были сооружены укрепления, воздвигнут «дворец», откуда, коронованный в соответствии со старинными бирманскими обычаями, Сая Сан руководил восстанием.

Можно относиться укоризненно к этим действиям крестьянского вождя. Подобный образ действий, скажем, Пугачева объясняется временем, в которое жил русский бунтарь, — бирманский же «король» воздвиг свою эфемерную столицу в конце 1930 года, когда неподалеку от холма уже пролегала железная дорога, по шоссе бежали автобусы и с Рангунского аэродрома поднимались английские самолеты. Армия галонов, собиравшаяся на холме, насчитывала лишь несколько охотничьих ружей, а в основном была вооружена копьями и самодельными мечами. Все это так, но был ли у Сая Сана иной выход, если он хотел помочь необразованным, суеверным, доведенным до отчаяния крестьянам? Крестьянам, которые скорее готовы были поверить в народного царя, чем в умные речи городских адвокатов. Да, Сая Сан не возражал против религиозных церемоний, призванных дать легальную силу его статусу, не возражал против магической татуировки, которая якобы защищала галонов от пуль. То, что он предложил крестьянам, не было выходом и спасением, не привело и не могло привести к победе, но любой иной путь погубил бы восстание в самом зародыше.

Старосты, помещики и полицейские осведомители уже несколько месяцев предупреждали англичан, что деревня в любой момент может восстать — создаются крестьянские союзы, все чаще крестьяне отказываются от уплаты налогов, молодежь учится владеть мечом. И все-таки восстание оказалось неожиданным, и первые стычки крестьян с полицейскими, с армией даже закончились в пользу практически безоружных повстанцев. В первые же дни восстание охватило несколько округов в Нижней Бирме и продолжало расширяться. Начались волнения среди нефтяников Енанджауна, в шанских горах, в каренских и монских деревнях. Восстали не только граждане Бирмы, но и некоторые приехавшие на заработки индийцы — батраки и кули. Зато и на стороне правительства было немало бирманцев. Бирманцы-полицейские, бирманцы-чиновники, бирманцы-лавочники, старосты. Они почувствовали, что им куда ближе индийские банкиры и ростовщики, чем свои бедные соотечественники.

Но армия галонов могла сражаться с англичанами лишь в условиях партизанской войны. В открытом бою после первых успехов последовали поражения. Уверенные, что их защитит магическая татуировка и заговоры колдунов, сотнями, тысячами крестьяне шли на пулеметы и гибли, так и не приблизившись к позициям врага. Сая Сан пытался удерживать восставших от таких атак, но, правя восставшими, он не управлял ими, и, когда через две недели после начала восстания в деревнях, окружавших холм Алан, появился монах и начал уговаривать собравшихся там галонов напасть на казармы 15-го Пенджабского полка и в доказательство неминуемой победы провел перед галонами волшебное гадание, тысячи крестьян, не повинуясь своим командирам, бросились в бой. Неизвестно, кем был тот монах — фанатиком или провокатором, но когда утром крестьяне приблизились к форту, их подпустили ровно настолько, чтобы пулеметы могли бить без промаха. И тогда, пользуясь растерянностью, охватившей восставших, английские войска начали наступление на холм Алан. «Столица» Сая Сана пала. Сам вождь восстания и его ближайшие помощники сумели бежать.

С тех пор восстание распалось на ряд очагов. Порой Сая Сану удавалось собрать значительные силы. Летом 1931 года галоны разгромили отряд полиции в Шанских горах и, разделившись на три колонны, вели тяжелый бой с английским отрядом. Но потерпели поражение, и Сая Сану снова пришлось бежать. Он скрывался в деревнях, монастырях, преследуемый по пятам полицией и войсками, и наконец в начале августа, преданные старостой деревни Хокхо, вожди восстания были окружены и взяты в плен.

Несмотря на отсутствие лидеров, восстание продолжалось. В дельте Иравади поднимались карены, восстали шаны, около двух тысяч повстанцев сражалось в районе Прома. До 1933 года помещики и ростовщики не смели и носа сунуть в некоторые районы Бирмы. Англичанам пришлось перевести из Индии дополнительно две дивизии и мобилизовать все силы в Бирме, прежде чем восстание было окончательно подавлено.

Карательные меры были жестоки. Дома подозреваемых участников восстания сжигали, всех их родственников сажали в тюрьму, захваченных в плен повстанцев чаще всего казнили на месте, и их головы возили для устрашения по деревням. По весьма уменьшенным английским официальным данным, более трех тысяч повстанцев было убито в боях, 8400 арестовано, из них 312 казнены и 890 приговорены к пожизненному заключению. Сам Сая Сан был повешен в ноябре 1931 года. Последними его словами были: «Пусть же я буду рожден вновь победителем англичан…»

Только теперь, когда прошло много лет, можно оценить действительное значение восстания Сая Сана в истории Бирмы. Восстание было рубежом, до которого надежды бирманцев обращались к прошлому, к возможности возродить бирманскую монархию, и после которого взгляды их обратились в будущее, к борьбе за новую, свободную Бирму. И замечательным доказательством тому — завещание Сая Сана. Деньги, которые причитались ему за издание книги «Признаки болезней», он завещал на покупку социалистической литературы.

Ни заклинания монахов, ни волшебная татуировка, ни самодельные мечи не могли принести свободы бирманцам. И этот кровавый, тяжелый урок усвоили не только крестьяне, но и городская молодежь, в среде которой вскоре зародилось новое движение — движение такинов. Такин — значит «господин». Так положено было обращаться к англичанам. Так называли себя молодые революционеры Бирмы, наследники Сая Сана, считая себя настоящими господами Бирмы, хозяевами ее будущего. Кровь крестьян, шедших на пулеметы и казненных в тюрьмах Хензады и Таравади, была пролита не впустую. Восстание разбудило Бирму, и хотя его путь был ошибочным, неудача его заставила искать и найти новые пути.

Известный бирманский писатель Тин Сан в своем романе «Нас не сломить» об основных вехах восстания почти не пишет, хотя его книга посвящена именно этому восстанию. Восстание — это фон разворачивающихся в романе событий, но фон, очевидный любому бирманскому читателю, который видит за описанием жизни и борьбы крестьян бирманской деревни пламя войны, охватившей Бирму, и понимает, что судьба Тхун Ина и Аун Бана — частица судьбы бирманского крестьянства в самые его трагические годы.

В романе нет многого, о чем нет нужды писать бирманцу для бирманцев. Ведь писателю советскому, повествующему, к примеру, об орловской деревне времен гражданской войны, нет нужды рассказывать о боях армий и фронтов (об интервенции Антанты или штурме Перекопа) — нам, читателям, достаточно тех реалий, тех отзвуков, того эха событий, которые докатываются до деревни, определяя судьбы ее жителей и источники конфликтов. Также и в романе Тин Сана. Настоящие, всесильные враги крестьянина на сцену не выходят. Им в деревне нечего делать. Невидимые, безжалостные и жестокие, они определяют судьбу героев, не покидая уюта и безопасности больших городов. И потому крестьянин вдвойне бесправен и беззащитен — весь мир объединился против него.

Автор сознательно ограничил действие романа несколькими деревнями. Он отказался от выгодной и соблазнительной для литератора возможности перенести действие на несколько десятков миль в сторону, туда, где собирает свои отряды Сая Сан, где идут бои, в места, за событиями в которых настороженно следит вся страна. Задача Тин Сана сложнее: он избирает обычную бирманскую деревню тридцатого года, не богаче и не беднее других, стоящую в стороне от основных действий драмы, и, оставаясь в ее пределах, показывает всю Бирму. Его интересует не только и не столько само восстание, сколько тот перелом, грань в сознании бирманцев, которую несло с собой восстание. Характерно, что ни сам Сая Сан, ни его ближайшие помощники в романе не появляются, и крестьяне здесь борются и гибнут независимо от успехов и поражений армии галонов, так как автору важнее всего понять и рассказать нам о судьбах бирманских крестьян вообще.

С первых же страниц читатель ощущает тревожную, напряженную, чреватую взрывом обстановку в деревне, которая не может дальше жить по-старому, но еще не знает путей к освобождению. Поэтому могут показаться наивными — но в этой наивности скрывается действительный трагизм — сходки крестьян, на которых они учатся драться на ножах и мечтают раздобыть ружье, когда они разрываются между желанием немедленно убить жестокого старосту и убрать урожай, прежде чем что-либо предпринимать. Но какими бы наивными ни казались их дела и мысли, ход событий ведет их к неизбежному взрыву и к неизбежному поражению, осознавая которое они тем не менее не отступают.

Внешне «Нас не сломить» — роман, каких немало в бирманской литературе, о маленьких людях, бесправных, забитых и бедных. Но чем дальше читаешь его, тем более значительными становятся его герои, готовые восстать против обмана и насилия. Вот почему молодой крестьянин Тхун Ин, который мирно трудится в поле и, казалось бы, более всего занят решением проблемы, кого из двух девушек он больше любит и может ли он жениться, не собрав хорошего урожая, превращается в мужественного борца, выступающего за интересы бирманского народа. Несмотря на то что Тин Сан не меняет ни стиля, ни пристрастия к некой приземленности повествования, Тхун Ин превращается в бойца, не сдающегося именно потому, что не сдается покоренная Бирма.

Оставаясь в одиночестве, Тхун Ин не одинок. Пусть многие погибли, многие томятся в тюрьмах, но его не покидают в этой борьбе друзья: бирманцы, карены, шаны, моны — все те, кого отныне объединила борьба.

Тхун Ин — фигура, переросшая восстание Сая Сана. Он — как бы мостик, соединяющий это восстание с борцами будущего. Борясь с англичанами, поработившими страну, он уже осознает свою классовую позицию — бирманские старосты и помещики для него враги не менее заклятые, чем английские солдаты. И потому смысл романа становится особенно попятным сегодня, когда победили наследники Тхун Ина.

Тхун Ин и его отец Аун Бан, отважный У Шве Тейн и каренский солдат Ко Со Твей, староста Со Я Чо, мужественный Ко Пу Сейн и многие другие герои этого, написанного строго документально, даже порой сухо, романа, интересны не только, как маски трагедии, выполняющие заданную автором роль. Статичность первых глав, отражающих напряженную, но внешне обычную жизнь бирманской деревни, может ввести в заблуждение многочисленностью персонажей, сходством их позиций и рассуждений. Герои романа как бы разделены четкой границей на жертв и хищников, за исключением, пожалуй, старосты Со Я Чо — стоящего между двух лагерей. Когда же обнаруживается, что и Со Я Чо вроде бы избрал себе место на стороне хищников, черно-белое полотно романа упорядочивается окончательно.

И тогда обнаруживается, что эта кажущаяся «правильность» обманчива, как обманчива обыденность деревенской жизни. Логика жизни и борьбы отрицает статичность персонажей, мы видим эволюцию героев в действии — и в черно-белый мир писатель смело вводит яркие краски объемных, сложных, непоследовательных, живых характеров. И автору нельзя отказать в умении показать эти, порой неожиданные, но внутренне оправданные изменения позиций, привязанностей, симпатий его героев.

В этом отношении, пожалуй, особо интересна судьба, казалось бы, доброго и разумного старосты Со Я Чо, ибо она и показательна, и поучительна, и страшна: за первым шоком от предательства следует осознание логичности этого падения. Со Я Чо даже не мог предположить, как удобно и выгодно обернется для него развернувшаяся трагедия. Староста перехитрил всех — и крестьян и англичан. Яркий образ этого человека — один из самых интересных в романе Тин Сана. «Бойся равнодушных…» — писал Бруно Ясенский. Путь улыбчивого, равнодушного Со Я Чо ведет к предательству.

Иным, также непростым, трагическим, оказывается путь красавицы Твей Мей. Когда автор знакомит читателя с героями, внутренний конфликт Тхун Ина — выбор между работящей бедной Эй Хмьин и богатой красавицей Твей Мей — кажется разрешимым по традиционным законам упрощенной прозы: раз наш герой положителен, он изберет в спутницы жизни трудолюбивую и скромную Эй Хмьин, а Твей Мей утешится с каким-нибудь богатеем.

И вдруг — сцена боя на ножах, вдруг — желание Твей Мей вместе с Тхун Ином погибнуть в бою, ненаигранное, искреннее, горячее. И становится понятным дальнейшее поведение Тхун Ина, запутавшегося в своих чувствах, оказавшегося перед извечной дилеммой любовь и долг. Внезапно (и закономерно) молодой крестьянин и обе девушки превращаются из условных масок в очень живых, понятных, страдающих людей. Мы можем осуждать месть Твей Мей, но мы уже готовы и понять ее, так как нам известен и очевиден ее характер, своеобразная цельность ее натуры.

В связи с женскими образами романа следует сделать небольшое отступление, без которого читателю, не знакомому с бирманской литературой, но знающему о положении женщин в азиатских странах, могут показаться странными и даже порой неправдоподобными поступки героинь романа. Тут следует оговориться: вряд ли найдется другая страна в Азии, кроме Бирмы, где женщина с детства и до старости пользовалась бы таким равноправием с мужчинами. Недавно в статье о роли женщин известный юрист, сотрудница ЮНЕСКО бирманка Кхин Мьо Тан, не без определенного полемического задора, но не греша против истины, писала:

«Не удивительно, что движения женщин, борющихся за свои права, в Бирме не существует, так как им не за что бороться в обществе, всегда считавшемся «обществом равных».

В Бирме во всех слоях общества испокон века женщина сохраняет за собой имущественные и социальные права. Самостоятельна она и в вопросах брака, который чаще всего заключается по любви, и согласие родителей в выборе жениха или невесты хоть и принимается во внимание, в большинстве случаев не обязательно. Религиозного брака в Бирме не существует — церемония проста: полюбившие друг друга молодые люди объявляют об этом друзьям и родственникам, приглашают их в гости на торжественный обед. Женщина сохраняет свое девичье имя и право при разводе получить обратно собственность, которую она принесла в семью. И, возможно, эта свобода и равноправие ведут к тому, что разводы в Бирме очень редки. В Бирме помимо хозяйственности, трудолюбия, доброго характера в девушках высоко ценится образованность. Еще в древности принцессы королевского дома часто становились известными писательницами и поэтессами. Сегодня значительный процент студентов в институтах и университетах — девушки. Много женщин занимается торговлей, наукой, политикой. Так что самостоятельность бирманских крестьянских девушек, их открытая борьба за любимого человека, их участие в восстании (и сегодня в бирманской армии есть женские воинские части, даже воздушно-десантные), их независимость — не выдумка автора, а лишь отражение действительности.

Метаморфозы некоторых героев романа лишь подчеркивают душевную цельность и постоянство других — в первую очередь крестьян, повстанцев, борцов. В потоке событий, изменении окружающего мира и людей, населяющих его, особенно ощущается твердость и непреклонность Тхун Ина, как наиболее важного для авторской концепции персонажа. В последовательности и постоянстве своего характера Тхун Ин непримиримо идет до конца, не сворачивая и не колеблясь, и даже делает шаг за пределы человеческих возможностей. Он растет, утверждается в своих идеалах, превращаясь в символ народного гнева, поднимаясь над остальными героями даже в своем поражении.

И потому горькая правда поражения восставших не внушает пессимизма. Разгромленные крестьяне не покорены. Они готовы к новым боям, и автор романа с позиций нашего времени обращается к участникам сражений последующих лет, к победившим сыновьям погибших повстанцев.

Книгу избранных произведений Тин Сана завершают его рассказы. Включение их оправдано не только потому, что они позволяют познакомиться с другой стороной таланта бирманского писателя — с талантом новеллиста, но и потому, что они, никак не совпадая сюжетно, зачастую служат смысловым продолжением большого романа. В их героях мы можем узнать знакомых нам крестьян, можем проследить судьбы героев романа.

Разорение бирманской деревни, разрушение традиционного уклада жизни, следствием чего было восстание Сая Сана, не прекратились после восстания. Рухнули надежды, идеалы, и приобретение новых было тяжелым, долгим и мучительным процессом. И не удивительно, что действие рассказов Тин Сана происходит в большом городе — туда бежали крестьяне из задавленной, разоренной деревни. Там они, попадая в жестокий котел капиталистического города, либо гибли, либо находили для себя новые ценности, либо, наконец, обретали веру в простые истины любви.

Но чаще всего город — многоцветный обманчивый мираж, поворачивающийся к пришельцу изнанкой, перемалывающий иллюзии и саму жизнь юных идеалистов. И потому иронически звучит заголовок рассказа «Все блага жизни», — блага оказываются дутыми, эфемерными. Герой этого рассказа словно продолжает путешествие, начатое на страницах романа «Нас не сломить». Не найдя счастья в деревне, он надеется отыскать его в городе, «где легко разбогатеть». Рассказ этот отличается от многочисленных, чем-то схожих с ним бирманских рассказов и повестей тем, что герою выпадает счастливый билет в жизненной лотерее. Он становится почти богат, по крайней мере, сыт, одет, обласкан, иные беглецы из деревни могут лишь завидовать ему. Но приходит осознание лживости этого благополучия и бунт против него, замыкающий круг охоты за счастьем. В финале рассказа: встреча со стариками родителями, должная, по установленному литературному стандарту, привести героя к возвращению в родные пенаты, в деревню. Но ирония судьбы заключается в том, что старики сами ушли из деревни, и сдержанный оптимизм финала говорит не столько о перспективах героя, сколько о появлении в его жизни нового смысла.

Чаще всего в битве с городом герои терпят поражение. Это и девушка в рассказе «Неоправдавшиеся надежды», и калека в «Нищенке». И даже тянущиеся друг к другу и вроде бы соединяющиеся в непрочном, продиктованном одиночеством и отчаянием, союзе герои рассказа «Два сухих листа». Но нельзя не отметить, что, описывая горе, надежды и радости этих маленьких людей, проглоченных городом, Тин Сан не опускается до бытописательства, не подчеркивает ничтожество и безнадежность жизни, тщету усилий, становящуюся уделом многих раздавленных городом. Легким штрихом, поворотом сюжета, неожиданной деталью он превращает своих персонажей в героев, значительность которых лежит в скрытой силе их чувств и убеждений. Подобно тому как Тхун Ин из крестьянского юноши превращается в символ борьбы за свободу страны, так и бедный грузчик в рассказе «Большая любовь» оказывается эпической фигурой, а несчастная нищенка в тысячу раз благороднее и чище тех, кому она посвящает жизнь.

Кинга, которую раскрывает сейчас читатель, — дверь в Бирму, за которой вы встретитесь с разными людьми, в различных ситуациях, чаще всего в решающие моменты их жизни. И важно то, что картины, открывающиеся за этой дверью, правдивы — порой печальны, порой грустны, порой трогательны, но всегда правдивы и точны, ибо вбирают в себя мир Бирмы, столь не похожий на наш, но силой писательского таланта сделавшийся близким и понятным.

И. Можейко

НАС НЕ СЛОМИТЬ

Роман

I

К вечеру известие о столкновении У Шве Тейна с волостным начальником достигло самых отдаленных уголков волости, вызвав всеобщее негодование. Крестьяне обсуждали это событие всюду — дома, на улице, в чайной.

Обсуждалось оно и в доме крестьянина У Аун Бана.

— Каков негодяй этот волостной начальник! — воскликнул в гневе хозяин дома.

— Мало сказать «негодяй». Поднять руку на человека, который ему в отцы годится! Да это же настоящий зверь! — с возмущением произнес Ко Шве Чо.

— Ничего, настанет время, они за все ответят, — сказал У Аун Бан, выразительно взглянув на самодельный меч, висевший на бамбуковой стене хижины.

— Недаром его прозвали душегубом, — вступил в разговор молчавший до той поры Тхун Ин, сын У Аун Бана.

— Дернуло же У Шве Тейна пойти к нему, — сокрушался У Аун Бан, разливая по чашкам чай из глиняного чайника.

— Он ведь пошел к нему не в гости и не потому, что соскучился, а потому что другого выхода не было. Все знают, что наш староста до смерти боится всякого начальства. Он обязан за крестьян заступаться, а у него при виде представителя власти коленки дрожат и подбородок трясется. Однако У Шве Тайн оказался не из робких, вступил с волостным начальником в спор. Тот грубо оборвал его, не твое, мол, собачье дело. «Нечего язык распускать», — кричит, да как ударит его по лицу при всем честном народе!

— Да, обидно, когда тебя оскорбляет такая мерзкая обезьяна. Случись это в нашей деревне, не сносить бы негодяю головы, — решительно заявил У Аун Бан.

— Чем больше они зверствуют, тем больше их ненавидит народ. В конечном итоге это даже хорошо, отец, — поддержал У Аун Бана сын.

Наступило молчание. Все погрузились в грустные мысли. Тусклый свет керосиновой коптилки освещал возбужденные лица. У Аун Бан еще раз взглянул на висевший на стене меч. На гладко отполированном металле дрожали разноцветные блики. Выкованный из железнодорожного рельса, меч был надежен и крепок. У Аун Бан гордился своим оружием и не реже двух раз в неделю тщательно приводил его в порядок. «Меч такой острый, — говаривал он не без удовольствия, — что если дунуть на пушинку, коснувшуюся его лезвия, она немедля рассечется на две части».

Но не ради простой забавы обзавелся мечом У Аун Бан. Он держал свое оружие в боевой готовности для только ему одному ведомой цели. Едва прослышав о сегодняшнем происшествии, он решил одним махом снести волостному начальнику голову, чтобы, как он говорил, «умывать по утрам было нечего».

Тхун Ин, не менее других возмущенный случившимся, вскоре, однако, почти забыл об этом. Предстоящее свидание с любимой девушкой вытеснило все прочие мысли. Сегодня они впервые будут наедине, и он все больше и больше волновался по мере приближения заветного часа.

Наконец поднялся Ко Шве Чо:

— Мне пора, дядя Аун Бан.

— Пора так пора. Надо бы нам навестить бедного У Шве Тейна.

— Давай сходим.

— Может быть, завтра?

— Ладно. Я завтра забегу к вам пораньше.

— Буду ждать.

Ко Шве Чо жил в деревне Вачаун, раскинувшейся по обоим берегам реки Нгамоуэй. Чтобы попасть домой, ему надо было лишь пересечь небольшое рисовое поле. От Вачауна до Муэйни, где жил У Шве Тейн, еще примерно восемь километров вверх по западному берегу реки Нгамоуэй. Муэйни была раза в три меньше Вачауна и насчитывала не более ста домов. А зажиточных семей в отличие от Вачауна в Муэйни совсем не было, если не считать старосту да У Шве Тейна. Последний арендовал у помещика восемьдесят акров земли и жил со своей семьей в добротном деревянном доме, крытом железом. Всеми хозяйственными делами семьи ведала жена У Шве Тейна. Сам же У Шве Тейн хозяйства не касался, более того, его почти никогда не было дома. По заданию Генерального совета бирманских ассоциаций он разъезжал по округе и вел работу среди крестьян. Его можно было увидеть то здесь, то там, верхом на поджарой лошаденке, казалось, с трудом носившей своего седока. Непосредственно с самим советом он связан не был, а получал задания через третьих лиц. Путь его обычно лежал вверх по течению реки Нгамоуэй. У Шве Тейн рассказывал крестьянам о том, какой огромный капитал английские колониальные власти выкачивают из Бирмы и других стран, разъяснял цели и задачи Генерального совета бирманских ассоциаций, а также собирал для Генерального совета информацию о положении дел в посещаемых им деревнях. У него всегда были при себе свежие газеты и журналы. Ими снабжал его Ко Хла Саун из Пхаунджи. Когда бы У Шве Тейн в своих бесконечных странствиях ни заглянул в Пхаунджи, его неизменно ждала стопка последних номеров.

Во всей округе не было ни одной деревни, где бы не знали У Шве Тейна. Он пользовался у крестьян большим уважением и любовью. Любили его за добрый нрав, за готовность всегда прийти на помощь, за умение увлекательно и доходчиво рассказывать. Завидя его коренастую, слегка полноватую фигуру, крестьяне бросали дела и спешили навстречу. Он располагал к себе и приветливой улыбкой, и добротой, которая светилась в его больших глазах. Одет он был всегда одинаково: белая рубашка, национальная куртка и лоунджи[3] в крупную красно-зеленую клетку. Многие узнавали его издали по пробковому шлему, с которым он не расставался в любое время года.

Безгранично было негодование крестьян, когда они узнали, что всеми уважаемый в округе человек публично оскорблен презренным английским прихвостнем. Ко Хла Саун решил немедленно отомстить за своего любимого учителя. Он схватил шестидюймовый нож и кинулся на поиски обидчика. Но когда подбежал к конторе, машина с волостным начальником уже отъехала. И, откровенно говоря, последнему повезло. Ко Хла Саун не устрашился бы и виселицы, лишь бы осуществить свой замысел.

Рассказывали, что У Шве Тейн после пресловутого инцидента сел на лошадь и отбыл к себе домой. А волостной начальник в тот же день собрал в Пхаунджи всех старост и, изобразив столкновение с У Шве Тейном в весьма превратном свете, приказал немедленно разъехаться по деревням и оповестить о происшествии всех их жителей до единого. Вот так ближайшие друзья У Шве Тейна Ко Шве Чо и У Аун Бан узнали эту новость. Они, как и У Шве Тейн, были неукротимыми противниками английских колониальных порядков. Особую ненависть к англичанам питал У Аун Бан. Отец его, родом из Верхней Бирмы, принимал активное участие в Третьей англо-бирманской войне[4]. Даже после того, как последнего бирманского короля Тибо англичане арестовали и вывезли за пределы страны, отец У Аун Бана все еще продолжал сражаться в рядах патриотов против иноземных захватчиков. Но отряды бирманцев были разбиты. Отец бежал на юг страны, поселился в одной из деревень. Здесь он женился и обзавелся семьей. В этой же деревне родился У Аун Бан. Отец воспитывал его в духе ненависти к английским колонизаторам. «Я стар, сынок, — говорил он. — Меня уже не будет на свете, когда придет время бить белых захватчиков. Ты заменишь меня. Тебе надо готовиться к этому заблаговременно». Отец учил сына искусству владения ножом и копьем. У Аун Бан был упорным и прилежным учеником… Шли годы. Сейчас ему было уже почти сорок, но он твердо верил, что наступит час, и ему пригодятся уроки отца. А чтобы не оказаться застигнутым врасплох, он дважды в неделю точил свои самодельный меч.

Во всей деревне давно погасли огни. Улеглись спать и в доме У Аун Бана. Только к нему никак не шел сон. Он сидел в темноте и курил трубку, думая о завтрашней встрече с У Шве Тейном и о предстоящем разговоре…

Убедившись, что мать и сестра уснули, Тхун Ин украдкой, чтобы не разбудить отца, вышел из дому и отправился на свидание со своей любимой, Эй Хмьин. Она жила через несколько домов на той же стороне улицы. Ярко светила луна, и, опасаясь быть кем-нибудь замеченным, Тхун Ин пробирался осторожно, словно кошка, скрываясь в тени деревьев. И если поблизости случалось залаять какой-нибудь собаке, у него душа уходила в пятки. Наконец, никем не замеченный, он добрался до заветного места. Похоже, там все спали. «А вдруг и она заснула», — подумал он с тревогой, приблизившись к дому, и, как было условлено, постучал три раза в бамбуковую стенку. Из дома не доносилось ни звука. Почте не питая надежды на успех, он постучал снова и на сей раз услышал едва уловимый шелест, и в следующую же минуту он увидел Эй Хмьин, торопливо выходящую через боковую дверь. Сердце Тхун Ина радостно забилось.

— Ты не слышала, как я первый раз постучал? — спросил, он шепотом, почти касаясь губами уха девушки.

— Слышала, — ответила она тихо.

— Что же ты так долго не выходила?

— Отойдем подальше. Там поговорим.

Тхун Ин направился за поспешно удалявшейся девушкой.

— Так почему же ты так долго не выходила? — снова спросил Тхун Ин, когда они остановились в тени бамбуковых зарослей.

— Не могла же я сразу бежать. Боялась всех разбудить.

— Я думал, что ты заснула.

— Тхун Ин, ты знаешь, как волостной начальник оскорбил У Шве Тейна? — мрачно спросила девушка.

— Знаю. Ко Шве Чо рассказал…

— А я услышала об этом во время обеда и так расстроилась, что даже есть не могла. Подумать только, какой негодяй! Ударил человека, который ему в отцы годится!

— Он же настоящий лакей. Только своего хозяина и считает человеком. Ему доставляет удовольствие измываться над людьми. — В Тхун Ине снова вспыхнула уснувшая было злость.

— А что твой отец говорит?

— Случись такое в нашей деревне, говорит, не сносить бы этому негодяю головы.

— Правильно. Я придушила бы его собственными руками.

Девушка говорила так решительно и с такой ненавистью, что Тхун Ин невольно посмотрел на нее с уважением.

— Мне нравится твоя смелость. За это я и полюбил тебя.

Девушка промолчала. Она тоже любила Тхун Ина. Он был красив, а когда одевался по-праздничному и завязывал волосы в пучок, походил на артиста из бродячей труппы. Так, по крайней мере, считали ее подруги. Но он покорял девушек не только красотой. Они ценили в нем также честность и трудолюбие. Никто не сомневался, что он будет хорошим мужем и отцом.

— Разве я не прав? — спросил Тхун Ин, заглядывая в глаза Эй Хмьин.

— Может быть, и прав, но не слишком ли много ты на себя берешь? — с напускным высокомерием спросила Эй Хмьин.

— Думаю, что нет. Насчет того, какой должна быть моя жена, у меня давно есть мнение твердое. Во-первых, она должна понимать и уважать моего отца. Во-вторых, она должна знать обо мне решительно все и разделять мои убеждения. И, наконец, все мои радости и невзгоды должны быть и ее радостями и невзгодами, и мы должны дружно преодолевать все трудности.

— Насколько я понимаю, твоя будущая жена сродни мне.

— Да, такая девушка, как ты, вполне соответствует моим требованиям, — полушутя-полусерьезно ответил Тхун Ин.

— В таком случае, когда же ты намерен послать сватов?

— Думаю, после уборки риса. Там будет видно, как дела сложатся.

— Что за дела? — с беспокойством спросила девушка.

— Еще неизвестно, какой урожай соберем. Может, и с долгами-то расплатиться не хватит. Сначала надо вылезть из долгов. А если что-нибудь останется для продажи, то на вырученные деньги можно и свадьбу сыграть, — пояснил Тхун Ин.

— А может быть, обойдемся без сватовства? Укради меня — и дело с концом. Я за тобой хоть на край света пойду.

— И что тебе все не терпится замуж выйти! Подожди немного, соберем урожай…

Но Эй Хмьин не слушала:

— Мне не нравится, что ты все время откладываешь нашу свадьбу. Я знаю, ты влюбился в эту Твей Мей. Она с тебя глаз не сводит. Конечно, Твей Мей красивее меня, — сказала девушка со слезами в голосе.

— Эй Хмьин, дорогая, мы с тобой об этом уже много раз говорили. Если бы я больше всего в женщине ценил красоту, то давно бы женился на Твей Мей, — ответил Тхун Ин, начиная терять терпение.

— Говорить нечего, она многим нравится. Вряд ли кто-нибудь устоит перед такой красоткой…

— Эй Хмьин, прошу тебя, перестань. Я больше не хочу слышать о Твей Мей.

— Правды боишься? Я на днях видела, как ты стоял с ней у колодца. Думаешь, мне это приятно?

— Ты прекратишь, наконец! — вспылил Тхун Ин. — Что, нельзя уже мне и с соседями поговорить? Если ты и впредь будешь так ревновать, я на тебе не женюсь.

Эй Хмьин чуть слышно всхлипывала.

— Ты что плачешь? Эй Хмьин!

— Не жить мне на этом свете, если ты на мне не женишься, — проговорила девушка сквозь слезы.

Тхун Ин нежно обнял ее за плечи. Она уронила голову ему на грудь и громко зарыдала.

— Успокойся, дорогая. Я женюсь только на тебе. Никто другой мне не нужен. Просто я не хочу, чтобы ты зазнавалась…

Эй Хмьин никак не могла успокоиться.

— Ты мне не веришь, Эй Хмьин? Тогда тебе будет очень трудно со мной. Всю жизнь будешь мучиться.

— Я тебе верю. И вовсе не зазнаюсь. Я очень хочу всегда быть с тобой, хочу, чтобы ты принадлежал только мне, — сказала девушка, понемногу успокаиваясь.

— Я обещаю тебе, что именно так и будет.

Девушка перестала плакать, Тхун Ин бережно отстранил ее голову и поцеловал в губы.

— Тхун Ин, родной, прошу тебя, не надо свататься. Просто поскорее укради меня. Я не могу без тебя, — умоляла она.

— Украсть — дело нетрудное. А как мы жить будем? Даже постель купить не на что. У отца нет ни пья[5] лишнего. Сейчас под урожай брать взаймы безрассудно. Давай подождем немного. Вот уберем рис, тогда…

— Если загвоздка в том, что спать не на чем, то это пустяки. Что, у нас соломы мало? На солому ляжем, солому под голову положим, мешком укроемся. Разве плохо?

— Хитро ты придумала, — рассмеялся Тхун Ин. — Вот только перед людьми неловко. Засмеют.

— Да ну их. Кому какое дело, на чем спят муж и жена.

— Давай лучше подождем немного. Вот уберем рис, тогда и поженимся, — продолжал настаивать на своем Тхун Ин.

— А если весь урожай уйдет на уплату долгов, тогда что? — не унималась Эй Хмьин.

Тхун Ин только тяжело вздохнул в ответ. Он очень рассчитывал на хороший урожай риса. Мысль, останется ли что-нибудь для продажи, не давала ему покоя. Риса, как правило, никогда не хватало до следующего урожая. Пара быков да руки, всегда готовые трудиться, — вот и все, что они имели. Своей земли у них не было, не было и денег, чтобы купить ее. У китайца-помещика из деревни Вачаун они арендовали два акра. У того же помещика под большие проценты брали рис на семена и пропитание. В магазине, принадлежавшем ему же, покупали в кредит продукты. Выбора не было: оставалось либо умереть с голоду, либо платить втридорога. Долги записывал сам хозяин по-китайски. Крестьяне не могли его проверить, и при расчетах он не упускал случая их обмануть. Расплатиться с долгами возможно лишь при условии хорошего урожая и высоких цен на рис. В противном случае китаец, соглашаясь подождать до следующего года, начислял баснословные проценты со всей суммы долга. Взять, к примеру, прошлый год: и урожай был неплохой, и цены — подходящие. Отцу Тхун Ина удалось полностью погасить долги, но осталось так мало, что невозможно было удовлетворить даже самые скромные потребности. Пришлось снова отбивать поклоны помещику. Крестьяне, у которых не было своего рабочего скота, брали у него волов напрокат. Деятельность этого предприимчивого хищника была настолько многогранна, что он умудрялся одновременно разводить свиней и ежедневно отправлять мясо на базар, а желающий полакомиться свининкой мог получить ее в кредит под будущий урожай, причем при расчете принималась во внимание цена за рис вдвое ниже реальной.

У отца Тхун Ина была только пара волов, и, для того чтобы обработать землю своевременно, вторую пару ему приходилось брать взаймы у китайца. Вкуса свинины в доме У Аун Бана не знали, покупали ее лишь по случаю больших религиозных праздников для подношения монахам. Сейчас тяжелое положение семьи усугублялось еще и тем, что хозяин повысил арендную плату за землю на двадцать пять процентов. На протяжении последних пяти лет она составляла двести корзин риса. Но в нынешнем году какой-то крестьянин-индиец предложил китайцу двести двадцать пять корзин, и тот, воспользовавшись случаем, немедленно повысил арендную плату до двухсот пятидесяти корзин. Пришлось согласиться — иного выхода не было.

— Что же ты молчишь, Тхун Ин? О чем задумался? — спросила девушка.

Ее голос отвлек его от тяжелых мыслей.

— Да что тут говорить? И так все ясно. Если на сей раз даже и удастся расплатиться, в следующем году все равно придется делать новые долги, — произнес он голосом, полным отчаяния.

— А я о чем говорю? О постели мечтать не приходится. Обойдемся соломой и мешком.

— Как бы там ни было, нужно подождать до сбора урожая. И давай больше об этом не говорить, — решительно сказал Тхун Ин.

— Но я не могу не говорить об этом. Мне трудно объяснить, что со мной происходит — я просто не могу без тебя!

Эй Хмьин впервые так откровенно говорила ему о своем чувстве. Тхун Ин и сам рад был бы не разлучаться с девушкой, но он не мог позволить себе жениться, не имея средств на самое необходимое. Он прикинул, что ему надо собрать тридцать корзин риса сверх нормы, и тогда все дела с женитьбой можно было бы уладить. Он очень рассчитывал на эти тридцать корзин. При сборе урожая обходились своими силами, нанимать помощников не приходилось, и это давало значительную экономию. Самое главное, чтобы рис удержался в цене.

— Дорогая, я тоже хочу быть с тобой. Но я не могу допустить, чтобы мы спали на соломе и укрывались мешком. Надо немного подождать. А пока — будем встречаться, как сегодня. — Он вдруг умолк, мучительно сознавая свое бессилие.

Девушка ничего не ответила. Пропели первые петухи.

— Мне пора, — сказал после продолжительной паузы Тхун Ин. И, как бы оправдываясь, добавил: — Завтра в поле нужно рано выходить.

— А завтра мы увидимся? — Слезы любви и нежности застилали ей глаза.

— Конечно!

II

Чуть свет крестьяне были уже на ногах. Земля-кормилица не любит лежебок. Она дарит богатым урожаем тех, кто обильно поливает ее потом.

Тхун Ин с сестрой уже сидели за столом и с удовольствием уплетали горячие рисовые лепешки, посыпанные кунжутом, когда проснулся отец. Он вышел на улицу, зачерпнул из бочки воды, ополоснул лицо и вытер его подолом лоунджи. Затем он вернулся в дом и тоже сел завтракать. Жена тотчас подала ему глиняный чайник с чаем.

— Ко Шве Чо еще не пришел? Сейчас бы в самый раз выходить, пока не жарко, — сказал, ни к кому не обращаясь, У Аун Бан. Подумав немного, он налил себе чаю и стал молча его потягивать.

— Тхун Ин, сегодня будешь работать без меня, — сказал он после непродолжительной паузы. — Мы с Ко Шве Чо идем в Муэйни.

— Зачем вы туда идете? — спросила с удивлением дочь.

Она не знала о вчерашнем разговоре отца с Ко Шве Чо.

— А разве ты не слышала, что произошло с У Шве Тейном? — раздраженно спросил отец.

— Слышать-то слышала.

— Вот по этому делу и идем.

— А ты-то тут при чем?

— Если ты ничего не смыслишь, так и не задавай глупых вопросов, — в сердцах прикрикнул на нее отец. Девушка пугливо съежилась, поспешно откусила лепешку и принялась усердно жевать. Лоун Тин (так звали девушку) была самой младшей в семье, и, как это водится в подобных случаях, родители баловали ее. А она, познавшая безграничную ласку и свободу, была не в меру любопытна. Но сейчас вопрос касался дела слишком серьезного, поэтому У Аун Бан не сдержался и одернул дочь.

— Я не знаю, сколько пробуду в Муэйни. Все хозяйство оставляю на тебя. Слышишь, Тхун Ин?

— Не беспокойся, отец.

— Главное, будьте осторожны с рыжим волом. Он умудряется рвать веревку рогами. Особенно смотрите за ним в оба, когда находитесь в поле.

— Хорошо, отец.

— А вот и Ко Шве Чо! — обрадовался У Аун Бан, когда гость переступил порог дома. — Присаживайся скорей к столу.

— Я уже завтракал, дядюшка. Спасибо.

— Не стесняйся. Попробуй-ка, каких лепешек тетушка напекла, — не унимался У Аун Бан.

Тот не стал больше отказываться.

— Ко Шве Чо, мы пробудем в Муэйни дня два-три. Дома без тебя обойдутся?

— Обойдутся.

— Не знаю, что собирается предпринять У Шве Тейн. Я так считаю — надо ехать в Хлеку и прикончить этого негодяя, — мрачно проговорил У Аун Бан.

— Надо сперва повидаться с У Шве Тейном, — возразил Ко Шве Чо. — Что он скажет?

— Я всю ночь не спал. Я не смогу жить дальше, если этот негодяй будет свободно ходить по земле.

— Да вы не терзайтесь, дядя. Мы этого так не оставим. Ну, надо трогаться в путь, пока еще солнце не сильно печет.

У Аун Бан решительно встал, снял со стены меч.

— Пошли.

— За что он так на меня рассердился? — спросила Лоун Тин, когда У Аун Бан и Ко Шве Чо вышли из дому.

— Ты же знаешь, как все в округе любят и уважают У Шве Тейна. Отец воспринимает нанесенную ему обиду, как свою личную.

— Почему же У Шве Тейн не дал сдачи волостному начальнику?

— А как это сделать, когда у него вооруженная охрана?

— Что он, король, что ли?

— Не мели чепуху. Ты не знаешь, кто у нас король?

— Тогда почему волостной начальник хозяйничает, как король?

— Здесь у нас он самый главный. Поважнее судьи и прокурора. Ну, да ладно, давай-ка побыстрее собираться, и пошли.

Тхун Ин вышел, сестра направилась за ним.

Лоун Тин не было еще и шестнадцати. Она хорошо справлялась с полевыми работами и даже умела молотить рис, но помогать матери на кухне еще не научилась. В свободное время она играла на улице со своими сверстницами. До сегодняшнего дня серьезные проблемы ее не волновали. Но жизнь внезапно делает детей взрослыми. «А не убьет ли отца этот волостной начальник, — беспокоилась она. — Осмелился же он ударить при всем честном народе почтенного и уважаемого человека. Брат говорит, что он поважнее судьи и прокурора. Видать, он что угодно может сделать».

Когда солнце стояло уже в зените, У Аун Бан и Ко Шве Чо добрались до деревушки Ушикоун, лежавшей на пути в Муэйни. Здесь жили чи́ны[6], занимавшиеся выращиванием риса и овощей.

— Эй, У Лоун Тхейн! — окликнул У Аун Бан хозяина маленького домика в центре деревни. На пороге показался седой человек лет шестидесяти.

— Здравствуй, У Лоун Тхейн, — сказал У Аун Бан, входя во двор.

— А, это ты, У Аун Бан. Куда путь держишь?

— В Муэйни. Ты слышал, как волостной начальник обошелся с У Шве Тейном?

— Слышал. Я тоже туда собираюсь.

— Вот и хорошо. Тогда пошли вместе.

И старик, не заходя в дом, отправился с ними. У Лоун Тхейн в молодости служил в отряде чинов-патриотов У Чве Лвея и У Лоун Тхана, которые пали в боях против иноземных захватчиков в 1891 году. Ему довелось участвовать в сражении при Лоутэ, когда чины и бирманцы продемонстрировали храбрость и твердость духа, уничтожив множество английских солдат во главе с капитаном Рэни. Однако в следующем сражении, под Минтэ, силы были неравные, патриоты понесли серьезный урон, и отряд практически перестал существовать. У Лоун Тхейну ничего не оставалось, как вернуться в родную деревню и заняться хозяйством. Но не тут-то было. Вскоре разнесся тревожный слух, что англичане вылавливают воинов-патриотов. Опасаясь угодить в руки карателей, У Лоун Тхейн покинул родные Чинские горы и поселился в деревне Ушикоун, где жил его старый друг У Лаун Тун. У Аун Бана он считал своим соратником по борьбе за освобождение страны от английских угнетателей и искренне любил. Тот платил ему взаимностью. У Лоун Тхейн находился уже в преклонном возрасте, но на здоровье не жаловался. Единственно, что печалило его — это отсутствие сына, и он нередко сетовал на жену:

— Просил же я ее родить сына, так нет: родила дочь. А если бы был у меня сын, мы бы сейчас с ним сражались плечо к плечу.

Когда У Аун Бан и его спутники добрались до Муэйни, возле дома У Шве Тейна они увидели Ко Чо Та из Оунхнепина, Ко Лун Пьея из Поуты, Ко Со Твея из Вамито. Последний был каре́н[7], христианин. Во время первой мировой войны он, будучи солдатом английской армии, побывал во многих странах мира. Его редко кто называл по имени, а чаще почтительно величали ветераном. В ранней молодости Ко Со Твей, как и большинство каренов-христиан, благоговел перед англичанами. Но жизнь научила его многому. Из армии он вернулся исполненный ненависти к иностранцам. Поначалу У Шве Тейн и его друзья относились к нему с подозрением, считали пособником колонизаторов. Но, познакомившись с ним поближе, они поняли, что Ко Со Твей свой человек, что он на собственной шкуре испытал жестокость колониальных властей. Он рассказывал им о том, что англичане считают бирманцев своими рабами. В деревне Вамито почти никто не поддерживал с ним дружеских отношений. Жители этой деревни были христианами и относились к англичанам с полным доверием. Поэтому Ко Со Твей, не скрывавший своей ненависти к англичанам, расположением односельчан не пользовался. Однако они не решались открыто выражать свое неприязненное отношение к нему. Во-первых, Ко Со Твей был ветераном войны, а это чего-то да стоило. Во-вторых, он всегда носил при себе пистолет, на хранение которого имел официальное разрешение властей. Так что наиболее заядлым его противникам оставалось лишь тщательно скрывать свои чувства.

Деревни Поута, Вамито и Оунхнепин были ближайшими к Муэйни. Оунхнепин примостилась на самом берегу реки Нгамоуэй. С тыльной стороны к ней вплотную подступали дремучие леса и густые заросли бамбука, поэтому многие крестьяне подрабатывали на лесоразработках. Ко Чо Та даже изловчился за соответствующую мзду получить в волостном управлении право на вырубку леса. Валить вековые деревья — дело непростое. Он ежедневно трудился до седьмого пота, но аппетиты чиновников из лесного управления росли не по дням, а по часам. И чем больше они вымогали взяток, тем неистовее он их ненавидел. Случай с У Шве Тейном переполнил чашу его терпения. Он больше не мог оставаться безучастным к тому, что происходит в округе.

Ко Лун Пьей — простой крестьянин из деревни Поута. Собственно, и деревней ее назвать нельзя — всего девять жалких бамбуковых хижин, прилепившихся к подножью лесистых холмов. Земли, пригодной для посадки риса, было совсем мало, да и та принадлежала помещику. Ко Лун Пьей, как и прочие жители деревни, арендовал небольшой клочок земли. Кое-что из предметов первой необходимости крестьянам приходилось покупать в кредит у лавочника, и они все до единого постоянно находились по уши в долгах. Ко Лун Пьей испытывал дружеское расположение к У Шве Тейну и не упускал случая побеседовать с ним.

— А может, не так уж и плохо, что мне досталось от волостного начальника, иначе мы вряд ли когда-нибудь собрались бы все вместе, — оживленно встретил У Шве Тейн вновь прибывших Ко Хла Схауна из Пхаунджи и Ко Нан Чо из Чозо.

Деревню Чозо, раскинувшуюся также на берегу реки Нгамоуэй, на полпути между Вачауном и Пхаунджи, населяли в основном бирманцы. Ко Нан Чо, шан[8] по национальности, имевший на склоне холмов собственную банановую плантацию, блестяще владел приемами национальной бирманской борьбы, мастерски умел применять в бою нож и палку. Он также был давнишним другом У Шве Тейна, и, когда последнему случалось бывать в тех краях, он неизменно останавливался на ночлег в хижине Ко Нан Чо.

— Ну, кажется, все в сборе. Расскажи нам, У Шве Тейн, подробно, как все произошло, — предложил Ко Лун Пьей.

У Шве Тейн поставил чашку с чаем на стол и начал свое грустное повествование:

— Произошло все следующим образом. В Хлеку мне сообщили, что волостной начальник намеревается созвать всех старост в связи с предстоящим сбором подушного налога. Я вернулся в свою деревню, и спустя три дня наш староста действительно получил письменное уведомление о дне и часе, когда ему надлежало явиться в Пхаунджи. Более неподходящей поры для сбора налога не придумаешь. Ведь у крестьян совершенно нет денег!

— Прежде никогда не взимали налог до нового урожая, — поддержал его У Лоун Тхейн.

— Вот я и решил узнать, почему волостной начальник вздумал собирать налог именно сейчас. Кроме того, я хотел объяснить ему, что ничего хорошего из этой затеи не получится. В назначенный день я отправился в Пхаунджи вместе со старостой нашей деревни. Мои опасения подтвердились: волостной начальник действительно распорядился в течение пятнадцати дней собрать подушный налог. А в случае неповиновения пригрозил старостам крутыми мерами.

— Это дело рук англичан. Они умышленно натравливают старост на крестьян, — сказал Ко Со Твей.

— А что ответили старосты? — спросил Ко Чо Та.

— Да чего от них можно было ожидать? Согласились, естественно. Пришлось мне вмешаться. «Время, говорю, для сбора налогов неподходящее. Рис еще не созрел. У крестьян сейчас крайне тяжелое положение». — «Ты кто такой?» — спросил меня начальник. «У Шве Тейн», — отвечаю. Ни «ваше превосходительство» ему не сказал, ни поклона не отвесил. Рассвирепел он, побелел даже. Еще бы, такое неуважение!

— А он, видите ли, «вашего превосходительства» от тебя хотел дождаться. Ха-ха! — язвительно заметил У Аун Бан.

— Конечно. У нас каждый полицейский привык, чтобы его «вашим благородием» величали. Кому охота терять работу? Поневоле будешь кланяться в пояс каждому чиновнику. Но слушайте дальше. Смотрит он на меня, как голодный тигр на козленка. Вот-вот сожрет. «Ты староста?» — спрашивает. Я покачал головой: нет, мол. «Чего же ты тогда не в свои дела лезешь?» — заорал он, как бешеный. «Дело это лично меня не касается, — говорю я ему спокойно, — но у крестьян сейчас действительно нет денег, и я от их имени прошу подождать с налогом до сбора нового урожая». — «Ты что здесь, пропагандой занимаешься? Почему крестьян на бунт подбиваешь? Вот прикажу тебя арестовать!» Я пытался втолковать ему, что я политикой не занимаюсь. А он и слушать не стал, да как влепил мне пощечину.

— У Шве Тейн, — взволнованно произнес У Аун Бан, до синевы в пальцах сжимая рукоятку своего меча, — позволь мне снести голову этому негодяю.

Немного подумав, У Шве Тейн сказал:

— Не надо спешить. Час расплаты еще не настал. Но он обязательно придет. Вот тогда-то и пригодится твой меч.

— А не кажется ли тебе, что час этот близок? — заметил Ко Нан Чо.

— Возможно. Дело со сбором налогов взбудоражит всю страну. Судя по последним сообщениям, в некоторых районах уже создаются организации неповиновения, среди населения ведется агитация за отказ от уплаты налогов.

— Но если придут требовать налоги к нам, мы должны быть готовы к решительному отпору, — сказал Ко Шве Чо.

— Тут в одиночку ничего не сделаешь. Они пришлют солдат и полицейских. Нам надо объединиться. Создать боевые отряды. Уже пора их создавать… — как бы размышлял вслух У Шве Тейн.

— И чем быстрее, тем лучше, — подхватил Ко Со Твей.

— Этот вопрос надо тщательно обсудить, четко распределить обязанности и лишь потом приступать к делу.

— Правильно, — поддержал его У Лоун Тхейн.

Договорились собраться на следующий день в восемь часов вечера и составить план действий. Чтобы не возбудить излишние подозрения, встречу назначили в нейтральном месте под навесом монастыря в деревне Муэйни. У Шве Тейн приказал хранить уговор в строгой тайне и посоветовал незаметно разойтись в разных направлениях.

— Сейчас очень важно тщательно соблюдать конспирацию. Кто может поручиться, что нас поддержат все без исключения жители деревни? Наверняка найдутся предатели, которые поспешат донести на нас властям. Тогда начнутся аресты, и все наши планы рухнут.

После скромной трапезы друзья простились и покинули гостеприимный дом У Шве Тейна. Те, кто жил неподалеку, отправились домой, остальных приютили друзья. У Лоун Тхейн предложил У Аун Бану и Ко Шве Чо переночевать у него в соседней деревне.

— Я все время гадал, — доверительно сообщил он своим спутникам, — доведется ли мне еще хоть раз побывать в бою? Теперь ясно, что доведется, и, видимо, скоро.

— У вас в деревне много людей, готовых выступить против англичан? — спросил У Аун Бан.

— Старики вряд ли выступят. А вот молодые внимательно слушают, когда я рассказываю о подлости англичан, о том, как они издеваются над нами, о боях, в которых мне приходилось участвовать. Многие из них горят желанием немедля ринуться в бой. Я учу их владеть ножом, копьем, луком.

У Аун Бан был очень рад тому, что этот чин-патриот не падает духом и готовится к будущим битвам с английскими колонизаторами.

В деревнях чины жили обособленно, старались не общаться с бирманцами. Они отмечали Новый год и различные религиозные праздники по-своему, и бирманцев на них не приглашали. Бирманцы же выдумывали о них разные небылицы. Говорили, например, что чины едят собак, и считали для себя унизительным общаться с ними. У Лоун Тхейн пользовался большим уважением среди жителей своей деревни. У Аун Бан частенько навещал У Лоун Тхейна и даже присутствовал на деревенских праздниках. Чины угощали его рисовой водкой собственного приготовления. Как правило, У Аун Бан не увлекался спиртным. Но он не мог отказаться от водки, предлагаемой от чистого сердца, не мог не отведать блюд, которыми его потчевали радушные хозяева. Вот и сейчас У Лоун Тхейн сразу же пригласил гостей к столу:

— Пейте, не стесняйтесь, — приговаривал он, разливая вино по чашкам.

У Аун Бан решил из приличия поддержать компанию.

— Ладно, так и быть, выпью, только чуть-чуть.

— Почему чуть-чуть? Пей сколько хочешь.

— Ты же знаешь, что вечером предстоит встреча.

— До вечера еще далеко, успеете проспаться, дядя, — уговаривал его уже успевший захмелеть Ко Шве Чо.

— Ко Шве Чо, ты не очень-то увлекайся. Не забывай о деле, — предупредил племянника У Аун Бан.

— Ничего с ним не случится. Пусть пьет, — поддержал парня хозяин дома.

Друзья посидели, поговорили о предстоящей встрече, о деревенских делах и прилегли отдохнуть.

Когда стало смеркаться, дочь У Лоун Тхейна разбудила их, сказав, что ужин уже готов.

К концу трапезы совсем стемнело, и наконец можно было идти. В деревню Муэйни они явились точно в назначенное время. Крестьянам предстояло сообща решить очень важный вопрос, и разговор затянулся допоздна. Порешили на том, что часть присутствующих отправится по деревням, расположенным вдоль реки Нгамоуэй, проведет беседы с крестьянами и сделает все возможное, чтобы сорвать кампанию по сбору налогов. Сообща был выработан план обучения боевых дружин. Одним словом, каждый получил конкретное задание. Собрание затянулось до глубокой ночи, поэтому все сочли благоразумным переночевать здесь же в монастыре, под навесом, а едва займется заря, разойтись по домам.

Когда У Аун Бан появился в поле, сын встретил его вопросом:

— Как дела у У Шве Тейна, отец? Почему они решили собирать налог именно теперь? Они же знают, что у крестьян нет сейчас денег.

— Конечно, знают. Но решили лишний раз поиздеваться над нами. Только они забыли, что всему есть предел.

— У Шве Тейн рассказал, что в некоторых районах существуют организации неповиновения английским властям, которые призывают крестьян не платить налоги.

— Вот это правильно. О каких налогах может идти речь, когда у крестьян нет ни пья!

— Разве это справедливо: не успеет человек на свет появиться, как его облагают налогом.

— У кого ты ищешь справедливости? Ведь все до последнего пья уплывает в карманы к англичанам.

— Ну, ничего, мы их проучим. Вчера вечером на собрании приняли решение создавать в деревнях боевые отряды.

— Правильно, очень правильно.

У Аун Бан был рад, что сын всецело одобряет решение крестьянских руководителей оказать сопротивление английским властям и сорвать внеочередной сбор налогов.

— Как ты думаешь, отец, когда начнутся первые бои?

— Об этом еще рано говорить, сынок. Все не так просто, как кажется. Надо сначала провести большую подготовительную работу, создать отряды, научить их владеть оружием. Теперь у меня совсем не будет времени работать в поле. Придется вам с сестрой все взять на себя — и уборку и молотьбу.

— Не беспокойся. Я постараюсь справиться один.

— Спасибо, сынок. Я вижу, что на тебя можно положиться.

С этого дня Тхун Ин был занят с утра до вечера: то убирал рис, то пас коров. К концу дня он так уставал, что не мог даже мечтать о встрече с Эй Хмьин.

Крестьяне, которые постоянно испытывали нужду в рисе, сеяли ранние сорта на склонах холмов. Это спасало от голода многих, в том числе и семью У Аун Бана. Конечно, рис этот был более низкого качества. Но когда нечего есть, выбирать не приходится. Как только поспевал ранний урожай, сразу же приступали к уборке. Снопы вывозили на ток и там молотили. Тхун Ин с сестрой жали рис, а их мать его обмолачивала. Когда наступала темень и работать в поле становилось невозможно, все отправлялись на ток.

Однажды Тхун Ину довелось повстречаться там с Твей Мей, тоже помогавшей его матери. Проходя мимо с перекинутой через плечо палкой, на которой были нанизаны снопы риса, Твей Мей как бы между прочим спросила его:

— Ты что же в гости-то не зайдешь?

Тхун Ин вскинул на нее глаза, отер ладонью пот со лба и строго сказал:

— Сейчас не только по гостям ходить, почесаться некогда. На всякий случай то место, где чешется, отмечаю мелом. Вечером, если выпадет минута, почешу.

— Вот когда отмечаешь, заодно и почесал бы, — рассмеялась она.

— Да уж ладно. А ты-то зачем здесь?

— По тебе соскучилась, решила навестить. А заодно и матери твоей помогу.

— Спасибо ей. Мне одной не управиться бы и за три дня, — вступилась за девушку улыбающаяся До Ин Нвей.

Смущенная, встревоженная его недовольством Твей Мей молча опустила голову. Тем временем появилась Лоун Тин: на голове у нее красовался сноп риса, в одной руке она держала серп, а в другой — чайник с чашками.

— Ой, мамочки! Ну и устала я сегодня, — сказала она, громко вздыхая и сбрасывая с головы сноп.

— Еще бы не устать! С утра до вечера в поле, — сочувственно ответила Твей Мей.

— А как же иначе? Нам никогда не хватает риса до нового урожая. Надо скорее молотить, а то уже сегодня дома есть нечего, — сказала До Ин Нвей.

— И в прошлом году тоже не хватило? — спросила Твей Мей.

— Не хватило, дорогая, не хватило. Даже с долгами не удалось расплатиться. В этом году проценты выросли еще больше.

— А разве в прошлом году был плохой урожаи?

— Да нет, приличный. Только после уплаты долгов самим нам ничего не осталось.

Тхун Ин взял деревянную палку и принялся молотить сноп риса. Твей Мей нерешительно приблизилась к нему:

— Ты устал, Тхун Ин. Отдохни немного. Давай я помогу тебе.

— Спасибо. Пока есть силы, я и сам справлюсь.

— Сила-то, может, и есть, да ты весь взмок от пота.

— Вот-вот. Отдай ей палку. Жена всегда должна помогать мужу, — вмешалась Лоун Тин, после чего Твей Мей окончательно смутилась и покраснела как рак.

— Я действительно хочу помочь, — упрямо повторила она.

— А я разве возражаю? Что я такого сказала? Молотить надо по очереди, — как ни в чем не бывало продолжала подтрунивать Лоун Тин.

— Я знаю, что ты и тетушка До Ин Нвей не против того, чтобы мы с Тхун Ином поженились. Да вот сам Тхун Ин только и думает об Эй Хмьин, — сказала, набравшись внезапно храбрости, Твей Мей.

— Ой, что ты! Ты же очень красивая. Эй Хмьин далеко до тебя. А брат мой, кажется, очень любит красивых. Разве я не права, Тхун Ин?

— Ну что ты плетешь? — прикрикнул на сестру Тхун Ин, однако в его голосе совсем не было злости. Чувствовалось даже, что слова сестры пришлись ему по душе.

— Не таись, Тхун Ин, признайся нам во всем, — подзадоривала она его.

— Он только со мной такой сдержанный. С Эй Хмьин у них все уже ясно, — вторила ей Твей Мей, бросая беспокойные взгляды в сторону Тхун Ина.

— Я пока о женитьбе не помышляю. За себя и то налог платить нечем, не говоря уже о семье.

— Не смеши людей. Неужели тебя действительно только налоги удерживают? — И Твей Мей звонко рассмеялась.

— Конечно! Где же я возьму пять джа? Пять на два — это десять корзин риса. Посмотри, что делается. У крестьян денег нет, а они налог собирают. Тут не до смеха, — отрезал Тхун Ин.

— Как, налоги собирают? А я ничего не знала.

— Очень просто. На днях волостной начальник созвал всех старост и приказал им немедленно собрать с крестьян подушный налог. У Шве Тейн попробовал было объяснить ему, что сейчас ни у кого нет денег, да только пощечину схлопотал.

— А зачем он не в свое дело вмешивается? Вот и заработал, — с умным видом возразила Твей Мей.

— Как ты можешь говорить такое? — удивилась Лоун Тин.

Тхун Ин нахмурился:

— Он за нас, за крестьян, заступиться хотел, а ты говоришь, он не в свое дело вмешивается.

— Волостной начальник — власть. А власти знают, что делают. Им все обязаны подчиняться.

— Власти должны выносить разумные и справедливые решения.

— Ну и что же ты предлагаешь? Все равно придется платить, ничего не поделаешь.

— Не лучше ли оставить этот разговор до следующего раза, — вмешалась Лоун Тин, опасаясь, что они вот-вот поссорятся. А ей совсем не хотелось, чтобы женой Тхун Ина стала Эй Хмьин. Она явно предпочитала общительную и красивую Твей Мей.

— У нас, бедняков, нет иного выхода, как подчиняться властям. А если не подчиняться — будет еще хуже, — настаивала на своем Твей Мей. Ее речь не встретила сочувствия Тхун Ина.

— Нет, милая, мы не собираемся терпеть этот произвол, — решительно сказал он.

— Твей Мей, не спорь с ним, у него на этот счет твердое мнение, — посоветовала Лоун Тин.

— Ты права. Зря я ему возражала. Только разозлила его, и он ушел, — расстроилась девушка.

А Тхун Ин ловко отвязал волов и погнал их в поле. Твей Мей грустно посмотрела ему вслед:

— Ну, я пойду, Лоун Тин. Мне пора.

— Ладно. Ты только не огорчайся, я с ним поговорю и все улажу.

Твей Мей подошла проститься с До Ин Нвей. Та сразу заметила неладное.

— Что случилось? Ты поссорилась с Тхун Ином?

— Да. Он на меня рассердился…

— За что? — удивилась До Ин Нвей. — Чем ты ему не угодила?

— Я сказала, что налог все равно придется платить.

— Они с отцом против этого. Сама посуди. Где взять сейчас денег?

— Я с вами согласна. Но что же делать, если этого требуют власти?

— Не знаю, что делать. Пусть решают мужчины. Им видней.

— Конечно, я сказала глупость. Не нашего ума это дело. Пусть мужчины решают. Я пойду, тетушка.

— Иди-иди, родная.

Твей Мей побрела в сторону деревни. Лоун Тин приблизилась к матери.

— Мне жаль Твей Мей, мама. Зря он на нее так накинулся.

— И что это он? Она такая добрая, ласковая девушка.

— Тхун Ин любит не ее, а Эй Хмьин.

— Разве может Эй Хмьин сравниться с Твей Мей? Твей Мей и умнее и красивее.

— И я так считаю. Эй Хмьин ужасно неприятная. Мне очень нравится Твей Мей и очень хочется, чтобы она стала его женой.

— Мне тоже хочется, но любит он все же Эй Хмьин, и тут ничего не поделаешь, дочка.

— Мой братец глуп, вот что я тебе скажу. — Лоун Тин капризно поджала губы.

III

Вернувшись после встречи с У Шве Тейном, Ко Хла Схаун сразу приступил к делу. Задача была не из легких. До создания боевых отрядов предстояло выявить среди молодежи всех, кто был недоволен существующими порядками и на кого можно было бы полностью положиться. Работа эта требовала необычайной осторожности, чтобы ни один английский агент не проник в отряды сопротивленцев. Особенно серьезные опасения внушал староста. Если он о чем-нибудь пронюхает, Ко Хла Сауну несдобровать.

Пхаунджи была самой большой деревней волости. Через Пхаунджи проходила шоссейная дорога, поэтому сюда машинами доставляли товары непосредственно из Рангуна. Здесь всегда было многолюдно. Из близлежащих деревень приезжали на базар все, кто хотел что-либо продать или купить, а то и просто потолкаться в людном месте. В Пхаунджи было два старосты. Один командовал на левом берегу реки Нгамоуэй, другой на правом. Часть деревни, которая находилась на правом берегу, пересекало шоссе, и поэтому она была более оживленной, чем левая. Магазины, чайные, закусочные и тут и там стихийно возникавшие маленькие базары — все это придавало деревне сходство с небольшим уездным городком. На левом же берегу реки жизнь была сонной и однообразной. У Не Тхун — староста с правого берега — был самым влиятельным среди старост всей округи и имел большие преимущества перед своим напарником — У Тхун Пшю. У Не Тхун часто выполнял поручения волостных чиновников и пользовался их особым благорасположением. Это ему стоило немалых трудов: всех, без разбору, чиновников он величал «вашим высокоблагородием», а начальнику полиции и волостным правителям кланялся в пояс. Зато уж его власть над подопечными крестьянами была безгранична. И измывался он над ними самым изощренным образом: обирал до нитки, незаконно отдавал под суд, а зачастую и непосредственно сам чинил расправу.

Ко Хла Схаун стал подыскивать надежных парней в своей деревне. Они должны были составить ядро будущего боевого отряда. На правом берегу ему удалось сагитировать Ко Чо Ана, Ко Тан Твея и Ко Поу Ни. Это были хорошо знакомые ему, внушающие доверие ребята, на них он вполне мог положиться и с их помощью рассчитывал завербовать еще несколько человек. На левом берегу ему удалось договориться с братьями Маун Тхуном и Маун Лунем. Теперь у него уже было пять верных помощников, и можно было приступать к делу. Почти во всех соседних деревнях нашлись один, два, а то и три добровольца, только в деревне Уинва не нашлось таковых, и это серьезно огорчило Ко Хла Схауна. Дело в том, что деревня Уинва раскинулась у самого шоссе, и если бы начались военные действия, более удобного места для оказания достойной встречи противнику быть не могло. А тем временем дружины Пхаунджи имели бы возможность подготовиться к боевым операциям. В Уинва, конечно, имелись патриотически настроенные крестьяне, но все жители деревни были нещадно запуганы своим старостой У Пхоу Шаном, который держал их в постоянном страхе. У него были еще более короткие отношения с начальством, чем у Ун Ту Хана.

Ко Нан Чо, обучив приемам национальной борьбы шестерых парней из Чозо, отправился в небольшую шанскую деревню Кайншоунджи. С шанами он быстро нашел общий язык.

Что же касается Ко Со Твея, то он пока не мог похвастать успехами. Ему было поручено вести работу среди каренов, а они встречали его враждебно. Карены жили в лесистой местности и всегда могли подработать на лесоразработках. У них частыми гостями были представители различных английских фирм или просто любители поохотиться, и Ко Со Твей сразу понял, что карены не пойдут за ним и что вести среди них работу — дело не только бесполезное, но и опасное. Единственной деревней, где Ко Со Твею действительно повезло, была деревня Поутиннье, находившаяся в шести милях от Пхаунджи. Здесь он пробыл около недели. Староста деревни, человек уравновешенный и пользующийся уважением жителей, одновременно исполнял обязанности старосты в деревнях Чаунпанкоун и Чаунсаикоун. Он был состоятельным, владел обширными землями, десятками волов. В этой деревне Ко Со Твею удалось привлечь на свою сторону троих молодых парней — Со Маун Та, Со Пхоу и Со Аун Ньюнто.

Но самый большой успех выпал на долю Ко Шве Чо. На правом и левом берегах реки Вачаун ему удалось завербовать четырнадцать человек. А в деревнях Махура и Сейкайн на берегу реки Махура к ним примкнули еще трое.

Крестьянские активисты терпеливо убеждали деревенских жителей ни при каких обстоятельствах не платить налог и призывали вступать в боевые отряды. У Лоун Тхейн, который вел разъяснительную работу среди чинов деревни Ушикоун, доказывал крестьянам необходимость объединения чинов, бирманцев, каренов и шанов для оказания дружного сопротивления английским властям.

В то время как люди У Шве Тейна проводили широкую агитационную работу в деревнях, старосты этих же деревень, в свою очередь, по приказу волостного начальника приступили к сбору подушного налога. Наиболее состоятельные крестьяне, чтобы не портить отношения с властями, подчинились приказу. Беднота же воспротивилась, у иных действительно не было денег, но на значительную часть подействовали беседы У Шве Тейна. Они хоть и находились в стесненных обстоятельствах, все же могли бы как-нибудь поднатужиться и заплатить налог, но, обсудив и обдумав этот вопрос, решили повременить. В совершенно безвыходном положении оказались батраки: у них денег не было никогда. В конечном счете основная масса крестьян округа Пхаунджи отказалась от уплаты налога.

Срок, назначенный волостным начальником, истекал, а старосты не собрали и десятой доли предписанной суммы. Они прибегали ко всевозможным способам и ухищрениям, на чем свет кляли крестьян, но денег от них получить не могли. Такое же положение обнаружилось и в других округах. Крестьяне решительно отказывались платить налоги, потому что это время года было для них самым тяжелым. Но даже и в том случае, если бы они успели собрать урожай, налог этот был бы для них непосильным. Ведь большинство из них не имели своей земли. Она давно стала собственностью помещиков и богатых ростовщиков и находилась главным образом в руках читтаяров[9]. Читтаяры не ограничивались арендной платой, взимаемой с безземельных крестьян, они также давали в кредит деньги остро нуждающимся и обогащались, получая с крестьян за каждые сто джа кредита тридцать процентов чистого дохода. Помимо всего прочего они использовали крестьян в качестве батраков для своих сельскохозяйственных нужд за мизерную плату или в счет нескончаемых долгов. Читтаяры были выходцами из Индии. Имея поначалу ограниченные финансовые возможности, они пользовались кредитом английских банков, взимавших с них три процента. Благодаря этой системе очень скоро земли крестьян перешли в собственность читтаяров. Так в прошлом лишили колониалисты бирманских крестьян средств к существованию, а теперь, пользуясь их несостоятельностью и полной зависимостью, изобрели новый способ обогащения — дополнительный подушный налог.

У Шве Тейн, живя непосредственно среди крестьян, знал хорошо их жизнь и нужды. Человек активный и грамотный, он постоянно читал газеты, журналы, был в курсе всех событий, и никто не мог объяснить крестьянам причины их бедственного положения так доходчиво, как У Шве Тейн. И его авторитет одержал верх. Никакие усилия старост не давали желаемых результатов. Это радовало У Шве Тейна и его товарищей, вселяло в них уверенность, служило стимулом к более активной деятельности. Но чем внушительнее были их успехи, тем большую осмотрительность приходилось соблюдать, чтобы не привлечь к себе внимание властей.

Неожиданно У Не Тхун пригласил всех старост округа Пхаунджи.

— Знаете, зачем я вас позвал, — начал У Не Тхун, переходя прямо к делу. — Срок-то вышел, а нам еще очень далеко до выполнения задачи, которую поставило перед нами английское правительство. Давайте обсудим, что будем делать дальше.

Первым взял слово староста деревни Уинва.

— Разговоры ходят тут… всякие… Вроде кое-кто подбивает крестьян на неуплату налогов, — нерешительно проговорил он.

— Вот-вот, и я об этом слышал, — крикнул с места староста У Тхун Пшю.

— Я знаю, это дело рук У Шве Тейна и его людей. Пусть У Сан Лин, староста Муэйни, объяснит, что происходит, — с угрозой в голосе сказал У Пхоу Шан.

— Но мне ничего не известно, — запротестовал У Сан Лин.

— Очень плохо, когда староста не знает, что творится в его деревне, — оборвал его У Не Тхун.

— Если все мы будем относиться к своим обязанностям спустя рукава, то о пожаре в деревне узнаем, когда все дома сгорят дотла, — съязвил У Тхун Пшю.

— У Ян Пьей, староста деревни Вачаун, тоже относится к своим обязанностям недобросовестно, — добавил У Пхоу Шан.

— А при чем тут я? — возмутился У Ян Пьей.

— Ведь в твоей деревне многие крестьяне отказываются платить налог. Разве тебе не известно, кто их подбивает на это? — допытывался У Пхоу Шан.

У Ян Пьей не нашелся, что ответить.

— Вот то-то же! Если ты не хочешь, то я скажу. Этим занимаются сын У Аун Бана, а также Маун Шве Чо и У Лоун Тхейн.

У Ян Пьей сидел понурив голову. Собравшиеся удивленно слушали У Пхоу Шана, глядя на него с уважением и страхом. «Каким образом он умудрялся все знать?» — недоумевали они. «Этот парень хваткий, — беспокойно подумал У Не Тхун. — Не ровен час, он и до меня доберется и выживет меня, пожалуй». У Не Тхуну было чего опасаться. Никто из старост округа Пхаунджи не осмеливался носить пистолет, только У Пхоу Шан демонстративно повесил кожаную кобуру на пояс. Все знали, что пистолет этот им не куплен, а получен в награду от начальства за какие-то никому неведомые заслуги.

— Что же ты предлагаешь, У Пхоу Шан? Какой выход из положения? — подобострастно спросил У Не Тхун.

— Обо всем, что происходит в округе, надо поставить в известность волостного начальника. Я напишу докладную, а вы подпишетесь под ней.

— Я вас о-о-о-чень прошу этого не делать, — заикаясь от неожиданности и испуга, проговорил У Сан Лин.

— Что такое? — У Пхоу Шан грозно уставился на старосту деревни Муэйни.

— Если мы отправим такой доклад, то вся вина падет на нас, — сказал с дрожью в голосе У Сан Лин.

— И отвечать придется нам двоим, — поддержал его У Ян Пьей.

— Трудно с вами, стариками. Порядок у себя в деревнях навести не можете, а нести ответственность за беспорядки боитесь. Я считаю, что уведомить начальство о существующем положении просто необходимо, — сказал У Не Тхун тоном, не терпящим возражений.

Теперь У Сан Лину и У Ян Пьею возразить было нечего, и они сидели молча, уныло опустив свои седые головы.

Молчавший до этого Со Я Чо попытался вступиться за крестьян:

— Может быть, кое-кто и поддался на агитацию. Но сейчас действительно нет денег у большинства крестьян, и все об этом прекрасно знают.

Его поддержал У Со Поун, староста деревни Оунхнепин.

— Правильно. Откуда у крестьян деньги, если они еще рис не продали? Раньше никогда в это время налоги не собирали, — сказал он.

— Может быть, это и так, — недовольно перебил его У Пхоу Шан. — Но если бы не эта агитация, они постарались бы как-нибудь выйти из затруднительного положения.

— Мы занимаемся пустыми разговорами, — охотно подхватил У Не Тхун, — раз волостной начальник приказал, значит, мы должны собрать налог во что бы то ни стало.

— А я считаю, что нужно все же написать в докладной, что у крестьян денег нет и собрать налог невозможно, — настаивал на своем Со Я Чо.

— Это ни для кого не новость, да к тому же у них постоянно нет денег. Но приказ собрать налоги касается не только нашей волости, а всей страны. И если мы напишем, что у наших крестьян нет денег, то власти решат, что мы защищаем крестьян, — сказал У Пхоу Шан, выразительно посмотрев на Со Я Чо.

— Все это делается с единственной целью — поссорить крестьян со старостами, — пробурчал У Со Поун.

— Попридержи свой язык, и чтобы больше я не слышал этого вздора, — одернул его У Не Тхун.

У Пхоу Шан некоторое время сидел молча, видимо, обдумывая что-то очень важное, потом заговорил:

— В нашей докладной начальству мы должны написать… — Он сделал паузу. Все с напряженным вниманием ожидали, что последует дальше. У Пхоу Шан, нахмурив брови, продолжал: — Что среди крестьян ведется агитация за неуплату налогов и поэтому собрать налоги в указанный срок не удалось. Что надо принять решительные меры против этой подрывной работы и только в этом случае можно рассчитывать на успех. В какой деревне и кто подбивает крестьян, упоминать пока не будем, и властям, я думаю, не придет в голову обвинить кого-нибудь из нас.

— Вот это здорово! — радостно воскликнул У Не Тхун.

Старосты Муэйни и Оунхнепина заулыбались. Они боялись, что в докладе будут упоминаться их деревни. Тогда им пришлось бы худо. Теперь у них словно гора с плеч свалилась, и они были безгранично благодарны У Пхоу Шану. Все остальные также согласились с этим предложением, но поднялся Со Я Чо и снова стал убеждать присутствующих в том, что в докладе вообще не следует упоминать о выступлениях против уплаты налогов.

— Мы здесь изрядно сгустили краски, в действительности же дела обстоят не так страшно… В управлении могут подумать, что у нас чуть ли не восстание, пришлют солдат, и тогда…

— Что же ты предлагаешь конкретно? — спросил У Пхоу Шан.

— Предлагаю написать, что в данный момент собрать налог невозможно, — настаивал на своем Со Я Чо, — а после того как крестьяне снимут урожай, они непременно расплатятся.

— Послушай, Со Я Чо. Ты же прекрасно знаешь, что волостной начальник не дурак — его не обманешь. Я не желаю, чтобы нас, старост, обвинили в недобросовестном отношении к своим обязанностям, — сказал У Пхоу Шан.

— Да, этого не следует делать, иначе нам всем не поздоровится, — согласился У Тхун Пшю.

IV

Ночь была безлунная, но светлая. На безоблачном небе сверкали яркие звезды. Деревня Чозо погрузилась в глубокий сон. За длинный рабочий день в поле крестьяне так измотались, что спали теперь как убитые. Только заливистый лай собак то на одном, то на другом краю деревни нарушал тишину и внушал смутную тревогу.

— Кто тут? — спросил По Ни, услышав шаги у калитки. В руке он сжимал саблю.

— Это я, Ко Чо Та из деревни Оунхнепин.

По Ни внимательно вгляделся в лицо гостя и пропустил его в сад.

— Куда идти?

— Прямо.

Ко Чо Та быстрыми шагами направился в глубь сада.

В эту ночь товарищи У Шве Тонна решили собраться вновь для выяснения некоторых важных вопросов. Сад Ко Нан Чо был на редкость подходящим местом встречи, ибо находился почти в полумиле от деревни. Ближайшие и самые надежные товарищи У Шве Тейна собрались в небольшой хижине, скрытой от постороннего глаза густыми банановыми пальмами. Им предстояло обсудить ситуацию, которая сложилась после совещания старост округа, и решить, что предпринимать дальше.

По Ни был племянником Ко Хла Сауна. Еще совсем молодой, но уже испытавший на себе «любовь» англичан, он постоянно сопровождал У Шве Тейна и выполнял всевозможные поручения его, а также поручения других руководителей, делая все оперативно и точно. Он пользовался любовью и доверием своих товарищей, благодаря чрезвычайной храбрости и безграничной преданности интересам народа.

У Шве Тейн усадил По Ни на свою лошадь и поручил объехать деревни, чтобы оповестить кого следует о предстоящем собрании. Ему же было поручено проверять всех прибывающих, так как он хорошо знал каждого в лицо. У Аун Бан восхищался предусмотрительностью У Шве Тейна.

— А вот и Ко Чо Та, — радостно приветствовал товарища По Ни. — Все уже собрались и ждали только тебя. — И, обращаясь к присутствующим, сказал: — Он опоздал, потому что его деревня самая дальняя.

— Ну, что, можно начинать? — спросил Ко Шве Чо.

— Дайте Ко Чо Та немного передохнуть. Куда торопиться?! Мы должны действовать спокойно и уверенно. Но прежде чем действовать, необходимо все трезво обдумать, — сказал У Шве Тейн.

— Может быть, позвать По Ни? — предложил Ко Хла Схаун.

— Нет, у калитки надо оставить дежурного на тот случай, если неожиданно появятся их люди. Если По Ни хочет присутствовать на собрании, то пусть кто-нибудь другой займет его место.

— Хорошо, — вызвался Ко Хла Схаун, — я пойду.

— Немного погодя По Ни тебя сменит.

Ко Хла Саун вышел.

— Давайте начинать, — сказал У Шве Тейн, когда По Ни уселся на свободное место. Все притихли, повернулись к У Шве Тейну и приготовились слушать. У Шве Тейн вынул сигару изо рта:

— Как выяснилось на совещании, староста У Пхоу Шан из деревни Уинва говорил в основном о нас и о нашей деятельности. Собравшиеся написали волостному начальнику докладную записку, в которой сообщалось, что мы ведем среди крестьян агитацию за неуплату налогов.

— И наши имена перечисляются в этой докладной? — спросил У Аун Бан.

— Нет. Но в докладной сказано, что определенные подрывные элементы в округе призывают крестьян не платить налог и поэтому в установленный срок деньги не могут быть собраны.

— В таком случае нам не следует волноваться! — сказал Ко Шве Чо.

— Следует, потому что, как только докладная дойдет до адресата, сюда будет направлена полиция, и она немедленно займется выяснением, кто именно ведет подрывную работу среди крестьян.

— Что же нам теперь делать? — с тревогой спросил Ко Лун Пьей.

— Положение сложное. Беда в том, что мы не готовы к организованному отпору. Выход может быть только один: действовать внезапно, соблюдая все меры предосторожности.

В хижине стало тихо. Кто-то тяжело вздохнул.

— Я думаю, что мы можем объединить все силы и достойно встретить полицию, — решительно заявил Ко Со Твей.

— Ребята из нашей деревни давно хотят сразиться с ними, — поддержал его У Лоун Тхейн.

— Правильно. Самое лучшее — дать им бой, — сказал У Аун Бан.

— Нет, в бой вступать еще рано, сейчас мы этого делать не можем, — возразил У Шве Тейн, охлаждая боевой пыл своих товарищей. — Этот вопрос требует всестороннего осмысления, как говорится, в масштабах всей страны. Мы боремся не только против властей нашей волости, но и против правительства английского генерал-губернатора. Если поднимется вся страна на борьбу с колониальным режимом, то наши скромные усилия увенчаются успехом. Если же выступят крестьяне только наших деревень, то рассчитывать на успех не приходится. Поэтому сейчас задача состоит в том, чтобы, действуя осторожно и тонко, продолжать агитацию за неуплату налогов. Как только нам станет известно, что сюда направляются отряды полиции, руководители движения должны на некоторое время уйти в подполье. Итак, перед нами стоят две задачи: продолжать активную работу и уберечь от ареста наших товарищей.

В напряженной тишине внезапно раздался голос По Ни:

— Я пойду сменю Ко Хла Схауна?

— Ступай!

— И откуда только У Пхоу Шан узнал о нашей работе? — недоуменно спросил Ко Нан Чо.

— В самом деле. Мы все действуем очень осторожно. Не иначе как кто-то донес на нас, — подхватил Ко Шве Чо.

— У Пхоу Шан хитер и умен. По-моему, его не мешает припугнуть, — сказал У Шве Тейн.

— Не припугнуть, а убрать, — решительно резюмировал Ко Со Твей.

— Вот именно. Нечего с ним церемониться, — поддержал его Ко Нан Чо.

— От искры вся пагода сгореть может. Не забывайте эту пословицу. Если мы и уничтожим одного негодяя, то ничего этим все равно не достигнем. Надо бороться против главного врага — английского правительства. Эти налоги вызовут возмущение во всей стране. Поэтому не следует торопиться. Я не сомневаюсь в том, что наступит время, когда все угнетенные силы нашего отечества организованно выступят против своих поработителей. В настоящий момент я призываю вас умерить свой пыл и действовать осмотрительно, чтобы самим себе не навредить.

— Значит, вы предлагаете не оказывать полиции сопротивления? — спросил Ко Хла Схаун, едва переступивший порог хижины.

— Да, Ко Хла Схаун. Так будет разумнее, — ответил ему У Шве Тейн.

— В таком случае все, что мы делаем, — бессмысленно!

— Не надо горячиться, Ко Хла Схаун. Поспешность может погубить все дело.

Ко Хла Схаун был заметно разочарован. Лишь немногие из присутствующих отнеслись одобрительно к плану У Шве Тейна. Но его слово все же было решающим, потому что крестьяне полностью ему во всем доверяли. В ту ночь был намечен план дальнейших действий. Совещание кончилось далеко за полночь, и его участники разошлись по домам перед самым рассветом.

— Как дела? Что решили? — нетерпеливо спросил Тхун Ин отца, как только тот показался на пороге дома.

— Все обсудили, договорились, как надо действовать. Но, откровенно говоря, с У Шве Тейном я не согласен.

— В чем же ты не согласен? Неужели он передумал и теперь настаивает на уплате налога?

— Нет, конечно, не передумал. Но он против того, чтобы мы оказали сопротивление полиции, если она нагрянет.

— С какой стати она сюда нагрянет?

— Старосты сообща составили бумагу властям, в которой говорится, что кто-то ведет агитацию среди крестьян и призывает их не платить налог. Власти, естественно, немедля приступят к расследованию, и тут без полиции дело не обойдется…

— Так они ведь сразу все обнаружат, — воскликнул Тхун Ин, тревожась за отца.

— И я такого же мнения. Рано или поздно обнаружат. Так уж пусть, по крайней мере, две-три английские ищейки поплатятся за это жизнью. А У Шве Тейн убежден, что за оружие браться рано.

— Почему рано?

— Он говорит, надо ждать, когда народ во всех уголках страны выступит против английского генерал-губернатора.

— По-моему, У Шве Тейн прав, — подумав, сказал Тхун Ин.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? А еще мой сын! — вспылил У Аун Бан.

Тхун Ин хотел возразить, но отец не дал ему раскрыть рта.

— Не думал я, что ты трус. Как ты смеешь позорить наш род! Мы всегда отличались храбростью, — все больше и больше распалялся У Аун Бан.

— Ты ошибаешься, отец. Я в любой момент согласен сразиться с врагом. Но я разделяю мнение У Шве Тейна, что в настоящее время мы еще к этому не готовы: силы наши действительно разрознены, — спокойно, но твердо возразил Тхун Ин. У Аун Бан внимательно выслушал Тхун Ина и не стал продолжать разговор. Утомленный всем пережитым, он прилег на циновку и вскоре заснул. А Тхун Ин, взвалив на плечи бамбуковый каток, направился к участку, где урожай уже созрел. Положив каток на межу, он поднял подол своей лоунджи почти до колен и принялся за работу. Чтобы легче орудовать серпом, нужно было примять стебли риса к земле. Нестерпимо палило утреннее солнце. Пот струйками стекал по коричневой спине Тхун Ина, и хотя каток был легким, но пройти с ним по всем пяти чекам и примять созревший рис так, чтобы он лег на одну сторону, было делом нелегким.

Закончив работу, Тхун Ин вернулся к сторожке. Он сбросил каток на землю, зачерпнул ковшом воды из большого глиняного жбана и принялся жадно нить.

— Когда ты рассчитываешь закончить работу на этих пяти чеках? — спросил У Аун Бан, наблюдая за сыном.

— Завтра, — ответил Тхун Ин, вешая ковш на гвоздь.

— Ты хочешь нанять кого-нибудь или сами, думаешь, одолеем?

— Если нанимать рабочих, надо будет отдать им десятую часть урожая. Нам самим тогда ничего не останется.

— Но одним нам не управиться.

— Знаю, что не управиться. Придется попросить соседей. У них пока рис не созрел. А потом мы им поможем.

— Что ж, ты неплохо придумал, сынок, — сказал одобрительно У Аун Бан.

Тхун Ин взял пилу, стамеску, сверло, рубанок и пошел к коровнику мастерить грабли.

— Зачем тебе такие большие грабли? — спросила Лоун Тин, наблюдая за ловкими движениями брата.

— И что ты постоянно вмешиваешься не в свои дела? Ты же видишь — я еще не закончил, и нечего мешать, — раздраженно ответил Тхун Ин.

— А что, к нам завтра соседи придут помогать?

— Придут. Я сказал матери, чтобы она готовила еду на всех.

— Твей Мей тоже придет?

— Нет, — буркнул Тхун Ин.

— А почему? Она сейчас свободна. У них рис еще не созрел. Надо и ее пригласить.

— Незачем! И вообще тебя это не касается. Понятно?

— А Эй Хмьин ты, конечно, позвал?

— Еще нет, но позову. Вот закончу дела и позову, — повторил он упрямо.

— Мне хочется, чтобы и Твей Мей пришла. Я сама к ней схожу, — не унималась девушка.

— Сколько раз нужно тебе говорить, чтобы ты не вмешивалась в дела взрослых, — рассердился брат.

— Ну и злись себе, сколько хочешь, но ты не прав.

— Без тебя как-нибудь разберусь, кого приглашать, а кого нет, — прикрикнул на нее Тхун Ин.

— Хватит ругаться, Лоун Тин. Лучше помоги мне, — позвала мать. Лоун Тин ушла.

— Что у вас там опять произошло? — устало спросила До Ин Нвей.

— Ничего не произошло. Просто он ужасно противный. Собирается просить соседей, чтобы помогли с уборкой риса. Хочет позвать Эй Хмьин, а Твей Мей нет. Разве это прилично? Твей Мей обидится.

— Так не годится. Твей Мей уже давно вызвалась помочь нам.

— Вот и я ему сказала, что нехорошо так поступать. Пусть он как хочет, а я сама пойду к Твей Мей.

— И чем она ему не угодила? — сокрушенно вздохнула До Ин Нвей.

— Все ясно, мама. Он любит Эй Хмьин. А мне нравится Твей Мей. Мне ее ужасно жалко. — И Лоун Тин сморщила носик.

— И мне. Ну, хорошо, предположим, он ее не любит, но зачем же так жестоко с ней обращаться? Мы все из одной деревни и должны по-хорошему относиться друг к другу. А он даже видеть ее не желает. — До Ин Нвей совсем расстроилась.

— Бог с ним. Я обязательно позову Твей Мей сегодня же. Если не в поле, пусть хоть на кухне тебе помогает.

— Не знаю, что и делать, дочка. Воспротивишься его воле, он, чего доброго, и побьет.

— Думаешь, побьет? Ну и пусть. Я его не боюсь, — сказала Лоун Тин упрямо.

Тхун Ин заканчивал мастерить грабли, когда к нему подошел У Аун Бан и опустился на землю рядом.

— Послушай, Тхун Ин. Надо бы нам продолжить тренировки. Не ровен час, потребуется наше мастерство в бою.

— Ты же видишь, отец, у меня совсем нет свободного времени.

— А сегодня вечером?

— Вечером пойду по домам. Неплохо бы знать, кто завтра придет нам помочь.

— Не весь же вечер ты будешь занят? Как освободишься, приходи вон на ту полянку.

Тхун Ин молчал, не зная, что ответить. Вечером он условился о встрече с Эй Хмьин. Они не виделись уже больше недели и оба с нетерпением ждали сегодняшнего свидания. Он не хотел посвящать отца в свои личные дела, тем более что отец, как и сестра, отдавал предпочтение Твей Мей.

— Пока я всех обойду, уже стемнеет. Что в темноте-то делать? — попытался вывернуться Тхун Ин.

— Это не страшно. К полуночи освободишься, а там взойдет луна и будет светло, как днем.

Тхун Ин хорошо знал, что если отец что-нибудь задумает, переубедить его невозможно, поэтому пришлось согласиться.

После ужина Тхун Ин и Лоун Тин отправились в деревню.

У Аун Бан прилег на циновку в своей сторожке, но уснуть не мог. Картины прошлого будоражили его память.

От родителей У Аун Бану досталось восемнадцать акров земли. Это было неплохое наследство. Лишних денег в семье не водилось, но и долгов не было. Риса до нового урожая им с женой вполне хватало, а иной год удавалось еще и продать сто пятьдесят — двести корзин. Но потом пошли дети — сначала сын, потом дочь. Расходы увеличились. С деньгами стало туговато. Посоветовавшись с женой, У Аун Бан решил взять в аренду небольшой участок, примыкавший к их земле. Но для того, чтобы обработать и засеять поле, понадобились дополнительные средства, и тогда пришлось пойти на поклон к ростовщику. Однако уже первый урожай принес им разочарование. К тому же, как назло, рис упал в цепе. Долг ростовщику остался невыплаченным. А завершилось все это предприятие тем, что и свою собственную землю пришлось отдать за долги. Так У Аун Бан стал безземельным и оправиться уже никак не мог.

«У Шве Тейн все-таки прав. Ростовщики дерут с нас три шкуры. А тех, кто не в состоянии выплатить долги, лишают земли. Вот придет время рубить головы англичанам и полицейским — достанется и ростовщикам», — размышлял У Аун Бан, и в сердце его закипала злость. Он приподнялся на циновке и взглянул на тесаки, висевшие на стене. Их лезвия сверкнули при слабом свете коптилки, как бы рапортуя о готовности к бою. «Сегодня не возьмем их на тренировку. Не дай бог, заденем друг друга в темноте. Они ведь предназначены для врагов», — подумал У Аун Бан. И он вспомнил, как год назад перед началом полевых работ поехал в Хлеку получить кредит в правительственном департаменте. Там собралось множество крестьян со всей волости. В тот год у них было особенно туго с деньгами. Только позднее он понял, что совершил ошибку, рассчитывая на помощь властей. Не послушал он У Шве Тейна. А ведь тот убеждал его, что англичане только прикидываются добренькими, а реальной помощи крестьянам они не окажут, ибо кредиты, которые выдают английские власти, чиновники и старосты используют для собственного обогащения.

Там, в Хлеку, У Аун Бан и другие получили достойный урок. Условия, на которых выдавался кредит, были настолько мудрено сформулированы, что ни У Аун Бан, ни другие крестьяне ничего не поняли. Они, правда, с умным видом кивали головами, будто им все ясно. Однако, покидая департамент, У Аун Бан сжимал в кулаке жалкие гроши, которые пришлось отдать швейцару на чай. Вся полученная ссуда перешла в руки волостного начальника, чиновников и старосты, который поручился за него перед департаментом. Поле засеяли. Долгожданный урожай созрел. Рис продан. У Аун Бан расплатился с ростовщиком — владельцем земли, с хозяином лавки, но вернуть полученный кредит не смог. А староста требовал, чтобы тот во что бы то ни стало рассчитался. В случае неуплаты грозил пустить с молотка все его имущество. У Аун Бан снова был вынужден прибегнуть к «услугам» китайца-ростовщика и взять под огромные проценты деньги для погашения кредита. На следующий год долг стал еще больше: предстояло выплатить ростовщику и заем и проценты. Как тут было не вспомнить предостережения У Шве Тейна относительно английских «благодеяний». С тех пор У Аун Бан проникся к нему глубоким уважением. «Как хорошо, что у нас в волости есть такой мудрый и опытный человек», — многократно повторял про себя У Аун Бан. Еще некоторое время он повертелся на циновке с боку на бок и заснул.

Тхун Ин с нетерпением ждал, когда в деревне все уснут. Ему казалось, что время тянется бесконечно медленно. А было еще совсем рано, и зря Тхун Ин сетовал на односельчан. «Неужели за день мало намаялись? Все крутятся и крутятся, никак не могут угомониться», — возмущался он.

— Тхун Ин, ты позвал людей на завтра? — послышался голос матери.

— Позвал, — отрывисто ответил он, недовольный тем, что прервали его мысли.

— Ты в деревне ночевать будешь или в сторожке?

— В сторожке.

— Тогда ступай, а то совсем стемнеет.

— Не заблужусь. Каждый день по этой дороге хожу.

— Дорога-то знакомая, да время неспокойное. Ночью бог знает кого встретить можно.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты разве не слышал? На днях шли люди из деревни Махура в Вачаун за покупками. На них напали двое бандитов, и те едва ноги унесли.

— Так это вон где было! А у нас пока спокойно.

— Пока здесь действительно было спокойно. Но недобрые вести, долетавшие из других мест, вызывали тревогу, и в первую очередь среди женщин.

— Если ты решил спать в сторожке, то ступай немедленно, — настаивала До Ин Нвей, беспокоясь за сына. Тхун Ин спорить не стал и вышел на улицу. В нескольких домах еще горел свет. Через открытые двери было видно, как сидящие у стола крестьяне беседуют при свете коптилок.

Но это мало заботило Тхун Ина. Ему незачем было ждать, когда заснет вся деревня. Главное, чтобы спали в доме Эй Хмьин. Пробираясь украдкой по пустынной улице, Тхун Ин направился к дому девушки. Волнение по поводу предстоящей встречи с возлюбленной не покидало его. Осторожно подкравшись к дому с той стороны, где спала Эй Хмьин, он хлопнул ладонью по бамбуковой стенке. Девушка появилась тотчас, и они, взявшись за руки, устремились к зарослям бамбука.

— Матери надо спасибо сказать, что тебе не пришлось долго ждать, — прошептал он, обнимая Эй Хмьин.

— Как?.. — удивленно воскликнула она.

— Я решил дождаться, пока все огни в деревне погаснут, а она меня сейчас из дома выпроводила.

— Она знала, что у нас свидание? — с радостной надеждой спросила Эй Хмьин.

— Думаешь, она послала меня к тебе? Как бы не так! В сторожку спать отправила.

— А я-то, глупая, обрадовалась. Почему ни она, ни твоя сестра меня не любят? Почему им больше нравится Твей Мей? — с грустью вопрошала она.

Тхун Ин знал, что Эй Хмьин права. Все его родные не скрывали своей симпатии к Твей Мей и очень хотели, чтобы она стала его женой. Твей Мей была красива, умела складно говорить, располагала к себе людей. Но Тхун Ин старался от подобных красоток держаться подальше. Он больше доверял таким неприметным простушкам, какой на первый взгляд казалась Эй Хмьин. В женщине он прежде всего ценил верность, упорство и выносливость. А красота и умение поболтать его не привлекали. Эй Хмьин соответствовала его идеалам. Ее настойчивости и выносливости можно было позавидовать. Если надо было, пользуясь благоприятной погодой, завершить посадку рисовой рассады, она могла работать не разгибая спины до глубокой ночи, делая это ловко и быстро, даже в полной темноте. Она никогда ничего не боялась и добродушно подтрунивала над подругами, верившими в привидения и неспособными побороть страх перед мертвецами. Она была совершенно нетерпима к малейшей несправедливости и никогда не давала спуску обидчикам. Однажды, когда она брала воду из колодца, к ней подошел сын деревенского богатея и стал оказывать «знаки внимания», а в ответ совершенно неожиданно для себя получил пощечину. Разозлившись, он ударил ее кулаком. Тогда Эй Хмьин схватила тесак и бросилась за ним, но незадачливому ухажеру посчастливилось унести ноги. Об этом происшествии тотчас узнала вся деревня, и Тхун Ину было приятно, что односельчане восхищались храбростью его любимой. Его отношения с Твей Мей складывались сложно. Вокруг нее всегда увивалось много парней, и она не прочь была с ними пококетничать. Ободренные ее вниманием, парни из кожи лезли вон, чтобы завоевать ее расположение, но всем им она предпочитала Тхун Ина, который терпеть не мог ее слащавых речей и всячески избегал с ней встречи.

— Твоим родителям, конечно, хочется иметь красивую невестку, — с грустью твердила Эй Хмьин.

— Но какое тебе дело до того, нравится им Твей Мей или нет. Главное, что ты нравишься мне. Я люблю тебя, — старался успокоить ее Тхун Ин. Он взял ее за руку и усадил рядом.

— Я женюсь только на тебе, — говорил он, обнимая девушку, испытывая при этом острое и мучительное томление от ее близости.

— Ты действительно женишься только на мне? — все еще с тревогой спрашивала она.

— Да с чего ты взяла, что я собираюсь жениться на другой?

— Твоя мать, сестра против… Если они настоят… если ты бросишь меня… — И девушка, как и в прошлый раз, расплакалась. И снова ему пришлось ее успокаивать:

— Дорогая Эй Хмьин, перестань. Я люблю тебя, только тебя одну. И никто не может помешать нашему счастью. Перестань плакать, прошу тебя, — говорил Тхун Ин, нежно смахивая своей мозолистой ладонью слезы с лица девушки.

— Завтра придешь нам помогать? Непременно приходи, — настаивал он.

— Я приду не помогать, а работать в поле вместе с мужем, — сказала она внушительно и серьезно.

В порыве благодарности Тхун Ин прижал ее к груди и стал покрывать поцелуями ее лицо, все еще хранившее следы слез.

— А ты, оказывается, умеешь шутить.

— И не собиралась шутить. Может быть, ты скажешь, что мы не муж и жена?

— Я этого никогда не скажу, — произнес он торжественно. Затем, помолчав немного, добавил: — Луна уже высоко. Смотри, какая яркая. Мне пора.

— А по-моему, здесь нас никто не увидит, — прошептала девушка, снова прижимаясь к Тхун Ину.

— Я не боюсь, что нас могут увидеть. Меня отец ждет. Хочет сегодня научить владению ножом. Я обещал прийти, как только взойдет луна.

— А зачем тебе это нужно? — с нескрываемым любопытством спросила Эй Хмьин.

— Мало ли что может произойти.

— А что может произойти?

Тхун Ин молчал, не зная, что ей ответить.

— Тхун Ин, что же все-таки может произойти?

— Хорошо, я скажу. Только обещай, что никому не проболтаешься.

— Обещаю. Никому ничего не скажу.

— Старосты пронюхали, что отец и его товарищи уговаривают крестьян не платить налогов. Они поспешили сообщить об этом волостному начальнику. Как только начальник получит это сообщение, он немедленно примет меры. Надо быть готовым ко всему.

— Ты думаешь, могут нагрянуть полицейские?

— Вполне возможно.

— В таком случае я вместе с тобой буду учиться. Я тоже хочу бороться с нашими врагами, — решительно заявила Эй Хмьин.

— Обязательно будешь… Вот придет время…

— Я сейчас хочу…

— Сейчас ничего не получится. Сначала я сам освою это искусство, а потом тебя научу.

— Хорошо. Я буду ждать.

Луна поднялась еще выше над лесом и залила округу белым светом.

— Я пошел, Эй Хмьин, — сказал Тхун Ин и легко вскочил на ноги.

— Тхун Ин, дорогой, я больше не могу так. Прошу тебя, выкради меня. Твои родители никогда не согласятся на наш брак. — Сидя на земле, она смотрела на Тхун Ина полными тоски глазами, и он снова увидел катящиеся по ее щекам слезы. Тхун Ин растерялся. Он готов был на все, лишь бы его любимая перестала плакать. Он снова сел рядом.

— Не плачь, Эй Хмьин, я постараюсь сделать все, чтобы мы как можно скорее были вместе. — И он снова и снова смахивал своей шершавой рукой слезинки с ее лица. Эй Хмьин, исполненная благодарности, прижималась к Тхун Ину.

— Ну, не надо огорчаться. Я не могу оставить тебя, когда ты плачешь. Пойми, мне ведь надо идти. Отец, наверно, уже волнуется, — урезонивал он девушку, гладя ее по спине. Когда же она наконец утихла, Тхун Ин поцеловал ее на прощание, встал и быстрым шагом направился в сторону поля.

Отец действительно давно его ждал.

— А, это ты? Наконец-то! — сказал он, когда Тхун Ин вошел в сторожку.

— Темно было. Ждал, пока взойдет лупа.

— А я думал, ты не придешь. На, держи, — отец протянул ему бамбуковую палку.

— Это еще зачем? — недоумевая, спросил Тхун Ин.

— Тренироваться будем.

— А почему не с ножами?

— Мы с тобой давно не занимались этим делом. Боюсь, как бы не поранили друг друга. Тогда и в поле работать, и в бой идти, если понадобится, некому будет, — пошутил отец.

Они вышли из сторожки и направились к поляне. Усваивая приемы ножевого боя, тренируясь, правда, с бамбуковыми палками, они работали до полного изнеможения.

В это же время У Лоун Тхейн и его товарищи учились манипулировать тесаком, владеть дубинкой и метать копье. А Ко Хла Схаун обучал друзей национальной борьбе.

V

После совещания в саду Ко Со Твей решил не возвращаться в свою деревню, а переночевал в Поутиннье у Со Маун Та. В своей родной деревне он теперь бывал редко. Там его не любили, и он опасался неприятностей, которые могли причинить соседи. Он предпочитал кочевой образ жизни: то останавливался на несколько дней у друзей в Муэйни, то отправлялся в Вачаун или Поуту. В деревне Поутиннье, где он сейчас остановился, жили трое молодых каренов, которых ему удалось завербовать и сделать своими помощниками.

— Что из себя представляет ваш староста Со Я Чо? — спросил он Со Маун Та.

— По-моему, он человек приличный. А в чем дело?

— Я хотел бы с ним познакомиться.

— Зачем?

— Во-первых, мне будет проще останавливаться здесь на продолжительный срок. И вообще неплохо почаще общаться со старостой и находиться у него вне подозрений. Ты сможешь помочь мне в этом деле?

— Ума не приложу, как это сделать.

— Послушай, — сказал Ко Со Твей после некоторого раздумья. — А не увлекается ли он охотой?

— По-моему, увлекается.

— Тогда все в порядке. Я приглашу его на охоту, а там все получится само собой, — обрадовался Ко Со Твей.

К вечеру следующего дня они отправились к старосте.

— Вы по делу, Со Маун Та? — спросил староста, встретив их у дверей дома.

— Да вот ветеран попросил его к вам проводить, — промямлил Со Маун Та.

— А, ветеран, заходите, присаживайтесь, — любезно пригласил староста гостя, указывая ему место на дорогой циновке.

— У меня, собственно говоря, и дел-то особых к вам нет. Просто узнал, что вы увлекаетесь охотой. А я как раз ищу себе компанию.

— Вы тоже охотник? Очень приятно. А где вы сейчас живете? — спросил староста, внимательно разглядывая Ко Со Твея.

— В деревне Вамило.

— Вамило? А почему оказались здесь?

— Слышал, что у вас много оленей и кабанов. Захотелось поохотиться.

— Да, наши края богаты всяким зверьем. А у вас как?

— Плохо, почти ничего нет.

Во время их беседы из кухни появилась девушка-каренка лет восемнадцати, с чайником и чашками. Ее необычайная красота поразила Ко Со Твея.

— Ну-ка, поджарь нам немного сухой оленины, — попросил староста.

— Хорошо, — тихо ответила та и бесшумно вышла.

— Ну как, много интересного вам довелось увидеть за границей? — поинтересовался Со Я Чо, видно, для того, чтобы поддержать разговор.

— Нет, почти ничего не видел. Англичане призвали нас в армию и держали как на привязи — никуда не выпускали.

— А в боях участвовали?

— Нет. Не успели мы добраться до Англии, как война кончилась.

— Значит, повезло.

— Это как сказать. Нам хотелось воевать, а пришлось ограничиться тренировкой в учебных лагерях.

— А как англичане к вам относились?

— Плохо. Они ведь считают нас людьми второго сорта.

— Так это вы рассказывали в деревне Вамило об англичанах?

— Я, — после некоторого колебания признался Ко Со Твей.

— Слышал, слышал. А я еще подумал, кто же это осмелился так независимо судить об англичанах? — рассмеялся староста.

— А что вы знаете об англичанах? Что общего между каренами и англичанами? Одна религия, да и только. Англичане в порабощенных ими странах никого за людей не признают. А нас они даже в один ряд с индийцами не ставят.

— Да, вероятно, вы правы. Они нашу страну объявили частью Индии. Англичане считают, что мы стоим на более низкой ступени развития, чем индийцы.

В комнату впорхнула дочь старосты и молча поставила перед гостем тарелку с олениной.

— Попробуйте мясо нашего приготовления. Эй, Со Маун Та, может быть, чайку попьешь.

— Спасибо, не хочу, — отказался тот.

— Если хочешь, ступай домой, — предложил ему Ко Со Твей. — Я еще немного посижу.

Со Маун Та попрощался и вышел.

— Как вас зовут? Мы ведь не познакомились еще, — сказал староста.

— Мое имя Ко Со Твей.

— Как долго вы намерены пробыть в нашей деревне?

— Дня четыре, пять. А когда мы с вами поохотимся на оленей?

— Сейчас никак не могу. С этим налогом хлопот прибавилось.

— Какие могут быть налоги в это время года? — спросил Ко Со Твей, делая вид, что не знает, о чем идет речь.

— Не знаю, что они себе думают там в правительстве. Урожай еще не созрел, а крестьян опять налогами обложили. Как их соберешь, если ни у кого денег нет.

— У крестьян сейчас именно такой момент, когда в кармане пусто. И об этом все отлично знают. Как же вы можете выполнить приказ властей, если заведомо известно, что никаких налогов собрать не удастся?

— Мне сказано собрать, а возможно это или невозможно — до этого никому дела нет. Если я не буду принимать никаких мер, все шишки посыплются на меня.

— Да, не так просто быть старостой, — посочувствовал ему Ко Со Твей.

— Я с большим нежеланием выполняю эту работу. До меня старостой был отец. После его смерти власти назначили меня, хотя я и возражал против этого.

Для Ко Со Твея это было обнадеживающее признание. Во всяком случае, он теперь мог быть спокоен, что Со Я Чо не станет интересоваться, чем он занимается в деревне. А староста все сетовал на свою жизнь:

— Я хочу спокойно заниматься своим хозяйством, а мне не дают. То одно указание получаешь от властей, то другое. Свои дела совсем забросил.

— И часто в вашу деревню наведываются правительственные чиновники?

— Сюда-то они редко приезжают. Они, как правило, останавливаются в Пхаунджи, а нас вызывают туда, чтобы дать указания.

Беседа с Со Я Чо развеяла все сомнения Ко Со Твея, и он теперь был твердо убежден в том, что в Поутиннье он может спокойно вести агитацию.

Уже наступили сумерки, когда Ко Со Твей, простившись со старостой, вернулся в дом Со Маун Та. Он лег, пытаясь заснуть, но сон бежал от него. Перед глазами неотступно стояла дочь Со Я Чо. Он не мог равнодушно о ней думать — она поразила его воображение. Но это было безумием; Ко Со Твей — ровесник Со Я Чо — по возрасту мог быть ее отцом. Теперь, вспоминая ее стройную фигуру, ясные, как у молодого олененка, глаза, изгиб черных бровей, он понял, что влюбился в эту красивую каренку с первого взгляда.

Ко Со Твей встречал в жизни немало приятных женщин. По возвращении из армии он сразу женился на девушке из деревни Вамило, но прожил с ней недолго: через полгода она умерла. Он твердо решил больше не обзаводиться семьей и до сегодняшнего дня строго соблюдал данный себе обет. Сейчас, после встречи с Но Тейн Хла, он готов был нарушить его. Так, промаявшись всю ночь, он рано утром отправился в поле помогать Со Маун Та убирать урожай.

— Со Маун Та, у старосты одна дочь? — спросил Ко Со Твей.

— Одна.

— А жена у него есть?

— Жена умерла в прошлом году.

— Красивая была?

— Почему тебя это интересует?

— Дочка уж больно хороша.

— А, и тебе Но Тейн Хла понравилась?

— Ее зовут Но Тейн Хла?

— Неужто влюбился?

— Слушай, будь другом, помоги. Мне бы встретиться с ней…

— Ну нет, я боюсь старосты.

— А чего его бояться? Он вроде бы человек неплохой, добрый.

— Человек-то он неплохой, да дочку свою без памяти любит. Тут как-то раз сержант полиции осмелился допустить в разговоре с ней кой-какие вольности, так Со Я Чо пригрозил ему ружьем.

— Ты смотри, какой он у вас смелый.

— Да, он смелый. Никому в ноги не кланяется, никого «вашим благородием» не величает. Гордый человек.

Все подробности, которые Ко Со Твей узнал от Со Маун Та, укрепили в нем решимость попробовать привлечь старосту на свою сторону. Он продолжал ходить к нему в гости, между ними установились дружеские отношения. С дочерью дела не продвигались. Она каждый раз появлялась с подносом в руках, подавала чай, сигары, бетель и снова исчезала. Ко Со Твей страдал, но ничего не мог поделать.

— Что-то вы долго гостите в нашей деревне? — как бы невзначай спросил его однажды Со Я Чо.

— А мне понравилось у вас.

— Разве дома вас никто не ждет?

— У меня никого нет. Жену похоронил.

— Значит, у нас с вами одинаковая судьба.

— Но у вас есть дочь.

— А у вас нет детей?

— Нет. Мы с женой прожили вместе всего полгода.

— Однако же вы стойкий человек. Прожить столько лет одному и не жениться. Я бы не смог. Меня только дочь и удерживает.

Ко Со Твей нечаянно бросил взгляд в сторону двери, ведущей в соседнюю комнату, и заметил мелькнувшее там лицо Но Тейн Хла. «Значит, она интересуется нашими разговорами, а может быть, и мною», — с надеждой подумал он.

Едва забрезжил рассвет. Солнце еще не выплыло из-за горизонта. Над полями висел густой туман. Ко Со Твей шагал по проселочной дороге. Он держал путь к монастырю, находившемуся на холме в восточной части деревни. Его пригласил в гости приятель, живший на территории монастырской усадьбы, отведать свежего тодди[10]. С проселочной дороги Ко Со Твей свернул на тропинку, поднимавшуюся по склону холма к его вершине, представлявшей собой ровную и широкую площадку. Ко Со Твей подошел к стоявшей неподалеку от монастыря белой пагоде. Отсюда открывался чудесный вид на деревню, на поля и леса, окружавшие ее. Он оглянулся вокруг, любуясь пробуждающейся природой, и вдруг увидел… Но Тейн Хла. Она стояла нагнувшись вблизи от него и собирала цветы.

— Но Тейн Хла, — сорвалось у него с губ.

Девушка от неожиданности вздрогнула и обернулась.

— Что ты тут делаешь в такую рань? — спросил он.

— Я относила в монастырь пожертвование и решила нарвать цветов, — ответила она, потупившись.

— Ты сюда приходишь каждый день?

— Да.

Ко Со Твей несказанно обрадовался. Наконец-то ему повезло. Теперь он будет иметь возможность видеть ее ежедневно.

— Можно я помогу тебе собирать цветы?

— Нет, спасибо, мне этого достаточно, — сказала она, прижимая букет к груди, и, не попрощавшись, сбежала вниз по склону холма. Ко Со Твей долго провожал ее взглядом.

VI

У сторожки У Аун Бана народ стал собираться задолго до восхода солнца. Первой, конечно, пришла Эй Хмьин. Никем не замеченная, она покинула деревню и потихоньку направилась в поле. Увидев, что еще никого нет и хозяева спят, она присела на край топчана, пристроенного к стене сторожки, и стала ждать. Когда У Аун Бан вышел на улицу, он сразу же заметил девушку.

— А, ты уже тут, Эй Хмьин. Сидишь, как ангел-хранитель!

— Уж вы скажете, дядя Аун Бан…

— Точь-в-точь как ангел-хранитель. Напудрилась танакой[11]. Белая такая — я даже не сразу тебя узнал.

Девушка смущенно опустила глаза.

— Ты чего так рано? — спросил У Аун Бан, зачерпывая воду ковшом.

— Тхун Ин сказал, чтобы я приходила пораньше.

— Пригласил, а сам еще спит.

— Поздно лег, наверное.

— Мы вместе легли. Я уже умыться успел, а он никак глаза продрать не может. А ты чего сидишь здесь? Заходи в сторожку.

У Аун Бан умылся, вытер лицо верхним концом лоунджи и присел на порог.

— Тхун Ин, вставай. Люди уже пришли, а ты все спишь, — громко произнес У Аун Бан. Тхун Ин вздрогнул, перевернулся с боку на бок, но не проснулся.

— Ну и соня. А ну, вставай, — крикнул отец и тряхнул сына за плечо.

Тхун Ин открыл глаза.

— Эй Хмьин? Ты уже пришла? Почему так рано? — удивленно спросил Тхун Ин.

— Ты же сам просил прийти пораньше.

Тхун Ин наморщил лоб, с трудом припоминая, что он вчера говорил.

— Я тебя не просил приходить так рано, — неуверенно произнес он.

— Успокойся, не просил. Я сама решила прийти пораньше, — сказала девушка, когда У Аун Бан куда-то отошел. Вчера я долго не могла заснуть. У меня перед глазами все время стоит твое лицо. Я хочу всегда быть с тобой. Поэтому и пришла пораньше.

Тхун Ин сел рядом с ней, крепко обнял и поцеловал.

— Осторожно, ты всю пудру с лица сотрешь, — прошептала она, делая вид, что пытается вырваться из его объятий.

— Боишься, красоту твою испорчу?

— Какая там красота. Видишь, танака осыпается: я стану пятнистая, как тигрица. Неудобно будет перед людьми.

— Никто не узнает, что это я смахнул твою танаку.

— Ну, отец-то твой сразу догадается, что мы целовались. Отпусти. Вон кто-то уже идет сюда, — забеспокоилась Эй Хмьин. Тхун Ин разжал руки.

— Ты ведь говоришь, что хочешь быть со мной.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Выкради меня, тогда можешь делать, что хочешь.

Тхун Ин улыбнулся и вышел. К сторожке со стороны деревни приближались До Ин Нвей, Лоун Тин и Твей Мей. Все трое удивились, увидев Эй Хмьин.

— Когда это ты успела прийти? — спросила До Ин Нвей.

— Я… я… я только сейчас… — смутилась Эй Хмьин. Ей было очень неловко: она готова была провалиться сквозь землю.

— А где отец? Почему здесь нет отца? — спросила Лоун Тин нарочито громко. Эй Хмьин смутилась еще больше. В словах Лоун Тин ей послышался вопрос: «Что вы тут вдвоем с Тхун Ином делали?» Эй Хмьин чувствовала себя, как провинившаяся школьница. Лицо ее горело, она нервно теребила пуговицы на блузе.

— И не страшно было тебе одной? — съехидничала Твей Мей.

— Могла бы сначала к нам зайти. Вместе было бы веселее идти, — с укором сказала До Ин Нвей.

Эй Хмьин молчала, не зная, что ответить.

— Где отец? — спросила Лоун Тин брата, когда тот вернулся к сторожке.

— Он только что встал. Наверно, в поле.

В присутствии Тхун Ина Эй Хмьин почувствовала облегчение. Тхун Ин же был крайне удивлен, увидев Твей Мей. Та посмотрела на него с иронической улыбкой, но в его взгляде прочла вопрос: «Кто тебя звал?» — и веселое настроение ее сразу улетучилось.

Вскоре сторожка наполнилась односельчанами, пришедшими помочь У Аун Бану собрать урожай, и после легкого завтрака, предложенного радушной хозяйкой, все с веселым гомоном направились в поле. Остались лишь До Ин Нвей, Лоун Тин и Твей Мей. Их обязанностью было приготовление обеда.

— Зачем эта девчонка притащилась сюда раньше всех? — как бы размышляя вслух, спросила Твей Мей, когда они вдвоем с Лоун Тин доставали воду из колодца.

— Отца не было, а они одни, видите ли… — не подумав, сболтнула Лоун Тин. От этих слов Твей Мей в холод бросило. Она старалась не думать о том, что могло произойти в сторожке между этими двумя, но была не в силах унять ревность. Припоминая взгляд, каким встретил ее сегодня Тхун Ин, она ощутила легкое покалывание в груди.

— Твой брат был очень недоволен, когда увидел меня здесь, — произнесла она с грустью.

— Не принимай это близко к сердцу.

Но никакие слова утешения не могли ее успокоить. «И что он нашел в этой уродине? Ну, погоди! Ты еще за мной побегаешь!» — решила про себя Твей Мей.

— Где ты пропадал, отец? — спросила Лоун Тин неожиданно появившегося У Аун Бана.

— Ходил на дальнее поле проверить, есть ли в чеках вода.

— А ты не обратил внимания, когда явилась Эй Хмьин?

— Только начало светать, а она уже тут как тут.

— Ради него она на все готова. Даже ночью одной ходить не страшно, — сказала До Ин Нвей.

— Да, этого у нее не отнимешь — отчаянная девчонка. Потому-то она и нравится Тхун Ину, — сказал У Аун Бан.

Твей Мей слышала этот разговор, и ревность, обида, злость овладели ею окончательно. Как она ненавидела теперь свою соперницу!

К полудню крестьяне вернулись с поля. Пообедав, одни прилегли отдохнуть, иные же, усевшись в круг, вели беседу за чашкой чая.

— Тхун Ин, пока ты свободен, покажи, как надо колоть ножом, — попросила Эй Хмьин. Сидевшая неподалеку Твей Мей встрепенулась.

— Что за блажь. Сейчас не время для этого!

— Тхун Ин, я прошу тебя, покажи, — настаивала Эй Хмьин.

— Не ленись, сынок. Раз девушка просит — нельзя отказывать, — поддержал ее У Аун Бан.

— Ты же знаешь, отец, прежде чем отрабатывать приемы, надо все как следует объяснить и показать. Да и времени мало — скоро опять приниматься за работу.

— Он прав, Эй Хмьин, — согласился У Аун Бан. — Лучше заняться этим как-нибудь ночью при луне. Мне нравится твоя смелость. Близится время, когда нам всем придется взяться за оружие.

— Дядя Аун Бан, меня тоже научите драться на ножах, — раздался неожиданно голос молчавшей дотоле Твей Мей. Тхун Ин насмешливо хмыкнул.

— Ты серьезно? — удивленно спросил У Аун Бан.

— Вполне.

— А если в настоящий бой придется вступить, ты не струсишь?

— Плохо вы меня знаете, дядя Аун Бан. Не беспокойтесь, не убегу, — с гордой улыбкой проговорила Твей Мей.

— Вот так девчонки! Вот так молодцы! И откуда вы такие шустрые? А мои бабы — обе трусихи. Ни за что в руки тесак не возьмут. «Не женское это дело», говорят. Не правда: в наше время, будь ты мужчина или женщина, — не имеет значения, — все должны уметь драться.

«Что она задумала? — недоумевал Тхун Ин. — Зачем ей понадобилось владеть ножом?» Он знал ее как самую изнеженную изо всех деревенских девушек. Бо́льших трусих, чем она, он не встречал. А теперь вдруг заявляет: «Не беспокойтесь, от врага не убегу». И только тут его осенила догадка. Эй Хмьин же все поняла сразу. Желание ни в чем не уступать сопернице заставило ее побороть страх и во всеуслышание бросить ей вызов. После короткого отдыха крестьяне вернулись в поле. У Аун Бан пошел вместе со всеми.

— Ты что, действительно хочешь научиться драться на ножах? — спросила Лоун Тин.

— А почему бы и нет? — холодно ответила Твей Мей.

— Зачем тебе это? Может быть, ты просто не хочешь ей ни в чем уступать?

— Ничего подобного, — поспешно возразила Твей Мей. — Ты же слышала, дядя Аун Бан сказал, что все должны уметь владеть оружием, чтобы дать отпор врагу.

Лоун Тин смотрела на подругу широко раскрытыми глазами.

— Ты шутишь?

— Я говорю вполне серьезно.

— Не знаю. Я так боюсь всяких драк, — проговорила Лоун Тин.

Эй Хмьин и Тхун Ин жали рядом рис.

— Как ты относишься к затее Твей Мей? — спросила вдруг Эй Хмьин после долгого молчания. Тхун Ин был занят своими мыслями и не сразу услышал вопрос.

— Тхун Ин, ты слышишь, что я спрашиваю? Зачем ей понадобилось учиться владеть ножом?

— Отец же сказал, что время тревожное, всякое может случиться…

— Как бы не так! Не хочет быть хуже меня. Вот и все. Да никогда в жизни она не полезет даже в простую драку, не говоря уже о настоящем бое, — сказала Эй Хмьин, презрительно скривив губы.

Тхун Ин молчал.

— Она стоит на моем пути. В один прекрасный день скрестятся наши дорожки. Ты давай учи ее драться. Я готова принять вызов.

— Эй Хмьин, не распаляйся. Не говори глупостей.

— Это не глупости. Это все очень серьезно. Мы с ней еще встретимся. Вот увидишь, — сказала она с такой уверенностью в голосе, что Тхун Ин невольно вздрогнул. Глаза Эй Хмьин сверкали гневом. Тхун Ин положил серп и приблизился к ней.

— Ну зачем ты сама себя заводишь? — успокаивал он ее.

— Разве ты не понял, что она при людях бросила мне вызов?

— Я не думаю, чтобы ею руководил только дух соперничества.

— Ты либо совсем ослеп, либо нанялся к ней в адвокаты, — ответила раздраженно Эй Хмьин.

— Не надо все так преувеличивать, дорогая. Если ты хочешь владеть ножом только для того, чтобы кому-то мстить, то в таком случае я отказываюсь быть твоим учителем. — Он сказал это решительным тоном, дав понять, что разговаривать на эту тему больше не желает. Эй Хмьин замолчала, отошла в сторону и продолжала жать рис.

Когда, устав, крестьяне устроили небольшую передышку, У Аун Бан стал объяснять, почему английское правительство решило собрать подушный налог именно сейчас.

— Посудите сами. Требуя немедленной уплаты налога, власти еще больше усугубляют наше положение. Ведь, чтобы заплатить налог, нужны деньги, а где их взять? Взять их можно только у ростовщика. Под высокий процент. А это означает оказаться в еще большей кабале. Англичане прекрасно это понимают и тем не менее настаивают на уплате налога. Я считаю их позицию чудовищно жестокой и призываю не платить налог.

Крестьяне, внимательно слушавшие его, заволновались.

— Дядя Аун Бан, ты думаешь, они от нас отвяжутся, если мы не согласимся платить?

— А куда им деваться, если вся волость будет заодно!

— Так это если бы все отказались. А у нас есть и такие, которые уже рассчитались. Власти скажут: раз эти заплатили, то и вы можете, и начнут на нас давить. Куда тогда от них денешься?

— А много ли таких, кто уже рассчитался. Один, два… Это те, у которых денежки всегда водятся. А у нас, крестьян, их никогда не было и не будет. Бедняков-то в волости большинство.

— У Аун Бан говорит верно. Немногие могут заплатить. Ну, а если власти сочтут, что это нам по силам, и будут настаивать, тогда как?

— Пусть считают, как хотят, — мы платить не станем.

— Тогда они отнимут наше имущество!

— А мы тех, кто придет отнимать наше имущество, встретим тесаками.

Крестьяне зашумели, засуетились. Такого рода предложение было для них совершенно неожиданным. Поднялся невообразимый галдеж.

— И я тоже так думаю. Тех, кто посмеет посягнуть на наше имущество, надо уничтожить. — Все с удивлением обернулись в ту сторону, откуда послышался твердый женский голос. Это была Твей Мей. У Аун Бан одобрительно похлопал ее по спине:

— Ай да девка! Молодец! Я непременно научу тебя владеть ножом и тесаком.

Твей Мей, исполненная чувства собственного достоинства, снисходительно улыбнулась.

— Что вы теперь скажете, мужички? Даже молоденькая девчонка готова сражаться за справедливость! А вы? — обратился к крестьянам У Аун Бан. Те недоуменно смотрели друг на друга.

— Если силы будут равны — можно и попробовать, — робко сказал молодой паренек.

— И чтобы все вместе… Тогда не страшно, — поддержал его пожилой мужчина в темном лоунджи.

— Так сумеете вы за себя постоять? — спросил У Аун Бан.

— Сумеем! — послышался дружный ответ.

— Тогда надо серьезно готовиться. Может быть, в нашем распоряжении всего несколько дней.

Вечером крестьяне возвращались с поля возбужденные, полные решимости начать подготовку к борьбе. Только Эй Хмьин одиноко плелась в самом хвосте и молчала.

— Тхун Ин, ты сегодня придешь? — спросила она робко.

— Вряд ли, Эй Хмьин. Отец собирается ночевать в поле.

Девушка еще более растерялась.

— Твей Мей поддержала дядю Аун Бана, чтобы произвести на всех впечатление, — сказала она со злостью.

— Ну, полно тебе!

— А ты что, не видел? Мужчины сидят себе молчат, а она выскочила: «Я поддерживаю!» Смотрите, мол, какая я смелая!

— А если она действительно согласна с отцом и сказала то, что думает?

— Опять ты за нее заступаешься? Влюбился, наверно! Конечно, она и красивее меня, и умнее. Да и все твои ее любят. — Голос ее задрожал, и она умолкла.

Тхун Ин посмотрел на Эй Хмьин. В глазах у нее стояли слезы.

— Ну что ты постоянно терзаешься? Что ты плачешь? Люди же заметят. Вытри слезы. Мы об этом столько раз говорили, а ты опять за свое.

— Ты должен на мне жениться как можно скорее. Я боюсь, что родители заставят тебя жениться на Твей Мей.

Тхун Ин совсем растерялся. Со дня на день, по словам отца, можно было ждать важных событий, а тут Эй Хмьин покоя не дает со своей ревностью.

— Мы должны пожениться немедленно. Слышишь?

— Успокойся. Я сделаю все, что ты хочешь. Только подожди чуть-чуть.

— Имей в виду, — сказала она решительно, напрягая всю спою волю. — Мы с тобой уже давно муж и жена. Не забывай этого. Если ты попытаешься меня оставить — я покончу с собой. Так и знай.

— Замолчи сейчас же. Люди услышат.

— Ты боишься, что люди узнают о наших с тобой отношениях? Или не хочешь огорчать Твей Мей?

— Эй Хмьин, как тебе не стыдно?!

— А чего мне стыдиться? Мне не стыдно об этом сказать кому угодно. Вот пойду по деревне и всем расскажу. Тогда она отстанет от тебя.

— Эй Хмьин, мне с тобой становится трудно. Ты меня начинаешь злить.

— Что, уже раздумал на мне жениться?

— Прошу тебя — успокойся. Поговорим потом. — Так они препирались всю дорогу. К сторожке подошли молча. Когда после ужина все собрались расходиться по домам, У Аун Бан неожиданно обратился к Твей Мей:

— Если завтра вечером будешь свободна, приходи, начнем с тобой заниматься.

— Хорошо, дядя Аун Бан. Непременно приду, — ответила она радостно.

К У Аун Бану решительной походкой направился паренек:

— А как же мы?

— Все приходите, кто хочет. Я буду ждать, — живо ответил У Аун Бан. Позднее, оставшись в сторожке вдвоем с сыном, У Аун Бан не переставал восхищаться Твей Мей.

— До чего меня поразила Твей Мей, — говорил он. — Сначала я был о ней совершенно иного мнения. Вот уж не думал, что она такая смелая. Что ни говори, а если бы не она, вряд ли мне удалось бы убедить сегодня крестьян. Она подала хороший пример.

Тхун Ину была приятна эта похвала в адрес девушки. Твей Мей все-таки ему нравилась. А сегодня она предстала перед ним в совершенно новом свете. Если бы он не был близок с Эй Хмьин, то охотно женился бы на Твей Мей. Но он был честным парнем. Эй Хмьин верила в него, подарила ему свою любовь, и теперь он не мог ее оставить.

VII

Наступила пора убирать поздние сорта риса. С утра до ночи крестьяне пропадали в поле. Днем жали, вечером и утром вязали снопы и отвозили на ток, а ночью молотили. Но и в эту горячую пору, урывая время от сна, люди приходили к сторожке У Аун Бана, чтобы овладеть искусством рукопашного боя. У Шве Тейн и его ближайшие соратники ни на минуту не прекращали своей деятельности. Крестьяне жили в постоянном напряжении, ожидая со дня на день полиции. Время от времени докатывался слух, что в других районах страны правительство уже прибегло к помощи полицейских и армии для усмирения непокорных налогоплательщиков. Среди некоторой части деревенских жителей эти слухи породили отчаяние и страх, однако большинство было исполнено решимости держаться твердо, не уступать требованиям властей и, если понадобится, оказать полиции вооруженное сопротивление.

Беседы, которые неустанно вели среди молодежи Ко Хла Схаун, Ко Нан Чо и Ко Со Твей, дали свои результаты. Ко Со Твей одновременно обучал крестьян и стрельбе из ружья.

— Пока мы располагаем всего одним ружьем, — говорил он. — Но как только мы вступим в бой с солдатами и полицейскими, у нас появятся ружья. Поэтому мы должны уметь ими пользоваться.

Его слова достигали цели. Крестьяне с энтузиазмом учились стрелять. На поляне, неподалеку от сторожки, У Аун Бан обучал молодежь приемам владения ножом и тесаком. Среди его учеников была и Твей Мей. Эй Хмьин неоднократно напоминала Тхун Ину о его обещании научить ее пользоваться в бою ножом, но он все откладывал занятия со дня на день, ссылаясь на занятость, а потом и у нее пропало желание заниматься.

Зато Твей Мей оказалась способной ученицей, и У Аун Бан не уставал ею восхищаться.

— Ну-ка, Твей Мей и Аун Сан, покажите, чему вы научились, — сказал У Аун Бан. Девушка и парень, крепко сжимая рукоятки ножей, приняли соответствующую позу.

— Готовы? Раз, два, три! — скомандовал У Аун Бан.

Твей Мей наступала. Крестьяне с интересом наблюдали за боем.

— Жми, Твей Мей! Так его! — подбадривали одни.

— Как тебе не стыдно, Аун Сан! Ты же мужчина! Как ты можешь уступать женщине! — подзадоривали другие.

Страсти накалялись. Все чаще раздавался звон клинков. В свете луны сверкали лезвия. Поединок шел с переменным успехом. Тхун Ин, сложив руки на груди и с трудом сдерживая волнение, внимательно следил за ходом боя. Он был восхищен ловкостью и храбростью Твей Мей.

— Аун Сан, давай жми! — поддерживали зрители воспрянувшего духом парня. И тут Тхун Ин, не помня себя от волнения, ринулся вперед:

— Твей Мей! Держись! Не сдавайся!

Вдохновленная ободряющим голосом Тхун Ина, девушка распрямилась и, отразив удары Аун Сана, снова перешла в наступление.

— Молодец, Твей Мей! Так его! Вперед! — захлопал в ладоши Тхун Ин. Он так горячо желал победы Твей Мей, что У Аун Бан невольно улыбнулся.

Не выдержав натиска, Аун Сан снова стал отступать.

— Аун Сан! Не сдавайся! Эх ты, слабак! — послышались разочарованные голоса.

У Аун Бан был доволен своей ученицей. Пока она, конечно, старается для Тхун Ина. Хочет понравиться ему, но так или иначе, толк из нее выйдет. Пот крупными каплями стекал по спине Аун Сана. Мужская рубашка, которую Твей Мей надела вместо блузки, тоже взмокла. Черные шанские штаны и волосы, собранные в тугой пучок, делали ее похожей на парня. Да и сам поединок можно было принять за представление бродячих актеров.

Наблюдая за поединком, Тхун Ин наслаждался красотой Твей Мей, теперь безраздельно владевшей его сердцем.

— Молодец, Твей Мей, — закричал он, увидев, что Аун Сан, не выдержав натиска, снова отступает. В его голосе слышался такой восторг, что крестьяне, стоявшие рядом, невольно посмотрели в его сторону. И откуда только у этой девчонки такая настойчивость?!

— Закончить бой! — приказал У Аун Бан. Но противники словно не слышали слов своего учителя и продолжали сражение.

— Вы что, оглохли! Немедленно прекратить! — рассвирепел У Аун Бан, видя, что дело может кончиться плохо.

Аун Сан, пошатываясь, побрел прочь и, отойдя на почтительное расстояние, тяжело опустился на землю. Тхун Ин в мгновение ока очутился подле Твей Мей.

— Ты просто молодец! Сегодня ты меня удивила! — с восхищением произнес он. Девушка была счастлива.

— Ты устала. Может быть, принести водички?

— Нет, спасибо. Я не устала, — ответила девушка, радостно улыбаясь.

— Из тебя получится хороший боец. На такого в бою положиться можно.

Она сияла, гордая его похвалой.

— Вызывается следующая пара — Пхоу Ин и Чо Хла, — скомандовал У Аун Бан.

Тхун Ин и Твей Мей направились к сторожке. Девушка бросила нож на пол, взяла ковш и зачерпнула воды.

— Сказала бы мне, что хочешь пить, я бы принес…

— Спасибо тебе за заботу. Я очень рада, — ответила она и устало плюхнулась на циновку. Тхун Ин присел рядом. Мысли его путались. Девушка влекла его все больше и больше, и у него не хватало сил сдерживать свои чувства.

Твей Мей, опрокинувшись навзничь, сладко потянулась.

— Ты здорово устала, Твей Мей, — мягко сказал Тхун Ин, вглядываясь в лицо девушки, освещенное слабым светом коптилки.

— Конечно, устала. Легко ли сражаться с мужчиной? Когда войдешь в азарт, усталости не замечаешь, я только сейчас почувствовала, что устала до изнеможения.

С поляны доносился звон клинков, слышались возгласы болельщиков. Тхун Ин сидел рядом с Твей Мей и любовался ее длинными ресницами, прямым носом, слегка подрагивающими губами. «Почему никогда прежде я не замечал этого? — спрашивал он себя, но ответа не находил. — Она очень хороша, очень», — мысленно повторял он вновь и вновь. Через открытую дверь Тхун Ин смотрел вдаль. Внешне он был спокоен, но в душе у него бушевала буря. Он пребывал в полной растерянности, принял было решение, но тотчас отверг его.

Тхун Ин взглянул на Твей Мей. Она прерывисто дышала. Он приблизил к ней свое лицо.

— Тхун Ин, — прошептала Твей Мей.

От неожиданности Тхун Ин вздрогнул. Девушка приоткрыла глаза.

— Я не знала, что ты так близко, — сказала она, — что ты так внимательно меня разглядываешь? Разве никогда не видел?

Тхун Ин взглянул на Твей Мей, прислушался к ее прерывистому дыханию. Он совсем низко склонился над ней и почти физически ощутил ее трепетно вздымавшуюся грудь. Тхун Ин смущенно отпрянул в сторону, словно его застали на месте преступления. Твей Мей стремительно вскочила с циновки и села.

— Что с тобой, Тхун Ин? — спросила она. — Тебя что-то тревожит?

— С чего ты взяла, — ответил Тхун Ин, принимая непринужденный вид, будто в действительности ничего не произошло.

— Я знаю, ты боишься Эй Хмьин.

— Никого я не боюсь, — ответил он, словно провинившийся ребенок.

— Тхун Ин, я не маленькая, все прекрасно вижу и понимаю.

— Не боюсь, — повторил он вдруг уже более решительно. — Никого и ничего. Мне просто жаль Эй Хмьин. А ты дерешься мастерски. С тобой вместе не страшно и в бой идти.

— Спасибо. Ты меня совсем захвалил. Я бы хотела, если доведется сразиться с противником, чтобы ты был рядом со мной.

— Я обещаю тебе быть рядом, Твей Мей.

Тем временем занятия кончились, и У Аун Бан в окружении своих учеников направлялся к сторожке.

Заслышав их голоса совсем рядом, Тхун Ин и Твей Мей непроизвольно отпрянули друг от друга.

— Ну, Твей Мей, здорово устала? — спросил У Аун Бан, переступая порог сторожки.

— Устала, конечно, но полежала немного, и вся усталость прошла.

— Необходимо вырабатывать в себе физическую силу. Это очень важно. Надо много ходить. По утрам прыгать через веревку. Это укрепляет мышцы ног и рук и способствует выносливости.

— Хорошо, дядя Аун Бан.

— Выносливость надо воспитывать в себе постоянно. Можно отлично владеть ножом или копьем, но если ты не вынослив, ни за что не сможешь победить противника. Так что тренируйтесь, — сказал У Аун Бан, обращаясь к своим ученикам.

Покурив и отдохнув немного, люди стали расходиться по домам. Твей Мей ушла вместе со всеми.

— Да, удивила меня Твей Мей. Никогда бы не подумал, что она такая отчаянная, — сказал У Аун Бан, когда они остались вдвоем с сыном.

Тхун Ин молча посмотрел вслед Твей Мей и вздохнул.

— Ты что молчишь? Она тебе нравится?

— Нравится, отец, и даже очень.

— Вот и прекрасно, — обрадовался У Аун Бан и сразу же переменил тему разговора. — Необходимо поскорее закончить уборку и запастись рисом. А то начнется кутерьма, тогда не до этого будет. А без риса и с голоду помереть недолго.

— На другом поле тоже пора начинать уборку. Там рис уже созрел. Самое время приступать к уборке.

— Ты прав. Приготовь волов. Я немного отдохну и пойду молотить рис. А ты поспи и на рассвете приступай к уборке.

— Хорошо, отец.

Не успел он запрячь волов, как отец снова к нему подошел.

— Ступай спать. Я сам управлюсь, — сказал он и взял вожжи.

Тхун Ин вернулся в сторожку и улегся на циновку. Но сон не шел. Перед его мысленным взором поочередно возникали Твей Мей и Эй Хмьин. Он очень сожалел о том, что не знал раньше, как отважна эта красивая девушка. Ведь недаром перед ней не мог устоять ни один парень. Но в то же время ему было жаль Эй Хмьин: он клялся ей в вечной любви и не мог изменить своему слову.

В курятнике рядом со сторожкой пропел петух. «Уже полночь, а я еще не сомкнул глаз, — подумал Тхун Ин, — надо во что бы то ни стало заснуть, а то завтра не смогу работать». Он закрыл глаза, но еще долго ворочался с боку на бок, обуреваемый сомнениями и тревогой.

VIII

На току какой-то паренек хлыстом погонял пару волов, лениво шагавших по кругу. Животные тащили за собой катки, отделявшие зерно от соломы. Волы то и дело тыкали морду в солому, но предусмотрительные хозяева надевали им бамбуковые намордники, дабы уберечь от соблазна полакомиться свежим рисом.

Темное ночное небо было усыпано серебряными звездами. Едва народившийся месяц освещал землю сумрачным белым светом. Неподалеку от тока, где шла молотьба, Ко Со Твей наставлял своего ученика:

— Вот, смотри, как заряжается винтовка. Открываешь затвор, закладываешь в него патрон, закрываешь и целишься. Теперь остается пальцем взвести курок и выстрелить. Ничего мудреного в этом нет.

— Ну-ка, Со Аун Ньюн, попробуй теперь ты, — сказал Ко Со Твей другому парню, протягивая ему ружье.

Со Аун Ньюн точно выполнил указания учителя и взял на прицел соломенное чучело.

— Хорошо. Целься прямо в сердце. Вообрази, что перед тобой английский генерал-губернатор. Готов? Огонь! — скомандовал Ко Со Твей. Со Аун Ньюн нажал курок. Послышался сухой щелчок. Чтобы сберечь патроны, ружье заряжали стреляными гильзами.

— Молодец, Со Аун Ньюн. А теперь передай ружье следующему. Со Твей Поу, иди сюда. Покажи-ка, на что ты способен.

Парень с трубкой во рту приблизился к Ко Со Твею.

— Ты понял все, что я объяснял?

— Понял.

— Тогда действуй. И когда целишься, обязательно думай, что перед тобой английский генерал-губернатор, тогда ни за что не промахнешься.

— Ладно.

— Открой затвор, вложи патрон, закрой затвор. Теперь возьми генерал-губернатора на мушку.

Парень все проделал отлично.

— Молодцы, ребята, я вами доволен. Надо только, чтобы вас было побольше. Тогда все будет в порядке.

— Мы постараемся, — ответил за всех Со Аун Ньюн, — поговорим с друзьями. У меня к тебе есть вопрос, Ко Со Твей. Вот ты научил нас стрелять. Это, конечно, дело нужное. А где мы возьмем оружие? Жизнь может так повернуться, что уже завтра придется защищаться от полицейских и солдат.

Ко Со Твей улыбнулся.

— Ты совершенно прав, Со Аун Ньюн. Я давно ждал от вас такого вопроса. Оружие достать будет не трудно.

— Где же?

— Винтовки полицейских и солдат станут нашими.

— Ты все шутишь, Ко Со Твей, — разочарованно протянул Со Аун Ньюн.

— Ты меня не понял. В первом же бою мы завоюем по меньшей мере пять винтовок.

— Да кто же их нам даст?

— Никто. Мы завладеем ими силой.

— А каким образом? Они вооружены до зубов, а у нас всего одно ружье.

— Неужели стрела из твоего лука, настигающая даже обезьяну на дереве, не сможет уложить полицейского или солдата?

— Уложит, — уверенно ответил Со Аун Ньюн.

— Главное, чтобы винтовка попала в руки отважного бойца. — Ко Со Твей достал свою трубку, набил ее табаком и раскурил. — Со Маун Та, ты заканчивай работу в поле, а я пойду посплю. Что-то очень я устал нынче.

До деревни было около полумили. Теперь, когда он был свободен от всех дел, его мысли снова перенеслись к Но Тейн Хла. Сегодня утром он, как обычно, пошел на поляну у монастыря в надежде повидать ее там, но там ее не оказалось. Подгоняемый нетерпением поскорее встретиться с Но Тейн Хла, он не заметил, как очутился возле ее дома. Однако поговорить с ней, как всегда, оказалось невозможно. Подав на подносе чай, бетель и сигареты, девушка удалилась и уже не появлялась в комнате, где Ко Со Твей беседовал с ее отцом. По мере того как росло и крепло его чувство к девушке, все более необоримыми становились желание и необходимость постоянно видеть ее.

— Откуда идешь, ветеран? — Ко Со Твей вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял Со Аун Бвин.

— Это ты?! А сам-то куда в такую рань путь держишь? Почему тебе не спится?

— Хочу посмотреть, попалась ли рыба в бредень.

— Это ночью-то?

— А тебе что не спится?

— Возвращаюсь с поля. Помогал Со Маун Та.

— С ружьем на плече помогал?

— Я с ним не только ночью, но и днем не расстаюсь.

— Что ж, наверное, есть причина; ну и вкусной же олениной ты меня угощал. Заходи — я свеженького тодди приготовлю.

— Ладно, заскочу.

— Я тебе покрепче приготовлю.

— Не надо. Утром крепкое пить вроде бы ни к чему. Лучше припаси чего-нибудь послаще.

— Странный ты какой-то. Вроде бы из солдат, а крепкого не любишь? Полицейские, например, всегда требуют чего-нибудь покрепче.

Придя домой, Ко Со Твей улегся на циновку, но уснуть не мог, мечты о Но Тейн Хла бередили ему душу. Три дня он удерживался от соблазна отправиться на заветную поляну, на четвертый день все-таки поддался ему. Тем более что у него был повод выпить тодди.

Поднялся он на рассвете, наскоро умылся и отправился к монастырю. Над полями висел густой туман. Выпавшая ночью роса крупными, тяжелыми каплями скатывалась с крыш домов и деревьев — можно было подумать, что начинается дождь. Отойдя совсем немного от дома, Ко Со Твей увидел вдалеке спускающуюся с холма Но Тейн Хла с корзиной на голове.

— Ты что сегодня так рано? — спросил он, поравнявшись с девушкой.

— Вовсе не рано. Это вам так кажется. Какой сегодня густой туман. — Впервые за все время их знакомства Но Тейн Хла охотно поддержала беседу.

— Давай я помогу тебе набрать цветов.

— Вы опоздали. Я уже набрала.

Глубокое, откровенное разочарование отразилось на лице Ко Со Твея.

— И ты приходишь сюда каждый день?

— Да, каждый…

— А почему же я тебя не видел?

— Я прихожу каждый день в монастырь, а цветы собираю лишь иногда, — отвечала девушка на ходу.

— Погоди, Но Тейн Хла, что же ты так торопишься?

— Мне некогда. Дома много дел, — сказала она и убежала.

С грустью смотрел Ко Со Твей ей вслед, пока она не скрылась из виду.

— А, пришел, Ко Со Твей. Ну входи, входи, ветеран, — радушно приветствовал гостя Со Аун Бвин, сидевший на бамбуковом полу своей хижины.

— Угощайся. Сок только сейчас собрали. Свежайший.

— А как насчет спиртного?

— Что с тобой? Неужто выпить захотелось?

— Да нет. Я просто так.

— Вообще-то пальмы — собственность настоятеля монастыря. Он не разрешает готовить спиртные напитки, но я его не слушаю, отношу плоды домой, там приготовляю, а потом продаю потихоньку.

— Ты мне говорил, что поишь полицейских.

— Полицейские приходят, старший лесничий приходит и выпивают все до капли.

— Они тебе платят?

— Жди от них платы! Конечно, пьют даром. Мало того, если вдоволь не напьются, еще обругают как следует.

— Но это же несправедливо! Какое они имеют право покушаться на чужое добро. Это же государственные служащие, а ведут себя как грабители.

— Ха-ха! Государственные служащие! Как только эти «служащие» появляются в деревне, все, начиная со старосты, норовят спрятаться под лавку.

— Это почему же?

— Они хватают все, что под руку попадает, — кур, яйца, спиртное. Причем о плате мы даже не заикаемся. Дело дошло до того, что однажды начальник департамента лесов потребовал женщину.

— А что, у вас в деревне есть женщины легкого поведения?

— Нет, конечно.

— Как же вы вышли из положения?

— Начальник сам подсказал. У нас в деревне арестовали одного крестьянина за порубку казенного леса, так он пообещал отпустить крестьянина, если жена его согласится провести с ним ночь.

— Вот мерзавцы!

— Еще какие! А после того как начальник добился своего, этот несчастный все равно домой не вернулся. Его осудили на несколько лет тюремного заключения. Вот какие дела у нас творятся.

— Староста Со Я Чо разве безропотно выполняет все прихоти начальства?

— То, что я тебе рассказал, случилось еще при его отце. А Со Я Чо на начальников внимания не обращает и никого не боится.

После всего услышанного чувство уважения к старосте деревни упрочилось еще больше.

Выпив кружку тодди, Ко Со Твей отправился домой. Рассказ Со Аун Бвина весь день не выходил у него из головы. Он даже не мог себе представить, что подобная подлость возможна.

После обеда внезапно появился Поу Ни.

— Что случилось? — встревожился Ко Со Твей.

— Ко Хла Саун послал сказать, что сегодня состоится совет, — едва переводя дыхание, сообщил Поу Ни.

— Где? Опять в саду Ко Нан Чо?

— Нет. В доме У Па Ни в деревне Кайншоджи.

— Пойдем вместе?

— Пошли.

Как некстати это! Завтра утром Ко Со Твей намеревался встретиться с Но Тейн Хла и сказать ей о своей любви.

— По дороге заскочим в сторожку к Со Маун Та. Надо дать ему кое-какие указания.

Разговор с Со Маун Та длился минут тридцать. До деревни Кайншоджи они добрались только к вечеру. Кайншоджи притаилась в глубине леса, в стороне от дороги и от других деревень. Здесь жили в основном шаны. С ними Ко Нан Чо хорошо ладил. «Вопрос, видимо, очень важный, раз выбрали для встречи такое глухое место», — думал Ко Со Твей.

Дом У Па Ни находился на окраине деревни. Когда Ко Со Твей вошел в дом, где все уже были в сборе и ждали только его, У Па Ни велел жене и дочерям накрывать на стол.

За столом Ко Со Твей обратился к сидевшему неподалеку Ко Шве Тейну:

— Что случилось, Ко Шве Тейн?

— Ты пока ешь. Потом поговорим.

— Я уже два дня бездельничаю, — сказал Ко Нан Чо недовольным тоном.

— Почему же за мной не прислали раньше?

— Ты живешь ближе всех от Кайншоджи, поэтому тебя решили звать в последнюю очередь.

— Сегодня каждый из нас сообщит о проделанной работе, — обратился к присутствующим Ко Хла Саун.

— Кроме того, мы должны наметить план дальнейших действий. До нас доходят тревожные вести из других волостей, — добавил У Шве Тейн.

— Что-то давно не появлялся Ко Чо Та? — спросил Ко Со Твей.

— Он занят, — сообщил Ко Лун Пьей. — Чиновник из департамента лесов наложил арест на его дрова. Против него возбудили уголовное дело. Сейчас он хлопочет в Хлеку.

Ко Со Твей припомнил историю несчастного лесоруба и его жены и поведал ее товарищам.

— Мерзавцы эти чиновники. Всех перебил бы! — в сердцах воскликнул У Аун Бан.

— Ты не совсем прав, У Аун Бан. Чиновники, конечно, тоже не ангелы. Но главный преступник — английские колониальные власти. Чиновники находятся в подчинении у английского генерал-губернатора. Он им и предоставляет право измываться над крестьянами. Англичане озабочены лишь тем, чтобы не допустить сплочения народа и чтобы держать всех в узде. Они набрали себе лакеев, однако чем больше бесчинствуют власти, тем сильнее ненависть к англичанам и их приспешникам сплачивает народ нашей страны, и рано или поздно они это почувствуют.

Присутствующие перестали есть и внимательно слушали У Шве Тейна.

— Как хочешь, а терпеть дальше то, что творят чиновники, не годится, — сказал У Аун Бан.

— Так-то оно так, — возразил Ко Со Твей. — Но ты вдумайся в то, что сказал У Шве Тейн. Англичане стремятся расколоть единство нашего народа и делают это очень умело. Чиновником может стать только тот, кто знает английский язык. А знать их язык можно, лишь имея деньги для платы за учебу. Это доступно детям помещиков, ростовщиков и чиновников. Таким образом англичане создали систему, при которой только верные им люди имеют возможность продвинуться по служебной лестнице.

— Англичане — мастера проводить политику «разделяй и властвуй». Смысл этой политики в том, чтобы любыми способами сеять вражду между разными национальностями. У себя в волости мы не должны этого допустить, — сказал Ко Лоун Тхейн.

— Правильно, — поддержал его У Па Ни. — Будем надеяться, что в нашей волости они этого не добьются.

— Ну вот, пока ужинали, половину дел и обсудили, — рассмеялся У Шве Тейн.

За чашкой чая каждый рассказал о своей работе.

— Мне хотелось бы согласовать с вами один вопрос, — начал Ко Хла Саун. — Рядом с деревней Пхаякоун живут моны. Их немного. Мужчин там человек двадцать, но только четырнадцать из них дееспособны. Я бывал у них неоднократно. Они очень воинственно настроены против англичан, налог платить не собираются. Хотелось бы, чтобы здесь присутствовал их руководитель, но без вашего согласия я не решился его пригласить.

— Ты принес нам добрую весть, — обрадовался У Шве Тейн.

— Ого! Теперь среди нас есть представители почти всех национальностей Бирмы! — воскликнул У Лоун Тейн. — Шаны, чины, карены, бирманцы, моны. Не хватает только качинов и кая[12]. Жаль, что они не живут в нашей волости.

— Араканов забыл, — добавил Ко Лоун Пьей.

— Араканов у нас тоже нет.

— Как движется дело с обучением стрельбе из ружья, Ко Со Твей?

— Желающих нашлось довольно много, — ответил Ко Со Твей.

— Это очень хорошо. В наше время копьем и ножом не многого добьешься. Если к нам нагрянут солдаты и полицейские, мы отнимем у них винтовки. Главное, чтобы наши люди научились пользоваться ими. Ты в Поутиннье долго не задерживайся, надо побыстрее обучать жителей других деревень.

— Хорошо, У Шве Тейн, — с готовностью отозвался Ко Со Твей.

— Час борьбы приближается. В районе Мейтилы и Таявади, где крестьяне отказались платить налог, уже идут бои. Борьба против произвола колонизаторов должна закончиться победой. Она началась не сегодня — еще в прошлом году возникали стычки между властями и крестьянами. Чтобы усмирить крестьян, англичане выслали туда отряды вооруженной полиции. Силы были неравные, и имелось много жертв. Сейчас все начинается сызнова. Англичане, стремясь посильнее прижать крестьян, назначили уплату налога на это время. Но они просчитались. Что посеешь, то и пожнешь. Главное — не падать духом. В единстве источник нашей силы и победы.

У Шве Тейн замолчал. И тогда в разговор вступил Ко Хла Саун.

— Ты правильно сказал. Наша сила в единстве. Мы должны быть готовы к борьбе до последней капли крови.

— А добиться единства можно только путем неустанной разъяснительной работы среди крестьян, — добавил Ко Шве Чо.

— Для предстоящих сражений нам необходимо создать боевые отряды. Но сейчас все заняты уборкой риса, и формировать отряды очень трудно. Кроме того, действовать надо осторожно, чтобы никто из посторонних ничего не заметил. После целого дня работы в поле крестьяне устают, и на тренировки у них сил уже не хватит, — высказал свои опасения У Аун Бан.

— Существо борьбы и состоит в том, что приходится преодолевать трудности. Мы должны сделать все возможное, чтобы нас не застали врасплох и мы смогли бы защитить свой дом, свою семью.

— Ко Хла Саун, талайнцы, о которых ты говорил, боевые ребята? — спросил Ко Шве Чо.

— Да, по-моему, боевые. Но только не надо называть их талайнцами. Они этого не любят. Некоторые бирманцы относятся к ним очень презрительно и даже называют их вонючими талайнцами. Поэтому-то они и сторонятся бирманцев и живут обособленно. Мне стоило большого труда найти к ним подход и переубедить их. Я вас очень прошу, при встрече называйте их не талайнцами, а монами.

— Правильно, Ко Хла Саун. Если мы хотим укреплять единство с нацменьшинствами, мы в первую очередь должны уважать их достоинство, — сказал У Шве Тейн.

— А ты уверен, что на монов можно положиться? — спросил У Лоун Тхейн.

— Думаю, что они вполне надежные люди.

— Оружием владеют?

— Кое-какие приемы боя я им показывал. Но этого, конечно, недостаточно.

— В таком случае, У Аун Бан, нам придется поработать и с ними, — предложил У Лоун Тхейн. — Вряд ли у них есть сейчас свободное время, да и мне надо побыстрее управиться с уборкой. Это сейчас главное. Мало ли что может случиться: рис надо иметь в запасе.

— Когда предстоит борьба, запасы продовольствия имеют первостепенное значение, — серьезно проговорил У Шве Тейн.

— Ко Со Твей, может быть, возьмешь на себя обучение монов стрельбе из ружья? — обратился Ко Хла Саун к своему товарищу.

Ко Со Твей все время сидел молча, не проронив ни единого слова. Мысли его витали далеко. Он зрительно представлял себе Но Тейн Хла, собирающую на холме цветы.

— Я готов, — встрепенулся он, — сомневаюсь только, смогут ли они выкроить время для этого.

— Времени ни у кого нет, но дело-то неотложное. Придется как-нибудь устроиться. Может быть, даже за счет сна.

— Ладно, — неохотно согласился Ко Со Твей.

— Что-то тебе не очень хочется покидать Поутиннье. Понравилось там? — поинтересовался У Лоун Тхейн.

— Да не в этом дело. Просто я еще не закончил занятия с ребятами. Дело ладится, и бросать его на полдороге не хотелось бы.

— Староста там, видимо, порядочный человек, — сказал У Шве Тейн.

— Из всех старост нашей волости он единственный, кому, пожалуй, можно доверять.

— Может быть, ты займешься им и попытаешься привлечь его на нашу сторону. Это была бы большая удача, — мечтательно произнес У Шве Тейн.

— Я уже кое-чего достиг, но пока не знаю, что из этого получится.

— Итак, друзья, пора кончать. Мы, кажется, все обсудили. Каждый знает, что ему следует делать. — И У Шве Тейн объявил совещание закрытым.

IX

Уборка риса была в самом разгаре. Одни еще только жали, другие вязали снопы, третьи уже молотили. У Аун Бан работал в поле с утра до поздней ночи, не разгибая спины. Времени на сон почти не оставалось. Боевые занятия с крестьянами пришлось приостановить. Все было рассчитано до минуты: вставали в пять и до десяти утра носили снопы. Затем шли обедать. С полдня до пяти часов вечера укатывали рис бамбуковыми валиками, жали, вязали снопы. После ужина до глубокой ночи молотили. А утром все начиналось сызнова. Женщины поднимались значительно раньше, примерно в четыре часа утра. Они должны были приготовить завтрак до того, как проснутся мужчины, покормить их и проводить в поле. Сами они оставались дома, где тоже работы было невпроворот: приходилось молотить рис, провеивать его, готовить обед и ужин. Во время уборки урожая находилась работа даже детям: они пасли волов, молотили, выполняли многочисленные мелкие поручения.

Теперь Тхун Ину некогда было думать ни об Эй Хмьин, ни о Твей Мей. Тхун Ин и Эй Хмьин работали далеко друг от друга и видеться не могли. Девушка очень тосковала по нему, но о свидании не приходилось и мечтать.

Во время уборки урожая крестьяне запирали свои дома и переселялись в поле, в сторожки. Сама деревня становилась безлюдной, словно вымирала, но невдалеке от ее окраины крестьяне соорудили бамбуковые помосты, с которых провеивали рис. У Лоун Тхейн не успевал с уборкой риса и нанял помощника. Его поле находилось в непосредственной близости от деревни. Однажды дочь У Лоун Тхейна — Эй Лоун отправилась к колодцу за водой. Внезапно ее внимание привлек шум, доносившийся с противоположного конца деревни: лай собак, кудахтанье кур. Вслед за тем она увидела бегущего мальчугана.

— Эй, Ло Сан, — окликнула она его. — Что случилось? Куда ты мчишься сломя голову?

— Полицейские! В деревне полицейские! По домам шарят! — ответил, заикаясь от испуга, Ло Сан.

— Полицейские? Что им надо? — удивилась Эй Лоун.

— Не знаю. И у каждого винтовка, — крикнул Ло Сан и помчался дальше. Эй Лоун растерялась. Застыв у колодца, она обратилась в сторону, откуда появился мальчуган. Теперь и она увидела полицейских. Они шли, сгрудившись в кучу, с трудом отбиваясь камнями и палками от разъяренных деревенских собак. Когда полицейские приблизились к колодцу, один из них ткнул пальцем в ее сторону. Ее обуял страх. Бросив кувшин, она побежала прочь.

— Стой! Куда! Стрелять буду! — неслось ей вслед.

Эй Лоун побежала еще быстрее. Полицейские устремились за ней. Неожиданно она споткнулась и упала, но тут же вскочила на ноги и понеслась дальше.

У Лоун Тхейн увидел бегущую из деревни женщину и гнавшихся за ней полицейских.

— Ун Ту Хан, посмотри-ка, за кем это гонятся полицейские? — спросил он работника, находившегося на бамбуковом помосте.

— Да это же Эй Лоун! — испуганно воскликнул тот.

У Лоун Тхейн мгновенно сообразил, что дочь его попала в беду, и, схватив острый бамбуковый кол, которым подают снопы, бросился наперерез преследователям.

Сжимая в руках бамбуковый кол, У Лоун Тхейн преградил путь полицейским. Эй Лоун плакала, прячась за спину отца.

— Взять ее! — приказал командир. Один из рядовых сделал шаг вперед.

— Не подходи! Прошью насквозь, — крикнул У Лоун Тхейн, гневно сверкая глазами.

— А ты кто такой? Ну-ка отойди в сторону! — снова приказал командир.

— Это моя дочь. Что вам от нее надо? Чем она провинилась?

— Раз велю взять — значит, провинилась.

— Отец, я ничего дурного не сделала, — заплакала дочь.

— Что произошло? — допытывался У Лоун Тхейн.

— Не твое дело. Убирайся отсюда! — завопил вконец озверевший представитель власти. Эй Лоун вцепилась в отца и зарыдала еще громче.

— Не подходи! Убью! — внушительно чеканя слова, произнес У Лоун Тхейн.

— Брось палку, — строго приказал полицейский.

— Не брошу. Вы не имеете права арестовывать мою дочь. Это беззаконие.

Прогремел выстрел. У Лоун Тхейн выронил бамбуковый кол. Из руки потекла кровь.

— Взять его!

— За что? — спросил растерянно Ун Ту Хан.

— Он напал на нас.

— Это неправда. Вы преследовали его дочь, ранили его, а теперь незаконно арестовываете.

— Отпустите отца, — со слезами молила Эй Лоун.

— Мы его отпустим, если ты пойдешь с нами.

— Вы не имеете права! Мерзавцы! Сукины сыны! Не держите меня! — кричал У Лоун Тхейн, пытаясь освободиться из рук полицейских.

Тогда они связали ему руки веревкой.

— Не сопротивляйся, старик, хуже будет, — прорычал страж закона и ударил У Лоун Тхейна прикладом в спину. Ун Ту Хан хотел было поднять с земли бамбуковый кол, но, наступив на него ногой, полицейский крикнул:

— Не трожь палку. Это вещественное доказательство. Пригодится.

— Пошли! — сказал командир, грубо толкнув У Лоун Тхейна вперед.

— Ун Ту Хан, продолжай работу без меня, — попросил У Лоун Тхейн, повинуясь приказу полицейских.

— Не беспокойся, все будет в порядке.

Эй Лоун, теряя сознание, стала медленно опускаться на землю. Тем временем прибежала взволнованная мать Эй Лоун и принялась хлопотать над дочерью.

— Вы останьтесь здесь, тетушка До Эй, а я сбегаю за людьми, — сказал Ун Ту Хан, когда девушка немного пришла в себя.

Ун Ту Хан добежал до ближайшей полевой сторожки и рассказал о случившемся. Схватив колья, крестьяне бросились было догонять полицейских, но тотчас сообразили, что вчетвером им не справиться с вооруженным отрядом. Решили обежать еще несколько сторожек и собрать людей. Но для этого требовалось время, и, когда набралось человек двадцать, уже стало темнеть. Захватив колья, ножи, тесаки, копья, крестьяне отправились в деревню Вачаун. Никого там не обнаружив, они пришли к Ко Шве Чо.

— Куда это вы собрались? — удивился тот, увидев толпу вооруженных крестьян.

— Здесь полицейские не появлялись? — спросил Ун Ту Хан.

— Какие полицейские? В чем дело? — недоумевал Ко Шве Чо.

— Они арестовали У Лоун Тхейна.

— За что?

— Ни за что. Пришли, арестовали и увели. Мы решили догнать их и освободить старика.

— Да… — протянул расстроенный Ко Шве Чо. — Здесь их не было. Значит, они пришли со стороны Юатикоуна и возвращаются той же дорогой. Другого пути нет. Надо торопиться. Может быть, еще успеем догнать их, — сказал Ко Шве Чо, снимая со стены тесак. — Хорошо бы сообщить о случившемся У Аун Бану.

— Мы не успеем. Его поле далеко, а время не терпит…

— Ну ладно. Пошли.

К вооруженным крестьянам присоединились чины — друзья Ко Шве Чо. Когда, переправившись через реку, они достигли противоположного берега, солнце уже скрылось за горизонтом. Пересекли поле и вошли в лес. По мере продвижения в глубь леса, он становился все гуще и гуще, а дорога превратилась в узенькую тропку, которая вела к небольшой деревеньке — Юатикоун. Неожиданное появление незнакомых людей растревожило деревенских собак и вызвало невообразимый переполох среди ее немногочисленных жителей. Крестьяне остановились у крайней хижины.

— У Пхоу Лю! Это я, Ко Шве Чо.

— А, Ко Шве Чо! Заходи, заходи, — послышался в ответ слабый старческий голос. В хижине тускло светила коптилка. В темном углу, уткнувшись в одеяло, лежал человек.

— Что с тобой, У Пхоу Лю? — спросил Ко Шве Чо.

— Болею я.

— В вашу деревню не заходили полицейские?

— Заходили. Все вверх дном перевернули. Требовали кур, рисовой водки. А потом потребовали женщину для начальника. Но наши женщины попрятались в лесу, и они так разбушевались, что некоторых наших ребят даже избили.

— Значит, изрядно нализавшись у вас, они пришли в Ушикоун и пытались насильно увести с собой дочь У Лоун Тхейна. А когда он оказал им сопротивление, они ранили его в руку и арестовали.

— Я знаю. Наши люди видели, как его вели.

— Мы хотим догнать их и освободить У Лоун Тхейна.

— Вы опоздали. Они, наверно, уже добрались до Пхаунджи.

— Эх вы, простофили, упустили такую возможность, — в сердцах сказал Ко Шве Чо. — Почему вы мне не сообщили, что они занимаются грабежом.

— Я болен. Не могу двинуться с места.

— Послали бы кого-нибудь. У вас что, людей нет? Да что тут говорить! Все равно уже поздно! А зачем они к вам приходили?

— Созвали народ и стали требовать, чтобы немедленно платили налог. Потом велели накормить их. Напились и стали безобразничать.

— Как мы поступим, Ун Ту Хан? — спросил Ко Шве Чо.

— Как тут поступать, если их все равно не догонишь.

В хижину У Пхоу Лю набежало полно народу.

— Вы тоже хороши, — упрекнул их Ко Шве Чо. — Зачем водку давали? Нечего было их ублажать.

— Не дали бы добровольно — они бы силой взяли, — робко возразил один крестьянин.

— Ну хорошо. Почему сразу мне не сообщили?

— Они никого не выпускали из деревни. Грозились убить всякого, кто попытается сбежать, — сказал какой-то паренек.

— Как только они от вас ушли, надо было немедленно дать знать. Из-за вашей трусости забрали хорошего человека — руководителя чинов, — не унимался Ко Шве Чо.

— В деревню Ушикоун пошла только часть полицейских. Некоторые оставались здесь. Выйти было невозможно.

Выяснив все подробности, Ко Шве Чо понял, что крестьяне не виноваты.

На следующий день об аресте У Лоун Тхейна узнала вся волость. У Шве Тейн на своей лошаденке примчался к Ко Шве Чо.

— Я так и предвидел, — сказал У Шве Тейн. — Они нарочно запугивают крестьян, чтобы те, желая поскорее избавиться от их присутствия, платили налог.

— Нам нельзя ждать, пока они еще что-нибудь натворят. — заволновался Ко Шве Чо.

— Как же ты сейчас народ соберешь? Все заняты в поле. А если мы будем выступать поодиночке, то и вовсе ничего не добьемся. Англичане не прекратят свои подлости, они большие мастера наглых провокаций и отлично знают, что в данный момент крестьяне не могут оказать им организованное сопротивление.

— Пойдем, обсудим все вместе с У Аун Баном.

В сторожке У Аун Бана было тихо. Кто-то спал на циновке лицом вниз.

— Кто здесь? — спросил У Шве Тейн.

Человек, укутанный в одеяло, зашевелился и, приподняв голову, удивленно оглядел гостей. Это был сам У Аун Бан.

— Ты слышал, что произошло с У Лоун Тхейном? — вместо приветствия спросили те.

— Слышать-то слышал. Да что толку? Теперь ничего не поделаешь. Я так расстроился. Работать не могу, все из рук валится.

— Ты думаешь, если мы носы повесим, это нас выручит из беды, — недовольно спросил У Шве Тейн.

— Я только сейчас узнал обо всем. Ко Шве Чо не сразу мне сообщил, — пробурчал в ответ У Аун Бан.

— У меня не было времени тебя разыскивать. Мы сразу же бросились догонять полицейских, но так и не догнали. А все из-за нерасторопности жителей Юатикоуна.

— Ко Шве Чо тут ни при чем. Ребята из Юатикоуна явно перетрусили. Но старика У Лоун Тхейна все-таки надо освободить во что бы то ни стало.

— Да, но сделать это будет очень трудно. И в дальнейшем мы не должны допустить повторения подобных историй, — сказал У Аун Бан.

— Совершенно ясно, что это провокации властей. В прошлом году, чтобы собрать налог, они и в других волостях поступали точно так же. Надо как можно скорее покончить с урожаем и приступить к созданию боевых отрядов, — сказал У Шве Тейн.

Наступила тишина. Каждый из присутствующих погрузился в свои мысли. Внезапно послышались голоса, и в сторожку вошли Ко Хла Саун, Ко Нан Чо и Поу Ни.

— Откуда вы узнали, что мы здесь? — удивился У Шве Тейн.

— Твоя лошадь, привязанная у сторожки Ко Шве Чо, сказала нам, что вы пошли к У Аун Бану, — пошутил Ко Хла Саун.

— Не слышали, куда отправили У Лоун Тхейна? Не в Пхаунджи?

— Говорят, его рано утром увезли на машине в Хлеку.

— Ты его навещал?

— К нему никого не пускают.

— А в Пхаунджи есть полицейские?

— Нет. Все уехали.

— Почему ты мне не дал знать тотчас же, как они появились в Пхаунджи.

— Меня там не было, У Шве Тейн. Я отлучался на три дня в деревню Ваякоун и только вчера вечером вернулся.

— Расскажите, пожалуйста, как все это случилось, — попросил Ко Хла Саун.

Подошли еще несколько человек: Твей Мей, Аун Сан и Тхун Ин. У Шве Тейн обвел всех внимательным взглядом и, обращаясь к Ко Шве Чо, сказал:

— Ну, теперь народу вроде бы много собралось. Расскажите-ка все по порядку.

И Ко Шве Чо среди мертвой тишины поведал обо всем, что слышал от других и что видел собственными глазами.

— Мало им того, что они с нас три шкуры дерут, так им еще и женщин подавай. Попадись они мне — я бы им показала, — негодующе воскликнула Твей Мей.

— Скоро тебе представится такая возможность. Я не сомневаюсь, что в ближайшее время они снова здесь появятся, — успокоил девушку У Аун Бан.

— Скорее бы! Руки чешутся, дядя Аун Бан.

— Смелая девушка, — похвалил У Шве Тейн.

— Смелая не только на словах, но и на деле, — подхватил У Аун Бан. — На днях она состязалась на ножах с Аун Саном и, представьте себе, вышла победительницей.

— Полицейские основательно напугали крестьян, и теперь трудно будет убедить их не платить налоги. Но мы все-таки должны попытаться, — сказал У Шве Тейн. Его предложение встретило всеобщее одобрение.

— И очень важно, чтобы крестьяне не боялись всевозможных провокаций со стороны властей. У нас неприятности, связанные с уплатой налога, возникли впервые в этом году, в других же волостях они длятся уже более двух лет. Там резко упали цены на рис, и крестьяне оказались в безвыходном положении. Патриотически настроенные лица, а также национальные организации всегда призывали народ отказываться от уплаты подушного налога, как налога несправедливого и незаконного. В самом деле, почему мы должны платить чужестранцам за право жить на земле?

— Правильно! — горячо воскликнула Твей Мей. И опять Тхун Ин испытал неизъяснимое волнение.

— Мы этот налог платить не можем и не желаем, — продолжал У Шве Тейн. В прошлом английские власти имущество крестьян, не уплативших налог, продавали на аукционе. Вряд ли они станут добрее в этом году. Наоборот!

— Что же ты все-таки предлагаешь?

— Скорее закончить уборку риса и активизировать пропагандистскую и организационную работу среди крестьян.

С наступлением сумерек все разошлись по домам.

— Ты остаешься здесь, Твей Мей? — спросил Тхун Ин, видя, что девушка не торопится подняться с места. — Я ухожу в поле.

— И я с тобой.

— Зачем?

— Хочу тебе помочь.

— Тогда держи. — У Аун Бан протянул ей свой серп. — Я останусь здесь пасти волов. Ночью снопы возить будем.

— У меня из головы не идет то, о чем говорил сегодня У Шве Тейн. Видимо, не сегодня-завтра начнутся важные события, — сказала Твей Мей, шагая рядом с Тхун Ином.

— Да. Вероятно, это вопрос нескольких дней.

— Если нам действительно предстоит битва, я хотела бы сражаться рядом с тобой.

Тхун Ин растерянно молчал.

— Ты слышишь?

— Да. Ты говоришь, что хотела бы сражаться бок о бок со мной. Но мы этот вопрос уже обсуждали, и я ответил тебе согласием.

— Я бы хотела быть вместе с тобой всегда.

Подобный оборот дела был для Тхун Ина неожиданностью. Произошла заминка.

— Ты думаешь, мне легко ходить на ваши занятия? В доме постоянно скандалы — родители считают, что не женское это дело. Но из любви к тебе я готова на все! — Она подняла на него полные отчаяния глаза.

— Не хорошо, Твей Мей. Ты не должна так поступать!

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что все мы готовимся к жестоким боям с империалистами, которые грабят и притесняют наш народ, а ты думаешь только о себе!

Твей Мей опустила голову и ждала, что последует за этой короткой вспышкой гнева, но Тхун Ин молча принялся за работу. Девушка стояла на меже, грустно улыбаясь.

— Если хочешь, можешь идти домой, — предложил Тхун Ин.

Ни слова не говоря, Твей Мей стала жать рис.

— Надеюсь, тебе ясно, что ты не права?

— Мне ясно одно — я тебе не нравлюсь.

— А разве я сказал, что ты мне не нравишься?

— Значит, нравлюсь? — обрадовалась Твей Мей.

Признание скупого на слова Тхун Ина окрылило ее.

— Тхун Ин, дорогой, скажи, я тебе нравлюсь? — не унималась девушка.

— Да, Твей Мей, нравишься, — ответил он. По голосу и выражению его лица чувствовалось, что признание далось ему не легко. Но девушка об этом не думала. Ее душа ликовала от счастья. Руки двигались легко и проворно. Тхун Ин невольно залюбовался ею. Своей свежестью и красотой она напоминала ему цветок, умытый утренней росой.

Потом они долго работали молча, идя вдоль межи вровень, почти касаясь друг друга. Близость Твей Мей волновала Тхун Ина, и он не мог сосредоточиться на работе. Наконец он выпрямился и широко раскрытыми глазами взглянул на Твей Мей. Сейчас в трепетном лунном сиянии она казалась ему сказочной волшебницей. Твей Мей тоже выпрямилась. Их глаза встретились. Серпы выскользнули у них из рук. Он потянулся к ней и обнял ее за плечи. Она не переставала радостно улыбаться. Он привлек Твей Мей к груди, и она трепетно к нему прижалась. И в этот самый момент совсем рядом раздался голос У Аун Бана:

— Уже поздно. Пора спать.

Молодые люди вздрогнули от неожиданности. Твей Мей поспешно отстранилась от Тхун Ина и стыдливо опустила голову. Тхун Ин, подобрав с земли оба серпа, направился к сторожке. Внезапный приход отца вернул его к действительности, перед его взором мгновенно возникло лицо Эй Хмьин, и он горько пожалел о том, что сейчас произошло между ним и Твей Мей.

— Тхун Ин, когда же мы поженимся? — спросила Твей Мей, когда они снова остались одни. Он ответил уклончиво:

— Ты ведь знаешь, какая сейчас сложная обстановка. Кто может предсказать, что будет завтра?

— Но ты все-таки скажи — женишься на мне или нет?

У сторожки их поджидала недовольная Лоун Тин.

— Твей Мей, пошли домой. Мы давно тебя ждем, — сказала она капризным голосом.

Твей Мей пытливо посмотрела на Тхун Ина, но тот избегал ее взгляда.

— Пойдемте, девочки, — позвала До Ин Нвей.

Твей Мей, конечно, очень не хотелось уходить, но оставаться в поле с Тхун Ином было просто неприлично. Тхун Ин постоял, глядя вслед удаляющимся, затем, войдя в сторожку, улегся на свою циновку и смежил веки.

— Тхун Ин, не пора ли нам перекусить? — обратился У Аун Бан к сыну. Тот встал, разогрел ужин, и они вдвоем приступили к трапезе.

Тхун Ин с трепетом ожидал, что отец заговорит о том, чему он только что был свидетелем в поле. Но опасения его оказались напрасными.

— Я думаю, надо нанять работника. Иначе вдвоем с тобой еще долго не управимся, — сказал У Аун Бан, подкладывая себе риса.

— Но ведь работнику надо платить, а значит, отрывать от себя.

— Поскорее надо кончать с уборкой. Я чувствую, в ближайшее время заварится такая каша, что уже будет не важно, много ли мы собрали риса или мало.

— Сейчас у соседей также дел по горло, в пору свой урожай собрать, так что на их помощь рассчитывать не приходится. Все понимают, что надо спешить.

— Поэтому-то я и предлагаю нанять работника. Ты посмотри, сколько у нас еще дел. А молотить, считай, еще и не начинали.

— А как сегодня с ценами на рис, не знаешь?

— Пока радоваться нечему, — сокрушенно ответил У Аун Бан.

Сейчас, убирая урожай, крестьяне прежде всего беспокоились о цене на рис. Года три-четыре назад цены были более стабильными, и крестьяне примерно знали, какой будет выручка. Тогда они думали главным образом о том, чтобы собрать как можно больше риса. Теперь дело обстояло иначе. Цены постоянно менялись, и как правило, в сторону уменьшения. Крестьяне окончательно лишились покоя. Жизнь их уподобилась жизни азартного игрока: игрок делает ставку, не зная, выиграет он или проиграет. Так и крестьянин трудился, не жалея сил, не зная, окупятся его труды или нет. Цены на рис подскакивали или падали вне зависимости от урожая. «Стил бразерс» и другие иностранные компании создали с целью установления контроля над ценами так называемый «Буллинджер пул»[13]. Во время жатвы они в огромных количествах скупали рис по очень низким ценам и загружали им склады, а затем, когда запасы производителей риса — крестьян — иссякали, компании продавали его по баснословно высоким ценам. Таким образом, пользуясь безоговорочной и полной поддержкой британского правительства, компании нещадно эксплуатировали бирманский народ и укрепляли свое господство. Малограмотный народ плохо разбирался в мошеннических проделках своих поработителей и зачастую все невзгоды относил либо за счет случайного стечения обстоятельств, либо за счет своей горькой участи. ГСБА[14] и другие национальные организации, а также патриотически настроенные буддийские монахи неустанно вели разъяснительную работу среди крестьян, показывая им истинное положение вещей.

— Сейчас рис идет по семьдесят пять — восемьдесят джа, и вряд ли цена поднимется до ста, — сказал У Аун Бан.

— Как же мы выберемся из долгов?

— Не будем загадывать наперед, там увидим, — нарочито спокойным тоном ответил У Аун Бан.

Тхун Ин с недоумением смотрел на отца, хладнокровно доедавшего свой ужин.

— У меня нет никакого желания копаться в земле, отец. Работаем, как каторжные, а что едим? Рис да овощи! Вкус мяса давно забыли. Долгов с каждым годом все прибавляется и прибавляется, и никакого просвета не видно, — уныло сетовал Тхун Ин.

— Да, сынок, жизнь у нас нелегкая. За день так выматываешься, что за ночь не успеваешь отдохнуть. Когда из долгов выберешься — неизвестно. Но что поделаешь?! Кормит нас все-таки земля. А чем еще ты можешь заработать?

Тхун Ин не нашелся, что ответить.

— Вот то-то и оно, — задумчиво протянул У Аун Бан. — Земля кормит. На ней нам с тобой и трудиться. Другая судьба нам не уготована.

Тхун Ин тяжело вздохнул и стал убирать посуду.

X

Ко Со Твей и Ко Хла Саун в соответствии с полученным ими заданием приступили к обучению монов стрельбе из ружья. Однако и сердце и все помыслы Ко Со Твея были устремлены в Поутиннье, к Но Тейн Хла.

Вскоре они с У Шве Тейном отправились в Хлеку по делу У Лоун Тхейна. Последний содержался в камере предварительного заключения, и все попытки добиться освобождения его под залог оказались тщетными. Лишь один раз удалось получить с ним свидание.

— Теперь меня обвиняют уже не только в нападении на полицейских, но и в подстрекательстве к неуплате налогов, — мрачно и неторопливо сообщил У Лоун Тхейн. — Во время допросов требуют, чтобы я назвал имена крестьянских руководителей в нашей волости.

— На каком основании они предъявляют тебе это обвинение? — спросил У Шве Тейн.

— Все это проделки старосты У Пхоу Шана из Уинва.

— Вот негодяй, — возмутился Ко Со Твей. У Шве Тейн незаметно толкнул его в бок и указал глазами на полицейского, присутствовавшего при свидании.

— Они могут придумать любое обвинение, но твою виновность надо еще доказать, чтобы осудить тебя в соответствии с законом. Мы сейчас подыскиваем адвоката, который займется твоим делом, — успокаивал несчастного старика У Шве Тейн.

— Меня не пугает тюрьма. Меня беспокоит то, что я не закончил работу в поле.

— Не тревожься. У тебя ведь работает Ун Ту Хан.

— Да, он парень хороший. Я ему объяснил, что и как надо делать. Надеюсь, он справится с уборкой урожая.

У Лоун Тхейн и У Шве Тейн искусно вели беседу, понимая друг друга с полуслова. А Ко Со Твей все думал о старосте У Пхоу Шане, и его не покидала мысль тотчас по возвращении из Хлеку покончить с этим негодяем. Заверив У Лоун Тхейна в том, что все его поручения будут выполнены, а просьбы переданы жене и дочери, они попрощались с ним и вышли на улицу. Был уже полдень. Друзья решили немного подкрепиться и отправились в чайную. Заняв столик в дальнем углу, они стали ждать, когда им принесут еду.

— Так или иначе я убью этого негодяя, — решительно сказал Ко Со Твей и вдруг, спохватившись, что кто-нибудь их услышит, стал тревожно оглядываться по сторонам.

Однако в чайной никого, кроме них, не было.

У Шве Тейн удивленно поднял голову.

— Проникну к нему в дом и убью, — уже более сдержанно повторил Ко Со Твей, — у него имеются пистолет и ружье; ими-то я и воспользуюсь для этой цели.

— Время еще не пришло, — коротко возразил У Шве Тейн.

— Как не пришло? С ним уже давно пора расквитаться!

— Нет, Ко Со Твей, для таких решительных действий мы пока не созрели. Ты видишь, что они творят уже сейчас, хотя мы не дали им ни малейшего повода. Представляешь, что они начнут вытворять, если на одного из их слуг будет совершено покушение? Всю волость немедленно наводнят полицейскими! А что мы сможем противопоставить их силе? Ничего! Все крестьяне заняты уборкой урожая, — терпеливо убеждал У Шве Тейн распалившегося приятеля.

Вернувшись в Пхаунджи, У Шве Тейн оседлал свою верную лошаденку и отправился в Муэйни. Ко Со Твей же поспешил повидаться с Ко Хла Сауном и сообщил ему все в подробностях о свидании с У Лоун Тхейном.

— Этот негодяй У Пхоу Шан причиняет нам уйму зла. Я готов его убрать, но У Шве Тейн не согласен. Все прочие старосты живут мирно, ни во что не вмешиваются. А этот из кожи лезет, чтобы выслужиться перед начальством. Доносит о каждом нашем шаге. Если его убрать, сразу полегчает. Надо только уговорить У Шве Тейна, чтобы он дал согласие на это.

— А почему он противится?

— Говорит, что даже сейчас, когда крестьяне день и ночь проводят в поле и ни о чем, кроме урожая, не думают, власти засылают к нам полицейских и устраивают провокации. А уж если мы посягнем на жизнь их верного пса, они ни перед чем не остановятся. Мы же пока к сопротивлению не готовы.

— Я с ним совершенно согласен. Придется подождать.

— А я считаю, что этого У Пхоу Шана надо немедленно прикончить. Он, чего доброго, натворит еще чего-нибудь похлеще.

— Ты возьми себя в руки и успокойся. Так можно испортить все дело. Пойдем-ка к монам. Ко Со Маун нас, наверное, заждался.

Ко Со Твей и Ко Хла Саун вышли на шоссе и направились в Пхаякоун. Деревня находилась между Пхаунджи и Хлеку у самой дороги.

Ко Со Маун с мрачным видом сидел под навесом, из дома его доносились тревожные женские голоса и судорожные рыдания.

— Что случилось?

— Проходите. Садитесь. — Он бессильно махнул рукой. В его голосе звучало отчаяние.

— Что случилось?

Взволнованно переговариваясь, из дома вышли женщины. Проводив их до калитки, жена Ко Со Мауна вернулась в дом и снова заголосила.

— Пошли на ток, — сказал, тяжело поднимаясь со скамьи, Ко Со Маун. Гости последовали за ним.

Почти упав на солому и неистово сжимая кулаки, Ко Со Маун в бешеной злобе заскрежетал зубами:

— Я убью его! Убью!

— Да скажи ты, наконец, в чем дело! — не выдержал Ко Со Твей.

— Индиец мою дочь опозорил… — промолвил он, плача.

— Успокойся, Ко Со Маун, — утешал его Ко Со Твей, — и расскажи лучше, как это случилось.

— Я всегда относился к тебе как к брату. — Ко Хла Саун обнял друга и ласково похлопал ладонью по спине. — Твое счастье — мое счастье, твоя беда — моя беда. В любой момент я готов прийти тебе на помощь.

Ко Со Маун, понурив голову, тяжело всхлипывал. Понадобилось немало времени, прежде чем он немного успокоился и обрел способность поведать товарищам о своем горе.

Ко Со Маун арендовал у богатого индийца небольшой участок земли. Этот индиец жил в Пхаунджи. Там же находился и его магазин, где крестьяне брали необходимые товары в счет будущего урожая. Натрудившись вдоволь на своем поле, Ко Со Маун, его жена и дети должны были помогать хозяину, дабы не лишиться его благосклонности, а заодно и кредита. Ведь Ко Со Маун был вечно в долгу у этого кровопийцы. Вот и ходили они всей семьей то очищать рис, то заготовлять дрова, то носить воду.

Жене индийца, ожидавшей в то время младенца, потребовалась прислуга, и Ко Со Маун предложил для этой роли свою семнадцатилетнюю дочь Ма Двей Пу. Ма Двей Пу оставалась в доме хозяина и после рождения ребенка. Домой она вернулась беременная, с пятнадцатью джа, которыми наградил ее хозяин.

— Я убью этого негодяя, — снова и снова повторял Ко Со Маун. — Помоги мне рассчитаться с ним, Ко Со Твей.

— Нет, нет, это разговор несерьезный, и ты, Ко Со Твей, обязан лучше кого-либо другого это понимать, — предостерег товарища Ко Хла Саун.

— Сколько же можно терпеть? — гневно спросил Ко Со Твей.

— К счастью, за последнее время в нашей волости не было ни одного случая самоуправства. Нам просто повезло — при иных обстоятельствах многих из нас уже постигла бы печальная участь, — задумчиво сказал Ко Хла Саун.

— Ты считаешь, что каждый подлец вправе делать все, что ему вздумается, а мы должны покорно, склонив головы, закрывать глаза на все его гнусные проделки.

— Ничего подобного. Пойми, случись в нашей волости что-либо сверхъестественное, полицейские перевернут вверх дном все деревни. И даже в том случае, если ты будешь действовать очень осмотрительно и тебе удастся осуществить свой замысел и сохранить при этом тайну, староста У Пхоу Шан найдет способ с нами расправиться. Он просто арестует нас по подозрению в убийстве, и вся гигантская работа, которую мы уже проделали, окажется напрасной. История с У Лоун Тхейном — лучшее тому подтверждение. Из-за его горячности мы потеряли очень нужного в нашем деле человека. В настоящее время самое главное — выдержка. Если хочешь расквитаться с индийцем, начни уже сейчас готовиться к борьбе. Таких, как он, в нашей волости более чем достаточно. Мы должны конфисковать их имущество, нажитое жестокой эксплуатацией, и передать его крестьянам. А пока — выдержка, выдержка и еще раз выдержка, — сказал Ко Хла Саун внимательно слушавшим друзьям. Те молча переглянулись, и Ко Хла Саун продолжал: — У Шве Тейн тоже не одобрит ваши намерения. Так что, друзья, уж лучше ждите часа справедливого возмездия, стиснув зубы. Час этот не за горами. Вы думаете, мне легко смотреть на все их бесчинства? То, что произошло с дочкой Ко Со Мауна, типично для любой деревни нашей страны. Крестьяне подвергаются самым изощренным унижениям со стороны помещиков и ростовщиков, потому что за спиной последних стоят английские колониальные власти. И прежде всего мы должны бороться против нашего главного врага — английских колониальных властей.

— Это-то понятно, — согласился Ко Со Твей.

Покупая для У Шве Тейна газеты и журналы, Ко Хла Саун и сам был в курсе всех событий, великолепно разбирался в обстановке, которая сложилась в стране, и умел все доходчиво объяснить крестьянам, помогая тем самым своему учителю и другу по борьбе У Шве Тейну. Ко Хла Саун был неплохим мастером-ювелиром и работал в лавке одного богача. Это был стройный и красивый мужчина. Многие девушки Пхаунджи мечтали о его благосклонности, но хотя ему уже перевалило за тридцать, он тем не менее еще не встретил достойной, с его точки зрения, спутницы жизни. С Ко Со Мауном и Ко Со Твеем у него были самые теплые отношения, и те неизменно дорожили его советом и мнением.

— Так что крепитесь, ребята, крепитесь. У нас с вами еще все впереди. И главное — подготовиться как следует к предстоящим боям. А сейчас спешите к монам. Вы ведь должны обучать их стрельбе из ружья. Вот и приступайте к делу.

Ко Со Маун отправился по домам и вскоре вернулся с группой молодых ребят. Свои занятия они проводили в лесу, неподалеку от деревни. К вечеру с севера подул прохладный ветер. Он властно пригибал к земле колосья несжатого риса и теребил волосы Эй Лоун, стоявшей на меже и устремившей взгляд на зеленую кромку леса, за которой только что скрылся солнечный диск, и на облака, все еще хранившие его оранжевый отсвет. Дневная жара внезапно сменилась вечерней прохладой, особенно ощутимой здесь, в поле.

XI

Старательно проворошив граблями сжатый рис, Ун Ту Хан приступил к его обмолачиванию. Процесс этот состоял из трех операций: сначала он собирал рис в небольшие снопы, затем, наступив ногой на стебли, несколько раз прочесывал их зубьями грабель и, наконец, взяв сноп в руки, тряс его изо всех сил, пока не осыпались самые зрелые зерна. Затем Ун Ту Хан сгребал полученное таким образом зерно в кучку и приступал к следующей операции. Он настилал снопы толстым слоем по кругу и гонял по ним волов, волокущих за собой катки, отделявшие рис от соломы. Обмолотив таким образом первую порцию, убрав солому и ссыпав в мешки зерно, Ун Ту Хан снова подготовил настил из снопов и решил передохнуть. Несмотря на вечернюю прохладу, рубаха на спине у него взмокла, глаза заливал пот. Вот тогда-то он и увидел стоявшую поодаль Эй Лоун.

— Ты что, плачешь? — удивился Ун Ту Хан, подходя к девушке, и услышал, как она всхлипнула.

— Не надо, Эй Лоун, — стал он ласково утешать ее.

— Мне папу жаль. — Слезы мешали ей говорить.

— Его скоро освободят, и он вернется домой.

— Когда это будет?

Этого Ун Ту Хан сказать не мог. Со слов У Шве Тейна он знал, что добиться освобождения У Лоун Тхейна очень сложно.

«Тебе пока придется заботу о жене и дочери У Лоун Тхейна взять на себя, — сказал ему У Шве Тейн в заключение беседы. — Постарайся как можно скорее закончить уборку урожая. Сейчас пора тревожная, надо быть готовым к любым событиям. В своей деревне ты должен заменить У Лоун Тхейна и возглавить руководство молодежью. А мы всеми силами будем добиваться, чтобы его побыстрее выпустили на свободу. В общем, за все, что происходит в Ушикоуне, несешь теперь ответственность ты».

Эти слова У Шве Тейна не выходили из головы Ун Ту Хана, но вот как успокоить плачущую Эй Лоун, он решительно не знал.

— Когда папа вернется? — продолжала допытываться девушка.

— Скоро. Не волнуйся так, Эй Лоун. Сейчас У Шве Тейн подыскивает ему адвоката.

— Я знаю, раз У Шве Тейн обещал, он обязательно выполнит свое обещание, — сказала Эй Лоун.

— Конечно, У Шве Тейн в этих делах хорошо разбирается.

Девушка окончательно успокоилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони и с надеждой посмотрела на Ун Ту Хана.

— Я ведь с тобой, Эй Лоун, — сказал он нежно, — а когда я с тобой — бояться нечего.

От этих слов ее лицо просветлело.

— А ты нас не оставишь? — спросила она с тревогой.

— Конечно, нет. Я всегда буду с вами, — поспешил заверить ее Ун Ту Хан.

Эй Лоун улыбнулась.

— А вон и твоя матушка. Я пойду поворошу рис, — сказал Ун Ту Хан и вернулся на ток. Эй Лоун устремилась навстречу матери, чтобы помочь ей тащить упиравшихся волов, не желавших покидать пастбище.

Уже стемнело. Ун Ту Хан работал без передышки. Эй Лоун, помогая ему, водила по кругу волов, а ее мать, До Эй, тщательно разглядывала каждый колосок, подбирала солому, связывала ее пучками и ставила в ряд на краю тока.

— Молодец, Ун Ту Хан, хорошо работаешь, — похвалила она парня.

— Это Эй Лоун молодец. Она ни одного дюйма не пропускает. Посмотрите, как ее слушаются волы, — возразил Ун Ту Хан, любуясь девушкой.

— Да. Здесь надо быть особенно внимательными. Если плохо обмолотишь, весь труд пойдет прахом — все равно что выбросить рис на помойку, — назидательно сказала мать.

Продолжая работать, Эй Лоун внимательно прислушивалась к разговору матери с Ун Ту Ханом. Ей было приятно слышать, как он ее расхваливал. Даже сейчас, когда не было рядом отца, она не испытывала страха и была благодарна Ун Ту Хану за то, что в это трудное для них время он не только не оставил их на произвол судьбы, а изо всех сил старался помочь. Помимо того что она видела в нем надежную опору, этот парень ей очень нравился, и его похвала была ей чрезвычайно приятна.

Становилось все прохладнее. На небе сияла бледная луна. В деревне запели петухи. До Эй и Эй Лоун в изнеможении опустились на землю.

Ун Ту Хан без рубашки, в коротко закатанной лоунджи продолжал энергично и ловко взмахивать граблями.

— На сегодня достаточно, надо еще солому убрать, — сказала До Эй.

— Ладно, — согласился Ун Ту Хан и, положив грабли, направился к сторожке. Он принес две заранее приготовленные бамбуковые жерди.

— Эй Лоун, отведи-ка волов в сторону, они мешают нам убрать солому, — обратилась к девушке мать.

Выполнив указание матери, Эй Лоун направилась к шалашу, где обычно спал Ун Ту Хан. Она залезла вовнутрь, легла на солому и уткнулась носом в подушку, с наслаждением вдыхая запах любимого. Затем, завернувшись с головой в его одеяло, она мечтательно закрыла глаза и… незаметно для себя заснула.

Тем временем, положив жерди рядом, До Эй и Ун Ту Хан укладывали на них охапки соломы. Когда вырастал большой стог, они, взявшись за концы импровизированных носилок, — один спереди, другой сзади, — относили солому в сторону.

Когда вся солома была убрана, Ун Ту Хан нарисовал на земле квадрат, сгреб холмиком в его границах обмолоченный рис, а затем снова разложил на току несколько необработанных снопов. Совершенно обессилевшая, До Эй прилегла отдохнуть на соломе. Она и в детстве не отличалась крепким здоровьем, а сейчас многолетний беспрерывный нечеловеческий труд отнимал у нее последние силы, и, несмотря на то что она была моложе мужа на четыре года, помощь ее была уже мало эффективна.

— Эй Лоун! — окликнул девушку Ун Ту Хан, приблизившись к шалашу, откуда доносилось ее легкое посапывание.

— Эй Лоун! Вставай! Пора выводить волов.

Эй Лоун даже не пошевелилась. Ун Ту Хан нагнулся и, пошарив в темноте рукой, легонько тронул ее за ногу. Вскрикнув, Эй Лоун вскочила и, дрожа всем телом, прижалась к Ун Ту Хану.

— Что с тобой, Эй Лоун? — встревоженно спросил он.

— Ох, как я испугалась. — Она приложила руку к сердцу и, все еще бледная, прерывающимся голосом попросила: — Дай, пожалуйста, попить.

Ун Ту Хан молниеносно зачерпнул кружкой воды из жбана и подал девушке.

— Ты чего так испугалась? — участливо спросил он, не спуская с нее взволнованного взгляда.

— Мне приснилось, что полицейские схватили меня и куда-то потащили. Это было так страшно!

— Ну, успокойся, успокойся. Это ведь только сон. Пойдем лучше на ток. Пора волов выводить.

Они вышли из шалаша и направились к животным. Увидев спящую мать, Эй Лоун опять помрачнела.

— Бедная. Она совершенно измучилась. Будь отец дома, она бы так не уставала. Как я ненавижу этих полицейских!

Сбегав в шалаш за одеялом, Эй Лоун бережно укрыла мать. Затем с трудом растормошила уснувших волов и снова стала водить их по току. Ун Ту Хан на несколько минут присел около бамбукового помоста. За весь тяжелый двадцатичасовой рабочий день это была только вторая короткая передышка. С пяти часов утра до четырех дня он жал серпом рис, а после обеда, не разгибая спины, трудился на току.

Было уже далеко за полночь, но о сне он и не помышлял. В горячую страду крестьяне раньше двух часов ночи спать не ложились, а с первыми петухами снова принимались за работу. И сколько бы ни трудился крестьянин, какой бы он ни собрал урожай, его уделом были нищета и голод.

У Шве Тейн старался самым доступным образом объяснить крестьянам, как наживаются за их счет помещики и ростовщики, как с целью наживы манипулируют ценами на рис капиталисты из «Буллинджер пул», почему английское правительство потворствует произволу, усиливая в то же время репрессии против крестьян. Однако крестьянам трудно было понять эту хитрую и сложную систему эксплуатации. Все их помыслы были устремлены лишь на то, чтобы как-нибудь продержаться до следующего урожая и не умереть с голоду. Ун Ту Хан неоднократно беседовал о жизни со своим учителем и наставником У Шве Тейном. И беседы эти не проходили бесследно. Они поневоле пробуждали в нем решительный протест против существующих порядков. Его мысли вновь и вновь возвращались к несчастному старику У Лоун Тхейну, безвинно схваченному ненавистными полицейскими. Ун Ту Хан представил на месте старика его дочь, Эй Лоун, и холодная испарина покрыла его лоб. Припомнив, с каким ужасом пробудилась она от своего кошмарного сна, как доверчиво прижалась к нему, стремясь найти у него защиту, он вновь ощутил тепло ее чистого девичьего тела, но тут же устыдился своих грешных мыслей.

«Она ведь относится ко мне просто как к брату, а я вон о чем думаю», — укорял он себя.

Взяв грабли, он снова принялся за работу. Охапки необмолоченного риса он ловко бросал под ноги волам.

— Как холодно, — пожаловалась Эй Лоун, ежась от прохладного ночного ветра.

— А я вот граблями намахался — даже жарко стало. Давай я волами займусь, а ты сходи и погрейся, — предложил он.

Чувство благодарности переполнило ее сердце.

— Ступай в шалаш. Там накроешься одеялом и поспишь. А я пока поработаю.

— Если я займу твою постель, то тебе негде будет лечь. А ведь ты устал больше меня. Тебе обязательно надо поспать.

— Со мной-то ничего не случится, а ты можешь простудиться. Ложись и обо мне не тревожься.

— Не пойду, — заупрямилась Эй Лоун.

Тогда Ун Ту Хан принес из шалаша свою лоунджи и накрыл ею плечи девушки.

Ун Ту Хан снова взялся за грабли, но работа не спорилась: он почувствовал, что руки его отяжелели, отчаянно заныла спина. Убрав солому, он сделал попытку сменить Эй Лоун, но она решительно отвела веревку, на которой водила волов.

— Отдохни, я сама управлюсь.

— Да я вовсе не устал.

— А мне уже не холодно.

— Трудно ведь бесконечно ходить по кругу.

Внезапно один из волов поднял хвост. Ун Ту Хан проворно бросил на землю охапку соломы.

— Скорей, скорей. Второй тоже оскандалился, — весело расхохотавшись, крикнула Эй Лоун.

— За ними только успевай, — проворчал Ун Ту Хан. Он остановил волов, отвел их в сторону, а сам присел отдохнуть. Достал завернутый в бумагу табачный лист, оторвал кусочек и положил его в рот.

— Когда ты закончишь все дела, ты уедешь домой? — спросила подошедшая к нему Эй Лоун.

— А ты хочешь, чтобы я остался?

— Я хочу, чтобы ты жил всегда с нами.

— Пока не вернется твой отец, я буду с вами.

— А ты оставайся и после того, как он вернется. Я не хочу с тобой расставаться.

От этих слов Ун Ту Хану стало жарко.

— Да, да, я хочу, чтобы ты был всегда рядом, — капризно повторяла Эй Лоун.

— А кормить меня будете?

— Конечно.

— А что твои отец с матерью скажут?

— Они тоже согласятся. Ты же будешь членом нашей семьи.

— Какой же я член семьи, если я вам даже не родственник.

— А мы с тобой поженимся.

Ун Ту Хан ничего не ответил.

— Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой?

Этот совершенно неожиданный разговор очень встревожил его. Он с опаской поглядывал на мать Эй Лоун, спавшую неподалеку.

— Я хочу, чтобы ты был моим мужем. Ун Ту Хан словно утратил дар речи.

— Отвечай же! — затормошила его девушка. — Почему ты молчишь?

Подчиняясь ее настойчивому требованию, он с трудом произнес:

— Я не смею и мечтать об этом. Ты только представь себе, как отнесутся к этому твои родители? Ладно, — он снисходительно махнул рукой. — Ступай-ка лучше спать. Я сам управлюсь, — и, ловко вскочив на ноги, направился к волам.

XII

Жатва близилась к концу. На бескрайних облысевших полях, куда ни обратишь взгляд, возвышались холмики желтого обмолоченного риса. Но не долго радовали они глаз крестьянина: они мгновенно оказывались в амбарах богачей, а в память о себе оставляли лишь непомерную усталость и беспросветную нужду. Никогда еще цены на рис не падали так низко, как в нынешнем году. Крестьяне совсем приуныли. Все надежды расплатиться с долгами рушились. Неосуществимой мечтой стали они и для семьи У Аун Бана. Поняв, что женитьба на Эй Хмьин опять откладывается на неопределенный срок, Тхун Ин загрустил. Рис, который сейчас жала и обмолачивала семья У Аун Бана, уже не принадлежал им. Он стал собственностью помещика, как и земля, на которой родился и вырос У Аун Бан. Нынешнего урожая было недостаточно даже для покрытия долгов. И печальнее всего то, что никакого облегчения не мог им принести и следующий год: значит, снова придется идти в кабалу. Тхун Ин не знал, как быть: он устал от непосильного труда и беспокойных раздумий. В настоящий момент он работал один. Отец его по заданию У Шве Тейна отправился в Муэйни, мать была занята дома по хозяйству, сестренка чувствовала недомогание и в поле не выходила.

— Тхун Ин! — раздалось внезапно за его спиной. Обернувшись, он увидел Эй Хмьин.

— Здравствуй. Ты чего пришла?

— По тебе соскучилась.

— Что-нибудь случилось? — допытывался он с беспокойством.

— Я слышала, ты женишься на Твей Мей? — Ее голос дрожал от волнения.

— Что ты мелешь ерунду? Кто тебе сказал?

— В деревне говорят. Вот, мол, закончится уборка риса, и вы сыграете свадьбу.

— Чепуха это, — грубо оборвал он девушку.

— Может быть, и чепуха, но так говорят!

— А кто распространяет эти глупости?

— Кто же, как не она сама! Она всем рассказывает, что вы любите друг друга, что ты ее обнимал, целовал и обещал на ней жениться. — По щекам Эй Хмьин потекли слезы.

Тхун Ин слушал вне себя от удивления. Того, что он ее обнимал и целовал, он отрицать не мог. Но разве он обещал на ней жениться?!

— Вранье все это!

— Но если вранье, то зачем она сама себя позорит? Да и сестра твоя говорит, что у вас с Твей Мей любовь. Я дольше так не могу. Мне больше жить не хочется. — Она закрыла лицо руками.

— Никому не верь, Эй Хмьин, — успокаивал он девушку. — Пусть говорят, что угодно. Я женюсь только на тебе. — Но Эй Хмьин разрыдалась пуще прежнего.

— Да перестань же ты реветь, — окончательно теряя терпение, прикрикнул на нее Тхун Ин.

— Как же мне не плакать, когда у меня мужа отнимают?

— Как с тобой тяжело!

— Тебе тяжело? Тебе тяжело оттого, что я тебя наконец раскусила!

— Опять ты за свое. Я и без того расстроен. Почти весь рис за долги придется отдать. Где взять денег на свадьбу?

— Значит, ты не женишься на мне? Значит, свое обещание жениться берешь обратно?

— Ну как же мы можем жениться, когда у меня нет ничего, кроме долгов?! Где я возьму денег? Давай подождем еще годик, — пытался он урезонить разбушевавшуюся девушку.

— Врешь ты все! Ты просто хочешь жениться на своей Твей Мей. Значит, все, что болтают, — правда! — кричала она, совсем уже не владея собой.

— С тобой действительно не договоришься. Ты мне не веришь и не хочешь ничего понимать.

— Но я же тебе давно сказала, что мне все равно, на чем мы будем спать. Проживем и без постели.

— Сейчас уже не об одной постели речь. На что мы жить-то будем?

— Не помрем с голоду. Я умею плести из бамбука циновки. Еще что-нибудь придумаем. Умоляю, не бросай меня. Я не могу без тебя жить.

Сконцентрировав всю свою волю, он все еще надеялся найти какое-нибудь компромиссное решение.

— Какую отговорку придумаешь ты снова? — спросила она с иронией.

— Хорошо, поженимся, как только я закончу уборку.

Лицо Эй Хмьин просветлело.

— Я верю одному тебе и больше никаких сплетен слушать не буду.

— А плакать будешь? — улыбаясь, спросил Тхун Ин, стирая ладонью с ее щеки слезы.

— А ты не огорчай меня, тогда я и плакать не стану.

— Ладно, ступай домой, мне работать надо.

— Уйду, уйду, свою Твей Мей ты не прогоняешь, — снова заворчала Эй Хмьин.

— И кто научил тебя так ехидничать! — сказал он, ласково щелкнув ее по носу. Девушка улыбнулась.

— Ты что улыбаешься? Отвечай, когда спрашивают!

— Никто. Сама научилась. Ладно, я пошла. А то у тебя дело стоит. — Она приветливо помахала ему рукой и направилась в сторону деревни.

Тхун Ин еще с минуту постоял, глядя ей вслед, задумчиво покачал головой и снова принялся за работу. Тревожные мысли не покидали его ни на мгновенье. Вопрос о женитьбе был окончательно решен, а вот где найти средства к существованию? Не может же он позволить, чтобы его семья жила на те жалкие гроши, которые, возможно, удастся заработать Эй Хмьин? Чем больше силился придумать он что-нибудь реальное, тем больше приходил в отчаяние. Земля, на которой он родился, вырос, которую, не щадя сил, поливал своим потом, не могла выручить его из беды, а оставить единственное занятие, на какое он был способен — выращивание риса, — у него не хватало ни мужества, ни решимости.

У Шве Тейн постоянно твердил Тхун Ину, что виной всему не только помещики и ростовщики, а главным образом англичане. Но Тхун Ин это и сам отлично понимал, ежечасно испытывая их гнет на собственной шкуре. «Мы будем голодать до тех пор, — говорил У Шве Тейн, — пока не обретем независимость. Англичане навязали стране систему, при которой весь народ нищает, а небольшая кучка негодяев обогащается. Мы должны вынудить их покинуть Бирму. Только народное бирманское правительство обеспечит крестьянам нормальные человеческие условия жизни». Слова У Шве Тейна были для Тхун Ина непреложной истиной, и хотя он за всю свою жизнь ни разу не видел англичан, а знал о них лишь от отца, У Шве Тейна и Ко Шве Чо, тем не менее ненависть к поработителям горела в нем неистребимым пламенем и росла из года в год, пропорционально все увеличивающимся трудностям. Теперь это уже было не бессильное отвращение, а твердое убеждение в своей правоте, умноженное на железную решимость не отступать до последнего предела.

Стемнело. Тхун Ин отложил в сторону серп и принялся за ужин. Неожиданно появился отец. Он явно был чем-то взволнован:

— Много нам еще осталось?

— Порядочно, — ответил Тхун Ин.

— Надо побыстрее закругляться. Началось восстание, — коротко сообщил У Аун Бан эту совершенно ошеломляющую новость.

— Что ты говоришь? Где?

— У Шве Тейн сказал, что в районе Таравади начались крестьянские волнения, которые возглавил галон Сая Сан…

— Вот это здорово! Скоро они, вероятно, докатятся и до нас. Как ты думаешь, отец, когда это произойдет? — взволнованно допытывался Тхун Ин.

— Трудно сказать. Во всяком случае, надо поскорее убрать и обмолотить рис, чтобы у нас был запас.

— Какой там запас! Все придется отдать помещику в счет погашения долгов за аренду.

— Народ поднялся на борьбу против английского правительства, а ты говоришь о каких-то долгах. Мы рис сажаем, выращиваем и убираем — значит, он нам и принадлежит.

Эти слова были для Тхун Ина тем откровением, о котором он грезил только во сне. Нервы его напряглись до предела, и он ощутил невероятный прилив сил и бодрости.

— А кто такой галон Сая Сан?

— Сая Сан — организатор крестьянских отрядов, оказавших вооруженное сопротивление английскому правительству. Они выступили против незаконных поборов и жестокого обращения с народом. Всех примкнувших к нему Сая Сан называет галонами.

— Я тоже вступлю в отряд галонов.

— Пока еще рано об этом говорить. К Сая Сану сейчас отправляется У Шве Тейн. Когда он вернется, мы соберемся и сообща решим, как действовать дальше. А пока самая неотложная задача — создавать запасы риса. И еще одна новость. Как только в Таравади начались волнения, правительство тотчас направило туда солдат и полицейских, чтобы отрезать восставших от внешнего мира. Так что они, возможно, и к нам нагрянут, а мы должны встретить их во всеоружии.

По мере того как У Аун Бан рассказывал сыну о последних новостях, Тхун Ин все больше загорался неудержимым желанием присоединиться к галонам и помочь восставшим бороться с войсками и полицией. Но отец был против этого, и сын не смел его ослушаться.

— Уборку заканчивать придется тебе одному. У меня теперь есть более неотложные дела. Завтра мы с Ко Нан Чо отправимся в деревню Кайншоджи. Там у нас назначена встреча с Ко Со Твеем и Ко Хла Сауном.

— Ладно. За меня не волнуйся. Управлюсь. А если придет хозяин, что ему сказать?

— Скажи, как только весь рис провеем, тут же и долг вернем. А пока ничего ему не отдавай, слышишь?

— Хорошо, отец.

— По-моему, мы с тобой все обсудили. Я пошел к Ко Шве Чо. Надо нам с ним еще кое о чем потолковать.

Оставшись один, Тхун Ин долго не мог успокоиться. Он думал о восстании в Таравади, о Сая Сане, у которого достало мужества возглавить это восстание, и по-хорошему завидовал ему.

Завидев У Аун Бана, работающий на току Ко Шве Чо с удивлением спросил:

— Ты что в такой поздний час пожаловал?

— Мне с тобой поговорить надо, — ответил У Аун Бан и таинственно отвел Ко Шве Чо в сторону.

— В Таравади началось восстание крестьян, — сообщил он шепотом.

— Ты что, шутишь? — удивился Ко Шве Чо.

— Сейчас не до шуток. Я только что от У Шве Тейна. Он показал мне газету, где об этом написано.

— Почему же он не зашел ко мне по пути из Пхаунджи? — спросил Ко Шве Чо.

— У Шве Тейн сказал, что в Пхаунджи о восстании уже знают, а до Вачауна эта весть еще не дошла. У Ян Пьей, с которым У Шве Тейн там виделся, просил его пока держать эту новость в тайне.

— Как же он собирается сохранить эту новость в тайне, если о ней сообщают газеты?

— Так ведь в деревне никто газет не читает. Там еще долго о восстании ничего не узнают. А вот зачем ему понадобилось скрывать эту новость — я не понимаю.

— Где ты видел У Шве Тейна?

— Он меня разыскал через Ун Ту Хана. У Шве Тейн велел нам с Ко Нан Чо отправиться в деревню Кайншоджи и вместе с Ко Хла Сауном и Ко Со Твеем срочно подготовиться к отпору войскам и полиции.

— А сам-то он на встречу придет?

— Нет, он уехал в штаб Сая Сана. Ему нужно посоветоваться с ним.

— Значит, завтра в пять утра идем к Ко Нан Чо?

— Да. Встречаемся у моста.

XIII

В декабре тысяча девятьсот тридцатого года восстание крестьян охватило всю страну. Поучительный пример галонов из округа Таравади побудил руководителей повстанческих отрядов других волостей форсировать подготовку к вооруженным боям. Среди населения страны четко обозначились два лагеря. К первому принадлежали помещики, ростовщики и предприниматели, которые опасались лишиться своего богатства; чиновники, благополучие которых находилось в прямой зависимости от хозяев-англичан, и торговцы-спекулянты, понимавшие, что повстанцы действуют отнюдь не в их интересах и нарушение торговли в стране неизбежно ударит по их карману. Второй лагерь составили рабочие и крестьяне, доведенные произволом богачей до крайности и с восторгом встретившие весть об организованном выступлении против английских колонизаторов.

И все они с нетерпением ожидали последних сообщений из округа Таравади. Газеты раскупались мгновенно. В самых захолустных деревнях, где практически все население было неграмотным, руководители крестьян регулярно проводили политические информации. Неистовство полиции и военных властей доходило до того, что они уничтожали целые деревни. Так были сожжены Инкау, Пхаейчо и Ейтай. В бою у Пхаейчо погибли десять воинов-галонов. Но не оставались в долгу и повстанцы. Они расправились с сержантом полиции У Та Ханом, в бою у деревни Ве убили английского инженера Фиглера, начальника департамента лесов У Ба Ина и еще нескольких представителей колониальной администрации.

Эти известия придавали уверенность руководителям крестьянских масс волости Пхаунджи. Старосты же почувствовали себя в опасности — их защитники-англичане потеряли к ним интерес, а повстанцы жестоко расправлялись с самыми ненавистными из них. Так в деревне Зейнза убили старосту У Пходи Ньюна.

Тхун Ин закончил уборку еще на одном участке. Он связывал сжатый рис в снопы, когда прибежала Твей Мей.

— В округе Таравади началось восстание, — возбужденно сообщила она. — Что будем делать, Тхун Ин?

— Если началось восстание, то нам остается одно — присоединиться к нему. Мы ведь давно ждали этого дня, — ответил Тхун Ин.

— Как ты думаешь, когда нам следует выступать?

— Как только в волости появятся правительственные войска и отряды полиции.

— Мы с тобой должны пожениться, пока еще есть время.

Тхун Ин обомлел от неожиданности.

— Неизвестно, что нас ждет впереди. Может, мы погибнем в бою, так и не испытав счастья. — Она устремила на него взгляд, как бы стремясь проникнуть в его мысли. Тхун Ин молчал, думая о своем долге по отношению к Эй Хмьин.

— Почему ты не отвечаешь, Тхун Ин? Может быть, тебя останавливает отсутствие денег? Не беспокойся, деньги у меня есть. Я скопила кругленькую сумму. Пусть это тебя не волнует.

Тхун Ин стоял, словно каменное изваяние. У него не хватило смелости сказать Твей Мей, что между ними ничего быть не может, что женится он только на Эй Хмьин. Это было бы очень жестоко.

— Так когда мы сыграем свадьбу? — настаивала Твей Мей.

— Надо подождать, — изрек он наконец.

— Чего ждать? Со дня на день здесь начнутся бои. Я хочу всегда быть с тобой, чтобы рука об руку пройти через все испытания, какие выпадут на нашу долю.

И Тхун Ин снова не нашелся, что ответить. Неожиданно он заметил вдалеке две фигуры, направлявшиеся в их сторону. Это была спасительная соломинка.

— Взгляни-ка, кто это может быть, — оживленно спросил он, заслонив лицо ладонью от солнца.

— По-моему, это ваш хозяин, Ко Чо Ва, а с ним его конторский служащий, — ответила Твей Мей.

Тхун Ин с беспокойством осмотрел непрошеных гостей, чувствуя, что от этого визита ждать хорошего не приходится. Ко Чо Ва мог явиться только с одной целью — взыскать с У Аун Бана долг. А тут, как на грех, стояла тележка, доверху груженная провеянным рисом.

— Где отец? — спросил Ко Чо Ва.

— Отца нет. Он ушел по делам в Пхаунджи, — спокойно ответил Тхун Ин.

— А когда обещал вернуться?

Тхун Ин только вознамерился было ответить, как хозяин опередил его:

— Это, собственно говоря, не имеет значения. Я хочу немедленно получить причитающийся мне рис. Вы, правда, еще не покончили с уборкой, но для начала доставьте в мою усадьбу хотя бы весь рис, который уже провеяли.

— Ничего не могу вам сказать, Ко Чо Ва. Вернется отец, с ним и разговаривайте.

— Кто знает, когда он вернется. А у меня нет времени ждать.

— Отец сказал, что рассчитается с вами, как только вернется. Ведь мы всегда выплачиваем долги после завершения уборки.

— Сейчас трудно соблюдать обычный порядок. В стране неспокойно. Я не могу ждать. Вези пока сколько есть. Я зачту долг по сегодняшним ценам.

Тхун Ин не знал, как ему следует поступить, но тут на выручку пришла Твей Мей.

— Но ведь не может же Тхун Ин распоряжаться вместо дяди Аун Бана.

— Тхун Ин — мой должник, так же как и его отец.

— Я против этого не возражаю, но без отца ничего не отдам, — решительно сказал Тхун Ин.

Глаза Ко Чо Ва налились кровью, но природная выдержка одержала верх, и он с улыбкой продолжал увещевать Тхун Ина.

— Долг так или иначе возвращать придется. За что же отец станет тебя ругать!

Ко Чо Ва родился в Китае, но всю жизнь прожил в Бирме. Он великолепно ориентировался в обстановке, знал бирманский народ и к тому же был ловким и хитрым дельцом. Кроме законной жены-китаянки, у него было еще несколько незаконных — бирманок. С крестьянами он разговаривал вкрадчивым голосом, и это помогало ему драть с них еще более высокие проценты. И сейчас, беседуя с Тхун Ином, он испытывал известное раздражение, тем не менее говорил сдержанно, даже ласково, стремясь произвести впечатление человека объективного, готового пренебречь своими интересами.

— Время сейчас тревожное. Ты ведь знаешь, в Таравади восстание. Ты бросишь все, убежишь, и рис твой пропадет. А если он будет храниться в моем амбаре, он останется в целости и сохранности.

Тут снова вмешалась Твей Мей:

— Ты воображаешь, что восставшие станут защищать твои интересы. Как бы не так! Восстали-то крестьяне против вас, живодеров. Поэтому рис лучше сохранится в амбаре бедного крестьянина, а не богатого ростовщика или помещика.

— Где ты набралась таких премудростей? — спросил Ко Чо Ва с деланной улыбкой. — За сколько Тхун Ин нанял тебя в адвокаты? — сказал он полушутливым тоном. Но, сообразив, что его доводы неубедительны, продолжал уже с глубокомысленным видом:

— В твоих словах, конечно, есть резон. Но долго хранить рис у себя в амбаре я не собираюсь. Его нужно немедленно продать — и дело с концом. Деньги доставляют значительно меньше хлопот, чем товар. Но при любых обстоятельствах вам все же лучше выплатить хоть часть долга. Долг меньше — и жить станет легче. А оставшуюся долю я и простить могу. К тому же в следующий раз вам легче будет взаймы брать.

— Все это верно, но без отца я ничего сделать не могу. Вот придет он — с ним и разговаривайте.

Ко Чо Ва хорошо знал нрав У Аун Бана и Тхун Ина и поэтому решил больше не настаивать.

— Ну, ладно. Подожду возвращения У Аун Бана. А ты побыстрей заканчивай уборку.

На этом разговор окончился, и Ко Чо Ва со своим молчаливым спутником удалились.

— Вот видишь, какие у нас дела, Твей Мей. Если отдать все долги — есть будет нечего. Какой тут может быть разговор о женитьбе!

— Я же тебе сказала, что деньги — не твоя печаль. А после восстания вряд ли кто-нибудь из нас вернется в свою деревню. Да и долги скорее всего платить будет некому.

Она словно читала его мысли, но Тхун Ин знал одно: как бы она его ни умоляла, согласиться на ее предложение он не может! И хотя Твей Мей очень нравилась Тхун Ину, ибо внешностью своей, смелостью и умением поговорить (даже Ко Чо Ва заметил, как она остра на язык) во много раз превосходила Эй Хмьин, и сердце его больше стремилось к Твей Мей, но перед его мысленным взором неотступно стояло печальное лицо его суженой, а в ушах глухо звучал ее тревожный голос: «Если ты меня оставишь, не будет мне жизни на этой земле».

Солнце давно опустилось за горизонт. Землю окутали густые сумерки. В лесу пробудились ночные птицы. Ласковый легкий ветерок трепал непослушную челку Твей Мей.

— Ступай домой. Уже темно.

— Когда же ты наконец решишь вопрос со свадьбой?

— Вот вернется отец, я с ним поговорю.

— Но при чем здесь отец? Это касается только нас с тобой.

— Не посоветовавшись с родителями, я этот вопрос решить не могу.

— Хорошо. Только не откладывай в долгий ящик. Ко Чо Ва правильно сказал — сейчас дорог каждый день. Случится что-нибудь непредвиденное, и мы не успеем жениться.

— Я тебе сказал — поговорю с отцом, как только он вернется. А сейчас ступай!

Надув губы, Твей Мей отправилась домой, а Тхун Ин вернулся к привычному занятию. Вскоре стало настолько темно, что продолжать работу было невозможно, и он пошел в сторожку.

Тревожные мысли роились у него в голове. Если восстание охватит и их волость, он скорее всего погибнет в бою. Сердце его внезапно сжалось от безотчетного страха: что станется с Эй Хмьин? Стоит ли вообще сейчас жениться, может быть, расстаться с ней, пока еще не поздно. С усилием проглотив несколько ломтиков лепешки, он направился к волам. Как раз в этот момент появились У Аун Бан и Ко Шве Чо.

— Ты что так быстро вернулся, отец? — удивился Тхун Ин.

— Привяжи-ка волов да иди сюда.

Последовав приказанию отца, Тхун Ин вернулся в сторожку. Ко Шве Чо потеснился, освобождая для него место на циновке.

— Какие новости, отец?

— А новости такие, что скоро воевать будем. Ждем, когда вернется У Шве Тейн. Надо торопиться с уборкой.

— Сегодня приходил Ко Чо Ва. Требовал долг. Я его с трудом уговорил подождать твоего возвращения.

— Сейчас все они забегали, как оголтелые. Боятся остаться с носом, — сказал Ко Шве Чо. — Да я и не собираюсь ничего ему отдавать.

— Нам сейчас самим рис нужен. Неизвестно еще, как сложатся дела.

— Правильно, — поддержал его Ко Шве Чо, — я тоже решил оставить долги до лучших времен.

— Если Ко Чо Ва будет артачиться, я ему голову снесу, — все больше распалялся У Аун Бан.

— Вряд ли этот плут с елейными манерами решится идти на обострение отношений. Кстати, ты слышал, моны хотели расправиться с индийцем, и тот едва ноги унес?

— Слышал, — ответил У Аун Бан. — Растяпы они, твои моны. Надо было потихоньку заманить его куда-нибудь и там с ним как следует рассчитаться. Он взял дочку Ко Со Мауна работницей к себе в дом, а заставил ее мыть ему ноги. Кончилось же это тем, что она забеременела.

— Ты шутишь, отец?

— Какие тут могут быть шутки! Это ведь не первый случай. Скорее бы У Шве Тейн возвращался.

— Наши отряды надо разместить в деревне Юатикоун. Солдаты и полиция, по-видимому, явятся с той стороны. А там никто и не окажет им сопротивления. Уж больно все они нерешительные.

— Правильно, У Аун Бан. Я и сам туда пойду. Но сейчас собрать народ нелегко. Многие еще не справились с урожаем.

— Знаю, но что поделаешь? Я с трудом уговорил Ко Со Твея не убивать старосту У Пхоу Шана до возвращения У Шве Тейна.

— Кстати, что слышно об У Лоун Тхейне? — спросил Тхун Ин.

— Пока ничего нового.

— Сейчас такое напряженное время, что освободить его вряд ли удастся.

— Его перевели в тюрьму в Инсейне. Как нелепо все сложилось — мы лишились надежного человека, когда он больше всего нужен: народ его слушает, и сам он, несмотря на почтенный возраст, отличный воин. Его силе, физической и духовной, может позавидовать любой юноша.

— Мать говорит, что Ун Ту Хан и Эй Лоун поженились.

— Молодцы. Ун Ту Хан хороший парень. Им сейчас как раз не хватает в доме мужчины, — порадовался У Аун Бан.

— В Ушикоуне он пользуется таким же уважением, как У Лоун Тхейн. Завтра я к нему схожу.

— Сходи. А я дня два-три поработаю в поле.

— Ладно. Ну, я, пожалуй, пойду, — и, откланявшись, Ко Шве Чо вышел из сторожки.

XIV

Низко повисло звездное небо, и, хотя луна еще не появлялась, было довольно светло. Ко Со Твей, Ко Хла Саун, Ко Со Маун и два молодых мона, сидя на краю поля Ко Со Мауна, что-то горячо обсуждали между собой.

— Нельзя этого откладывать до возвращения У Шве Тейна. Как только здесь начнется восстание, негодяй У Пхоу Шан сразу же удерет в город. Мы не можем так рисковать, — с жаром доказывал Ко Со Твей.

— Если мы его убьем, сюда немедленно нагрянут полиция и солдаты. А мы к отпору пока не готовы, — возразил молчавший до этого Ко Со Маун.

— Вот и хорошо, что нагрянут. Наконец-то и у нас дело сдвинется с места.

— Если У Пхоу Шана мы уберем, нам достанутся его пистолет и двустволка. А это для нас сейчас очень важно. Одними копьями да луками ничего не достигнешь. Нужно современное оружие.

— Против этого никто и не возражает.

— Но на совещании ведь решили пока его не трогать, — сказал Ко Хла Саун.

— Мало ли что решили. Мне кажется, это неправильно. С индийцем и с У Пхоу Шаном надо рассчитаться непременно, — решительно сказал Ко Со Маун.

— У Пхоу Шана надо убить этой же ночью, — поддержал его Ко Со Твей.

— Надо все обдумать тщательнейшим образом, — настаивал Ко Хла Саун. — Совершенно недопустимо, чтобы из-за преступного легкомыслия рухнуло все дело.

— До чего же противно иметь дело с трусами, — брезгливо сказал Ко Со Твей, — можешь не идти. Никто тебя насильно не тащит. А я сидеть сложа руки больше не могу: хватит болтать. Пора добывать оружие, Ко Со Маун! Забирайте луки, ножи, и пошли в деревню Уинва.

Он решительно встал. За ним поднялись остальные.

— Ты глубоко ошибаешься, если полагаешь, что я трушу. Я принципиально против этой затеи, но поскольку вас большинство, я пойду с вами, — сказал Ко Хла Саун дрогнувшим от обиды голосом.

Затем, обращаясь к молодому пареньку, приказал:

— Пхоу Сан Кхоу, у меня под подушкой нож. Пойди принеси его.

Моны разошлись по домам и вскоре вернулись с ножами, копьями и луками.

— Готовы? Пошли. — Ко Хла Саун двинулся первым. Ко Со Твей и его товарищи последовали за ним.

До деревни Уинва было примерно три мили. Далеко за полночь они пришли к дому старосты У Пхоу Шана. Дом находился на краю деревни рядом с монастырем и был окружен высоким частоколом из бамбука. Калитка оказалась запертой изнутри.

— Как же мы войдем? — шепотом спросил Ко Со Маун. Ко Со Твей молча достал из перекинутой через плечо сумки маленькую пилу, дал ее одному из монов и жестом приказал распилить прутья. Спустя пятнадцать минут в заборе зияла дыра, через которую свободно мог пролезть человек.

— Ко Со Маун, поставь караульного у тех деревьев. Никого не пропускать. Ослушавшихся убивать на месте. Вовнутрь пойдем только мы втроем, — распорядился Ко Со Твей, заряжая винтовку. Скрываясь за кустами жасмина, он, Ко Хла Саун и один из монов проникли во двор и крадучись подошли к амбару.

— Ты останешься у этой лестницы, — приказал Ко Со Твей мону, — руби всякого, кто появится.

Дом старосты стоял на высоких сваях. Ко Хла Саун и Ко Со Твей неслышно поднялись по лестнице, налегли на дверь, но она не поддавалась. Пропилив отверстие в том месте, где, по его расчетам, была щеколда, Ко Со Твей вставил в него небольшую палку и через минуту расширил отверстие настолько, что в него можно было просунуть руку. Встав на плечи Ко Со Твею, Ко Хла Саун проделал ту же операцию и с верхней щеколдой. Освещая путь завернутым в тряпку фонарем, они достигли гостиной, где на полу под изображением Будды спал человек. Ко Хла Саун на цыпочках подкрался к спящему и, приставив нож к его спине, крикнул:

— Не двигаться! Молчать! Человек замер.

Тем временем Ко Со Твей бросился в спальню У Пхоу Шана, но никого там не обнаружил — ни его самого, ни жены, ни детей. Он спешно осмотрел полупустые сундуки, но, кроме старого тряпья, там ничего не оказалось. Разочарованный, он вернулся в гостиную.

— Куда девался У Пхоу Шан? — крикнул он лежащему на полу человеку, сопровождая свой вопрос пинком. Тот лежал на боку, накрывшись с головой одеялом, и трясся от страха.

— Будешь ты отвечать? — заорал Ко Со Твей, больно ткнув его в бок носком ботинка.

— Они вечером уехали в Хлеку, — молвил наконец несчастный прерывающимся от страха голосом.

— Взять его! — приказал Ко Со Твей.

— Пощадите, не трогайте. Я всего-навсего сторож, меня оставили присматривать за домом, — умолял человек, ползая на коленях и простирая к ним руки.

— Замолчи! — Ко Хла Саун дернул его за плечо.

— Завяжи ему глаза! — Ко Со Твей бросил Ко Хла Сауну старую лоунджи, найденную им среди хозяйского барахла. Все время, пока Ко Хла Саун заматывал ему голову, человек ныл и молил о милосердии.

— Да замолчишь ты наконец! Еще хоть слово скажешь — убью! — гаркнул на него Ко Со Твей.

Затем Ко Со Твей с товарищами покинули двор У Пхоу Шана и, отойдя на почтительное от деревни расстояние, отпустили сторожа, настрого приказав ему держать язык за зубами.

Несмотря на предпринятые группой Ко Хла Сауна предосторожности, уже на следующий день вся волость знала, что прошлой ночью в дом У Пхоу Шана проникли вооруженные крестьяне, намереваясь учинить над ним расправу. Насмерть перепуганные старосты Пхаунджи бежали в Хлеку. На место происшествия незамедлительно прибыл вооруженный наряд полиции, получивший задание произвести тщательный осмотр и составить соответствующий протокол.

Это происшествие принесло много беспокойства не только непосредственно инспектору полиции в Хлеку, но и его высокому начальству в Инсейне. Предварительное расследование не помогло выявить лиц, предпринявших дерзкий налет на жилище старосты в деревне Уинва… Оставалось попытаться выжать что-нибудь из У Лоун Тхейна, который все еще находился в тюрьме Инсейна. На допросе У Лоун Тхейн категорически отказывался отвечать на вопросы, затрагивающие интересы жителей волости Пхаунджи. Тюремные власти изощрялись в способах истязания: сажали его в карцер, морили голодом, подвергали пыткам, но все их старания потерпели крах. Они окончательно подорвали здоровье несчастного старика, лишили его последних сил, однако во врачебной помощи ему отказали наотрез и издевательств не прекращали.

Ко Со Твей, с нетерпением ожидая возвращения У Шве Тейна, напряженно следил за действиями властей. Прошла неделя. В волости было тихо. Ко Со Твей постепенно воспрянул духом. Договорившись с Ка Хла Сауном, он отправился в Поутиннье. Ему необходимо было встретиться с людьми и разъяснить им сложившуюся обстановку. Но более всего его влекла туда Но Тейн Хла. Он давно не был в этой деревне и не имел случая видеть девушку хотя бы мельком. Он уже не раз готов был раскрыть ей свои чувства, но сомнения постоянно одерживали верх, и он откладывал разговор до лучших времен. Однако теперь, когда предстояли смертельные бои с врагами и будущее становилось почти нереальным, он хотел, чтобы Но Тейн Хла знала, что существует на свете человек, который беззаветно ее любит, и эта любовь снова сделала его молодым.

Выполнив первую половину намеченной программы, Ко Со Твей посетил вечером старосту Поутиннье. Глядя на хозяина с подкупающим добродушием, гость шутливо спросил:

— Что, Со Я Чо, не удрал еще?

— Почему я должен куда-то удирать? — невозмутимо ответил тот, дружелюбно улыбаясь.

— Старосты Пхаунджи, узнав, что в доме У Пхоу Шана побывали вооруженные крестьяне, немедленно бежали в Хлеку.

— А мне нечего бояться. С односельчанами у меня отношения нормальные. Я никогда их не притеснял, и у них нет основания меня ненавидеть.

— Что ж, это очень хорошо. Я рад, что они не держат на тебя зла.

Но Тейн Хла подала чай. Забыв, что рядом сидит ее отец, Ко Со Твей устремил на милую сердцу девушку ласковый взгляд. Смущенно наклонив голову, она протянула отцу и гостю чашки и поспешно удалилась. Повернувшись к Со Я Чо, Ко Со Твей неожиданно обнаружил в его глазах глубоко затаенную неприязнь.

— Так говоришь, тебе нечего бояться? — спросил Ко Со Твей, стремясь смягчить возникшую неловкость. — Зачем тогда ставишь вокруг деревни высокий забор?

— Что приказали, то и делаем, — резко ответил Со Я Чо.

— Конечно, раз приказали — никуда не денешься. Начальство ведь о твоей безопасности заботится.

Немного поразмыслив, Со Я Чо изрек:

— У Пхоу Шан был жесток с крестьянами. Однако он вовремя ноги унес. Ведь неспроста к нему ночью в дом ворвались? Наверняка хотели его прикончить. Как ты думаешь?

Ко Со Твей вспомнил ночь, исполненную напряжения и тревог, когда они были близки к цели, но удача неожиданно обернулась поражением, и вновь испытал разочарование и досаду.

— По-моему, — продолжал Со Я Чо, — это могли быть только свои, по-видимому, крестьяне из наших мест, и руководил ими, судя по всему, карен.

От неожиданности Ко Со Твей вздрогнул. «Неужели Со Я Чо все разнюхал?» — пронеслось у него в голове.

— Кстати, тебя давненько не было в наших краях, — сказал Со Я Чо. — Где это ты все время пропадал?

— У себя в деревне.

— А сейчас решил зайти в гости?

— Да, надоело дома сидеть, да и по друзьям соскучился.

— Так тебе нравится у нас?

— Просто я бродяга по характеру. Не люблю долго на одном месте засиживаться. Мне хорошо везде. — Ко Со Твей взвешивал каждое слово, боясь сказать лишнее. Он понял, что Со Я Чо решил у него кое-что выведать.

— А я, наоборот, не люблю уезжать из дому. Когда вызывают в Хлеку или Инсейн, стараюсь побыстрее закончить дела и вернуться назад.

— Так у вас же дома дочь. А я одинок. Меня никто нигде не ждет.

— А не пора ли тебе наконец обзавестись семьей?

— Да хотелось бы, — рассмеялся Ко Со Твей, — сказав это нарочито громко, в расчете на то, что его услышит Но Тейн Хла.

— Что ж, это неплохо. Правда, сейчас смутное время. Тебя могут снова призвать в армию.

— Пока меня не тревожат.

— А если призовут — пойдешь служить?

— Если призовут, пойду, — ответил Ко Со Твей, решив из осторожности не быть откровенным.

— И правильно сделаешь. Правительство испытывает недостаток в опытных солдатах и офицерах: у повстанцев силы солидные, а для правительства это восстание — большая неожиданность.

— Не надо было вводить дополнительный налог, когда заведомо известно, что крестьянам платить нечем. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

— Вот-вот, — оживился Со Я Чо. — На совещании старост я говорил, что сейчас не время собирать налог. Ничего хорошего из этого не получится. Большинство, конечно, не платит налог по бедности. Но многие просто попали под чье-то дурное влияние. Это я знаю точно.

— Я тоже считаю, что правительство совершило большую ошибку, несвоевременно начав сбор налогов, — согласился Ко Со Твей, сообразив, что сейчас, осторожности ради, более уместно во всем поддакивать старосте.

— Правительство явно перегнуло палку и этим спровоцировало смуту. А сколько хороших людей погибнет! Я денно и нощно молюсь, чтобы повстанцы здесь не появлялись, — произнес Со Я Чо с искренним огорчением.

Ко Со Твей был рад узнать, что староста не подозревает в нем одного из крестьянских руководителей. Но вместе с тем он сочувствовал Со Я Чо. Ведь он человек зажиточный и, вполне естественно, опасается за свое благополучие. Будучи его политическим противником, Ко Со Твей пытался в то же время найти ему оправдание: «Ведь он хорошо относится к крестьянам, и его надо пощадить».

Поговорив еще немного о разных пустяках, Ко Со Твей попрощался с радушным хозяином и отправился на ночлег к Со Маун Та. Долго ворочаясь с боку на бок, он думал о девушке и изыскивал способ сказать ей о своих чувствах. Такие дела обычно решали при помощи посредника. С первой женой именно так и было. Но в данном случае сложность состояла в том, что он был намного старше Но Тейн Хла и, помимо всего, в Поутиннье он был чужаком, и среди привыкших к спокойной, размеренной жизни обитателей деревни вряд ли сыщется охотник до такого сомнительного посредничества. Да и неуместно поверять свои сердечные тайны постороннему человеку. И, тщательно все взвесив, он решил, что этим щепетильным делом надо заниматься самому. Но каким образом? Но Тейн Хла жила затворницей и на улице появлялась только по утрам, когда посещала монастырь. Ходила ли она туда сейчас? Время ведь тревожное, а она, что ни говори, не простая крестьянка, а дочь сельского старосты.

Сознавая все трудности, он продолжал лелеять надежду на встречу с девушкой. Промаявшись ночь, он уже под утро погрузился в тревожный сон и пробудился от щебета птиц, когда занялась утренняя заря. Наскоро умывшись, он поспешил к монастырю и, к великой радости, встретил там Но Тейн Хла. Она, словно сказочная принцесса, плавно спускалась по склону холма.

— Ты домой? — Его влажные блестящие глаза откровенно говорили о любви. Но Тейн Хла улыбнулась.

— Знаешь, я ведь пришла сюда, чтобы повидаться с тобой. — Сделав это откровенное признание, она снова замкнулась. Ее неожиданное признание придало ему уверенности.

— Я люблю тебя, Но Тейн Хла, и прошу быть моей женой.

Этого девушка никак не ожидала. Ошеломленная, она не смела поднять глаз.

— Ну, скажи что-нибудь, Но Тейн Хла.

— А что мне сказать? — тихо произнесла девушка.

— Ты меня любишь?

— Не знаю, — ответила она и сделала шаг в сторону, но Ко Со Твей преградил ей дорогу.

— Не уходи, Но Тейн Хла. Я тебя действительно очень люблю.

— Я пока ничего не могу ответить. — Она ускорила шаг. Ко Со Твей следовал за ней.

— Тебя смущает мой возраст?

— Нет. Я не могу ничего решить одна.

Увидев вдалеке группу крестьян, Ко Со Твей замедлил шаг и остался позади торопливо шагавшей девушки.

Уже одно то, что Но Тейн Хла не отвергла его любовь, было для него большой радостью. Окрыленный надеждой, он улыбался, глядя ей вслед.

XV

На следующий день вечером, когда У Шве Тейн наконец вернулся, руководители крестьян волости Пхаунджи собрались опять в доме У Па Ни в Кайншоджи. У Шве Тейн рассказал о том, что правительственные войска атаковали Аланскую высоту и разгромили главную базу повстанцев, но что, несмотря на это, восстание продолжается, а отряды Сая Сана окопались у подножья гор.

— Восстание охватило многие районы страны. Повстанцы исполнены решимости сражаться до полной победы. Мы должны усилить нашу работу на местах и, завершив подготовку, присоединиться к боевым отрядам галонов.

Эти зажигательные слова У Шве Тейна вызвали одобрение присутствующих. Все возбужденно зашумели. Первым выступил У Аун Бан:

— Разгром главной базы восставших — это только временная неудача. Мы не должны опускать руки. Впереди нас ждет много трудностей.

— Я считаю, что пришла пора активизировать свои действия, — поддержал его Ко Со Твей.

Было решено незамедлительно приступить к формированию боевых отрядов и разработать подробный план организованного отпора на тот случай, если в волость нагрянут правительственные войска и полиция.

Весть о первых неудачах восставших, о разгроме их главной базы на горе Алан произвела удручающее впечатление на крестьян волости. Как всегда, нашлись слабые, безвольные люди, сразу же потерявшие веру в победу. Некоторые даже поспешили уплатить налог. Осмелевшие на этом основании ростовщики и помещики пытались словом и действием вынудить крестьян к погашению арендной платы и долгов. Зачастую крестьяне оказывали вооруженное сопротивление хозяевам, так ничего им и не уплатив.

У Аун Бан наотрез отказался вернуть долг помещику и свез весь рис в свой амбар. Кстати сказать, Тхун Ин женился наконец на Эй Хмьин, а Твей Мей, выплакав от обиды все глаза, затаила в душе непреодолимую ненависть к молодоженам.

У Шве Тейн неустанно готовил крестьян к предстоящим боям. Своей непоколебимой верой в победу он вселял в их сердца надежду. Но сообщения о кровопролитных боях и о больших потерях в рядах повстанцев затрудняли его работу и не приносили желаемых результатов.

Вскоре пришло еще одно печальное известие. Лишенный медицинской помощи, от пыток и истощения в тюрьме Инсейна скончался У Лоун Тхейн. Его смерть вызвала новый взрыв негодования.

— Потеря У Лоун Тхейна — большой удар для нас. Он не просто умер — его замучили до смерти, — гневно сообщал У Аун Бан.

Спустя шесть дней после смерти У Лоун Тхейна в его доме собрались руководители крестьян. Мать и дочь умершего были вне себя от горя. Ун Ту Хан успокаивал несчастных женщин, но в его груди клокотала ярость против палачей. Праведный гнев зажег сердца чинов. Они неукротимо рвались в бой. Гибель У Лоун Тхейна всколыхнула всю волость, привела в волнение даже поостывших и струсивших крестьян. Событие это облегчило подготовительную работу У Шве Тейна и его помощников, однако, когда дело доходило непосредственно до формирования боевых отрядов, большинство жителей волости, прослышав о тяжелом положении галонов, старались держаться в стороне.

Староста Пхаунджи У Не Тхун был отлично информирован о каждом шаге крестьянских руководителей, но не отваживался на решительные меры, притворяясь, будто ничего не замечает. В действительности он постоянно держал в курсе всех местных событий свое начальство в Хлеку. Между тем солдаты в волости пока не появлялись. Время шло, и боевой пыл повстанцев постепенно остывал. Но тут произошло событие, которое в той или иной мере затронуло интересы всех крестьян; оно-то и послужило поводом ко всеобщему возмущению.

Однажды в Оунхнепине появился старший лесничий Сан Тин со своими помощниками. Остановившись в доме Ко Чо Та, они занялись маркировкой деревьев, подлежащих валке. С собой у них было ружье. В тот же день в деревню заглянул Ко Со Твей и, узрев ружье, решил со что бы то ни стало им завладеть.

— Ко Чо Та, — обратился он к своему другу, — у нас скоро будет ружье.

— Откуда ты его возьмешь?

— А нам его даст Сан Тин.

— Да ты что, Ко Со Твей? — всполошился Ко Чо Та. — Из-за этого ружья потом беды не оберешься.

— Будь что будет. Мы ведь давно ждем повода. С тех пор как они загубили У Лоун Тхейна, я жду не дождусь встречи с солдатами. Вот мы им покажем, — возбужденно проговорил Ко Со Твей, потирая ладони.

— Ты только подумай, что ты говоришь! Если в волости начнутся волнения, крестьяне не смогут сеять рис. Как же они будут существовать весь год, — горячился Ко Чо Та.

— Я-то ведь тебя отлично понимаю. Ты печешься только о своих интересах. Боишься, когда начнутся большие дела, ты лишишься доходов.

Возмущенный Ко Со Твей не стал с ним больше разговаривать. Про себя же решил, что выкрадет ружье тайком, когда лесник займется маркировкой деревьев, либо подкараулит его на пути в деревню и отнимет силой.

Дома удрученного Ко Чо Та встретила пьяная компания.

— Ты где пропадаешь? — заплетающимся языком спросил Сан Тин. — Почему не уделяешь внимания своему начальнику?

— Я отлучался по делам, — мрачно пробурчал в ответ Ко Чо Та.

— Мы, между прочим, не возражали бы выпить еще, но у тебя ничего не нашли. Ну-ка поищи как следует.

— Сейчас, сейчас, — успокоил его Ко Чо Та и послал своего работника за рисовой водкой.

— Послушай, Ко Чо Та, я разрешу тебе валить любые деревья и продавать кому угодно, но с одним условием: за это ты выложишь мне тысячу джа наличными, — продолжал Сан Тин.

— Тысяча — многовато, — усмехнулся Ко Чо Та. — У меня сроду таких денег не было.

— Рассказывай сказки. Я же знаю, что ты вернешь себе эту сумму с лихвой. И перестань торговаться, а то у меня с тобой будет разговор короткий — вообще не разрешу рубить лес.

— Нет, нет! — поспешно возразил Ко Чо Та. — Я готов вас отблагодарить, но в разумных пределах.

— Что значит — «в разумных»? Сколько это будет в деньгах? — сурово вопрошал Сан Тин, вперив в него хищный взгляд. — Ты что же молчишь? Мне нужна тысяча. Понимаешь: ты-ся-ча, — повторил он с расстановкой. — Ведь я о тебе пекусь… Неужели для такого благородного человека, как я, тебе жаль тысячи?

Вернулся помощник Ко Чо Та с водкой. Сан Тин залпом выпил полный стакан.

— Ну что, согласен? — спросил он, стукнув с остервенением пустым стаканом по столу.

— Тысячу никак не могу.

— Ну ладно — восемьсот.

— Нет у меня и восьмисот.

— Ладно уж, так и быть — семьсот! Но имей в виду, это мое последнее слово. Хочешь плати, не хочешь — до свидания.

Ко Чо Та до смерти жаль было семисот джа. Но без разрешения на рубку леса он вынужден был бы отказаться от этого выгодного промысла, а больше ждать доходов неоткуда. И, прикинув в уме, что эти необходимые затраты он покроет в сравнительно короткий срок, решил согласиться.

— Если согласен — выкладывай денежки!

Ко Чо Та нехотя пошел в другую комнату и вернулся с пачкой банкнот.

— Вот так-то лучше будет, дорогой мой лесник. Теперь можешь рубить, сколько тебе вздумается, — сказал Сан Тин, с видимым удовольствием пряча деньги в карман. И, опрокинув еще полстакана, добавил: — Что ж, деньги у нас теперь есть, да одними деньгами на этом свете счастлив не будешь. Поищи-ка нам на ночь какую-нибудь бабенку.

Ко Чо Та остолбенел.

— Но у нас нет продажных женщин.

— А нам не обязательно продажную. Выбери любую, можно из бедных.

— В деревне и бедные женщины этим не занимаются.

Сан Тин начал терять терпение.

— Вот что, друг мой, больно много ты рассуждаешь. Делай, что велено.

— Но если я не могу?

— Коль скоро я приказал — сможешь.

— Глянь-ка, Сан Тин, кто-то казенный лес везет, — сказал один из подручных старшего лесничего, указывая на повозку, доверху груженную дровами.

— Остановить его! — приказал Сан Тин.

Двое, прихватив ружье, бросились наперерез повозке.

— Да он не лес везет, а дрова, — попытался вступиться за соседа Ко Чо Та, но Сан Тин ничего не желал слушать. Едва держась на ногах, уставившись невидящими глазами на дрожащего от страха крестьянина, Сан Тин грозно вопрошал:

— Ты почему воруешь государственный лес?

— Я лес не ворую. Это дрова, — оправдывался несчастный.

— Лес, дрова — какая разница. Это государственная собственность, а ты ее присвоил. Я арестовываю тебя.

— Сан Тин, наши крестьяне рубят лес только в тех местах, где это разрешено, — сказал Ко Чо Та.

— Тебя не спрашивают! Ну-ка прочь отсюда! — прикрикнул на него Сан Тин.

— Я не воровал. Я брал там, где дозволено, — без конца повторял крестьянин.

— У тебя сестра есть? — спросил вдруг Сан Тин.

Крестьянин отрицательно покачал головой.

— А жена?

— Жена есть.

— Тогда вот что. Если не хочешь, чтобы тебя осудили за воровство, пришли мне на ночь свою жену, — приказал Сан Тин.

— Вы не имеете права! — снова вступился за крестьянина Ко Чо Та. — Его жена приходится мне сестрой.

— Слушай, ты мне надоел. Пошел прочь отсюда! — процедил сквозь зубы Сан Тин и так толкнул Ко Чо Та в грудь, что тот упал. Вскочив на ноги, Ко Чо Та подбежал к повозке, схватил топор и изо всех сил ударил им по голове Сан Тина. Тот, как подкошенный, рухнул на землю. Один из помощников Сан Тина вознамерился было выстрелить в Ко Чо Та, но удар Ко Со Твея свалил и его. Приспешники Сан Тина бросились врассыпную, а Ко Со Твей схватил валявшееся на земле ружье и принялся стрелять им вдогонку. Однако они улепетывали так стремительно, что даже пули их не могли настигнуть. Оба главные чиновника пали жертвой собственного произвола — они скончались на месте, не приходя в сознание.

Через три дня после этого происшествия солдаты и полиция буквально наводнили почти все деревни волости. Их было так много, что У Шве Тейн и его товарищи не решились оказать им сопротивление. Разыскивая поспешно скрывшегося с семьей Ко Чо Та, солдаты рыскали по домам, арестовывая ни в чем не повинных жителей. Среди задержанных оказался и Ко Лун Пьей из Поуты. Его отправили в Хлеку и там учинили ему жестокий допрос, пытаясь выяснить, кто убил Сан Тина, а также имена крестьянских руководителей волости. Но Ко Лун Пьей мужественно молчал.

Солдаты, прочно обосновавшись в Пхаунджи, значительно облегчили жизнь местных богачей. Последние, осмелев, ходили по деревням в сопровождении патрулей и отбирали у крестьян, якобы за долги, все, что попадало под руку, а заодно прихватывали и то, чего им вовсе не причиталось. Солдаты, разумеется, тоже не упускали случая пограбить и награбленное у крестьян имущество сбывали спекулянтам. Мародерство достигло небывалых размеров. Такого наглого и откровенного грабежа крестьяне не знали никогда прежде, но, запуганные насмерть, они наотрез отказывались заявлять протест. И лишь небольшая группа добровольцев во главе с Ко Хла Сауном, скрываясь в лесу, устраивала засады и нападала на военные отряды, когда те передвигались по дорогам волости. У Аун Бан и Тхун Ин вместе с другими активистами скрывались от преследования полиции. Помещик Ко Чо Ва, воспользовавшись их отсутствием, с помощью солдат переправил весь рис У Аун Бана в свой амбар.

Однако, находясь в меньшинстве, не обладая запасом снаряжения и продовольствия, они не были способны нанести противнику серьезный урон. С наступлением дождливого сезона войска покинули Пхаунджи, считая, что порядок и спокойствие восстановлены.

Тем временем настала пора сажать рис. Владельцы земли отказывали в аренде тем, кто не выплатил им прошлогодних долгов. Таким образом, многие крестьяне остались без средств к существованию. А тех, у кого отняли скот и все запасы риса, просто-напросто ждала голодная смерть. В их числе оказалась и семья У Аун Бана. Чтобы не умереть с голоду, они продали последнюю пару волов. Но и этих денег хватило ненадолго. Теперь семья существовала на те жалкие гроши, которые удавалось заработать Эй Хмьин и Лоун Тин. Они плели бамбуковые циновки и продавали их на базаре. У них не оставалось ни земли, ни риса, ни даже надежд.

— Разве это жизнь? — сетовал У Аун Бан. — Уж лучше погибнуть в бою, чем сдохнуть с голоду.

Тем не менее многим старостам и богачам удалось покинуть свое жилье и обосноваться в Хлеку.

— Какое с нашей стороны упущение, отец, — сказал Тхун Ин. — Вместо того чтобы подумать, как раздобыть оружие, мы отсиживались в лесах. А ведь можно было выследить солдат и совершить на них нападение. Зря, что ли, ты учил нас вести бой один на один с противником. За это время у каждого могло бы быть на счету по меньшей мере десяток голов. А после этого и умереть не жаль.

— А все это из-за У Шве Тейна. Он уговаривал нас повременить, — согласился У Аун Бан.

— Я не желаю больше сидеть сложа руки. Вступлю в повстанческий отряд. Здесь вокруг трусы одни. Их никакими уговорами не заставишь взяться за оружие. Все наши старания бесполезны.

— Не покидай нас, Тхун Ин, — расплакалась Эй Хмьин. — Как же я без тебя? Кто меня защитит? С голоду мы не умрем. Я ведь зарабатываю. Не отпускайте его, отец.

Тхун Ин внял мольбам своей молодой жены и решил с уходом повременить.

XVI

Английские власти объявили на всю страну, что где-то в шанских горах ими схвачен руководитель крестьянского восстания, а сами повстанцы разгромлены. Однако это официальное сообщение не соответствовало действительности: бои повстанцев с правительственными войсками продолжались, галоны устраивали засады, уничтожая целые подразделения солдат и полиции, одновременно они вершили правосудие на местах. Все попытки властей усмирить крестьян оканчивались неудачей. Началось брожение и в волости Пхаунджи.

Крестьяне, оставшиеся без земли и без средств к существованию, под влиянием У Шве Тейна вступали в отряды повстанцев и немедленно включались в боевые действия. У Аун Бан и Ко Шве Чо занимались организацией обороны Вачауна. У Шве Тейн объезжал деревни и проверял их боевую готовность. Ко Со Твей в деревне Поутиннье занимался военной подготовкой с каренами и бирманцами.

Все больше и больше крестьян приходили к выводу, что лучше умереть в бою, чем с голоду: многие из них шли к У Шве Тейну.

Вскоре У Шве Тейну удалось выяснить, что поблизости действует отряд галонов во главе с У Сейном и что все желающие могут стать его бойцами. У Шве Тейн, Ко Хла Саун, Ко Шве Чо и еще пять человек тайно отправились на поиски этого отряда, с тем чтобы установить связь с повстанцами.

Они были радушно приняты У Сейном и после принесения клятвы зачислены в отряд галонов.

— Мы, — повторяли они вслед за У Сейном, — клянемся до последней капли крови защищать интересы нашего народа, защищать нашу религию; обещаем свято оберегать имущество, принадлежащее народу. В случае нарушения клятвы мы готовы принять любое наказание, вплоть до смертной казни! После этого У Шве Тейн и его товарищи выпили заговоренное масло, якобы обладающее волшебной силой и охраняющее от смерти. У Сейн дал им еще масла с собой — для совершения обряда посвящения в галоны, если среди жителей их деревень отыщутся добровольцы.

Вернувшись домой, У Шве Тейн незамедлительно приступил к формированию отрядов галонов, соблюдая при этом все требования, выдвинутые Сая Саном. Число добровольцев росло не по дням, а по часам. Руководителями отрядов были назначены верные товарищи У Шве Тейна, истинные имена которых были заменены вымышленными: «У», к примеру, заменялось «Бо», и получалось Бо Аун Бан вместо У Аун Бана. Однако долго соблюдать конспирацию не удалось, пришлось перейти к открытым действиям. Прежде всего старост лишили оружия. Помещиков и ростовщиков заставили сдать деньги в фонд восстания. На ночь в деревнях выставлялась охрана. Все было предусмотрено на случай появления правительственных войск.

Староста Со Я Чо и на сей раз проявлял спокойствие и оставался дома. А когда потребовали сдать огнестрельное оружие, сразу же принес свою двустволку. Держался он уверенно и с достоинством, а с Ко Со Твеем у него даже установились дружеские отношения. Он знал о любви Ко Со Твея к его дочери, догадывался, что и дочь отвечает ему взаимностью, и тем не менее встречаться им не позволял. Создавалось впечатление, что он не отлучался из дому, чтобы только не выпускать из поля зрения Но Тейн Хла.

Было ясно, что, коль скоро повстанцы перешли к открытым действиям, в волость рано или поздно снова нагрянут правительственные войска, и крестьяне, вступившие в отряды галонов, занялись подготовкой к отпору. Но проходили за днями дни, а солдаты не появлялись, и возбуждение постепенно улеглось. В деревнях власть фактически перешла в руки галонов, начались раздоры между крестьянами из-за земли. Крестьяне, которые в этом году оказались без земли, сгоняли со своих бывших участков нынешних арендаторов. Одним из первых именно таким образом поступил Ко Со Маун. Владелец арендуемого им участка земли, узнав о восстании в Таравади, сбежал в Хлеку. Когда же в волости наступило относительное затишье, он вернулся в деревню и сдал землю, которую прежде арендовал Ко Со Маун, другому крестьянину. Теперь, когда в Пхаунджи начались беспокойства, помещик, естественно, снова бежал. Некоторые лишившиеся земли крестьяне последовали примеру Ко Со Мауна. Согнанные с земли арендаторы открыто выражали возмущение таким самоуправством. У Шве Тейн и другие руководители в целях урегулирования конфликта приняли решение разделить землю поровну между всеми жителями деревни. И тогда многие крестьяне, вступившие было в отряд галонов, вернулись к своему хозяйству.

Получив наделы, разошлись по домам и чины из деревни Ушикоун. У Шве Тейн не препятствовал тем, кто хотел и имел возможность заниматься посадкой риса. Было совершенно неизвестно, сколько времени продлится крестьянское восстание, и запасы продовольствия тут играли не последнюю роль. Все богачи разбежались, унося с собой деньги и золото, а пожертвования, вносимые более или менее имущими жителями, не могли обеспечить серьезную материальную базу.

Английские власти были осведомлены о всех событиях, происходивших в волости Пхаунджи. И как раз в тот самый момент, когда крестьяне вернулись на поля и на время перестали существовать отряды галонов, они направили туда отряды шотландских стрелков, солдат-индийцев и полицию. Войска появились на грузовиках рано утром, когда их никто не ждал. В Пхаунджи началась паника. Полицейские провели в домах крестьян тщательные обыски, рассчитывая поймать кого-нибудь из местных руководителей. Арестовали несколько человек, показавшихся им подозрительными. Ко Хла Саун, Поу Ни и другие успели вовремя скрыться. Ко Со Маун, заметив направляющиеся в сторону Пхаунджи грузовики, быстро собрал людей и приготовился к бою. Поу Ни устремился в Кайншоджи, а Ко Хла Саун — в Поутиннье, чтобы предупредить об опасности и организовать отпор врагу.

Уже близился полдень. Солдаты, обходя стороной встречавшиеся на пути деревни, быстрым маршем приближались к Муэйни, где, по их сведениям, находился У Шве Тейн.

Ворвавшись в деревню, они окружили дом У Шве Тейна. Поняв, что он оказался в ловушке, У Шве Тейн выскочил в окно, держа наготове двустволку. Солдаты открыли по нему шквальный огонь. Лавируя между деревьями, У Шве Тейн пытался вырваться из окружения. Но на краю деревни его все-таки настигла пуля. Встревоженные оружейной стрельбой, жители в панике убегали из деревни. Солдаты стреляли им вслед. Многие женщины и дети пали убитыми. Всех до единого оставшихся в живых мужчин арестовали.

Завидев солдат, Ун Ту Хан стал подавать тревожные сигналы ударами в гонг. Эй Лоун, которая вскоре должна была рожать, сразу же поняла, что пробил час сражения и ей предстоит разлука с мужем. Она безутешно плакала.

— Успокойся, Эй Лоун, — уговаривал ее Ун Ту Хан. — Сегодня мы наконец разочтемся с негодяями, убившими твоего отца. — Собрав людей, он поспешил в сторону Муэйни.

Солдаты, пробыв в Муэйни не более часа, двинулись в обратный путь. В небольшом лесу между деревнями Муэйни и Ушикоун произошло сражение между отрядом повстанцев и правительственными войсками. Ун Ту Хан встретил врага отравленными стрелами и копьями, враг ответил ему мощными оружейными залпами. Пренебрегая свистевшими вокруг него пулями, Ун Ту Хан благословлял священное масло, которое, по его мнению, должно было уберечь его от рокового конца, но, распознав в нем предводителя повстанцев, солдаты весь огонь сосредоточили на нем, и, едва сделав первый шаг по бревну, перекинутому через ручей, он упал, как подкошенный. После гибели командира чины полностью утратили боеспособность и рассеялись по густым лесным зарослям.

На подступах к Вачауну, у реки Нгамоуэй, солдат поджидал отряд У Аун Бана и Ко Шве Чо. Он состоял из галонов трех деревень: Вачаун, Чозо и Юати. И снова завязался бой. На сей раз солдаты встретили более организованное противодействие повстанцев и вынуждены были занять оборону. День выдался пасмурный, тучи сгустились и медленно поползли вниз. Начался дождь. Галоны во главе с У Аун Баном, Ко Шве Чо и Ко Нан Чо сражались, как львы, но силы были явно неравными.

— Поглядите-ка, староста У Пхоу Шан! — поразился У Аун Бан, указывая на человека в индийской военной форме.

— Значит, это он привел солдат. Стреляйте в него! — крикнул возбужденный Ко Шве Чо. Тхун Ин стал целиться в У Пхоу Шана из двустволки. У Аун Бан, размахивая тесаком, устремился вперед. Но до зубов вооруженные солдаты встретили их таким сокрушительным огнем, что невозможно было поднять голову. Неожиданно Ко Нан Чо уложил одного из шотландских стрелков. Воспрянувшие духом галоны снова ринулись в атаку, но, потеряв несколько человек убитыми и ранеными, вынуждены были отступить. Как раз в этот момент к ним прибыло подкрепление: отряды шанов, каренов и бирманцев во главе с Ко Со Твеем и Ко Хла Сауном. Бой разгорелся с новой силой.

— Вперед! — командовал Ко Со Твей, вступая в рукопашную схватку. — Отнять у солдат винтовки!

Невзирая на сильный огонь, галоны последовали его примеру и стали энергично теснить врага, заставив его искать прибежище в деревне Ушикоун. Внезапно небо снова затянулось тучами, стало темно, как в сумерки, и вскоре хлынул дождь. Плотная водяная стена разделяла противников. Бой прекратился. Галоны укрылись в сторожках, разбросанных по полям. Бойцы получили небольшую передышку, а руководители — возможность обсудить результаты минувшего дня и планы на будущее.

— Почему не прибыл отряд Ко Чо Та из деревни Оунхнепин? — недоумевал У Аун Бан.

— Они, наверное, не знают, что солдаты направились сюда, — предположил Тхун Ин.

— Разве там не было слышно выстрелов? — возразил Ко Шве Чо.

— И из Муэйни никого не было. Уж не случилось ли чего-нибудь с У Шве Тейном.

— Отряд Ун Ту Хана тоже куда-то запропастился, — с тревогой сказал Ко Со Твей.

— Прибудет помощь или нет, а завтра снова в бой! — решительно заключил У Аун Бан.

XVII

Ливень не прекращался всю ночь. Галоны поужинали огурцами и тыквой, росшими поблизости на поле. Окопавшиеся в деревне солдаты — курами и рисом.

К рассвету дождь прекратился. Отдохнувшие за ночь галоны рвались в бой. У Аун Бан повел их в деревню окольным путем, намереваясь застигнуть солдат врасплох. Вокруг стояла мертвая тишина. Лишь изредка то тут, то там раздавался одинокий лай собак.

— Осторожно, они где-нибудь неподалеку наверняка устроили засаду, — предупредил У Аун Бан.

В деревне не было заметно никакого движения.

— Давай я пальну, — предложил Ко Со Твей, обращаясь к У Аун Бану.

— Стреляй, — согласился тот.

Выстрел только распугал ворон. Войдя в деревню, галоны ни одного солдата там не обнаружили.

— Когда же они улизнули? — удивился У Аун Бан.

— Ночью, наверно, — сказал Ко Шве Чо.

Руководители галонов, наскоро посовещавшись, решили противника не преследовать, а дать бойцам передышку. Пока готовили еду, в деревню пришли двое чинов из разбитого отряда Ун Ту Хана. Они рассказали о бое, который принял отряд, и о геройской гибели Ун Ту Хана. Вскоре из Муэйни вернулись Тхун Ин с одним бойцом, ходившие на разведку. Они принесли печальную весть о трагической гибели У Шве Тейна — самого опытного руководителя крестьянского движения волости. Смерть У Шве Тейна была невосполнимой потерей для галонов, которые совсем пали духом, поняв, что священное масло не в силах уберечь их от пуль. Этот день был последним боевым днем отряда галонов волости Пхаунджи.

В Ушикоун стали постепенно возвращаться из леса жители.

Крестьяне прочих деревень разбрелись по домам, и собрать их снова было уже невозможно. Руководителям не оставалось ничего иного, как самим вернуться в родные места.

Ко Со Твей поспешил в Поутиннье, где жила Но Тейн Хла. Здесь было тихо. Тревожные события, как бы нарочно, обошли эту деревню стороной.

— А, Ко Со Твей! Входи, входи! — встретил его Со Я Чо с преувеличенным радушием. — Я слышал вчера, кое-кто из нашей деревни тоже участвовал в схватке с солдатами. Ну и как? Успешно?

— Да, галоны сражались отважно, но ночью солдаты куда-то исчезли, — коротко ответил Ко Со Твей.

— Значит, удрали солдаты? — допытывался староста.

Ко Со Твею не хотелось возвращаться к этой теме. Не видя Но Тейн Хла, он встревоженно оглядывался по сторонам. Был уже вечер, Со Я Чо приготовил чай.

— А где же Но Тейн Хла? — не удержался Ко Со Твей.

— Но Тейн Хла? — ответил после некоторой паузы староста. — Она ушла в гости в деревню Чаунпанкоун. Сегодня я дома один. — Но на сей раз Ко Со Твей старосте не поверил. Он знал, Но Тейн Хла одна никогда не выходила за околицу.

Неожиданно за спиной Ко Со Твея кто-то скомандовал:

— Не двигаться! Стрелять буду!

Он удивленно обернулся и увидел в дверях начальника полиции с пистолетом в руках. Бросив взгляд на улицу, Ко Со Твей понял, что дом окружен.

— Что ж, твоя взяла, Со Я Чо. Обманул ты меня.

Староста ухмыльнулся.

— Смеется тот, кто смеется последний. А я-то тебе поверил. Думал — тебе дороги твой народ и твоя родина. Думал — ты не из тех, кто продался англичанам. К сожалению, я ошибся. Что ж, придется расплачиваться за свою легковерность.

В деревне начались повальные обыски. Многих галонов арестовали. Со Маун Та бежал в Кайншоджи, прихватив с собой двустволку Ко Со Твея. Здесь же нашли убежище Ко Хла Саун и Поу Ни. Со Маун Та сообщил им об аресте Ко Со Твея.

— Он слишком доверился старосте, и все из-за Но Тейн Хла. Она вскружила ему голову. Да разве Со Я Чо согласился бы когда-нибудь на их брак? — сокрушался Со Маун Та.

— Сочтемся как-нибудь и с этим негодяем, — уверенно проговорил Поу Ни.

Примчавшиеся из деревни, где обитали моны, два парня рассказали о том, что ночью там произошел бой и в этом бою погиб Ко Со Маун. Деревня солдатами сожжена дотла, жители разбежались.

После сильной бури всегда наступает затишье. Так произошло и в волости Пхаунджи. И не только в Пхаунджи. По всей стране крестьянское движение пошло на убыль. Наступил сезон дождей. Изнемогшие от голода и болезней, скрывавшиеся в лесах галоны вынуждены были сложить оружие и сдаться властям. Многие из тех, кто еще продолжал сопротивление, попадали в засады, устроенные солдатами и полицейскими. Иные были арестованы или погибли в неравных схватках. Полицейские жестоко расправлялись со всеми, кто вызывал у них хоть малейшее подозрение. Зачастую вина подозреваемых ограничивалась лишь тем, что они приходились близкими или даже дальними родственниками галонам.

Правительство не торопилось освобождать волость от нашествия солдат и полиции. Облавы, обыски и грабежи не прекращались. Старосты, помещики, ростовщики свирепо расправлялись с крестьянами, припоминая их неповиновение в прошлом. Немногие оставшиеся в живых руководители галонов вынуждены были скрываться.

Эй Хмьин ждала ребенка и работать уже не могла. Теперь вся семья держалась на Лоун Тин. У Аун Бан постоянно тревожился об оставшихся дома женщинах и, выкроив немного времени, всякий раз наведывался домой, пока не угодил однажды в руки полиции.

Английское правительство не довольствовалось тем, что силой оружия подавило восстание. Оно делало все возможное, чтобы дискредитировать галонов в глазах народа. Повсюду развешивались плакаты с карикатурами на восставших, распевались песни, в которых высмеивались их непокорность и поражение.

В июле тысяча девятьсот тридцать первого года английские колониальные власти объявили амнистию тем галонам, кто не был причастен к убийству правительственных чиновников и лояльных к правительству крестьян, если они добровольно сложат оружие. Приказ об амнистии содержал, однако, оговорку, оставлявшую за властями право в будущем привлекать в случае необходимости к уголовной ответственности любого участника восстания.

После объявления амнистии в Пхаунджи возобновились волнения. Многие крестьяне, не доверяя английским властям, продолжали скрываться в лесах. Оставшиеся на свободе руководители крестьянского восстания после постигшей их неудачи совсем пали духом и готовы были сдаться властям.

Из Рангуна в районы, охваченные крестьянскими волнениями, с умиротворительной целью отправилась миссия во главе с буддийским монахом. Она призывала народ не упускать возможности и воспользоваться амнистией. Миссия имела успех, и все руководители крестьян в волости Пхаунджи за исключением Тхун Ина прекратили сопротивление и вышли из подполья. Тхун Ин продолжал бродить по лесам с заряженной винтовкой. Эй Хмьин со дня на день должна была родить. Ей хотелось, чтобы в этот тревожный момент ее муж был рядом…

Стояла темная ночь. Как всегда в эту пору года, лил дождь. Эй Хмьин не спала, ее не покидали тревожные мысли о муже.

Вдруг сквозь шум дождя она отчетливо услышала, как кто-то позвал ее. Эй Хмьин быстро вскочила на ноги и, приблизившись к двери, остановилась в нерешительности.

— Эй Хмьин! Ты спишь? — послышалось снова.

— Тхун Ин! Это ты? — все еще не веря в такое счастье, спросила Эй Хмьин.

— Скорей отопри!

Эй Хмьин в одно мгновение откинула щеколду.

— Ты насквозь промок, — сокрушалась она, зажигая коптилку.

— Говори тише, — шепотом попросил он, — соседи могут услышать.

Они тихонько прошли в комнату.

— Тхун Ин, тебе надо переодеться.

— Говори тише. Сколько раз надо повторять! И не называй меня по имени. Хочешь, чтобы меня схватили?

— Прости, я забыла. Я так рада, что ты пришел.

— Я весь продрог, дай мне сухую одежду, — сказал Тхун Ин, сбрасывая с себя мокрые лохмотья. Эй Хмьин вытащила из узла смену белья и протянула мужу.

— Это ты, сынок? — спросила из-за перегородки мать.

— Я, мама. Только, прошу тебя, говори шепотом.

Вслед за матерью проснулась сестра:

— Ты пришел сдаться властям по амнистии?

— Потом поговорим. Дайте чего-нибудь поесть. Я за весь день крошки во рту не держал.

Лоун Тин принесла из кухни тарелку риса и немного овощной приправы. Тхун Ин с жадностью набросился на еду. Женщины смотрели, как он ест, и печально вздыхали.

— Изголодался, бедный ты мой. — Эй Хмьин со слезами на глазах прильнула щекой к затылку мужа.

— Изголодаешься. В лесу чайных нет.

— Так ты насовсем пришел? — повторила свой вопрос сестра.

Тхун Ин залпом выпил чашку холодной воды.

— Нет. Соскучился я. Пришел вас повидать, — ответил он, закуривая.

— Зачем тебе эти муки, сынок? Все, кроме тебя, уже вернулись. Приходи и ты, — умоляла несчастная мать.

— Оставайся дома, Тхун Ин. Мне рожать скоро. Без тебя будет трудно, — поддержала ее Эй Хмьин.

— Не уходи, — просила Лоун Тин.

— А что мне здесь делать? Земли-то все равно нет!

— Ничего не будешь делать. Просто оставайся дома, и нам уже будет легче.

— Я не собираюсь сдаваться. Винтовку эту я добыл в бою, рискуя жизнью. Уж не думаете ли вы, что я, подобно прочим трусам, этих английских лакеев буду на коленях молить о пощаде?! Ошибаетесь. И больше по этому поводу разговоров не заводите! — строго приказал он женщинам.

Эй Хмьин сидела, опустив голову, и вытирала ладонью бегущие по щекам слезы.

— Ты что ревешь? Я считал, что выбрал себе в жены мужественную женщину. Или я ошибся? — Он задумчиво провел ладонью по влажным волосам. — Я твердо решил не сдаваться. И ни за что не изменю своего решения. Мой дед воевал с англичанами до конца. Отец — пока его не схватили. И я не уступлю. Так что слезы твои не помогут. Лучше возьми себя в руки.

Женщины молчали.

— Что слышно об отце? — спросил он, словно с первым вопросом было покончено.

— Ничего мы не знаем. Куда его увезли, где его искать… Вот если бы ты был тут…

— …то все равно ничем бы не смог помочь. Сила пока на их стороне. Но придет время, и они ответят за все наши муки. — Голос Тхун Ина задрожал.

Эй Хмьин подняла голову и внимательно взглянула на мужа. Как он изменился за последнее время! На заросшем щетиной, осунувшемся лице выступали острые скулы, глаза сверкали, словно в лихорадке, губы потрескались. «Уж не болен ли он», — мелькнула у нее мысль. А ведь еще совсем недавно он казался ей сказочным принцем. Глядя на его угрюмое и озадаченное, но мужественное лицо, Эй Хмьин поняла, что нет средства заставить его признать себя побежденным.

— Ну, как, сестренка, совсем измучилась тут? — спросил он, гладя Лоун Тин по спине. Девушка горько заплакала. Вслед за ней разрыдалась и мать.

— Разве вы не понимаете, что лучше умереть за общее благо, чем терпеть унижения, голод, издевательства и знать, что этому конца не будет. Неужели вы не понимаете, что изменить нашу жизнь можно, только принеся себя в жертву.

Женщины продолжали плакать.

— Да прекратите вы! Я ведь еще жив! И даже если я погибну, плакать не надо. Я горжусь тем, что мне посчастливилось сражаться против угнетателей. Постараться не уронить чувство собственного достоинства — долг каждого порядочного человека.

Но успокоить женщин ему не удалось.

— Эй Хмьин, мне надо обязательно выспаться, — обратился он к жене. — Разбуди меня до восхода солнца.

Тхун Ин так устал, что, едва прислонив голову к подушке, тотчас уснул. Женщины сидели, не спуская с него глаз, охая, плача, вздыхая.

— Его переубедить невозможно, — сокрушалась Лоун Тин.

— Весь в отца. Тот тоже всегда настоит на своем, — вторила ей мать.

— Но должен же он понять, что мне скоро рожать? Я не представляю, как я буду без него, — жаловалась Эй Хмьин.

— Попробуй его уговорить. Он ведь в конце концов твой муж.

— Я пробовала.

— Несчастные мы. Было в доме двое мужчин, а теперь ни одного не осталось. Один в тюрьму угодил, другой по лесам скитается, — снова запричитала мать.

— Ложитесь спать. Я посижу возле него, — сказала Эй Хмьин. Она присела у изголовья Тхун Ина и горячими, полными слез глазами неотрывно смотрела на лицо спящего. Она сердцем ощутила владевшую им до крайности безысходную тоску, и слезы снова покатились у нее по щекам.

Вскоре поднялась До Ин Нвей.

— Вставай, Тхун Ин. — Эй Хмьин легким движением прикоснулась к плечу мужа. — Пора.

Тхун Ин порывисто вскочил на ноги.

— Возьми, сынок, — сказала мать, протягивая ему сверток с едой.

Тхун Ин положил сверток за пазуху, оглядел всех воспаленными глазами и вышел на улицу. Моросил дождь. Женщины смотрели ему вслед, пока он не скрылся за деревьями.

XVIII

Таков в этом краю сезон дождей. Моросящий дождь сменяется ливнем, затем на секунду проглядывает солнце и снова дождь, а то и гроза. Вот и сейчас бушевала гроза. Слышались раскаты грома, шум дождя и завывания ветра. Но в гостиной Со Я Чо было тепло и уютно. Несколько полицейских во главе с инспектором полиции и сам староста весело и приятно проводили время за бутылкой рисовой водки.

Но Тейн Хла лежала ничком на кровати, зажав уши руками. Она ненавидела эти постоянные пьянки и полицейских, отнявших у нее любимого человека.

До вечера было еще далеко, но в комнате стоял мрак. Гроза, бушевавшая за стенами дома, наводила на нее еще большую тоску. В мыслях она снова и снова возвращалась к тому ужасному дню, когда у них в доме полицейские схватили Ко Со Твея. Она перебирала в памяти мельчайшие подробности, пытаясь понять, как и когда отец сумел предупредить полицейских. Когда пришел Ко Со Твей, она, как обычно, заварила чай и собиралась уже его подать. Тут к ней приблизился отец и велел немедля удалиться в верхнюю комнату. Не смея ослушаться отца, она тем не менее задержалась на лестнице и видела, как почти тотчас же в дом вошли полицейские и увели Ко Со Твея. Сердце ее сжималось от боли. Она с нежностью вспоминала их мимолетные встречи. Теперь она твердо знала, что любит его.

Ее не пугало, что Ко Со Твей был намного старше ее. Она попросту не замечала этой разницы в возрасте. Он был для нее воплощением красоты, смелости, чистой и здоровой мужской силы.

В тот раз, когда он обнял и поцеловал ее, она ощутила тепло его большого крепкого тела. Ей показалось, что это тепло проникло в нее и охватило ее сердце.

Сегодня, как только в доме появились гости, Но Тейн Хла укрылась в спальне и не выходила оттуда. От пьяных криков и шума грозы у нее разболелась голова. Она погрузилась в тяжелый сон. Пробудилась она от удивительной тишины, царившей вокруг. Открыла ставню. Дождь прекратился, выглянуло солнце. Вдруг она увидела, что ее отец и несколько полицейских ведут к дому молодого парня. Она узнала в нем Со Маун Та. Но Тейн Хла поспешно отпрянула от окна. Хлопнула дверь.

— Ты ведь дружок Ко Со Твея, не так ли? — донеслось снизу.

Со Маун Та молчал.

— Ах ты, негодяй, будешь отвечать или нет?! — заорал полицейский инспектор.

— Да… да… — дрожащим от испуга голосом ответил Со Маун Та.

— Ты сдал только двустволку. А куда припрятал остальное?

— Я ничего не прятал. У меня было только одно ружье. Я сдал его старосте.

— Не лги. Нам известно, что у повстанцев было много оружия.

— У меня больше ничего нет.

— Раз ты отказываешься говорить сам, мы тебя заставим. Ребята, приступайте! — приказал староста полицейским. Послышались глухие удары.

Сердце Но Тейн Хла отчаянно билось. Она прижалась лицом к двери и замерла.

— Будешь говорить? — продолжал орать инспектор.

— Я все сказал. У меня никакого оружия больше нет.

— До чего же ты упрям, однако, — и, обращаясь к помощникам, инспектор приказал, — выбейте-ка из него эту дурь.

Удары, крики, стоны возобновились.

— Со Маун Та, зачем ты упрямишься? Признайся во всем! — услышала она елейный голос отца.

— Мне не в чем признаваться. Я сказал все.

— Как хочешь. Тогда мы тебя арестуем.

— Я говорю правду.

— Заткнись! Взять его!

— Прошу вас, не сажайте меня в тюрьму, — умолял Со Маун Та.

— Если не хочешь в тюрьму, давай сто джа, — потребовал инспектор полиции.

— У меня нет таких денег.

— Нет так нет. Уведите его. Он мне надоел.

— Ста джа у него действительно нет, но пятьдесят наверняка наберется, — вступился за парня староста.

— Ну ладно. Раз сам староста просит, согласен и на пятьдесят.

— Но у меня и пятидесяти нет.

— Все. Разговор окончен.

— Ну и болван же ты, Со Маун Та. Неужели не можешь достать пятьдесят джа? — журил его староста. — Ступай к отцу и скажи, чтобы он продал мне за пятьдесят джа одного буйвола.

Но Тейн Хла слышала, как все ушли. Ее потрясла сцена, свидетельницей которой она невольно стала. Возмущенная до глубины души тем, как у несчастного крестьянина государственные чиновники вымогали деньги, как пытался его обобрать ее собственный отец, она весь день не находила себе места. В ушах у нее стояли крики и стоны несчастного Со Маун Та, и она содрогалась при мысли о том, что где-то таким же пыткам подвергается ее Ко Со Твей. А к вечеру отец Со Маун Та привел рабочего буйвола и вручил его старосте. Буйвол был крепким, молодым и стоил по меньшей мере сто джа. И девушка поняла, что и ее некогда горячо любимый и уважаемый ею отец не прочь нажиться за счет несчастных крестьян. Она также поняла, что, выдавая Со Маун Та властям, Со Я Чо руководствовался еще и слепой ненавистью к Ко Со Твею.

Несмотря на то что почти все крестьянские руководители волости Пхаунджи сдались властям, обыски и облавы в деревнях не прекращались. Полицейские, пользуясь удобным случаем, выжимали последние пья из участников восстания, их родственников и всех, кто был с ними связан. Особенно подло изощрялись старосты. Полицейские подвергали истязаниям именно тех, на кого те указывали.

Вскоре после того, как Ко Хла Саун, Ко Шве Чо и Ко Нан Чо вернулись домой, их обвинили в убийствах, грабежах, вооруженном сопротивлении властям и арестовали. Но, к удивлению многих, Ко Чо Та из Оунхнепина не только не был арестован, но более того — был назначен старостой своей деревни. Эта честь была ему оказана за то чудовищное предательство, которое он допустил по отношению к своим товарищам. Будучи посвящен во все планы руководителей крестьянского восстания, он систематически информировал о них полицию.

Узнав о вероломстве Ко Чо Та, Тхун Ин пришел в неописуемую ярость. Он решил во что бы то ни стало рассчитаться с подлым изменником. Ко Чо Та, понимая, что рано или поздно его ждет возмездие, жил в постоянном страхе. Он всегда носил при себе оружие и без телохранителей шага не делал. Тхун Ин неоднократно пытался встретиться с ним один на один, но это ему не удавалось.

Яркое солнце показалось на безоблачном небе.

До Ин Нвей, Лоун Тин и Эй Хмьин сидели за завтраком, когда в дом ворвались полицейские.

— Ты жена У Аун Бана? — грубо спросил До Ин Нвей инспектор полиции.

— Да, — дрожа всем телом, ответила женщина.

— Где твой сын?

— Я не знаю.

— Как же ты можешь не знать, если даже нам известно, что он бывает здесь почти ежедневно.

— Я не знаю, где он, — твердо повторила До Ин Нвей.

— Я смотрю, тебе жизнь надоела! — грозно изрек инспектор, приставив дуло пистолета к виску бедной старухи.

— Откуда мы можем знать, где Тхун Ин. Он и от нас это скрывает, — вступила в разговор Эй Хмьин.

— А ты, насколько я понимаю, жена этого бандита?

Эй Хмьин молчала.

— Отвечай, когда тебя спрашивает инспектор полиции, — неистового заорал полицейский и ударил ее ногой.

— Да, я его жена, — ответила она, гордо подняв голову и с трудом сдерживая охватившую ее ярость.

— Вот ты какая! По всему видно, под стать своему мужу! Раз ты его жена, тебе лучше других должно быть известно, где он скрывается, — настаивал инспектор.

— Ничего я не знаю.

— Надеюсь, он приходит к тебе по ночам? — съязвил полицейский.

— Как вам не стыдно! — вспылила, смутившись, Лоун Тин.

— Какая стыдливая нашлась. А ты кто? Его сестра? Может быть, ты знаешь, где твой брат? — переключился инспектор на бедную Лоун Тин. Та молчала.

— Отвечай! Где он?

— Не знаю, — робко ответила девушка.

— Я тебя по-хорошему спрашиваю. Будешь отпираться — заберем с собой, — пригрозил инспектор.

— Кто его знает, где он прячется. Он же нам ничего не говорит, — ответила вместо дочери До Ин Нвей. Ее полные слез глаза смотрели на полицейского с мольбой.

— Нам известно, что твой сын сюда приходит. Значит, вы знаете, где он обретается.

— Он здесь не бывает, — решительно возразила Эй Хмьин.

— Заткнись! — крикнул ей инспектор и, внезапно смягчась, обратился к Лоун Тин:

— Тебя как звать?

— Вы присаживайтесь, — засуетилась До Ин Нвей, приглашая полицейских сесть на циновку.

— Нам некогда здесь рассиживаться. Собирайтесь, пойдете с нами.

— Куда? Зачем? — испугалась До Ин Нвей.

— Вы ведь здесь не желаете отвечать. Может, в другом месте у вас языки развяжутся!

— За что вы нас хотите арестовать?

— За укрывательство преступника.

— Мы никого не укрываем. Мы действительно ничего не знаем! — Губы До Ин Нвей дрожали.

— Хватит болтать! Пошли!

— Но вы не имеете права. Мы ничего дурного не совершили, — запротестовала Эй Хмьин.

— Попридержи язык! — полицейский замахнулся на нее прикладом.

Несчастных женщин выволокли из дома и погнали по улице. Жители деревни молча провожали их взглядом, но вступиться за них никто не осмелился. Подобные сцены теперь стали в волости обычным явлением. При полном попустительстве властей старосты, помещики, ростовщики, местные богатеи творили произвол и жестоко мстили всем, кто участвовал в восстании или просто осмеливался выразить по какому-либо поводу недовольство. А помогали им в этом гнусном деле полицейские. Помещик Ко Чо Ва тоже был рад любому случаю отыграться за прошлые обиды. Недавно, к великому удивлению всех окружающих и огорчению Тхун Ина, его шестой по счету женой сделалась Твей Мей. Снедаемая ненавистью к Тхун Ину, который предпочел другую, она задалась целью жестоко отомстить ему за это, а лучшего исполнителя ее коварных замыслов, чем Ко Чо Ва, невозможно было найти. Точно рассчитав, что самым тяжким испытанием для Тхун Ина будет любая неприятность, причиненная его матери, жене и сестре, Твей Мей приступила к действию. Сейчас она торжествовала победу, с ненавистью глядя на свою соперницу. Лишившись возлюбленного, она решилась на отчаянный шаг — стала женой старика Ко Чо Ва — только для того, чтобы утешить свою попранную гордость местью. Староста деревни Вачаун держался подальше от полиции и не принимал участия в преследовании галонов. Но его «упущения» с лихвой восполнял Ко Чо Ва. Распоясавшийся негодяй самым изощренным образом притеснял крестьян. Они жили в постоянном страхе перед ним и безропотно выполняли все его приказания. Теперь он сторицей восполнил все то, чего лишился во время восстания. В своем доме он основал притон для любителей азартных игр, опиума и спиртного и извлекал из этого предприятия огромные прибыли. Он скупал золото, ссужал деньги картежникам, алкоголикам и курильщикам опиума под большие проценты. Полицейских же умасливал взятками, и то смотрели сквозь пальцы на его махинации. Английские власти намеренно поощряли подлецов, подобных Ко Чо Ва, понимая, что деморализация народа — лучшее средство против его сплочения.

XIX

Тускло мерцали на небе звезды, скрытые густым слоем облаков.

С винтовкой за спиной шагал по меже Тхун Ин, не внемля дружному лягушачьему хору, доносившемуся с рисовых полей. Мысли о матери, жене, сестре не покидали его. Он тяжело переживал разлуку с семьей и как неповторимый, прекрасный сон вспоминал немногие дни, прожитые с Эй Хмьин. «Кончилось для меня семейное счастье», — думал он с грустью.

Приближалось время появления на свет его первенца. Мать уверяла, что они полностью готовы к этому событию. Как там у них сейчас? Все ли нормально? Кто родится — сын или дочь? Он был уверен, что сын. И если действительно родится сын, надо наказать жене, чтобы воспитала его смелым и закаленным, способным, подобно деду и отцу, стать активным борцом за свободу своей родины.

Тхун Ин пересек поле и, достигнув леса, с видимым облегчением двинулся по хорошо знакомой тропинке, которая вела в родную деревню. Тишина, все более глубокая по мере того, как сгущались сумерки, обступала его со всех сторон. На околице он остановился и прислушался. Ни звука, ни огонька. Скрываясь в тени деревьев, он направился к своему дому. Он никогда не забывал о том, что отца схватили именно в тот момент, когда он шел к семье, и сейчас, крепко сжимая винтовку, он поминутно оглядывался.

«То же может повториться и со мной, — думал он, — но отца схватили потому, что он был безоружен, у меня же есть винтовка, и я так просто в руки им не дамся». В соседнем дворе громко залаяла собака. Теперь он мысленно проклинал всех собак на свете. А ведь в детстве он так любил их. Считается, что все темные дела вершатся ночью, что ночь — покровительница бандитов. Нынче ночь стала верным другом Тхун Ина.

— Эй Хмьин! — шепнул он, сопровождая свой зов легким щелчком в стенку.

— Эй Хмьин! — позвал он более громко. Ответа не последовало.

— Мама! Лоун Тин! — В доме было тихо. «Ишь как разоспались! — подумал он. — Из-за них я разбужу всю деревню».

Какое-то необъяснимое тревожное предчувствие сжало ему сердце.

— Эй Хмьин! — почти крикнул он, забыв об осторожности и барабаня рукой по стене. Наконец в доме послышалось какое-то движение. Чиркнула спичка, распахнулась дверь.

— У Ба, что ты тут делаешь? — удивился Тхун Ин, увидев старика-соседа, вышедшего ему навстречу. — А мои где?

— Их увели полицейские.

— Какие полицейские? Куда увели?

— Я ничего толком не знаю. Когда их забрали, я смотрю, дом пустой, и решил посторожить.

— Так вот что они придумали. Ладно. Посмотрим, чья возьмет! — грозно сжимая кулаки, прошипел Тхун Ин.

У Ба смотрел на Тхун Ина, и сердце его обливалось кровью. Он был ближайшим соседом и добрым другом У Аун Бана. Они шли всю жизнь рука об руку, делили невзгоды и лишения. И все несчастья, которые ныне выпали на долю У Аун Бана и его семьи, У Ба воспринимал как свои собственные. У Ба силился придумать что-нибудь утешительное, но Тхун Ин внезапно резко повернулся и выбежал из дома.

Сейчас Тхун Ин шел по улице, не таясь, решительно чеканя шаг и крепко сжимая в руках винтовку. Разбуженные лаем собак, жители с тревогой поглядывали на дорогу, но, завидев темный силуэт человека с винтовкой, в страхе шарахались от окна.

Тхун Ин направился в деревню Вачаун. По приказу инспектора полиции женщин поместили в доме Ко Чо Ва и заперли в разных комнатах. До Ин Нвей и Эй Хмьин оказались на втором этаже, а Лоун Тин в маленькой комнатушке около кухни. Изолированные друг от друга, до смерти перепуганные, они не могли ничего придумать для облегчения своей участи.

Лоун Тин, забившись в угол, обливалась слезами. Ее пугали голоса, смех, топот, доносившиеся из гостиной.

К вечеру в комнату к До Ин Нвей ворвался пьяный инспектор полиции и уставился на женщину мутными глазами.

— Господин начальник, почему вы поместили нас в разные комнаты? Где мои дочь и невестка? — робко вопрошала До Ин Нвей.

— Твои дочь и невестка находятся вместе наверху. Ты мне лучше скажи, где твой сын.

— Я не знаю.

— Тебя спрашивают по-хорошему, и ты говори правду, иначе быть тебе в тюрьме. Он появляется дома?

— Один раз приходил.

— Когда это было?

— Давно.

— А после этого?

— Больше не приходил.

— Врешь! Он бывал в доме много раз! Где он сейчас?

— В лесу, наверное.

— Когда он снова навестит вас, уговори его сдать оружие. Если он явится с повинной, его в тюрьму не посадят и мужа твоего выпустят. Если же он откажется, всем вам будет худо. А от нас он все равно никуда не денется. Ясно?

— Да. А когда вы нас освободите?

Инспектор оставил ее вопрос без ответа и вышел из комнаты, снова заперев ее на ключ.

Наступила ночь. Эй Хмьин пребывала в полном неведении. Ее темпераментная, импульсивная натура протестовала. «На каком основании они нас здесь держат? — возмущалась она про себя. — Тхун Ин скрывается в лесу, но мы-то тут при чем? Если бы не моя беременность, я ни за что бы не оставалась дома. Нам вдвоем и в лесу было бы хорошо».

Лоун Тин все плакала. В темноте она ощущала себя особенно беззащитной и одинокой. При звуке отпираемого замка она вскочила на ноги. Ее охватил леденящий ужас. В комнату кто-то вошел и запер за собой дверь изнутри. Потом чиркнула спичка, и она узнала инспектора полиции. Нагло улыбаясь, он медленно приближался к девушке. Ей вдруг показалось, что какое-то страшное двуногое чудовище, сверкая белыми клыками, простирает к ней лапы. Девушка отпрянула назад и прижалась к стене.

— Не убегай от меня. Я ничего плохого тебе не сделаю. Мне просто надо с тобой поговорить.

Лоун Тин дрожала, не в силах вымолвить ни слова.

— Как тебя зовут? — спросил он, делая еще шаг в ее сторону. — Я полюбил тебя с первого взгляда. Я женюсь на тебе и увезу в город. Ты будешь жить, как королева. Отца твоего я выпущу — брата трогать не буду. Согласна?

Девушка молчала.

— Ты согласна быть моей женой? — Инспектор внезапно схватил Лоун Тин за руку, но та вырвалась и в безумном страхе забилась в угол.

— Ха! Ха! Отсюда тебе никуда не убежать!

Девушка чувствовала себя маленьким беззащитным зверьком, застывшим перед разинутой пастью тигра. Инспектор бросился к несчастной девушке и вцепился в ее маленькое хрупкое тело.

— Не надо! Отпустите меня! Ма-ма-а! — задыхаясь от испуга, кричала девушка, пытаясь вырваться из грубых объятий полицейского.

— Успокойся, девочка. Никуда ты от меня не денешься, — похотливо прохрипел инспектор полиции и повалил ее на пол…

А тем временем Тхун Ин спешил в деревню Вачаун. Он знал, что полицейские, как правило, останавливаются у Ко Чо Ва, и, чтобы не разбудить собак, осторожно подкрался к его дому с тыльной стороны. Но проникнуть в усадьбу, обнесенную металлической оградой из остроконечных прутьев с тяжелыми, запертыми изнутри на засов воротами, ему не удалось. «Очень уж печется о своей шкуре и богатствах этот кровопийца», — размышлял Тхун Ин. Тщетно пытался он выяснить, сюда ли упрятали его родных и есть ли в доме полицейские: толстые стены дома поглощали и крик несчастной Лоун Тин, и громкий плач Эй Хмьин, и стоны матери.

Дверь комнаты, в которую заточили До Ин Нвей, распахнулась, и вошел Ко Чо Ва.

— Больших трудов стоило мне уговорить инспектора полиции освободить вас, — сказал он ей. — Ты должна сделать все, чтобы твой строптивый сын пришел с повинной, в противном случае вас снова арестуют. И тогда я уже ничем не смогу вам помочь. Запомни это.

Утром женщин отпустили домой. Измученные, униженные, опустошенные, они молча брели по дороге.

Дома их встретил сосед У Ба и рассказал, что ночью приходил Тхун Ин и, узнав о случившемся, опять куда-то ушел. Пока До Ин Нвей разговаривала с соседом, Лоун Тин ушла в спальню и в безудержном рыдании повалилась на постель.

— Что с тобой, дочка? — бросилась к ней мать. Лоун Тин смотрела на нее обезумевшими глазами.

— Лоун Тин, ты можешь ответить, что произошло? — обратилась к ней Эй Хмьин.

— Меня… меня… инспектор… он заставил быть его женой, — с трудом выговорила Лоун Тин.

— Заставил? Женой? О, проклятье! — застонала мать.

Эй Хмьин ласково обняла девушку и прижала ее к себе. Жгучая ненависть и горе стеснили ей грудь.

XX

Многих арестованных власти после тщательного допроса отпустили, а дела руководителей восстания передали в суд. Среди лишенных свободы оказались У Аун Бан, Ко Шве Чо, Ко Хла Саун, Ко Со Твей и Ко Нан Чо. Они находились в городе Таравади.

Больше всего У Аун Бана волновало положение семьи, оставшейся без всяких средств к существованию. Не мог он относиться безучастно и к судьбе сына. Однажды его вызвал начальник тюрьмы.

— У Аун Бан, если ты послушаешь моего совета, то дело твое будет прекращено, а самого тебя выпустят на свободу.

— Я вас слушаю.

— Суть в том, что твой сын до сих пор скрывается в лесах и отказывается сдать оружие. Напиши ему письмо и посоветуй повиниться.

У Аун Бан задумался.

— Ну так как? Согласен?

— Я писать не умею, — соврал У Аун Бан.

— Ты действительно не умеешь писать? — спросил начальник тюрьмы, подозрительно взглянув на У Аун Бана.

— Не умею.

— Хорошо. В таком случае я сам за тебя напишу.

— Но вы ведь не знаете, где он находится. Как же вы доставите ему письмо?

— Это не твоя забота. У нас есть сведения, что твой сын часто наведывается домой. Там ему письмо и вручат.

— Мой сын — человек достаточно взрослый и должен поступать по собственному убеждению. Я не могу навязывать ему свою волю.

В этот момент он неимоверно гордился Тхун Ином. Именно такого последовательного и несгибаемого борца хотел он видеть в своем сыне.

— Ты понимаешь, что, пока твой сын где-то скрывается от властей, ты несешь ответственность и за себя и за него.

У Аун Бан молчал.

— Ну как знаешь.

Непокорность Тхун Ина не давала властям покоя. Волнения по всей волости прекратились, все участники восстания были обезврежены, и остался лишь неуловимый, несговорчивый, отважный одинокий боец, державший в постоянном страхе и напряжении всех без исключения чиновников полицейского управления. И ни один их план обезвредить его не увенчался успехом. Попытка использовать для этой цели У Аун Бана тоже завершилась провалом.

Тщетно пытаясь в ту роковую ночь проникнуть в дом Ко Чо Ва, вконец огорченный Тхун Ин направился в деревню Ушикоун. Недалеко от нее находилась сторожка его друга Ко Пу Сейна, где он все это время скрывался. Днем Ко Пу Сейн приносил ему еду и сообщал последние новости, а на ночь уходил к себе домой. От Ко Пу Сейна он узнал и о предательстве Ко Чо Та, и о проделках помещика, и о том, как бедствует без кормильца семья Эй Лоун. Каждая такая весть придавала ему еще больше решимости. Он был убежден, что мать, жену и сестру арестовали не без участия Ко Чо Та. Решив больше не подвергать себя риску, Тхун Ин поручил Ко Пу Сейну навести справки о своей семье.

— Ко Пу Сейн, — обратился Тхун Ин к другу на следующее утро, когда тот, как обычно, принес ему еду, — вчера полицейские увели куда-то моих родных.

— Да что ты говоришь? — удивился Ко Пу Сейн, не ведавший ничего об этом событии.

— Так вот. Я хотел бы просить тебя разузнать, что с ними и где они находятся.

— Ладно. Я немедленно пойду в деревню и постараюсь все выяснить.

Тхун Ин не спал всю ночь. Его беспокоила судьба дорогих ему людей, и, с нетерпением ожидая возвращения Ко Пу Сейна, он считал каждую минуту. Ко Пу Сейн вернулся только после обеда.

— Ну что? — бросился к нему Тхун Ин.

— Твои уже дома!

— Как дома?

— Своими глазами видел.

— Ты заходил ко мне домой?

— Зайти я побоялся. Это может навлечь на меня подозрение. Мне рассказал Ко Пхоу Мин.

— А что произошло?

— Говорят, что полицейские увели их в дом Ко Чо Ва и там допрашивали. Пытались узнать, где ты прячешься, а рано утром отпустили.

— Это дело рук Ко Чо Ва, — убежденно сказал Тхун Ин.

— Мне тоже так кажется.

— Ну что ж, хорошо, если этим все ограничилось.

Успокоенный до некоторой степени рассказом Ко Пу Сейна, Тхун Ин детально обдумывал план действия. Он хотел рассчитаться с Ко Чо Ва не только за себя, но и за тех, кого тот безвозвратно погубил, и за тех, с кого он сейчас, чувствуя себя полновластным хозяином деревни, драл три шкуры.

— Я думаю, сейчас самое время призвать негодяя к ответу. Если мне удастся его убрать, крестьяне смогут свободно вздохнуть, — поделился он своими планами с Ко Пу Сейном.

— С ним давно пора кончать. Только действуй осмотрительно. Я не сообщил тебе еще одну неприятную новость. Суд приговорил руководителей и активных участников восстания к смертной казни или к пожизненной каторге. Сая Сана скоро казнят.

Тхун Ин сразу подумал об отце. Что ждет его? Смерть? Каторга? В памяти всплыли лица Ко Хла Сауна, Ко Шве Чо, Ко Нан Чо. К ним он не испытывал особой жалости. Они оказались в тюрьме по собственной глупости. Разве он не убеждал их продолжать борьбу и не верить посулам англичан?! Но они поверили лживым проповедям пресловутой миссии, испугались трудностей борьбы. Их привела в тюрьму трусость, и теперь им грозит либо смерть, либо пожизненная каторга. Не лучше ли погибнуть в бою свободным, чем заживо гнить в тюрьме!

Ко Пу Сейн отправился в поле, а Тхун Ин остался в сторожке, дожидаться наступления темноты. Он решил все-таки повидаться с родными. Остаток дня казался ему вечностью — его мучили бездействие и томительно медленное течение времени. Наконец появился Ко Пу Сейн с тяжелой корзиной овощей.

— Ну, я пошел. Еще раз прошу тебя: будь осторожен. Полиция снова зашевелилась. На днях в деревне Поута обшарили все дома, — предупредил он своего друга. Потом, взвалив на плечи тяжелую ношу, медленно зашагал в сторону деревни.

Полицейские действительно не дремали. Они продолжали совершать набеги на деревни, отнимали у крестьян рис, кур, свиней, требовали водки, издевались над ними самым изощренным образом. Все это делалось с ведома и при полном попустительстве колониальных властей. Англичане намеренно держали крестьян в постоянном страхе, а крестьянам, конечно, было невдомек, что за спиной бирманских полицейских, солдат и чиновников стоят англичане, более всего на свете боявшиеся единства бирманского народа.

Вскоре после ухода Ко Пу Сейна наступили сумерки. В деревню Тхун Ин направился кратчайшим путем по знакомой лесной тропинке. Дождавшись, когда в соседних домах погасли огни, никем не замеченный, он подошел к своему дому. В одном из окон светился слабый огонек.

— Эй Хмьин! — позвал он тихо. Дверь сразу же открыли. Тхун Ин поспешно шагнул внутрь.

— Что произошло? — нетерпеливо спросил он вместо приветствия.

Мать смотрела на него полными слез глазами.

— Схватили нас и стали допрашивать. Хотели узнать, где ты скрываешься.

— Мерзавцы! Вы-то тут при чем, — сказал Тхун Ин с ненавистью.

— При том, что власть у них, а ты им не подчиняешься. Смирись, сынок. Пока ты не сдашь винтовку, нам не будет покоя. Они сказали, что, если ты покаешься, и отца отпустят, и тебя не тронут.

— И ты им поверила? Ко Нан Чо и Ко Шве Чо послушались их уговоров и где они очутились? Отца они тоже не выпустят. Я этих подлецов знаю и с повинной к ним не пойду. Лучше я погибну, чем встану перед ними на колени.

— Пожалел бы ты хоть нас. Нас ведь снова арестуют. Спасибо Ко Чо Ва. Если бы он не вступился, не увиделись бы мы сегодня, — причитала мать Тхун Ина.

— Что ты говоришь, мама! Этот Ко Чо Ва последний негодяй. Все это он подстроил, чтобы отомстить нам. Он и подкупил полицейских. Его убить надо, а ты его еще за что-то благодаришь.

— Нет, сынок, ты не прав. Нас выпустили, потому что он просил об этом инспектора полиции.

— Ничего вы не знаете, мама… — начала было Эй Хмьин и осеклась.

— В чем дело, Эй Хмьин, — обернулся к ней Тхун Ин, поняв, что от него что-то скрывают. Лоун Тин опять разрыдалась.

— Нас привели в дом Ко Чо Ва и заперли в разных комнатах. — Эй Хмьин говорила тихо, запинаясь на каждом слове. — Инспектор полиции всю ночь не оставлял в покое Лоун Тин…

— Ах, подлецы! Уж этого я им никогда не прощу! — процедил сквозь зубы Тхун Ин и так сжал кулаки, что захрустели пальцы.

— Вот такие-то дела, сынок. Ты отказываешься сдать винтовку. А ведь не известно еще, что они придумают в следующий раз, — произнесла мать с тяжелым вздохом.

— Замолчи! — впервые в жизни крикнул на мать Тхун Ин. Затем он поднялся, взял винтовку, стоящую у двери, и, не проронив больше ни слова, удалился.

— Зачем ты рассказала ему об этом! — обратилась к невестке До Ин Нвей.

— А вправе ли мы скрывать от него это! Зачем вы говорили ему какую-то ерунду? Пусть он знает, что во всех наших страданиях повинны Ко Чо Ва и его любовница.

— Что ты мелешь?! При чем здесь Твей Мей? Зачем наговаривать на хорошего человека? — удивилась мать.

— Что можно сделать, если вы такая доверчивая. Не будь я беременна, я своими руками придушила бы эту змею. Она не может простить Тхун Ину, что он не на ней, а на мне женился.

— Можешь говорить что угодно, все равно я тебе не поверю.

— Как хотите. Это ваше дело, — рассердилась на свекровь Эй Хмьин и ушла в другую комнату, где на постели вся в слезах лежала Лоун Тин.

К вечеру у Эй Хмьин начались схватки.

XXI

Несчастье, постигшее Лоун Тин, придало Тхун Ину новые силы. Убежденный в своей правоте, он твердо решил до конца дней не выпускать из рук винтовку. Первой своей жертвой он выбрал Ко Чо Ва. Он долго охотился за ним, но тот, учуяв опасность, все время ускользал от возмездия. Однако Тхун Ин не падал духом и терпеливо ждал подходящего случая.

Прошло дней десять, прежде чем он снова решился навестить своих. Дома его ждал сын.

— Сынок мой, мальчик мой милый, — говорил он, прижимая к сердцу маленький теплый комочек. Давно Эй Хмьин не испытывала такого счастья, как в этот момент.

— Ты доволен, что у нас сын? — бесконечное число раз спрашивала она Тхун Ина.

— Еще бы! — отвечал он, глядя на нее счастливыми глазами.

— Может быть, ты останешься с нами? — робко спросила она. — Мы бы зажили спокойно и счастливо.

Лицо Тхун Ина сразу стало угрюмым.

— Подумай, Тхун Ин. Нам без тебя очень тяжело. Да и сам ты как зверь скитаешься по лесам.

— Ты веришь, что меня оставят на воле, если я сдамся властям? — спросил он с ухмылкой.

— Но они же обещали тебя не трогать. Сказали, что даже отца выпустят, — горячо убеждала его Эй Хмьин.

— И ты принимаешь их обещания за чистую монету? Неужели тебе не понятно, что они готовы пойти на любой обман, чтобы только изловить меня?

— Говорят, Ко Хла Сауна уже выпустили. Скоро и Ко Нан Чо домой вернется. Так что и тебя, если ты сам придешь, отпустят.

— Нет, Эй Хмьин, никуда я добровольно не пойду, — сказал он, резко мотнув головой.

— Что ж, так всю жизнь и проведешь в лесах? — в отчаянии спросила она.

— Да, всю жизнь. Но на коленях перед ними ползать не стану. И больше я на эту тему разговаривать не хочу, — решительно сказал Тхун Ин.

Он держал на руках своего первенца, любуясь его нежным личиком, и сердце его разрывалось от жалости к этому родному, маленькому обездоленному существу и к себе. И он подумал, что ему, может быть, никогда не придется увидеть, как растет его сын.

Перед рассветом Тхун Ин ушел. Каждый раз, оказавшись в лесу, он старался освободиться от мыслей о тех, кто оставался за порогом родного дома. На сей раз ему это сделать не удалось. Он все еще ощущал на груди тепло ребенка. Он многократно повторял про себя: «Сынок, сыночек…» — и чувствовал, как это нежное тепло проникает в него и расплавляет его стальную волю. «Так всю жизнь и проведешь в лесах?» — вспомнил он слова Эй Хмьин и внезапно отчетливо осознал, что ему совершенно не на что надеяться. Восстание разгромлено. Не сегодня-завтра Сая Сана поведут на виселицу. Путь к дому, сыну, жене лежал только через полицейский участок. Но скорее всего это был путь на каторгу или даже на виселицу.

Под утро он добрался до своей сторожки, бросил на пол винтовку и в изнеможении опустился на циновку. Теперь его одолевали сомнения, но чем больше он размышлял, тем тверже было его решение не уподобляться тем, кто струсил. Нет, он не мог сдаться. Это было бы для него позором. «Мой сын будет сыном труса, — с отчаянием думал он. — Мой позор будет и его позором. Придет время, когда весь народ с оружием в руках поднимется против англичан. Я хочу, чтобы в первых рядах борцов за свободу находился мой сын. Нет, я не дамся им живым». Тхун Ин решительно поднялся и взял винтовку, вставил обойму. «Разве мне хватит этих патронов, чтобы рассчитаться с врагами?» — с грустью подумал он.

— Тхун Ин!

Тхун Ин вздрогнул и вскинул винтовку.

— Как ты меня напугал. Ко Пу Сейн, — сказал он, облегченно вздохнув при виде друга.

— Как дела?

— Все так же.

— Я слышал, сегодня отряд полицейских отправился в Оунхнепин. А ночью они у нас в деревне были. Староста по дворам бегал, для них кур да водку искал.

Подобно голодному тигру, почуявшему запах дичи, проснулся в Тхун Ине инстинкт хищника. Сама судьба посылала ему случай исполнить свою волю, и на сей раз он был уверен в успехе.

— Не беспокойся. Я уйду отсюда, чтобы не навлечь на тебя беду.

— Хорошо, — коротко ответил Ко Пу Сейн. — Вот рис, соль, рыбная приправа, — сказал он, выкладывая продукты из корзины.

Пока Тхун Ин готовил пищу, Ко Пу Сейн работал в поле.

— Сейчас я пойду, — сказал Тхун Ин во время обеда.

— Где же ты теперь укроешься?

— Не знаю. Но здесь мне нельзя оставаться. В любой момент сюда могут нагрянуть полицейские. Пойду-ка я в деревню Муэйхау. Полицейские там вряд ли появятся. Она расположена вверх по реке Нгамоуэй в горах, где живут карены.

— По-моему, ты правильно решил. Там надежнее. Возвращайся, когда все успокоится.

Прихватив с собой немного риса на ужин, Тхун Ин вышел из сторожки. Было уже совсем темно. В Муэйхау ему довелось побывать всего один раз, да и то случайно, когда они с отцом заблудились, собирая дикий мед. В эту отдаленную деревню незнакомцы забредали редко.

Ночевал Тхун Ин в поле, в одной из развалившихся сторожек. По его расчетам выходило, что к утру он успеет добраться до гор. А пока он решил воспользоваться тем, что полицейские совсем рядом, и рассчитаться с ними. Было около полуночи. Вдалеке пропели петухи. Передохнув немного, Тхун Ин двинулся к деревне. Он подкрался к дому Ко Чо Та. В окнах горел яркий свет, слышались громкие голоса. Он заглянул во двор. В настежь распахнутые двери дома Тхун Ин увидел Ко Чо Та в компании полицейских. Они пили водку и, чувствуя себя в полной безопасности, шумно веселились.

Тхун Ин поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Убитый наповал полицейский рухнул на пол. В деревне поднялась страшная суматоха. Добежав до сторожки, Тхун Ин прислушался. Погони явно не было. Постепенно шум затих. Тхун Ин был окрылен своим первым успехом. Весть о том, что в деревне Оунхнепин убит полицейский, озадачила власти. В Хлеку прибыли высшие полицейские чины из центра. Они устроили грандиозный разнос своим подчиненным, которым оказалось не под силу справиться с одним человеком. Волостная полиция получила строгий приказ в кратчайшие сроки изловить и арестовать преступника. И снова начались повальные обыски, снова допрашивали всех, кто так или иначе имел отношение к Тхун Ину.

Тхун Ин тем временем достиг гор. В том месте, куда он шел, обитали карены. Они жили в одном большом доме. Каждая семья ютилась в отдельной комнатушке. На склонах гор им удавалось выращивать рис, которого едва хватало на пропитание. Мужчины были заняты главным образом вырубкой и очисткой леса. Посадка риса и уборка урожая входила в обязанности женщин. Каждая семья жила обособленно и полагалась только на свои силы. Мужчины также занимались охотой, используя для этого отравленные стрелы и капканы. Винтовка в руках Тхун Ина была первым огнестрельным оружием, которое им довелось увидеть. С Тхун Ином у них сразу же установились дружеские отношения. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Он был убежден, что, если даже полицейские нападут на его след и появятся в Муэйхау, карены сумеют его защитить.

XXII

Пора дождей миновала. Наступили холода. По утрам в долинах стоял густой туман. Сильный ветер раскачивал деревья на склонах гор.

Сидя на бревне, Тхун Ин любовался закатом. Запах созревшего риса живо напоминал ему прошлое. В первый раз они с Эй Хмьин встретились в поле, когда созрел рис. Сердце сжалось от тоски. Тхун Ин безумно скучал по дому. «Интересно, какой приговор вынесли отцу? Как там женщины справляются одни? А сын? Уже, наверное, улыбается», — размышлял Тхун Ин. Его мучили тысячи вопросов и сомнений.

Тоска по дому, по родным совершенно лишила его сна. На следующее утро он спустился в долину. Он родился и вырос среди полей и отчаянно тосковал в горах. Его тянуло к земле.

Вечером, по пути к деревне Оунхнепин, он решил отдохнуть в уже знакомой сторожке. Тхун Ин прилег на старую бамбуковую циновку и через дырявую крышу стал любоваться яркими звездами. Незаметно для себя он заснул.

Проснулся Тхун Ин на рассвете и сразу двинулся в путь. К обеду он уже достиг сторожки Ко Ну Сейна.

— Ко Пу Сейн! — позвал он друга. Тот вздрогнул и обернулся.

— Откуда ты взялся? — обрадовался тот, похлопывая Тхун Ина по плечу. — Не надеялся я, что удастся когда-нибудь тебя увидеть.

— Я пришел из Муэйхау.

— Той ночью, когда ты ушел, в доме Ко Чо Та был убит полицейский. Они, конечно, догадались, что это твоя работа, и тут же бросились тебя искать.

— Что еще нового?

— Вчера повесили Сая Сана.

Эта печальная весть омрачила радость встречи. Имя Сая Сана — руководителя крестьян — было путеводной звездой Тхун Ина.

— Что еще? — спросил он мрачно.

— Ко Нан Чо и Ко Шве Чо приговорили к двум годам тюрьмы.

— А об отце что-нибудь слышно? — решился наконец Тхун Ин задать давно мучивший его вопрос.

— Десять лет тюрьмы получил твой отец, — медленно проговорил Ко Пу Сейн.

Это было тяжелым ударом для Тхун Ина. «Десять лет! Это значит, что отец до конца своих дней останется в заключении, значит, мы с ним больше никогда не увидимся». Тхун Ина охватило отчаяние.

— Ко Со Твею тоже десять лет дали. Что делать? Сила и власть пока на их стороне.

— Правильно ты сказал: «пока». Мы проиграли сейчас. Но так не может продолжаться вечно. Придет и наша пора!

— Ты молодец, Тхун Ин. Не падаешь духом. Если бы все были, как ты! — восхищался Ко Пу Сейн.

— А что нового в волости? — продолжал расспросы Тхун Ин.

— Даже не знаю, что тебе и сказать! Вроде бы все спокойно. Полицейские теперь появляются редко. Да ты, наверное, ничего не ел с утра, — спохватился Ко Пу Сейн. — У меня тут кое-что осталось. Завтра я обязательно побольше принесу.

— Не беспокойся, Ко Пу Сейн. Спасибо тебе за все.

С наступлением темноты Тхун Ин был уже у порога родного дома. Много слез радости и горя было пролито в ту ночь. Тхун Ин упивался радостью отцовства и не замечал слез женщин. Мать снова начала уговаривать его вернуться домой, но Тхун Ин наотрез отказался продолжать разговор на эту тему. Эй Хмьин сказала, что не мыслит жизнь без него и уйдет вместе с ним в лес.

— Эй Хмьин, дорогая, — вразумлял он ее. — Если бы нас было только двое. Но теперь у нас есть сын, и его надо растить. Не будет меня, его вырастишь ты. Вырастишь настоящим бойцом, воспитаешь в нем ненависть к нашим врагам.

Яркий солнечный луч скользнул по лицу Тхун Ина. «Может быть, это мое последнее утро», — подумал он, с нежностью глядя на малыша.

На окраине деревни у колодца он встретил Твей Мей.

— Тхун Ин, откуда ты? — спросила она, пораженная его появлением.

Тхун Ин выжидающе смотрел ей в глаза.

— Почему ты упорствуешь? Сдай винтовку и живи себе спокойно.

— Хорошо, скоро сдам. А ты покуда ступай домой да не вздумай болтать о том, что меня видела.

— Ну, об этом ты не беспокойся. Никто ничего не узнает. Я-то свое слово сдержу, не в пример некоторым, — сказала она со злой усмешкой. Глядя на нее, Тхун Ин заколебался.

— Ладно, прощай. — И, снисходительно махнув рукой, он зашагал прочь. Внезапно он ощутил какую-то необъяснимую тревогу. Что-то подсказывало ему, что ей нельзя доверять. Правда, ни сегодня, ни завтра он сюда не вернется. Он поднимется в горы, к каренам. И все-таки искушение снова увидеть сына одержало верх над рассудком, и он повернул к дому…

Простившись с родными, Тхун Ин устремился к двери. Внезапно послышался оглушительный стук. Схватив винтовку, он через черный ход выбежал во двор. Вслед ему полетели пули. Он понял, что окружен со всех сторон. Выбрав удобное положение для стрельбы, он стал целиться в прятавшегося в кустах полицейского. Но тут грянул выстрел — пуля угодила ему в висок, он упал замертво, так и не выпустив из рук винтовку.

РАССКАЗЫ

ВСЕ БЛАГА ЖИЗНИ

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я твердо решил покинуть родную деревню и попытать счастья в городе. Родители, как и следовало ожидать, встретили мое решение в штыки и всячески уговаривали остаться дома: ведь как-никак я единственный ребенок в семье. Однако я был непреклонен.

— Здесь, в деревне, я обречен на вечное прозябание, — говорил я, пытаясь разжалобить мать. — Мне никогда не удастся выбраться из нищеты. Я должен буду за чашку риса работать от зари до зари в поле, невзирая на дождь и жару. Город же — совсем другое дело: там множество народу и при желании можно научиться какому-нибудь редкому ремеслу. И если к тому же повезет, глядишь, смогу купить и дом и машину.

Отец слушал мои разглагольствования и только вздыхал.

— Вот что, — сказал он наконец, когда я умолк. — Знаешь ли ты, что в городе преуспевает только тот, кто не боится другого за горло взять? Разве ты, простой деревенский парень, способен на это? Ты родился и вырос среди крестьян, которые привыкли довольствоваться тем, что дает земля, и которым неведомы зависть, жадность и ненависть. Я считал своим долгом сказать тебе об этом. Теперь можешь поступить, как тебе заблагорассудится.

Я самозабвенно верил в удачу еще и потому, что изрядно начитался всяких приключенческих романов, герои которых легко обретали богатство и счастье.

— Когда человек достигает совершеннолетия, он обязан попробовать найти свое счастье, — упрямо повторял я. — Мне тоже нелегко расстаться с вами и покинуть деревню, где я вырос. Но если я останусь здесь, то моим единственным уделом будут вол, плуг и нищета. Такая жизнь не по мне, и не удерживайте меня.

У матери же была иная точка зрения на жизнь, и мои рассуждения не казались ей убедительными.

— Мне так тоскливо становится, как подумаю, что ты собираешься нас покинуть, — говорила она. — В городе хорошо с деньгами, с образованием. У тебя же нет ни того, ни другого. Трудно, ох как трудно придется тебе одному в большом городе.

Но я не сдавался.

— У меня есть голова, руки, ноги. С их помощью я смогу заработать себе на жизнь. Деньги буду расходовать экономно и постепенно скоплю большую сумму. Вы с отцом уже не молоды. Кому, как не мне, придется в будущем заботиться о вас. Чтобы вы могли спокойно дожить свой век, мне необходимо иметь приличные доходы. И они у меня будут.

Мать смотрела вдаль и, казалось, не слышала моих слов.

— Ты согласна со мной?

— Хорошо, если все устроится так, как ты говоришь, но, как правило, в жизни желания исполняются редко. Если бы каждый мог без труда получить все, что ему хочется, то на земле не было бы бедных.

— Нельзя всех стричь под одну гребенку. Одни бедствуют, потому что ленивы, другие — потому что не способны, третьи — просто дураки. У меня есть голова на плечах. В ней немало ценных идей. С такой головой я не пропаду. А в деревню я вернусь только на своей машине. Вот уж покатаю тогда тебя! — говорил я, едва поспевая за своими мечтами.

Мои слова оставили мать равнодушной. Она смотрела на меня по-прежнему печально.

— Я уезжаю завтра же, — решительно заявил я.

— Что ж, если тебе так не терпится, поезжай. Уговаривать больше нет сил. Прошу тебя лишь об одном: будет трудно — возвращайся не медля, — сказала она тихо и отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Нет, мама, скоро меня не жди. Пока не добьюсь своего, не приеду, — хотел я сказать, но вовремя спохватился и только произнес:

— Хорошо, мама.

* * *

Мне, деревенскому парню, город всегда представлялся совершенно иным миром, отличным от того, в котором я жил от рождения. Теперь я впервые увидел его воочию. Наш грузовик долго ехал вдоль залитых ярким электрическим светом улиц между двумя рядами громадных каменных зданий, пока наконец не остановился возле каких-то служебных построек.

— Приехали, — сказал шофер. — Теперь, парень, тебе надо пройти еще немного вон туда. Там — конечная остановка автобуса, который довезет тебя до района Чимьинтайн.

Я подхватил свой сундучок, обитый железом, и поспешил к остановке. Вскоре подошел автобус, и мне посчастливилось занять место у окна. Я с любопытством разглядывал толпы людей, одетых, как мне казалось, во все новое, и мысленно возвращался в родную деревню. «У нас в эту пору все сидят по домам и коротают время за чашкой чая при свете керосиновых коптилок. На улице никого, кроме собак, не увидишь». Город пленил меня своими яркими витринами и потоком красивых, сверкающих при свете уличных фонарей автомобилей. В тайниках моей души зародилась надежда — когда-нибудь и я, возможно, стану обладателем одного из них.

Я сошел у небольшого базарчика. Здесь, неподалеку, жил мой друг Ко Ба Тин. Надо сказать, что этот район мало чем отличался от нашей деревни. Домишки были такие же жалкие, а улица такая же грязная. Немногие могли позволить себе провести электричество.

Я отыскал знакомое мне жилище Ко Ба Тина, — месяц назад, в прошлый мой приезд, мне довелось остановиться здесь на два дня, — и заглянул через открытые двери внутрь.

— Ко Ба Тин! — крикнул я.

Из тусклого полумрака донесся шорох шагов, и на пороге появилась его жена Ма Мья Ньюн.

— Ко Ба Тин дома? — спросил я, поднимаясь на крыльцо.

— Нет. Он уехал на машине, — ответила она, разглядывая меня с любопытством.

— Куда же он уехал?

— Куда-то в сторону Пегу за рисом. — Ма Мья Ньюн явно не узнавала меня.

— Меня зовут Ко Хла Тхун. Я из деревни Инчингвин. Месяц назад я приезжал в Рангун. Помните, я у вас останавливался?

— Подумать только! Я вижу знакомое лицо, а вспомнить никак не могу. Заходите, заходите в комнату, — пригласила она и расстелила на полу для меня циновку. В соседней комнате заплакал ребенок, и Ма Мья Ньюн поспешила к нему, а я сложил свои пожитки у стены и сел на циновку. Ребенок продолжал плакать, а мать никак не могла его успокоить.

Когда наконец мои глаза привыкли к полумраку, я огляделся по сторонам. И сама комнатушка, и обстановка в ней показались мне до того убогими, что я тотчас же отказался от мысли остановиться здесь даже на короткое время. Я стал бы для хозяев слишком большой обузой.

Наконец из соседней комнаты вернулась Ма Мья Ньюн с ребенком на руках.

— Бросила я вас тут одного. Вам скучно?

— Ничего. Вы не беспокойтесь. А что случилось с ребенком? Мне кажется, он сильно похудел за этот месяц.

— Температурит без конца, — ответила она и снова пошла в соседнюю комнату.

— Вы, наверно, устали с дороги, — сказала она, протягивая мне грязную подушку. — Прилягте и отдохните.

— Вы напрасно беспокоитесь.

— Ко Ба Тин часто вспоминает, как хорошо его принимали у вас в доме.

С Ко Ба Тином мы, собственно, и познакомились у нас в деревне, когда он приезжал с перекупщиком за рисом. Я пригласил тогда его к нам в дом, и родители оказали ему радушный прием: напоили, накормили и оставили ночевать.

Снова заплакал ребенок, и Ма Мья Ньюн опять занялась малышом. Тем временем вернулся Ко Ба Тин.

— Ко Хла Тхун! Ты когда же приехал? — обрадовался он, увидев меня. — Наверное, проголодался, а жена и не подумала накормить гостя.

— Ты же знаешь, что ребенок без конца плачет и не отпускает от себя ни на минуту, — возразила Ма Мья Ньюн.

— Ладно, ты всегда найдешь оправдание, — махнул рукой Ко Ба Тин и, уже обращаясь к гостю, продолжал: — Ко Хла Тхун, ты приехал опять погулять или по делу?

— Не хочу я больше в деревне жить. Решил перебраться в город.

— Что ж, это хорошо. В городе, если повезет, быстро разбогатеть можно. Пока подыщешь работу, можешь жить у нас, — предложил он. — Располагайся, как дома.

Деваться мне было некуда, и я был безмерно благодарен Ко Ба Тину за гостеприимство.

Я терялся в догадках — с чего начать, как отыскать путь ко «всем благам жизни». Найти какую-нибудь работу с постоянным жалованьем в Рангуне было практически невозможно — для этого требовалось образование. Самое большее, на что я мог рассчитывать, это должность рассыльного в каком-нибудь учреждении или конторе. Но и такое место заполучить оказалось не так-то просто, слишком много было желающих. Впрочем, если бы мне и посчастливилось устроиться рассыльным, при его мизерном окладе все равно пришлось бы влачить жалкое существование. Многие, размышлял я, начинают с мелочной торговли. Ходят по улицам с лотком, торгуют вразнос всякой ерундой и постепенно копят денежки. Я даже поинтересовался, сколько зарабатывают в Рангуне уличные торговцы. Оказалось, что их выручка в день не превышает трех-четырех джа. Подумать только! Ради жалких трех-четырех джа надо с утра до поздней ночи ходить из конца в конец по городу! Нет, с таким доходом далеко не уедешь, а о каком-либо богатстве и думать нечего. В пору бы только прокормиться.

Я стал присматриваться к индийцам. Как это они умудряются делать деньги. Сидит себе в крохотной лавчонке, торгует всего-навсего бетелем — и, пожалуйста вам, разбогател. Решил и я попытать счастья, отправился к одному хозяину такой лавочки за советом. Оказалось, чтобы начать такое скромное «дело», требуется не одна тысяча джа.

Пока я искал работу, те пятьдесят джа, которые мать с трудом собрала мне на дорогу, иссякли. Теперь мне ничего не оставалось делать, как браться за любую, первую попавшуюся работу, лишь бы не умереть с голоду. К тому времени я уже точно знал, что в Рангуне найти работу не так легко, как мне казалось поначалу. Можно, конечно, устроиться водоносом или грузчиком в порту, но для этого надо быть физически очень крепким и сильным. К тому же я мечтал найти такую работу, которая не только обеспечила бы мне пропитание, но и помогла бы обучиться какой-нибудь благородной профессии.

Наконец мне повезло. Ко Ба Тин устроил меня в авторемонтную мастерскую с окладом шестьдесят джа в месяц. Вскоре я перебрался к своему новому приятелю — Маун Ньё. Он пользовался репутацией хорошего рабочего и получал девяносто джа в месяц. Однако ему было не по карману снимать какое-нибудь приличное жилье, а посему он нашел себе пристанище в полуразвалившемся кирпичном доме рядом с мастерской. Владелец дома сдавал комнаты за двадцать пять джа в месяц. Внизу жили китаец да кули с семьей, а наверху — жестянщик, точильщик, продавец керосина, рабочий из порта, водонос и продавец газет. Когда-то здесь была гостиница. Сейчас ни в одной из комнат не было дверей. Во время японской оккупации солдаты извели их на топливо.

В каждой комнатушке ютилось двое-трое совсем незнакомых людей. Семейные же располагались в бывшем холле.

Я очень уставал за день и, возвращаясь с работы, мечтал как следует выспаться, но мне это никогда не удавалось. Вечерами женщины собирались вместе и устраивали настоящий базар, а мужчины допоздна резались в карты или, что еще хуже, под дружный хохот рассказывали анекдоты и всякие веселые истории. Когда же наконец утихомиривались взрослые, вдруг посреди ночи начинал плакать чей-нибудь ребенок или же муж с женой затевали громкую ссору. Сколько раз я готов был бежать куда глаза глядят, лишь бы не слышать всего этого! К сожалению, бежать было покуда. Мой единственный друг Ко Ба Тин основательно задолжал хозяину за квартиру, а так как платить было нечем, ему с семьей пришлось тайком уехать из города. А кроме Ко Ба Тина, я не знал никого, кто согласился бы меня приютить. Так что мне поневоле приходилось терпеть все неудобства.

Маун Ньё жил вдвоем с матерью, которая трогательно заботилась о нем. Когда сын возвращался домой с работы усталый, она уже ждала его, чтобы накормить только что приготовленным вкусным обедом. Каждый день она стирала его промасленную одежду, а когда он ложился спать, отгоняла от него комаров. Она очень напоминала мне мою мать, оставшуюся в деревне. Что и говорить, я ужасно скучал по матери и по нашей деревне. Я с огорчением думал о том, как страдала бы мать, узнав о мытарствах своего единственного сына. И какая мать останется равнодушной, если узнает, что ее любимый сын ест в придорожных харчевнях, спит, как бездомная собака, и сам на себя стирает.

Несмотря на все эти невзгоды, я продолжал упорно работать и старался научиться всему, чему только мог. Через год с небольшим я умел уже довольно прилично водить машину и даже ремонтировал ее. Получив водительские права, я распрощался с мастерской и нанялся шофером к одному китайцу, владевшему несколькими джипами, которые он использовал как такси. Теперь я уже получал сто двадцать джа в месяц.

Наконец-то на моем тернистом пути ко «всем благам жизни» вдалеке мелькнул огонек надежды. Теперь мне вполне хватало денег на жизнь, и я даже смог понемногу откладывать на машину. Казалось бы, ничто не могло помешать осуществлению заветной цели; сделаться обладателем не только собственного автомобиля, но и первоклассной виллы. Однако сбыться моей мечте было не суждено.

Я экономил буквально на всем и в течение трех месяцев копил деньги. Но потом я почувствовал однажды сильное недомогание. Однако к врачу не обращался и продолжал работать, потому что не хотел тратить деньги на лекарство. Мне становилось все хуже и хуже, и в конце концов я уже не мог подняться с постели. Пришлось все-таки вызвать врача и всерьез заняться лечением. С каждым разом врач прописывал мне все более и более дорогие лекарства. Кроме того, мне было строго предписано усиленное питание, которое обходилось во много раз дороже, чем та грубая пища, к которой я привык. Одним словом, к тому времени, когда я выздоровел, у меня не только не осталось никаких сбережений, но я еще и задолжал своему хозяину больше сотни джа.

Лишиться накопленных денег было для меня равносильно гибели. Я совсем потерял надежду когда-либо достигнуть цели, к которой так жадно стремился. «Видно, не суждено», — решил я и стал все больше склоняться к мысли о том, что не так уж плохо жить, как живет большинство моих сверстников, заботясь лишь о доступных им удовольствиях. Надо сказать, что страсть к удовольствиям была мне присуща всегда, но я подавлял ее усилием воли. Теперь же болезнь подточила волю, и я спасовал.

К тому же среди моих дружков-таксистов было немало любителей вина и азартных игр, водивших дружбу с продажными женщинами. Поэтому я прекрасно знал, где следует искать развлечения.

В игорные дома меня, однако, не тянуло. Я там бывал, конечно, но очень редко. Зато вино и женщины влекли меня неодолимо.

«Какой прекрасный город Рангун! — думал я. — Зачем обзаводиться семьей, детьми, роскошными машинами и виллами. Достаточно иметь немного денег, и все удовольствия — твои».

В детстве я любил бегать босиком по траве, прохладной от утренней росы. Это приносило мне истинную радость, дарило ощущение счастья. Нечто подобное я испытывал сейчас.

Я редко вспоминал родителей и родную деревню, а когда вспоминал, то неизменно с иронической улыбкой. «Деревня — она и есть деревня. Какие там могут быть радости, даже при наличии денег там делать нечего. А здесь и за небольшие деньги можно иметь все удовольствия. Одним словом, лучше в городе быть нищим, чем в деревне богатым». Теперь во мне уже нельзя было узнать того простодушного и честного парня, каким я приехал из деревни. Поначалу я всю выручку без остатка отдавал хозяину. Сейчас он получал лишь маленькую толику того, что я зарабатывал за день. Я наловчился экономить на бензине, не говоря уже о ремонте, который обходился хозяину втридорога. А мне все было мало — вино и женщины стоили больших денег.

Разгульная жизнь не замедлила сказаться и на здоровье. Я стал часто болеть и уже не расставался с лекарствами. Да и общение с женщинами не приносило прежней радости. Мне хотелось, как в детстве, пробежаться босиком по свежей траве, покрытой утренней росой.

Хозяин в конце концов понял, что я его обманываю, и прогнал меня. Устроиться на постоянную работу мне не удалось, приходилось довольствоваться случайными заработками. Я едва сводил концы с концами и все-таки не оставлял надежды найти подходящую работу. Однажды мой друг Ко Мья Маун где-то прослышал, что требуется шофер на старый «остин» за сто тридцать джа в месяц. Мы немедленно отправились к хозяйке «остина».

— Ко Хла Тхун, ну и повезло же тебе! — радостно восклицал Ко Мья Маун. — Твоя новая хозяйка — благородная женщина, торгует драгоценными камнями и к тому же не замужем. Если повезет, то до конца дней проживешь безбедно.

— Ну что ты говоришь, Ко Мья Маун! Зачем богачке нищий шофер?

— Ничего ты не понимаешь! Когда она просила подыскать шофера, то выдвинула два непременных условия: чтобы умел хорошо водить машину и был холост. А ты к тому же еще и красавец.

Когда мы оказались на улице, Ко Мья Маун весело похлопал меня по спине:

— Ну, что я говорил?! Поздравляю.

— Просто ей нужен шофер, — смущенно ответил я.

— До тебя ей уже привозили двоих. Один был индиец, а другой — откуда-то с севера. Оба не женаты. Но она обоих отвергла, а в тебя как впилась своими сверкающими глазами, так и оторваться не могла. Она ведь тебя даже ни о чем не спросила. Сразу сказала, что ты ей подходишь.

Я не стал с ним спорить.

— Поживем — увидим.

— В общем, желаю удачи. Если тебе повезет, надеюсь, не забудешь старого друга, а? — И Ко Мья Маун опять хлопнул меня по плечу.

Моя хозяйка жила в большом деревянном доме на улице Чинчаун, восхищавшем своей чистотой и богатым убранством. Перед фасадом были разбиты клумбы.

Когда через час с небольшим я снова явился в дом своей новой хозяйки со всем своим немудреным скарбом, слуга провел меня в гостиную. Здесь и застала меня появившаяся вскоре хозяйка.

— Я отвела тебе комнату рядом с кухней. У тебя много вещей? — спросила она.

— У меня почти ничего нет. Сундучок да постель, — ответил я скромно.

— Ну хорошо, тогда иди в свою комнату и устраивайся.

Хозяйка смотрела на меня, улыбаясь. Ей, очевидно, понравилось, что я проворно вскочил с места при ее появлении и почтительно поклонился.

В отведенной для меня комнате поставили топчан, столик, старое кресло и даже повесили зеркало. Судя по всему, прежде эта комната пустовала. Полы были тщательно вымыты и еще не успели просохнуть. Я опустился в кресло и закрыл глаза.

— Хозяйка просит вас в гостиную.

Я повернул голову и в дверях увидел девушку лет тринадцати — четырнадцати.

Хозяйка сидела в кресле в непринужденной позе. От моего внимания не укрылось, что она успела принарядиться и накраситься, пока я устраивался в своей комнате.

— Присядь. Я все забываю, как тебя зовут, — сказала она, кивая на стул, стоявший перед ее креслом.

— Меня зовут Ко Хла Тхун, — робко ответил я и нерешительно опустился на указанный хозяйкой стул.

— Как комната? Понравилась? — спросила она, не спуская с меня глаз.

— Да, конечно. Спасибо большое.

— Сегодня за один день все приготовили. Если еще что понадобится, не стесняйся, говори мне.

— Что вы, мне больше ничего не нужно. Все очень хорошо.

— Если будет скучно, вот здесь на столе возьмешь журналы. Сегодня днем можешь отдыхать, а в шесть тридцать поедем в кино. — И она не спеша удалилась.

Я отобрал несколько журналов и направился в свою комнату. Уютно устроившись в кресле, я принялся листать журналы, рассматривая в основном картинки: читать мне не хотелось. Но вскоре и картинки наскучили, тогда я отбросил журналы в сторону и стал размышлять о своей новой жизни. Хозяйка отнеслась ко мне прекрасно, словно забыла, что я ей неровня. А может, Ко Мья Маун прав?

— Просят машину подать, — услышал я голос девушки-служанки.

Я взял висевший на стене ключ от машины и быстро пошел в гараж. Подогнав машину к самому подъезду, я стал ждать. Наконец минут через двадцать появилась хозяйка. Я проворно распахнул заднюю дверцу. Усаживаясь в машину, она почему-то пристально посмотрела на меня. Наши глаза встретились, и она улыбнулась.

— Куда прикажете ехать?

— В кинотеатр «Грин».

Я включил скорость и выехал на улицу. Меня окутал запах дорогих духов и пудры.

В деревне мне частенько приходилось пасти коров. До чего же тяжело ходить весь день по жаре. Особенно в марте и апреле. Единственное место, где можно было укрыться от солнца, — это у ручья, под смоковницей.

Сейчас дом моей хозяйки Ма Ма Чи стал для меня пристанищем, где я отдыхал душой и телом. Я снова обрел спокойствие, и жизнь перестала казаться мне мрачной и безнадежной. Ма Ма Чи относилась ко мне с теплотой и доверием. Она много рассказывала мне о своей прежней жизни. Ее покойный муж был судьей. Он никогда не баловал ее вниманием, все свое время посвящал работе и другим женщинам. Я искренне жалел ее и люто ненавидел ее покойного мужа.

Мне приходилось возить Ма Ма Чи то в магазины богатых индийцев на улице Могол, то к торговцам либо чиновникам. Если же ей не нужно было ехать по делам, то мы оставались дома и проводили время в бесконечных беседах. Прислуга без надобности в гостиную не входила, только по зову хозяйки.

Однажды Ма Ма Чи купила великолепный матрац и распорядилась отнести его ко мне в комнату. Я с удивлением посмотрел на свою хозяйку, и тогда она, многозначительно глядя на меня, спросила:

— Тебе не нравится?

— Нравится, конечно. Но зачем мне такая дорогая вещь? — робко возразил я.

Она заглянула мне в глаза и улыбнулась. Затем, не говоря ни слова, стала подниматься по лестнице. Я же пошел ставить машину в гараж.

Когда я вернулся, то нашел свою комнату преображенной до неузнаваемости. С топчана исчезла моя постель, и на ее месте лежал только что купленный матрац, застеленный белой простыней. Подушка, одеяло и москитная сетка — все было новое. Я был безгранично благодарен Ма Ма Чи за заботу.

— Ну, Ко Хла Тхун, нравится? — услышал я голос Ма Ма Чи.

Я невольно вздрогнул, поскольку никак не ожидал увидеть ее в своем скромном жилище — она никогда сюда не заглядывала прежде. Я заметил, что она успела переодеться в свободного покроя блузку с короткими рукавами, застегнутую только на две нижние пуговицы.

— Человек за день изрядно устает. И ночью должен как следует отдохнуть. Иначе жизнь может стать сущей каторгой, — говорила она, окидывая взглядом мою комнату и новую постель.

— Отдохни немного, прими душ и оденься поприличнее. Мы сегодня поедем в кино. В половине десятого, — уточнила она и вышла.

Я сел в кресло. В душе у меня родилось волнующее чувство радости. Потом я принял душ, съел ужин, который мне подала девушка-служанка. Первый месяц я питался в чайных и кафе, но потом Ма Ма Чи запретила мне есть в городе и отдала распоряжение кухарке готовить для меня дома.

— Вкусно? Не спеши, время еще есть. Мы с тобой выйдем двадцать минут десятого, — сказала Ма Ма Чи, наблюдая за тем, как я ем.

В пятнадцать минут десятого я вывел машину из гаража и подогнал ее к подъезду. Вскоре появилась и Ма Ма Чи. На ней была голубая нейлоновая блузка и синяя шелковая юбка. Губы подкрашены, брови подведены, волосы перетянуты черной лентой. Ма Ма Чи была на шестнадцать лет старше меня, но сегодня она мне казалась двадцатилетней девушкой. Я так растерялся, что даже забыл открыть ей дверцу машины. На этот раз она села впереди, рядом со мной.

— Поехали. Спешить не надо. Время еще есть.

Мы, конечно, опоздали. Когда мы вошли в зал, сеанс уже начался. Контролер, освещая путь электрическим фонариком, проводил нас к нашим местам. Герои фильма говорили на английском языке, и Ма Ма Чи, наклонившись ко мне, тихо переводила. Она ежеминутно касалась меня то плечом, то локтем. При каждом ее прикосновении меня словно пронизывало током.

Вдруг, еще задолго до окончания фильма, Ма Ма Чи встала и, бросив на ходу «пошли», направилась к выходу. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Как обычно, я отворил заднюю дверцу машины, но Ма Ма Чи, ни слова не говоря, снова села рядом со мной. Она сидела так близко, что постоянно касалась меня своим коленом. За всю дорогу она не проронила ни слова, а когда мы приехали, сразу же ушла к себе наверх. Я поставил машину и отправился спать. В постели я долго ворочался и не мог заснуть. Странное поведение Ма Ма Чи тревожило меня.

Среди ночи я проснулся от чьего-то легкого прикосновения к моей щеке. Еще не открыв глаз, я уловил запах знакомых духов. И только потом понял наконец, что она лежит рядом и обнимает меня. Я тоже заключил ее в объятия.

— Проснулся наконец? — спросила она шепотом. Вместо ответа я еще крепче обнял ее.

— Только ты не думай обо мне плохо. Я ведь люблю тебя, — сказала она. Наши губы встретились, и я забыл обо всем на свете.

Я искренне привязался к Ма Ма Чи и полюбил ее всей душой. Конечно, рассчитывать на взаимность с ее стороны я не смел, по крайней мере, это было бы неразумно. Как я уже говорил, я был ее постоянным спутником во всех поездках. Она без зазрения совести ходила в кино с мужчинами из высшего общества, прогуливалась с ними вечером по городскому парку. Я не мог смотреть на все это спокойно и буквально не находил себе места от ревности. А иногда поздним вечером, когда все в доме спали глубоким сном, она приходила ко мне, в мою каморку.

— Ма Ма Чи, я больше не могу так, — сказал я ей однажды.

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

— Я очень люблю тебя, и мне надоело таиться от людей. Давай поженимся.

В ответ она прильнула ко мне.

— Ма Ма Чи, давай поженимся, — умолял я, крепко сжимая ее в объятьях.

— Не понимаю, чего тебе не хватает? Что тебе мешает любить меня?

— Нет, такая жизнь для меня невыносима.

— Почему?

— Я не могу быть без тебя ни минуты.

Она ослабила свои объятия и отстранилась.

— Нет, дорогой, это невозможно. Подумай сам. Ты работаешь у меня шофером, у тебя нет никакого образования. Что скажут люди, узнав о нашей женитьбе?

— Зачем же тогда ты меня мучаешь?

— Как это я тебя мучаю?

— А очень просто. Если ты знаешь, что жениться мы не можем, зачем же по ночам ты приходишь ко мне? Почему ты не выйдешь замуж за человека своего круга?

— Я не буду второй раз выходить замуж. Да и не смогла бы, если бы даже хотела. Дело в том, что у меня… у меня сын и дочка. Сейчас они учатся за границей. Я их очень люблю и обещала им никогда не выходить замуж и не приводить в дом отчима. Не понимаю, почему тебя не устраивают наши нынешние отношения? Разве тебе плохо со мной?

Меня охватила ярость.

— Замолчи! У тебя каменное сердце. Ты не способна любить. Я ни минуты больше не останусь в твоем доме. — Уткнувшись головой в подушку, я зарыдал.

Ма Ма Чи решительно поднялась и вышла из комнаты.

Моя душа была подобна засохшему листу, гонимому осенним ветром. У меня все валилось из рук. Мне все чаще и чаще вспоминались слова отца: «Знаешь ли ты, что в городе преуспевает только тот, кто не боится другого за горло взять? Разве ты, простой деревенский парень, способен на это?» И назидания матери о том, что без денег и образования в городе делать нечего. Теперь на своем горьком опыте я убедился в правоте родителей. Я понял: мои мечты навсегда останутся лишь мечтами. Однако о возвращении в родную деревню не могло быть и речи. Разве я не заявил перед отъездом, что вернусь в деревню только на собственной машине и прокачу на ней мать по деревне.

Я долго бродил по городу. Наконец ноги сами привели меня в пагоду Шведагон. Я купил цветы, свечи, поставил их перед изображением Будды и помолился. Я направился уже было к выходу, как вдруг среди паломников, отдыхавших в тени густого дерева у пагоды, увидел отца и мать. От радости я громко закричал. Они обернулись на мой голос, но сразу, видно, меня не узнали.

— Вы что, не узнаете меня? Неужели я так изменился? — обнимая и целуя их, спрашивал я.

— Сынок, вот счастье-то! А мы тебя уже больше недели в городе ищем, — говорила мать дрожащим от волнения голосом.

— Как хорошо, что я вас встретил. Я немедленно еду с вами обратно в деревню. Не хочу больше ни часа оставаться в этом проклятом городе.

— Нет, сынок, пока в деревню возвращаться нельзя. Там сейчас неспокойно, орудуют повстанцы и идут бесконечные бои. Мы сами были вынуждены бежать оттуда, — сказал отец печально.

— Вы давно из деревни?

— Дней десять, как приехали. От тебя ведь ни слуху ни духу. Адреса твоего не знаем. Пришлось остановиться пока в монастыре, в районе Чимьинтайн.

— Ну что ж, тогда поживем пока здесь. Я снова устроюсь шофером. С голоду не умрем. А как там утихнет, вернемся в деревню. К земле.

— Я рад, что ты поумнел, сынок, — сказал отец, улыбаясь.

И мы тихо двинулись мимо пагоды Шведагон по шумной улице, ведущей в центр города.

НИЩЕНКА

«Глупые люди. Думают, что мясо птицы Нгаун, которая всегда стоит на одной ноге, несъедобно.

Глупые люди. Мясо этой птицы очень нежное и вкусное.

Глупые люди!»

Эту песенку мы распевали в детстве, когда наперегонки прыгали на одной ноге. Есть такая сказка про птицу Нгаун, которую мне рассказывали родители, отсюда и пошла эта песенка.

«Давным-давно жили в одной деревушке муж и жена. С утра до ночи работали они на огороде, тем и кормились. Однажды ночью кто-то проник к ним в огород и уничтожил все, что там росло. Опечалились крестьяне, заплакали и решили во что бы то ни стало изловить негодяя. Вечером они расставили всюду на огороде капканы и пошли спать, а наутро пришли они в огород и видят, в один капкан попало какое-то одноногое чудище. Обрадовались муж и жена — то-то теперь полакомятся — и побежали скорей за ножом. А когда прибежали с ножом и хотели уж резать чудище, оно вдруг заговорило человеческим голосом: «Я птица Нгаун. Я всегда стою на одной ноге. Не убивайте меня. Мое мясо совсем несъедобное». Подумали-подумали муж с женой и отпустили птицу».

Утро было туманным. Я умылся, оделся и направился к рынку, чтобы позавтракать в какой-нибудь чайной. Рынок в нашем городе Пегу, как, наверное, и в любом другом городе, самое людное место.

— Братья и сестры! Помогите несчастной калеке! Не дайте умереть с голоду!

Я обернулся на голос. Одноногая нищенка лет тридцати сидела на земле. Чуть в сторонке валялись костыли. А прямо перед ней на грязной тряпке поблескивало несколько мелких монет: подаяние сердобольных прохожих. Я порылся в кармане и бросил ей десять пья.

В тот же день мне довелось снова увидеть эту женщину.

Время близилось к полудню. Нестерпимо палило солнце. Я укрылся от жары в китайском ресторанчике и в ожидании официанта погрузился в чтение газеты. И тут я снова услышал: «Братья и сестры! Помогите несчастной! Не дайте умереть с голоду!»

Перед входом в ресторан, опираясь на костыли, стояла моя утрешняя знакомая. «Базар кончился, народ разошелся, и теперь эта несчастная должна побираться по чайным и закусочным», — подумал я. Получив от хозяина ресторана горсть мелочи, нищенка заковыляла дальше. Я смотрел ей вслед и почему-то вдруг вспомнил детскую песенку про птицу Нгаун.

В озере Гаунсей отражались вплотную подступавшие к нему дома и деревья. Западный ветер гнал по воде белые барашки. Лучи заходящего солнца, преломляясь в воде, веселыми зайчиками скользили по стенам домов и деревьям. Я медленно шел по мосту, перекинутому от берега к острову, и любовался красотой озера и древнего города. И вдруг неподалеку от пагоды в тени развесистого дерева я увидел свою знакомую. Отставив костыли в сторону, она ловко орудовала у костра. Меня распирало любопытство, и я подошел к ней.

— Что готовите?

— Ужин. Рыбную приправу к рису, — ответила она, подняв на меня удивленные глаза.

— Рыбную приправу? О, это очень вкусно. А где вы живете? Здесь, в монастыре?

Мне очень хотелось узнать, где она потеряла ногу. Но не мог же я вот так, сразу, приступить к расспросам. Прежде нужно было завоевать ее расположение.

— Как приехала в Пегу, так с тех пор здесь, в монастыре, и живу.

— А где ваше постоянное жительство?

— На земле. Любой монастырь — мой дом.

Она умолкла, давая, видимо, тем самым понять, что у нее нет желания продолжать разговор.

— Родились-то где?

— Моя родина — город Таунгу.

Теперь замолчал я. Потом, набравшись храбрости, сказал:

— Неловко мне спрашивать, но вот с ногой-то что у вас?

— А чего тут неловкого? Те, кто живет подаянием, рады, когда вызывают сочувствие у людей. Во время восстания каренов в городе Таунгу был бой. Пуля случайно угодила мне прямо в щиколотку и раздробила кость. В больнице ногу и отрезали.

Она рассказывала о своем несчастье легко и просто, как о каком-то обыденном деле.

— В какой больнице делали операцию?

— Там же, в Таунгу.

— Одного понять не могу: пуля попала в щиколотку, а отрезали всю ногу. Видно, врач был неопытный, — сказал я и сочувственно покачал головой. Она задумалась, тяжело вздохнула, а потом проговорила:

— Нет, врачи тут ни при чем. Врачей тогда в городе попросту не было. Все поспешили укрыться — кто в лесу, кто в деревнях. А у меня началась гангрена.

Пока мы разговаривали, солнце соло. С высоты монастырского холма я опять залюбовался красотой этого древнего города и озером, по которому ветер больше не гнал белые барашки.

— Ну что, все еще не готово? — услышал я резкий голос и, обернувшись, увидел опрятно одетого мужчину.

— Минут через пять будет готово, Ко Тхун, — ответила женщина, пробуя ложкой приправу.

Судя по разговору, они были муж и жена.

— Я сейчас вернусь, — сказал мужчина и ушел.

— Кто это? — спросил я.

— Мой муж, — ответила она с улыбкой.

— Муж? А где он работает?

— Сейчас нигде не работает.

— А раньше?

— Раньше в Таунгу работал в одной конторе.

— Кем?

— Грузчиком.

Тем временем мужчина вернулся. Теперь на нем была рубашка светло-желтого цвета и новое лоунджи. На руке поблескивали часы. Жена стала торопливо накладывать рис.

Район Зайганай в городе Пегу сверкал огнями неоновых реклам. У кинотеатров толпился народ. «Граждане! Проходите в зал! Первый звонок уже прозвенел!» — раздалось из репродуктора над входом в кинотеатр «Сейн». Я шел, не спеша разглядывая рекламу кинотеатров. Мне захотелось пить, я заглянул в одно из многочисленных кафе и заказал стакан молочного коктейля со льдом. Мое внимание привлекла парочка, которая выходила из кафе, о чем-то весело болтая. От неожиданности я вздрогнул. В мужчине я узнал мужа моей знакомой одноногой нищенки. А его спутница была модно одетая красивая молодая женщина. Они направились в кино. У меня в груди вспыхнула ярость. Мне захотелось узнать, что же будет дальше. Меня неотступно преследовал образ несчастной нищенки. Я видел ее то просящей подаяние на базаре, то у входа в китайский ресторан. А с какой жадностью набросился этот мерзавец на рис, приготовленный несчастной женщиной.

Я допил коктейль, расплатился с официантом и поспешил на улицу. У кинотеатра «Вази» я нагнал их. Стараясь оставаться незамеченным, я подошел к ним как можно ближе, так, чтобы слышать, о чем они говорят:

— Куда пойдем? — спросил он свою спутницу.

— В «Вази».

— Я сказки смотреть не люблю.

— А мне очень нравятся всякие сказки и легенды.

Он воспринял ее желание как приказ и тотчас же направился к кассе. И хотя я не переношу подобные фильмы, на сей раз решил пойти в кино и тоже купил билет.

— Народу-то совсем нет, — сказал мужчина. — Сегодня последний день показывают этот фильм.

— А тебе народ нужен? — спросила она игриво.

— Мне достаточно тебя, — со смехом ответил он.

Я сидел сзади и исподволь наблюдал за ними. Когда погас свет, они прижались друг к другу и стали о чем-то шептаться, без конца хихикая. А я думал о жизни двух людей, свидетелем которой я невольно оказался. Я не замечал того, что происходило на экране. Те двое, что сидели передо мной, тоже не замечали.

После окончания сеанса они наняли рикшу и куда-то поехали. Я тоже нанял рикшу и приказал следовать за ними. Лавируя в толпе людей, рикши ехали в сторону вокзала. Ярко освещенные улицы остались позади. Теперь мы въехали в совсем темный переулок.

— Какой дом? — спросил мой рикша.

— Следуй за ними. Когда они остановятся, остановись и ты, но так, чтобы они нас не заметили.

— Хорошо.

Вскоре они остановились перед длинным одноэтажным каменным домом со множеством подъездов. Парочка исчезла в одном из них.

— Ты знаешь эту женщину? — спросил я у рикши.

— Ха-ха, кто же ее не знает? Ее зовут Ани. А у вас сегодня насчет нее планы были? Ха-ха! Сегодня она уже занята. Кабы знать заранее, я бы все устроил.

— Приятель, откуда мне знать, что ты все можешь?

— Это уж я смог бы. Но ты не расстраивайся. Здесь я могу подыскать тебе и получше той. Эта очень дорогая. За одну ночь не меньше тридцати возьмет. Если хочешь, я тебе устрою красотку за десятку. Не пожалеешь.

— Нет, мне надо домой.

— Тогда давай завтра.

— Завтра в шесть утра я уезжаю в Рангун.

Утром я сидел на своем обычном месте в кафе, пил чай и читал свежие газеты.

— Братья и сестры! Помогите несчастной, пожалейте калеку! Не дайте умереть с голоду!

Перед входом в кафе, опираясь на костыли, стояла моя знакомая. Мне снова вспомнилась сказка про птицу Нгаун.

ДВА СУХИХ ЛИСТА

Улица Сулейпхая вечером залита неоновым светом. Когда стоишь на автобусной остановке «Пожарное депо» и смотришь на ярко освещенный участок улицы в том месте, где она пересекается с улицей Боджоу, кажется, что в город пришел праздник.

Час был поздний. Улицы опустели. Лишь время от времени проезжали машины. И только у кинотеатра «Глоуб» толпились велорикши.

Целый день ходьбы по городу изрядно утомил его, и в ожидании автобуса он присел на край тротуара.

Мало-помалу на остановке собралось множество народу.

— До чего же редко ходят автобусы, — раздраженно заметил один из ожидавших.

— Не автобусы, а горе одно. Но ничего не поделаешь, не тащиться же пешком ночью через весь город, — поддержал его другой и со злостью швырнул окурок.

— Ночью опасно одному ходить по городу. Вот и приходится ждать. Я уж сколько здесь стою, и за все это время ни одного автобуса не было, — пожаловался первый. И они еще долго ругали городские власти, которые не могут наладить работу транспорта.

На пожарной каланче пробило одиннадцать. Человек, сидевший на тротуаре, чиркнул спичкой и раскурил потухшую сигару. Глубоко затянувшись, он стал смотреть в ту сторону, откуда должен был прийти автобус, в надежде увидеть долгожданный синий огонек. За его спиной в темноте послышались шаги. Кто-то направлялся к остановке. Вскоре шаги замерли рядом. Обернувшись, он, к своему удивлению, увидел девушку. И, невзирая на темноту, смог даже рассмотреть ее стройную фигурку. Судя по всему, девушка старалась не отставать от моды. На ней были светлая нейлоновая блузка с короткими рукавами и пестрая юбка из набивной ткани. Волосы заплетены в косу и уложены на затылке в пучок. Когда девушка приблизилась к фонарю, он заметил, что губы у нее слегка подкрашены. Часы в простом металлическом корпусе были надеты на руке высоко, почти у самого локтя, циферблатом внутрь.

«Не особенно красива, зато очень стройная», — отметил он, осмотрев ее с ног до головы долгим оценивающим взглядом. Конечно, женщину не принято считать красивой, если кожа у нее слишком темная. И тем не менее его словно магнитом притягивало к ней. Молодая особа между тем продолжала стоять на прежнем месте с невозмутимым видом, и, когда их глаза встретились, она не отвела взгляда в сторону. Потом она не спеша открыла плетеную сумочку, достала сигарету и коробок спичек. Чиркнув спичкой, она хотела было закурить, но набежавший ветерок затушил огонь. Она снова взяла коробок, но, не обнаружив больше ни одной спички, в сердцах швырнула его на мостовую. Вынув сигарету изо рта и подбоченясь, она раздраженно посмотрела по сторонам.

Он с любопытством наблюдал за ней и одобрительно посмеивался. Она определенно нравилась ему.

— Может, у вас найдется прикурить? — спросила она, сделав шаг в его сторону. Он молча протянул ей коробку спичек.

— Спасибо, — проговорила она и, прикурив, продолжала: — С ума можно сойти. Подумать только: столько ждать автобуса, а его все нет и нет.

— Я здесь уже с полчаса жду. И за это время не прошел ни один автобус, — ответил он.

Внезапно поднялся ветер. Упали первые капли дождя. Из всех ожидавших автобус людей только у него не оказалось зонта.

— Идите ко мне под зонтик, — позвала девушка. Он с благодарностью посмотрел на нее, но не двинулся с места.

— Что же вы стоите? Идите скорее. А то промокнете до нитки.

В ее голосе ему послышались нотки заботы и нежности. А дождь лил сильней и сильней, и ему ничего не оставалось, как воспользоваться ее предложением. Постепенно ветер стих, но дождь не прекращался.

Зонтик был слишком мал, чтобы надежно укрыть двоих.

— Вы промокнете из-за меня, — смущенно проговорил он.

— Ничего страшного. Вы же пришли мне на выручку, когда у меня не оказалось спичек. Я не хочу оставаться у вас в долгу.

— Разве дать прикурить можно назвать выручкой?

— А как же это тогда называется?

— Да никак. А что, вы действительно пострадали из-за меня?

— Да полно вам. Сказать по правде, мне доставляет удовольствие укрывать вас от дождя.

Оба замолчали. Вплотную придвинувшись к ной, он тщательно следил за тем, чтобы нечаянно не коснуться грудью ее спины. Девушку же вовсе не волновало близкое соседство мужчины. Во всяком случае, так ему казалось. Он почти физически ощущал тепло ее тела. Прошло еще несколько минут, и он уже знал наверняка, что ему просто необходима близость этой женщины. Ее спина притягивала его, словно магнит, и ему было нелегко преодолеть силу этого притяжения. Когда же он едва заметно коснулся ее, то она и не подумала отодвинуться. Наоборот, она еще плотнее придвинулась к нему. И если бы сейчас на остановке они оказались одни, он наверняка не удержался бы и заключил ее в объятия.

Вдали послышался шум приближающегося автобуса. А вскоре показался синий огонек.

И тут он совершенно отчетливо понял, что ему не хочется расставаться с девушкой.

— Вам далеко ехать? — спросил он.

— Мне до конечной остановки. А вам?

— До улицы Хоун.

— Могу я надеяться увидеть вас снова? — спросил он.

— А вы очень этого хотите?

— Разумеется. Поэтому и спрашиваю.

— В таком случае завтра в двенадцать часов дня в пагоде Суле.

— Спасибо, — обрадовался он.

В это время подошел автобус, и они поспешили втиснуться в него.

В десять часов утра он уже был возле пагоды. Он устроился на нижней ступеньке лестницы и закурил. Потом ему надоело сидеть, и он отправился бродить вокруг пагоды. Он успел обойти вокруг пагоды несколько раз, прежде чем увидел девушку, спешившую ему навстречу.

— Вы давно меня ждете? — спросила она с улыбкой.

— Нет. Часа два.

— Но мы же с вами договорились встретиться в двенадцать. Зачем же вы так рано пришли?

— Мне очень хотелось поскорее вас увидеть.

— Ах вот как!

— Я встал сегодня часов в восемь и сразу же отправился сюда. Я добирался пешком.

— Почему же вы не поехали автобусом? — удивилась девушка.

— Вчера вечером, когда мы с вами встретились, у меня в кармане было шестьдесят пья. Я уплатил за билеты в автобусе, потом купил две сигары и коробку спичек — и все мои деньги кончились.

— Да, — проговорила она, сочувственно покачав головой.

— Ничего страшного. Мне не впервой такой путь пешком проделывать.

— Выходит, вы сегодня еще ничего не ели? — спохватилась вдруг она. — Тогда пошли. Пообедаем вон в том кафе у полицейского управления.

— Спасибо, я не хочу есть.

— Что значит «не хочу»? Как же человек столько времени может не есть? Это вредно для желудка.

— Да, но я к этому привык.

Девушка посмотрела на него серьезно и, нахмурившись, сказала:

— Ваших отказов не принимаю. Пошли обедать. Мне скоро на работу.

— Я действительно не хочу.

— Какой вы упрямый!

— Ладно. Чайку можно выпить.

— Разве чашкой чая можно утолить голод? Мы идем в кафе «Шами».

И он покорно последовал за девушкой.

— До чего же приятно выпить чаю в такую жару. Спасибо вам, — сказал он, залпом осушив стакан.

— Угощайтесь, — предложила она, показав взглядом на тарелку с бисквитами.

— Спасибо, я сыт. Между прочим, сегодня воскресенье, а вы не отдыхаете. Интересно, где же это вы работаете.

Она подумала немного, улыбнулась и сказала:

— Это не так важно. Лучше вы расскажите о себе.

— Я родом из района Мьинджауна. Три года назад приехал в Рангун и стал работать кассиром в одной фирме. Потом увлекся тотализатором. Один раз взял в кассе пятьсот джа да все и проиграл. За это меня упекли на год в тюрьму. Всего две недели как вышел. Сейчас без денег и без работы. Старые друзья иногда по трешке, а то и пятерке подбрасывают. Пока кое-как перебиваюсь.

— А вы не пробовали на работу устроиться?

— Я всего восемь классов кончил. С таким образованием не так-то легко устроиться.

Девушка вздохнула, видно, его рассказ ей не пришелся по вкусу. Она раскурила потухшую сигарету и спросила:

— Почему же вы не хотите вернуться к себе в деревню? Денег на дорогу нет?

— А зачем возвращаться? Родители умерли, да и родственников, которые захотели бы мне помочь, не осталось.

— Где же вы сейчас живете?

— Пристроился пока у одного приятеля.

Она снова прикурила, подумала секунду и вдруг предложила:

— Хочешь, перебирайся ко мне.

Он поднял на нее удивленные глаза.

— К тебе?

— Я, как и ты, одна в этом мире. Но я могу позволить себе снимать комнату.

— Где же ты все-таки работаешь? — спросил он снова.

— В отеле «Шанхай».

Несколько секунд он с любопытством разглядывал ее.

— Ну… согласен? Он быстро кивнул.

— А теперь мне пора на работу. Вот тебе два джа на сегодняшние расходы. В одиннадцать вечера жди меня на той остановке, где мы вчера встретились. Только вот что… Завтра мы с тобой пойдем в отель.

— Это зачем?

— Ну, во-первых, тебе надо устроиться на работу. И, кроме того, я должна сообщить о тебе своему хозяину. Если работающую в отеле незамужнюю девушку застанут в ее комнате с мужчиной, то немедленно сообщат в полицию, — рассмеялась она.

Расплатившись, она встала из-за стола и направилась к выходу. Он последовал за ней.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

— Ко Ба Кун. А тебя?

— В отеле все зовут Амья. А вообще-то Ма Хла Чу, — ответила она, помахала ему рукой, весело рассмеялась и убежала.

Легкий ветерок гнал вдоль улицы Сулейпхая два случайно соединившихся сухих листа.

БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ

Утром у жены начались схватки, и я отвез ее в родильный дом «Дафрин».

Вечером следующего дня я приехал ее навестить.

— Ну как, еще не родила? — спросил я, едва переступив порог приемной.

— Нет. Мне делают уколы и дают какие-то лекарства. Отдыхаю.

— Может быть, пока побудешь дома?

— Ну нет, домой я не поеду. Как потом сюда доберешься? Далеко ведь. Тех, кто живет близко, отпускают. Больница переполнена. У меня вот все еще нет места. Видишь, на чем я сплю. — И жена указала на узкую жесткую скамью, на каких обычно сидят посетители.

— Бедненькая, все бока, наверно, отлежала. Что за резон тебе здесь мучиться? Ведь никто не знает точно, когда ты родишь. Поедем домой.

— Нет, нет, не уговаривай меня, не поеду. Здесь хоть и не совсем удобно, зато я спокойна… А дома… Вдруг роды начнутся ночью. Разве найдешь машину на северной окраине Оклапа?

«Она, пожалуй, права, — подумал я. — От нас до роддома около тринадцати миль. Машину достать нелегко».

— По-моему, разумнее вернуться, — настаивал я, не зная толком, что предпринять. — У тебя даже кровати нет!

— Дадут. Сегодня многих выписывают, — успокаивала меня жена. — Смотри хорошенько за девочками. Не давай им долго гулять на солнце. А обо мне не тревожься, дорогой.

Жена рожает не впервые, поэтому предстоящих родов не боится. Ее лишь беспокоят оставшиеся дома две дочурки. Как они без нее управляются? Не холодно ли им спать на веранде?

— Наоборот, жарко, мы даже жалюзи подняли, чтобы было побольше свежего воздуха, — успокаивал я ее.

Я заметил, что жена все время поглядывает куда-то в сторону.

— Я хочу тебе показать очень любопытную пару, — улыбаясь, сказала она.

Я вопросительно посмотрел на жену.

— Обрати внимание, в дальнем углу лежит женщина. А рядом с ней сидит ее муж. Такой крупный смуглый большеглазый мужчина лет сорока. Пойди взгляни на них.

— Зачем? — с недоумением спросил я.

— Интересная фабула для рассказа.

— Ты шутишь.

— Нисколько не шучу. Когда вернешься, я тебе все расскажу, — настаивала жена.

Я направился в дальний угол приемной. На железной кровати лежала темнокожая женщина лет тридцати пяти, а рядом прямо на цементном полу примостился мужчина. Они о чем-то оживленно разговаривали.

— Видел? — спросила жена, когда я вернулся. Я, все еще недоумевая, кивнул головой.

— Тут все называют его «несчастным влюбленным», — сообщила мне жена.

— Почему? — серьезно спросил я.

— Его жена ждет ребенка. У нее что-то неладно со здоровьем. Она здесь уже десять дней, он все время находится неотступно при ней.

— Как? Разве здесь можно находиться постоянно?

— Конечно, нет! В какой же больнице разрешат дневать и ночевать? Он проводит здесь все часы посещений.

— А где он бывает в остальное время?

— Днем вон под тем деревом, что у дороги, а ночью спит во дворе больницы на траве.

— Любопытно…

— Он очень о ней заботится: носит ей еду, сигары. Она хоть и плохо себя чувствует, а ест довольно много.

— Да. Достается бедняге! — сочувственно вздохнул я.

— Поэтому-то его и прозвали «несчастным влюбленным». Надоел, как бельмо на глазу, — заключила жена с некоторым раздражением.

— Он, видимо, из рабочих. Привык к трудностям. Другой давно бы уже заболел, находясь день и ночь на холоде.

— Говорят, он — грузчик в порту.

— Какой же грузчик может прожить десять дней без работы?

— Право, не знаю. Так утверждают больные.

— Женщины очень болтливы и зачастую не прочь преувеличить. Видимо, здесь что-то не то. Как может грузчик позволить себе сидеть больше недели сложа руки возле беременной жены?!

— Можно вас на минуточку? — позвала жена проходившую мимо больную. — Вы, случайно, не в курсе дела. Муж вон той женщины действительно грузчик?

— Да. По крайней мере, так сказала его жена. Между прочим, мне очень жаль этого парня. Жена у него вроде бы и не молодая, а такая капризная. — Женщина брезгливо поморщилась.

— Говорят, он спит во дворе больницы?

— Да. Накроется с головой и спит. А ночью по нескольку раз бегает в регистратуру узнать, не родила ли его жена. Бедняга!

Когда больная отошла, жена пояснила:

— Эта женщина уже давно находится здесь на сохранении, поэтому она в курсе всех дел.

Вскоре прозвучал гонг. Время посещений кончилось. Я простился с женой и вышел.

Как стремительно все меняется в этом мире! За ночь многие женщины разрешились от бремени, а на их место уже прибыли новые.

Жена по-прежнему лежала на лавке, и я решил, что все пока без изменений. Однако я ошибся. Оказывается, утром у нее родился сын.

— Почему же тебе до сих пор не дали приличного места? — с беспокойством спросил я, подходя к ней.

— Обещали вечером перевести на нижний этаж, — ответила жена.

Я поспешно отдал ей гостинцы и устремился в детскую комнату. Мне не терпелось взглянуть на новорожденного. В маленькой люльке, легко посапывая, сладко спал наш сын.

Мы проговорили с женой до вечера. Возвращаясь на автобусе домой, я почему-то вспомнил о мужчине, который самоотверженно вот уже десятые сутки проводит в роддоме, ожидая появления ребенка. Мне безумно хотелось узнать о нем поподробнее, но я не мог найти подходящего предлога для знакомства.

На следующий день, по выходе из роддома, я встретил его на улице. Он покупал у торговца-индуса жареные лепешки. Я поздоровался. Он посмотрел на меня с недоумением.

— Вы удивлены, что с вами здоровается незнакомый вам человек? Вы меня не знаете, а вот я кое-что о вас слышал.

Все то же удивление отражалось на его лице.

— Я вас действительно знаю, — продолжал я. — Мне рассказывали о вас и больные и медсестры. Говорят, вы уже дней десять ждете, когда родит ваша жена. Моя вчера родила сына.

После моих подробных объяснений он наконец уразумел, в чем дело, и его недоумение рассеялось.

— Ну как, ваша жена еще не родила? — спросил я его после небольшой паузы.

Он сокрушенно покачал головой.

— Ничего не поделаешь, придется набраться терпения.

— Придется, — с готовностью согласился он.

— Пойдемте в чайную. Выпьем по чашечке чаю, поболтаем, — предложил я.

Он не двигался с места.

— Пойдемте. Что вас смущает? Просто вы мне симпатичны, и я хотел бы познакомиться с вами поближе.

Он нерешительно последовал за мной.

По пути я встретил знакомого, молодого художника Маунг Ньо Хла.

— Вы откуда? — спросил он меня еще издали.

— Я был у жены в роддоме. Она родила.

— Кого родила?

— Сына.

— Поздравляю. А как они себя чувствуют?

— Благодарю, хорошо.

— Написали вы что-нибудь новенькое?

— Пока ничего.

— Простите. Я тороплюсь на свидание с другом. Всего доброго.

— Счастливо.

Едва приятель удалился, как мой новый знакомый спросил:

— Вы писатель?

— Да.

— В молодости я много читал, — мечтательно произнес он.

— А что именно?

— Рассказы в журнале «Дагоун». Названий я уже не помню. В монастырской школе священник У Пазин увлекался книгами. Он и меня к ним приохотил.

— А где вы родились?

— В Вакема.

— В самом городе?

— Нет, в деревне Тога, на противоположном берегу.

Мы вошли в чайную.

— Что будете пить? — спросил я его, усаживаясь за столик.

— Чай.

Я попросил хозяина-индийца принести чашку чая, чашку кофе и бисквиты.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы считали меня своим другом. Если вам понадобится какая-нибудь помощь, я всегда к вашим услугам, — сказал я, кладя перед ним пачку сигарет и спички. — Как вас зовут?

— Тун Сейн. А жену — Эй Хла.

— И давно вы поженились?

— Восемь лет назад.

— А дети у вас есть?

— Нет, — ответил он, печально покачав головой.

— Значит, первенца ждете?

— У нас были двое, да умерли.

— Ах, вот почему вы так заботливо относитесь к своей жене, — заметил я.

— И поэтому. И еще потому, что люблю ее. Когда она болеет, я совершенно теряю голову, я не знаю, что бы для нее сделать.

— А жена вас также любит?

— Думаю, что не меньше. Откровенно говоря, у нас неравный брак. Она дочь помещика. Я батрачил у ее отца три года, и мы полюбили друг друга. А когда все обнаружилось, ее родители прогнали меня, а Эй Хла хотели насильно выдать замуж за клерка с рисоочистительного завода. Тогда мы с ней сбежали.

— В Рангун?

— Нет. Мы поехали в деревню Чоунманей к моим родственникам. К нам тут же явилась ее тетка, уговаривала Эй Хла вернуться. Но это не помогло. Потом приехала ее мать. Она сказала, что все согласны на наш брак и не станут нас разлучать. Мы поверили. Я даже денег занял на свадьбу. Но это оказалось ложью. Меня немедля выгнали, а Эй Хла заперли в доме и никуда не выпускали. Почти целый месяц провела она в заключении. Чтобы разлучить нас навсегда, ее решили выдать замуж за индийца — торговца бакалейными товарами. Я ужасно тосковал по Эй Хла, но однажды ночью она неожиданно прибежала ко мне, и мы уехали в Моламьяйнчун. Однако и здесь ее родители не оставили нас в покое. Эй Хла наотрез отказалась вернуться домой. Лето мы прожили вместе. Когда наступил сезон дождей, приехал отец Эй Хла и предложил мне работу на своей ферме. И я снова поверил. Мне казалось, что родители уже смирились с судьбой дочери, и мы поддались на их уговоры. А через месяц в доме Эй Хла инсценировали кражу каких-то драгоценностей. Подозрение, конечно, пало на меня, и я был отдан в руки полиции.

— Вот негодяи!

— «Негодяи» — не то слово. Все это было подготовлено заранее. На суде моя вина не была доказана, а меня тем не менее осудили на шесть месяцев тюремного заключения, и, воспользовавшись беспомощностью Эй Хла, ее поспешно выдали замуж. Об этом я узнал, уже будучи в тюрьме.

— И индиец согласился на ней жениться?

— Конечно. Лет ему было уже немало. Зачем же отказываться от молодой состоятельной жены. И все-таки Эй Хла избежала печальной участи. В ночь свадьбы она бесследно исчезла, и все усилия родителей разыскать ее не увенчались успехом. В конце концов они решили, что она покончила с собою, даже поминки по ней справили. Я сначала тоже поверил этому и горячо молился за нее. Но Эй Хла, оказывается, была жива. Из Вакема она добралась на попутной лодке до Маунпина, а оттуда в Рангун. Она изменила фамилию и устроилась служанкой к одному богачу на улице Кокайн.

— А родители ее до сих пор не знают, что она жива?

— Конечно, нет. Она для них попросту перестала существовать.

— Как же вы с ней встретились?

— Эй Хла написала моему дяде, который живет в Чоунманей. От него же она узнала все обо мне, и, когда меня выпустили из тюрьмы, она пришла меня встречать.

— А вы к тому времени уже знали, что она жива?

— За месяц до освобождения меня посетил дядя и передал мне письмо от нее.

— Представляю себе, как вы обрадовались.

— Еще бы! Я был восхищен ее мужеством и с тех пор полюбил ее еще больше. Ведь она, несмотря на все испытания, осталась верна нашей любви!

Он умолк.

— Пейте чай, — напомнил я. — Он, наверно, уже совсем остыл? А где вы сейчас живете? — продолжал я.

— Сейчас в Тагейта, а раньше снимали домик в Пазунтаун. Когда к власти пришел генерал Не Вин, домик этот снесли, а нам дали участок. Строим новый дом.

— А где работаете?

— В порту грузчиком. Раньше я торговал мороженым. Тележку мы приобрели на деньги, которые удалось сэкономить Эй Хла. Потом, когда занялись строительством дома, потребовались дополнительные средства. Пришлось тележку продать и идти в порт грузчиком.

Я протянул ему сигареты:

— Курите.

— Спасибо. С тех пор как я отвез жену в роддом, мне удается есть только раз в день, да и то один горох. А о сигаретах или чае и мечтать не приходится. Я покупаю все необходимое только для Эй Хла. Из тридцати джа, накопленных нами, осталось всего около десяти.

— Если Эй Хла родит не скоро, туговато вам придется, — сочувственно вздохнул я.

— Что поделаешь? Надо будет еще сократить расходы. Но я непременно дождусь, пока она родит.

— А работу вы не потеряете?

— Думаю, что нет. В крайнем случае найду другую. Я не могу оставить Эй Хла одну.

Я смотрел на него с восхищением.

— Дай бог, чтобы у вас поскорее все уладилось! — сказал я и, позвав хозяина чайной, попросил принести для своего нового знакомого сигареты и спички. Простившись с ним, я вышел на улицу.

Всю дорогу до дома я находился под впечатлением услышанного. «Да, — думал я. — Вот это настоящая, большая любовь!»

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

Ко Пан Хмуэю на всю жизнь запомнился день, когда он впервые приехал в Рангун. Именно в тот день возле пагоды Шведагон открылась первая выставка промышленных товаров. В ту пору Ко Пан Хмуэю было двадцать пять лет. Он был единственным сыном в семье зажиточных крестьян, и поэтому родители баловали его без меры. В раннем детстве Ко Пан Хмуэю случилось ходить в монастырскую школу, но он был до того ленив, что ничему, кроме чтения, да и то по складам, не научился. Только и знал, что целыми днями гонять по деревне с дружками. Он любил хорошо поесть, но о том, как тяжело выращивать рис, понятия не имел. Мать старалась во всем ему угодить — готовила его любимые блюда, да и во всем остальном он не знал отказа. Когда Ко Пан Хмуэю исполнилось восемнадцать лет, он женился. Но женитьба ничего не изменила в его жизни. Он оставался по-прежнему беспечным и ленивым. Жена служила ему простой забавой.

Однако вскоре после женитьбы Ко Пан Хмуэя на их семью одно за другим посыпались несчастья. Сначала внезапно скончалась его жена. Потом умер отец — главный кормилец семьи. Теперь вся тяжесть забот о сыне легла на плечи матери. Казалось, что смерть отца заставит Ко Пан Хмуэя задуматься над своей жизнью, но ничего подобного не произошло. Прежде он хоть немного побаивался отца, теперь его ничто не способно было сдержать — он увлекся вином и азартными играми. Мать же по-прежнему не смела ему перечить и только с ужасом отмечала, как тощает ее мошна. И вот наконец пришла пора, когда и ее терпение лопнуло.

Была безлунная ночь. За окном кромешная тьма. Ко Пан Хмуэй с вечера улегся спать, и матери не пришлось, как обычно, до глубокой ночи ждать возвращения сына.

Около полуночи ее разбудил запоздалый крик петуха. И в то же мгновение она ощутила, как чья-то жесткая рука сжала ее горло. «Уж не привидение ли», — подумала она.

— Вставай, старуха. Иди за мной, — словно откуда-то издалека донесся незнакомый голос. Пва Нвей Еун пересилила охвативший ее страх и приоткрыла глаза. В тусклом свете стоявшего на столе фонаря она увидела нож, зажатый в руке незнакомца.

— Пощадите меня, не убивайте, — прохрипела Пва Нвей Еун, сообразив, что это не привидение, а бандит.

— Молчи, старуха. Иди за мной. — Все еще держа беднягу за горло, незнакомец резко поднял ее с постели и толкнул к двери. В одной руке он держал фонарь, а другую с ножом приставил к спине старой женщины.

— Полюбуйся на своего сына, — сказал бандит, когда они вышли на улицу.

Мать увидела сына, привязанного к дереву толстой веревкой.

— О, бедный мой сын! Берите что угодно, только отпустите его! — испуганно молила мать.

— Если ты не выполнишь моего требования, твой сын умрет у Тебя на глазах, — пригрозил бандит.

— Что? Что я должна сделать?

— Мне нужно две тысячи джа.

— Две тысячи? Но… но у меня нет таких денег! — в ужасе воскликнула женщина. — Может, вы согласитесь на меньшую сумму?

— Я пришел сюда не для того, чтобы торговаться с тобой? Я не намерен тебя уговаривать. Видно, старуха, тебе не дорога жизнь собственного сына. — С этими словами бандит решительно направился к дереву, где был привязан Ко Пан Хмуэй.

— Не трогайте его! Я отдам вам деньги! — закричала мать.

— Давно бы так, — сказал бандит примирительным тоном и разрезал веревку. В сопровождении бандита Пва Нвей Еун направилась в дом, дрожащими руками открыла маленькую железную шкатулку и отсчитала две тысячи. Схватив деньги и не мешкая ни секунды, бандит тотчас же скрылся.

Мать и не догадывалась, что все это подстроил ее родной сын. А дело было так: когда она отказалась в очередной раз дать ему денег на выпивку, он отправился к своему приятелю в соседнюю деревню, и они быстро придумали, как заставить ее раскошелиться. На следующее утро они разделили поровну две тысячи… После этого Ко Пан Хмуэй не показывался дома почти целый месяц. Когда Пва Нвей Еун поняла, что ограбление — дело рук ее родного сына, она долго не могла успокоиться и, опасаясь новых козней с его стороны, поселила у себя в доме родственников.

Прошло около месяца. Однажды днем в дом Пва Нвей Еун явился полицейский. У бедной женщины от страха ноги подкосились.

— Вы Пва Нвей Еун?

— Да, — тихо ответила женщина, вопросительно взирая на полицейского.

— Вам что-нибудь известно о вашем сыне?

— Нет.

— Он арестован.

— Как арестован? За что?

— Он ударил человека ножом.

— Не может этого быть! Мой сын на это не способен. Я прошу вас отпустить его, — взмолилась мать.

— Это не так просто. Нужны деньги.

— Сколько нужно? — спросила Пва Нвей Еун, ладонью вытирая слезы.

— Я думаю, не менее полутора тысяч.

Мать обмерла, — где же ей достать такую сумму?

— А может, хватит тысячи, господин начальник? — тихо спросила она.

— Дело серьезное. Ему грозит тюрьма.

— Но у меня наберется сейчас не больше пятисот.

— Что ж, тогда ему суда не избежать, — сказал полицейский, поднимаясь со стула.

— Подождите, прошу вас, не уходите, — взмолилась женщина. — Я постараюсь достать денег.

Пва Нвей Еун порылась у себя в шкатулке, завернула что-то в тряпицу и побежала к ростовщику. За всю свою жизнь она так ни разу и не надела эти драгоценности. Тяжелый золотой браслет с изображением головы тигра с рубиновыми бусинками вместо глаз и кольцо ростовщик оценил в тысячу джа.

Взяв деньги, полицейский пообещал отпустить Ко Пан Хмуэя. И на этот раз мать стала жертвой обмана родного сына. Оказывается, под видом полицейского к ней приходил дружок Ко Пан Хмуэя, известный в округе карточный игрок и аферист Тхун Чайн.

Такого коварства Пва Нвей Еун простить сыну не могла. Она прокляла его.

И тогда Ко Пан Хмуэй отправился в Рангун к своему дяде У Тейну. Правду он, разумеется, утаил, и дядя и его жена До До Кхин оказали ему радушный прием. Они поили и кормили своего племянника, стараясь всячески ему угодить. Так прошла неделя.

— Ко Пан Хмуэй, когда тебе нужно быть дома? — поинтересовалась До До Кхин, думая, что племянник приехал к ним погостить.

— А мне некуда спешить.

— Сколько же все-таки ты собираешься здесь пробыть? — продолжала допытываться она.

— Я хочу здесь остаться навсегда.

Этого тетушка никак не ожидала.

— В этом году у нас туго с деньгами, — сказала она после некоторых колебаний, — У Тейн работает только на одной лошади. Вторая болеет. Доходов никаких. Почти все уходит на питание да на лекарство.

Ко Пан Хмуэй слушал и кивал головой, будто все понимает, но ехать в деревню не собирался. Как и раньше, с утра до вечера он слонялся по городу, не забывая, однако, являться к обеду и к ужину.

Однажды он вернулся домой позднее обычного. Съел оставленный для него ужин и лег спать. Когда он уже засыпал, к его кровати подошел дядя и строго спросил:

— Где ты так долго пропадал?

— На выставке.

— На выставке? Похвальное дело! Так ты, видно, решил не возвращаться в деревню? Тогда надо устраиваться на работу. В Рангуне жизнь дорогая. Я не в силах прокормить тебя.

— Да, конечно, — ответил Ко Пан Хмуэй безразличным голосом. Упоминание о работе ему было явно не по душе.

На следующее утро он проснулся рано, но вставать ему не хотелось, и он решил поваляться немного в постели. Тут до его слуха донесся разговор, происходивший в кухне.

— Я не могу понять, — удивлялась тетка, — как это взрослый парень может не работать и со спокойной совестью есть то, что заработано другими.

Ко Пан Хмуэй вдруг вспомнил, как он приезжал сюда, когда еще был жив отец. Тогда он мог тратить деньги без счета. Он водил дядю с женой в кино, приглашал в рестораны, покупал дорогие подарки. А однажды ни с того ни с сего дал тете двести джа, стоило ей лишь намекнуть, что нужны деньги. Тогда он мог спокойно валяться в постели хоть целый день, и никто не смел его осуждать за это. Тетка даже ходила на цыпочках, опасаясь потревожить сон дорогого племянника.

— Эй, парень, вставай, — бесцеремонно обратился к нему У Тейн. — В наше время кто долго спит, никогда не разбогатеет.

Ко Пан Хмуэй нехотя встал и поплелся в кухню умываться. Проходя мимо тетки, он ощутил на себе ее неприязненный взгляд.

— Пока ты не подыскал себе работу, помогай нам по дому. Здесь дел тоже хватает, — сказал У Тейн.

— Что я должен делать?

— Пойдешь на конюшню, выгребешь навоз, перекидаешь его в ров, накормишь и напоишь лошадей.

«Ого!» — подумал Ко Пан Хмуэй, но промолчал.

До До Кхин оказалась весьма предприимчивой особой. Из любого дела она стремилась выжать максимум выгоды. У них в хозяйстве были две лошади, и До До Кхин нанимала извозчиков на поденную работу, платя каждому по одному джа в день. Те возили пассажиров с утра до позднего вечера, стараясь заработать как можно больше, и при этом совсем не заботились о лошадях. Они умудрялись прикарманить большую часть вырученных денег, а хозяевам отдавали каких-нибудь три-четыре джа, которые в основном уходили на содержание лошадей и прежде всего на лекарства, чтобы хоть как-то поддерживать силы несчастных животных. Ветеринарный врач давно уже запретил использовать одну из лошадей для работы, но хозяева и слышать об этом не хотели. Не раз активисты общества охраны животных предупреждали До До Кхин и даже подавали на нее в суд за жестокое обращение с животными, но все было напрасно. Она знала все ходы и выходы, ловко совала взятки кому надо, и все оставалось по-старому. Дела, однако, лучше от этого не шли, расходов было много, а доходов мало.

До До Кхин решила приспособить к делу Ко Пан Хмуэя, чтобы хоть немного компенсировать расходы на его содержание. Она велела мужу поговорить с племянником. И тот, улучив подходящий момент, начал разговор.

— Послушай, парень. Так дело дальше не пойдет. Даром я кормить тебя не буду. Пока не подыщешь себе занятие, будешь работать у нас извозчиком. Тогда нам не придется нанимать никого со стороны. Да и воровать будет некому. Значит, и нам и тебе будет хорошо. На сегодня поступило два заказа: везти пассажиров на похороны. Вот ты и поедешь.

Ко Пан Хмуэй, хоть и вырос в деревне, не сподобился научиться править лошадьми, не говоря уже о том, чтобы запрягать.

Настало время выезжать.

— Что стоишь, как дурак? Запрягать пора, а ты до сих пор не вывел лошадь из конюшни, — закричал на него парень, работавший на второй лошади.

Но вот наконец лошадь запрягли. Ко Пан Хмуэй взял в руки вожжи, и пролетка тронулась. С горем пополам добрались до места, где должны были собраться все пролетки, нанятые по случаю похорон. Распорядитель выкрикивал номера, и пролетки выстраивались вряд.

— Ты что, глухой? — обрушился на Ко Пан Хмуэя разъяренный распорядитель. — Почему ты стоишь на месте, когда твой номер называют?

Не прекращая браниться, распорядитель поставил пролетку Ко Пан Хмуэя на подобающее ей место. В этот момент лошадь, чего-то испугавшись, рванула в сторону и чуть было не сбила распорядителя с ног. Тот окончательно вышел из себя и замахнулся кнутом на Ко Пан Хмуэя.

— Эй, ты, не вздумай бить этого парня! Он племянник У Тейна, секретаря нашего профсоюза, — предостерег распорядителя один из извозчиков.

Распорядитель плюнул в сердцах и ушел.

Катафалк с гробом двигался очень медленно. За ним вереницей тянулись пятнадцать пролеток. Вначале изможденной лошади Ко Пан Хмуэя повезло: она ехала порожняком. Однако на повороте около базара пустующую повозку приметила какая-то девушка.

— Идите сюда! Вот пустая пролетка! — крикнула она стоявшим поодаль еще одной девушке и молодому человеку.

Рессоры сразу же осели, как только трое молодых людей влезли в пролетку. Теперь лошадь с трудом передвигала ноги и вскоре оказалась в самом конце процессии.

— Да что же это такое? Почему мы так медленно едем? — возмутился молодой человек.

— Действительно, пока мы доберемся до кладбища, гроб опустят в могилу, — поддержала его одна из девушек.

— Нельзя ли, молодой человек, попросить вашу лошадку поторопиться? — съязвила другая.

В этот момент к ним подскочил разъяренный распорядитель.

— Дай-ка сюда. — Он вырвал вожжи из рук Ко Пан Хмуэя и три раза хлестнул лошадь кнутом по бокам. Та сразу же рванула и понеслась вперед.

— Вот видите, — обрадованно крикнула одна из пассажирок.

— А я думала, все дело в лошади. Оказалось, он не умеет править лошадьми.

— Да я первый раз взял вожжи в руки, — оправдывался Ко Пан Хмуэй. — Дядя попросил, а я не смел ему отказать.

С грехом пополам они все-таки прибыли на кладбище вовремя. Ко Пан Хмуэй заработал пять джа. Дома, конечно, все уже было известно, и Ко Пан Хмуэю пришлось выслушать немало упреков.

— Раз ты не справляешься с этой лошадью, завтра поедешь на другой, — сказал дядя. — Та будет порезвее. Как только почует, что в повозке пассажиры, сразу же с места трогает. Ее и погонять не надо.

На следующее утро Ко Пан Хмуэй поджидал пассажиров у автобусной остановки возле моста Багра.

— Кому до Бахана! Кому до Мейникоуна! — кричали извозчики, зазывая пассажиров. Ко Пан Хмуэй пассажиров не зазывал, он ждал, когда они сами его найдут. Время шло. Одна за другой к остановке подъезжали пролетки и, взяв пассажиров, уезжали снова. Пролетку Ко Пан Хмуэя словно никто не замечал, и тут он вспомнил, что дома его ждет тетка. Мысль о неприятном разговоре, который неизбежно возникнет, если он вернется с пустыми руками, побудила его к действию.

— Кому до Бахана! Довезу до Мейникоуна! — несмело крикнул он. К нему тотчас же направились три женщины и мужчина, только что сошедшие с автобуса.

— Скорее, скорее! Сейчас отъезжаем! — поторапливал своих пассажиров несказанно обрадовавшийся Ко Пан Хмуэй.

— Ну, поехали, — радостно провозгласил он, когда пассажиры устроились в пролетке, и натянул вожжи. Но лошадь, словно не понимая, что от нее требуется, даже не шелохнулась.

— Ну, поехали! — громче крикнул Ко Пан Хмуэй. Лошадь же по-прежнему не трогалась с места.

— А может, она к земле прилипла? — добродушно пошутила одна из женщин.

— Да нет! Не прилипла, — в тон ей ответил Ко Пан Хмуэй, делая хорошую мину при плохой игре. — И не такое иногда случается. — Он несколько раз ударил лошадь кнутом по спине. Та продолжала стоять на месте как ни в чем не бывало.

— Э-э-э, да так можно весь день просидеть в твоей колымаге. Нет уж, с меня хватит, сиди сам, — сказала одна из женщин и сошла на землю. Остальные пассажиры последовали ее примеру.

В пролетке остался один расстроенный Ко Пан Хмуэй.

Тут к нему подошел извозчик с пролетки, стоявшей рядом.

— Эта лошадь с норовом. Ты, видать, новенький. Что же хозяева тебе ничего не объяснили? Ей, видно, надо по брюху кнутом стегануть. Вот так! — сказал он и протянул лошадь своим кнутом. Та, как ошпаренная, рванулась и понеслась по улице. Опомнившись, Ко Пан Хмуэй натянул вожжи, пытаясь сдержать лошадь, но та помчалась еще быстрее. Машины, повозки, рикши, пешеходы шарахались в стороны. На развилке улицы У Визара лошадь перескочила разделительную полосу и теперь неслась навстречу шедшему на большой скорости грузовику. У Ко Пан Хмуэя волосы встали дыбом на голове от страха. Он зажмурил глаза и изо всей силы натянул вожжи. Лошадь метнулась в сторону, последовал удар, и Ко Пан Хмуэй плюхнулся на землю, потеряв сознание.

Когда он очнулся, в ноздри ему ударил запах крови. Потом послышались какие-то странные голоса. Он осторожно открыл глаза и увидел множество незнакомых людей.

— Тебя ведь Ко Пан Хмуэем зовут?

Молодой паренек, в котором Ко Пан Хмуэй тотчас же узнал своего старого приятеля Ко Чи Кхина, опустился возле него на колени и пытался помочь ему подняться.

— Кости вроде все целы. Где болит?

— Нигде особенно не болит. Я сам встану. Спасибо. А где моя лошадь? — с тревогой спросил Ко Пан Хмуэй.

— Цела твоя лошадь, не волнуйся. Вон у того дерева привязанная стоит, — ответил Ко Чи Кхин и помог ему встать на ноги. Они с трудом протиснулись сквозь толпу зевак и направились к лошади. Тут Ко Пан Хмуэй обнаружил, что оглобля у пролетки сломана, и принялся громко сетовать на свою судьбу.

— Скажи спасибо, что так легко отделался. Вижу, навстречу грузовику несется лошадь. Ну, думаю, конец! И тут твоя лошадь как рванет в сторону, выскочила на тротуар, зацепилась за дерево и только тогда остановилась. Я видел, как из пролетки выбросило человека. Подбегаю, смотрю, а это ты.

Чем больше Ко Пан Хмуэй думал о своей тетке, тем тоскливее становилось у него на душе.

— Как тебя угораздило заделаться извозчиком? — спросил Ко Чи Кхин. Он хорошо помнил, как пять-шесть лет назад Ко Пан Хмуэй, одетый с иголочки, разгуливал по деревне. В то время Ко Чи Кхин работал клерком на соседней лесопилке.

— А ты где живешь? — спросил Ко Пан Хмуэй, оставляя без ответа вопрос приятеля.

— Вон, видишь второй дом справа, — показал Ко Чи Кхин.

В этот момент подъехала пролетка, и из нее поспешно вылезли До До Кхин и У Тейн.

— Что же ты натворил, дорогой племянничек?! — набросилась на него тетка.

— На что ты годишься?! С такой дохлой лошаденкой и то справиться не можешь! — вторил ей дядя.

Крик привлек внимание начавших было расходиться зевак. Ко Пан Хмуэй готов был провалиться сквозь землю.

— Я пытался ее остановить, натягивал изо всех сил вожжи, — начал было оправдываться он…

— Болван, она как раз вожжи-то и не любит, — оборвал его дядя.

— Что толку теперь ругаться? Что случилось — то случилось. Ничего теперь не изменишь, — заступился за своего приятеля Ко Чи Кхин.

— У него всегда что-нибудь случается. Ни одного дня спокойно не проходит, — продолжала кричать До До Кхин.

— Хватит, поехали домой, — сказал У Тейн. Ко Пан Хмуэй пошел отвязывать лошадь.

— Если будет время, заходи сегодня, — сказал Ко Чи Кхин на прощание.

Тетка с дядей прекратили всякое общение с племянником и даже не смотрели в его сторону. Однажды Ко Пан Хмуэй отправился к Ко Чи Кхину. Тот хорошо играл на скрипке, был веселым и компанейским парнем.

При виде Ко Пан Хмуэя Ко Чи Кхин искренне обрадовался.

— Ты мне все-таки расскажи, как тебя угораздило докатиться до такой жизни? — спросил он. Пока Ко Пан Хмуэй рассказывал, он внимательно слушал и сочувственно качал головой.

— Ну а ты как? Где работаешь? — спросил Ко Пан Хмуэй. Ко Чи Кхин жил в простом домике, крытом бамбуковыми листьями. Возле дома возвышалась гора консервных банок.

— Нас все в округе называют партией «Консервных банок». Мы из консервных банок делаем копилки, фонарики, детские игрушки. Нас трое, и каждый из нас зарабатывает не меньше пяти джа в день.

— Я очень рад за тебя, Ко Чи Кхин. А мои дела плохи. Специальности никакой. Делать ничего не умею. В деревню назад не поеду и в доме дяди жить больше не могу.

— Хочешь — переселяйся к нам. Научим тебя нашему ремеслу. Правда, ты не привык к грязной работе. Хотя извозчик — тоже профессия не ахти уж какая благородная.

Ко Пан Хмуэй на следующий же день переселился к Ко Чи Кхину и сразу включился в работу. В его обязанности входило разрезать большими ножницами консервные банки из-под сгущенного молока и очищать песком от грязи. Уже на следующий день он с ужасом разглядывал свои израненные руки, а когда умывался по утрам, ему казалось, что кто-то по лицу проводит рашпилем.

Как бы там ни было, пока он был доволен своей жизнью. Через месяц-другой, когда он приобретет некоторый опыт, ему обещали выплачивать часть заработка. А пока его бесплатно кормили.

Он уже размечтался о том, как накопит денег и к нему снова вернутся счастливые времена, но вдруг дела у партии «Консервных банок» пошли из рук вон плохо. Их продукция перестала пользоваться спросом, и бригада распалась. Ко Пан Хмуэю было некуда податься, и Ко Чи Кхин предложил ему пока остаться у него. Жена же Ко Чи Кхина отнюдь не испытывала радости по этому поводу. Лишний рот в доме, когда нет никаких доходов, — немалая обуза. Поймав ее осуждающий взгляд, Ко Пан Хмуэй как бы внутренне сжимался и старался как можно реже попадаться ей на глаза. Он настойчиво искал работу. Однажды, зайдя в парикмахерскую Ко Моуна подстричься, он вдруг подумал, а почему бы не попросить хозяина парикмахерской научить его ремеслу парикмахера? Тем более что с Ко Моуном у них сложились приятельские отношения.

— Если хочешь научиться нашему ремеслу, я готов тебе помочь, — сказал Ко Моун. — Только имей в виду: во время учебы денег получать не будешь, а после того как научишься, отработаешь на меня еще год.

Ко Пан Хмуэй задумался. Он не предполагал, что Ко Моун поставит ему такие жесткие условия.

— Знаешь, сколько таких желающих, как ты? Ого! Но я всем отказал. Они требуют, чтобы я их к тому же бесплатно кормил.

— Но, наверно, того, что они зарабатывали, хватило бы на питание?

— Ха-ха! А ты знаешь, какой убыток терпел бы я сам, если бы брал себе учеников! Во-первых, какой клиент согласится, чтобы на его голове практиковались? А во-вторых, если бы клиенту не понравилось, как его обслужили, в другой раз он уже не пришел бы. Ты же мне понравился, вот я и согласился тебя взять.

Ко Пан Хмуэю оставалось только поблагодарить и согласиться на любые условия.

На следующий день, манипулируя ножницами и гребенкой вокруг собственной голой коленки, он начал постигать искусство парикмахера. Целый месяц Ко Моун учил его управляться с ножницами и машинкой, но к клиентам не подпускал. Ко Пан Хмуэю же не терпелось применить свои знания на практике. Однажды, когда Ко Моун спал, ему удалось заманить мальчонку из соседней китайской чайной. Тот сначала сидел смирно, но, когда Ко Пан Хмуэй пустил в ход машинку, закричал благим матом. На крик прибежали Ко Моун с женой и родители несчастной жертвы. Что тут началось!

— Ты соображаешь, что делаешь? — набросился на ученика учитель.

— Я хотел попробовать на живом человеке, — оправдывался Ко Пан Хмуэй.

— Убирайся вон! Чтобы твоего духу здесь не было! Всех моих клиентов отвадишь, — не унимался Ко Моун.

— Я больше не буду, — без конца повторял Ко Пан Хмуэй.

Ко Моун сжалился над парнем и пошел просить извинения у хозяина чайной.

Вот уже больше месяца Ко Пан Хмуэй жил и питался в доме Ко Чи Кхина и ничего не платил им за это. Он уже привык к недовольным взглядам жены друга и попросту не замечал их. Но однажды приехала мать жены и принялась отчитывать дочь за то, что держит нахлебника в доме. Причем говорила она это нарочито громко, чтобы услышал Ко Пан Хмуэй.

Прошел еще месяц. Ко Пан Хмуэй понемногу начал работать самостоятельно. Но по-прежнему жил у Ко Чи Кхина. Как-то мать жены затеяла с ним разговор:

— Послушай, парень, а не кажется ли тебе, что ты слишком загостился в этом доме? Твой друг уж который месяц сам без работы, а еще ты сидишь на его шее. Меня поражает твоя наглость.

— Но я учусь ремеслу, вы же знаете, — сгорая от стыда, ответил Ко Пан Хмуэй. Он понимал, что Ко Чи Кхин сделал все возможное, чтобы оттянуть этот разговор.

— Я понимаю, что ты учишься. И все-таки ты должен бы давно уже понять, что мы сами сейчас на грани голода. Совесть-то у тебя должна быть? Нельзя же все время думать только о себе!

Ко Пан Хмуэй встал из-за стола, вымыл за собой тарелку и вышел из дома. Он отправился к Ко Моуну, чтобы попросить его о помощи. Ко Моун выслушал его внимательно. Потом молча удалился. Вернулся он минут через двадцать — видимо, совещался с женой — и, обращаясь к Ко Пан Хмуэю, решительно заявил:

— Нет, друг, кормить тебя мы не сможем. Сам знаешь, какие сейчас времена. Жизнь в Рангуне нелегкая, и дела в парикмахерской неважные.

Ко Пан Хмуэй молча вышел на улицу и побрел куда глаза глядят.

Ноги сами собой привели его в район Мейникоун. Неподалеку от чайной тетушки Оун его настиг ливень. Ко Пан Хмуэй стал быстро соображать, где бы укрыться, и вдруг увидел китайскую парикмахерскую. На крылечке под навесом сидел хозяин.

— Вам, случайно, не нужен парикмахер? — спросил Ко Пан Хмуэй.

— Придется немного подождать. Сейчас его нет, но скоро должен прийти, — ответил китаец на ломаном бирманском языке.

Ко Пан Хмуэй смотрел на китайца, ничего не понимая. Потом сообразил, что китаец не понял его вопроса.

— Да я не стричься. Я сам хочу наняться парикмахером. Я умею хорошо стричь.

— Эй, жена, — крикнул он, — поди-ка поговори тут.

На крыльце появилась толстая китаянка.

— Что тебе, молодой человек? — спросила она.

— Да я насчет работы. Нет ли у вас места?

— Ты умеешь стричь?

— Ну да, умею!

— Нам как раз нужен парикмахер на постоянную работу. А то с поденщиками извелись. Придут, два-три дня поработают и больше глаз не кажут.

— Я готов работать постоянно, — обрадовался Ко Пан Хмуэй.

— Где ты живешь?

— В районе Капли. На Пятой улице.

— Жена, дети есть?

— Один я. Если возьмете на работу, сюда переселюсь.

— Вот это хорошо. Удобно, когда работник всегда под рукой, — согласилась хозяйка.

Хозяин по-прежнему сидел на крылечке, смотрел на проезжающие машины и в разговоре участия не принимал.

— Мы сами тоже в деревне жили. Накопили денег и в Рангун переехали. Советчиков тут много. Один советует одно, другой другое. Не заметили, как все деньги растратили, и остались вот с этой парикмахерской. Дела мы этого не знаем. А люди, которых мы нанимали, обманывали нас, как могли. В общем, если хочешь, приступай к работе.

— Я согласен!

— Когда начнешь?

— Сегодня переберусь сюда, а завтра с утра и начну.

— Хорошо. Ну а насчет денег… Как и всюду. Половина выручки твоя.

— Хорошо.

— А где питаться будешь?

— Ума не приложу. Если в город ездить, будет много времени уходить.

— Вот что. Питаться будешь здесь, — решительно заявила хозяйка.

— Питание, как и везде, обойдется тебе в тридцать пять джа за месяц.

Эта цифра испугала Ко Пан Хмуэя. «Заработаю ли я столько вообще», — подумал он, но счел за лучшее не торговаться.

— Хорошо. Я сейчас съезжу за вещами, — сказал он, рассчитывая быстро обернуться, чтобы успеть уже и поужинать здесь.

— А ты не спеши, — словно прочитала его мысли хозяйка. — Поешь там спокойно, отдохни, а потом и приедешь.

Преждевременно радовался Ко Пан Хмуэй, полагая, что ему крупно повезло. Парикмахерская стояла в стороне от людных улиц, и больше двух-трех клиентов туда не заглядывало. Видно, поэтому прежний хозяин и продал ее китайцу. Весь дневной заработок Ко Пан Хмуэя составлял пятьдесят — семьдесят пья. Причем хозяйка немедленно забирала все заработанные им деньги. Он подсчитал, что при таком положении вещей ему не удастся получить в месяц более десяти — пятнадцати джа. Если к тому же ему придется платить за питание тридцать пять джа, то с каждым месяцем его долг хозяевам будет увеличиваться на двадцать джа. Чем же это в конце концов кончится? Ко Пан Хмуэй даже подумать об этом боялся.

Между тем хозяйка из страха перед полным разорением стала усиленно экономить на питании. Ко Пан Хмуэю, таким образом, пришлось пережить еще одно разочарование — он знал, что китайцы любят поесть, и был ужасно рад, когда хозяйка предложила ему питаться с ними вместе. Теперь голодный желудок все чаще заставлял Ко Пан Хмуэя вспоминать вольготное житье в деревне, когда он каждый день мог есть мясо.

Если бы Ко Пан Хмуэй был искусным парикмахером, может быть, число клиентов постепенно и увеличилось бы. Но, как правило, доверившись ему однажды, люди в другой раз уже обходили парикмахерскую стороной.

Вот уже третий день в парикмахерскую не заглядывал ни один клиент. Хозяин с хозяйкой то и дело бросают в его сторону гневные взгляды. Они, конечно, понимают, что все это происходит от того, что неопытен новый работник. Под вечер, когда хозяин с хозяйкой сидели на крыльце, возле них остановился какой-то старец с сумой, полной бутылок.

— Возьмите меду, — предложил он.

— Нам не нужно, — ответил хозяин.

— Возьмите. Всего пять джа прошу за бутылку, — не унимался старец.

— Не надо, говорю, — повторил хозяин.

Но старец знал свое дело.

— Так это же настоящий дикий мед. Попробуй. Если это окажется не чистый мед, я с тебя и одного пья не возьму!

Старец подошел к китайцу и насильно налил мед ему в ладонь. Ко Пан Хмуэю так понравилась эта сцена, что он не мог удержаться от смеха.

Хозяйка зло взглянула на него и сказала:

— Я смотрю, ты все веселишься. Работать не работаешь, а ешь исправно. Так дело дальше не пойдет. Я отказываюсь кормить бездельника. Можешь идти на все четыре стороны. А парикмахерскую продам тому человеку, который недавно приходил.

На следующий день кресло и инструменты были проданы за двести джа.

— Ко Пан Хмуэй, давай с тобой рассчитаемся, — сказала хозяйка, когда покупатель ушел. Она выложила на столе листок с какими-то подсчетами. — Так. Смотри сюда, — продолжала она. — Ты работал двадцать восемь дней. За это время ты заработал четырнадцать с половиной джа. По уговору ты должен получить половину, то есть семь джа и двадцать пять пья. Верно? Но за питание тебе предстоит нам вернуть тридцать пять. Из тридцати пяти вычитаем семь джа и двадцать пять пья, останется двадцать семь джа и семьдесят пять пья. Ты остался нам должен двадцать пять джа. Вот такие дела. Парикмахерскую мы закрыли, все продали. Работы тебе больше нет. Так что собирайся.

— Уйти-то я уйду. Но у меня нет двадцати пяти джа, чтобы расплатиться с вами.

Хозяйка вскочила, как ужаленная:

— Как это нет денег! Пил, ел досыта, а теперь, видите ли, у него нет денег.

— Откуда они у меня будут, если ваша парикмахерская стоит на таком месте, где нет клиентов?!

— Что? Место тебе не нравится? Все дело в твоих руках. Делать ты ничего не умеешь, — закричала на него хозяйка.

— А у тех, кто до меня работал, тоже руки плохие? Теперь мне ясно, почему у вас больше двух дней никто не задерживался.

— Все вы бездельники и дармоеды. Никто работать не умеет. Теперь, слава богу, не надо никого нанимать, — продолжала орать хозяйка.

Видя, что назревает скандал, Ко Пан Хмуэй взял свою походную постель, повесил через плечо сумку и направился к выходу. Но хозяйка уцепилась за его сумку обеими руками.

— Куда бежишь? Нет, ты сперва рассчитаешься с нами. Давай-ка сюда двадцать пять джа.

— Нет у меня денег, и отпусти сумку! Слышишь? Кому говорят? — Ко Пан Хмуэй начал терять терпение.

— Нет, не отпущу, — кричала хозяйка. — Отдай деньги!

Вокруг них стал собираться народ.

— Отпусти сумку!

— Не отпущу! Сперва отдай деньги!

Из толпы вышел мужчина.

— Что случилось? — спросил он.

— Вот этот тип питался за наш счет, а теперь двадцать пять джа отказывается платить, — пожаловалась хозяйка.

— Эй, парень! А ну-ка выкладывай денежки. Мы не допустим, чтобы обижали людей с нашей улицы, — пригрозил мужчина и направился к Ко Пан Хмуэю.

— Но у меня действительно нет денег. Можете меня обыскать.

— Нет денег, тогда отдавай шелковое лоунджи, что у тебя в сумке, — сказала хозяйка. Она ловко выхватила лоунджи из сумки.

— Прошу вас, не берите лоунджи. Это единственное, что у меня осталось…

Ко Пан Хмуэй хотел было отнять у хозяйки свое лоунджи, но мужчина из толпы пригрозил:

— Не трогай. Лучше ступай отсюда подобру-поздорову.

Весь день он бесцельно скитался по городу. К вечеру на окраине города он набрел на заброшенную хижину. Он вошел, расстелил свою походную постель и уснул как убитый.

Сколько он спал — не известно. А проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Эй, проснись. Ты кто такой? Откуда сюда явился? — спросил человек.

— Я из деревни. В Рангуне уже давно живу, — ничего не понимая спросонья, ответил Ко Пан Хмуэй.

— Где сейчас живешь?

Ко Пан Хмуэй рассказал о своих мытарствах.

— Я могу тебе предложить работу. Согласен?

— Конечно. — Теперь он был готов на все.

— В таком случае завтра и приступай. А сейчас пошли со мной.

Так Ко Пан Хмуэй стал наемным рабочим религиозной благотворительной организации в одном из районов Рангуна. Ему выдали белое одеяние и платили два джа в день. Работа его заключалась в том, чтобы сопровождать монахов во время сбора пожертвований и на всяких религиозных церемониях.

Борьба за жизнь продолжалась.

Примечания

1

Галоны — члены крестьянской повстанческой организации. Галон в бирманской мифологии — птица огромной силы, победившая в бою дракона Нага.

2

«Forward», V. 9. No. 4, 1972, Rangoon.

3

Лоунджи — мужская и женская национальная одежда бирманцев, напоминающая длинную юбку.

4

Третья англо-бирманская война — 1885 год.

5

Пья — мелкая монета, составляющая сотую часть джа, основной денежной единицы Бирмы.

6

Чи́ны — одна из народностей, населяющих Бирму.

7

Каре́ны — одна из народностей, населяющих Бирму.

8

Ша́ны — одна из народностей, населяющих Бирму.

9

Читтаяры — индийские ростовщики и помещики в Бирме.

10

Тодди — вино из сока пальмы.

11

Танака — кора деревьев, из которой приготовляют пудру и различные ароматические притирания.

12

Бирма — многонациональная страна. Вышеперечисленные народности являются наиболее многочисленными.

13

«Буллинджер пул» — капиталистический трест, занимавшийся скупкой риса в Бирме в 30-е годы.

14

ГСБА — Генсовет бирманских ассоциаций, одна из первых национально-освободительных организаций в Бирме.

Content

Нас не сломить

ГОРЕЧЬ И НАДЕЖДЫ

НАС НЕ СЛОМИТЬ Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

РАССКАЗЫ

ВСЕ БЛАГА ЖИЗНИ

НИЩЕНКА

ДВА СУХИХ ЛИСТА

БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

Примечания