Юрий Шенявский

Чюрлёнис

© Шенявский Ю. Л., Желтов В. Г., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Ветхий Завет. Второзаконие (5:16)

До чего же прекрасна наша Литва! Прекрасна своей печалью, прекрасна простотой и сердечностью. Нет здесь ни гор, подпирающих облака, ни каскадов грохочущих… Поле, словно огромный шелковый ковер в темно- и светло-зеленую клетку; по полю смешно петляет дорога, пропадая где-то в оврагах; у дороги крест, а рядом береза стоит и плачет. Далеко на горизонте синеет лес. Приблизься к нему – и он таинственным шепотом поведает тебе старую-престарую легенду…

Микалоюс Константинас Чюрлёнис

Просто невозможно выразить, как я взволнован этим поистине магическим искусством, которое обогатило не только живопись, но и расширило наш кругозор в области полифонии и музыкальной ритмики. Каким плодотворным могло бы быть развитие этого открытия в живописи больших пространств, в монументальной фреске! Это новый духовный континент…

Ромен Роллан

Он прожил недолго и тяжело, но оставил нам удивительные картины. На них присутствует небывалый, похожий и непохожий на наш мир с нездешними красками и формами. Мир тонкий и прозрачный. В нем нежно и зазывающе, как будто перезвон хрустальных колокольчиков, звучала странная музыка, несущая в себе тайну мироздания…

Елена Рерих

Вместо предисловия – от авторов

В этой книге мы не имели целью делать профессиональный разбор музыкальных, живописных, поэтических произведений Микалоюса Константинаса Чюрлёниса[1]. Заинтересовавшимся читателям мы рекомендуем следующие издания на русском языке: «Воспоминания о М. К. Чюрлёнисе» Ядвиги Чюрлёните, «Соната весны» и «Творчество Чюрлёниса» Витаутаса Ландсбергиса, «Мир как большая симфония» Марка Эткинда, «Гимн солнцу: Чюрлёнис» и «Искусство Чюрлёниса» Феликса Розинера.

Наша задача – рассказать о жизни и творчестве литовского гения, его сложной судьбе, о его признании во всем мире.

В книге не единожды будет фигурировать написание фамилии – Чурлянис – под такой фамилией Микалоюс Константинас был известен при жизни и несколько десятилетий позже, до начала 1960-х годов. При жизни он будет и Николай Константинович Чурленис – русская форма имени. И только с середины 60-х годов ХХ века установилось написание в русскоязычных текстах Микалоюс Константинас Чюрлёнис.

Микалоюс Константинас Чюрлёнис – превосходный композитор, классик литовской национальной музыки, удивительный, уникальный художник, сделавший попытку слить воедино два вида искусства – музыку и живопись. Поэтому его называют живописцем в музыке и музыкантом в живописи.

В своем творчестве Чюрлёнис гениально выразил романтику, мечту и фантазию. Он обращался к темам вселенной, природы и человеческого бытия, выбрав в искусстве новый, нехоженый путь, и стал «вестником иных миров».

Оригинальность его творчества таится в способности смотреть на окружающий мир глазами философа, поэта и музыканта. Он не имел предшественников и не оставил последователей – его жизнь трагически оборвалась в расцвете таланта – в 35 лет. Из них всего шесть лет были посвящены живописи, но за этот короткий период Чюрлёнис, став художником-новатором, успел создать около трехсот неповторимо своеобразных произведений, пронизанных музыкой, страстью и напряженными исканиями.

Пролог. В «укромном местечке Дайнавского края»

Чем дальше от нас уходит время, когда творил Микалоюс Константинас Чюрлёнис, тем с большим вниманием, интересом, пониманием мы относимся к его творчеству.

Нельзя оставаться равнодушным, стоя перед его картинами. Каждый человек, каждое поколение открывает и будет открывать для себя вновь и вновь творения Чюрлёниса. Видеть и слышать в них только свое, понимать их по-своему. В этом его вечность, в этом тайна всё возрастающего интереса к нему и его творчеству, в этом ценность его искусства. Творчество Чюрлёниса совершенно неповторимо, оно иногда непревычно, и в этом тоже его прелесть. Счастливы те люди, которые знакомятся с ним впервые – перед ними открывается нечто новое! Он художник мысли, символа, философии, фантазии, его работы музыкальны, сказочны. Можно по-разному относиться к его творчеству, но одно неоспоримо – нельзя оставаться равнодушным перед его картинами, слушая его музыку. Он соединил музыку и живопись и внес туда поэзию. Он впервые открыл нам космизм в живописи. Он создавал не просто музыкальные симфонии, он создавал симфонические поэмы. Это были поэмы пробуждающегося леса, моря спокойного, но вдруг поднимающего огромные волны. Он создавал музыку на своем мольберте. Его живописные сонаты Солнца, Весны, Моря звучали красками, в них жила музыка. Уже в наше время один пианист, впервые увидев Allegro «Сонаты звезд», воскликнул: я обязательно это сыграю! Но как могло случиться, что, выросший в крестьянской среде, он достиг философских вершин в своем творчестве, стал родоначальником литовской симфонической музыки, стал первым космистом в живописи? И все это за свои короткие 35 лет жизни, за девять лет творческой жизни.

Биография человека начинаться должна задолго до его рождения. Насколько «задолго»? Это уж как кому повезет – либо с родословной, либо с потомками, интересующимися своим родословием. К сожалению, в большинстве случаев многие из нас знают своих предков в лучшем случае на уровне дедов или прадедов. Такое впечатление, что деды и прадеды появились на свет божий от Адама и Евы. Причин тому может быть много, и не только то, что мы «ленивы и нелюбопытны».

В случае с гением не только литовского народа Микалоюсом Константинасом Чюрлёнисом на сегодняшний день ситуация обстоит примерно так же… Вот поэтому мы хотим, прежде всего, познакомить читателя с его корнями.

Немного предыстории

Отец Микалоюса Константинаса Чюрлёниса Константинас родился в 1846 году (по другим источникам около 1846 года) в большой литовской деревне Гуобиняй Лишкявского прихода Гродненского уезда Гродненской губернии[2] в многодетной семье вольного крестьянина Стасиса Чюрлёниса.

Согласно семейным преданиям, Стасис Чюрлёнис – человек был трудолюбивый, строгий, скупой и неразговорчивый, что не помешало ему в третий раз жениться в возрасте восьмидесяти лет. Можно предположить, что сына Константинаса родила не последняя его жена.

Мать свою Константинас (отец нашего героя) не помнил; вероятно, она умерла вскоре после его рождения. Родился Константинас в поле, во время уборки урожая. Домой младенца привезли на телеге не то с сеном, не то со снопами.

До революции 1917 года записи гражданского состояния (рождения, браки, смерти) у населения, исповедующего христианство, велись церковнослужителями в метрических книгах церковных приходов, прихожанами которого являлись жители населенного места.

Католические метрические книги состояли из трех томов: «О родившихся» (на латыни «Liber Natorum») или «О крещёных» («Liber Baptisatorum»); «О бракосочетавшихся» («Liber Matrimonium», «Liber Copulatorum») и «Об умерших» («Liber Mortuorum», «Liber Defunctorum») или «О погребённых» («Liber Sepultorum»).

Чюрлёнисы были католиками.

Поскольку Литва входила тогда в состав Российской империи и все официальные документы оформлялись на русском языке, Константинас, вероятно, в метрической книге был записан как Константин. Мы же будем называть отца нашего героя так, как его называли при жизни. Вероятно, записан он был под фамилией Чурленис. Согласно правилам орфографии русского языка после ж, ч, ш, щ не пишутся ю, я, ы, а пишутся у, а, и; исключение иноязычные слова и имена собственные.

Известны разные варианты написания фамилии: Чурлёнис, Чюрлионис, Чурлянис. В 1909 году в официальных документах, в частности, при заключении брака фамилия нашего героя писалась через «я» – Чурлянис.

Ко времени окончания начальной школы Константинас свободно говорил и писал по-русски, что в имперском государстве, конечно же, приветствовалось. К тому же он мастерски овладел каллиграфическим почерком. (И то и другое ему пригодится во взрослой жизни.)

«Ну-с, малый!»

Константинас, родившийся в крестьянской семье, сызмальства к сельскохозяйственному труду, к делам по хозяйству интереса не проявлял; в отрочестве и вовсе ошарашил отца с матерью, заявив, что мечтает стать органистом. (Родители знали, что сын много времени проводит в костеле, где орган, по его словам, «поет сразу на несколько голосов».)

Константинас постигал умение играть на полюбившемся инструменте у местного органиста. Впоследствии своим детям он частенько рассказывал о нем – первом и единственном в его жизни учителе музыки. Имя органиста не сохранилось, воспоминания же отца Ядвига Чюрлёните приводит дословно, как прямую речь:

– Это был толстый, медлительный в движениях старик. Перед каждым уроком он вынимал из кармана большой синий носовой платок, с его помощью прочищал свой большой красный нос, после чего, складывая платок и возвращая его в карман, говорил, обращаясь ко мне по-польски: «Ну-с, малый!» И хотя слух у меня был отменный, мне слышалось: «Нос малый». Я не понимал, зачем он обращает мое внимание на свой нос и почему говорит неправду: это у него-то нос малый?!

То, что органист даже с «малым» учеником говорил по-польски, не значило, что он поляк; мог быть и литовец. Говорить по-польски считалось правилом хорошего тона; русский язык был официальным, а литовский считался «мужицким». Константинас же овладел и тем, и другим, и третьим.

Исследователь жизни и творчества нашего героя Феликс Розинер в книге «Искусство Чюрлёниса» пишет, что происходило это в местечке Лишкява, что северо-восточнее курортного городка Друскеники[3]. Возможно. И в настоящее время главная достопримечательность Лишкявы – барочный ансамбль костела Пресвятой Троицы и доминиканского монастыря (вторая половина XVIII века). Конечно же, в костеле был орган.

Можно предположить, что Константинас мог стать большим музыкантом и даже композитором, но отсутствие средств на обучение не позволило ему получить настоящее музыкальное образование.

Уже будучи отцом семейства, Константинас упражнялся в игре на пианино. Ядвига Чюрлёните вспоминет нотную тетрадь отца – старую, истрепанную, с клавирами оперных увертюр, фантазиями и попурри, маршем из оперы Беллини «Норма»; дома он обычно исполнял марш по разным торжественным случаям. Придет время, и старший сын, Микалоюс Константинас, специально для отца будет сочинять органные прелюдии.

«Моим сватом стал орга́н!»

Наверное, не без протекции своего учителя Константинас начал свою трудовую деятельность органистом в Лишкяве. По свидетельству современников, был он замечательным органистом.

Его исполнительское искусство покорило юную прихожанку по имени Аделе. Аделе Радманайте. Была она из семейства евангелистов, эмигрировавших из баварского Регенсбурга, где евангельские христиане подвергались гонениям со стороны католической церкви.

По каким причинам именно в городишке Сейрияй образовалась колония «беглых» евангелистов, историкам еще предстоит установить. Известно, что немецкими поселенцами в Сейрияе была выстроена не только евангелическая церковь, но и начальная школа. Прижились в «укромном местечке Дайнавского края[4]» (определение поэта Антанаса Венцловы) и предки Аделе. Немецкая фамилия Радман обрела традиционные литовские суффиксы, и представительницы женского пола именовались Радманайте.

Аделе родилась в 1854 году. При крещении девочка получила сразу четыре имени – Аделе Она Мария Магдалена.

Отец Аделе (дед М. К. Чюрлёниса; имя неизвестно, предположительно, Радманас) был народным художником, изготавливал статуэтки из дерева и янтаря и продавал их во время праздников и ярмарок. Был он силач, к тому же из тех, что любят силушку свою показать.

Семейная легенда гласила: однажды Радманас поспорил с мужиками, что вырвет из земли дерево с корнями. (Вероятно, не дерево – деревце, однако и это редко, кому под силу.) Спор он выиграл да тут же упал на землю, кровь горлом хлынула. Вскоре Радманас умер. Было ему лет сорок. Без отца остались пятеро деток. (О супруге Радманаса мы, к сожалению, ничего не знаем.) Аделе исполнилось всего четырнадцать. Ее забрал к себе в дом, в город Олиту[5], кузен Шмитас. Аделе помогала кузену и его жене по хозяйству. Шмитас занялся и ее образованием. Девочка оказалась способной к языкам. Свободно овладела русским, польским, литовским. Знала немецкий. Шмитас пристроил Аделе (в подростковом возрасте) воспитательницей детей графа Опермана в поместье Анишкяй. Воспитательнице приходилось выполнять всякую работу. Позднее – до самого замужества – служила в гардеробной. Оперманы относили к ней хорошо и даже несколько раз брали с собой в Гродно и Вильну[6], где она вместе с ними побывала в драматическом театре и «даже слушала итальянскую оперу».

– Вы знаете, была я евангеличка, но при первой возможности в Лишкяве посещала католический костел, обычно с семейством графа, – делилась воспоминаниями со своими детьми Аделе годы спустя. – Я не очень разбиралась в католическом богослужении, да и не из любопытства туда ходила, а из-за чарующей органной музыки, которую понимала, как вы понимаете, без переводчика и принимала всем сердцем. Возвращаясь из костела домой, мне казалось, я продолжаю ее слышать!

Это было чем-то вроде предисловия к повествованию о знакомстве с будущим мужем. Рассказ Аделе либо начинала, либо завершала одной и той же фразой:

– Моим сватом стал орга́н! С органистом мы случайно встретились во дворе костела. Я не сдержалась и высказала Константинасу свое восхищение его игрой.

Супруг пояснял:

– Я давно уже приметил молодую красивую темноволосую девушку, своим обликом и поведением выделявшуюся среди остальных прихожан.

– Это, вероятно, потому, что во время богослужения я то и дело невольно оглядывалась, задирала голову и смотрела на хоры – там был орган, – посмеивалась Аделе. И признавалась: – Во дворе костела я обратила внимание, что и органист хорош собой.

Константинас был статным молодцем среднего роста; орлиный нос с небольшой горбинкой, глаза – голубые, волосы – русые, расчесанные на пробор, весьма внушительные усы, придающие лицу солидность.

Хороша ли была собой Аделе? Ядвига Чюрлёните пишет: «Не осталось ни одного ее портрета дней юности, но Кастукас рассказывал нам, что мама была очень хороша собой. “Ни одна из вас не может сравниться по красоте с мамой”, – говорил он. Я же помню ее уже поседевшей. Но лицо у нее было еще совсем гладкое, без морщин, глаза карие, цвет лица матовый – в этом Кастукас походил на нее».

Сохранился фотографический, значительно более позднего времени, парный портрет Аделе и Константинаса. Их облики полностью совпадают с приведенными словесными портретами – с поправкой на возраст, разумеется.

«Ее движения и походка и с возрастом остались живыми, энергичными. Особенно вспоминается ее добрый взгляд и ласковая, словно бы утешающая улыбка, в которой порой искрилось веселое лукавство», – добавляет Ядвига Чюрлёните, характеризуя мать.

Как отнеслись к возможной женитьбе сына родители Константинаса, неизвестно.

Аделе привела жениха в дом Оперманов – знакомить. Едва ли он произвел на них негативное впечатление. Но, понятно, Оперманам не хотелось лишиться воспитательницы (читайте – служанки), каких днем с огнем во всей Литве не найдешь. «Аделе собралась замуж – за кого? За какого-то органиста?!»

Графиня стала в самых нелестных словах рисовать девушке ее будущую жизнь. Все пустое! Для влюбленного сердечка разве сыщется уздечка?!

Константинас Чюрлёнис и Аделе Радманайте обвенчались в Лишкяве.

Во время венчания жених не удержался, попросил органиста уступить ему ненадолго место за пультом (рабочее место органиста) и исполнил марш из оперы Беллини «Норма».

Случилось это в 1873 году.

Глава первая. «Как некогда, когда я был еще ребенком…» (1875–1889 годы). Ораны – Друскеники

Молодые поселились в маленьком городке Ораны, что на юге Литвы. Именно там 22 сентября 1875 года[7] у супругов Чюрлёнис родился первенец – герой нашего повествования.

Ораны – таково до 1917 года официальное (польское) название современной Варены – упоминаются впервые в 1413 году. После открытия в 1862 году железной дороги Санкт-Петербург – Варшава появилось поселение Варена-2 с железнодорожной станцией, а прежняя Варена (в пяти километрах от железной дороги) стала называться Старая Варена (Senoji Varena). В 1946 году Варена получила статус города.

Варена, по непонятным нам причинам, часто «выпадает» из биографии Чюрлёниса. Иногда, даже в солидных изданиях, местом его рождения называют Друскининкай. А экскурсионные туры «По местам Чюрлёниса» редко включают Варену в свои планы. И напрасно.

Всего у Константинаса и Аделе Чюрлёнис было девять детей: пятеро сыновей и четыре дочери.

В 1879-м родилась Мария, в 1881-м – Повилас, в 1883-м – Юзе, в 1887-м – Стасис, в 1890-м – Пятрас, в 1893-м – Йонас, в 1896-м – Валерия, в 1899-м – Ядвига.

Ядвига Чюрлёните – музыковед, профессор Вильнюсской консерватории, автор «Воспоминаний о М. К. Чюрлёнисе». Мемуары написаны хорошим литературным языком, что говорит о ней как о мастере художественного слова (в прямом, а не в переносном значении). Книга, переведенная на русский язык Алисой Берман, издана в Вильнюсе в 1975 году. Она служит наиболее полным источником, из которого практически все авторы, пишущие о Чюрлёнисе, черпают информацию о его детстве, взаимоотношениях в семье. Но и в этой книге есть неточности, аберрации.

Итак, 1875 год. Имя первенцу дали двойное – Микалоюс Константинас. Константинас – по отцу.

Ядвига Чюрлёните объясняла: «…у нас в семье бытовала традиция крестить детей двумя, а иногда и больше именами, пришла она от родных матушки».

Аделе считала неправильным употребление только одного, первого, имени – Микалоюс, так как «в будущем этого может внести путаницу в его биографию». К сожалению, «путаницу» вносит то обстоятельство, что отец и сын носили одно имя – Константинас. В тех случаях, когда они в тексте фигурируют одновременно, старшего будем называть Константинас (отец).

В семье, дома, Микалоюса Константинаса называли Константом, уменьшительно-ласкательно – Костеком. Когда подрос – Кастукасом. Константом будут называть Чюрлёниса и его варшавские друзья, а еще – на польский манер – Кастусем. Жена София – по-жематийски – Каститисом. (Это читателю необходимо помнить и иметь в виду.)

В России, позднее – в Советском Союзе Чюрлёнис имел русское имя и даже «обрел» отчество – Николай Константинович. Только к середине 1950-х «выяснили», что у Чюрлёниса двойное имя. Отчества же у литовцев появились после насильственного присоединения прибалтийских государств к Советскому Союзу; младшие сестры Чюрлёниса Ядвига и Валерия стали Константиновнами.

«Литовский Баден-Баден»

В 1878 году, когда Кастукасу (в семье он еще единственный ребенок) было три года, семья Чюрлёнисов переехала в курортный городок Друскеники.

В книгах мемуарного жанра, в исследовательских работах, в различных публикациях в прессе, в книге Ядвиги Чюрлёните «Воспоминания о М. К. Чюрлёнисе», Друскеники фигурируют под современным названием Друскининкай, даже когда она приводит фрагменты писем брата.

Друскеники (со 2 ноября 1939 года до 6 ноября 1940 года входившие в состав Белорусской ССР) с образованием Литовской ССР и включением ее в состав СССР вместе с окрестными деревнями были переданы новой советской социалистической республике. Тогда-то, в 1940-м, название города видоизменилось – за счет литовского суффикса «кай», означающего место.

Происходит же оно от литовского druskininkas, означающего «занимающийся соляным промыслом», которое в свою очередь производное от слова druska – «соль».

Первое упоминание деревни Друскеники в исторических источниках относится к 1563 году.

Курортом Друскеники фактически становятся в конце XVIII века, когда личным врачом последнего польского короля и великого князя Литовского Станислава Августа Понятовского были экспериментально подтверждены целебные свойства минеральных источников.

Профессор химии Виленского университета Игнатий Фонберг, и сам проводивший исследование минеральных вод в Друскениках, свидетельствует: в 1830 году Румелл впервые произвел химический анализ воды одного минерального источника в деревне Друскеники и установил наличие солей натрия и кальция, а также гипса и сульфатов магния. На основании этих данных Гродненское общество врачей впервые дало бальнеологические указания для посетителей минеральных источников Друскеник.

В 1835 году Фонберг представил на Высочайшее имя доклад о лечебных свойствах минеральных источников, после чего в декабре 1837 года Высочайшим повелением государя Николая I официально был основан курорт Друскеники.

В 1861 году в городе зафиксировано девять минеральных источников, а в 1884 году их было уже шестнадцать.

В 1837 году в городе начинается строительство водолечебницы, гостиниц. Открывается курзал. Город становится не только местом лечения, но и местом развлечений. Спектакли, концерты, танцы – в Друскениках не соскучишься!

В теплое время года сюда «на воды» стекались, прежде всего, конечно, состоятельные обыватели. Курортники пили целебную воду, прогуливались по парку и в курзале, купались в Немане и в озерах – Друсконис, Виюнелес и Мяргялю Акис, окружённом лесом. Еще три пруда – на реке Ратничеле, на юго-восточной границе города.

Уже в первой половине XIX века во время курортных сезонов Друскеники становятся «летней столицей» Литвы, поскольку в Европе распространилась мода пребывать летом «на водах», а польско-литовская знать и интеллигенция своим патриотическим долгом полагали пребывание на своем, литовском, курорте.

В конце XIX века в Друскеники приезжают из Варшавы и Санкт-Петербурга, из Москвы и Киева.

Расположен город на берегах могучего Немана в районе впадения в него маленькой бурной речки Ратничеле, на равном расстоянии (порядка 130 километров) от обеих литовских столиц: современной – Вильнюса и Каунаса, являвшегося столицей Литовской республики с 1919 по 1940 год.

Во времена, когда между выездом за рубеж большинства советских граждан и космическим полетом можно было ставить знак равенства, Друскининкай называли «литовским или нашим Баден-Баденом». Впрочем, так его именовали разве что реже, и в царской России. Ныне это – бальнеологический, грязевой и климатический курорт. Один из красивейших в Европе.

В Друскининкае курортникам и туристам непременно расскажут легенду о том, что долина рядом с городом поглотила город Райгардас – он ушел под землю с башнями, замками, костелами и колокольнями, и что и в наше время по ночам можно услышать крики людей, взывающих о милосердии, звон колоколов и волшебную музыку. Выход из подземного города по легенде перекрыт на краю долины Чёртовым камнем. Слезы заточенных жителей собираются в подземное озеро – отсюда и соленые воды Друскининкая.

И по сей день в долине, окруженной вековым лесом, не растут деревья!

Долина Райгардас – одно из излюбленных мест Чюрлёниса. Он напишет пейзаж-триптих «Райгардас», в котором найдет отражение легенда о трагедии города, такая же легенда, как об «острове любви» на Немане. «Остров любви» подвигнет его к написанию одной из самых загадочных картин – «Покой».

В 1963 году в Друскининкае в «родительском доме» Чюрлёниса создан его мемориальный музей[8]. Все правильно. Именно – в «родительском доме». Но даже в официальных изданиях можно встретить следующее: «Дом, в котором прошли детство и юность М. К. Чюрлёниса…» А вот это неверно. Поскольку усадьбу с двумя домами на Надозерной улице Чюрлёнисы приобрели в 1896 году, когда Кастукасу был уже 21 год, да и бывал он в Друскениках только наездами.

«Родительский дом» в Друскениках. Рисунок М. К. Чюрлёниса. 1905 (?) г.

В Доме-музее М. К. Чюрлёниса в Друскининкае. Современный вид

До 1896 года Чюрлёнисы жилье снимали. Но вот что интересно (можно сказать – мистическая история!): сразу после переезда в Друскеники они поселились и какое-то недолгое время жили в одном из тех домов, где сейчас музей.

Потом снимали жилье у известного скряги, «достойного пера Мольера» (определение Ядвиги Чюрлёните), хорошо известного всему городу не по фамилии, а по прозвищу, являющемуся точной его характеристикой, – Крисюкас. Вообще-то крыса по-литовски žiurkė, но жители Друскеник в большинстве своем владели русским языком и при желании могли трактовать и «говорящую» фамилию, как им угодно.

Жил Крисюкас на берегу озера Друсконис, при въезде в город со стороны Гродно, на улице, которая так и называлась – Гродненская. В его доме, «скромном, побеленном», и поселились Чюрлёнисы, здесь у Константинаса и Аделе родились шестеро детей – исключение Константинас, Юзе и Ядвига.

«На берегу то ли озера, то ли моря»

У литовской местности Дзукия, где находится Друскининкай, есть еще одно название – Дайнава.

«Дайна» в переводе с литовского – «песня».

Народная песня и фольклор с раннего детства окружали Кастукаса. Аделе знала много народных песен, сказок, легенд – немецких, польских, литовских – и рассказывала их детям, укладывая спать, либо, как говорится, длинными зимними вечерами, когда все дела по дому были ею переделаны.

Старшая сестра Константинаса (отца) «тетя Вакене», традиционно приезжавшая к брату на Пасху из деревни в Друскеники, народных песен знала, возможно, и поболее Аделе. Перед тем как затянуть одну из них, подбивала подпевать племянников – Кастукаса, Марию, Повиласа, Юзе, Стасиса, Пятраса – в зависимости от того, кто ко времени ее визита был к этому уже способен.

Тетя Вакене обратила внимание, что особенно внимательно слушает ее пение Кастукас. Вначале он просто слушал, а когда научился писать, без чьей-либо подсказки стал записывать слова песен, что немало удивляло не только певунью.

Перед сном Кастукас, а затем и его братья с сестрами просили:

– Мама, расскажите сказку про Эгле.

(В Литве дети к родителям обращались на «вы».)

И Аделе, отставив прялку к окну (чтобы ночью спросонья никто на нее не налетел), присаживалась на край кровати и, облокотившись на высокую деревянную спинку, тихонько начинала:

– В давние-давние времена на берегу то ли озера, то ли моря – по-разному старики сказывали – в одной литовской деревне жила очень красивая девушка, звали ее Эгле. У Эгле было столько-то сестер и столько-то братьев. Однажды под вечер отправились сестры на озеро или на море купаться…

Сказка «Эгле – королева ужей» считается одной из самых старинных в литовском и балтийском фольклоре. Особо любимой эта сказка была не только в доме Чюрлёнисов – во многих литовских семьях.

Позволим себе дорассказать сказку до конца – один из ее вариантов, коих насчитывается более сотни. Но предупредим: частый персонаж литовского фольклора – уж – олицетворение мудрости.

Выйдя на берег озера (в других вариантах – моря) после купания, Эгле обнаружила на своей аккуратно сложенной одежде ужа. Уж предложил девушке выйти за него замуж – в противном случае не отдаст одежду. Сестры уговорили Эгле согласиться. Через три дня несколько ужей от имени царя озерных (морских) вод пришли за невестой. Родители Эгле решили схитрить и обмануть, как они посчитали, глупых пресмыкающихся – и по очереди выдавали им как невесту – гусыню, овцу и корову. Но кукушка каждый раз раскрывала обман. На четвертый раз Эгле согласилась уйти с ужами в озеро (море). На дне озерном (морском) она увидела прекрасного юношу по имени Жальтис (Жилвинас; в переводе с литовского – «уж») и, разумеется, согласилась стать его женой. У Эгле и Жальтиса (Жилвинаса) родились дети – трое мальчиков и девочка.

Конечно же, Эгле скучала по дому, она сказала мужу, что хочет навестить родителей. Жальтис (Жилвинас) выдвинул, казалось бы, невыполнимые условия:

– Прежде ты должна спрясть золотую кудель, сносить пару железных башмаков и выпечь пирог в решете.

Сделать все это Эгле помогла ее нянюшка. Жальтис (Жилвинас) отпускает жену с детьми к ее родителям и говорит, как его вызвать из озера (моря), когда она придет обратно.

Братья уговаривают сестру не возвращаться к мужу, но она не поддается уговорам. Тогда братья решают убить Жальтиса (Жилвинаса), но как выманить его из воды, не знают. Выпытывают у мальчиков – те не выдают отца. Секрет дядям раскрывает племянница.

Эгле, узнав об убийстве супруга, считает и себя, и своих детей предателями и в наказание превращает себя в ель, сыновей – в дуб, ясень, березу (в литовском языке береза мужского рода), дочь в дрожащую при малейшем дуновении ветерка осину.

Имя Эгле (в переводе с литовского – «ель») всегда было популярно в Литве.

Вспоминая свое «сказочное» детство, Чюрлёнис мог повторить вслед за Александром Пушкиным: «Что за прелесть эти сказки! И каждая есть поэма!» Во всяком случае, какие-то из них нашли если не воплощение, то отражение в его музыкальных и живописных произведениях – полиптих Соната III («Соната ужа»), цикл картин «Сотворение мира» и многих других.

«Щедрость Кастукаса из детства»

Экскурсоводы в друскининкайском Доме-музее М. К. Чюрлёниса непременно расскажут посетителям две-три забавные истории о его детстве, почерпнутые ими из книги Ядвиги Чюрлёните.

Первая – пересказ истории, которую весело рассказывали сам Микалоюс Константинас и – с непроходящей даже годы спустя тревогой – его мать.

Кастукасу было года три-четыре, не больше, когда он оказался на волосок от смерти, его спасла чистая случайность.

В теплые летние дни предоставленный сам себе мальчик, по той или иной причине оказавшийся без присмотра родителей, любил поплескаться на мелководье озера Друсконис рядом с домом, побросать камушки, наблюдая за расходящимися по воде кругами. В ветреную погоду он пускал по откатной волне бумажные кораблики, а то и просто сидел на песчаном бережке или в лодке отца, вытащенной на берег, наблюдая за рыбаком, удившим с лодки рыбу. В тот злополучный день и час рыбак чинил снасти у своего дома, а жил он на противоположном берегу озера.

Неподалеку от отцовской лодки валялось старое деревянное корыто. (В рассказе Ядвиги Чюрлёните этот предмет хозяйственной утвари первый раз назван корытом, далее – бадьей, что, на наш взгляд, неверно.) Кастукас столкнул корыто на воду, забрался в него, оттолкнулся от дна плоской дощечкой. Затем этой дощечкой он греб, как отец веслом. Корыто было старое, рассохшееся, и в щели просачивалась вода. Кастукас, конечно же, не понимал, к чему это может привести.

Рыбаку, занятому серьезным делом, недосуг было смотреть по сторонам. Совершенно случайно он заметил на середине озера мальчугана в чем-то вроде корыта, что его чрезвычайно развеселило. Но очень скоро рыбак понял: ребенка нужно спасать!

Кастукаса хватилась мать. Аделе увидела ту же картину, что и рыбак, только с другого берега. Что делать? Бросаться в воду и плыть? Наверное, так бы и сделала. Но увидела: рыбак оттолкнул от берега лодку, вскочил в нее. Несколько мощных взмахов веслами, и лодка его стремительно приблизилась к маленькому «мореходу». Вода в корыте уже доходила ему до щиколоток. Смена «плавсредства» в планы Кастукаса не входила. Рыбаку пришлось применить силу, чтобы перетащить разрыдавшегося сорванца к себе в лодку.

– А вообще-то путешествие было прекрасным! – иронично поглядывал на мать взрослый сын.

Вторая история такая.

Аделе ушла по делам в город. Кастукас забрался на чердак – из любопытства: интересно, а что там? На чердаке были сливы – накануне мать купила два мешка для заготовок на зиму. Сливы оказались вкусными. Наевшись досыта, Кастукас выглянул в чердачное окошко и увидел: во двор зашел соседский мальчишка. Кастукас окликнул его и кинул несколько слив (у Ядвиги Чюрлёните – «пригоршню». Трудно представить крохотную детскую ручку с «пригоршней» слив. – Ю. Ш., В. Ж.).

– Вкусная, – оценил соседский мальчишка, надкусив одну, а выплюнув косточку последней, мечтательно сказал: – Я съел бы еще!

– На! Лови!

Кастукас бросил еще несколько слив. Ни одной, конечно, соседский мальчишка не поймал. Подобрал с земли, каждую вытер о штаны. Мимо дома Крисюкаса проходили другие соседские мальчишки.

– Эй, что там такое?!

– У Кастукаса слив два мешка! Хотите попробовать?

Кастукас кинул слив и им.

Очень скоро получилась веселая забава. Кастукас бросал с чердака сливы, мальчишки какую ловили, какую с земли подбирали, выхватывали из-под рук друг у друга, – все это делалось весело, шумно. Кастукас бросал сливы и хохотал. Не удивительно, что возвращавшаяся домой Аделе не увидела, а услышала, что у них во дворе что-то происходит. Потом увидела в чердачном окошке сына, «оглашающего воздух радостными воплями» (Ядвига Чюрлёните). Забравшись на чердак, Аделе поняла: хозяйству нанесен некоторый (это мягко говоря) ущерб, – Кастукас опустошил больше половины одного из мешков.

Рассказывая эту историю взрослым детям, Аделе говорила:

– Щедрость Кастукаса из детства. Я уже тогда говорила соседям: «Мой Кастукас никогда не будет таким скрягой, каким был его дедушка!»

Третью историю расскажем не сейчас – она из более позднего времени.

До Перми и «даже дальше»

Друскининкай расположен в Дзукии. Это один из историко-культурных регионов Литвы.

Кроме Дзукии, есть еще Аукштайтия, Жемайтия, Сувалкия, а также «малая Литва» – западный регион, побережье Балтийского моря – Поланген (после 1917 года – Паланга), Куршская коса.

Литовцы утверждают, что даже темперамент проживающих в этих регионах разный. При случае могут притчу рассказать – в доказательство слов своих.

Как-то черт, разозлившись на литовцев, часто поминающих его недобрым словом, решил их наказать. Взял из каждого региона Литвы по человеку, посадил в мешок, отколотил всех вместе палкой и бросил мешок на дороге. Но не уходит. Интересно ему, как поведет себя каждый из побитых. Первым из мешка выбрался аукштайтиец. Сразу бросился бежать – только пыль столбом! Вторым вылез дзукиец, крутится вокруг мешка, бока помятые чешет.

Черт спрашивает:

– Ты почему не убегаешь?

– Жду, пока другие вылезут, пойдем вместе и запьем горе в корчме.

Третьим показался сувалкиец и, оглядываясь, взялся за край мешка.

Черт:

– Чего за мешок-то держишься?

– Когда последний вылезет, я мешок заберу, – объясняет сувалкиец.

А жемайтиец всё в мешке сидит.

Черт:

– Ты-то чего не вылезаешь?

– Э-э-э, – отвечает жемайтиец, – кто меня засунул в мешок, тот пусть и достает!

Как говорится, в каждой притче лишь доля шутки. Конечно, далеко не все аукштайтийцы индивидуалисты, сувалкийцы скопидомы, жемайтийцы медлительные и упрямые, а дзукийцы – рубахи-парни. К Константинасу Чюрлёнису это можно отнести в полной мере.

О происшествии, о котором сейчас расскажем, возможно, следовало бы умолчать, но, во-первых, как говорится, из песни слова не выкинешь, а во-вторых, история эта известна тем, кто интересуется жизнью М. К. Чюрлёниса, и умолчи мы, проявим свою некомпетентность.

Константинас (отец) всю жизнь оставался заядлым рыболовом, а вот страстным охотником был только в молодости. Он не был кровожаден и убитой дичи не радовался, она была лишь средством пропитания. Охотничьи рассказы, которыми отец делился с детьми долгими зимними вечерами, были увлекательными, прежде всего как романтические приключения.

Охота для Константинаса была поводом уйти в лес, в поля, на болота и блаженно бродить в одиночестве, пусть и с ружьецом на плече. Эти его вылазки имели философский и природоведческий характер. Во время прогулок он думал о смысле жизни, наблюдал за птицами, слушал их голоса, учился подражать свисту иволги, уханью филина; зимой учился узнавать следы диких животных, следил за их повадками.

Дочь Константинаса Ядвига назвала охотничьи хождения отца «страстью к бродяжничеству».

В один из не самых удачных для Аделе и трехлетнего Кастукаса день Константинас ушел из дому. Ни от жены (жили они душа в душу), ни от сына, которого обожал, а, как он сам объяснял, «просто так – на свет поглядеть».

Жена Опермана, узнав о случившемся, примчалась в Друскеники, забрала Аделе с сыном к себе.

Константинас вернулся через год. Аделе не сразу согласилась принять его обратно.

Константинас не любил вспоминать и рассказывать о своем путешествии, но из косвенных разговоров домашние узнали, что добрался он до Перми и «даже дальше – до Сибири».

Вероятно, на каком-то генетическом уровне от отца Кастукасу достались склонности к фантазиям и романтике. Он мечтал о более далеких путешествиях – в Африку, Индию и Австралию.

Дотянуться до клавиатуры

«Наш дом был музыкальным, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Почти все дети умели играть на пианино, одни лучше, другие хуже. Музыка заполняла всю жизнь семьи: она была необходима как воздух, как солнце, как лекарство больному».

У Чюрлёнисов было пианино – «устаревшей конструкции». Приглашенный настройщик привел его, насколько было возможно, в рабочее состояние. Но с клавиатурой он совладать не смог – она оставалась тугой и с трудом поддавалась пальцам, детским – тем более. И все же Константинасу было на чем детей учить играть, первым – Кастукаса.

Ядвига Чюрлёните утверждала, что в семье абсолютный слух был у троих – у Кастукаса, Пятраса и у нее. Профессионального музыкального образования все дети не могли получить только из-за отсутствия материальных возможностей.

Вначале детей музыке учил отец, затем «перепоручил» младших старшим.

«Маленький Кастукас вместе с отцом играл в костеле на органе; он не только помогал отцу, но уже в девять лет занимал место за органом, и в храме звучала исполняемая им музыка».

Предыдущее предложение взято нами в кавычки не случайно. Обращаем внимание на возраст юного органиста – девять лет. Внимательно знакомясь с публикациями о Чюрлёнисе, можно прочесть и следующее: «Константинас приводил шестилетнего Кастукаса в костел, и мальчик полностью пробуждался ото сна, играя “адинки” (то есть на католическом молебне, читавшемся по воскресеньям в шесть часов утра); доктор Маркевич (о нем позже. – Ю. Ш., В. Ж.) был удивлен и обрадован способностями к музыке пятилетнего сына своего нового друга. Он слушал его игру не только на органе, но и на пианино. На пианино Кастукас исполнял песенки, легонькие пьесы».

Борис Леман в очерке «Чурлянис» (1912; 1916) пишет: «Уже рано в будущем художнике сказалось влечение к музыке, и пяти лет мы видим его карабкающегося на стул, чтоб дотянуться до клавиатуры рояля».

Трудно себе представить пятилетнего малыша, «дотягивающимся до клавиатуры рояля», которого в доме Чюрлёнисов не было и быть не могло, хотя бы потому, что и дома-то у них не было. Но еще труднее представить пяти-шестилетнего ребенка, играющего на органе.

Из книги в книгу, из публикации в публикацию в периодике, а теперь и в интернете перекочевывает информация о том, что наш герой азы игры на органе начал постигать в столь юном возрасте. Едва ли это так.

Органисты рекомендуют начинать обучение игре на органе самое раннее лет в девять-десять.

Известный американский музыкант Малкольм Когут[9] пишет:

«Некоторые старые учителя советовали учиться играть [на органе] только после пятнадцати лет или около того, когда мениск, кости и сухожилия в значительной степени сформированы. У многих методистов и учителей есть свои собственные мнения на этот счет.

После самого первого урока у ученика, независимо от возраста или инструмента, движение жестко встроено в мозг, и если это неправильное движение, он будет вести заурядную жизнь. Вот почему первый учитель должен быть самым лучшим.

Напротив, прелесть того, что ребенок начинает играть с самого раннего возраста, заключается в том, что он, естественно, играет с руки. Очень маленькие дети инстинктивно знают, что пальцы недостаточно сильны и не эргономичны для игры, поэтому они естественным образом играют с весом руки и часто с идеальным выравниванием предплечья и локтя. Это жизненно важный первый урок, который дети постарше часто не понимают, потому что вредные привычки к движениям уже начали укореняться и закрепляются в мозгу из-за других занятий.

Молодые, маленькие тела не способны полноценно играть на органе, если они не могут дотянуться до мануалов или педалей. Многие скамейки для органа не регулируются, что может серьезно повлиять на способность ученика играть, но, что более важно, может быть нарушена осанка, эргономика и техника. Более зрелое тело может достичь того, чего ему нужно достичь, и, надеюсь, обучено вносить надлежащие эргономические изменения в тело, чтобы облегчить доступ к руководствам, которые не находятся на должной высоте…»

Теперь о костеле, где на органе играли отец и сын Чюрлёнисы. Это не костел Пресвятой Девы Марии Шкаплерной, являющийся одной из достопримечательностей Друскининкая. Существующий ныне начали возводить в 1912 году, причем так, что старый костел, невысокий, уютный, белый, оставался некоторое время внутри возводимого. Строительство прервали Первая мировая война, революционные события – оно возобновилось только в 1924 году и закончилось в 1931-м.

Прежний костел, кстати, запечатлен на рисунках Чюрлёниса.

Проходя мимо костела

– Моим сватом стал орга́н! – говорила, как помнит читатель, Аделе детям, вспоминая свое знакомство с будущим мужем, их отцом.

Орга́н оказался судьбоносным и для нашего героя, Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

Как-то, проходя мимо костела, доктор Маркевич услышал исполняемый на органе хорал Баха. Он вошел внутрь, долго слушал музыку, потом подошел к органисту и представился:

– Маркевич, Юзеф. Доктор.

В ответ услышал:

– Чюрлёнис, Константинас. Органист. – Константинас выдержал паузу и иронично заулыбался: – Извините, кто в Друскениках не знает доктора Маркевича!

«Черты лица его, правильные, были самые благородные. Высокий и худой, одет он был – по погоде – в плащ с пелериной, который только усиливал сутулость еще не старого человека, но производил он впечатление усталого человека».

Новые знакомые заговорили о музыке. Очень скоро выяснилось, что доктор Маркевич не просто любит музыку, но прекрасно разбирается в ней и даже играет на клавишных инструментах. (Есть свидетельства, что Маркевич имел не только медицинское, но и музыкальное образование.)

Чюрлёнис предложил Маркевичу сесть за орган, тот с благодарностью согласился.

Чюрлёнис вызвался проводить доктора до его дома.

Вообще-то доктор Юзеф Маркевич (русские варианты имени – Иосиф, Осип) жил в Варшаве, но на каждый курортный сезон приезжал в Друскеники, где имел практику и собственный дом. Деревянный, одноэтажный, с резными карнизами и декоративно оформленными крылечками, выкрашенный в желтый цвет, дом 17 на улице Йокуба[10] друскининкайцам известен как вилла Маркевича, он привлекает внимание курортников и туристов и в настоящее время.

После смерти доктора Маркевича в 1923 году его старший сын Витольд Осипович, являвшийся с 1927 года бурмистром (по другим источникам – бургомистром, что, впрочем, равнозначно) города-курорта, сохранил родительский дом.

По окончании Второй мировой войны в нем размещались – последовательно – детская поликлиника, библиотека. Отреставрированный, он и официально стал называться «виллой Маркевичей».

Едва ли они были знакомы

С 1996 года на вилле находится Музей… Жака Липшица, известного, как сказано в энциклопедических словарях, французского и американского скульптора-модерниста и художника.

Жак Липшиц (Хаим Яков – таково его имя при рождении) уроженец Друскеник, в родном городке жил до поступления в коммерческое училище в Белостоке. Затем был Париж – Школа искусств и частная Академия Жюлиана, знакомство с Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Хуаном Грисом.

К концу 1920-х годов Жак (уже Жак!) стал одним из самых востребованных скульпторов Франции.

В 1941 году, после оккупации Франции немецкими войсками, Липшиц бежал из Парижа в США, осел в Нью-Йорке и там был признан как выдающийся художник – в широком смысле этого слова. В 1946-м он вернулся в Париж, но вскоре снова уехал в США; в 1958-м получил американское гражданство. В 1973 году Жак Липшиц поселился на острове Капри. Похоронен в Иерусалиме.

Широко известен написанный Модильяни маслом портрет Жака Липшица и его жены Берты – он хранится в Чикагском институте искусств.

В Друскининкае на средства Липшица установлена стела в память о замученных и расстрелянных жертвах геноцида его родного города; на граните высечен текст на трех языках: на идиш, литовском и русском:

«Узникам еврейского гетто

1941–1943».

Благодарные земляки установили памятник и самому Липшицу на улице Йокуба, у дома 17, то есть рядом с виллой Маркевичей. Есть в Друскининкае еще и Парк скульптур имени Жака Липшица.

Чюрлёнис и Липшиц в одно и то же время ходили по одним и тем же улицам, но едва ли знали о существовании друг друга; когда Липшиц в 1899-м, в возрасте восьми лет, навсегда покинул Друскеники, Чюрлёнис постигал музыкальную грамоту в Варшавском музыкальном институте и в Друскениках бывал редко. И все же, можно предположить, что маленький Хаимчик, проходя или пробегая по Надозёрной улице, заслышав чарующие звуки фортепиано, льющиеся из распахнутого окна одного из домов, останавливался и, вскинув ручонки на штакетник, слушал игру Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

Однозначно же можно утверждать: Чюрлёнисы, отец и его старший сын, бывали на вилле Маркевичей.

«Память о нем нуждается в защите от забвения»

Из откровенных разговоров с доктором Маркевичем Константинас Чюрлёнис узнал многое о нем такого, о чем не принято было распространяться, и все же значительно меньше, чем известно нам благодаря изыканиям гигиениста и историка медицины Федора Игнатовича и публикации в «Журнале Гродненского государственного медицинского университета» (№ 1, 2015 год) его статьи «И. И. Маркевич: Известный врач, музыкант и общественный деятель».

В воспоминаниях Ядвиги Чюрлёните Маркевич – Юзеф. У поляков нет такого понятия как отчество – у белорусов есть. Поэтому у Игнатовича Маркевич – Иосиф Иванович. Упоминает Игнатович и еще один русский вариант его имени: «В Российском медицинском списке он упомянут впервые в 1860 году как Маркевич Осип».

Иосиф Иванович Маркевич родился в Белоруссии, в имении Щёново Новогрудского уезда, в 1834 году, и таким образом был старше Константинаса Чюрлёниса лет на десять, может, на двенадцать; напомним: тот родился не то в 1846-м, не то «около того».

В Виленской гимназии у него проявился интерес к музыке. Родители поспособствовали тому, чтобы сыну уроки фортепиано давал всемирно известный органист и пианист Станислав Монюшко (вариант написания фамилии – Монюшка. – Ю. Ш., В. Ж.), считающийся создателем белорусской и польской оперы. Семья Маркевич часто испытывала финансовые затруднения, и тогда Монюшко занимался с Иосифом бесплатно.

После окончания Виленской гимназии, несмотря на увлечение музыкой, Иосиф решил посвятить себя медицине. Обучаясь на медицинском факультете Московского университета, Маркевич продолжал заниматься музыкой. Получив диплом лекаря, он почти три года бесплатно работал в клинических больницах Москвы, чтобы приобрести практический опыт и повысить свою квалификацию.

Для дальнейшей жизни и деятельности Иосиф Иванович Маркевич, ставший уже доктором, избрал малую родину – Гродненскую губернию. По распоряжению губернского врачебного инспектора он возглавил Гродненскую окружную лечебницу.

В январе 1863 года на территории Царства Польского, Северо-Западного края и Волыни вспыхнуло национально-освободительное восстание против власти Российской империи. В историю оно вошло как Польское восстание 1863–1864 годов, или Январское восстание; завершилось поражением повстанцев и привело к активизации антипольской политики российских властей.

В Гродно возникла нелегальная революционная организация, которой руководил частнопрактикующий врач Целестин Цехановский. Причастным к ней оказался и Иосиф Маркевич – ему поручили собирать денежные средства на нужды восставших. Этому способствовали служебное положение, обширные связи с населением. Несмотря на предосторожность, это не осталось незамеченным и привлекло к нему внимание властей. Среди арестованных нашлись недоброжелатели, которые дали против него показания. Маркевич был арестован и предан военно-полевому суду. На следствии вел себя мужественно и признался только в сборе денежных средств «в пользу арестантов», а участие в нелегальной революционной организации всячески отрицал. Из-за недостаточности улик суд вынужден был его освободить, но под надзор полиции. После выхода из тюрьмы он снова начал собирать пожертвования, но заболел. Вскоре после выписки из госпиталя Маркевича арестовали; как «неблагонадежному» ему даже угрожала смертная казнь.

Подход к решению проблем у гродненского, минского и виленского генерал-губернатора Михаила Муравьева заключался в убеждении, что чем жестче он возьмется за подавление восстания, тем скорее и с меньшим числом жертв его подавит. В историю он вошел как Муравьев-Виленский и как Муравьев-вешатель, поскольку прибегал и к мерам устрашения – публичным казням, которым, однако, подвергались лишь непримиримые участники восстания и виновные в убийствах и которые осуществлялись лишь после тщательного разбирательства. Всего за годы правления Муравьева были казнены 128 человек, еще от 8,2 до 12,5 тысячи человек было отправлено в ссылку, в арестантские роты или на каторгу.

Приговор, вынесенный Муравьевым Иосифу Маркевичу, оказался менее суровым, чем следовало ожидать: сослать на жительство в Пермскую губернию под строгий надзор полиции, а на его имущество наложить секвестр. При проведении инвентаризации установлено, что ему принадлежали следующие вещи: комнатная мебель, носильное платье, чайный и столовый прибор из накладного серебра – всего на сумму 126 рублей 55 копеек. В 1866 году это малоценное имущество было возвращено владельцу.

В связи с тяжелой болезнью Иосифа Маркевича его жена Валерия (из рода Пилецких) обратилась к Муравьеву с прошением: дескать, муж не может ехать в Пермь, так как страдает эпилепсией и аритмией сердца, из-за чего вынужден часто лечиться в госпитале.

По указанию генерал-губернатора было проведено медицинское освидетельствование Маркевича, комиссия подтвердила плохое состояние здоровья арестованного, но выдала заключение, что следовать в ссылку он может в сопровождении лица, сведущего о его болезнях. На жительство Маркевич был определен в Красноуфимск, затем переведен в Шадринск.

Вслед за ним туда добровольно прибыла и жена. В связи с бедственным положением Маркевич вынужден был обращаться к местным властям с просьбой о назначении денежного пособия.

Об этом 28 февраля был поставлен в известность гродненский губернатор, но он отказал в пособии, поскольку доход от конфискации имущества ссыльнопоселенцев был незначительным.

Пермскому губернатору ничего не оставалось, как приказать губернской казенной палате назначить им испрашиваемое пособие. В дальнейшем, чтобы прекратить выдавать это пособие, власти решили перевести Маркевича дальше за Урал, в Талицы. Из-за недостатка врачей там ему разрешили работать по специальности.

Разрешение покинуть Сибирь Маркевич получил в 1868 году, когда закончился четырехлетний срок ссылки. Право на свободное поселение он получил в урезанном виде. Ему было запрещено проживание в обеих столицах и на родине, в имении Щёново Новогрудского уезда.

В 1871 году он обратился во врачебное отделение Гродненского губернского правления с просьбой о выдаче аттестата о предыдущей службе. В документе, который ему был выдан, указывалось о его увольнении из окружной лечебницы за причастность к восстанию и ссылке в отдаленные губернии. С таким аттестатом поступить на государственную службу в белорусских губерниях было невозможно. Поэтому по возвращении из Сибири Маркевич поселился в Варшаве, где в то время можно было свободно заняться частной практикой. Как сторонник гуманизма и человеколюбия, он решил посвятить себя общественной медицине и благотворительности.

Наряду с вынужденной частной практикой ему также удавалось устраиваться на работу в богоугодных заведениях, которые считались отчасти государственными. В городе имелось несколько амбулаторий для лечения малообеспеченных слоев населения. Наиболее трудной была его работа в лечебнице, расположенной в доме 16 по улице Северинов. Она принадлежала Обществу опеки над неизлечимыми больными. Как опытный специалист он много внимания уделял лечению больных и уходу за ними. Неудивительно, что его затем назначили руководителем этой лечебницы.

Выбор Варшавы местом жительства был обусловлен еще и непреходящим интересом доктора Маркевича к музыкальному искусству. Здесь к тому времени в должности главного дирижера Большого театра служил Станислав Монюшко. Он также преподавал в музыкальном институте. В него допускались и вольнослушатели. Прежние доброжелательные отношения ученика и учителя восстановились. Вполне возможно, что страстный любитель музыки Иосиф (он же Юзеф) Маркевич получил диплом о высшем образовании по классу фортепиано. Он очень любил музыку и почитал Баха, часто исполнял его произведения на органе. Однако, несмотря на столь серьезное увлечение музыкой, основным его призванием оставалась медицина.

Имея в Варшаве постоянную практику, доктор Маркевич стал с мая по сентябрь выезжать для подработки в бальнеологический курорт Друскеники. Местное население и пациенты сразу полюбили нового врача за простоту, бескорыстие и высокую культуру. Как опытный терапевт-бальнеолог и организатор, он фактически заменил недавно умершего главного врача курорта Ивана (Яна) Игнатьевича Пилецкого.

На вилле у Маркевича, отличавшегося высокой образованностью и человеколюбием, бывали многие знаменитые посетители курорта.

Развитие Друскеникских минеральных вод, как и многих других частных курортов, проходило с большими трудностями. Основной причиной было недостаточное финансирование. Поэтому с 1880 года правительство начинает выкупать их для передачи в государственную собственность. Но часть из них оставалась на правах частной собственности или аренды. Император Александр III решил, что «для продолжения и развития действий заведения минеральных вод, существующего в м. Друскеники (Гродненской губернии, Гродненского уезда), принадлежащего статскому советнику Владимиру Юльевичу Джулиани, утверждается акционерное общество под названием “Общество Друскеникских минеральных вод”». Местным губернатором селение Друскеники переименовано в местечко Друскеники, а курорт передан созданному акционерному обществу.

В число шести утвержденных учредителей общества входил и доктор Иосиф Иванович Маркевич. Руководило курортом правление. Его председателем и одним из членов должны были состоять врачи. Маркевич неоднократно избирался на эти должности.

При его активном участии после перехода курорта в акционерное общество значительно расширилась лечебно-курортная база.

Многие годы Иосиф Иванович Маркевич добросовестно исполнял обязанности как курортного, так и частнопрактикующего врача, исцеляя пациентов в лечебнице и в приемной своего дома. К нему могли обращаться за помощью не только в Друскениках, но и в Варшаве (улица Святого Креста, дом 22, ежедневно, кроме воскресенья, с 5.30 до 6.30 вечера). Как и другие врачи, для оздоровления и лечения он с успехом применял ванны: соляные, грязевые, электрические, солнечно-воздушные, песочные, речные и пр. Они помогали при болезнях сердца, желудка и кишок, мочевых путей, нервной системы, мужской и женской половой сферы, ревматизме, подагре, параличе, анемии и др. К нему предпочтительно обращались многие отдыхающие и пациенты. От него можно было получить и бесплатные советы.

До преклонного возраста Иосиф Иванович отдавал всего себя не только врачебной, но и общественной деятельности. Он участвовал в работе отдельных добровольных медицинских, оздоровительных и просветительских объединений. После переезда из Сибири в Варшаву он вступил в Общество варшавских врачей, действовавшее в этом городе с 1821 года. За активное участие в его деятельности в 1917 году ему было присвоено звание почетного члена этого общества.

В Друскениках он входил в состав Российского общества охраны народного здравия, избирался заместителем председателя местного отделения. Многие годы участвовал в работе Общества друскеникских минеральных вод как член его правления.

У Иосифа Маркевича была большая семья: пятеро сыновей – Витольд, Марьян, Станислав, Ян, Петр и две дочери – Анна и Валерия.

В статье Федора Игнатовича впервые представлены многие новые данные о враче-подвижнике, патриоте и гуманисте Иосифе Маркевиче, по достоинству оцениваются его жизненный путь и успехи за 65 лет профессиональной, благотворительной и общественной деятельности.

Федор Игнатович – наш современник, его рассказ об Иосифе Маркевиче – монографическое исследование; автор опирается на документы, но и – в каких-то случаях – на воспоминания, в частности, той же Ядвиги Чюрлёните, значит, допустимы и погрешности, поскольку всем воспоминателям свойственная аберрация. Маленький пример: «Гостя-музыканта из Варшавы (Иосифа Маркевича. – Ю. Ш., В. Ж.) поражало в нем (Кастукасе. – Ю. Ш., В. Ж.) то, что в пять лет он, не зная нотной грамоты, уже мог по памяти воспроизвести на органе и пианино небольшие музыкальные произведения».

Текст в «Журнале Гродненского государственного медицинского университета» иллюстрирован портретной фотографией Иосифа Маркевича: солидный, интеллигентный мужчина – седовласый, с бородкой широким «клином», в круглых очках.

Рассказывая столь подробно о докторе Маркевиче, мы в какой-то степени следуем призыву Федора Игнатовича: «Память о нем нуждается в защите от забвения». Тем более что переоценить роль и значение Иосифа Маркевича в судьбе Микалоюса Константинаса Чюрлёниса невозможно.

Доктор Маркевич бывал и в доме Чюрлёнисов, но не часто – в течение того первого лета, когда он познакомился с семьей органиста Чюрлёниса – раза два-три.

Кто бы ни открыл ему дверь (кроме Аделе), спрашивал:

– Пани Констановна дома?

Такое странное обращение себе позволял.

Здоровались они с «пани Констановной» необычно – по старому польскому обычаю целуя друг друга в плечо. Каждый раз с полчаса говорили о детях: ее, его. (Называл он это «сеансом психологической терапии».)

Дружеские отношения семейств Чюрлёнис и Маркевич сложились на долгие годы. Более других Кастукас подружился с Марианом и Петром.

«Полька-сторублевка»

Кастукасу было лет восемь. Он уже учится в школе. Отец обучал его игре на пианино по нотам. Нот в доме было очень мало. В Друскениках – в продаже – тоже, да и в Гродно – до него 45 верст – не купить. За нотами надо ехать либо в Вильну, либо в Варшаву. Кто же за одними нотами поедет? И до того, и другого города 130 верст. Константинас, чтобы хоть как-то разнообразить репертуар сына, брал ноты у знакомых.

С нотами как раз и связана третья, обещанная нами, история.

Летним днем Кастукас вбежал в дом с криком:

– Мама, мама! Венгр приехал. Он с таким большим узлом! Что там у него? Пусть покажет!

Венгр – бродячий торговец. Бродячие торговцы ходили по городу и предлагали всякую всячину, прежде всего то, что можно определить как товар первой необходимости: ткани, нитки, иголки, белье, детские игрушки, ножницы.

В увесистом узле венгра, которого Аделе пригласила в дом, ассортимент был привычный. Но Аделе присмотрела скатерть. Под скатертью, на самом дне узла, оказались ноты – в яркой обложке.

– Мама, мама, смотрите! – закричал Кастукас. – Ноты, ноты!

На обложке было по-польски написано только два слова: «Polka-storublewka» – «Полька-сторублевка».

Аделе ушла в другую комнату – посмотреть, сколько в наличии денег, хватит ли на скатерть.

Кастукас робко посмотрел на венгра:

– Можно я попробую играть? Не бойтесь, ноты я не порву и не испачкаю, я при вас поставлю их на пюпитр.

Венгр кивнул.

Кастукас сел за фортепиано и заиграл польку. Венгр слушал, сидя на краешке стула.

Вернулась Аделе. Венгр резко поднялся:

– Ого-го! Пани, да у вас музыкант растет! Обязательно купите ему эти ноты! Я вам сделаю хорошую скидку. В сущие копейки обойдутся!

Аделе протянула сложенную купюру – венгр развернул, разгладил:

– Здесь хватит и на скатерть, и на ноты.

Оркестр, исполняющий в сезон в городском парке вальсы из оперетт, – ничего другого в Друскениках не было. Однако дети Константинаса и Аделе Чюрлёнис были воспитаны на другой музыке и к вальсам относились с пренебрежением. И все же Кастукас «Польку-сторублевку» играл не переставая, пока не выучил наизусть.

Будучи у Чюрлёнисов, доктор Маркевич стал перебирать довольно скромную нотную «библиотечку». Ноты «Польки-сторублевки» повертел в руках, не скрывая иронии.

В следующий раз доктор Маркевич пришел с нотами «Маленьких прелюдий и фуг» Иоганна Себастьяна Баха.

– Это тебе, Кастукас, подарок! Играй.

Кастукас знал: отцу очень нравятся прелюдии и фуги Баха в исполнении доктора Маркевича. Взяться за их исполнение в присутствии отца он не решался. Однажды, когда отец отправился на рыбалку, Аделе подтолкнула сына к пианино:

– Разучи прелюд, который в прошлый раз у нас играл доктор Маркевич.

Вечером, возвращаясь с уловом, Константинас подходит к дому и – что он слышит? Маленький прелюд Баха. Остановился. Послушал. И – с порога:

– Аделе, неужели пан Маркевич так поздно в гости пришел?! Конечно, кто же еще может так хорошо и чисто играть!

Входит в комнату, а за пианино Кастукас!

Больше в доме Чюрлёнисов «Полька-сторублевка» не звучала.

Ноты «Маленьких прелюдий и фуг» Чюрлёнис бережно хранил всю свою жизнь.

«Не успеваю за собой записывать»

Игре на пианино Кастукаса учили и знакомые отца – пенсионеры, в прошлом преподаватели музыки – Позюмскене, Старпейкене.

Маркевичи дружили с семьей де Ласси. Дружили взрослые – подружились и дети. Мария Ундойтч, воспитательница Пети и Кати де Ласси, предложила заниматься с Кастукасом музыкой, а затем и с его братьями Пятрюкасом и Йонукасом. Мария блестяще играла на пианино, любила играть и на органе. Случалось, подменяла Константинаса в костеле.

Кастукасу чем-то не понравилось то, как с ним занимается «барышня» Ундойтч – трудно сказать, в педагогическом ли плане или в музыкальном (может быть, ее не устраивала склонность воспитанника к импровизации?), он заупрямился и перестал ходить на уроки.

Дома за пианино он садился без чьих-либо понуканий и не спешил закрыть крышку инструмента.

Прислушавшись к тому, что исполняет сын, отец как-то спросил:

– Что ты играешь? Не узнаю.

– Я и сам не знаю, что, – отвечал сын. – Я просто играю, и все.

Отец купил нотную тетрадь и посоветовал Кастукасу записывать то, что он исполняет. Какое-то недолгое время Кастукас послушно выполнял наказ отца, но неожиданно перестал. Объяснил так:

– Я не успеваю за собой записывать.

Эта история из книги воспоминаний Ядвиги Чюрлёните, которая, напомним, была младше Кастукаса почти на четверть века. Она пересказывает чей-то рассказ. Так ли было на самом деле? Позволим себе усомниться – он был еще слишком мал, чтобы «записывать за собой». Да и владел ли он в том возрасте нотной грамотой?..

Время для игры на пианино у Кастукаса находилось всегда – его не приходилось отвлекать от детских забав, которые, конечно же, не были ему чужды. Вместе с соседскими мальчишками летом купался, ловил рыбу в озерах, в Немане. Вечером, проголодавшиеся, всей оравой вваливались в гостеприимный дом Чюрлёнисов, и за большим обеденным столом «тетушка Чюрлёнене» потчевала их – с пылу с жару – восхитительными картофельными блинами – драниками.

Августовским днем дружной компанией отправились в деревню Ратнича на большой храмовый праздник; потом долго вспоминали, как весело и торопливо шли лесной дорогой, как пили в корчме хлебный квас с изюмом и слушали рассказы корчмаря о Польском восстании 1863–1864 годов, участником которого он был.

В 1885-м Кастукас окончил начальную школу. Ему десять лет. Деньгами для дальнейшего обучения сына семья не располагает. Да и дома дел для него невпроворот. Все меньше времени Кастукас проводит с друзьями – все больше с братьями и сестрами, число которых постоянно увеличивается. Каждые два-три года в семье Чюрлёнис прибавление! Как обычно в многодетных семьях, старшие воспитывают младших. Больше всего всегда достается самым старшим. Самый старший – Кастукас. Чем ему только не приходилось заниматься! Даже плетением косичек сестрам.

Кастукас устраивает игры, прогулки, придумывает развлечения.

«Фантазия его была неиссякаема, и не было предела его доброте и сердечности. Такие отношения с младшими в семье сохранились на всю жизнь», – напишет в мемуарах Ядвига Чюрлёните.

Не обходилось и без конфликтов. Более других бывал непослушным Пятрюкас. Братья и сестры называли его Пятрюкас-Самсон. Не всегда у воспитателя хватало терпения, мог и шлепнуть. У обиженного Пятрюкаса-Самсона даже сорвалось с языка:

– Мачех!

Братья и сестры посмеялись над «мачехом», но получилось так, что Мачехом стали называть не Кастукаса, а Пятрюкаса-Самсона.

Кастукас учил младших читать и писать.

Доктор же Маркевич, всякий раз привозя из Варшавы Чюрлёнисам ноты, говорил Константинасу:

– Кастукасу необходимо серьезно заняться музыкой.

В числе пациентов Иосифа Маркевича был князь Михаил Огинский[11], приезжавший в Друскеники из своего имения в Плунгянах[12].

Князь был внуком Михаила Клеофаса Огинского, политического деятеля Речи Посполитой и Российской империи, одного из лидеров восстания Тадеуша Костюшко, почетного члена Виленского университета, члена Правительствующего сената (et cetera, et cetera, et cetera); Михаил Клеофас, как бы теперь сказали, был композитор-любитель, он автор полонеза «Прощание с Родиной», широко известного как «Полонез Огинского».

Ему также приписывают авторство музыки «Песни польских легионов в Италии» или «Мазурки Домбровского» – национального гимна Польши «Jeszcze Polska nie zginęła!» – «Еще Польша не погибла!»; официально же музыка (мелодия) гимна считается «народной». (Как утверждал выдающийся популяризатор устного народного творчества Владимир Бахтин: народ способен сочинить «Эй, ухнем!», у всего остального есть автор.)

Внуки Огинского не были композиторами, но были большими поклонниками музыкального и исполнительского искусства.

В описываемое время многие титулованные особы в Европе имели собственные оркестры, как и каждый из братьев Огинских. Князь Богдан в поместье в Ретавасе (в 25 верстах от Плунгян, от поместья Михаила) завел себе конный оркестр. Источники свидетельствуют: был он человек редкостно жестокий. В Плунгянах поговаривали, что он приказывал сечь крепостных под оркестровую музыку. Нелестные разговоры ходили и о матери братьев Огинских.

Князь Михаил выгодно отличался от матери и был полной противоположностью брата-самодура. Он поощрял научно-технические инновации в сельском хозяйстве, содержал не только оркестр, но и музыкальную школу (существовала с 1873 года), готовившую инструменталистов для струнного, духового и симфонического оркестра. В школу принимались дети и из малообеспеченных семей.

Оркестр исполнял для гостей князя марши, польки, вальсы, увертюры и отрывки из опер и оперетт – Моцарта, Мендельсона, Россини, произведения Шуберта и Шопена, случалось, выезжал в Ретавас, где устраивались совместные концерты с конным оркестром князя Богдана. Музыканты Михаила Огинского играли в Париже на Эйфелевой башне в День взятия Бастилии – национальный праздник Франции.

Забегая вперед, скажем: после смерти князя Михаила в 1902 году вся культурная жизнь в имении прекратилась. Музыкальная школа закрылась, оркестр расформировали. Вдова Михаила Огинского Мария в имении в Плунгянах организовала приют для сирот, в котором воспитались и обучались более двухсот детей. В 1905 году, после снятия запрета на изучение литовского языка, наложенного после Польского восстания 1863–1864 годов, ею была открыта школа, где обучали и литовскому языку.

Доктор Маркевич рассказал князю о музыкально одаренном подростке, обратился с просьбой – принять Чюрлёниса в его музыкальную школу.

Феликс Розинер считал, что Маркевич написал братьям Огинским – Михаилу и Богдану, и согласием ответил Михаил, потому-то Чюрлёнис и оказался в Плунгянах. Полагаем, что это не так. Зная братьев не понаслышке, доктор Маркевич вряд ли стал бы обращаться к князю Богдану.

И еще об одной биографической «неточности», кочующей из публикации в публикацию. Борис Леман в упомянутой уже монографии «Чурлянис» ошибочно пишет, что Кастукас поступил в музыкальную школу князя Огинского в 1884 году, в девятилетнем возрасте. Случилось это пятью годами позже – в 1889-м.

Глава вторая. В «жемайтийском Версале» (1889–1893 годы). Плунгяны

Старший сын Чюрлёнисов покидал родное гнездо, вынужденно свитое на чужом подворье. У дома Крисюкаса, скряги, «достойного пера Мольера», в день отъезда Кастукаса было как никогда многолюдно. Проводить сына органиста собрались не только все его семейство, но и соседи, друзья.

– Кастукас уезжает!

Понятно: уезжает не навсегда, и всё же… Кастукас был растерян: всех надо обнять, поцеловать, каждому сказать доброе слово!

Хозяином положения, распорядителем, как обычно бывает в такой ситуации, оказался возница Янкель. (О нем в Друскениках говорили: «светившийся добротой».)

– Всё, всё, всё! Пора! – робко скомандовал Янкель.

Кастукас послушно вскочил в повозку; лошадка взяла с места, пассажир ввалился в парусиновую будку. Вздрогнул и тихонько зазвенел под дугой колокольчик. Тряская, без рессор, колымага загрохотала по Гродненской улице, заглушая цокот копыт, прощальные выкрики близких Кастукасу людей.

На железнодорожную станцию Поречье, к поезду, поспели вовремя.

Прекрасно зная, куда и зачем едет Кастукас, Янкель прощаясь, спросил:

– Значит, в Плунгяны?

– В Плунгяны.

– К князю Огинскому?

– К князю Огинскому.

– От Плунгян до моря, говорят, рукой подать. Верст пятьдесят. Может, и больше, но не намного. Значит, увидишь море.

– Может, увижу.

– Увидишь, увидишь! Потом расскажешь, какое оно – море.

«Восходящий корнями» к языческим временам

Монументальный въезд в имение князя Михаила Огинского свидетельствовал о древности и величии рода: в нишах каменных столбов по обе стороны решетчатых ворот сторожевую службу несли «окаменевшие» рыцари, на самих же столбах восседали львы, держащие в лапах геральдические щиты.

Первое упоминание об имении относится ко второй половине XVI века. Естественно, князь Огинский был не первым его владельцем. В 1806 году оно принадлежало Платону Зубову, последнему фавориту императрицы Екатерины II. В 1873-м племянник Платона Зубова Александр продал усадьбу князю Михаилу Огинскому. Интересна связь семеств Зубовых, Огинских и Чюрлёнисов, но об этом позже.

Построенный по приказу князя в классическом стиле двухэтажный дворец (жилой дом семьи Огинских), с порталом и флигелями, другие строения (дома для прислуги, конный завод в неоготическом стиле, конюшня, «часовой дом», прачечная, оранжереи и т. д.) были органично вписаны в старый парк. Интерьер дворца был украшен лепниной, декоративными печами, наполнен коллекционной мебелью, живописными портретами, мраморными бюстами, фарфором, гобеленами, коллекциями – нумизматической и ювелирных изделий; князь был страстным коллекционером. Гордостью Огинского были библиотека и архив.

Парк разбили на берегах небольшой речки Бабрунгас. Через речку и другие водоемы перекинули мостики. Между дворцом и конюшней соорудили пруд с фонтаном. Фонтан украшала бронзовая скульптурная композиция «Венера с купидонами». В пруду плавали лебеди, водные черепахи. Парк заселили животными и птицами – косулями, зайцами, фазанами, павлинами.

Один из старейших и крупнейших в Литве дуб – дуб Перкунаса[13], «восходящий корнями» к языческим временам, рос в имении князя Огинского.

Легенда гласит: возле этого дуба жрица Галинда разжигала священный огонь. Однажды ее возлюбленный отправился на войну против крестоносцев, чтобы защитить свою родину. К сожалению, он так и не вернулся. Главный священник, видя слезы и душевную боль Галинды, начал убеждать жрицу, что только священный огонь может утолить ее земную боль. Однажды, когда Галинда плакала под дубом, в дерево ударила молния. Дуб сильно тряхнуло, в его ствол насыпалось немного земли, и вскоре из ствола дуба пророс цветок невероятной красоты.

По другой легенде, в дуб ударила молния, когда после крещения жемайтийцев возле него потушили священный огонь. Может быть, этот дуб и легенда стали основным сюжетом театрального занавеса, который много лет спустя Чюрлёнис расписывал для литовского культурного общества «Рута»[14].

Кстати, о христианизации населения Великого княжества Литовского. Процесс этот оказался затяжным и сложным. Лишь в 1386 году великий князь Ягайло принял католичество. Однако еще долгие века после этого языческое сознание и языческие традиции оставались частью народной культуры, что нашло отражение и в живописном искусстве Чюрлёниса.

Дворцово-парковый комплекс князя Михаила Огинского в Плунгянах называли либо «жемайтийским», либо «литовским Версалем».

В настоящее время здесь находится Жемайтийский художественный музей. Парк признан национальной гордостью Литвы.

«А еще учусь разбирать партитуру»

Кастукас, вся предыдущая жизнь которого прошла, мягко говоря, в более скромных условиях и обстановке, в Плунгянах долго чувствовал себя неловко.

Князь Михаил носил удлиненные английские усы с тонкими концами, плотно покрывающие верхнюю губу, волосы расчесывал на прямой пробор, что усиливало его импозантный вид. При этом – доктор Маркевич это знал и предупреждал Кастукаса – человек он мягкий, а взгляды – романтичные. При знакомстве князь Михаил произвел на Кастукаса хорошее впечатление.

Конечно, не могло не радовать то, что оркестранты находились на полном «княжеском» обеспечении – проживание, питание и даже форма с золотым шитьем; оркестр должен был иметь «соответствующий» внешний вид.

По одним источникам: Кастукас, обладавший природной общительностью, фантазией и изобретательностью в играх и развлечениях, очень скоро стал играть «в компании соучеников заметную роль». По другим: он долгое время чувствовал себя чужим и одиноким – и среди воспитанников князя, и в оркестре. Конечно, у Кастукаса появились друзья, но ни с кем из них он близко не сошелся. Так или иначе, но очень скоро Чюрлёнис затосковал по дому, по родным, по друзьям детства.

Гнетущее чувство вызывало неусидчивость, нервозность подростка, что, конечно же, было замечено не только князем. По совету врачей Огинский отпустил Чюрлёниса домой – на несколько месяцев, о чем поспешил уведомить его родителей.

В дальнейшем он разрешал ему задерживаться дома после летних каникул.

В тесной кухоньке с хорошо протопленной печью собралась вся семья. Аделе сидела на венском стуле, прижимая к груди посапывающего Стасиса; ее округлившийся живот свидетельствовал: семья Чюрлёнис ждет прибавления – в 1890-м родится Пятрас. На краешке широкой лавки рядком восседали десятилетняя Мария, восьмилетний Повилас, шестилетняя Юзе – задрав головку, ее глазки были полны любопытства.

Янкель кивнул Аделе, подмигнул сидящим на лавке детишкам и, улыбнувшись, «позвонил» в воображаемый колокольчик:

– Дзинь, дзинь, дзинь!

Константинас попросил Янкеля съездить в Поречье:

– Кастукаса надо встретить. А это, – подал вознице длиннополую шубу, – чтобы он не замерз.

– Зима нынче не суровая, но и путь от станции не близкий. Моя парусиновая будка не больно-то от мороза защищает, – сказал Янкель, погладив палевую от времени овчину.

Поречье – ближайшая от Друскеник железнодорожная станция. Здесь выходили пассажиры, приезжавшие из Петербурга и Варшавы.

Сохранилось объявление того времени: «От станции Поречье в местечко Друскеники 17 верст. Езды в почтовой бричке 1 ч. 15 м., в дилижансе или экипаже 2 часа с платою по 50 к. с персоны. Четырехместный особый экипаж 4 рубля».

Разумеется, был и частный извоз.

В какую сумму обходились пассажирам Янкеля эти 17 верст тряской грунтовой дороги в «экипаже» без рессор, неизвестно, но преодолевал он их за два часа.

Мы будем часто говорить о поездках Чюрлёниса в Варшаву, Плунгяны, Поланген. Все поездки начинались и заканчивались в Поречье, а вот от Поречья – пути очень разные. Самый простой и прямой путь – до Варшавы. Сложнее всего было ехать в Поланген – сначала на поезде в сторону Вильно через Ораны (вспоминал ли Чюрлёнис свою родину?) до станции Ландвалово, где дорога сворачивала на Кошедары[15], и оттуда – до Либавы[16] (берег Балтики). А вот дальще Либавы железнодорожных путей не было, и до Полангена нужно было добираться по грунтовой дороге. (С 1934 года Друскининкай с Поречьем и Гродно связывала железная дорога, вокзал находился при въезде в город. В 2001 году железнодорожное полотно было разобрано, а вокзал переоборудован в Информационно-туристический центр.)

Кастукас произвел на Янкеля впечатление человека очень нездорового. Янкель не донимал его вопросами. Молчал и Кастукас – всю дорогу.

Его скудный багаж, несмотря на легкое сопротивление Кастукаса, забрал из повозки и внес в дом Янкель.

Аделе за обедом (стол хоть и не ломился от яств, но накрыт был как на Пасху или Рождество, празднично, торжественно) осторожно стала расспрашивать Кастукаса о Плунгянах, о князе Огинском, о друзьях, как складываются отношения с теми, с кем живет в одной комнате в общежитии, чем кормят.

На конкретные вопросы Кастукас отвечал кратко, в остальном же разводил руками:

– Не знаю, что и рассказывать.

Выглядел Кастукас так плохо, что после того как он отправился «отдыхать с дороги», отец с матерью стали решать, стоит ли ему возвращаться в Плунгяны или, может, поискать другие варианты получения музыкального образования. Если в том вообще есть необходимость…

Отдохнув дня три-четыре, Кастукас почувствовал себя лучше. На расспросы родителей отвечал уже не односложно, а братьям и сестрам рассказывал о музыкальной школе князя Огинского, сказал, что научился играть и даже играл в оркестре на флейте и корнете, что знакомится с другими инструментами.

– Что такое корнет? – спросила Юзе.

– Корнет – это такая короткая труба, которая – не поверите – ведет свое происхождение от почтового рожка.

– Что такое почтовый рожок?

Кастукас рассмеялся.

– Почтовый рожок – это такая металлическая труба, похожая на коровий рог.

Рассказывая об обучении в школе, Кастукас обронил фразу:

– А еще учусь разбирать партитуру.

– Что такое – партитура? – слово «партитура» Юзе далось с трудом, произнесла она его по слогам. – Зачем ее разбирать?

Кастукас улыбнулся, нежно прижал сестренку к себе.

– Партитура – это… Как бы тебе объяснить?.. – Задумался, молчал с минуту, глядя поверх голов Повиласа и Юзе. Юзе потом говорила, что она даже подумала, не в далеких ли Плунгянах Кастукас хочет получше разглядеть неведомую ей партитуру, чтобы объяснить, что это такое.

– Представьте себе большое-большое поле, – неожиданно предложил Кастукас, – в этом поле встречаются друзья и ведут приятную, мирную беседу, или же просто гуляют каждый сам по себе, то встречаясь, то расставаясь. Но иногда друзья эти, ощетинившись, вступают в драку и призывают на помощь все новых и новых участников. Тогда разражается гроза! Шум, драка продолжаются, пока все не помирятся, а немного поговорив, расстаются. Поняли?

– Не-а! – призналась Юзе.

– А ты?

– И я – не-а, – словно передразнил сестренку Повилас. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Вырастете, займетесь музыкой, – поймете! – серьезно сказал Кастукас.

О князе Михаиле Огинском он говорил только хорошее, подчеркивал, что его уважает и любит вся школа, весь оркестр.

Отдохнув и окрепнув, Кастукас вернулся в Плунгяны.

К чему тянулась душа

Учеба в музыкальной школе закончена. Чюрлёниса перевели из учеников в оркестранты. В оркестре определили место среди деревянных музыкальных инструментов – он играл на малой флейте.

Огинский положил ему месячное жалованье – пять рублей. О чем, будучи на побывке в Друскениках, Кастукас не преминул сообщить родителям.

– Неплохое подспорье для нашей семьи, – заметил отец. Как органист костела он получал десять рублей в месяц.

Оркестр князя выезжал на Рижское взморье и в Поланген. Кастукас увидел море. (Было что рассказать Янкелю!)

Море Чюрлёнис полюбил на всю жизнь, к морской теме он обращался много раз – и в музыке, и в живописи (симфоническая поэма «Море», триптих «Соната моря» – «Allegro», «Andante» и «Finale»), и в поэтических произведениях.

В картине «Композиция», написанной в 1904-м или, возможно, в 1906 году, он словно возвращается к той, первой, поездке на балтийское побережье. Три силуэта на фоне моря в предзакатную пору: два, на переднем плане, – юноши со склоненными головами, третий – пожилой мужчина, смотрящий из-под руки на остальных. Нетрудно предположить, что это князь Михаил Огинский и его воспитанники.

Князь Михаил относился к Чюрлёнису с большой симпатией и, несмотря на разницу в положении и возрасте, с уважением. И, надо сказать, он сохранял такое отношение долгие 15 лет, до конца своей жизни. Конечно же, Огинский обратил внимание на Чюрлёниса с подачи доктора Маркевича, но нельзя не отдать ему должное в том, что он раньше многих сумел разглядеть в нем большой талант, оценил трудолюбие и усердие. И независимость. Но об этом позже.

Чюрлёнис вспоминал о времени, проведенном в Плунгянах, как об одном из лучших в жизни.

В Плунгянах он занимался тем, к чему тянулась его душа – музыкой; он овладел многими инструментами, музыкальной грамотой, изучил историю музыки. Сочинил марш, который был разучен оркестрантами и исполнен на торжестве в честь князя Огинского. Ноты марша, к сожалению, не сохранились, но каково было юноше услышать свое сочинение в исполнении оркестра, представить нетрудно.

В Плунгянах Чюрлёнис увлекся изобразительным искусством, прежде всего рисованием – еще неосознанно, желая просто запечатлеть на бумаге увиденное.

На побывку домой он приезжал с папками рисунков; в основном это были пейзажи – дворец Огинского, пруд, уголки парка; после поездки на Рижское взморье и в Поланген – море.

В Плунгянах Чюрлёнис пристрастился к чтению – князь Михаил разрешал воспитанникам пользоваться своей роскошной во всех отношениях библиотекой.

В Плунгянах Чюрлёнис увлекся литовским фольклором. Поскольку жемайтийского диалекта он не знал, записывал мелодии песен. Делал это он и во время выезда оркестра на балтийское побережье.

В Полангене познакомился со старым рыбаком, от которого услышал легенды о Юрате и о Бируте.

Богиня Юрате жила на дне Балтийского моря в янтарном дворце. Молодой рыбак Каститис вызвал гнев богини тем, что наловил слишком много рыбы. Юрате поднялась из глубин в образе ундины (морской девы), чтобы наказать рыбака, но влюбилась в него и забрала юношу в свой дворец. Они счастливо жили, пока громовержец Перкунас не узнал о любви богини и простого смертного. Перкунас разозлился и разбил янтарный дворец на миллионы кусочков, а Юрате приковал к подводной скале. Именно поэтому балтийский берег после шторма усеивается янтарем.

По другой версии легенды, Каститис погиб во время шторма, Юрате до сих пор оплакивает возлюбленного; а янтарь – это ее застывшие слезы, чистые, прозрачные, какой была любовь Юрате и Каститиса. А завывания бури – не что иное, как рыдания безутешной богини.

– Эту легенду в том или ином варианте вам расскажет любой торговец янтарем, – объяснял старый рыбак. – Бирута же персонаж исторический. Она – жена литовского князя Кейстута, мать великого князя Литовского Витовта. – Похоронена Бирута была на вершине вон той горы, – старый рыбак показывал в сторону названного в ее честь холма в Полангене, – по легенде же, Бирута вернулась в свое святилище и продолжила служить богам.

По возвращении в Плунгяны Кастукас в библиотеке князя Огинского поспешил узнать увлекательную историю жизни и трагической гибели легендарной Бируты.

Родилась Бирута в районе Полангена в знатной семье. Она была вайделоткой – жрицей, служащей балтийским языческим богам и охраняющей священный огонь. Юный князь Кейстут встретил Бируту на берегу Балтийского моря и, очарованный красотой, попросил ее руки, однако получил отказ, так как девушка дала обет безбрачия. Кейстут похитил Бируту и отвез в свою столицу Троки[17], устроил пышную свадьбу.

Князь Витовт, при жизни названный великим, – четвертый сын Кейстута и Бируты.

В феврале 1381 года крестоносцы вторглись в земли Кейстута и двинулись в направлении Трок. Кейстут во главе войска отправился в Пруссию, но по пути резко повернул к Вильне. Недовольный решением отца Витовт отбыл в Дрохичин и Гродно. Кейстут с легкостью взял Вильну, пленил Ягайло. Кроме того, он обнаружил секретный договор с Орденом, которым смог доказать Витовту коварные планы Ягайло.

Армии Кейстута и Ягайло встретились около Трок. Кейстут согласился на переговоры и был обманом захвачен в плен вместе с Витовтом и заключен в Кревский замок. Вскоре Кейстут был найден мертвым – возможно, был убит по приказу Ягайло. Витовту удалось совершить побег из плена. С ним поменялась платьем служанка его жены Анны. Она осталась в замке, изображая тяжелобольного Витовта, а сам он покинул замок и отправился в Полоцк в женском платье.

По Островскому договору Витовту были возвращены вотчинные земли Трокского княжества, ранее отнятые Ягайло и переданные Скиргайло. Витовт становился наместником Ягайло (польского короля по Кревской унии) в Литве, фактически – правителем. Формально правителем всего Великого княжества Литовского Витовт был признан по Виленско-Радомскому договору 1401 года.

– Из одного единственного источника тевтонского происхождения известно, что после бегства Витовта Бирута, находившаяся в это время в Бересте, была обвинена в организации побега и утоплена в реке. Тем не менее спустя 35 лет жемайтийская делегация на Констанцском соборе отрицала убийство Бируты, – делился Чюрлёнис историческими знаниями с друзьями по возвращении из библиотеки.

Во многих музыкальных произведениях Чюрлёниса звучат обработанные мелодии литовских песен. В окрестностях Друскеник он часто видел, как женщины на жатве, во время отдыха, затягивали какую-нибудь песню, чаще других – «Бегите, покосы…». Негромко пела своим мягким голосом эту песню и его мать.

Как вспоминали родственники, Чюрлёнис, будучи состоявшимся музыкантом, любил совершать прогулки в соседние с Друскениками деревни, где записывал народные песни. Эти записи становились для него чем-то вроде музыкально-поэтического «эскизного материала», и впоследствии он занимался их обработкой.

О народной литовской песне Чюрлёнис напишет: «…хорошо понять и почувствовать ее может только литовец, и то, услышав где-нибудь в поле, когда поет ее певец никем не просимый, не по приказу, а так, для себя. Какая-то странная жалоба, плач, тоска, слезы сердца слышатся в этой песне. Таковы старинные песни».

В родном краю – в Дзукии – Чюрлёнис слышал песни преимущественно грустные, минорные. В Плунгянах песни чаще всего звучали веселые, мажорные. Почему так, Чюрлёнис не задумывался – он просто заслушивался жемайтийскими народными песнями.

В Плунгянах Чюрлёнис получил общее образование.

Наверное, есть смысл сказать вкратце об образовательной системе в западных губерниях Российской империи – поскольку в публикациях о Чюрлёнисе уровень его образования подается по-разному.

Устав 1828 года в рамках образовательной реформы создал трехклассные приходские училища для крестьян и бедных слоев населения. В 1855 году Виленская, Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская губернии имели 19 пятиклассных, 8 трехклассных уездных училищ и 180 приходских училищ. К 1880-м годам их число увеличилось, они стали именоваться народными училищами. Закон от 5 марта 1885 года ввел преподавание на русском языке. На национальных языках преподавали нелегально, в некоторых училищах.

Воспоминаний о пребывании Чюрлёниса в Плунгянах сохранилось очень мало. Почти все они записаны с его слов. Почти все – забавные истории. Известно, что в Плунгянах Чюрлёнис вел дневники, которые, как замечают исследователи, странным образом пропали…

Запретные карпы

В Большом пруду для княжеского стола выращивали карпов. Воспитанников школы и оркестрантов кормили хорошо, но то ли потому, что всегда хочется того, что тебе не предлагают, то ли потому, что запретный плод сладок, молодые люди, частенько завистливо наблюдали, как слуги Огинского вытаскивают из воды сетки с жирными, крутобокими рыбинами.

Кто-нибудь обязательно, демонстративно облизнув губы, восклицал:

– Нам бы такого – хотя бы одного на всех!

Следовали комментарии.

– Одного на всех – маловато будет!

– Размечтались!

– Не ждите – не подадут!

– Не про нашу честь карпы!

Чюрлёнис вызвался исправить несправедливость.

– Хотите рыбы на ужин?

– Еще бы!

– Будет! Первым делом нужно удочку смастерить. У кого крючок, леска есть?

Часа через два Кастукас вернулся с гирляндой карпов на длинном ивовом кукане. Не успел прикрыть за собой дверь, как с той стороны ее рванули так, что он еле удержался на ногах. Запыхавшийся слуга – словно камешки изо рта выплевывал:

– Вас… требуют… к себе… князь… Немедленно!..

Чюрлёнис, по-юношески наивный, в состоянии эйфории от невероятного улова, восторженно заговорил с князем первым:

– Пан Огинский! За каких-то два часа я натаскал больше десятка карпов! В Друскениках за это время в лучшем случае щучку поймаешь!

Князь Огинский, как сказано выше, человек был добрый – добрый, но вспыльчивый, мог воспламениться от любого неосторожного слова, а тут – такая наглость! И от кого? От воспитанника, к которому он проникся почти что отцовской любовью! Князь грубо прервал монолог зарвавшегося юнца и принялся отчитывать его. Такого по отношению к себе Чюрлёнис стерпеть не мог. Не дослушав князя, он выбежал из комнаты, вскоре вернулся с карпами, бросил их к ногам Огинского:

– Ну и ешьте сами свою рыбу!

В общежитии он – под молчаливые сочувствующие взгляды товарищей – принялся укладывать вещи в чемоданчик. Понимал: после такой выходки его дальнейшее пребывание в имении князя невозможно.

Однако Чюрлёнис даже не был наказан. Возможно, по причине особого к нему отношения князя Огинского.

Через несколько лет, когда Чюрлёнис уже учился в Варшавском музыкальном институте, во время встречи с Огинским тот припомнил своему бывшему воспитаннику краденых карпов, но смеясь.

Ответный удар

Стасис Чюрлёнис в своих воспоминаниях описал еще одну дерзкую выходку Кастукаса, разумеется, услышанную им от старшего брата.

Князь Огинский с любопытством наблюдал за своими учениками и во внеурочное время. Иногда затевал игры. Выведет в заснеженное поле, разделит на две команды и – пошла потешная баталия! Случалось, что и сам не удержится от соблазна поучаствовать.

Снежок Огинского больно ударил Чюрлёниса в ухо, он моментально ответил – угодил снежком Огинскому в нос.

Князь разгневался:

– Как ты посмел?!

– Смелости мне придал удар вашей светлости! Вы мне в ухо, я вам в нос – мы квиты!

Ядвига Чюрлёните пишет, что известны и другие случаи, когда Кастукас в подростковом возрасте отстаивал свое достоинство.

Под покровительством Огинского

Чюрлёнису 18 лет. Наверное, другой бы остался оркестрантом у князя Огинского, но Чюрлёнис стремился к продолжению учебы. Нужны деньги. Семья помочь не может. Тогда – кто? Огинский! Князь сам вызвался оплачивать учебу Чюрлёниса в Варшавском музыкальном институте – так официально называлось это учебное заведение, неофициально же – Варшавская консерватория.

Лето 1893 года Чюрлёнис провел в Друскениках. Нужно было хорошо отдохнуть – впереди серьезная учеба.

В день его приезда отец важно расхаживал по комнате:

– Вы только подумайте! Князь Огинский предложил Кастукасу поступить в Варшавскую консерваторию!

Аделе вздыхала:

– Пропадет ребенок, один-одинешенек в таком большом городе!

– В Варшаве живут Маркевичи, – успокаивал супруг.

– Разве что Маркевичи присмотрят за ним, помогут, – соглашалась Аделе.

– Присмотрят – как за родным! Жена, ты же знаешь: вся семья Маркевичей любит нашего Кастукаса! Для Маркевичей Друскеники, конечно, не то что для Кастукаса, но им будет о чем поговорить, что повспоминать.

– До воспоминаний будет ли Кастукасу!..

Глава третья. «Сомневаюсь в своем призвании и таланте» (1894–1900 годы). Варшава – Закрочим – Друскеники

Варшавский музыкальный институт как высшее музыкальное учебное заведение имел хорошую репутацию и непростую историю.

В 1810 году актер, режиссер и драматург эпохи польского просвещения Войцех Богуславский, которого называют «отцом польского театра», основал Музыкальную школу для певцов и театральных актеров. Десятилетие спустя она была преобразована в Институт музыки и декламации, позже вошедший в состав Варшавского университета. Во время Русско-польской войны 1830–1831 годов[18] университет был распущен российским императором. В 1861-м Институт музыки и декламации возрожден как Варшавский музыкальный институт. В 1918-м, после обретения Польшей независимости, он получил государственный статус и стал называться Варшавской консерваторией.

Во время Второй мировой войны старое здание консерватории (мрачноватое, на массивном цоколе, с треугольным портиком и лепкой) было полностью уничтожено. В 1946 году вместе с новым зданием (улица Окульник, 2) консерватория получила новое название – Высшая государственная школа музыки. В 1979-м ей было присвоено имя Фридерика Шопена. В 2008 году учебное заведение получило свое современное название – Музыкальный университет имени Фридерика Шопена.

Консерваторией неофициально называли институт и тогда, когда в 1894 году его студентом стал Микалоюс Константинас Чюрлёнис.

Преподавание в институте, в отличие от других учебных заведений Польши, в том числе и высших, велось не на русском, а на польском языке. (Чюрлёнис в то время считал, что он поляк; в одном из писем так прямо и пишет: «мы, поляки…». К этой теме мы еще вернемся.)

Во второй половине 1820-х в Музыкальной школе (тогда еще – школе) учился гениальный Фридерик Шопен. И семь десятилетий спустя в Варшавском музыкальном институте он – кумир и зачастую пример для невольного подражания многих студентов. Чтит его и Чюрлёнис: романтическая взволнованность, богатство чувств – от неясной грусти до трагизма, от мягкой лирики до патетической силы – не могут не увлечь молодого музыканта.

В ранних произведениях Чюрлёниса специалисты улавливают заметное влияние Шопена, а иногда – некоторый налет салонности.

Среди выпускников Музыкального института (Варшавской консерватории) разных лет следует назвать также Игнация Яна Падеревского, Кароля Мацея Корвин-Шимановского, Станислава Монюшко, Ванду Ландовскую, Эугениуша (Евгения) Моравского-Домброва, Войтеха Гавронского, Войчеха Зелиньского, Владислава Шпильмана.

«Комедия ученика и профессора»

Поступил Чюрлёнис в фортепианный класс, но вскоре почувствовал, что ошибся в выборе – он уже увлеченно занимался сочинением музыки и через год перевелся в класс композиции.

Вероятно, Константинасу не очень повезло с учителями. Согласно широко растиражированной информации, первую ступень обучения (в фортепианном классе) он проходил у профессора Т. Бжезицкого, вторую – у А. Сыгетинского.

Кто такой Т. Бжезицкий, авторам установить не удалось. Антон Сыгетинский в Энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Эфрона значится как беллетрист, причем с очень странной характеристикой: «Польские критики называют С[ыгетинского] “литературным анатомом”», потому что его «беллетристический мир оказывается без души». Да, сказано и то, что он профессор Варшавской консерватории, только и всего.

Композицию же преподавал известный польский композитор и дирижер Сигизмунд (Зыгмунд) Носковский.

В раннем детстве Носковский играл на скрипке, в 15 лет сочинил свое первое музыкальное произведение. По окончании Варшавского музыкального института играл в оркестре Варшавского оперного театра. Уехал в Берлин, где в течение трех лет занимался теорией композиции и инструментовкой в Высшей школе музыки у Фридриха Киля. Увлекся дирижированием. По возвращении из Германии возглавил Варшавское музыкальное общество.

Носковский был композитор талантливый и плодовитый. Им написаны три симфонии, три оперы, балет, кантата «Свитезянка» (на слова одноименной поэмы Адама Мицкевича), симфонические вариации «Из народной жизни» на тему ля-мажорной прелюдии Фридерика Шопена, несколько симфонических поэм, увертюры и квартеты (струнный, фортепьянный). Наибольший успех выпал увертюре «Морское око»[19].

Носковским составлены учебные пособия по гармонии и контрапункту. Будучи преподавателем музыки в Институте слепых детей, он изобрел выпуклый нотный шрифт – аналог шрифта Луи Брайля.

С 1886 года в течение многих лет он был профессором и директором Варшавского музыкального института и воспитал многих виднейших польских музыкантов. В числе его учеников – композиторы Генрик Мельцер-Щавинский, Людомир Ружицкий, Кароль Мацей Шимановский, Аполинарий Шелюто, Адам Тадеуш Венявский, Мечислав Карлович, Феликс Конопасек, Эугениуш Моравский-Домброва, Гжегож Фительберг и др.

По словам Ядвиги Чюрлёните, Сигизмунд Носковский очень скоро обратил внимание на незаурядный талант Чюрлёниса и стал относиться к нему как к подающему большие надежды композитору. Под его «опекой» Чюрлёнис создал 25 фуг, фортепианных и несколько хоровых на тексты псалмов, сонаты для фортепиано, произведения для струнного квартета.

Стать учеником такого выдающегося композитора и педагога – уже одним этим можно было гордиться, но известно, что, отдавая должное музыкальному таланту и знаниям Носковского, Чюрлёнис критически относился к его методам преподавания. По окончании института свои отношения с Носковским он назвал «комедией ученика и профессора», отзывался о нем резко отрицательно. Он писал другу и соученику Эугениушу Моравскому-Домброва:

«Я не говорю, что он мало знает; думаю, что в нашей науке он силен, но он плохой человек. Говори, что хочешь, но я твердо уверен, что учитель композиции должен быть хорошим и благородным человеком».

Музыкальные интересы Чюрлёниса-студента – это не только симфоническая музыка: Шопен, Вагнер, Бах, Бетховен, Чайковский и другие, даже не знаменитые композиторы, но и опера, балет.

В свободное от занятий время Чюрлёнис посещает филармонию, театры, литературные вечера. Чаще всего – с Моравским-Домброва.

На одном из концертов в филармонии знаменитый австрийский композитор Карл Прохазка (Прохаска) дирижировал рассеянно и все время поглядывал на часы. К тому же симфоническую поэму Рихарда Штрауса «Смерть и просветление» начал не с начала. Возмущенные таким исполнением максималисты Чюрлёнис и Моравский-Домброва по окончании концерта написали «сердитое письмо», отнесли его в гостиницу, где остановился дирижер, и в приказном порядке велели курьеру:

– Передать немедленно! Мы проследим, чтобы было исполнено…

В институтскую программу входили и общеобразовательные предметы, что в дальнейшем пробудило у Чюрлёниса интерес и к естественным наукам – к математике и астрономии, прежде всего – космологии, а также к литературе, истории, истории искусств и философии.

Сохранилась тетрадь Чюрлёниса, отразившая на своих страницах частицу его интересов в сфере гуманитарных и естественных наук: словарики современных европейских языков и древние письмена халдеев, финикийцев, ассирийцев; алфавит собственного изобретения (потом в его картинах появятся знаки неких загадочных письмен); данные по геологии и географии; таблицы различных химических соединений; исторические даты; физические свойства твердых тел, жидкостей и газов, и многое, многое другое. Во всем этом прослеживается то обрывочная, то скрупулезная работа ума студента… Музыкального института, желание дойти до сути явлений природы, жизни человечества.

«Воистину он с ранней молодости стремился объять необъятное, чтобы затем воплотить необъятность в картинах, вмещающих всю вселенную», – пишет по этому поводу Феликс Розинер.

Моравские, Маркевичи…

В энциклопедических справочниках имя Евгения Моравского-Домброва – Эугениуш. В воспоминаниях Ядвиги Чюрлёните он – Домбров-Моравский, и – Евгений. Евгением называл его и Чюрлёнис, а еще – Генеком. Позволим и мы себе – для простоты чтения – называть его Евгением и наполовину «укоротить» двойную фамилию.

Евгений Моравский был высок – на полголовы выше Чюрлёниса, плотен, широкоскул, страдал косоглазием, и чтобы скрыть врожденный дефект, носил пенсне. Впрочем, известна фотография, где Моравский, в обнимку с Чюрлёнисом, без пенсне и без очков.

Очень скоро выяснилось, что у Чюрлёниса и Моравского много общего – как в мировоззрении, так и в стремлениях. Завязалась дружба, которую «действительно можно было назвать идеальной» (Ядвига Чюрлёните).

Отец Евгения, Аркадий Моравский-Домброва, в молодости, будучи студентом-медиком, принял активное участие в Польском восстании 1863–1864 годов[20], был дважды ранен, арестован и выслан в Сибирь на каторжные работы. По возвращении из Сибири ему было запрещено обучение в императорском университете и «пришлось выбрать другую профессию». В описываемое время он служил инспектором Варшавского порта.

Мать Евгения – дочь промышленника, грека по национальности.

Моравские-Домброва были люди состоятельные, все их сыновья могли позволить себе получить высшее образование. По настоянию отца Стефан, Станислав и Влодзимеж окончили Варшавский политехнический институт (основан в 1898 году) и стали инженерами-технологами. Только старший, Евгений, вопреки воле отца, – Варшавский музыкальный институт.

Аркадию Моравскому, человеку доброму, умному, практичному и предприимчивому, профессия музыканта казалась несерьезной.

– Подумайте только, о чем Генек думает! – возмущался он, когда старший сын еще только готовился поступать. – Собирается развлекать нас своей неудавшейся жизнью! В нашей семье появится граек!

«Граек» – сельский музыкант.

Евгений не стал «граеком» – стал выдающимся композитором и музыкальным педагогом. С 1908 года жил в Париже, где совершенствовался в музыке. (По какой причине он оказался в Париже – об этом ниже.) В Варшаву вернулся в 1930-м (Польша была уже самостоятельным государством), стал ректором и профессором консерватории.

Пока же Евгений Моравский-Домброва – соученик Чюрлёниса по Варшавскому музыкальному институту.

Справедливости ради следует отметить: все дети Моравских были творчески одарены. Стефан и Станислав не зациклились на своих технических профессиях – интересовались музыкой, литературой, изобразительным искусством, но серьезно занимались музыкой только Евгений и Влодзимеж, самый младший. Влодек (так его называли в семье и друзья), будучи студентом политехнического, и позже, став инженером-электриком, все свободное время посвящал музыке. Он тоже мечтал о Музыкальном институте – отец не позволил:

– Хватит с нас одного граека!

Влодек был моложе Константинаса на 11 лет, но они подружились и общались на равных. Вообще-то Влодек был дружен со всей семьей Чюрлёнис и не одно лето провел у них в Друскениках.

Ядвига Чюрлёните с благодарностью пишет, что Влодзимеж Моравский сохранил (и во время Второй мировой войны!) единственный рукописный экземпляр увертюры Чюрлёниса «Кястутис».

Чюрлёнис стал бывать в доме Моравских. Глава семейства просил, чтобы тот чувствовал себя у них как в родном доме. Он очень скоро выделил Чюрлёниса среди друзей Евгения – серьезен, скромен, талантлив.

Влодзимеж Моравский рассказывал Ядвиге Чюрлёните: «Друзья без слов признавали, что Чюрлёнис для них – авторитет. В нем таилась какая-то внутренняя светлая сила, которую другие ощущали интуитивно и которой подчинялись. Все мы чувствовали, что среди нас находится необыкновенный человек, отмеченный не только выдающимся интеллектом, но и огромной моральной силой».

Ядвига Чюрлёните при этом замечала, что брат ее «никогда не стремился стать центром внимания, первенствовать или навязывать кому-нибудь свое мнение». Она давала ему следующую характеристику: «Брат был человек живой, энергичный, открытый, сердечный. Говорил быстро. У него был ровный, мягкий и довольно сильный голос, он хорошо пел. Он был признанным авторитетом для своих многочисленных друзей. И в то же время был скромен в общении с людьми, не хотел выделяться. Был остроумен, обладал чувством юмора».

Остроумие, веселость Чюрлёниса и, прежде всего, исполнительское мастерство как музыканта проявлялись на вечерах, которые устраивались в доме Моравских.

У Моравских устраивались читки литературных новинок. Молодежь могла вдруг сорваться и компанией побежать в костел – слушать орган.

В Варшаве Чюрлёнис часто бывал и у Маркевичей, где чувствовал… чувствовал бы (!) себя как дома, если бы не пани Маркевич. Женщина набожная и капризная, она часто вела себя надменно и непредсказуемо. Юзеф Маркевич поведение супруги объяснял тем, что она мечтала, что кто-то из сыновей станет католическим священником, чего ни он, ни сыновья не желали.

Пани Маркевич еще в Друскениках обратила внимание на младшего брата Кастукаса Стасюкаса (чем он привлек ее внимание, трудно сказать; может быть, его она намеревалась сделать священником), настояла на переезде тринадцатилетнего мальчика в Варшаву, определила в Гимназию и реальное училище Гурского, где у братьев Чюрлёнисов неожиданно объявился еще один благотворитель – в лице директора.

Войцех Гурский через Стасиса пригласил к себе Константинаса как старшего брата – «для разговора». Он начал с неожиданного вопроса:

– Вашего дедушку звали Стасис Чюрлёнис?

– Да.

– Он крестьянин из деревни Гуобиняй?

– Да. – Константинас насторожился – он не понимал, куда клонит директор гимназии. – Простите, пан Гурский, могу я узнать, чем вызван ваш интерес?

– Во время Январского восстания мой брат под деревней Гуобиняй оказался в окружении. Как я теперь понимаю, скрывался он в усадьбе вашего дедушки. Со слов брата знаю, как это происходило. Пан Чюрлёнис моего брата переодел в одежду батрака и поставил молотить рожь. Царские казаки обыскали имение, на батрака внимания не обратили. Брат прожил у пана Чюрлёниса в имении несколько месяцев, пока опасность его ареста полностью не миновала. В знак благодарности… я освобождаю от платы за учебу вашего брата.

Константинас поблагодарил господина Гурского.

– Кстати, Стасис назван в честь деда, – сказал, уходя.

На званых вечерах у Маркевичей, когда хозяева ли, гости ли просили Чюрлёниса исполнить «что-нибудь», он садился за инструмент и играл – вначале мазурки Шопена, а потом и свои произведения. Чюрлёниса сменял Петр Маркевич. Петру очень нравились прелюды Чюрлёниса, он часто их исполнял, но преимущественно выбирал из ранних его произведений, потому что они напоминали прелюды и мазурки Шопена. Играл «сентиментально и с экзальтацией» (Ядвига Чюрлёните).

После того как Чюрлёнис резко изменил стиль своих фортепианных произведений, лирико-романтические прелюды, обожаемые Петром, остались в прошлом. Но не для Петра!

Константинас входит в комнату – Петр играет его прелюд си-минор. Автор просит:

– Не надо играть это произведение.

Петр – словно не слышит. Константинас, шутя, оттолкнул банкетку вместе с Петром от инструмента. Началась возня. Кастукас, более сильный, опрокинул стул вместе с Петром. Бросился его поднимать. Обнялись, расхохотались. Чюрлёнис сел к инструменту и сыграл «какой-то банальный вальс», по другим источникам – «Собачий вальс».

– Может быть, ты и от него в восторге?! Эта моя музыка недалеко ушла.

«Собачий вальс» – небольшая незатейливая пьеса для фортепиано. Порой с него начинается обучение игре на фортепиано. Авторство «Собачьего вальса» достоверно не установлено, но некоторые средства массовой информации приписывают его… Фридерику Шопену. Музыковеды считают, что это недоразумение вызвано тем, что у Шопена есть вальс ре-бемоль мажор (опус 64, № 1), который он сам назвал «Вальсом маленькой собачки». Камиль Бурникель, один из первых биографов Шопена, утверждает, что на создание пьески композитора вдохновило наблюдение за песиком Жорж Санд Маркизом, ловящим свой хвост. Есть, впрочем, и другая версия, согласно которой Шопен по просьбе самой Жорж Санд экспромтом сочинил вальс в честь ее любимой собачки Маркиза. В любом случае, мелодии «Собачьего вальса» и «Вальса маленькой собачки» совершенно разные.

Петр Маркевич был музыкально одарен, но, похоже, никто, кроме Чюрлёниса, не обращал на это внимания, и, поддавшись воле родителей, он «пошел по совершенно чуждому для него пути». Годы спустя Петр Осипович в Гродно возглавит Польский банк.

Именно с Петром у Чюрлёниса сложились наиболее теплые отношения. Петр, как пишет Ядвига Чюрлёните, был «привязан к Кастукасу и любил его всем сердцем». Разница в возрасте была невелика, но Кастукас относился к Петру несколько снисходительно, а он к нему – уважительно.

Завсегдатаями на вечерах у Маркевичей были и знакомые Чюрлёниса по Друскеникам: Зигмонт, Гражин и София Креновские, Петр О’Бриен де Ласси – дети весьма зажиточных родителей; по этой причине в Варшаве Чюрлёнис в их окружении чувствовал себя неловко и постепенно начал отдаляться.

Да и вообще веселым компаниям и праздному времяпровождению Кастукас предпочитал прогулки, преимущественно по окрестностям Варшавы. Любил гулять в лесу, по «диким», неблагоустроенным берегам Вислы. Он не расставался с этюдником и, когда был один, время от времени останавливался то тут, то там и делал карандашные зарисовки.

Компанию ему могли составить и кто-то из близких друзей. Тот же Евгений Моравский.

Природа располагает не только к философии, но и к откровениям.

В Лазенках на прогулке «под луной» приглушенный шум города, пробивавшийся и в глухие закутки парка, напомнил Чюрлёнису морской прибой.

– Генек, как жаль, что ты не знаешь, что такое море, – высказал он сожаление Моравскому. – Когда-нибудь море зазвучит в симфоническом оркестре в произведении, сочиненном мной.

– А я буду писать о человеке! – резко сказал Моравский.

– Писать о человеке – превосходная идея! – поддержал друга Чюрлёнис. – Но я буду писать о том, чего не в силах охватить человеческий разум, что может подсказать только интуиция.

– Как это? – остановился Евгений.

– Пока не знаю.

В один из досужих вечеров, показав Моравскому свои новые рисунки, Чюрлёнис поделился с ним тайной мечтой – учиться еще и живописи. Евгений встревожился – он испугался, что Кастусь (напомним: так звали Чюрлёниса варшавские друзья) перестанет серьезно заниматься музыкой, бросит институт.

Жизнь и судьба распорядятся так, что и Евгений Моравский, окончив Варшавский музыкальный институт по классу композиции, будет изучать мастерство живописи в Варшавской школе изящных искусств и впоследствии одновременно с музыкой станет заниматься живописью и скульптурой.

Перебираясь с семейством на дачу, Аркадий Моравский настойчиво предлагал Чюрлёнису:

– Молодой человек, вы непременно должны навестить нас в Закрочиме. И не раз! Сами убедитесь: Закрочим – один из красивейших уголков в окрестностях Варшавы. Там волшебные места!

При первом же посещении Закрочима Чюрлёнис убедился: старик Моравский прав – холмы, поросшие лесом, полого спускались к берегу Вислы, за которой до горизонта простирались луга и поля, и не преминул подтвердить:

– Действительно, места волшебные!

«Дачей» Моравские называли крестьянский дом, который снимали на лето. Дом был самый обыкновенный, а вот сад при нем – райский.

Моравские каждый раз везли в Закрочим пианино и фисгармонию. Евгений и Константинас в четыре руки, часто до позднего вечера, играли – симфонии Бетховена, Чайковского, прелюды и фуги Баха – из сборника «Хорошо темперированный клавир», по очереди – сонаты Скарлатти, произведения Тартини и Корелли. Исполняли и собственные произведения – и Константинас, и Евгений.

Влодзимеж Моравский вспоминал, как вместе с братом Станиславом они до полуночи слушали музыку, лежа на возу с сеном, а «звездное небо навевало волнующие мечты».

Вблизи Закрочима во время маневров стояли российские военные. Как-то вечером братья Моравские и Чюрлёнис, притаившись в леске, слушали доносившееся из лагеря пение солдат.

Солнце всходит и заходит,

А в тюрьме моей темно.

Дни и ночи часовые

Стерегут мое окно.

Как хотите, стерегите,

Я и так не убегу,

Мне и хочется на волю,

Цепь порвать я не могу.

Чюрлёнис не сдерживал эмоций.

– Как трогательно! До слез! Какое прекрасное многоголосое пение! Восторг! – более своих друзей восхищался Чюрлёнис. – Чем отблагодарить «солдатушек – бравых ребятушек»? Угощу-ка я их папиросами.

И отправился на бивуак.

«Этот человек не для тебя!»

Марыля, Марыся, Маруся, Марийка… Возможны и другие варианты имени Мария. Марией звали первую любовь Чюрлёниса. Братьям Моравским она приходилась сестрой.

Получилось так, что Чюрлёнис впервые увидел Марию во время своего первого визита в Закрочим.

Мария была во дворе, когда во двор вошли Евгений и Константинас.

– Маруся, я приехал на каникулы. Как видишь, не один. Знакомьтесь, – моя сестра. – Повернулся к другу: – Кастусь… Прости, дружище! Микалоюс Константинас Чюрлёнис! Маруся, я пойду в дом, поздороваюсь с остальными, а ты… не дай моему другу заскучать с первых минут пребывания в Закрочиме.

Мария и Константинас, смущенные и растерянные, какое-то время стояли молча. Мария смотрела куда-то вдаль. Чюрлёнис прервал затянувшее неловкое молчание:

– Что видят ваши очи?

– Лес. Лес и… красоту.

Чюрлёнис подметил: у Марии красивый голос, но – прежде, что она «на редкость красива».

Мария Моравская была высокая, черноволосая. В ее облике «сохранились определенные черты от матери-гречанки»: «живое выразительное лицо» с огромными черными глазами.

О внешности Чюрлёниса большинство тех, кому это имя что-то говорит, судит по знаменитой фотографии, сделанной во время подготовки художественной выставки в 1908 году, на которой он, по словам сестры Ядвиги, выглядит гораздо старше своих лет. Она объясняет это тем, что Константинаса снимали уставшим от нагрузки и бессонных ночей при подготовке экспозиции. (Правильнее взять во внимание другую «официальную» фотографию, сделанную в 1899 году.) В книге воспоминаний Ядвига Чюрлёните дает словесный портрет Чюрлёниса.

«Брат был среднего роста, крепкого сложения. Волосы тонкие, пушистые с золотым отливом, редкие усы. Выразительные серо-зеленые глаза. Лоб высокий, густые брови, кожа желтого оттенка (от матери). Лицо не фотогенично, как большинство выразительных лиц с живым темпераментом».

Ядвига Чюрлёните также замечает: «Все последующие попытки воссоздать образ Чюрлёниса очень мало имеют общего с его внешним обликом».

Микалоюсу Константинасу Чюрлёнису 21 год. Марии Моравской – 18. Оба хороши собой! И он, и она – натуры романтичные!

Лето 1896 года Чюрлёнис провел в Закрочиме.

Десятилетие спустя, году в 1906-м, он напишет Евгению Моравскому:

«Что ты теперь делаешь, Геня, наверное, спишь? Пусть тебе приснятся самые лучшие деньки в Закрочиме…»

В Закрочиме Чюрлёнису было хорошо. И не только ему…

Константинас постоянно делал радостные для себя открытия в Марии: она музыкальна, неплохо играет на фортепиано, широко эрудированна, любит рисовать.

Кастусь и Мария проводили вдвоем целые дни. Гуляли по лугам, в лесу, по берегу Вислы.

В одном кармане легкой куртки Кастусь носил этюдник, в другом – нотную тетрадь. В этюднике они с Марией часто рисовали поочередно. Кастусь как более опытный тут же подправлял ее рисунки. (Придет время, и Мария будет учиться живописи у Фердинанда Рушица в Варшавской школе изящных искусств.)

Марии он признался, что с детства мечтает стать художником, но не хотел бы ограничивать себя только изобразительным искусством:

– Хочу научиться рисовать по-настоящему! Но хочу творить и музыку, писать стихи. Чувствую, что без этого всего не мог бы жить!

На берегах Вислы Чюрлёнис неожиданно обратил внимание Марии на два высоких тополя:

– Эти деревья – двое грустных людей, глядящих в небо.

– Кастусь! Ты – поэт! Только поэт так может сказать.

В поле Мария сорвала пару одуванчиков:

– Смотри, какие они – нежные и тихие.

– Они – как человеческая жизнь; неизвестно куда улетает, исчезает. Они чутки ко всяким переменам, только покой может их сохранить.

– Счастье, дружба, любовь – нечто чрезвычайно хрупкое – как эти пушинки.

– Да, очень хрупкое, как стеклянный шар, наполненный светом. Его надо нести осторожно, чтобы малейшее дуновение не сломало, не погасило волшебный свет.

У края ржаного поля Кастусь и Мария присели на траву. Первой заговорила Мария:

– Послушай, какой странный шорох. Ты заметил: колосья ржи шуршат иначе, чем овес?

– Рожь не шуршит, а звенит, как колокольчик, – поправил Марию Кастусь. – Я заметил: ты с какой-то особой чуткостью относишься к природе.

– Родители считают меня странным, экзальтированным ребенком.

Почти звенящую тишину нарушили раскаты грома.

– Кажется, гроза собирается прервать наши беззаботные игры.

– Побежали домой!

Ливень настиг их в чистом поле. Промокли насквозь. Кастусь пошел не спеша, запрокинув голову, подставив лицо под дождь. Сбавила шаг и Мария. Омытые дождевой водой их лица светились счастьем.

– Дождь вымочит – солнышко высушит!

Сушиться пришлось дома у Моравских. Чюрлёнису на время сушки его одежды предложили надеть брюки и рубашку Евгения. Они были ему велики. Чюрлёнис закатал рукава, подвернул брюки, но они висели на нем мешком. В таком комичном виде он и предстал перед семейством Моравских – все рассмеялись. Чюрлёниса это нисколько не смутило.

– Хляби небесные разверзлись, когда мы с Марией были в чистом поле. Нас просто залило водой, но утонул-то я… в брюках Генека!

«Хляби небесные» оказались непродолжительными.

– Бежим на луг! – предложила Мария. – Босиком!

На лугу Кастусь вдруг остановился, погладил траву:

– Совсем как шелковая!

В другой раз в вечернем лесу Чюрлёнис насобирал светлячков и украсил ими волосы Марии.

– Ты выглядишь, как жрица!

Обычно, вернувшись с прогулки, Чюрлёнис садился к пианино и, как рассказывала впоследствии Мария, «воссоздавал в музыке то, что видел и слышал в лесу, в поле, в саду и в облаках».

Евгений в студенческие годы, чтобы материально не зависеть от отца, давал частные уроки. Не прекращал давать уроки он и во время летних каникул и возвращался в Закрочим поздним вечером – дачная жизнь проходила без его участия. Но не заметить романтических отношений между другом и сестрой он, как и другие, не мог, – влюбленные не скрывали своих чувств, Мария отвечала Кастусю взаимностью.

На свадьбу дочери соседа-крестьянина они отправились, взявшись за руки. Когда молодым в знак сытой жизни преподносили хлеб и соль, Кастусь спросил:

– Как думаешь, у нас с тобой свадьба будет?

Мария потупила очи:

– Откуда я знаю. Это зависит только от отца.

Взаимное притяжение Марии и Кастуся было замечено и Аркадием Моравским. Поведение дочери стало раздражать отца. Будто бы мимоходом он сказал ей:

– Только, ради бога, не влюбись в него! Этот человек не для тебя.

Отец опоздал с предупреждением.

Осенью Моравские вернулись в Варшаву. Домашние концерты продолжились. Как и прежде, Евгений и Кастусь играли на рояле: могли, сменяя друг друга, а могли и в четыре руки. Мария пела под аккомпанемент Кастуся. Чюрлёнис писал для нее песни, посвятил ей несколько фортепианных произведений.

Аркадия Моравского, да и его супругу отношения Марии и Кастуся сильно настораживали. Не такую пару они представляли для любимой дочери. Да, Чюрлёнис – хорошо воспитанный молодой человек, талантливый пианист, возможно, и композитор. Аркадий, как мы помним, с предубеждением относился к профессиональному будущему старшего сына. Примерно такими же он представлял перспективы и Чюрлёниса.

– Художник, музыкант, зарабатывающий на жизнь репетиторством, – это будет жалкое существование, а не жизнь, – объяснял Аркадий дочери.

Моравский-отец резко изменил свое отношение к Чюрлёнису. Константинас, понимая, чем это вызвано, стал реже бывать в доме Моравских. Заходил разве что по делам и то ненадолго.

Однако отношений с возлюбленной не разорвал.

Годы спустя Мария напишет:

«Нам не хотелось расставаться. Мы часто встречались на Повонзковском кладбище. За несколько лет до того я купила березу и велела садовнику посадить ее на могиле сестры Шопена, четырнадцатилетней девочки. Береза прекрасно разрослась. Я повела туда Константина, и мы стали под самой березой… Моросил мелкий дождь, с листьев березы капли как слезы падали на наши лица… Мы уже изрядно промокли, когда Константин, указывая на небо, сказал: “Капли, падающие на нас, – это благословение, которое нам дано, мы это чувствуем, и в наших душах это останется”. Когда мы, промокшие, возвращались домой, наши души были полны покоя. Этот незабываемый день остался в моей памяти».

Свидания Константинаса и Марии стали редкими весной 1899 года совершенно по другой причине. Подготовка к выпускным экзаменам в институте отнимала у Чюрлёниса много времени…

Его дипломной работой была кантата для большого хора и симфонического оркестра «De profundis» («Из глубин»; «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…» – 129-й псалом Давида). Это, скорее, романтическое сочинение, чем духовная музыка, каковой задумывалась. Кантату принято считать одним из первых произведений профессиональной симфонической литовской музыки. К сожалению, свое первое симфоническое произведение, как, впрочем, и последующие, Чюрлёнис так и не услышал в оркестровом исполнении. Первое исполнение кантаты «De profundis» состоялось в 1912 году в Петербурге.

Кастусь много работает – в параллель с «De profundis» он пишет более двадцати (по другим источникам – тридцати) произведений, небольших и «сравнительно крупных» для фортепиано, квартетные вариации.

Музыкальный институт окончен. У Чюрлёниса на руках документ, официально удостоверяющий: он – дипломированный композитор! Композитор! Не об этом ли мечтал? Но его будущее и в профессиональном плане – туманно. В письме Евгению Моравскому – нескрываемая растерянность:

«Диплом, говоришь? Зачем он мне? Он мне не поможет ни польку, ни мазурку написать, а служба “музыкального руководителя” не по мне. Не умею управлять людьми, и говорить нечего. Разве только могу быть водителем трамвая (читай – извозчиком)?»

Появившись в Закрочиме, как оказалось, в последний раз, Чюрлёнис объявил Моравским: у него «длинные каникулы», погостив несколько дней, он на все лето уезжает в Друскеники.

Дом на улице Надозёрной

Без малого два десятилетия многодетная семья Чюрлёнис жила в Друскениках, не имея, что называется, собственного угла. В 1896-м Константинас и Аделе решились приобрести дом. К этому их склоняли и Маркевичи; доктор обещал, что уговорит – и уговорил свою состоятельную кузину пани Просинскене дать им взаймы денег.

Свой выбор Чюрлёнисы остановили на том имении, с которого, собственно, и начиналась жизнь в Друскениках в далеком 1878-м.

Назвать приобретение Чюрлёнисов «усадьбой» было бы правильнее, но у читателя может сложиться ложное представление, поскольку усадьба в понимании многих – это отдельное поселение, комплекс жилых, хозяйственных, парковых и иных построек, а также, как правило, – усадебный парк, составляющий со строениями единое целое.

Имение состояло из двух бревенчатых домов: один, выходивший фасадом на улицу, был более или менее в приличном состоянии; второй – в плачевном, из щелей между бревнами торчал мох, двор походил на деревенское гумно.

Сумма требовалась немалая – тысяча рублей!

Пани Просинскене дала деньги с рассрочкой на десять лет, без каких-либо процентов; выплачивать следовало по 100 рублей в год.

Сильно забегая вперед, скажем следующее. По причине болезни, а затем и смерти нашего героя, Константинаса (сына), Чюрлёнисы не смогли выплатить всю сумму в срок. Последние 100 рублей были готовы отдать только в 1912-м. Госпожа Просинскене отказалась принять деньги:

– Зная о постигших вашу семью несчастьях, я не могу их принять…

Оба дома продавались без земельного участка. Землей владели трое крестьян, и участок приходилось арендовать, выплачивая 18 рублей в год.

Константинас и Аделе решили сдавать ближний к улице дом на лето дачникам или курортникам (нужно же содержать семью и копить деньги на погашение долга), а жить в дальнем, сделав перепланировку и ремонт.

Отец семейства, человек, казалось бы, совершенно далекий от хозяйственных и тем более строительных дел, непривычный к физическому труду, засучил рукава и с воодушевлением взялся за перестройку дальнего дома. С помощью друзей и старших детей он превратил его в уютное трехкомнатное жилище. Аделе в ремонте участия не принимала – она была беременна Валерией.

Привели в порядок и дом, предназначенный для сдачи. Чтобы не отпугнуть потенциальных съемщиков, нужно было облагородить неприглядный фасад.

Промозглым осенним днем, когда руки ни к чему не лежали (да и должен же человек когда-то отдыхать от трудов праведных!), Константинас (отец) пошел прогуляться по Друскеникам. Шел по тихим улочкам и присматривался к домам. Перед одним из них остановился, походил туда-сюда и – быстрым шагом – к себе на Надозёрную.

– Я знаю, как будет выглядеть наш дом! – сказал он с порога Аделе.

– Какой? Этот? – спросила жена.

– Нет, тот, что будем сдавать.

На следующий день Константинас с помощью детей уже обшивал фасад досками. Дом выкрасили в песочный цвет. Той же краской покрасили забор, ворота и калитку. Стены дальнего дома просто побелили.

Дом следовало сдавать меблированным – приобрели кровати, столы с красивым орнаментом, мягкие кресла и платяной шкаф в прихожую.

Весна! Константинас приступил к копке грядок. Вообще-то по договоренности с женой огородом должна была заниматься Аделе, но Константинас старался помочь ей в тяжелой работе, тем более что у Аделе на руках была годовалая Валерия. Себе Константинас «присвоил» сад. С особым удовольствием он занимался разбитым перед домом цветником, ему помогали дочери. Проходившие мимо отдыхающие поинтересовались у играющих во дворике детей:

– Здесь живет садовник?

Девочки, смеясь, отвечали:

– Нет, здесь живем мы. Папа наш – органист. Как он играет, можете услышать в костеле.

– Ну а цветами-то вы торгуете?

– Нет, не торгуем, но если вам так нравятся наши цветы… – девочки быстренько собирали букет и протягивали курортнику или курортнице: – Пожалуйста, возьмите!

– Что вы!

– Берите, берите! Цветов у нас столько, что всем хватит.

В заборе с дальней стороны огорода имелась калитка. Она, по словам Ядвиги Чюрлёните, была для детей «волшебной дверью», которая позволяла им оказаться «наедине с природой».

Дети любили убегать в небольшой березнячок: те, что постарше, лежа на траве, там читали, младшие любили просто поиграть и поваляться. Глядя в небо, давали волю фантазии – спорили, откуда и куда плывут облака, какое облако на что похоже.

Кастукас, приезжающий в родительский дом при первой возможности, частенько выходил за калитку или, опершись на забор, любовался закатом. Солнце словно скатывалось за песчаный, поросший можжевельником, холм, возвышающийся за березняком. Позже, приезжая с варшавскими друзьями, вел их за калитку:

– Такой закат вы не увидите нигде и никогда!

Ядвига Чюрлёните пишет: самый большой в семье праздник был приезд Кастукаса, и рассказывает, как и что обычно происходило.

«Дверь внезапно широко раскрывается, а миг спустя Кастукас уже сидит у пианино и играет какую-то бравурную мелодию. Это его традиционное приветствие. Хотя и безделушка, но какая милая и веселая. А называется она “У попа была собака”.

Проиграв приветствие, Кастукас кричал: “Громче!” – и вот тут начинается праздник. И откуда столько шума? Кажется, дома не несколько человек, а сотни. Всех надо перецеловать, кое с кем обменяться тумаками, а то и волосы потрепать. А возчик Янкель стоит и только моргает своими маленькими глазками…

На столе появляется сырокопченый окорок – любимое блюдо Кастукаса и черный вкусный хлеб маминой выпечки. И еще масло.

Рассказы, смех, шум! Отец высыпает на стол гору яблок… Если нет яблок, тогда идут в дело грибы, маринованные боровички. Едим грибы и вспоминаем, как шумит древний сосновый бор в Райгардасе. А еще подается брусника и, наконец, разносится обольстительный аромат кофе.

Ох, как хорошо дома, в Друскениках! А теперь настала пора обо всем решительно разузнать: как отцу везет со щуками, все еще мама такая же “лентяйка”, продолжает ли Прачка, как и прежде, играть по вечерам “Пропала я, матушка”, “Кормил я коня” и мазурки Шопена, о чем думает милый Волчок…»

Для каждого у Кастукаса есть прозвище, а для кого-то и не одно. Мария – Парусная Ладья, Юзе – Прачка, Вале – Волк, Волчок, Волчишка, Валькирия, Йонас – Жук, Повилас – Аист (он длинноног) или Осел (упрям), Стасис – Кобылка, а Пятрас – и Самсон, и Петух, и Эфроим, и Философ. Позже самая младшая Ядвига тоже удостоится нескольких прозвищ – Воробей, Стоножка, Австралия, Дзиньдзика, пани Врублевская.

Не у каждого прозвища есть история возникновения. Какое-то просто сорвалось однажды с языка. Никто – ни Волк, ни Жук, ни Аист, ни даже Кобылка – на Кастукаса не обижается. Это всего лишь игра. Отношения между братьями и сестрами, между старшими и младшими, были самые добрые.

Ядвига Чюрлёните вспоминала, как мать с Кастукасом и ею, полуторагодовалой, поехали в Ригу к «дядюшке Радманасу». В дороге она заболела.

«Ночи напролет Кастукас носил меня на руках, уверяя, что это наилучший способ лечения. Носил, когда я бредила и когда спала, твердо веря, что это мне поможет. И помогло. Я довольно быстро поправилась, и мы втроем вернулись домой», – рассказывала Ядвига со слов матери.

Однажды из Варшавы в Друскеники Кастукасу пришлось ехать раньше запланированного – из дому передали: мать тяжело заболела! Примчался. Вбежал в дом, бросился к постели матери, разрыдался, да так, что отец, старшие дети стали переживать еще и за него.

Оставался в родительском доме до полного выздоровления матери.

Летом 1899 года «дверь внезапно широко не раскрылась» – Кастукас предварил свой приезд телеграммой. Дети слышали, как родители переговаривались:

– Кастукас приезжает с дипломом?

– С дипломом.

Младшие дети спрашивают у старших:

– Диплом – так чемодан называется?

В чемодане в предыдущие приезды Кастукас привозил родителям, братьям и сестрам подарки, сласти, игрушки.

– Нет, это его новый товарищ! – смеются старшие.

Дом украсили как на престольный праздник. Старшие сестры сплели цветочные гирлянды, братья подвесили их под потолок, гирляндами оплели двери.

В Поречье на станцию за Кастукасом поехал Янкель.

По прикидкам родителей, Янкель уже должен был вернуться. Отец с младшими детьми (мать продолжала хлопотать по хозяйству да младшенькая дочь Ядвига в люльке посапывала – не оставишь одну) выходили на улицу.

Константинас (отец) щурился, вглядываясь в даль.

– Не видать ли повозки Янкеля?

– Не видать, – отвечают дети.

И вот наконец:

– Едет! Едет!

– Тпр-р-ру! – Янкель тянет на себя вожжи.

Лошадка послушно останавливается.

Все удивлены: в парусиновой будке никого!

– Константинас, – говорит Янкель, обращаясь к отцу семейства, – сын ваш решил идти пешком. Нет, нет, не от станции. На подъезде к Друскеникам сошел. А чемодан просил доставить по назначению. Чемодан внести в дом?

Константинас кивнул:

– Да, Янкель, занесите, пожалуйста. Аделе нальет вам стаканчик крупника.

Константинас в сопровождении детворы пошел навстречу Кастукасу. Вышли за Друскеники. Из-за придорожных жмущихся к лесу кустов послышалась песня – любимая песня Кастукаса – «Холил, кормил коня». Вот и он сам. Шляпа – в руке, волосы взъерошены.

– Э-ге-гей! Кто быстрее?! – Дети наперегонки устремились к Кастукасу. Набросились, облепили, шагу ступить не дают. Подошел отец, смотрит на старшего сына вроде как с укором. Тот – оправдываться:

– Отец, поймите: как я мог пролететь в коляске мимо такой красоты!

Кастукас девочек гладит по головкам, мальчишек треплет за вихрастые головы.

– Как вы все выросли – пока мы не виделись!

Они – наперебой:

– Кастукас, ты надолго?

– Пока не надоем!

– Ты нам никогда не надоешь!

– С тобой всегда весело!

– А серьезно – надолго?

– Надеюсь, до конца лета!

– Ур-р-р-р-р-а!

«Сосны шумят – как струнный оркестр»

Одна из глав мемуарной книги Ядвиги Чюрлёните «Чюрлёнис» называется «Летний день у Райгардаса». В ней подробно и ярко, пером художника, описывается прогулка Кастукаса вместе с братьями и сестрами по окрестностям Друскеник и позволяет читателю «заглянуть» в «мастерскую» начинающего художника.

«…Весело болтая, мы уплетали грибы с салом и печеной картошкой. Потом спустились к речке напиться, а Кастукас установил мольберт и, взявшись за палитру, принялся смешивать краски и готовиться к работе. Он писал, не отрываясь, до самого захода солнца и с нами не разговаривал, а мы разбрелись кто куда, и каждый нашел себе дело по душе. Так прошли долгие часы. Кастукас работал сосредоточенно и совершенно не обращал внимания на наши проказы и игры. Как всегда в часы работы, он словно бы отключался от всего окружающего, уходил в свой мир, ничего не видел и не слышал. Лицо сосредоточенное, глаза глубокие и далекие-далекие…

Только когда солнце уже изрядно склонилось к земле и от деревьев потянулись длинные тени, мы услышали его сильный и радостный голос, – он всегда теплой волной наполнял наши сердца.

– Эй! Эй! Оп! Оп! – воскликнул Кастукас. – Где вы? Ого-го!

Мы тут же откликнулись и бегом бросились рассматривать картины.

На мольберте были три эскиза Райгардаса, из них третий едва намечен карандашом, а первый уже сверкал красками.

– Еще не закончено, – сказал брат. – Не раз еще придется мне сюда приходить».

В Райгардас Чюрлёнис приходил разными дорогами и тропами, он очень хорошо знал окрестности Друскеник, но домой чаще всего возвращался берегом Немана. Когда время позволяло и представлялась возможность, в поле слушал песни жниц, а в деревне Качергине – песни собирающихся в ночное пастухов.

Во время работы над картиной «Райгардас» Кастукас со Стасисом забрели в деревню Швендубре. Разразилась гроза, ничего не оставалось, как переждать ее у кого-то из местных жителей. Первый, к кому обратились, Антанас Смалюкас человеком оказался гостеприимным. Ливень заканчиваться не собирался. Смалюкас вначале предложил, а потом принялся уговаривать своих нежданных гостей заночевать у него в усадьбе:

– Куда вы в такой дождь, на ночь-то глядя!

Кастукас со Стасисом понимали: дома будут волноваться, но путь предстоял неблизкий – километров семь по размытой дороге да в темноте! Остаться братья согласились, но наотрез отказались от предложенных им «гостевых» кроватей.

– Нет лучше места для ночлега, чем на сеновале, на свежескошенном сене, – объяснил Кастукас. – Но прежде, чем отправиться на сеновал, мы хотели бы услышать ваш рассказ о Райгардасе.

Антанаса Смалюкаса уговаривать не пришлось.

– Райгардас – самая загадочная долина в Литве. О ней сложено много легенд. Расскажу вам одну.

В стародавние времена был город такой – Райгардас. Ушел он под воду. Почему? Никто из людей этого не знает. Боги знают. И где он точно был, тоже никто не знал, пока однажды здесь, в наших местах, путница не захотела напиться. Наклонилась она над колодцем – посмотреть, далеко ли до воды. Видит она то ли на дне колодца, то ли на самой поверхности – за́мок старинный. Перегнулась через сруб, дотянулась рукой до воды, коснулась замка, взялась за него, как за ледяную корку. А он поддается! Потянула за́мок вверх – из-под воды колокола зазвонили. Испугалась путница, выронила за́мок. Отпрянула от колодца. Перекрестилась. «Ой, чтоб ты пропал!» И он пропал! Потом старые люди скажут ей: «Если бы ты не испугалась, если бы вытащила, был бы здесь красивый город – Райгардас. Колокола-то почему звонили? Райгардас радовался, что его вытаскивают на свет Божий!»

Прогулки, как пешие (Райгардас, Лишкява, Ратнича), так и лодочные, продолжались до самой осени.

В деревню Мизарай, что раскинулась на противоположном от Друскеник берегу Немана, можно было добраться только на лодке. Чюрлёнис часто гостил там в усадьбе своего друга Вайлёниса. Подслеповатая бабушка Вайлёнене, заслышав его голос, спрашивала:

– Большенький ли вырос?

Чюрлёнис смеялся:

– Сколько раз я к вам сюда приезжал, и всегда вы меня встречали одними и теми же словами! А мне ведь уже четверть века!

За накрытым столом неспешная беседа начиналась с дел насущных. Вдруг в открытое окно стала доноситься песня – тихая, спокойная. Многоголосая.

– Чу! – прервал беседу Чюрлёнис, прислушался – услышал:

Бегите, покосы,

В край луговины.

Серпами острыми

Мы вас подгоним.

– Это жницы поют, – подсказал Вайлёнис.

Чюрлёнис сорвался с места, выбежал из дома, побежал на жатву. Не доходя до покосов, торопливо извлек из кармана нотную тетрадь – поспешил записать мелодию, незначительно отличающуюся от той, на которую пела «Покосы» мать.

Вернувшись в дом, за стол, сказал:

– Народное искусство есть первое проявление любви, первое проявление духовности…

Летом 1899 года Чюрлёнис написал с натуры немало пейзажей. Домочадцы удивлялись, где он научился так «похоже» рисовать.

– Видите, это наш Неман.

– Да что там Неман! Я узнаю даже сосенку на берегу озера!

Ядвига Чюрлёните вспоминала:

«Как великолепен наш старый, друскининский сосновый бор, как любил его Чюрлёнис! Какие удивительные образы будил он в душе, какие мысли приходили в голову под неустанный шум древних сосен! Какие ритмы рождались при взгляде на стройные их стволы, похожие на античные колонны!.. С детских лет брат любил в разное время дня бродить в чаще леса; то он встречал там восход солнца, то слушал полуденную тишину, то бродил по лесу звездной ночью. А когда начиналась гроза, он, накинув плащ, снова торопился в лес, чтобы послушать свирепое завывание бури».

Однажды, вернувшись с прогулки или с пленэра, Кастукас сказал:

– Сегодня я заметил, понял: сосны шумят по-особенному – как настоящий струнный оркестр.

Литовский лес уже звучал в первой литовской симфонии Чюрлёниса «В лесу», которую кроме него еще никто не слышал…

Березка Адама Мицкевича

В Друскениках тем летом отдыхали и братья Маркевичи. Собрались они к своим родственникам Одаховским, в их имение Недзвядка, что в районе Новогрудок.

– Готов поехать с нами? – предлагает Петр Кастукасу.

– Еще бы!

В пути предложили заехать в поместье Тугановичи (Новогрудчина).

– Зачем?

– Покажем кое-что, – ответил Петр заговорщицки.

Что необычное братья Маркевичи могли показать Кастукасу? Чюрлёнис знал, что с Лидским поветом (точнее, с усадьбой Больтеники, что на Вороновщине) связана история любви Адама Мицкевича и Марыли Верещако.

Адам и Марыля познакомились в принадлежавшей Верещако усадьбе Тугановичи. Марыля – сестра школьного друга Мицкевича. Девушка была не только красива, но и образована: знала несколько языков, ценила живопись, прекрасно пела и музицировала.

Юный Адам проводил каникулы в Тугановичах и был там бесконечно счастлив. Но, хотя Марыля отвечала ему взаимностью, им не суждено было познать счастья совместной жизни. По настоянию матери в феврале 1821 года Марыля вышла замуж за графа Путткамера.

– Говорят, что стены Беняконского костела не видели более печальной невесты, чем Марыля, – рассказывал Петр Маркевич по дороге. – Существует легенда, что поэт специально для любимой посадил там березу. И даже в солнечные дни листья дерева были влажными – от слез. А когда Марыля умерла, березу поразила молния. Но вокруг выросли другие березки – будто бы сама Марыля разбросала семена. Скоро мы их увидим.

Петр показал небольшой серый домик с крылечком.

– В комнате, окна которой выходят во двор и на аллею, Мицкевич и жил. Отсюда он, вероятно, видел выходящую из дома Марылю и бежал ей навстречу.

Ядвига Чюрлёните ставит под сомнение подлинность этой истории. Маркевичи знали, что Кастукас обожает поэзию Мицкевича. В их доме была, пусть и небольшая, библиотека, Кастукас часто брал в руки то один, то другой томик Мицкевича. Вероятно, братья Маркевичи решили в пути сделать крюк, чтобы подшутить над Кастукасом и поведать ему трогательную историю из жизни его любимого поэта.

«Любовь и деньги – это же несовместимо!»

Старшая из сестер Кастукаса – Мария – собралась замуж.

Жених Марии Викторас Хомскис на строительство курорта в Друскениках приехал из уездного городка Ошмяны, по профессии он был техник-строитель (специалист по строительно-монтажным видам работ).

Родители невесты радовались: Мария выходит замуж по любви! Кастукас же слышать не хотел о замужестве сестры. Когда в его присутствии Викторас завел разговор о приданом, возмутился:

– Любовь и деньги – это же несовместимо! Это попрание самых священных чувств! Не стоит этот человек Марии!

Кастукас отворил дверь и, не обращая внимания на слезы и стенания Марии, вышвырнул Виктораса во двор.

Причина такого поведения Кастукаса, конечно же, заключалась в другом: хотя Марии уже и 20 лет, он и в мыслях не допускал, что она может покинуть отчий дом. Возможно, сказались и его отношения с Марией Моравской.

После отъезда Кастукаса в Варшаву Константинас и Аделе найдут деньги на приданое, Мария выйдет замуж за Виктораса, у них родится десять детей, и жить они будут счастливо. Со временем Кастукас сменит гнев на милость, отношения с шурином у него сложатся наилучшим образом, в детях же Марии и Виктораса он души не будет чаять.

«Словно опрокинутая жизнь»

Аркадий Моравский запретил дочери переписку с Чюрлёнисом. Но письма из Друскеник продолжали приходить. Писались и пересылались они «конспиративным» образом. Кастусь писал Евгению, а между строк, лимонным соком, то, что хотел сказать любимой. Мария нагревала бумагу, сок темнел – буквы проступали. Эти строки были полны любви и тоски.

Летним днем 1900 года Мария Моравская случайно услышала, как отец сказал жене:

– Маня должна выйти замуж. Я нашел ей достойного жениха.

– Кто это? – робко спросила мать.

– Станислав Мацеёвский.

– Он же старый.

– Не такой и старый. Правда, вдовец.

– У него же дочери сиротки…

Весь день Мария прорыдала. Вечером отец завел с ней разговор:

– Есть человек, который готов взять тебя в жены. Это Станислав Мацеёвский…

– Он же старый!

– Солидный! – поправил отец. – Солидный и серьезный.

– В монастырь уйду, – пригрозила Мария.

– Не годишься ты в монашки, – сказал отец. – Выйдешь за пана Мацеёвского, станешь матерью его детей, поднимете сироток. Разве это не более благородная цель, чем монашеский постриг?

Мария слезно уговаривала отца не отдавать ее замуж за Мацеёвского. Говорила, что любит Чюрлёниса, говорила, какой он хороший, что выйдет замуж только за него – умоляла разрешить им пожениться. Отец оставался непреклонен.

– Никогда этого не будет! – заявила Мария и разрыдалась.

Старик Моравский рассердился не на шутку:

– Не желаю, чтобы моя единственная дочь вышла замуж за человека без положения! Без будущего! Не будешь ты стирать белье где-нибудь на пятом этаже! Не допущу! Свадьбу сыграем осенью.

Со слезами на глазах Мария вспоминала тот разговор с отцом:

«Буря, страшная буря бесновалась за окном, когда я вышла из комнаты отца – у меня кружилась голова от дикого ливня, молний и раскатов грома. Я стояла у окна, ослепленная молниями, плакала и просила Бога, чтобы меня поразило громом. В этот момент молния действительно пронеслась по улицам Бугая (улица в Варшаве. – Ю. Ш., В. Ж.), где жили родители, по каменным ступенькам, через огород и утонула в Висле. Электрический разряд с такой силой оттолкнул меня от окна, что я упала на пол. Долго лежала, не в состоянии подняться, и давилась слезами».

Мария встретилась с Чюрлёнисом на их месте в Лазенках, рассказала о предстоящем замужестве. Предложила бежать из дома и тайно обвенчаться.

– Генек осуждает нас обоих за нерешительность, он готов помочь в побеге.

Чюрлёнис не согласился.

– Это не спасет положения, – выдавил он из себя после минутного раздумья.

– Сколько побегов завершалось счастливо. Родители, в конце концов, прощали беглецов, – прошептала Мария.

Ядвига Чюрлёните в мемуарах осуждающе пишет о Марии: «Хрупкая мечтательница испугалась отцовского гнева. Ни решимости, ни упорства не хватало, а слезы мало чем могли помочь». И тут же задается вопросом: «Почему Константинас не согласился?»

Действительно, почему? Может быть, представил дальнейшую их жизнь без благословения родителей Марии? Может быть, представил жизнь такой, какой представлял себе ее Аркадий Моравский? Трезво оценивал свое положение и понимал: он и в самом деле не сможет обеспечить любимой счастливую и безбедную жизнь. Имеет ли он право делать несчастным любимого человека?..

Феликс Розинер предполагает, что Чюрлёнис уже разлюбил Марию или «любил не так сильно», когда влюбленные готовы бежать на край света.

Думаем, Розинер ошибался.

Убедившись, что опасность миновала, Аркадий Моравский изменил свое отношение к Чюрлёнису. Его вновь стали приглашать в гости. Неожиданно позвали и на традиционный предсвадебный обед, на который обычно созываются исключительно родственники.

«Обед походил на похороны, – вспоминала Мария Мацеёвская. – Все молчали. Никто не проронил ни слова».

Аркадий, рассердившись, упрекнул дочь:

– Что за мрачный вид!

Мария ответила дерзко:

– Я хороню сегодня мечты своей юности, – поднялась, вышла из-за стола и из комнаты.

Все промолчали.

Моравские были униатами[21]. Чюрлёниса пригласили на венчание шафером – он держал над головой Марии венец. Это считалось большой честью. Но в данном ли случае? Что это было? Издевка Аркадия Моравского? Вряд ли. Слишком жестко по отношению к человеку, к которому еще недавно он относился, по крайней мере, доброжелательно. Почему Чюрлёнис согласился участвовать в венчании? Не потому ли, что даже в такой убийственный для него и для Марии момент хотел быть рядом с любимой?

В любом случае, для него это был удар – первый серьезный удар судьбы.

После венчания Евгений безжалостно бросил сестре:

– Не сто́ишь ты Кастуся! Ты не стала за него бороться!

Не в одном письме Евгению Моравскому Чюрлёнис коснется крайне болезненной для него темы. Объяснение своим поступкам он дает в дневнике, сохранившемся, к сожалению, частично.

«Очень грустно, Генька, как подумаешь, что так пройдет вся жизнь, потому что, наверное, не женюсь, по крайней мере, не предвижу для себя такое счастье».

«Мне кажется, что жена нужна тогда, когда для счастья уже больше ни в чем нет недостатка».

«…я представлял себе счастье таким близким и возможным. Однако решил: счастлив не буду, это столь же верно, как и то, что умру. Сие меня как бы утешило несколько, потому что убедился так или иначе – если это можно назвать убеждением, – открыл истину. Так и есть, счастлив не буду, иначе быть не может.

Я слишком легко раним, слишком близко все принимаю к сердцу, чужих людей не люблю и боюсь их, жить среди них не умею. Деньги меня не привлекают, ожидает меня нужда, сомневаюсь в своем призвании и таланте и ничего не достигну. И так буду ничто, ноль, но буду знать свое место. Перестану мечтать, но запомню мечты своей юности. Смеяться над ними не буду, потому что они не были смешными. Буду как бы на руинах своего недостроенного замка, образ которого лежит глубоко в душе и которого, тем не менее, никакая сила из руин не подымет. И, зная это, неужели буду счастлив? Нет, это правда. Уже с полгода тому назад приходила эта мысль, а сейчас я в ней убедился. Печально, но что поделаешь».

«Старый холостяк – страшная вещь. Прямо траурная! Глупая, банальная, словно опрокинутая жизнь. Верь мне, потому что пишу тебе почти по своему опыту. Если хочешь быть благородным человеком и нужным своему обществу, то в первую очередь женись (не вдруг, конечно). Или останься композитором…»

Сам же «старый холостяк», которому не было и тридцати, решил «остаться композитором». Бог рассудил иначе – он внес коррективы в жизнь нашего героя; случилось это позже и, к сожалению, на очень непродолжительный срок.

Но и будучи женатым, до конца дней своих Чюрлёнис в ящичке письменного стола в Друскениках в специальной коробочке хранил фотографию Марии вместе с засохшим букетом роз.

Мария Мацеёвская во время похорон Чюрлёниса стояла рядом с его женой – уже вдовой – Софией. Умерла она в 1972 году, пережив Кастуся на 60 лет; в завещании она просила положить в гроб его портрет…

«Жизнь словно посветлела»

Летом 1900-го семейство Чюрлёнис (в кои-то веки!) выбралось на взморье. В Поланген приехал и Кастукас. Там он написал торжественный полонез для духового оркестра и посвятил его князю Михаилу Огинскому – в знак благодарности за все, что тот для него сделал.

Сохранилось, к сожалению, не датированное письмо Чюрлёниса князю Михаилу Огинскому, написанное – начертанное очень красивым каллиграфическим почерком, текст которого свидетельствует о трогательных их отношениях.

«Его превосходительству Господину Князю,

За деньги, в количестве 100, которые я получил от Господина Лапидынского, неизмеримо благодарен Господину Князю и еще раз говорю самое сердечное спасибо.

Сразу же после получения денег (8/20 января) я начал уроки, очень много работал и поэтому с опозданием благодарю, но надеюсь, что Господин Князь будет милостив принять во внимание причину сего и простить мою (якобы) медлительность.

Целую руки Господину Князю несчитаное количество раз.

Нижайший слуга, К. Чюрлёнис»[22].

В 1901-м в Полангене Кастукас и Повилас встретились с Огинским.

Огинский подарил своему бывшему воспитаннику – новое! – пианино фирмы «Арнольд Фибигер»[23].

– Историю этого инструмента знаете? – поинтересовался князь и, не дожидаясь ответа, начал рассказ:

– В небольшом польском городке Калиш жил юноша по имени Арнольд, был он сыном простого плотника, отлично разбирался в отцовом ремесле, но мечтал быть музыкантом. Разве мог простой плотник позволить себе приобрести для сына хороший инструмент? Понимая это, Арнольд решил построить рояль. У него получился отличнейший во всех отношениях инструмент.

Второй инструмент он изготовил уже на заказ, затем – третий, ну и – пошло-поехало. Рояли «фирмы» Фибигер привлекли в Калиш известных пианистов. Насколько мне известно, сейчас фабрика «Арнольд Фибигер» выпускает до тридцати роялей в год. Сравнительно небольшая цена и хорошее качество обусловили массовость производства музыкальных инструментов. Фортепианная фабрика «Арнольд Фибигер» снабжает весь юг и запад Российской империи. К чему это я? Да к тому, что – дерзайте, молодые люди, и не останавливайтесь на достигнутом.

Кстати, оркестр в Плунгянах, в котором еще несколько лет назад пан Константинас играл на флейте и корнете, уже разучивает партитуру сочинения профессионального, дипломированного композитора!

Князь Михаил Огинский предложил Кастукасу поехать в Лейпциг – совершенствоваться, а Повиласу поступить в его оркестр в Плунгянах. (Повилас на средства дяди Радманаса учился в петербургской гимназии.)

– Я слышал, ты неплохо играешь на пианино. Мне нужны такие музыканты.

Относительно Лейпцига Кастукас высказал сомнение:

– Для поступления в консерваторию нужно выдержать конкурс композиции.

– Пианино желательно перевезти в Друскеники до отъезда в Лейпциг, – только и сказал князь.

Повилас пожалел, что согласился на предложение Огинского: его оркестру, как выяснилось, нужен был валторнист, а не пианист. Повилас очень скоро возненавидел навязанный ему инструмент…

Кастукасу же посчастливилось, пусть и недолго, учиться в Лейпцигской консерватории.

Подарок князя Огинского доставили в Друскеники через неделю после приезда туда Кастукаса.

Извлеченное из дощатого «футляра», пианино установили в большой комнате на почетное место, которое определил ему Константинас (отец) – между дверьми и окном спальни; старенькое фортепиано пришлось переместить в дальний угол комнаты.

Аделе заботливо протерла инструмент тряпочкой. Черная полировка засверкала.

Младшие братья и сестры запрыгали от радости.

– Какое красивое!

– Как блестит!

– А как звучит? – спросила Юзе.

Отец поданным ему Кастукасом ключиком открыл крышку. Кастукас сел за инструмент.

«…и [он] запел; зазвучал удивительно и полно, осветилась наша комната, вздрогнули сердца детей, а мама тайком отерла слезу. С тех пор наша жизнь словно посветлела, и мир показался сплошным ясным днем – без единого облачка» (Ядвига Чюрлёните).

Кастукас остался доволен звучанием:

– Ребенок с детства должен слышать чистый, красивый тон, ибо красивый тон воспитывает музыканта.

Йонас прикоснулся к клавише.

– Руки! – прикрикнул отец. – Видите, какие белоснежные клавиши? Прикасаться к ним можно только, дочиста вымыв руки.

Дети наперегонки побежали на кухню к умывальнику.

С этого дня, самого первого дня пребывания пианино в доме повелось: никто не садился за инструмент с немытыми руками.

Первое время отец к пианино допускал только старших – Повиласа, Юзе и, разумеется, Кастукаса. Самолично открывал и закрывал инструмент на ключ. Пока Кастукас не запротестовал:

– Отец, все дети имеют право играть на пианино!

«И мы, – пишет Ядвига Чюрлёните, – набросились на инструмент, как голодные волчата!»

Местоимение «мы» в воспоминаниях Ядвиги Чюрлёните следует воспринимать как условное, к ней не относящееся, так как она была еще в том возрасте (год-полтора), когда не была способна «наброситься на инструмент» даже за компанию со старшими. И нужно понимать, что все ее «воспоминания» этого времени – начала ХХ века со слов родителей или старших братьев и сестер.

– Хорошо, – сказал отец, – в таком случае составим расписание.

С ним и сейчас может ознакомиться любой посетитель музейного комплекса в Друскининкае – висит на стеночке для всеобщего обозрения:

«Ikambinimo tvarkarastis

Расписание звонков

8–10 Кастукас

10–12 Петрас

12–2 Йонас

2–4 Вале

4–6 Юзе

6–8 Повилас

8–9 Ядзе

9–11 хоры-импровизации».

На подаренном князем Огинским инструменте была исполнена первая литовская симфоническая поэма «В лесу», написанная Чюрлёнисом, что называется, на одном дыхании; фортепианное изложение выполнено им за 11 дней! Поводом к сочинению явился объявленный варшавским меценатом графом Маврикием Климентом Замойским[24] (позже, в годы независимой Польши – министр иностранных дел) конкурс среди молодых польских композиторов; лучшее симфоническое произведение он оценивал в тысячу рублей.

В начале весны 1901 года поэма была инструментована и представлена жюри, но удостоилась всего лишь всяческих похвал. Потому что конкурс польских композиторов, а Чюрлёнис – литовец! Премию за симфоническое произведение решено было не присуждать. Чюрлёнису пообещали исполнить поэму «В лесу» на филармоническом концерте, но и этого по каким-то неясным причинам не случилось. Впервые она была исполнена после смерти автора, в Петербурге.

Симфоническая поэма Чюрлёниса «В лесу» – самое популярное его произведение. Она до сих пор остается в числе высших достижений литовской музыки.

Что делать со старым пианино, у которого от времени одна за другой стали лопаться струны?

Посыпались предложения.

– Пустить на растопку!

– Не-е-е-т! Вынести на кухню – пусть мама на нем раскатывает тесто!

– И ни слова благодарности, – вздохнул Кастукас, – а ведь все мы этому инструменту, – он нежно погладил инструмент по крышке, – должны быть несказанно благодарны!..

Аделе положила руку на плечо старшего сына:

– Кастукас, не сердись: дети же…

Через несколько дней в доме Чюрлёнисов появились рабочие, они подкатили пианино к уличной двери, подвели под него ремни и инструмент, которому все семейство должно было быть (и было!) благодарно, покинул их дом. Навсегда.

Десятилетия спустя Ядвига Чюрлёните, взявшись за написание воспоминаний, его не обойдет вниманием:

«О этот инструмент! Этот волшебник! В какой восторг он нас приводил, когда за него садился Кастукас! Пианино становилось проводником его мыслей и чувств, когда в вечерних сумерках звучали его импровизации, когда по утрам исполнялся новый прелюд, когда рождалась новая мысль, которой непременно нужно было вырваться на солнечный свет! Что было бы, если б у нас не было этого пианино? Это был друг, которому суждено было воплощать то, что рождалось в подсознании. А мы были теми счастливцами, которым первым выпадало счастье услышать, как создаются новые миры».

Глава четвертая. «Скучаешь – имеешь сердце» (1901–1902 годы). Лейпциг

После получения диплома Варшавского музыкального института Чюрлёнису предложили должность директора открывающейся музыкальной школы в Люблине – городе, где, как говорят поляки, студенческий смех слышится чаще, чем праздные разговоры обывателей; в городе, в котором «хочется творить и делать великие дела». Отказался! Неожиданно для родных и друзей. Чем Чюрлёнис руководствовался, отказываясь? Его объяснения – в письме Евгению Моравскому:

«Говори, что хочешь, а я твердо убежден, что учитель композиции обязательно должен быть очень хорошим и возвышенным человеком. Скажем, я сейчас не мог бы быть учителем, потому что завистлив. Знаешь, что я тебя люблю, но все равно, как услышу что-нибудь очень хорошее из твоих композиций, то кроме радости, как и пристало другу, чувствую еще какую-то неясную грусть».

Вероятнее всего, Чюрлёнис мысленно видел себя уже студентом Лейпцигской консерватории, старейшей в Германии.

Лейпцигская консерватория была основана в 1843 году Якобом Людвигом Феликсом Мендельсоном Бартольди (таково полное имя композитора, пианиста, дирижера, педагога – крупнейшего представителя романтизма в музыке, главы так называемой Лейпцигской школы в немецкой музыке). Написанный Мендельсоном в 1842 году для шекспировской пьесы «Сон в летнюю ночь» марш и по сей день один из наиболее распространенных в мире свадебных маршей.

В Варшаву Кастукас вернулся не один – с Повиласом. Заметив любовь и способности брата к музыке, он настоял на его поступлении в Музыкальный институт. Затем он забрал Стасиса из-под «опеки» пани Маркевич – тот продолжил учиться в гимназии. Кастукас нашел себе несколько частных, хорошо оплачиваемых уроков. Он опекал обоих братьев, пока не уехал в Лейпциг.

Осенью 1901 года Чюрлёнис впервые покинул пределы Российской империи. Ему предстояло жить и осваиваться в новой обстановке – в Германии, где всё, как ему говорили, «немножко по-другому».

В Лейпцигской консерватории первым делом предложили заполнить анкету (она сохранилась). Нет смысла приводить ее полностью, но отдельные пункты представляют интерес не только для биографов Чюрлёниса.

«Домашний адрес

– Из России, веры – католической.

Какой музыкальной специальности вы особенно хотели бы посвятить себя?

– Композиции».

Примечание к данному пункту. Педагоги, у которых студенты обоего пола занимаются, будут названы дирекцией. Пожелания, которые могут быть учтены в виде исключения, указываются ниже для обсуждения и решения.

Ниже Чюрлёнис «указывает»:

«Композиции – у проф. д-ра Райнеке, контрапункту – у проф. д-ра Ядассона (в книге Ядвиги Чюрлёните – С. Ядасон; в очерке Бориса Лемана «Чюрлянис» – Ядосон. – Ю. Ш., В. Ж.)…»

Дирекция консерватории учла пожелания Чюрлёниса.

«Сделал весьма большие успехи»

Саломон Ядассон учился в Бреслау у Морица Брозига, затем в Лейпцигской консерватории у Морица Гауптмана, Юлиуса Рица и Эрнста Рихтера, а также (как пианист) у Игнаца Мошелеса и в Веймаре у Ференца Листа. Руководил хором лейпцигской синагоги. Он автор симфоний, камерных сочинений, песен, теоретических сочинений.

В Лейпцигской консерватории преподавал с 1871 года. Среди учеников Ядассона разного времени были в будущем большие музыканты: Кристиан Синдинг, Юлий Блейхман, Гуго Риман, Фредерик Делиус, Зигфрид Карг-Элерт, Эмиль фон Резничек, Феликс Вайнгартнер, Джордж Уайтфилд Чедуик, Сергей Борткевич.

Карл Генрих Карстен Рейнеке в юном возрасте как пианист приобрел славу «грациозного исполнителя произведений Моцарта». По окончании Лейпцигской консерватории по классу фортепиано и композиции был придворным пианистом в Дании, но уже через год вынужден был вернуться в Лейпциг из-за прусско-датской войны[25].

В 1859 году Рейнеке предложили возглавить Лейпцигский оркестр Гевандхауза, которым он руководил на протяжении тридцати пяти лет. Одновременно преподавал фортепиано и композицию в Лейпцигской консерватории (с 1885 года профессор). Как педагог и композитор неукоснительно придерживался консервативных традиций, очагом которых была Лейпцигская консерватория. Он автор нескольких опер, симфоний, оратории, концертов для фортепиано и других инструментов с оркестром, камерной музыки.

Принято считать, что Рейнеке не отличался яркой самобытностью, его творчество находилось под большим влиянием Роберта Шумана, а также других композиторов-романтиков – Фридерика Шопена, Иоганнеса Брамса, Феликса Мендельсона.

В Лейпцигской консерватории с 1858 по 1863 год учился Эдвард Григ. Великий норвежский композитор вспоминал, «каковы были уроки» профессора Рейнеке:

«Хотя я сразу заявил, что не имею ни малейшего представления ни о музыкальных формах, ни о технике смычковых, мне было поручено сочинить струнный квартет. Задание показалось мне совершенно бессмысленным… То, чему меня не научил Рейнеке, я старался почерпнуть у Моцарта и Бетховена… Таким образом я кое-как довел работу до конца, партии были расписаны и квартет исполнен моими соучениками…

После сомнительного “успеха”, выпавшего на долю моего струнного квартета, Рейнеке сказал: “А теперь напишите увертюру”. Это я-то, не имевший никакого представления ни об оркестровых инструментах, ни об оркестровке, должен был сочинить увертюру!.. Я в полном смысле слова завяз посередине увертюры. Как это ни неправдоподобно звучит, но в Лейпцигской консерватории не было класса, где ученик мог бы усвоить начальные сведения об оркестровке…»

За 40 лет, разделяющих ученичество Грига и Чюрлёниса в педагогике Рейнеке, мало что изменилось. Свидетельством тому – письма Чюрлёниса.

В начале декабря он пишет брату Стасису:

«У меня все хорошо, одно горе – с этими немцами не могу сговориться. Работаю, работаю, отнесу профессору сделанное, он что-то пробурчит, и не знаю, выругали меня или похвалили. Но догадываюсь, что хорошо.

На этой неделе у Рейнеке коллеги будут играть мои произведения. Напишу тебе, как это получилось, но особенно на успех не надеюсь, ведь немцы не любят наших мелодий. Я по этому поводу не огорчаюсь, лишь бы понравилось вам. Вечерами играю те свои вещи, которые вы любите, и мне кажется, что вы их слушаете, тогда и играть приятнее, и время бежит быстрее. Вообще мне тут хорошо, только нет у меня никаких знакомых, не с кем поговорить… Так мне легко и хорошо, так тебя и всех наших люблю, что описать невозможно. Ну, давай свою морду, Стаселе, до встречи. Пиши, как только будет время – хоть открытку».

Евгению Моравскому:

«Рейнеке мною доволен, хоть и хвалит мало. Я на каждом уроке наблюдаю за ним и хорошо вижу, что он мною интересуется, доволен и рад. Но я злюсь на себя, на него, на всех, потому что то, что я им приношу, не стоит этого. Чувствую, что мог бы написать квартет в сто раз лучший. Посоветуй что-либо. Очевидно, в субботу этот несчастный квартет будет исполнен… Можешь представить, какой это плохой квартет, если я ему совершенно не радуюсь и все думаю, как бы там что-нибудь поправить. Напишу тебе подробно, как его исполнили».

Князю Огинскому:

«Ваша светлость, господин Князь, прошу меня извинить, что решился без особой причины надоедать своими письмами, но не могу удержаться, чтобы не похвалиться. На прошлой неделе проф. Рейнеке, желая доставить мне удовольствие, велел ученикам консерватории исполнить мою композицию – струнный квартет. Большого удовольствия не получил, так как играли плохо, но, как бы там ни было, это говорит за то, что профессор мною интересуется, и мне самому кажется, что я сделал весьма большие успехи. Работаю много…»

Квартет, первое исполнение которого Чюрлёнису не понравилось – в отличие от нескольких других его крупных произведений лейпцигского периода – сохранился, но не в полном объеме – только три части из четырех.

Из письма в Варшаву Евгению Моравскому:

«Хотел научиться у него оркестровке – и ничего. Ни разу мне даже словечка не сказал. Сначала я думал, что у меня очень хорошая оркестровка, но откуда? Ведь никогда этому не учился, а Носковский также ничего не говорил. Я начал нарочно странно оркестровать… Наблюдаю за Рейнеке – ничего, поглядел и даже не удивился. А, пся крев[26], злость меня взяла. Я не удержался и спросил: “Герр профессор, не слишком ли это высоко?” – “О, нет”, – ответил герр профессор, и это были единственные его слова о целых 307 тактах оркестровки!»

«Ни разу мне даже словечка не сказал». Чюрлёнис «наговаривает» на педагога! «Поменьше диссонансов», – говаривал ему глубокоуважаемый и не менее глубоко консервативный Карл Рейнеке.

Лучше самого Чюрлёниса о его пребывании в Лейпциге и обучении в консерватории не расскажет никто. Сделал он это в письмах.

Больше половины опубликованных писем Чюрлёниса существуют не в виде «почтовых отправлений», сохраненных близкими ему людьми, а в виде толстой тетради, начатой в 1901-м и оконченной в 1902 году. За 270 дней, прожитых в Лейпциге, им написано 143 письма! Во многих печатных изданиях приводится другое, неверное (вероятно, округленное) число: 145. Точное число установлено литовской журналисткой, режиссером и исследователем жизни и творчества Чюрлёниса, Наталией Ю. Получено же им всего лишь пять писем!

Какие-то письма Константинас переписывал перед отправкой, запись других являлась черновиками. В целом же тетрадь являет собой не столько даже дневник, сколько некое художественное литературное произведение.

Биограф Чюрлёниса, исследователь его творчества Соломон Воложин считает: это черновой вариант будущих его произведений. Если удалить обращения к адресату, то это и в самом деле черновики художественных произведений. В каких-то случаях – стихотворения в прозе. Пример? Пожалуйста!

«Лейпциг… май… ночь… Злой, страшный час. Нечеловеческая нуда… Спать не хочу и ничего не могу делать. Немцы уже давно спят. Тихо, ничто не шевелится. Только в лампе что-то жужжит да шуршит перо по бумаге. Где-то вдалеке слышен извозчик, тише, тише – вот и совсем не слышно. Люблю тишину, но сегодня не могу ее перенести, кажется, будто кто-то крадется. Страшно. Пришла мне в голову мысль, что в этой тишине скрывается важная тайна. Временами кажется, что эта тихая и темная ночь – какое-то исполинское страшилище. Раскинулось оно и медленно-медленно вздыхает. Широко открыты застывшие огромные глаза, а в них – глубокое равнодушие и какая-то важная тайна.

По Эльзасской улице несется повозка. Уехала. Опять абсолютная тишина… Теперь тишина создает впечатление великой паузы… Тяжело. Прошлое куда-то пропало, будущего еще нет, а настоящее – пауза, – ничто».

Еще пример.

«В последние несколько недель я напустился на себя за то, что произвожу отчет чувств. Скучаю, скажем, за вами всеми. Скучаю временами так, что в груди начинает что-то болеть, и сердце как-то тянет. Рассудок делает вывод: “Очень скучаешь – хорошо, это признак того, что имеешь сердце, что привязан к своим”, – и в то же самое мгновение прибавляет: “Но эта твоя тоска ничего не стоит, потому что даешь отчет себе о ней, потому что гордишься ею”.

На другой день мне грустно, а рассудок начинает свое: “А, опять скучаешь, хотя знаешь, что скучать это хорошо, что это признак доброго сердца, – и опять приходит другая мысль. “Кого ты преследуешь своими замечаниями? Не думай о том, что чувствуешь”.

Пишу письмо, а рассудок уж здесь: “Зачем ты пишешь то, чего не чувствуешь?” – “Как так не чувствую?” – защищаюсь я, а рассудок: “Если бы чувствовал, то молчал бы, а ты хочешь, чтобы другие знали, что ты чувствуешь, хочешь похвастаться”. И так далее. Такие и тому подобные мысли настолько преследовали меня, что мне жизнь надоела… меня охватил пессимизм, который все отравлял и мешал работать. Какое-то время даже совсем не писал писем…»

Соломон Воложин «Лейпцигскую тетрадь» Чюрлёниса называет «дневником эмоций», который «сверкает поэтическими жемчужинами».

«Вся жизнь Чюрлёниса, почти до минуты, представляла собой скрытое или явное творческое деяние, – пишет Воложин. – Он оставался художником даже в самые страшные часы своей жизни. Его душа была высшей пробы, и поэтому при столкновении с судьбой, как огниво высекает искры, душа его рождала произведения искусства или, по крайней мере, их предвестия».

Известно, что Чюрлёнис и впоследствии вел не совсем обычные дневники, в духе лейпцигского, что они были «глубоко лиричны, символичны, музыкальны». Дневники эти не сохранились.

«Неужели жизнь похожа на Лейпцигский музей?»

«Работаю много», – пишет Чюрлёнис в письме. При этом находилось свободное время, проводимое им, прежде всего, с пользой для дела. Для дела, ради которого он в Лейпциге.

Со времен Иоганна Себастьяна Баха этот небольшой город называют музыкальной столицей Германии. Еще называют «городом коротких расстояний», поскольку, как теперь в России говорят, всё «в шаговой доступности».

При первой же возможности Чюрлёнис спешил в филармонию, в Лейпцигский оперный театр.

«Эх, Геня, можешь мне позавидовать, во вторник в Гевандхаузе[27] слушал “Иуду Маккавея” Генделя, – пишет Чюрлёнис Моравскому. – Не хотел верить ни ушам, ни глазам – мне почудилось, что я в другом мире. Оказывается, иногда на этой ничтожной земле около всяких мелочей существует столько величественного и чудесного. Эту ораторию нельзя себе представить – ее надо только услышать».

К месту будет процитировать того же Грига: «Для меня было великим счастьем то, что в Лейпциге мне довелось услышать много прекрасной музыки, в особенности оркестровой и камерной. Это в высшей степени обогатило мою душу и развило мои критические способности, умение оценивать музыку по достоинству». И еще раз повторим приведенное выше: «То, чему меня не научил Рейнеке, я старался почерпнуть у Моцарта и Бетховена…»

Из пианистов Чюрлёнис особо выделял Всеволода Буюкли.

Всеволод всего-то на два года был старше Константинаса. Выпускник Московской консерватории, он с успехом выступал в Москве, много гастролировал по городам Российской империи. В молодые его годы уже было видно, что Буюкли обладает ярким оригинальным дарованием. Нервный, порывистый, играл он неровно. Его называли музыкантом «настроения». На что обратил внимание и Чюрлёнис:

«В его игре было нечто такое, что заставляло задуматься. Выбор произведений – своеобразный, а исполнение – глубоко прочувствованное. И никаких усилий к тому, чтобы блеснуть, произвести фурор. Наоборот, Буюкли как в выборе программы, так и в исполнении старался передать то, что считал главным, и, очевидно, то, что больше всего интересовало его самого. Но, надо признать, играл нервно и казался очень измученным».

После концерта Буюкли слушатели шутили:

– Приехал на концерт из Вилянов (у Ядвиги Чюрлёните – Виланов; район Варшавы. – Ю. Ш., В. Ж.) на возу, вошел в зал с соломинками на фраке.

– Это еще что! На одном из концертов Буюкли вышел на сцену с кожаным мешком. Зрители не понимали: что в мешке? Оказалось: кошка!

– Кошки! – поправил кто-то.

– Да, да, кошки! Но играл он божественно!

По свидетельству Сергея Рахманинова, Буюкли своим концертом в Варшаве произвел настоящий фурор.

Будучи в Друскениках, Чюрлёнис, рассказывая о Буюкли, вспоминал и такой случай:

– Во время концерта стул показался ему неудобным, он разозлился и швырнул его в зал. Скандал удалось замять, но выходку экстравагантному пианисту варшавская публика не простила…

Кстати, Буюкли – автор музыки романса «Калитка» («Лишь только вечер затеплится синий…», автор текста – поэт Алексей Будищев).

В Друскениках Чюрлёнис также с восторгом будет рассказывать своим близким и о концерте Ванды Ландовской.

– Ландовская исполняла Баха на таком же клавесине, на каком играл сам Бах!

Чюрлёнис признавался, что на концертах в большей степени интересовался музыкой, чем мастерством исполнителя. Сожалел:

– Исполнители получают значительно большее моральное и материальное вознаграждение, чем те, чьим творчеством они питаются. Те же, случается, не понятые умирают с голоду. Моцарт, Берлиоз! Могу назвать еще не одного гения.

«Мы очень мало слышали от брата об опере, а еще меньше – о балете. Очевидно, они не были его любимыми жанрами», – пишет Ядвига Чюрлёните. Так ли это? Есть свидетельства того, что он «особенно много и с большой охотой» говорил о музыке Вагнера, Рихарда Штрауса, об операх первого и симфонических поэмах второго.

В Лейпциге Чюрлёнис слушал оперу «Самсон и Далила» Камиля Сен-Санса. В письме Евгению Моравскому он много хорошего пишет о музыке и композиторе, восхищается партией Далилы. В остальном же…

«У! Страшная дрянь этот театр. Оркестр играет неуверенно, артисты никуда не годны, декорации неважные, балет неповоротливый, даже кресло (подумать только!) оказалось неудобным – я был вынужден все время вертеться; словом, понравился мне только грохот в последнем действии, когда Самсон выворачивает столбы и огромное здание обрушивается на головы негодных филистеров. Грохот этот был великолепен, но это единственное». Впрочем, Чюрлёнис продолжает: «А музыка местами очень интересная. Особенно мне понравилось само вступление с хорами, еще до поднятия занавеса».

Всеволод Буюкли не уставал повторять, что научить подлинно художественной игре, в сущности, невозможно, что к этому ученик должен прийти сам, путем развития своего воображения, ума и сердца.

– А потому, – говорил Буюкли, – развивайте себя философией, чтением, путешествием, природой, общением с людьми, и вы начнете осмысленно играть.

Чюрлёниса часто можно было видеть в Городском художественном музее[28], коллекция живописи и скульптуры которого считается одной из старейших, самых крупных и ценных собраний в Германии.

Из письма Чюрлёниса:

«В местном музее восемь залов. Первый раз, помню, вошел и был очарован: во вступительном отделе Мурильо, Бёклин. Что будет дальше? Но в других залах картины были не такие красивые. В последних – несказанно гадкие. Помню, в восьмом зале стало грустно и жалко, что не увижу картин красивее. Вернулся к Бёклину.

Неужели жизнь похожа на Лейпцигский музей? И ужели то, что прожил, и было самой красивой картиной?»

Чюрлёнис пишет из Лейпцига Марьяну Маркевичу:

«Купил краски и холст. Наверное, ты скажешь, что холст мог бы пригодиться на что-нибудь другое. Мой дорогой, я тоже чувствую угрызения совести из-за этих истраченных марок, но должен же я иметь на праздники какое-то развлечение».

В это время Чюрлёнис свое увлечение живописью считал «развлечением», но изобразительное искусство все больше и больше привлекает, притягивает его. Окружающая природа, лица родных и друзей находят отражение в рисунках.

Опять же из письма Петру Маркевичу – в последних числах декабря 1901 года:

«Теперь я немного пишу. Озеро в Друскениках, по-моему, удалось. Потом написал море, где вдали исчезают корабли, но так как вода вышла слишком зеленой, а корабли угловатые, то перечеркнув пару раз кистью, море превратил в луг, а корабли в избы, и сейчас у меня есть замечательная литовская деревня».

Вероятно, Чюрлёнис уже начинает осознавать, что живопись его второе, а может быть, и первое призвание. Во всяком случае, он приходит к пониманию, что «нет между ветвями искусства рубежей»:

«Музыка единит в себе поэзию и живопись и имеет свою архитектуру. Живопись также может иметь такую же архитектуру, как музыка, и в красках отражать звуки. В поэзии слово должно быть музыкой. Объединение слова и мысли должно рождать новые образы».

«Хорошая живопись – это музыка, это мелодия», – говорил великий итальянский художник Микеланджело Буонарроти. Илья Репин отмечал, что красочный колорит картин Рембрандта звучит, как дивная музыка оркестра. Мелодии обычно вызывают у слушателя определенные мысли и чувства, рождают воспоминания, смутные или более или менее ясные картины когда-то увиденного пейзажа или сцены из жизни. И эту картину, возникшую в воображении, можно нарисовать. А у хорошего художника и сама картина приобретает музыкальность, с полотна, написанного им, как бы звучат мелодии. Картины становятся «звучащими».

Зная музыкальное искусство «изнутри», будучи автором значительных музыкальных произведений, Чюрлёнис глубоко чувствовал природу обоих видов искусства, их возможные «точки пересечения», из которых могли бы зародиться новые художественные открытия. «Вселенная представляется мне большой симфонией; люди – как ноты…» – говорил Чюрлёнис.

Входило в «лейпцигскую программу» Чюрлёниса, способствовало его самообразованию и эстетическому самовоспитанию и прослушивание всевозможных лекций.

Лекции психолога и философа Вильгельма Вундта еще более укрепили его философские взгляды. В учениках Вундта был будущий великий физиолог, первый российский лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов.

Кстати, о философии. Чюрлёнису была близка философия Аристотеля.

«Аристотель религиозен, но божеством для него является Ум, управляющий космосом. Поэтому при построении систем своей философии он ни в какой религии не нуждается», – утверждают выдающийся философ и религиозный мыслитель Алексей Лосев и философ и филолог Аза Тахо-Годи в монографии «Платон. Аристотель» (серия «ЖЗЛ»). У Чюрлёниса мирозданием управляет некий верховный правитель REX – смотрите его картины «Мысль», «Соната звезд», цикл «Сотворение мира».

Другой древнегреческий философ, математик, теоретик музыки и мистик Пифагор предположил, что небесные тела в процессе своего движения производят звуки. И хотя эти звуки не могут быть восприняты человеческим ухом, но влияют на человека и саму природу жизни. Говоря иными словами: производят неслышную симфонию. Спустя две с половиной тысячи лет Чюрлёнис скажет: «Мир – как большая симфония…»

«Хочу идти и не знаю куда»

Объектом изучения Вильгельма Вундта были и переживания человека. Чего-чего, а переживаний у Чюрлёниса было с лихвой. В Лейпциге, как нигде и никогда прежде, он страдал от одиночества…

В «Лейпцигской тетради» появляются записи:

«Заметил, что, если мне очень грустно и начинаю писать письма тому, кого взаправду люблю, – тоска проходит. Почему? Моя мысль сама собой переходит с моего “я” на того, кому пишу. Человеческая душа, заснув на собственном “я”, опускает крылья. Трудно ей тогда. Но чем шире человек расправит крылья, чем больший круг облетит, тем будет легче ему, тем счастливее он станет».

«Живу письмами. Заметил, что иногда думаю письменным образом…» – пишет он Евгению Моравскому. И еще:

«Ты приедешь? Мой Генеле, подумай хорошо, пошевели небо и землю и приезжай. Ты там пропадешь, ничего не делая… Пиши, скотинушка, чаще, так как мне чем дольше, тем тяжелее».

В одном из писем Чюрлёнис жалуется: «У меня нет никаких знакомых, не с кем поговорить».

Немецкого языка он не знает. По этому поводу 21 ноября 1901 года – вскоре после того, как обосновался в Лейпциге – в письме Марьяну Маркевичу иронизирует:

«У меня трое коллег: американец, англичанин, чех. С двумя первыми разговариваю по-английски и по-французски, а с третьим по-чешски. Сам понимаешь, что сговориться почти не можем. Может, из-за этого мы и симпатизируем друг другу. Время бежит: работаю, играю, пою, читаю, и мне почти хорошо…»

Литовский искусствовед, музыковед, исследователь творчества Чюрлёниса Витаутас Ландсбергис[29] обнаружил в Швеции рисунок Чюрлёниса и его экслибрис «лейпцигского» периода.

Казалось бы, каким ветром их могло занести в Скандинавию, где наш герой никогда не был. Ларчик, оказывается, открывается просто. В Лейпциге Чюрлёнис подружился со шведским студентом Карлом Гельбертом Паулсоном. Они часто проводили вместе воскресные вечера; разговаривать из-за незнания языков не могли, общаться пришлось преимущественно жестами, но, как вспоминал Чюрлёнис, швед «любил слушать литовские песни, а, в порядке обмена, играл мне свои, шведские».

В Лейпцигской консерватории одновременно с Чюрлёнисом учится и его бывший соученик по Варшавскому музыкальному институту (кто такой, нам неизвестно), но он «неумен и банален», и Константинас предпочитает «жесткое» одиночество обществу неинтересного человека.

Из писем Евгению Моравскому.

«Трудно мне здесь, Генька. Бывают дни, когда не имею случая выговорить ни одного слова (даже по-немецки)… бывает, что работать не можешь, и говорить не с кем, и пойти некуда».

«Иногда приходит в голову мысль, что хорошо бы вот так, гуляючи, направиться в сторону Немана, к нашим волнам, песчаным землям, соснам. А? Как думаешь? Ведь на это потребовалось бы не больше месяца. А радости было бы сколько! Месяц на чистом воздухе, а ведь теперь весна! Все глядел бы да глядел на деревья, на траву. Тут же, у меня на глазах, наливались бы и розовели почки под лучами солнца, потом появились бы светло-зеленые ростки… А там, глядишь, где-то из-за листа уже высовывает головку цветок и улыбается солнцу… Честно говоря, начинаю завидовать жаворонкам и аистам, летящим в ту сторону, что даю им (возможность) обогнать себя, ну да это пустяк. Кто знает, может, этот самый аист отстучит клювом привет от меня в Друскениках. Эх, Генюк, жаль, что ты не знаешь, что значит вернуться в родную деревню. Вот до дома осталась всего верста. Вот он уже рядом, за тем леском…

Снова слышишь шум сосен – такой серьезный, будто они хотят сказать тебе что-то. Ничто тебе так не понятно, как этот шум леса. Лес постепенно редеет, вот уже и озеро блестит за ветвями… а дальше – дом, аистиное гнездо… Все так, как и прежде. И до того ничего не изменилось, что на миг тебе кажется, будто возвращаешься из леса после затеянной там войны в шишки с мальчишками. А этот Лейпциг и Варшава кажутся мне лишь долгим и тягостным сном».

«Уже несколько часов, как сижу и жду, что чего-нибудь захочу. Страшно тяжело. Встал рано и сразу взялся за трио, через 15 минут бросил. Взялся за фуги, тоже бросил. Ничего не могу делать и ничего не хочу. Ни на что не хочу смотреть, не хочу двигаться и, что хуже всего, не хочу существовать. И нет выхода. Все время чувствую, что я существую, что, ничем не занимаясь, делаю плохо. Чувствую, что время безостановочно идет, и мне его жаль. Впечатление такое, что время – это очень важная поэма, играемая оркестром специально для меня. Кто-то мешает мне слушать – ничего не слышу. А жаль, композиция идет все дальше, может быть, скоро кончится. Так что не услышал – пропало. Эта композиция – жизнь, и она играется только один раз. Плохо…

Все гибнет, проходит. Будущее обратилось прошедшим, и что в нем – перегной, глупость. Так много сказано и передумано о жизни. Жизнь… О! Жизнь… Где она, покажи? И вот это и есть жизнь? Чего она сто́ит?

Красивейшие идеи немного позвучат в воздухе, люди послушают, послушают, похвалят, даже наизусть выучат, а свинская жизнь тянется своим чередом. Постоянно говорим что-то другое, делаем что-то другое. Столько слов! Так наглядны разные благородные и красивые дела… Где же эти дела? Разве мы имеем двойную жизнь: одну – мерзкую в действительности, а другую – красивее, благороднее – только на словах, в воздухе? Почему нельзя жить в одной только другой жизни? Почему она так недостижима? Чего я хочу? Хочу быть другим, хочу, чтоб было иначе, хочу другой жизни. Не знаю дороги. Покажи, если можешь. Постоянно хочу делать хорошее и не знаю, что есть добро, хочу идти и не знаю куда. Я слаб, потому что чувствую, что заблуждаюсь. Только покажи, в какой стороне та жизнь, и увидишь, сколько во мне найдется энергии.

Закончу здесь “буду” («будой» варшавские студенты называли консерваторию. – Ю. Ш., В. Ж.), поеду в Петербург. Потом получу какое-нибудь место. Получу жалованье. Справлю себе приличную одежду, квартиру, соответствующий сытый обед, буду посещать знакомых, спокойно говорить о текущих делах. Как все это смешно, глупо и даже отвратительно. И все это у меня в перспективе. Может, не это все же называется жизнью? Неужели она уже прошла? Жаль, если это так».

Из-за отсутствия денег рождественские каникулы Чюрлёнису пришлось провести в Лейпциге, в одиночестве. Сам себя успокаивал – в письме Евгению Моравскому:

«Праздники мои были невеселые, но не надоело. Мне было грустно и как-то хорошо».

Три месяца радужных надежд

В самом начале 1902 года Евгений Моравский пишет Чюрлёнису в Лейпциг, что в Варшавской филармонии запланировано исполнение его симфонической поэмы «В лесу», дирижировать должен будет он, автор. Все расходы на его приезд и проживание филармония берет на себя. Радостным это известие оказалось еще и потому, что инициатива исходила не от Чюрлёниса, не от Моравского, а от филармонии – в лице директора Александра Райхмана.

Три месяца Чюрлёнис живет радужными надеждами.

Конец апреля – Чюрлёнис узнает, что Райхман исключает его из программы. Объяснение – простое: в концерте принимают участие польские композиторы, а Чюрлёнис литовец. Дескать, включили по ошибке.

Так ли это на самом деле? Ответ на этот вопрос есть в книге воспоминаний Ядвиги Чюрлёните: «Его (Райхмана. – Ю. Ш., В. Ж.) непопулярность среди молодых можно объяснить еще и тем, что он был чересчур практичен и не выносил дебютантов. ‹…› Польская музыкальная интеллигенция не любила его, понимая, что он тормозит развитие национальной музыки и ненавидит новаторство».

Ядвига Чюрлёните высказывается и более конкретно: господин Райхман «благодаря своей изворотливости довольно умело вел финансовые дела филармонии». Как всякий предприимчивый человек, Райхман понимал, каких исполнителей приглашать, чтобы у кассы филармонии выстроилась очередь. К тому же он был человек «достаточно властный», но и «недостаточно квалифицированный для своей должности»: «он не был достаточно музыкален, не был и энтузиастом, а всего лишь неплохим администратором и коммерсантом».

Не только злые языки насмехались над Райхманом: он не отличает скрипичный ключ от лифта! Его обвиняли даже в шарлатанстве.

Чюрлёнис – позже – пересказывал анекдотическую загадку про Райхмана.

«Что это такое ходит по филармонии и притворяется умным?» – «Райхман».

Конечно же, подобного поворота событий Чюрлёнис не ожидал.

«Я бы только хотел, – писал он Евгению Моравскому, – чтобы эта скотина Райхман знал, какую пакость он мне устроил. И за что? На кой черт он обещал? Разве ты его просил об этом? Или я? Ведь сами же навязались».

Конечно, Чюрлёнис сгущает краски: филармония – в лице Райхмана – не навязывалась; да, появилась идея, да, решили включить в концертную программу его симфоническую поэму «В лесу». А потом – передумали! Так бывает не только, когда делами ворочают дельцы вроде Райхмана. Но для Чюрлёниса это – трагедия! Трагедия, пережить которую помогает природное чувство юмора.

Из письма Моравскому:

«Генька, сколоти, негодник, скорей миллион, создадим оркестр для твоих симфоний и моих поэм. Это было бы святейшее дело. Уж тогда никто не стеснял бы, а согласись, что только в таких условиях можно что-то написать».

В письме же брату Повиласу он вообще выдает желаемое за возможное:

«Мы устроим с Генюкасом концерт своих произведений. Он написал две поэмы: “Горе побежденным” и “Цветы зла” и начал писать третью – “Ринальдо Ринальдини”. Все это очень красивые вещи. Мы будем выступать в филармонии совершенно ни от кого не зависимые, сами снимем зал, наймем оркестр и т. д. Будет хорошо, правда?»

При их с Моравским финансовых возможностях – все это чистой воды фантазии.

Диплом – это «блестящая бумажка»

1 февраля 1902 года умер профессор Ядассон. Чюрлёнис ценил его очень высоко – как композитора, музыканта, педагога. Человека.

«После его смерти он (Чюрлёнис. – Ю. Ш., В. Ж.) почувствовал, как мало могут дать ему другие учителя, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Он ясно понимал, что его преподаватель по классу композиции (Карл Рейнеке. – Ю. Ш., В. Ж.), придерживаясь “золотой середины”, тормозит его развитие, и это приводило его в отчаяние. Равнодушие педагога, его неумение разглядеть и по-настоящему оценить талант и усилия своего ученика вызывали у брата неверие в себя.

Престарелый учитель уже не чувствовал, какие надежды и мечты он разрушает, как многого от него ждали и не дождались. И тогда брат сам принялся за работу, не обращая внимания на все трудности и тяготы, сопряженные с этим».

Внезапно скончался князь Михаил Огинский (Феликс Розинер: «не справившись с болезнью»). Это самое большое несчастье, горе, настигшее Чюрлёниса во время обучения в Лейпцигской консерватории, это для него трагедия. Настоящая катастрофа.

В последнее время стипендия Чюрлёнису князем выплачивалась нерегулярно и не в обещанном размере. Чюрлёнис вынужден был себя во всем ограничивать, часто жить впроголодь, но с этим он еще готов был мириться. Теперь же вообще остался без средств к существованию.

Федор Игнатович пишет: «И. И. Маркевич не оставил его без внимания и стал помогать материально. Это подтверждается сохранившейся перепиской между ними (курсив наш. – Ю. Ш., В. Ж.)». Зима, а у Чюрлёниса нет денег на перчатки?! Происходит то, что не должно произойти с музыкантом ни при каких обстоятельствах – Чюрлёнис обмораживает кисти рук!

Единственная реальная финансовая поддержка – от Евгения Моравского. Евгений, зная бедственное состояние друга, ежемесячно присылает ему десять рублей. Рад бы и больше, но – откуда? Он сам зарабатывает уроками.

«Я тебе должен 42 рубля. Особо не радуйста, скорее всего этих денег ты не увидишь», – невесело шутит Чюрлёнис в письме Евгению. Узнав, что тому было не по карману приобрести необходимую для работы партитуру «Смерть и просветление», Чюрлёнис часами сидит в библиотеке Петерса, переписывая ноты этой симфонической поэмы Рихарда Штрауса. Когда у Моравского возникли сложности с фугами и сонатами – ну не любил он ими заниматься! – Константинас специально для него (за него!) пишет и посылает ему фуги, обещает помочь с написанием сонат.

Моравский убеждал Чюрлёниса, что он обязательно должен получить диплом.

– Диплом – это всего лишь «блестящая бумажка», – отмахивался Чюрлёнис.

Моравский возражал: это не так!

Феликс Розинер упрекает Чюрлёниса; мол, тот пальцем не пошевелил, чтобы самому заработать деньги, например, «теми же уроками». Объяснение этому бездействию находим у Соломона Воложина – он высказывает следующее предположение: «…неясная грусть вполне могла быть предчувствием, что не музыка ему на роду написана».

Однако есть и свидетельства того, что Чюрлёнис «старался заработать уроками, но денег постоянно не хватало».

Так или иначе, но дело дошло до того, что Константинасу нечем было заплатить за обучение. За неуплату учебного взноса Чюрлёниса исключили из консерватории.

Друзья собрали необходимую сумму – Чюрлёнис восстановлен! Но как долго так может продолжаться? Константинас решает: с обучением в Лейпцигской консерватории пора заканчивать! Ему выдается свидетельство об окончании курса Лейпцигской консерватории, где педагоги характеризуют его обучение:

«К. Чюрлёнис после смерти приват-профессора прошел курс 4–5-голосной фуги, а также двойную фугу, прилежно выказав очень большие музыкальные способности, продолжил учебу и заслужил мое всяческое признание.

Эмиль Раули».

«Посетил только три урока и из-за болезни руки был вынужден прекратить изучение органа.

Пауль Хомерцер».

«К. Ч. очень прилежен и приобрел технику композиции, достойную внимания. Я желаю ему немного больше свежести и молодости. По поводу изобретательности: иногда он пишет еще немного серо, также он пишет слишко много диссонансов.

Карл Рейнеке».

«…теперь можно смело утверждать, что Лейпциг стал для Константинаса настоящей мукой, – пишет Ядвига Чюрлёните. – В тот год судьба наносила ему удар за ударом, но не смогла сломить его, хотя и сплела ему такой терновый венец, нести который был в силах лишь человек с несгибаемой волей».

В Лейпциге Чюрлёнис находился с 16 октября 1901 года по 14 июля 1902 года (по старому стилю), то есть девять месяцев, или 270 дней. За это время им написано больше двадцати канонов и фуг для фортепиано, два крупных симфонических произведения, струнный квартет, фуга для хора, органная фуга, вчерне закончена первая часть симфонии. И тем не менее сомнения в своих – скажем мягко – способностях продолжают одолевать Чюрлёниса:

«Только в одном я теперь верен – что очень мало умею. Инструментовки совсем не знаю, контрапункта отведал чуть-чуть, да и то поверхностно, гармонии никогда не знал и не знаю; за всю жизнь не написал ничего без ошибок и недостатков, а мне уже 27 лет, и скоро у меня не будет ни гроша…»

Глава пятая. Летние хлопоты (1902 год). Друскеники

На станции Поречье Чюрлёнис не стал высматривать или дожидаться Янкеля – он сел в первый же подвернувшийся экипаж. Им оказалось ландо Лейзера, крыша которого была сложена гармошкой.

– По шоссе поплывем как в колеснице пророка Ильи в небесах, – пообещал возница, кивая на дутые шины.

В дороге Лейзер обогнал кибитку Янкеля. Старый добрый Янкель, взглядом выхватив Кастукаса, одного в четырехместном ландо, не поприветствовал его как обычно, приподняв соломенную шляпу, а демонстративно отвернулся.

По завершении праздничного обеда Кастукас вышел во двор – полной грудью вдохнуть свежего друскеникского воздуха. Перед верандой – Янкель, он словно не решается войти в дом.

– Здравствуйте, господин Янкель! Не зайдете ли к нам? Матушка нальет вам стаканчик крупника. – Кастукас отворил дверь, приглашая Янкеля. – Прошу пана!

Янкель носовым платком вытер набежавшую слезу.

– Молодой господин, я вас вырастил, а теперь я вам уже нехорош? Теперь вам лучше Лейзер? Я понимаю: на моей колымаге по тряской дороге семнадцать верст – это не на ландо с дутыми шинами…

Янкель обращался к нему на «вы».

– Дорогой мой друг! Что мне полтора часа по тряской дороге! На станции была такая толкотня, возчики растаскивали пассажиров, я о чем-то задумался и сам не заметил, как мои вещи оказались в ландо Лейзера… Осенью уезжать буду – даю вам слово: воспользуюсь исключительно вашими услугами! Прошу пана!

Янкель молча переступил порог.

Музыкальные вариации

Нельзя сказать, что составленное отцом «Расписание звонков» по-прежнему соблюдалось в полной мере.

Дети, то один, то другой, тихонько приоткрыв дверь, заглядывали в спальню, где висели часы. Не желающий во-время освободить место мог получить тумака, а мог быть и низвергнут на пол со стула или даже вместе со стулом. Не обходилось и без маленьких хитростей.

– Ядзе, – кричал в приоткрытую дверь Йонукас, – беги скорее на кухню, тебя мама зовет!

Ядзе соскакивала со стула. Миг и – она на кухне.

– Мама, ты меня звала?

– Нет. А что такое?

Ядзе бегом возвращалась в большую комнату – Йонукас уже исполнял фугу Баха.

– Кастукас! Кастукас! – звала Ядзе на помощь самого старшего брата.

Кастукас прерывал рисование, ставил рядом со стулом Йонукаса еще один, предлагал:

– Йонас, давай в четыре руки.

– Давай.

– Что будем играть? Шумана? Бетховена? – спрашивал тот.

– Фугу Баха.

– Правильно. Творчество Баха – это огромный фундамент, на котором стоит все здание современной музыки; без Баха никакой музыкант не смог бы стать хорошим.

– Кастукас, ты всегда так умно говоришь! Давай играть! – Йонукас придавливал клавишу.

– Погоди! Еще буквально два слова о Бахе. Я обратил внимание, что многие большие пианисты перед концертом играют не столько заявленные в программе произведения, сколько фуги Баха – при их исполнении появляется смелость, вера в свои силы и спокойствие. Я и по себе знаю: когда садишься играть Баха после других композиторов, испытываешь чувство, будто кто-то настроил твою внутреннюю «клавиатуру», каждый молоточек поставил на свое место, подтянул каждую струну. Настроенный таким образом можешь работать весь день! Играем?

– Играем!

Исполнив фугу Баха, Кастукас просил Йонукаса.

– Теперь уступи, пожалуйста, инструмент Ядзе.

Перед отъездом в Лейпциг Кастукас «поручил» Юзе учить музыке младших. «По поводу занятий Пятрюкаса не принимаю никаких оправданий. Хочешь не хочешь, но твой ученик должен до Пасхи научиться хорошо играть, иначе порву с тобой всякие отношения», – грозил он ей в письме.

Вернувшись из Лейпцига, Кастукас «инспектировал» всех. Лучше всех на пианино, как выяснилось, играл Повилас. Стасис лучше других пел в хоре, на слух мог проникновенно исполнить прелюдию до диез минор Баха и «Лунную сонату» Бетховена (и несколько песенок Кастукаса тоже). Кастукас считал, что Стасис музыкально одарен, и сожалел, что он никогда всерьез не занимался музыкой.

«Нет ничего легче, чем быть дирижером!»

За вечерним чаем Кастукас рассказывал о концертах, о музыкантах, о композиторах.

– Артур Ни́киш…

– Какая странная фамилия! – перебивал Йонукас.

– Он венгр по рождению. В Венгрии Никиш фамилия не странная. Никиш – гениальный дирижер! Он гастролировал в Варшаве с Берлинским симфоническим оркестром. Мы с Генеком и Влодеком в филармонии присутствовали даже на репетиции. Исполнялось сложное произведение Рихарда Штрауса. Когда оркестр играл tutti, Никиш остановил музыкантов и, обращаясь к одной из первых скрипок, сказал: «Ваша скрипка плохо настроена». Проверили – он не ошибся! Нас поразила феноменальная чуткость слуха дирижера.

Никиш дирижирует все симфонии Бетховена без партитуры, всё знает наизусть! Мне очень нравятся в его исполнении Пятая и Шестая симфонии Чайковского, симфонические поэмы Рихарда Штрауса. Вот смотрите – как интересно! – Кастукас пересел к пианино, исполнил фрагмент симфонической поэмы Штрауса «Смерть и просветление». Вернулся за стол, отодвинул свою чайную чашку, на ее место положил партитуру (заранее приготовил!) и карандашом стал отмечать, в каком месте какой инструмент вступал. – Здесь – тромбон, а здесь – валторна… На ближайший концерт Никиша пойдем все вместе. Услышите, как какой инструмент звучит.

В летний сезон в городском парке Друскеник концерты давали приезжие музыканты. Летний театр представлял собой традиционную «раковину» и «зрительный зал» – ряды стульев под открытым небом.

– Когда будет концерт господина Никиша? – спросил Йонукас.

– А что, Никиш приезжает в Друскеники? – в вопросе Стасиса проступало сомнение.

– Не знаю, приезжает ли Никиш – Сальницкий приезжает точно. Я видела афишу, – объявила Юзе.

– Ближайший концерт – господина Сальницкого, – подтвердил Пятрас.

– Идем на Сальницкого! – прозвучало как восклицание, несколько детских голосов слились воедино.

– Конечно же идем! – воскликнул Кастукас и, понизив голос, поинтересовался: – Билеты всё так же следует предъявить при входе в парк сторожу?

– Да-а-а-а-а!

– Щель в заборе еще не заделали?

– Не-е-е-е-е-т!

– Ну тогда нам пройти на концерт не составит труда!..

Билеты на концерт были дороги; если Чюрлёнисам идти всем семейством, скромный семейный бюджет не выдержит.

По дорожкам парка прогуливалась почтенная публика. Кастукас характеризовал каждого попавшего в его поле зрения:

– Господин Ревматизм гуляет под руку с госпожой Подагрой, а это господин Артрит – с госпожой Астмой. А там – смотрите! – Желудочники показывают друг другу языки и спорят, чей белее!

Ребятня безудержно хохотала.

Непосредственно перед концертом Кастукас наставлял:

– Вслушивайтесь в отдельные инструменты, а в целом произведение не слушайте – не стоит, испортите слух.

После концерта иронизировал:

– Господин Сальницкий своей волшебной палочкой так точно отмерял вечность, что даже ревматики поднимали в такт распухшие ноги.

И снова – общий, дружный хохот.

По дороге домой Кастукас вновь вспоминал Никиша:

– Никиш – один из самых эмоциональных дирижеров, которых я видел. Никиш любит интерпретировать славянскую музыку, но стремится обуздать ее и не давать чувствам литься через край. Нет ничего легче, чем быть дирижером! – Кастукас демонстративно выдержал паузу. – Но нет ничего труднее, чем быть хорошим дирижером!

«Колодец выкопать – дело нехитрое!»

Своего колодца у Чюрлёнисов долгое время не было. За водой ходили к соседям, что не доставляло им радости. Соседка Мотиене ни с того ни с сего могла заявить, что колодец пересох, что в него кто-то бросил дохлую кошку или котенок сам свалился в воду.

Могла пожаловаться Чюрлёнису (отцу):

– Ваш Йонукас (или Стасюкас?) распустил слух, что вода из нашего колодца с известью.

– Вы говорите так, будто наш Йонукас или Стасюкас утверждают, что у вас в колодце вода с керосином. Любая вода содержит известь, вам ли этого не знать?

Ворчливая Мотиене на эти слова Константинаса (отца) реагировала неожиданным образом:

– Идите к Стацкунасам, может, у них вода с вином.

Чюрлёнис (отец) решил: сколько можно терпеть унижения, не правильнее ли будет вырыть свой колодец – во втором дворе?

Кастукасу идея отца понравилась. Он вообразил себе, как над их колодцем склоняется журавль с подвешенным на кончике клюва ведром. Отец же настаивал на менее романтичном, но более практичном приспособлении для извлечения наполненного водой ведра – колесе; такие колеса только-только начали появляться в Друскениках.

– Отец, – убеждал Кастукас. – Колодезный журавль похож на птицу, опускающий свой длинный клюв в глубь земли. Я не могу себе представить литовские деревни и местечки без этой задумчивой птицы, которая, завидев путника, приветливо кивает ему.

– Здесь тебе не деревня, а курорт! – вразумлял Константинас сына. – Да и места во дворе для журавля нет. Опорный столб вкопаем, а как быть с коромыслом – ему простор нужен! Нам и так придется срубить яблоню.

С отцом не поспоришь.

Колодец выкопать – дело не хитрое, но трудоемкое. Кастукас собрал семейную рабочую команду: братья – Стасис, Пятрас и Йонас; к ним присоединился гостивший у Чюрлёнисов друг Кастукаса художник Рутковский.

Класть сруб позвали мастера из деревни Мизарай Юозаса Вайлёниса.

Копать начали в шесть утра. Копали долго – вода, как выяснилось, в районе Надозёрной улицы залегает очень глубоко. Вайлёнис тем временем за воротами готовил сруб.

Проступать, просачиваться через грунт вода начала только к вечеру (по другим источникам – на следующий день).

Из глубины колодца послышался радостный крик Рутковского:

– Вода, вода!

– Ура! – закричали те, кто был наверху.

Аделе приготовила праздничный ужин. На столе среди закусок рядом с бутылкой водки торжественно Константинас (отец) поставил стакан с мутной водой.

– Вода из нашего колодца! – с гордостью сказал он и объявил: – Каждый должен выпить глоток нашей воды!

«Выпить глоток илистой воды, в которой плавали какие-то дохлые пауки и которая пахла серой и плесенью», – уточняла Ядвига Чюрлёните в мемуарах.

Но все собравшиеся за столом «геройски выполнили этот обряд», да еще и приговаривали:

– Какая вкусная вода у нас в колодце!

Очень скоро выяснилось: вода в колодце – минеральная! Она была очень соленая, пахла серой и «еще бог знает чем». Для приготовления пищи, тем более для чая или кофе, не годилась. Только для мытья посуды, полов и поливки грядок в огороде.

«Не ладья небесная…»

Свободная площадь возле колодца позволила Кастукасу врыть в землю два столба и оборудовать турник с кольцами. Братьев и сестер Кастукас обучал гимнастическим упражнениям. Поскольку не у всех, во всяком случае не сразу всё получалось, ребятня в шутку называла турник «виселицей».

Из Варшавы Кастукас привез парочку рапир и специальные маски, защищающие лица. Объяснял:

– Это – эфес, а этот тупой наконечник, чтобы во время боя или просто по неосторожности случайно не поранить противника, называется флоретто.

– Как? Флорет? – переспрашивали его.

– Можно и так. Вообще-то по-итальянски: фиоретто.

Устраивал Кастукас и «рыцарские» турниры. Посмотреть их приходили, отложив дела, родители, соседи. Ничего подобного в Друскениках не было. Если в поединке участвовал Кастукас, он всегда выходил победителем.

В лесу он устраивал «шишечные баталии».

Изобретательность и фантазии у него были неиссякаемы.

Проявил Кастукас их и когда отец решил, что у них должна быть лодка. Поскольку денег на приобретение солидного «плавсредства» не было и не предвиделось, Чюрлёнис (отец) решил, что сделать лодку смогут и сами. (Вырыли же колодец, не их вина, что вода пригодна лишь для технических нужд.)

Кастукас нарисовал на стене дома модель лодки, похожей на те заоблачные ладьи, которые он изображал на своих картинах.

Лодку делали во дворе. Во время работы затягивали песни в обработке Кастукаса для трехголосого хора: парни – «Вставай, доченька, довольно спать», девочки – «Ох, не бывала вечор во дому», другие. Стихали песни – из комнаты в открытое окно лился этюд Крамера или фуга Баха (кто-нибудь обязательно оказывался за пианино), и только после того, как музыка затихала, Кастукас – как старший – командовал:

– Эй, раззява, подай гвоздь!

Когда лодка была готова, отец принес краски, и начался спор. Кастукас решил, что нужно покрасить двумя красками – внешнюю сторону в темно-зеленый цвет, а изнутри – в светло-коричневый. Но с отцом спорить – только время терять.

Кастукас, отойдя на несколько шагов и критически оглядев темно-зеленую лодку, заявил:

– Получилась не ладья небесная, а старая сношенная клумпа[30]!

Всем остальным новенькая лодка казалась пусть и не небесной ладьей, но очень даже величественной.

Лодку взгромоздили на телегу, младших посадили в нее, и через все Друскеники повезли к Неману. Когда спустили на воду, внезапно разразилась гроза! Небо почернело, вспыхивали молнии. Лодку качало так, что казалось, она вот-вот опрокинется. Младшие страшно перепугались и заплакали. Кастукас мужественно стоял на корме, широко расставив ноги, кисти рук, сжатые в кулаки, засунув в карманы брюк. Голова запрокинута, глаза устремлены в небо, на лице улыбка!

«Улыбка такая, – пишет Ядвига, – которую я еще и сегодня не сумею описать: в ней было и удивление, и какая-то гордость, – как будто отец смотрит на своего ребенка или старший друг на проказы младшего, будто желая сказать ему: “Ну, ну, посмотрим, на что ты способен”. Мне даже казалось, что он вот-вот рассмеется. Но нет, в его взгляде было и какое-то тихое раздумье. Иногда он с такой же улыбкой говорил: “Ох, как хорошо жить!” и тут же, обернувшись, бросал кому-нибудь свое: “Не сердись!”».

Ладья «не небесная» оказалась не поворотлива, с трудом управляема, и Константинас (отец) объявил, что «для своих нужд», то есть для своего любимого занятия – ловли щук, он смастерит себе маленькую и легонькую.

Но и большая лодка нет-нет да и пригождалась в хозяйстве, а уж для катания, для развлечения тем более.

Ближе к вечеру, после трудов праведных, Кастукас мог призвать:

– Так, дети, в Мизарай! Купаться! Йонас, Пятрас, берите весла. Где ключ от лодки? Ляморюс! Ляморюс, пошли с нами!

Несколькими годами раньше Петр Маркевич купил на варшавском вокзале и привез Чюрлёнисам в Друскеники коричневую собачонку. Вскоре L’amie – литовский вариант клички Лямсе – принесла приплод, одного из щенят назвали L’amour. По-французски – любовь. В литовской транскрипции – Ляморюскас. Сокращенно – Ляморюс. Любимец всей семьи.

Ляморюс сопровождал Кастукаса во время прогулок по окрестностям Друскеник.

Когда Кастукас садился за пианино, ложился под его стул.

Осенью на станцию в Поречье Кастукаса – не одного, а с братьями – Повиласом, Пятрукасом и Стасюкасом – повез Янкель. Всю дорогу они задорно распевали деревенские песни. Не потому ли, что жить собирались в городе?..

Глава шестая. «Хочу другой жизни» (1902–1903 годы). Варшава – Друскеники

Микалоюсу Константинасу Чюрлёнису предлагают должность преподавателя в Варшавском музыкальном институте, должность, в его положении материально выгодную, в меру обременительную, позволяющую выкраивать время для собственного творчества. И вновь отказ! Хотя на какие деньги жить – вопрос далеко не праздный! Чюрлёнис собирается зарабатывать частными уроками музыки – в свободное от учебы время – в Варшаву он вернулся с твердым намерением учиться в художественной школе.

Константинас поместил в газетах объявление: «Выпускник Музыкального института за небольшую плату дает частные уроки игры на фортепиано». Братья Повилас и Стасюкас снова под его опекой.

Отношения между Константинасом и пани Маркевич осложнились, случился и конфликт. Вероятно, потому что Стасис признался, что не хочет поступать в семинарию.

Вначале осложнились, затем и окончательно расстроились отношения у Константинаса и с доктором Маркевичем. Пан Юзеф, видите ли, представлял себе будущее Чюрлёниса как признанного музыканта и композитора, уважаемого, способного «материально обеспечить» свою семью и многочисленную родню. Должность преподавателя консерватории Маркевич рассматривал как первый и, главное, верный шаг к будущему благополучию своего юного друга. И вдруг Чюрлёнис, обладатель двух дипломов о музыкальном образовании, которому уже 27 лет, решает продолжить обучение – где? В школе живописи!

– Зачем Кастукасу становиться художником?! – недоумевал доктор Маркевич, удивлялся: – Он готов, как студент, бегать по Варшаве и давать частные уроки музыки! – Проскальзывало и сожаление: – Кастукас должен заботиться о братьях. Ему трудно, очень трудно.

Маркевич был уверен: «раздвоение таланта» Кастукаса уже сейчас происходит в «ущерб музыке». Тем более что его картины-сонаты встречены специалистами и общественностью неоднозначно…

История, как известно, не знает сослагательного наклонения, и все же иной раз хочется порассуждать: а что было бы, если бы?..

У современного французского писателя и драматурга, философа, «исследователя человеческой души», Эрика Эмманюэля Шмитта есть роман «Другая судьба», он о том, что жизнь человека может сложиться по двум вариантам – «если бы» и фактически. Как сложилась жизнь Микалоюса Константинаса Чюрлёниса «фактически», мы знаем, но что могло быть, если бы он не отказался от столь выгодных, в том числе – подчеркнем – и в материальном плане, предложений? Возможно, он прожил бы более долгую жизнь. Вероятно, человечеству в наследство досталось бы больше его музыкальных произведений – симфонических, оперных, но наверняка не было бы фантастической живописи. Он не стал бы тем гениальным Чюрлёнисом, которого знает мир.

От «Острова мертвых» до «Симфонии похорон»

Чюрлёнис поступает в частную школу живописи и художественных ремесел Яна Каузика.

Художник Ян Казимеж Каузик учился в Варшавской рисовальной школе (ныне Академия изящных искусств в Варшаве) у Войцеха Герсона и Александра Каминского. За свои работы был награжден денежной премией и стипендией для обучения в Обществе поощрения изящных искусств. Затем учился у Александра фон Вагнера в Мюнхенской академии изобразительных искусств. После возвращения в Варшаву стал профессором в рисовальной школе. Вместе с Чюрлёнисом у Каузика начал заниматься живописью его друг Евгений Моравский.

Чюрлёнис, как и другие учащиеся, постигает технику, рисуя гипсы, обнаженную натуру, постановочные композиции. Но его не удовлетворяют стандартные приемы обучения. Ему хочется свободы творчества, полета фантазии. Первая (сохранившаяся) серьезная работа Чюрлёниса-художника – «Симфония похорон» – написана в 1903 году, во время обучения в школе Каузика. Некоторые исследователи считают, что одноименный цикл написан Чюрлёнисом под впечатлением от картины Бёклина «Остров мертвых»[31], с которой он познакомился еще в Лейпциге.

Позволим себе пространное отступление.

«Остров мертвых» – самая известная картина швейцарского художника-символиста Арнольда Бёклина. С 1880 по 1886 год Бёклин создал пять вариантов картины; шестой – в 1901 году.

Бёклин изобрел собственную иконографию, соединив аллюзии античности, классику и настроения немецкого символизма накануне эпохи модерна. Картину, написанную в Италии, признали «своей» немецкие романтики и символисты; они «обнаружили» в ней «тевтонский дух».

«Романтизм Бёклина, – писал художественный критик Сергей Маковский, – еще в первое его посещение Италии принял мифологический и исторический характер… Художник натурализует образы классической поэзии, придавая им чисто германский, национальный колорит». Маковский называл метод Бёклина «интимным пантеизмом».

Третий вариант картины Бёклин написал в 1883 году для своего торгового агента и коллекционера Фрица Гурлитта. В 1933 году картина была выставлена на продажу. Ее приобрел Адольф Гитлер. Фюрер считал Бёклина «своим» художником за «истинно тевтонский дух». Картина сначала находилась в его личной резиденции в Бергхофе, а после 1940 года украшала кабинет Рейхсканцелярии в Берлине.

Четвертый вариант, приобретенный предпринимателем и коллекционером бароном Генрихом Тиссеном, находился в филиале его Берлинского банка в Роттердаме, где и сгорел при бомбардировке во время Второй мировой войны.

Пятый вариант был заказан художнику в 1886 году лейпцигским Музеем изобразительных искусств, где находится по сей день. (Его-то и видел Чюрлёнис.)

Над шестым вариантом Бёклин работал в последний год жизни совместно со своим сыном Карло, на ней две подписи, из которых следует, что Карло был основным исполнителем. О существовании шестого варианта было известно из письменных источников, однако на протяжении ХХ века его местонахождение было неизвестно. Как оказалось, картина являлась «частной собственностью» и в 2010 году была передана владельцами «на длительное хранение» в Государственный Эрмитаж и до недавнего времени экспонировалась в здании Главного штаба. Экспонируется и сейчас, но уже как собственность главного российского музея – сокровищницы художественных шедевров. Осенью 2022 года стало известно о приобретении Эрмитажем шестого варианта «Острова мертвых» за 39 миллионов (!) 650 тысяч рублей. (Степень участия Карло в написании полотна эксперты музея оценивают как очень высокую, из-за чего цена приобретения картины оказалась не так высока, как могла бы быть.)

Нет ничего удивительного в том, что Бёклин и его «Остров мертвых» в той или иной степени повлияли (или могли повлиять) на Чюрлёниса.

Это не единичный подобный случай. Широко известно, что творчество позднего Бёклина оказало значительное влияние на развитие сюрреализма и магического реализма в живописи; такими полотнами, как «Остров мертвых», в котором сочетались характерные для сюрреализма Сальвадора Дали и Рене Магритта «ирреальное» настроение и виртуозная прорисовка деталей, восхищались Джорджо де Кирико, Макс Эрнст и сам Дали. Последним была написана картина под названием «Истинное изображение “Острова мертвых” Арнольда Бёклина в час вечерней молитвы».

Печатные репродукции этого произведения Бёклина были очень популярны в Европе в начале XX века. Владимир Набоков в романе «Отчаяние» заметил, что их можно «найти в каждом берлинском доме».

Арсений Тарковский упоминает их в перечне безвозвратно ушедших предметов дореволюционного времени. Упоминания о репродукциях картины как примете домашней обстановки с претензиями на изысканность есть у Тэффи, Ильи Эренбурга, в поэме Владимира Маяковского «Про это», в романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», а также еще в одном романе Набокова – «Машенька», и даже в повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда».

Описанию картины посвящено стихотворение Еремея Парнова «Остров Бёклина» (сборник «Рок и ужас», 2008).

Существует симфоническая поэма «Остров мертвых» немецкого композитора Генриха Шульца-Бойтена. Шведский композитор Андреас Халлен написал одноименную симфоническую поэму в 1898 году. Венгерский композитор-романтик Дезо д’Антальфи[32] – в 1907-м. Буквально через год, в 1909-м, под впечатлением от картины Бёклина Сергей Рахманинов также написал симфоническую поэму «Остров мертвых». Перечень музыкальных произведений можно продолжить.

Декорации к опере Рихарда Вагнера «Валькирия» в постановке Патриса Шеро были созданы по мотивам этой картины Бёклина.

В 1945-м американским режиссером Марком Робсоном был снят фильм ужасов «Остров мертвых». Сюрреалистический фильм-коллаж снят по мотивам картины Бёклина в 1992 году и российским режиссером Олегом Коваловым. И так далее и тому подобное.

Кстати, в 1888 году Бёклин написал картину «Остров жизни», задуманную как антитеза к «Острову мертвых». В ней он также изобразил маленький остров, но со всеми признаками радости и жизни. Вместе с первой версией «Острова мертвых» эта картина входит в коллекцию Художественного музея Базеля.

К чему столь пространное отступление? Наверное, к тому, чтобы обратить внимание читателя на прозорливость (если хотите – чувствительность) Чюрлёниса.

Выбранное им направление живописи появилось не на пустом месте. На рубеж XIX и XX веков приходится расцвет польской культуры, связанный с проникновением в литературу, в изобразительные и музыкальные виды искусства – под сильным влиянием позитивизма – натурализма, импрессионизма, символизма, экспрессионизма, неоклассицизма. Это время вошло в историю как движение «Молодая Польша»[33]. Название возникло по аналогии с «Молодой Германией», «Молодой Скандинавией» и т. д.

Эстетическая программа «Молодой Польши» была неоднородной. В целом, творцов объединяли ощущение дисгармонии жизни, утверждение творческой свободы и независимости художника, связанное с поисками новых средств художественного выражения, бунт против мещанского общества и его морали.

Яркими представителями движения «Молодая Польша» были основоположник символизма в польской школе живописи Яцек Мальчевский, пейзажист, один из крупнейших представителей польского модернизма Ян Станиславский, импрессионист и символист Владислав Подковиньский. Также следует назвать художников экспрессионистского течения: Войцеха Вайсса, Витольда Войткевича, Фердинанда Рущица, Конрада Кржижановского (Кшижановского), Ольгу Бознанскую.

Этот период в польском искусстве во многом перекликался с российским Серебряным веком. Не случайно у Чюрлёниса были большой интерес и трепетное отношение к представителям «Мира искусства», о чем пойдет речь ниже.

«Мальчики живут весело»

Школа Каузика готовила не только художников и скульпторов, но и специалистов прикладного искусства – по керамике, текстилю, декоративной живописи.

Вспоминая свои хождения в литовскую глубинку, «в народ», Чюрлёнис напишет:

«Деревенский зритель… работает ножиком, вырезает палочку. Зачем? Разве она от этого станет крепче? Нет. Украшает ложку бог знает какими дивными узорами. Разве вкуснее кушать такой украшенной ложкой?.. Девушка ткёт пояс, взгляните, чего только там нет: почти все цвета радуги, какие-то знаки, елочки, травы. А зачем? Вероятно, затем, чтобы было красиво».

Известны студенческие работы Чюрлёниса – эскизы книжных переплетов, витражей. В дальнейшем в своем творчестве он не раз обращался к прикладному искусству: расписал театральный занавес, разрабатывал театральные афиши и декорации, выпустил плакаты художественных выставок, сделал много книжных заставок, виньеток, орнаментов. Мечтал о заказах на монументальные росписи.

Чюрлёнис дает частные уроки музыки. Пусть и с натяжкой, зарабатываемых денег братьям хватает – и на оплату учебы, и на еду. Живут они все вместе. Так выгоднее, дешевле, веселее.

Осень. Друскеники. Сад Чюрлёнисов. Ветки яблонь ломятся от плодов.

– С какой яблони рвать-то? – спрашивает Йонас.

– С той, которую посадил Кастукас, – предлагает Вале.

Юзе возвращается от лавочника Зданавичюса с посылочным ящиком.

– Юзе, что за сорт яблок?

– Йонас, ты о чем?

– Ну, у яблоньки, что Кастукас посадил.

– Пепин шафрановый. Глядите, как разрослась! А яблочки – красные, как щечки у стыдливой девушки.

Дно ящика застилается древесной стружкой. Ровными рядами укладываются отобранные – даже по размеру – яблоки, пересыпаются той же стружкой.

Йонас приносит несколько зеленых яблок:

– Давайте к пепинкам добавим антоновку.

Юзе на крышке ящика химическим карандашом аккуратно выводит адрес: «Варшава, ул. Журавя, 16–14».

Ящик заколачивается, веселая орава отправляется на почту.

– Несем по очереди!

Юзе смеется:

– По прошлому разу знаю: чем тяжелее ящик, тем его легче нести!..

На Пасху «варшавские мальчики» компанией намеревались приехать на побывку в Друскеники. В родительском доме все было готово к встрече (нажарено, напарено, выпечено), когда во двор, отмахиваясь от Лямориса, вошел почтальон.

Константинас (отец) распечатал конверт в комнате, развернул лист.

– Что пишет Кастукас? – настороженно спросила Аделе.

– Кастукас пишет, что они решили в этом году домой на летние каникулы не приезжать, остаться в Варшаве, чтобы – Константинас процитировал – «как следует поработать и позаниматься».

Аделе опустилась на стул:

– Кто же все это есть будет?! Не думаю, что дети наши не едут домой из-за занятости; похоже, у них нет денег на дорогу. На частные уроки Кастукаса особо не разживешься!

На третий день Пасхи Аделе не выдержала:

– Еду в Варшаву! Навестить наших мальчиков!

– У тебя есть деньги хотя бы на дорогу?

– Хотела Пятрюкасу кое-что из одежды купить – сэкономила пять рублей…

Аделе внесла в комнату чемодан и принялась его набивать прежде всего продуктами – едой:

– Так, окорок, пироги…

…К вечеру в комнате, которую снимали Кастукас и его братья, собралась шумная компания их друзей; в «мгновение ока» умяли бо́льшую часть привезенного Аделе. Особым интересом пользовался литовский окорок, которому один из друзей Кастукаса тут же сочинил оду.

Аделе, вернувшись домой, рассказывала:

– Кастукас с раннего утра пешком отправляется на уроки, они у него в разных концах Варшавы. Вознаграждение за уроки – это единственное, на что живут все четверо. Пока Кастукас спал, я осмотрела его гардероб. На подметках туфель дыры были величиной с целый рубль.

Через швейцара Аделе нашла сапожника. Проснувшись и не обнаружив своей обуви, Кастукас принялся ворчать:

– Я не думал, что вы, мама, у меня такая коварная!

После того как швейцар принес отремонтированные и начищенные до блеска башмаки, сменил гнев на милость.

Аделе привезла из Варшавы купленный Кастукасом для сестренок Вале и Ядзе ситец на платья.

– А вообще-то мальчики живут весело, – успокаивала Аделе и себя, и супруга. – По вечерам у них собираются друзья – что-то обсуждают, спорят, смеются, острят. А уж Кастукас на общем фоне как выглядит! Да вы и сами знаете, какой он!..

И все же часть лета 1903 года Кастукас проводит в родительском доме.

В Варшаве он не расставался с альбомами и с папками с отдельными листами, которые усердно заполнял рисунками – набросками, эскизами, этюдами. Все эти наработки он привез в Друскеники, но обращается с ними небрежно, как с «ненужным хламом». Для Кастукаса это всего лишь ученическая практика, главная задача которой – «набить руку» в технике рисунка.

В Друскениках Чюрлёнис пишет пейзажи, стараясь, хотя пока еще неуверенно, передать понятую им одухотворенность природы, как ритмического стремления к Солнцу.

Глава седьмая. «Выделялся индивидуальной оригинальностью» (1904 год). Варшава – Друскеники

В 1903 году в Варшаве Казимир Стабровский, молодой, но уже известный художник задумал создать учебное заведение по образцу Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге. Он учился в Высшем художественном училище при Академии художеств вначале у Павла Чистякова, затем – в течение двух лет – у Ильи Репина. Обучался и в Париже. Вернулся в Петербург, активно участвовал в художественной жизни российской столицы, опубликовал несколько статей об искусстве. В начале 1890-х годов писал картины символическо-мистического характера. Его цикл из девяти картин «Шествие грозы» критики называли «зловещей сказкой». Как говорил сам художник – это его странные предвидения. Цикл написан незадолго до 1914 года.

Расцвет же дарования Казимира Стабровского приходится на начало ХХ века. В 1903-м он переселился в Варшаву. Вместе с Конрадом Кржижановским, Ксаверием Дуниковским, Каролем Тихы и Фердинандом Рущицем открыл Художественную школу и взялся за восстановление Академии изящных искусств. Хотя Стабровский и получил в этом своем начинании полную поддержку местной интеллигенции, удалось добиться разрешения на открытие не академии, а школы, обладавшей статусом высшей. Школу и ученики, и преподаватели называли «академией».

Все профессора школы (перечисленные выше художники) – молоды, все с новыми взглядами и на искусство, и на его преподавание.

Конрад Кржижановский учился в Киевской рисовальной школе Николая Мурашко (где в то время преподавал Михаил Врубель), обучался он и в Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге, и в Мюнхене. В Варшаву приехал в 1900-м.

Кароль Тихы обучался в Краковской академии искусств, потом окончил Национальную высшую школу изящных искусств в Париже.

Фердинанд Рущиц – выпускник Петербургской академии художеств, его учителями были Иван Шишкин, Архип Куинджи.

Ксаверий Дуниковский был ровесником Чюрлёниса – его творческий путь только начинался.

Дух в академии царил – не академический. Школа представляла собой единый живой организм, некое сообщество, товарищество, поделенное на артели; должность руководителя артели была выборной – из студентов.

Вообще-то Художественная школа (официально она называлась Школой изящных искусств, а в просторечии – Академией художеств) ведет свою историю с 1844 года. С 1816 по 1831 год при Варшавском университете действовало отделение изящных искусств. В 1830-х число желающих обучаться изобразительному искусству сильно выросло, и в 1844-м городские власти решили открыть самостоятельное художественное образовательное учреждение – Школу изящных искусств.

Ее студенты принимали активное участие в польских патриотических манифестациях 1860–1861 годов и в Январском восстании, что привело к ее закрытию в 1864-м. После чего с 1865 года (по другим сведениям – с 1867-го) в Варшаве единственным действующим художественным учебным заведением были Классы рисунка[34], директором которых был Циприан Лахницкий.

Молодость польского дворянина Циприана Лахницкого прошла в Санкт-Петербурге, где его увлечением стали коллекционирование произведений искусства, занятие живописью, углубленное изучение древнего искусства и приобретение навыков музейного работника. Был он членом Императорского Общества поощрения художеств, работал в Эрмитаже, где занимался каталогизацией произведений искусства.

Лахницкий пользовался доверием царских властей – по возвращении в Польшу, в Варшаву, он занимал ряд ответственных должностей, в том числе – директора Классов рисунка. Был он и почетным директором варшавского Музея изящных искусств. За это время провел работы по упорядочению собрания экспонатов, организовывал выставки, занимался строительством здания для нового музея.

Варшавские классы рисунка окончили такие выдающиеся польские художники, как Януарий Суходольский, Йозеф Зимлер, Александр Лессер, Войцех Герсон, Александр Каминский. Циприан Лахницкий руководил Классами рисунка 37 лет, до выхода на пенсию 1904 году. В том же году была вновь восстановлена Школа изящных искусств, которую возглавил Казимир Стабровский.

В 1932 году Школа изящных искусств была преобразована в Академию изящных искусств.

Педагоги школы считали: в произведениях не так важна была точная детализация предметов, как передача характера и движения.

Живая натура вместо традиционных «гипсов»

Одними из первых в Школу изящных искусств Стабровского записались Константинас Чюрлёнис и Евгений Моравский.

Что из себя представляла школа Стабровского весной 1904 года, можно судить по фотографиям.

Помещения для занятий снимались на верхнем, похоже, чердачном этаже здания – на потолочных балках остекленные рамы. На снимке десятка два молодых людей, мужчин и женщин, у мольбертов с палитрами и кистями в руках. Есть на фотографии и Чюрлёнис; его поза – самая непринужденная, он стоит к фотографу боком, повернул к нему голову, словно оторвавшись от работы.

На другой фотографии – посреди комнаты металлическая печурка (такие в советской России в трудные революционные времена будут называть «буржуйками»), на ней – чайник. По стенам развешаны эскизы, в углу – мольберт с нахлобученной на него чьей-то шляпой, тут же висят или лежат пальто. На столе – ваза с цветами. Вокруг стола – молодые люди, профессор Кржижановский. Сбоку – пианино с открытой клавиатурой. Можно пофантазировать и представить себе, что незадолго перед тем, как сделан снимок, Чюрлёнис или Моравский играли на нем.

Школа изящных искусств по тому времени была довольно-таки прогрессивным учебным заведением. После занятий в ней по расписанию устраиваются лекции-дискуссии. Чюрлёнис принимает в них активное участие. Организовываются поездки в Мокотув – на левобережье Вислы, с посещением парка Аркадия, одного из самых великолепных в Варшаве, по другим очаровательным окрестностям города.

Но в школе не было традиционных «гипсов» – была живая натура. От учеников не требовали детализации, а передачи настроения, характера, движения. Студенты занимались живописью, графикой, скульптурой, керамикой, витражом, декорациями, оформлением книг. Студенты могли выбирать и проявить свои способности в любом из этих видов изобразительного искусства. Чюрлёнис попробовал себя во всем, – кроме керамики.

Ко времени обучения в школе относится цикл произведений Чюрлёниса, объединенных одной темой и одним названием – «Буря». В них еще ясно чувствуется неуверенность и зависимость символики от ассоциации по внешним признакам. Но тем не менее уже угадывается надвигающаяся сила прозрений, которая характерна для всего последующего творчества Чюрлёниса.

Лучшими друзьями Чюрлёниса и Моравского в то время были Генрих Боровский, Люциан Богуславский, Мечислав Калужанский, Болеслав Чарковский, Генрих Колодзейский – сын органиста костела святого Иоанна. (Последний стал страстным поклонником Чюрлёниса – как живописи, так и музыки.) Все они, молодые, полные энтузиазма и надежд на светлое будущее, страстно, горячо спорили не только о происходящих событиях, но и обсуждали произведения Оскара Уайльда, Ги де Мопассана, Максима Горького, Леонида Андреева, Федора Достоевского. Случалось, что спор (или обсуждение) приближался к точке кипения, и тогда Чюрлёнис садился за фортепиано и начинал тихо, словно для себя, играть, чаще всего – импровизировать. Страсти затихали. Собравшиеся как зачарованные слушали Чюрлёниса.

«Вера горы свернет!»

Среди новых друзей Чюрлёниса в «академии» была и Лидия Брылкина.

Лидия Дмитриевна более известна по своему сценическому псевдониму – Рындина. Да-да, пройдет время, и сокурсница Чюрлёниса по школе станет актрисой московских Русского драматического театра Федора Корша и Театра Константина Незлобина, Императорского Александринского театра, будет сниматься в тогда еще немом кино. Среди ее поклонников – известные поэты и писатели: Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Алексей Толстой. Она выйдет замуж за поэта и издателя Сергея Соколова – издателя раннего Александра Блока.

Лидия – дочь горного инженера профессора Дмитрия Михайловича Брылкина (выпускника Горного института в Санкт-Петербурге), еще недавно (до 1899 года) он возглавлял Домбровское горное училище. С 1903 года стал заместителем начальника (а с 1913-го – начальником) Западного горного управления Российской империи.

Будучи гимназисткой, Лидия пробует писать рассказы (ее тетка – литератор), переводить с французского, играет с успехом на любительской сцене, неплохо рисует. Это последнее ее увлечение и привело девушку в школу. «Да и есть ли у меня способности вообще? – риторически восклицает Лидия в дневнике. – Мягкая, артистическая натура (говорят Закшевский и Чурлянис) – разве это определение».

Константинас ухаживал за ней, и неудивительно: ей 20 лет, она красива, умна, темпераментна. Талантлива. На Лидию обращали внимание многие ученики мужского пола и даже профессора.

Лидия начала вести дневник еще гимназисткой и вела его с более или менее длительными перерывами в течение пятнадцати лет.

Дневник Лидии Брылкиной хранится в Москве в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ)[35].

Одним из первых, а возможно, и первым, кто ознакомился с этим дневником, был Феликс Розинер – о существовании дневника ему сказала сестра Чюрлёниса Валерия Чюрлёните-Каружене.

«Среди многих читаемых мною человеческих документов мало что производило такое сильное впечатление, как этот дневник, – пишет Розинер в книге «Искусство Чюрлёниса». – Это исповедь, цепь признаний, множество фактов и событий самой Лидии и ее окружения…» А еще по записям Брылкиной можно представить среду обитания (обстановку, распорядок дня и т. д.) и нашего героя.

Начало апреля 1904 года:

«Я в академии уже три дня – так мало, но столько впечатлений. Действительно, на эти три дня я забыла обо всем: о театре, куда меня больше уже не тянет, об увлечении, о любви, о чтении, даже о Париже хладнокровно думаю. Рисование – успехи в нем, композиции – и еще работа – лепка и т. д. Впечатлений – тьма, мыслей еще больше, – я увлечена до не знаю чего.

Занимаюсь с 9, то есть я прихожу к 10, перемена с 1 до 3 – и опять до 8 вечера. 8 часов работы и еще дома композиции. Работаю с небывалым увлением, откуда берутся желания, надежда – мне кажется, все настроение влияет, а главным образом Кшижановский, это профессор, который преподавал у нас с 9 до 6 часов. Резкий, некрасивый. Но с такой верой в наше будущее, такой целью перевернуть весь мир нашей маленькой академии, такими огромными силами. “Вера, работа и вы перевернете мир искусства, вы достигнете высшего развития вкуса и блеска, славы, возрождения искусства – вас мало, но вы сила. Вера горы свернет!” Все буквально под его влиянием, сердятся, ругаются и спрашивают его мнения, между тем, как там 5 профессоров…»

В дневнике Лидии Брылкиной есть любопытные записи, касающиеся Чюрлёниса.

Апрель 1904 года:

«…болтала с учениками – Лапинским – разочарованным и с Чурлянисом – последний очень способный – его композиции выделяются, несмотря на то что есть масса лиц, более учившихся, чем он».

Май 1904 года:

«Чурлянис очень со мной хорош, мы будем, вероятно, с ним друзьями».

Лидия строила планы:

«Думаю устроить, чтобы теткину книжку иллюстрировал Чурлянис – он с радостью».

Какая книжка имелась в виду – не установлено. Скорее всего, речь шла не только и не столько о творческой работе, сколько о возможности дать Чюрлёнису подзаработать. Зарабатывать на жизнь ему, по-прежнему, приходилось уроками музыки. Одной из его учениц становится младшая сестра Лидии – Ольга. Чюрлёнис стал бывать у них в доме.

«Чурлянис был уже два раза у нас, – запишет Лидия чуть позже. – Ему у нас понравилось, кажется».

Чюрлёнис поглощен учебой. У него успехи и он пишет на родину:

«Я не надеялся, что произведу такое большое впечатление, и не только на коллег, но и на Кшижановского и Стабровского, – “Колокол” получил вторую категорию. “Храм” – вторую, а “Остров” – третью. Едва не получил первую».

Обсуждение работ происходило в присутствии учеников. Категории присваивали преподаватели, победителям выдавались небольшие денежные премии. Известен случай, когда студенты требовали присвоить работе Чюрлёниса высшую категорию. Кржижановский стоял на своем: придет время и Чюрлёнис обязательно будет удостоен высшей категории, а пока… Товарищи успокаивали Константинаса:

– Не иначе пан Кржижановский видит в тебе соперника!

– А что? Они почти ровесники.

– Ну да! Господин профессор на каких-то три года старше.

При этом никто даже не заикнулся, что оба – и Чюрлёнис, и Кржижановский, да и не только они – ухаживали за одной девушкой – Лидий Брылкиной.

Наивный Чюрлёнис говорил Лидии, что ему нужна ее любовь… для творчества. Другая бы обиделась… Но, как предполагает Розинер (напомним, он был знаком с первоисточником – с дневником Брылкиной), Лидия больше была увлечена профессором.

И. Бжезинский (кто такой, установить не удалось. – Ю. Ш., В. Ж.) пишет: «Очень скоро в школе проявился необычайный талант Чюрлёниса; он выделялся среди всех своей индивидуальной оригинальностью. Было решено предоставить ему свободу в поисках форм для выражения своих художественных идей».

Каким-то образом у Чюрлёниса оставалось время и для занятий музыкой. В школе он организовал хор – исполнялись и литовские народные песни, которые пел и он сам.

Чюрлёнис пишет Петру Маркевичу:

«Среди коллег я признан. Сделался директором наших академических хоров, разумеется, почетным директором! Переживаю время, подобное тому, что было в Плунге, – я окружен всеобщей симпатией и уважением».

Учитель Чюрлёниса Кароль Тихы, художник, занимавшийся декоративной керамикой, дизайном текстиля, интерьера и мебели в стиле модерн, вспоминал, что в то время, как другие его ученики писали в его мастерской портрет художника и педагога Фердинанда Рущица, Чюрлёнис исполнял на пианино фуги Баха и «гармонизировал» литовские народные песни. «И это было прекрасно!» – восклицал Тихы. Исполнились и произведения самого Чюрлёниса.

Летом 1904 года вся школа выезжала на пленэр. Около города Лович был огромный, красивейший парк. Это место получило греческое название «Аркадия». Парк украшали «старинные» руины, гроты, «храм Дианы».

Днем студенты занимались натурной живописью, а вечером были предоставлены сами себе. Во время одной из прогулок по парку Чюрлёнис говорил Лидии о своем одиночестве, о любви, как выяснилось, безответной…

Miss Isadora Duncan

Летом, в день приезда из Варшавы, Кастукас положил на стол неколько фотографических открыток и, ничего никому не сказав, вышел из дома.

Ядвига Чюрлёните считает, что «это был его обычный “педагогический маневр”»: дать возможность ознакомиться с «материалом», способным вызвать рассуждения, эмоции, а затем послушать, кто что говорит, и только потом объяснить свое ви́дение, понимание предмета, ситуации.

Открытки представляли собой фотографии на редкость красивой молодой женщины, а также юных танцовщиц, составивших некие художественные композиции.

– Тут что-то нацарапано, – Вале ткнула пальчиком в нижний левый угол открытки.

– Miss Isadora Duncan, – Юзе постаралась правильно прочесть английский текст.

Четверть часа спустя Кастукас вернулся.

– Кто это – Miss Isadora Duncan? – Юзе протянула ему «рисованную» открытку, единственную цветную, на которой все та же прекрасная незнакомка в легком полупрозрачном платье словно парила над землей.

– Это Изадора Дункан, рисунок художника Фридриха Каульбаха.

– Кто такая Дункан? – Юзе повторила вопрос. – Зачем тебе ее фотографии?

– Вообще-то она Айседора Дункан, но в Польше называют ее Изадорой. Дункан – танцовщица, балерина. Но так, как танцует Изадора, не танцевал еще никто и никогда. Она американка. Приезд Изадоры в Варшаву потряс всю музыкальную общественность. Все, кто мог, устремились смотреть балерину, танцующую босиком. О ней говорили в мастерских художников и даже в кафе. Как вы знаете, я не большой любитель сенсаций, да и балета тоже, поэтому довольно прохладно встретил предложение Генека постараться попасть на выступление Изадоры, но на афише было сказано: Дункан будет танцевать сюиту Баха и траурный марш Шопена. Как такое возможно? Я не понимал, как можно движением тела раскрыть развитие психологических процессов, таящихся в музыкальном произведении. Теперь знаю: можно! Больше всего меня потрясли музыкальность, естественность, выразительность движений и глубокая человечность Изадоры. Берусь утверждать, что на свете танцовщицы лучше и серьезнее Дункан нет! Не верите мне – спросите у Стасиса, когда он приедет домой. Мы с Генеком посетили несколько ее выступлений, на одном вместе с нами был Стасис.

Дункан была уже, как теперь бы сказали, звезда. Звезда мирового уровня. Чюрлёнис – известный узкому кругу друзей музыкант, композитор и совсем уж начинающий художник. Они сущестовали как бы в параллельных мирах. В Варшаве не нашлось компании, где бы они могли случайно встретиться.

Году в 1919-м или 1920-м Дункан восхитится, по крайней мере, одной работой Чюрлёниса и попросит в его честь сыграть трагическую сонату Шопена.

Произошло это в Париже, где в то время жили братья Моравские, Евгений и Влодзимеж. Евгений был уже известным музыкантом, композитором; его произведения звучали в залах дворцов Гаво и Трокадеро. Был он известен и как художник. В круг его друзей входила и неистовая Изадора.

Влодзимеж Моравский вспоминал, как Дункан в первый раз посетила мастерскую его старшего брата. Пришла она вместе с пианистом Вальтером Руммелем. В какой-то момент попросила Моравских в четыре руки исполнить симфоническую поэму Евгения «Улялюм» (по Эдгару По). Слушала, удобно расположившись на софе. На противоположной стене висел лавровый венок Евгения, он-то и привлек внимание гостьи. Над венком – картина Чюрлёниса. Вернее, авторское повторение одной из его картин. (Ядвига Чюрлёните пишет, что из рассказа Влодзимежа непонятно, какой; вероятнее всего – «Жертвы».)

В центре полотна, на покрытом звездами ступенчатом зиккурате – фигура ангела. Опутываемый клубами темного дыма, поднимающегося с земли, он взирает на небо, словно вопрошая о том, какой жертвы от него потребуют. Картина полна обостренной тревоги, неотступных страшных предчувствий.

Дункан поднялась с софы, плавно ступая по паркету, приблизилась к стене, долго смотрела на картину, затем сняла ее и продолжила слушать Моравских с ней в руках. Когда братья закончили играть, Дункан воскликнула:

– Кто он, человек, создавший такую замечательную картину?

Евгений, не ожидавший такого вопроса, несколько растерялся, затем сказал:

– Это работа моего друга… нашего с Влодзимежем друга Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

– Где он?

Евгений:

– Уже почти десять лет, как Костакаса нет.

Воцарилась долгая тишина.

Евгений нарушил ее:

– Изадора, если бы вы знали, как Чюрлёнис восхищался вами!

– Он видел меня на сцене, в танце?!

– Да. Мы с ним посетили все ваши выступления в Варшаве.

Дункан повернулась к Руммелю:

– Мой архангел, сыграй нам трагическую сонату Шопена. В память об этом удивительном художнике…

– И музыканте, композиторе! – подсказал Евгений.

Глава восьмая. «В России близится буря» (1904–1905 годы). Варшава – Друскеники – Крым – Кавказ

В Школе изящных искусств Стабровского учился Бронеслав Вольман. Бронек ввел Чюрлёниса в свой дом, познакомил со всем семейством. Вольманы не так давно перебрались в Варшаву из Иркутска. Константинас стал часто бывать у них. Он взялся обучать музыке младшую сестру Бронека Гальку. Ученица оказалась способной – Константинас признавался, что часы занятий с ней были часами приятнейшего отдыха.

Галина вспоминала: «Когда Чюрлёнис был с нами, все мы становились лучше».

Очень тепло относилась к Чюрлёнису и хозяйка дома Бронислава Вольман, она сразу оценила его талант – и в музыке, и в живописи.

Стасис Чюрлёнис:

«Г-жа Вольман была очень интеллигентной женщиной, утонченной, с благородной душой. Она понимала яркую индивидуальность М. К. Чюрлёниса как человека и художника. Восхищенная произведениями, которые он исполнял во время своего первого визита, она радовалась, что ее старший сын, увлекающийся скульптурой, поддается влиянию М. К. Чюрлёниса».

В 1936 году Галина Вольман приезжала из Варшавы в Каунас. На вопрос о том, кто окружал Чюрлёниса в Варшаве, она ответила:

– Рядом с ним не могло быть ни плохого человека, ни злых чувств. Он разливал вокруг себя какой-то свет.

«Все кончится победой казачьих плеток»

В домашнем салоне Вольман устраивались вечера классической музыки. Чюрлёнис исполнял и свои произведения. Симфоническая поэма «Море», однажды прозвучавшая в переложении для фортепиано в авторском исполнении у Вольманов, скорее всего, было задумано им еще в Лейпциге. (Датировка произведения отсутствует. Некоторые исследователи полагают, что писать свое самое большое симфоническое произведение – поэму «Море» он начал в 1903 году.)

Чюрлёнис обладал еще и ярким поэтическим даром. Примером тому – стихотворение в прозе «Море».

Море

Могуче ты, море. Велико, беспредельно, неохватно. Целое небо покрывает своей лазурью твои волны, а ты, полное величия, дышишь тихо и спокойно, потому что знаешь: нет предела твоей мощи, твоему величию, твое бытие бесконечно. Великое, могучее, прекрасное море! Ночью на тебя смотрит полмира, далекие солнца погружают в твои бездны свой мерцающий, таинственный, сонный взгляд, а ты, вечный король великанов, дышишь спокойно и тихо, знаешь, что ты одно такое, и нет над тобой властителя.

Ты хмуришься, на лазурном твоем лике словно бы недовольство. Ты хмуришься? Или это гнев? Кто бы осмелился, о непостижимое в своем бесконечном величии море, кто бы осмелился восстать на тебя?

И шел из моря ответ, тихо шурша, раскачивая прибрежные травы, которые, колыхаясь, шептали: то ветер, ветер, ветер.

Ничтожный ветер – призрачная стойкость, ветер – бездомный бродяга, хилый, бесцветный, воющий, как мерзкий шакал, – бежит без цели, калеча леса, купаясь в пыли, раздувая пожары, валя старые кладбищенские кресты, терзая бедные хижины.

Склоняются перед ним гибкие ивы, а скромные цветочки даже к земле прижимаются, устрашенные его свирепостью. Они ведь слабенькие и хилые.

А ты хмуришься и гневаешься, вечный король великанов, ты, который испокон веков отдыхаешь, освещенный мерцающими солнцами вселенной, всегда холодный и спокойный, ты беспокоишься.

Не из-за того ли, что твои волны уже не в твоей власти?

Уже ветер овладел ими, гонит перед собой, как стадо овечек.

Смотри, смотри, как все они охотно бегут, гонимые ветром, все до одной, а их миллионы, и, что ни мгновение, все больше.

Удержи хоть одну из подданных, король.

Какое ужасное стадо! От горизонта до горизонта – волны, волны, волны.

Смотри, твои великаны встают, но они не в твоей власти. Ты пенишься, великое море!

Ветер им повелел искрошить скалы в далеком далеке, и они бегут самоуверенно, завывая, и разбивают свои слабые груди о холодный камень, и гибнут; встают новые ряды и так же гибнут.

Ветер сгоняет все новые и новые стада, наконец ему это надоедает, и, все бросив, он со свистом уносится вдаль.

А ты пенишься, море, ты, великое и бессильное.

Ветра давно уже нет. Ты собираешь свои волны, свои остатки, едва их сдерживаешь и жалобно стенаешь, как дитя. Зачем стенаешь, море?

Иль жаль тебе неугомонных твоих волн, от которых осталось лишь немного пены и ничего больше?

Не сожалей о них! Придет пора, и подует ветер, новые волны поднимутся с того берега, и ветер погонит их туда, куда захочет, и вдосталь будет неугомонных великанов-волн, от которых снова лишь немного пены останется и ничего больше[36].

В салоне госпожи Вольман проводились дискуссии на различные темы. Пани Бронислава пригласила профессора А. Марбурга, ученика Вильгельма Вундта, читать цикл лекций по психологии. Чюрлёнис активно участвовал как в беседах, так и в спорах.

Надо признать, что в дискуссиях участвовали приверженцы самых разных убеждений и мировоззрений. Спорили, конечно же, и на политические темы.

В России назревала революционная ситуация. Экономический кризис потряс всю систему российского капитализма. Коренное противоречие российской экономики Владимир Ленин определил как «самое отсталое землевладение, самая дикая деревня – самый передовой промышленный и финансовый капитализм!». Кризис сопровождался массовой безработицей, ухудшением условий труда рабочих, разорением множества мелких и средних предпринимателей.

Разорение и экспроприация крестьянских хозяйств происходили в громадных размерах: за одно десятилетие (с конца 1880-х до конца 1890-х годов) число дворов бедноты выросло на миллион. В 1901 году Россию вновь постигли неурожай и голод, охватившие 20 губерний – 24 миллиона человек.

В тревожное, как было определено, время завсегдатаи салона госпожи Вольман стали собираться все чаще и чаще – чтобы обсудить события, поделиться впечатлениями.

Соломон Воложин считает, что приближавшуюся революцию в России, вопреки самому себе, Чюрлёнис воспринимал не как порыв к «свету после бури», а как безрезультатные, в конечном итоге, порывы бури над морем. Он словно переадресовывал слушателей к своей поэме «Море».

В письмах Повиласу Константинас описывал революционные события, вольным или невольным свидетелем которых оказывался.

«Варшава с самого начала беспорядков сделалась довольно интересным городом… жалко, что не можешь ее созерцать во всех фазах революционного развития. Представь, например, на середине улицы толпы, бьющие витрины и фонари… Этот первый вид можно было бы так описать: Варшава молчит, звон стекла… и опять картинка: Варшава, ночь, какой-то гражданин идет с фонарем… где-то горит монополька.

Другой день – виды другие: тихо и спокойно… тротуары полны стекла разной толщины… Временами слышны залпы карабинов… Или следующий вид: Варшава вышла на улицу. Около двадцати большущих флагов с белыми орлами, двести тысяч голосов поют “Бог сотворит Польшу…”, вой, с балконов льются слезы, изо всех окон машут платочками, радость, портреты Костюшки, солдаты снимают шапки, звонят колокола… на другой день на улицах устанавливается порядок, на углах вывешены объявления: “Военное положение”…

В Дзелне и Новолипках выкатили пушки. Какой-то мальчик хотел срезать объявление о военном положении и упал, опрокинутый пулей. На улицах собираются кружками люди, рассеиваются и вновь скопляются, показалось шествие с красным флагом. Поют революционную песню, поют неправильно, люди похожи на лилипутов, красный флаг напоминает наволочку. Показались войска, шествие растрепано, флаг спрятан под полу пиджака. Иногда бросают бомбы, которые взрываются со страшным шумом, но с малыми результатами. Намного больший результат дают солдатские карабины. Кое-где бунтуют солдаты, тогда всех охватывает настоящая радость, но это на самом деле становится началом конца. Худшее – это что сделалось множество различных партий, которые вместо объединения против власти энергично борются в междоусобных раздорах. В последние дни были интересные детские демонстрации с красными флагами. Раз встретил такую процессию из пятидесяти мальчиков от 8 до 10 лет. Они несли красный флаг и пели революционную песню “Веками палачи проливали нашу кровь”. Удивительно выглядело, инстинктивно снял шапку, другие, встречавшие их, тоже снимали шапки. Армия в детей стреляла.

Раз случилось заметное происшествие. На Хлодной улице маршировала рота, и вышла пьяная сборщица костей. Командир роты – молодой красивый офицер. Сборщица костей преградила им дорогу и задрала на голову юбку со словами: “Вот вам, стреляйте, мать вашу…” Молодой офицер скомандовал, и сотни пуль посыпались в нечистую костлявую сборщицу. Как тебе это нравится? Такие и похожие вещи теперь часто происходят в Варшаве».

Чюрлёнис пророчески предрекал:

«В России близится буря, но, как и до сих пор, – без серьезных последствий. Умы не подготовлены, и все кончится победой казачьих плеток».

Прежде, еще в «Лейпцигской тетради», он иронизировал по поводу политической деятельности ближайшего друга – Евгения Моравского: «…болеет манией собирать глиняные чашки, а когда бывает в хорошем настроении, то говорит социалистическую речь; залезает на стол или стул и начинает словами: “Товарищи!”».

У Вольманов часто собиралась молодежь. Ядвига Чюрлёните пишет: «Со временем некоторые из них (вместе с Бронеком, сыном Вольманов) внесли в салон госпожи Вольман несколько богемное настроение».

Считается, что одна из самых известных живописных работ Чюрлёниса – «Дружба» – написана благодаря дружбе с семьей Вольман. Чюрлёнис подарил картину Брониславе Вольман.

Искусствоведы отмечают, что художник еще долго будет жить образом «огромного шара света», «великого света в ладонях», ассоциирующегося в его представлении с самым ценным в этом мире, что это его призыв к доброте, сотовариществу, братству.

В настоящее время она (как и практически все картины художника) находится в Национальном художественном музее имени М. К. Чюрлёниса[37] в Каунасе.

Национальный художественный музей имени М. К. Чюрлёниса в Каунасе. Современный вид

Бронислава Вольман купила цикл «Сотворение мира», другие работы. Ей он посвятил симфоническую поэму «Море» и несколько фортепианных произведений.

Госпожа Вольман, зная о бедственном материальном положении Чюрлёниса, постоянно приглашала на обеды Константинаса и его брата Стасюкаса. Пани Бронислава поздравляла родителей Чюрлёниса с праздниками и успехами сына, братьям и сестрам его посылала книги, подарки, иногда предварительно разузнав, кто что хотел бы получить. Так, Вале получила от нее в подарок желанные коньки с ботинками.

Чюрлёнису была важна не только материальная, но и моральная поддержка госпожи Вольман. Придет время, она поддержит Константинаса и в его намерении вернуться в Литву.

«Жаль, что ты не знаешь госпожу Вольман. Единственная удивительная женщина из тех, кого я знаю. Нечто похожее на нашу маму и Юзе вместе взятых. Генек, Владек, Красовски[й], Стасюкас и я почти влюблены в нее», – писал Повиласу Константинас.

«Я должен стать художником»

Летом 1905 года – традиционный пленэр, на этот раз под городом Люблин, где в 1900-м Чюрлёнису предлагали место директора художественной школы. Затем – Друскеники. Кастукас привозит с собой массу рисунков, набросков – все это его ученические работы.

Отец, после того как старший сын серьезно занялся живописью, одну из трех комнат в доме, ту, что с улицы, напротив входа, освободил от лишней мебели и выделил ему под мастерскую. Там едва помещались кровать, стол, стул, мольберт и табурет – для палитры и красок.

Кастукас написал портреты отца, матери, всех братьев и сестер. Показывал, что у него получилось, неохотно. После того как покажет, мог взмахом кисти перечеркнуть портрет крест накрест и бросить в печь.

Шестилетняя Ядвига согласилась позировать – за мороженое. Стараясь не шевелиться, сидела на табурете и прислушивалась – не услышит ли зазывный голос уличного торговца мороженым. Морожник (так его называли в Друскениках) развозил мороженое – сливочное, шоколадное, лимонное, малиновое – в металлическом бидоне, продавал порционно. Получив желанную порцию лакомства, Ядвига посчитала свою задачу выполненной; на табурет она вернулась, но вела себя уже беспокойно – вертелась, крутила головой, болтала ногами.

Кастукас несколько раз одернул сестренку, потом резко бросил:

– Ядзе, сеанс окончен! Ты свободна! Можешь идти на все четыре стороны.

Последовал взмах кисти – один, другой. Взвизгнула задвижка, резко открылась дверца печи. Ядвига только и успела мельком увидеть на картоне детскую головку, очень похожую на свою.

Привстав на цыпочки, потянулась к старшему брату. Кастукас склонился над сестренкой, она обняла его, поцеловала и шепнула на ухо:

– Не сердись, пожалуйста!

Кастукас улыбнулся:

– Мир!

– Мир!

Когда он безжалостно таким же образом уничтожил и портрет отца, отец возмутился:

– Что ты сделал! Мой портрет точно удался!

Кастукас усмехнулся:

– Может, и удался. Но вы можете заказать портрет и даже целую дюжину портретов и получше – у нашего Баранаускаса.

Баранаускас – друскеникский фотограф.

«Так отшучивался Чюрлёнис, – пишет Соломон Воложин и тут же задается вопросом: – Но что, если?.. Что, если у него не очень-то получалось “похоже”?..» Сестра его пишет о результате одного сеанса – о срисованной с нее и перечеркнутой девочке: «…вроде бы и похожа была на меня… То же, не более, можно сказать о брате, сличая два наброска (в три четверти и в профиль) с его тогдашними фотографиями анфас…» И далее: «Среди опубликованных зарисовок Чюрлёниса есть ученические эскизы голов. Многие датированы предпоследним годом его учебы, и среди них найдется одна-другая, проработанная довольно тщательно. И что же? Попадаются те, что называются у художников “замученный рисунок”…»

Так, может, Чюрлёнис не случайно избегал портретов и более или менее крупных лиц в своих произведениях? Исключения – картины «Истина», «Дружба», «Пан». Лица в «Пане», достаточно сомнительные по мастерству, выполнены еще в 1904 году, до начала учебы в варшавском училище. Но в знаменитой «Дружбе», написанной в 1906–1907 годах, лепка губ, например, выглядит просто жалкой даже по сравнению с едва проработанными щеками, лбом, носом и переносицей «этой чюрлёнисовской Нефертити».

«А ведь где как не в изображении человеческих голов, как не в портретной живописи наиболее бесспорно доказывает художник свое совершенство во владении рисунком!» – риторически восклицает Воложин и предполагает: «Может, Чюрлёнису сродни примитивное или наивное, как теперь называют, искусство?»

В Друскениках Кастукас рисованием и живописью занимается уже не ради собственного удовольствия, при этом совершенствует технику письма. Как и во время прошлых побывок, он пишет природу. И продолжает фантазировать и экспериментировать.

«Сейчас, после приезда в Друскеники, я загорелся изучением природы, – пишет Кастукас Повиласу. – Вот уже вторая неделя, как я ежедневно рисую по четыре-пять пейзажей. Нарисовал уже сорок штук. Возможно, что некоторые из них хороши. Зато с музыкой швах!»

Чюрлёнис любил работать на природе – писать пейзажи с натуры.

Если братья и сестры видели, что Кастукас кроме полотна на подрамнике, красок и мольберта ничего с собой не берет, знали: идет к калитке. Или за калитку. В березняк. Или на холм. Не дальше. Это у него называлось: иду на пленэр. (Значение слова в семье знали все. Правда, в силу возраста, не все правильно выговаривали.) И тогда за ним увязывались братья и сестры, те, что мал мала меньше.

Конечно же, они мешали сосредоточиться, на их «приставучие» вопросы Кастукас часто отвечает невпопад.

– Что там, за холмом? – спрашивает Ядзе.

– Солнце.

– Как это – солнце?! Солнце вон где, высоко.

– Там другое солнце.

– Что оно там делает?

– Корову на рогах поднимает.

– Но ведь у солнца нет рогов. Это у коровы рога!

Кастукас спохватывался:

– Ой, извини, Воробышек, ерунду я тебе сказал! Конечно же, у солнца нет рогов. Но оно точно скатится за этот холм.

– Как это?

– Увидишь!

В каких-то случаях Кастукас мог и отшутиться.

Проходится он металлическим шпателем по полотну. Ядвига спрашивает:

– А почему ты рисуешь ножичком?

– Потому что у меня нет вилки!

Кастукас смеется. Смеется и Ядвига, она понимает: брат сказал что-то веселое.

Кастукас расстилает под можжевеловым кустом свой белый холщовый пиджак:

– Полежи, Воробышек, погляди на небо. Какое оно красивое!..

Ближе к вечеру Кастукас с этюдником вышел из дома и повернул на огород.

Ядвига нагнала его у калитки:

– Уже скатилось?

Кастукас, задумавшийся, не сразу сообразил: о чем это Ядзе?

– Что скатилось? А, да… Нет, мы с тобой еще сможем наблюдать закат. А я попробую его зарисовать. Если ты мне не будешь мешать…

Еще письмо Повиласу:

«Уже скоро месяц, как я в Друскениках, а время пролетело, как один день. Иногда бывает печально, иногда задумаешься о лучших временах, которые уже прошли, или о тех, которые еще настанут. Иногда и вовсе становится грустно, но это только иногда, – тогда провожу вечера где-нибудь на берегу Немана или у озера, там, где легче предаться своим думам.

А вообще время проходит весело. Полная свобода, ни с кем не общаюсь, хожу в заляпанных масляной краской штанах и в старом пиджаке Стасиса… Встаю в семь утра и отправляюсь рисовать… Стасис, Пятрас и Йонас всегда со мной… По берегу Ратничеле шагаем до Латозера. Удивительные берега… Порой кажется, что попал в первобытный лес, а то вдруг перед тобой открываются дикие пещеры, молодые рощи, – одним словом, великолепно, и великолепие это так велико, что ничего не смог написать».

Конечно же, Чюрлёнис «скромничает». В это время он создал несколько значительных работ. Пожалуй, первой следует назвать картину «Музыка леса». Полотно проникнуто поэзией пробуждения. Сказочная рука перебирает струны-сосны и льется музыка в пробуждающемся лесу. Туман скоро исчезнет. Уже появляется свет, и скоро лес наполнится им. Сколько поэзии в картине! Душевное состояние можно описать только стихами. И вот стихи, стихи учительницы начальных классов Татьяны Слепневой:

В лесной глуши,

Где свет струится лунный,

Рукой тумана

Тронул арфу ветер.

Качнувшись, зазвенели сосны-струны,

Своей печалью наполняя вечер.

Шум леса легким эхом замирает,

И небо тихо соснам-струнам внемлет.

А звуки песни, по стволам стекая,

Смолой янтарной падают на землю.

«Музыку леса» первоначально Кастукас повесил на кухне – там картина провисела недолго. Она была не застеклена и очень быстро пришла бы в негодность. Кастукас укрепил ее над кроватью Юзе:

– Я хочу, чтобы лес привиделся тебе во сне – таким, каким он снился мне.

Говоря о становлении Чюрлёниса-художника, нельзя обойти вниманием его ранний цикл «Похоронная симфония» (или «Симфония похорон»). На переднем плане – синий гроб… Бесконечный поток людей… Пустая комната, женщина, склонившаяся над столом, где недавно стоял гроб…

«Симфония похорон» не только и не столько реквием человеку, прекратившему земное существование, но и философия, никем прежде не выраженная кистью и красками – это уже музыка на мольберте.

Изобразительное творчество Чюрлёниса условно можно разделить на три периода.

Первый – 1901–1903 годы.

В Лейпциге возникает первое серьезное, пока еще чисто любительское, увлечение живописью. Кистью и красками Чюрлёнис пробует выразить свои мысли, свое отношение к жизни, происходящему. Но это еще развлечение.

Второй – 1903–1906 годы.

Чюрлёнис начинает понимать, что живопись становится для него второй страстью после музыки, что это уже серьезно и что без постижения основ живописи не обойтись. Он начинает учиться.

Третий – 1906–1909 годы.

Живопись для Чюрлёниса становится основным занятием. Появляется вера в себя как в зрелого художника. Он выбирает свой, новый путь в живописи. У него большие планы. Но судьба не дает им свершиться…

«Пианино редко отдыхало»

Чюрлёнис ни в коем случае не собирался расставаться с музыкой, напротив, он страдал, что не может посвящать время музыке и живописи в равной степени.

«К живописи у меня еще бо́льшая тяга, чем прежде, я должен стать художником. Одновременно я буду продолжать заниматься музыкой и займусь еще другими делами, – пишет он Повиласу. – Хватило бы только здоровья, а я бы все шел и шел вперед!»

«Пианино редко отдыхало», – вспоминала Ядвига Чюрлёните. Далее она замечает, что в рукописях Кастукаса помечены места рождения некоторых его произведений – многие созданы в Друскениках и впервые исполнены на пианино, подаренном князем Огинским.

Семейные концерты в доме Чюрлёнисов были делом обычным. Но не обыденным. Завершив дневные дела, собирались в большой комнате. (Комната только называлась большой.)

Младшеньких брали на руки. Ядвига могла забраться за пианино, в образуемый им между стенами «пустой треугольник», а то и вовсе устраивалась на полу у ног того, кто был за инструментом, рядом с Ляморюкасом.

Концерты были не столь уж и часты. В основном же все садились за инструмент в отведенное отцом время. Когда Кастукас импровизировал, разговоры велись только шепотом, хождения по дому допускались только на цыпочках. В хорошую теплую погоду родители и старшие дети устраивались в беседке, младшие – под яблоней. Ближе к осени слушали импровизации, стараясь не скрипеть сочными яблоками. Летним вечером Кастукас мог играть до полуночи. Затемно приходил в беседку, целовал руку матери и, не сказав никому ни слова, уходил в мастерскую. Или же, накинув плащ, отправлялся на Неман. Все знали: вернется только на рассвете.

«Я видел горы, чело которых ласкало облака…»

В конце лета 1905 года Бронислава Вольман предложила Чюрлёнису и Евгению Моравскому поехать вместе с ее семьей на Черное море. На Кавказ и в Крым. Разумеется, за ее счет.

Начали с Анапы – жили на берегу моря. Потом через Новороссийск перебрались во Владикавказ. Оттуда по Военно-Грузинской дороге, через Крестовый перевал, в Тифлис[38], из Тифлиса – в Батум[39]. И – морем – в Крым.

У Чюрлёниса была возможность совершать одиночные прогулки по морскому берегу. («Слишком красиво, чтобы смотреть на эту красоту с кем-то еще».) Повиласу он пишет, как был счастлив, глядя на необозримые просторы, где «берега скалистые, высокие, местами недоступные, а с какой-нибудь горы видно почти полморя».

«Я рисовал или по целым часам сидел у моря, в особенности на закате я всегда приходил к нему, и было мне всегда хорошо, и с каждым разом становилось все лучше…»

«Я видел горы, чело которых ласкало облака, я видел гордые снежные вершины, которые высоко, над облаками, вздымали свои сверкающие короны. Я слышал грохот ревущего Терека, в русле которого уже не вода, а ревут и грохочут, перекатываясь в пене, камни.

Я видел в ста сорока верстах Эльбрус, подобный большому снежному облаку во главе белой цепи гор. Видел я на восходе (у Розинера – закате! – Ю. Ш., В. Ж.) солнца Дарьяльское ущелье среди диких, фантастичных, серо-зеленых и розовых скал. Мы шли тогда пешком, и эта дорога, как сон, на всю жизнь останется в памяти…»

Чюрлёнис увлекся фотографией и привез из путешествия много снимков. (Они сохранились!) В кругу семьи, в Друскениках, Кастукас упоенно рассказывал, как они с Моравским ходили по горной тропе к подножию ледника, по каким опасным местам им приходилось пробираться, и как там, где кончался язык ледника, играли в снежки и «катались» на «собственных саночках».

К «кавказскому» периоду жизни и творчества Чюрлёниса относится цикл стихотворений в прозе, известных как «Письма Девдурачеку». Кто это, Девдурачек (вариант – Девдурашка)? Правильнее спросить: что это? Несколько – умышленно – измененное название Девдоракского ледника на северо-восточном склоне Казбека, вблизи Военно-Грузинской дороги.

Письма Девдурачеку[40]

Смотри, среди снежных горных корон, среди гор, почти достигающих небес, стоит человек. Под его ногами облака прикрыли всю землю; там, внизу, происходят земные дела – суматоха, шум, болтовня, но облака прикрыли все. Тишина. Кругом белые, удивительные короны, поразительно величественные, изумительно красивые, из опалов и земчугов (жемчугов), из топаза и малахита, из хрусталя и алмазов. Потрясающе волшебные, огромные короны, а среди них стоит человек и смотрит, широко раскрыв глаза, смотрит и ждет. Обещал он, что на заре, в миг возжигания корон, в миг хаоса и танца лучей, запоет он гимн солнцу. Гимн солнцу. Под его ногами облака прикрыли всю землю. Тишина. Вокруг удивительно белые короны.

* * *

Эта ночь твоя, слышишь, малышка?

Слушай, слушай внимательно, затаи дыхание и слушай! Слышишь? Как тихо-тихо говорят звезды: «Эта ночь Твоя, малышка». Значит, видишь, что Ты – Госпожа тишины и звездной ночи, Королева пирамид, пальм, сфинксов и безкрайней пустыни. Улыбаешься? Раз так, то и я такой же великий Король, потому что я перед Тобой, потому что вижу Твою улыбку.

Ты – моя милая малышка, такая-такая крошечка.

* * *

Знаешь что, Казбечек, когда мы сидели на взгорке, я потихоньку сошел вниз и наблюдал за нами. Ты вся была в солнце, и солнце в Тебе, а я был весь освещен Тобой, и большая тень падала от меня почти на весь взгорок. И грустно мне стало вдруг и, знаешь, пошел я тогда долинами далеко-далеко, а когда вернулся к нам, Ты светилась еще больше, но моей тени уже не было совсем. Мы были очень заняты, надо было разрезать земляничку. Мы положили ее на листок и очень серьезно поделили – эту маленькую земляничку. И вспомнил я тогда, что было время, когда мир походил на сказку. Солнце светило во стократ ярче, огромные леса сверкающих серебряных орехов высились по берегам сонных изумрудных озер, и среди подпирающего небо золотистого хвоща летел страшный птеродактиль, летел шумно, дыша обжигающей угрозой, и исчез в лучезарной мгле двенадцати радуг, которые извечно стоят над Тихим океаном[41].

«Письма Девдурачеку» Чюрлёнисом написаны годом позже, в 1906-м, место же их написания обозначено условно, оно одно из тех, где удалось побывать или же, возможно, где он начал писать эти стихотворения в прозе, – «Крыница»[42].

Осенью Школа изящных искусств Стабровского устроила в Варшаве выставку студенческих работ. Внимание посетителей привлекли работы Чюрлёниса. Несколько его произведений были отобраны для продажи – оплатить их должны после закрытия выставки. Автор был окрылен первым успехом. Однако надежда хоть мало-мальски поправить материальное положение оказалась преждевременной и недолгой.

Вот как он сам об этом пишет:

«После возвращения с Кавказа, оказалось, что мне снова придется давать уроки музыки (чтоб они провалились), выяснилось, что деньги, которые я должен был получить за проданные на выставке картины, превратились в какие-то груши на можжевельнике. Покупатели или отбыли за границу, или вернули картины с целью сбить цену».

Глава девятая. «Чюрлянис – родом литвин» (1905 год). Варшава – Друскеники

Говорить в литовских семьях, даже в семьях интеллигенции, по-польски в последней четверти XIX века было делом обычным, школ, где преподавание велось на литовском, не существовало, не допускалось издание книг и периодики на литовском. Литовский разговорный язык сохранялся в сельской местности, благодаря в немалой степени священнослужителям – ксендзам.

Ядвига Чюрлёните пишет, что «со временем» к литовскому языку стали относиться, как к языку простолюдинов.

«Особенно энергично шел процесс ополячивания в городах и местечках, расположенных поблизости от границ старой Польши, – пишет она в мемуарах. – Таким образом, и Друскининкай (так в оригинале. – Ю. Ш., В. Ж.), выросший из литовской деревни, под влиянием огромного наплыва польских курортников постепенно ополячивался».

При поселении Чюрлёнисов в Друскениках от Константинаса (отца) потребовали, чтобы знал польский язык, так как службы в городском костеле, где он намеревался служить органистом, проходили на польском.

Ядвига Чюрлёните:

«Откуда наш отец, этот славный охотник из деревни Гуобиняй, знал польский – трудно сказать. Может, научился этому языку в начальной школе, а может, в ходе общения с поляками и готовясь стать органистом. Могу сказать только одно: отец совершенно правильно говорил по-польски, но, разумеется, не без примеси местных литуанизмов».

В семье Чюрлёнисы говорили на польском, но «даже те из братьев, что учились в Варшаве, хоть и прекрасно владели польским литературным языком, дома сохраняли “литовскую” интонацию».

С течением времени книжные шкафы в доме наполнялись польской литературой – литовских ни книг, ни газет не существовало.

«Так или иначе, но у нас в доме никогда не забывали о том, что мы – литовцы, – утверждала Ядвига Чюрлёните. – От родителей мы, дети, научились литовским песням и умели, лучше ли, хуже ли, сговариваться с литовскими крестьянами». При этом она констатировала тот факт, что Кастукас на протяжении всей своей жизни писал дневники только по-польски, как и все свои литературные произведения, а также большинство писем.

«Я полон решимости!..»

В 1901 году в ответ на преследование немцами польских учащихся в Познанской провинции варшавская молодежь учинила беспорядки перед консульством Германии. Чюрлёнис иронизировал: мол, гораздо логичнее было бы, по крайней мере ему бы больше понравилось, если бы тысяча студентов, вооруженных палками, пошли брать Берлин. И в то же время он вполне серьезно писал: «Мы должны гордиться, что мы – поляки, а на глупые немецкие преследования отвечать только презрительным молчанием. Отнята у нас земля, свобода, право, но нашего языка, нашего сердца, нашей интеллигенции не вырвать у нас даже силой…»

На рубеже веков происходит подъем литовского национального движения. Осенью 1905 года съезд общественных представителей в Вильне требует автономии Литвы, преподавания в школах, службы в костелах на литовском языке. В Варшаве создается Общество взаимопомощи варшавских литовцев – Константинас становится руководителем хора общества. В письме Повиласу он пишет (по Воложину – в 1906 году):

«Знаешь ли ты о национальном движении литовцев? Я решил все свои былые и будущие работы посвятить Литве. Мы изучаем литовский язык, и я собираюсь написать оперу».

Чюрлёнис описывает реакцию товарищей на это его решение:

«В Литовском обществе критика была встречена весьма сердечно. Все очень радовались и особенно тому, что всюду было совершенно четко, словно на бычьей коже, напечатано: “Чурлянис – родом литвин”».

В письмах Повиласу немало высказываний о «нашем литовском происхождении».

После того, как открылись литовские начальные школы, Чюрлёнис пишет сборник литовских песен для детского хора «Жаворонок»[43], готовит сборник народных песен для детского хора.

Репертуар хора, которым руководил Чюрлёнис, состоял из старинных народных песен, зазвучавших по-новому, раскрывая богатство народной мелодии.

«Старинные народные песни в согласии с новыми музыкальными требованиями», – напишет София Кимантайте о сути творчества Чюрлёниса в области народной музыки, «заложившей фундамент литовской национальной музыки», как определил роль Чюрлёниса композитор Юозас Груодис.

Национальная переориентация Чюрлёниса имела для него и негативную сторону.

Ядвига Чюрлёните:

«Надо упомянуть еще одну причину, в силу которой отношения между Маркевичами и Кастукасом, а также между нашими семьями, начали понемногу остывать. В 1905 году в нашей семье, благодаря Кастукасу, произошел перелом – возвращение ко всему литовскому. Далеко не всеми в Друскининкае эти веяния были встречены положительно, а некоторыми даже с открытой неприязнью. Особенно это касалось старожилов – семейств де Ласси, Керсновских и вновь прибывшего ксендза Волейки. Все это, несомненно, сказалось и на отношениях Маркевичей с нашей семьей».

Начиная с 1905 года в родительском доме Кастукас стал говорить о «литовских делах». Братья и сестры поддерживали его, а отец к национальному литовскому движению относился скептически.

В один из вечеров, когда сумерки поглощали двор и сад, а в доме сгущался полумрак, семья Чюрлёнис после ужина не спешила выйти из-за стола – отец со старшим сыном затеяли разговор о литовцах и «литвоманах». Кастукас вышагивал по комнате и с жаром доказывал свое. Отец возражал, сначала – резко, потом все сдержаннее.

Комната погрузилась в темноту. Одно лишь лицо Кастукаса освещалось, когда он чиркал спичкой, закуривая очередную папиросу. Диспут завершился приговором Кастукаса:

– Надо обязательно научиться как следует говорить по-литовски!

Он мягко положил руку на плечо засыпающей Ядвиге:

– Правильно, Воробышек?

Ядзе, резко вскинув голову, выпалила:

– Правильно!

Взрыв хохота. Бедная девочка испугалась, что сказала что-то не то, но тут же сообразила: смеются весело, значит, все в порядке.

Аделе вышла на кухню и вернулась с керосиновой лампой.

Кастукас присел к пианино, заиграл и бодро запел литовскую народную песню.

Отец молчал.

На следующий день в доме появились литовские газеты, в том числе «Виленский вестник»[44].

Кастукас написал Повиласу в Америку, и Повилас стал посылать в родительский дом газету «Литва»[45]. Сам же покупал и привозил в родительский дом книги на литовском языке.

Чюрлёнис (отец) говорил о «возрождении литовцев» открыто. В Друскениках многие, прежде всего знать восприняли это с возмущением, в лучшем случае – насмешливо.

Константинас (отец) посетил обе выставки сына (о них позже). Вернувшись домой, удивленный и обрадованный, он рассказывал:

– На выставке я встретил многих просвещенных литовцев. Они настолько хорошо говорили по-литовски, что я со своим «дзукским» наречием рта старался не раскрывать. А надо было! Потому что все эти господа поздравляли меня, благодарили, что я воспитал такого прекрасного сына – художника, «гордость литовского народа». Даже целовали.

«Колдуны, явившиеся из-под темной звезды!»

Константинас (отец) не скрывал своего нового отношения к литовскому языку, за что вскоре – в 1906 году – и поплатился. В Друскеники перевели на службу молодого ксендза Волейко.

Ядвига Чюрлёните полагала, что был он не польского происхождения, скорее, как она считала, ополячившийся литовец. Свои догадки основывала на том, что фамилия Волейко в Литве – распространенная.

До Волейко в костеле служили еще два настоятеля, о которых следует сказать.

Ксендз Зверко, красавец и аскет, был глубоко, до фанатизма верующий, католик. Его, ополячившегося белоруса, национальные вопросы не волновали. При Зверко в Друскениках не было ни повального пьянства, ни громких скандалов.

Ксендз Зверко безуспешно пытался обратить Кастукаса в свою веру.

Зверко сменил рослый, плечистый ксендз Вангялис. Было ему уже за пятьдесят, он вел разгульный образ жизни, ненавидел панов (эксплуататоров!), но политики сторонился.

Жил он так, как хотел и как считал для себя позволительным. Вместе с Вангялисом приехала его племянница Анусе.

Ксендз Вангялис и, в большей степени, его нестандартное поведение были интересны Кастукасу. Наведываясь в Друскеники, он, слушая рассказы о настоятеле, не сдерживал смеха, некоторые изречения даже записывал.

Не скрывал своих взглядов и ксендз Вангялис.

Константинас (отец) рассказывал:

– Церковные обряды отец Вангялис считает комедией. Он мне как-то сказал: «Если дураки за это платят, пусть платят, – я возьму».

Кастукас познакомился с «чудаковатым» священнослужителем, бывал у него дома. За разговорами засиживались допоздна. Кастукас не удержался и сделал углем эскизный портрет ксендза. Эскиз настоятелю понравился, и он стал уговаривать Кастукаса написать портрет его племянницы Ануселе.

После первого же сеанса тот вернулся домой в веселом расположении духа. Со свернутым с трубочку листом бумаги. Сдерживая смех, рассказывал:

– Написать Анусе мне предстояло на фоне висящего на стене большого черного распятия. Если бы вы видели, как Анусе нарядилась! Когда я вошел в комнату, она сидела в кресле в розовом шелковом платье, на шее четыре нитки разноцветных бус, в волосах – целый букет роз, а в ушах большие серьги в виде клубники; пальцы унизаны золотыми кольцами с драгоценными разноцветными камнями. В одной руке Анусе держала веточку руты, в другой – молитвенник. Рядом с ней на круглом столике стояли большой букет пионов и бутылка мадеры с двумя наполненными рюмками. Замершая, она в этом своем наряде очень походила на чучело… индюшки. Это был такой натюрморт! – Кастукас не сдержался – расхохотался; подавив смех, подвел черту под сказанным: – Но вы же знаете, я не люблю писать натюрморты.

– Но ты же написал! – удивился отец.

– Да, написал, но не Ануселе, а вот что!

Кастукас развернул лист. Взорам присутствующих предстал пейзаж: обрыв Немана с впадающим в него ручейком Мельничеле…

За все время существования костела в Друскениках Вангялис был первый настоятель, который говорил по-литовски. На смену «жемайтийскому медведю», как его называли прихожане, прислали тридцатилетнего, с «элегантными мирскими манерами», амбициозного Волейко. Неверующие варшавяне ксендзов называли «помидорами». Это прозвище подходило Волейко как никакое другое.

Ядвига Чюрлёните:

«Он даже молитвенник носил, как-то отставив руку в сторону, словно напоказ. Простых людей к себе и близко не подпускал.

Если женщина целовала ему руку, спешил вытереть, приговаривая:

– Выпачкала мне руку! Кто тебя просил целовать!»

До 1905 года хоть литовский язык и не был официально признанным языком в Литве, но старшее поколение литовцев в Друскениках «разговаривало и ругалось» по-литовски. Волейко, как предполагала Ядвига Чюрлёните, очевидно, поставил перед собой цель нанести последний, сокрушающий удар по всему, что еще сохранилось от древних литовских традиций, от языка и до обычаев.

Соседи Чюрлёнисов, с которыми изначально были хорошие отношения, смотрели на них не с пониманием – снисходительно. Как на чудаков. Живут бедно, но имеют пианино, и не одно; покупают и читают книги, выписывают газеты; по мере взросления дети едут учиться в Варшаву. Повилас вообще каким-то чудодейственным образом очутился аж в Америке. В общем, живут Чюрлёнисы не как все. К тем, кто «не как все», людям и семьям, в любом уголке земного шара всегда относились настороженно.

С появлением в Друскениках ксендза Волейко злые языки вдруг стали называть Чюрлёнисов язычниками и колдунами, как потом выяснилось, по «подсказке» нового настоятеля. Поверить в это было нетрудно. В то время, когда большинство жителей городка в поте лица своего добывали хлеб насущный, Чюрлёнисы «веселились» – музыка в их доме не звучала разве что только глубокой ночью и ранним утром.

Выходит Аделе за калитку – у забора соседнего дома стайка соседок. Чешут языки:

– Не иначе как нечистый обратил их в язычество!

– А я, когда прохожу мимо дома Чюрлёнисов, на всякий случай спешу перекреститься.

– Здравствуйте, кумушки, – бросила Аделе и быстрым шагом обошла соседок.

Эта история, рассказанная матерью, развеселила Кастукаса:

– Что бы нам такое страшное придумать, чтобы убедить соседей в том, что мы – колдуны! Колдуны, явившиеся из-под темной звезды!

– Ой, сынок, не буди лихо!

– Поздно, – только и сказал отец.

Вскоре после своего прибытия в Друскеники новый настоятель после службы пригласил Чюрлёниса к себе домой. Предупредить домашних о неожиданном визите у Константинаса (отца) не было возможности. Аделе, не дождавшись мужа к ужину, вместе с Юзе пошли к костелу. Кто-то из встреченных знакомых подсказал: он у настоятеля.

– Да, пан органист у нас, – подтвердила вышедшая на стук служанка.

– Мы подождем пана органиста, – сказала Аделе и уточнила: – На улице.

– Мама, смотрите, смотрите! – прошептала Юзе и кивнула на окно.

Ксендз Волейко сидел в кресле в «панской позе», закинув ногу на ногу. Чюрлёнис стоял у двери и что-то взволнованно говорил. Похоже, оправдывался.

Аделе взяла Юзе под локоть.

– Идем, дочка. С отцом все в порядке. А нам негоже в чужие окна заглядывать.

Константинас (отец) домой пришел не скоро. Взволнованный (если не сказать, взбешенный), он, успокаиваясь, долго гулял по городу.

Никому ничего не сказал – поспешил лечь в постель.

За полночь Аделе выпытала все же у мужа, что случилось.

– Пан Волейко взялся читать мне нотацию! Дескать, я плохо воспитываю детей. Дети растут еретиками, костел посещают редко. Дома завели хор, который исполняет какие-то хамские песни. Он так и сказал – «хамские». Старший наш, Кастукас, вообще собирается в Друскениках устроить концерт. «Для чего? Чтобы возмутить людей!» – так сказал пан Волейко, – Константинас интонационно – полушепотом! – передал эмоциональную речь ксендза. – Потом заговорил обо мне. «Мне нужен лакей! Понимаете, лакей! – сказал он. – У вас как у органиста довольно-таки приличное содержание и не очень много работы, у вас есть время рыбачить на Немане, могли бы колоть мне дрова, могли бы чистить мне обувь и выполнять другую работу по хозяйству». Приличное содержание! Это десять-то рублей в месяц «приличное содержание»?!

– Догадываюсь, что ты ответил Волейке! – вздохнула Аделе.

– Да-да! Так прямо и врезал: никогда лакеем не был и не буду. Я – органист. Чем я занимаюсь в свободное время, никого не касается. Еще прибавил: да, я вынужден и рыбу ловить, и другим промыслом заниматься, потому что приличных, по-вашему, денег не хватает на содержание моей действительно большой семьи!

– И что он?

– «Если так, нам придется расстаться!»

Аделе:

– Ладно бы в чем-то провинился. Около тридцати лет прослужил на одном месте! Обещали пенсию, и вот как все закончилось…

Константинас (отец) собрался писать жалобу по поводу своего увольнения, Кастукас отговорил:

– Кому? Епископу? Отец, свинья всегда заступится за своих поросят, и ничего из этого не выйдет – только озлобление и месть.

Константинас (отец) стал мрачным, замкнутым. Аделе с Юзе, посовещавшись, стали прятать от него револьвер…

Константинас (отец) стал по воскресеньям ходить и ходил, пока позволяло здоровье, в собор Святого Бартоломея (Варфоломея) в деревню Ратнича, что в трех километрах от Друскеников – там служба велась на литовском языке. Он подружился с ксендзом Бернатосом, оказавшимся противником «ополячивания» литовцев.

Константинас (отец) по-прежнему покупал литовские газеты, прочитав, раздавал соседям, случайным знакомым. Предлагал всем желающим для чтения книги из домашней библиотеки, которую собирали всей семьей.

Епископ фон дер Ропп[46] все же оказался в курсе увольнения органиста костела Пресвятой Девы Марии Шкаплерной в Друскениках.

В архиве литовского историка, фольклориста, публициста, общественного деятеля – патриарха литовского национального возрождения Йонаса Басанавичюса было обнаружено письмо госпожи Вольман, написанное ему в 1907 году, где пани Бронислава пишет, что встревожена и возмущена тем, что отца Чюрлёниса несправедливо освободили от обязанностей органиста, что она пытается оказать воздействие на высшие духовные инстанции в Вильне, чтобы его восстановили в должности или хотя бы компенсировали принесенный ущерб.

«Последними словами епископа было обещание, что он лично напишет Волейке. Кроме того, он обещал заинтересовать делом отца Чюрлёниса литовских ксендзов… Остается терпеливо ждать результатов».

Похоже, епископ сдержал слово – «лично» написал Волейке, и за «результатами» дело не стало – ненависть Волейки еще больше обострилась, и уже не только к бывшему органисту, но и ко всей его семье.

Знал ли Чюрлёнис об обращении госпожи Вольман к епископу? Ядвига Чюрлёните предполагает, что, скорее всего, не знал.

Глава десятая. «Это действительно искусство будущего» (1906 год). Вильна – Санкт-Петербург – Дрезден – Нюрнберг – Мюнхен – Вена – Прага

В 1906 году Чюрлёнис поселился в Вильне.

Годом раньше он пишет пастелью цикл из тринадцати картин, которые под названием «Сотворение мира» уже темперой повторяет для выставки, состоявшейся в начале 1907 года в Вильне. С Повиласом делится планами – в письме:

«У меня есть намерение писать его (цикл) всю жизнь – это “Сотворение мира”, только не нашего по Библии, а какого-то фантастического».

Этот цикл понять непросто, художник подводит зрителей к картинам и оставляет одних, давая простор их воображению.

«Чурляниса вещи произвели фурор в Петербурге»

В апреле 1906 года в Санкт-Петербурге в Императорской Академии художеств открылась выставка работ студентов российских рисовальных школ, среди которых были и работы учеников Варшавской школы изящных искусств. Всего на выставке было представлено около пяти тысяч работ, которые разместились в Рафаэлевском зале – он входит в анфиладу парадных залов второго этажа главного здания.

В середине XIX века здесь были развешаны огромные копии в роскошных резных золоченых рамах, выполненные русскими и иностранными живописцами с оригиналов мастеров итальянского Возрождения, большая часть которых была подарена Академии художеств Николаем I.

В 1920-е годы живописные полотна были вынуты из рам и вмонтированы в стены.

Над дверями Рафаэлевского зала и на стене напротив окон размещены копии фресок Рафаэля и его учеников, входящих в комплекс росписей Ватиканского дворца, так называемых «станц» Рафаэля. (Отсюда название.) Копии были выполнены по заказу Академии художеств ее пенсионерами.

Пенсионер, с XVIII по начало XX века в Российской империи – выпускник Императорской Академии художеств, получивший денежное пособие (пенсион) для дополнительного совершенствования мастерства, аналог современного гранта. Как правило, полученные средства пенсионеры расходовали для выезда за границу в Италию или другие страны. В пенсионеры попадали лучшие из лучших, в основном из числа окончивших академический курс с Большой золотой медалью.

Многие из копий принадлежат кисти выдающихся русских художников первой половины XIX века, таких как Карл Брюллов, яркими представителями русской академической школы.

Варшавская школа изящных искусств была представлена работами ее учеников, написанных за последние два года; среди них 28 картин – Чюрлёниса. Именно они оказались в центре внимания посетителей и прессы.

Две уважаемые столичные газеты – «Санкт-Петербургские ведомости» (25 апреля 1906 года) и «Биржевые ведомости» (30 апреля) – опубликовали статьи Николая Брешко-Брешковского. Авторитетный художественный критик и журналист, анализируя экспозицию, писал в основном о Чюрлёнисе.

«Выставка Варшавской рисовальной школы… Богатство ее – выставлено около пяти тысяч номеров (здесь журналист ошибается – это общее количество работ, представленных на выставке. – Ю. Ш., В. Ж.) – говорит о необыкновенной продуктивности. Много работают, учатся. Заметно стремление к творчеству… по сравнению с другими школами варшавская идет впереди. Говоря об учениках варшавской школы, нельзя ни в коем случае обойти молчанием длинной серии фантастических пастелей Чурляниса. Чурлянис – родом литвин. По словам Стабровского, он, кроме того, и музыкант, окончивший две консерватории. Его музыкальностью и объясняется отчасти его мистическое, туманное творчество. Видишь сразу перед собой художника, привыкшего грезить звуками. Представляется, что из этого Чурляниса может выработаться крупный, самобытный художник. Даже теперь, на заре своей деятельности, он совершенно самобытен, никому не подражает, прокладывая собственную дорогу… Вот это действительно искусство будущего».

Рецензент подробно описывает цикл «Сотворение мира», «Музыку леса», «Покой» и другие картины, отмечая, что это лишь десятая часть выставленных работ художника.

Отрадно заметить, что приведенный выше текст был написан и опубликован в столичных газетах тогда, когда художник Чюрлёнис еще никому не был известен, даже на родине.

В апреле 1906-го Лидия Брылкина записала в дневнике: «Чурляниса вещи произвели фурор в Петербурге».

Скрытое многоголосие «Покоя»

В письме от 1 октября 1906 года Повиласу Кастукас подробно описывает, как реагировали на первую публичную, подчеркнуто положительную критику на его картины в газете «Биржевые ведомости»:

«Ну и, наверное, ты эту критику знаешь… она произвела большое впечатление на знакомых. Госпожа Вольман в то время была в Петербурге, и, как только появился этот номер “Биржевых ведомостей”, один экземпляр отправила родителям, а один – Генюкасу и, кроме того, как говорят, чуть не сошла с ума от радости и тут же купила за 25 рублей мой “Покой”».

«“Покой” – одна из наиболее известных работ раннего Чюрлёниса (1904 г.). Тихая вода и остров, похожий на хвостатое существо… Таинственные огни (может быть, костры рыбаков), словно направленные на зрителя глаза… Вероятно, по замыслу художника, необычный, даже странноватый, пейзаж должен обволакивать человека, приводить его в состояние покоя, как это происходит утренней или вечерней порой на берегу спокойного водоема.

Считается: остров (он основа композиции) навеян Чюрлёнису островком с романтическим названием “Остров любви”, что на Немане, рядом с Друскининкаем.

“Покой” и на первый взгляд картина не ландшафтного жанра в традиционном понимании – это мысли и эмоции художника, запечатленные в природных формах.

Позже художник выполнил еще один вариант “Покоя” (оба – пастелью). В Национальном художественном музее им. М. К. Чюрлёниса в Каунасе ранний вариант представлен в экспозиции, а более поздний хранится в запаснике. Он характерен чрезвычайно нервным штрихом. Воздух прямо как бы вибрирует, море “морщится”. В “глазах” мыса просматриваются даже зрачки; весь он более развернут к зрителю и напряжен как зверь перед прыжком».

Соломон Воложин, анализируя картины Чюрлёниса, приходит к выводу: Литовское Возрождение может гордиться такой живописью! Что же касается «Покоя», он пишет, что второй вариант картины в галерее не экспонируется «поделом», и объясняет, почему: «Слишком уж здесь выпячена угроза».

«Откровенно страшен в своей контрастности акварельный вариант. Гигант в нем выглядит не столько недобрым, как в основной картине, сколько попросту страшным. Двойственность “мыс-чудовище” здесь сильно ослаблена. Это все-таки больше чудовище, чем что-нибудь другое. Угроза горит в рысьем взоре белых бешеных бессмысленных глаз. Из воды торчит задранный хвост-плавник…»

В 1830 году 27-летний дипломат, служивший в Германии, и поэт Федор Тютчев написал стихотворение «Безумие». Знал ли его Чюрлёнис? Возможно. Скорее – нет. Но – сравните! – полное совпадение образов в поэтическом тексте Тютчева и на картине Чюрлёниса «Покой».

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым, небесный свод, –

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.

Под раскаленными лучами,

Зарывшись в пламенных песках,

Оно стеклянными очами

Чего-то ищет в облаках.

То вспрянет вдруг и, чутким ухом

Припав к растреснутой земле,

Чему-то внемлет жадным слухом

С довольством тайным на челе.

И мнит, что слышит струй кипенье,

Что слышит ток подземных вод,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход!

Марк Эткинд в связи с картиной «Покой» делает следующее сопоставление: «А. Блок, анализируя “Безумие” Тютчева, говорит, что оно “напоминает современную живопись – какое-то странное чудовище со стеклянными очами”, вечно устремленными в облака, зарывшееся в пламенных песках». Эту цитату Эткинд завершает так: «Блок не видел “Покоя” Чюрлёниса. Просто драматический символ этой картины был характерен для духа времени».

И еще одна невероятная параллель! Судя по всему, петербургскую выставку, где экспонировался «Покой» Чюрлёниса, посетил юный Николай Пинегин, выпускник Казанского художественного училища, в недалеком будущем студент Академии художеств, а в более далеком – художник, писатель и полярник, участник печально знаменитой экспедиции полярного исследователя Георгия Седова, не достигшей, как планировалось, Северного полюса.

Повествуя в книге мемуарного плана «В ледяных просторах» о вынужденной зимовке экспедиционного судна «Святой Фока» на Земле Франца-Иосифа, Пинегин пишет: «Если от пристани “Фоки” перевести взгляд на юг, – там громадная скала – полуостров Рубини-Рок (скала Рубини). Его двухсотметровые обрывы, кроме восточной части, неприступны. На западе в трех километрах лежит островок Скотт-Кельти. И он, и Рубини-Рок свободны от льда. Свободны и мысы острова Хукера вблизи этой скалы. В мглистый день, когда мы увидели те мысы, они походили на видения художника-фантаста Чурляниса. Впоследствии, в 1913 году при топографической съемке бухты Тихой эти мысы были названы “горами Чурляниса”».

Этот нерукотворный памятник, «поставленный» Чюрлёнису самой природой и героями-путешественниками, появился на полярной карте спустя лишь два года после смерти художника…

Видел ли картину Георгий Седов, неизвестно. Можно только предположить: без его одобрения или ведома едва ли топонимический объект получил бы имя мало неизвестного тогда в России литовского художника (и композитора).

Позже гора была условно поделена надвое; предгорья получили название плато Чюрлёниса, а ее покрытый айсбергами купол был назван куполом Чюрлёниса.

В 50-х годах ХХ века советские ученые опубликовали фотографию гор Чюрлёниса. А в 1980-е годы мы нашли в Музее Арктики фильм, снятый экспедицией Седова с этими скалами вблизи стоянки судна «Святой Фока».

Феликс Розинер пишет: «Ясно, что седовцы, глядя на бухту Тихую, вспомнили именно “Покой” Чюрлёниса. Такова была сила этой живописи: художник создал поэтический зрительный образ, который продолжал жить в сознании путешественников, вступивших в величественную схватку с полярной природой. Не это ли лучшее доказательство того, что настоящее искусство необходимо людям даже в самые трудные минуты?»

Мнения даже авторитетных зрителей относительно «Покоя» могут быть полярны. Яна Жемойтелите считает картину «оглушающее молчаливой», в то время как Владимир Федотов, художник, отмечает «скрытое ее многоголосие».

Феликс Розинер утверждает, что «Покой» в качестве иллюстрации попал в пособие по шизофрении. Оказывается, психически неуравновешенные люди не выдерживают созерцания «Покоя».

Сам же Чюрлёнис высокой оценки своих произведений на выставке в Петербурге не ожидал и «даже стыдился как незаслуженной».

Из письма Повиласу:

«Вообще, больше всех и сердечнее всех радовались Вольманы, и так это сильно, что я не знал куда деваться. Как это смешно, правда, Павлик? Ведь не я изменился и не мои картины сделались лучше, а только печать расшевелила людей, так или иначе настроила в отношении меня. Этот факт ясно освещает людей и их оценки».

Евгений Моравский, получив от госпожи Вольман экземпляр «Биржевых ведомостей», «немедленно» пришел к своему другу Кастусю.

«И очень заинтересованно расспрашивал, что нового я написал за это время. Я показал ему эскизы к циклу “Гимн”, он их рассматривал с любопытством специалиста…» – пишет Чюрлёнис в том же письме Повиласу.

Пишет он ему и о Маркевичах:

«На Маркевичей это произвело большое впечатление (мне жаль, что меня при этом не было). Сам Маркевич (представь себе) читал статью вслух, а все сидели и слушали, а когда он кончил читать, все, говорят, еще долго сидели – так они были ошеломлены. А когда я позже зашел к ним, старались не касаться статьи критика, как дела непонятного и раздражающего. Я был очень рад».

Доктор Юзеф Маркевич не понимал, зачем Чюрлёнису становиться художником. Его сын Петр возражал отцу: Кастусь уже художник!

На выставке был представлен портрет и самого Чюрлёниса, «писанный товарищем».

Николай Брешко-Брешковский:

«Какая благородная голова с умными, благородными глазами! Это пантеист чистейшей воды. Все свое творчество он отдал на служение стихийной обожествленной природе, то кроткой, ясной, улыбающейся, то гневной, помрачневшей, карающей… В нем много смутного и недоговоренного. Как в звуках! Недаром Чурлянис – музыкант».

«Как здорово было бы летать на собственных крыльях»

Летом 1906 года госпожа Вольман субсидировала поездку Чюрлёниса за границу Российской империи (100 рублей!), и он смог посетить культурные центры Западной Европы – Дрезден, Нюрнберг, Мюнхен, Вену, Прагу. Чюрлёнис знакомится – в подлинниках! – с творениями великих художников, как академической школы, так и новых направлений.

«Неизгладимые воспоминания, впечатления на всю жизнь – это Нюрнберг, Прага, Ван Дейк, Рембрандт, Бёклин, ну и Веласкес, Рубенс, Тициан, Гольбейн, Рафаэль, Мурильо и т. д.», – пишет Чюрлёнис. В раздел «и т. д.» следует отнести «итальянскую майолику, греческие и римские амфоры, персидские кувшины, майоликовые камины XVI века, восточную керамику, стеклянные антики…» – это из другого его письма.

С работами Арнольда Бёклина Чюрлёнис познакомился и особо выделил этого швейцарского художника, как мы уже отмечали, еще во время учебы в Лейпциге, в 1901 году. Кстати, Александр Бенуа называл Бёклина «Вагнером изобразительного искусства».

«Да он восхищался Бёклином и другими художниками нового направления, – пишет Соломон Воложин, – но не стал их последователем – это еще раз подтверждает, что Чюрлёнис шел своим путем, еще никем не пройденным. Чюрлёнис не ставил под сомнение наследство европейской живописи, как это делают постимпрессионисты. Он стоял в стороне от создававшихся и проходящих новых течений в живописи. Он и не думал о создании своего направления, своего стиля. Он просто выражал свои мысли и представления об окружающей природе, о Вселенной в картинах».

Чюрлёнис вновь в Друскениках.

Традиционное застолье. Кастукас рассказывает о Дрездене. Рассказывает образно, так, чтобы родителям, братьям и сестрам нетрудно было представить, как он идет по Дрездену, подходит к Цвингеру.

– Цвингер – это такой дворцовый комплекс, в котором находится знаменитая Дрезденская картинная галерея, она называется Галереей старых мастеров. – Кастукас вытаскивает из привезенной коробки пачки открыток, перебирает, находит нужную: – Это королева дрезденской коллекции! «Сикстинская мадонна» великого Рафаэля. А вот этот старик с длинной бородой – это великий Леонардо. Леонардо да Винчи был не только великим художником, но и великим ученым, он в своем далеком Средневековье мечтал, чтобы человек научился летать как птица. И только сейчас люди изобрели такие аппараты, на которых можно летать. Называются они аэропланы. Но как здорово было бы летать на собственных крыльях – как Икар.

– Икар – кто это?

Кастукас рассказывает об Икаре.

Он перебирает открытки с шедеврами мировой живописи.

– Это уже Мюнхенская картинная галерея. Рубенс, «Охота на львов».

Картина производит жуткое впечатление на семилетнюю Ядвигу. В клубке сплелись вооруженные мечами и копьями люди и львы. Лев стаскивает с коня, вставшего на дыбы, безоружного всадника, другой лев придавил к земле обнаженного человека…

Йонас удивленно смотрит на Кастукаса:

– Что-то я не пойму, кто на кого охотится: люди на львов или львы на людей.

– Кто победит, тот и охотник… Может, на сегодня хватит?

– Кастукас! А покажи еще «подарки Черного моря»!

– Сколько можно! Я столько раз вам показывал «подарки Черного моря» и рассказывал о прошлогоднем путешествии, за которое тоже не могу не быть благодарным все той же госпоже Вольман.

«Лачуга» Рутковского

Кастукас приехал в Друскеники с Леопольдом Рутковским, еще одним своим другом, начинающим художником. Дружелюбный, живой, разговорчивый, нервный, амбициозный, острый на язык и склонный к эксцентричным выходкам, подающий, как считал Чюрлёнис, большие надежды – Рутковский не был студентом Школы изящных искусств Стабровского – материальные условия семьи не позволяли. Он участвовал в революционных событиях 1905 года. Сколько-то времени провел в тюрьме. Это не могло не сказаться на его душевном состоянии и поведении.

Рутковский провел в Друскениках целое лето.

Кастукас уехал в Поланген. Рутек впал в уныние. По ночам он не спал – что-то писал на веранде. Днем рвал написанное, сжигал в крохотном дворике Чюрлёнисов – разводил костер из этих бумаг под черемухой. Ложился на песок. Когда костер затухал, поднимался и, не отряхнувшись, отправлялся на прогулку по Друскеникам. Соседи Чюрлёнисов его жалели, сочувствовали, спрашивали Константинаса (отца), отчего такой молодой парень сошел с ума. Рутеку понравилось быть «городским сумасшедшим», это его веселило.

Константинас (отец) гордился «своими домиками». Особо заботился о том, что ближе к дороге. Каждую весну, готовясь к сдаче его курортникам, постоянно в нем что-то обновлял – переклеивал обои, красил полы. И вдруг он слышит, как Рутковский предлагает его детям:

– Пошли в ту лачугу, там уютнее.

Константинас пожаловался Аделе:

– Кастукас никогда бы так не сказал: «лачуга»!

Аделе принялась успокаивать супруга:

– Константинас, ты никогда не был в Варшаве, не видел, в каких хоромах там люди живут. Мне-то такие дома противны, никогда бы не променяла наши «лачуги» на каменную «коробку», но для Рутека…

Вернулся Кастукас. Отец и ему пожаловался на неблагодарного гостя. Кастукас заступился за своего друга:

– Отец, Рутек очень талантлив, но он очень несчастный человек. Мы еще услышим о нем как о хорошем художнике!

Константинас (отец) махнул рукой и пошел в сад. Переубеждать сына было бесполезно.

Кастукас в своем прогнозе ошибся – Леопольд Рутковский женился на дочери банкира и перестал заниматься живописью. Случилось это уже после смерти Чюрлёниса.

Глава одиннадцатая. «И займусь другими делами…» (1906 год). Друскеники

Утро. Кастукас в своей маленькой мастерской сидит за мольбертом. На подоконнике раскрытого окна появляются чашка ароматного кофе и тарелка с булочками. Кастукас мгновенно ловит руку матери, целует ее.

– Ты бы мог еще поспать, – говорит сыну, появившись в оконном проеме, Аделе. – Что так рано встаешь? Дня тебе мало?

– Знали бы вы, мама, как приятно работать по утрам! – Кастукас демонстративно поднял дымящуюся чашку. – Особенно после чашечки душистого кофе! А искупаюсь в Немане, станет еще лучше!

«Почему вы не играете мои прелюды?»

Ядвига сменила за пианино Йонукаса. Она исполняла пьесу Грига, когда в комнату на цыпочках вошел Кастукас.

Слушал молча, потом сказал:

– Брось, Ядзе! Лучше играй «прелюдки» Баха. Вот послушай.

Кастукас отставил стул с сестренкой чуть в сторону, на его место поставил свой и сыграл фугу до минор Баха.

Ядвига всплеснула руками:

– Какой восторг! Я никогда не оставлю Баха!

– Пообещай, что к каждому моему приезду в Друскеники будешь разучивать что-нибудь из Баха.

– Обещаю, обещаю! – захлопала в ладоши Ядзе.

– А сейчас я вам объясню конструкцию фуги, – Кастукас оглянулся. – Йонас, и тебе это важно знать. Фуга строится вокруг короткой мелодии – темы. Диапазон темы обычно не превышает октавы. Тема не должна быть длинной, чтобы ее можно было легко запомнить и узнавать в течение всей фуги…

Баха сменил Бетховен.

Кастукас откинулся на спинку стула.

– Мы должны знать все сонаты Бетховена. И все его девять симфоний. Бах рождает чувства серьезные, возвышенные. Бах очень подходит к нашим полям, лесам, бурному и солнечному небу. Бетховена вы можете услышать в спокойном течении Немана и в неумолкаемом говоре Ратничеле.

Последовали просьбы:

– Кастукас, сыграй «Лунную сонату».

– Не «Лунную» – Третью!

– И ту и другую!

Кастукас сыграл обе. Повернулся:

– Йонас, а теперь ты! У тебя очень хорошо получаются этюды и прелюды Шопена.

Братья и сестры исполняли и произведения Кастукаса – когда его не было дома.

– Почему вы никогда не играете мои прелюды? Они вам не нравятся?

Все промолчали. И только Ядзе раскрыла нотную тетрадь:

– Смотри, Кастукас, как прилежно мы переписали твои прелюды.

Кастукас рассмеялся:

– Стесняетесь при мне их играть! Ядзе, играй.

– Что играть?

– Все, что придет в голову.

Ядвига сыграла все, что знала наизусть:

– Все!

– Играй еще!

– Что?

– То же самое.

На следующий день Ядвига вновь позировала брату. За окном послышался призывный голос морожника – она не посмотрела в сторону окна или двери. Даже не пошевелилась!

Сеанс закончен. Ядвига соскочила со стула, миг, и она по ту сторону мольберта. Портрет… Это не был портрет, как она ожидала. Светловолосая девочка в ярко-красном платье играла на пианино. Ноги у девочки были точно такого же цвета – ярко-красные!

Ядвига разревелась. Кастукас взялся объяснять:

– Воробышек, ноги – это не так уж и важно, не надо обращать внимание на мелочи.

Ядвига всхлипывала. Уж эта картина, была уверена она, точно отправится в печь! Но Кастукас не посмотрел в сторону печи. Так и оставил портрет на мольберте. Вероятно, этой своей работе он придавал значение.

Кастукас сменил тему разговора:

– Ты что-то из Баха новое выучила? Твоя очередь показывать!..

У Чюрлёнисов гостит Влодзимеж Моравский.

За завтраком собирается вся семья. Влодек делится своими впечатлениями о концерте из произведений «Бвамса» («р» он не выговаривает), тут же садится за пианино и «подкрепляет» свой рассказ Концертом Брамса ре-минор для фортепиано с оркестром. Затем играет начало бемольной сонаты Шопена, после чего говорит:

– Такого драматизма я не встречал ни у одного композитора!

– А Бетховен? – Йонукас теснит Влодека на стуле: – Слушай!

Йонаса за инструментом сменяет Пятрас.

– А Шуман?

Кастукас удаляется к себе в комнату. Все знают: его нельзя отвлекать от работы – не нужно с ним заговаривать, тем более задавать вопросы. Младшим невтерпеж увидеть, что появилось на холсте; головки Вале или Ядзе поднимаются над подоконником раскрытого окна. Кастукас на мгновение отвлекается от холста, мазком кисти проходится по любопытным носикам сестренок.

Его выход из мастерской, ближе к обеду (он обычно работал до обеда, каждый день), как сигнал: все шалости допустимы! Никто браниться не станет.

Кастукас командует:

– Купаться! Все к Неману!

Галоши на пианино

В деревне Липлюнай жил старый добрый знакомый Чюрлёниса крестьянин Припесчюс. Он свободно говорил и читал по-литовски, по-польски и по-русски. (Кастукас и у него учился литовскому языку.)

Человек он был оригинальный.

Во время одного из прошлых визитов в Липлюнай Чюрлёнис привез Припесчюсу один из томов Всеобщей энциклопедии Самуэля Оргельбранда на польском языке, 1898 года издания, и, как выяснилось, тот почти всё выучил наизусть!

Припесчюс купил себе галоши – в то время они считались предметом роскоши. Отправляясь в костел, брал их с собой. Шел же босиком, даже по грязной, дождями размытой дороге. Перед храмом надевал ботинки, на ботинки натягивал галоши.

С галошами Припесчюс не расставался и в хорошую погоду. Ядвига Чюрлёните вспоминала, как он заглянул к ним «на минуточку», «проходя мимо».

Стояла жара. Припесчюс на пороге снял запылившиеся галоши, обтер их рукавом, а войдя в дом, как некую драгоценность поставил их на пианино. Детвора, оказавшаяся невольным свидетелем столь кощунственного поступка, набросилась на «незваного» гостя чуть ли не с кулаками. На крик из кухни вышла Аделе. Ей стоило большого труда объяснить Припесчюсу, что так поступать не следовало, что ничего с галошами не случится, если оставить их на веранде, возле входной двери. Припесчюс последовал совету Аделе. Вернувшись в комнату, он как завороженный уставился на висевшую над пианино картину: бородатый пилигрим с длинными ниспадающими на плечи волосами, с котомкой на плече, брел по дороге; пейзаж был явно не местный – южный.

– Это Кастукас нарисовал? – обернулся Припесчюс к Аделе.

– Да, Кастукас написал и подарил мне, – подтвердила Аделе. – Но это копия с картины неизвестного итальянского художника. – Аделе смущенно улыбнулась: – Кое-кто из крестьян принимает картину за икону и, сняв шапки, крестится. Дорогой мой Припесчюс, не повторите, пожалуйста, их ошибку.

Кастукаса дома не было.

Вечером Аделе рассказала ему о визите Припесчюса – и про пикантную сценку с галошами, и про то, как он стоял перед картиной.

– Я сделаю еще одну копию и подарю ее Припесчюсу, – сказал Кастукас.

Когда Кастукас, обернув картину мешковиной, собрался в Липлюнай, составить ему компанию вызвался отец. Навязалась Ядвига.

– Ядзе, путь неблизкий, – предупредил Кастукас.

– Ничего, я большая. Мне уже семь лет.

– С тобой мы точно только к вечеру дойдем! Придется у Припесчюса заночевать.

– Ничего, – повторила Ядвига, – у него и для меня место найдется, я – маленькая.

Кастукас рассмеялся:

– Ты уж определись, пожалуйста, большая ты или маленькая.

Вышли на высокий берег Немана. Кастукас не удержался – достал из кармана этюдник и принялся зарисовывать открывшийся перед ними пейзаж.

Пошли дальше. Через Неман на лодках переправлялись крестьянки на вечернюю дойку коров – коровы паслись на противоположном берегу. Женщины пели. Чюрлёнисы, отец с сыном и маленькая Ядзе, остановились – стояли и слушали!

К Липлюнай, в самом деле, добрались только под вечер. Но и на окраине деревни сделали остановку – у одного из домов заслушались песней, которую пела молодежь.

– Ну что я говорил, к вечеру и добрались, – сказал Кастукас. Ядвига слова его приняла в свой адрес – как упрек.

– Не я, не я виновата! Это ты – ты так долго рисовал на берегу Немана! А потом – эти песни!

– А что песни – разве плохо? Стоит ли жалеть о времени, когда нам судьба преподнесла такой подарок, правда, отец?

Константинас (отец) улыбнулся и кивнул.

Утром Ядвига проснулась от негромкого перешептывания – Кастукас и сестра хозяина дома Роже сидели за столом: брат под ее диктовку записывал услышанные вчера песни.

«Кастукас, покажи чудо!»

Ядвига Чюрлёните вспоминала:

«Когда у кого-нибудь из нас болела голова или зубы, мы бежали к Кастукасу, потому что он умел лечить каким-то одному ему известным способом».

Способ этот отец называл гипнозом и просил лишний раз не приставать к Кастукасу: гипнотизер очень устает.

Представился случай, братья и сестры смогли убедить Кастукаса в его сверхъестественных способностях.

Гурьбой Чюрлёнисы-дети отправились на прогулку по Друскеникам. Так получилось, что впереди них, в отдалении, важно вышагивал тучный мужчина.

– Ребятки, хотите покажу чудо? – заговорщицки предложил Кастукас.

– Да, да, да! Конечно!

– Этот толстопузый гражданин направляется к дому настоятеля костела. Я сделаю так, что он дойдет до виллы Керсновского, остановится, постоит, подумает и вернется домой. А между тем Волейко его ждет и еще долго будет ждать напрасно!

У виллы Керсновского «толстопузый гражданин» остановился, постоял и пошел в обратную сторону.

– Кастукас, как ты это сделал? Скажи! – загалдели братья и сестры.

Кастукас пожал плечами:

– Я и сам не знаю. Видимо, есть во мне какие-то необъяснимые… необъясненные способности.

Кастукас не был склонен их демонстрировать. Братья и сестры «приставали»:

– Кастукас, покажи чудо!

– Хорошо, – сдавался он, оглядывал всех, останавливал взгляд на Валерии. – Вале, выйди из комнаты на минуту. – Валерия вышла. – Так, ребятки, давайте решим, что Вале должна будет сделать. – Приложил палец к губам. – Только тихо, чтобы она не услышала.

Зашептались. Решили: Вале должна будет снять с книжной полки такую-то книгу и раскрыть на такой-то странице. Даже если она сейчас и подслушивает, сделать это с завязанными глазами не сможет.

Кастукас завязал Вале глаза, для верности крутанул ее несколько раз, чтобы девочка не понимала, в каком направлении двигаться, обхватил пальцами тонкое детское запястье.

– Иди.

Валерия ощупала переплеты нескольких книг, после «некоторых колебаний» взяла в руки нужную, долго листала и остановилась-таки на загаданной странице!

Все ахнули, затем зааплодировали – то ли Вале, то ли Кастукасу.

Ядвига пристала – это было в другой день:

– Кастукас, сделай и со мной чудо!

Кастукас долго отказывался, но Ядвига – настырная, настояла на своем.

В доме Чюрлёнисов были гости. Ядзе не унималась:

– Я тоже хочу чуда!

– Хорошо. Неси платок.

Кастукас платком завязал Ядзе глаза.

– Иди! Иди прямо, никуда не сворачивай. Так, так, а теперь садись.

Ядвига опустилась и почувствовала под собой что-то холодное.

Раздался всеобщий хохот.

Девочка сдернула с глаз повязку – она сидела на ночном горшке…

В экстрасенсорных или паранормальных способностях (чего-то находящегося за гранью обычного понимания) Чюрлёниса усомнились друскеникские друзья. Случилось это в воскресенье на подходе к костелу.

– Сможешь сотворить что-то невероятное с настоятелем?

Кастукас промолчал.

В костеле он встал у стенки и лишь выглядывал из-за пилястры.

Ксендз Волейко после прочтения Евангелия начал «в высоком штиле» проповедовать Слово Божие. Кастукас, высунувшись из-за пилястры, устремил на него пристальный взгляд. Пастырь начал сбиваться, заикаться, речь его стала бессвязной. Неожиданно, не закончив фразу, он сошел с амвона и скрылся в ризнице.

Дома Кастукас рассказал о происшествии в храме, лег на кровать и долго лежал, повернувшись лицом к стене. Аделе сказала супругу:

– Чувствует себя виноватым.

Константинас (отец) не понял, о ком жена – о Волейко или о Кастукасе. Переспрашивать не стал.

Объяснение интереса Чюрлёниса к оккультизму находим в очерке Бориса Лемана «Чурлянис», опубликованном – напомним – в 1912 году, то есть вскоре после смерти Чюрлёниса.

Начало опытов он относит ко времени обучения Чюрлёниса в Классах рисунка Каузика.

«Одновременно возобновляются прежние знакомства, завязываются новые, но в этот период он уже производит впечатление человека, нашедшего свой путь и внутренне созревшего. Словно руководимый кем-то незримым, он сливает воспринятое из книг и общений с людьми в одной странно сложной и, тем не менее, стройной системе. Жажда знать всё приводит его к общению с кружком, занимавшимся экспериментальным исследованием психических явлений, но спиритические сеансы мало интересовали Чюрлёниса. Он взял от них лишь общие идеи индивидуального бессмертия и перевоплощения и в гораздо большей степени увлекся явлениями гипноза. Известны относящиеся сюда его попытки лечить наложением рук и опыты внушения на расстоянии.

Сам он совершенно не поддавался чужому влиянию в то время, как его собственная сила усыпления, по отзывам лиц, знавших его, была несомненна. Однако подобные эксперименты были весьма редки и являлись скорее желанием проверить тот или иной чисто умозрительный вывод. Гораздо сильнее влекла его философско-религиозная сторона вопроса, и он страстно искал ее разрешения в религиозных, философских и художественных концепциях. Естественно-научные и исторические книги сменяют Библия, “Критика чистого разума”, “Так говорил Заратустра”. Он зачитывается Достоевским, бродит вслед за поэтом в кругах дантовского ада, его манит музыкальная чуткость и фантастика Гофмана и жуткая точность психологического анализа Эдгара По, бывшего одним из его наиболее любимых авторов».

В том же очерке Борис Леман, кстати, пишет: «Говорят, что еще на одном сеансе в Варшаве духи предсказали Чюрлёнису его болезнь и год смерти. Кто знает?..»

Юрбаркасские странники

Ядвига Чюрлёните пишет неуверенно: «Кто его знает, какой ксендз, может, юрбаркасский настоятель, а может, кто из окрестных приходов заказал Чюрлёнису картину, изображающую святого Рокаса», – однако ведет рассказ о Юрбаркасе.

Юрбаркас – город в Жемайтии; расположен на правом берегу Немана в месте его слияния с притоками Митува и Имсре.

Каким образом в Юрбаркасе, городе территориально далеком от Друскеник, узнали о Чюрлёнисе (как о художнике) – вопрос остается открытым.

«Кажется, было это в 1906 году», – пишет Ядвига Чюрлёните. Скорее всего, она не ошибается. Хотя… более достоверным кажется год 1907-й. Вот почему.

В 1906 году в результате пожара в Юрбаркасе сгорело 120 домов. Вероятно, сгорел и католический храм, возведенный в 1655 году по повелению королевы Польши и великой княгини литовской Боны Сфорцы д’Арагона (супруги Сигизмунда I Старого). На его месте, или приблизительно на том же, ныне возвышается величественный костел Святой Троицы, построенный в стиле неоготики из красного кирпича, с двумя боковыми башнями – главная достопримечательность города. Датой его строительства считается 1907 год.

А с другой стороны, 1907 год у Чюрлёниса был настолько насыщен событиями, что едва ли он смог бы выкроить время для двухнедельного вояжа, о котором сейчас пойдет речь.

Итак, «Святой Рокас». Чюрлёнис, прежде чем приступить к работе, долго рылся в церковной литературе, в сборниках, в исторической литературе, стараясь как можно больше разузнать об этом святом.

Рокас – литовский вариант христианского имени Рокко или Рох – в данном случае имеется в виду католический святой Рох, живший в XIV веке. Чюрлёнис был несколько озабочен, когда нашел его изображения в образе нищего с сумой и собакой, держащей в зубах хлебец.

Во время обеда пес Ляморис, его любимый и верный друг, лежа под столом, ни с того ни с сего стал цапать Кастукаса за брюки. Кастукас отдернул ногу – отдернул раз, другой, третий, а потом, глядя Ляморису в глаза, заявил:

– Ну, приятель, я тебя увековечу!

Покончив с трапезой, он поманил Лямориса к себе в комнату-мастерскую, позвал Вале и Йонуса, попросил их держать пса «так, как я скажу» и принялся за карандашные эскизы.

Прежде крупногабаритных картин Чюрлёнис не писал. Пришлось переместиться в большую комнату «гостевого» дома, благо в то время она оказалась свободной.

Ежедневно, завершая работу, Кастукас закрывал полотно бумагой и просил братьев и сестер бумагу не снимать и под нее не заглядывать. Так продолжалось, пока он, созвав все семейство, не открыл картину, предупредив:

– Только руками не цапать – краска масляная, она еще не высохла.

На фоне готического костела коленопреклоненно, молитвенно сложив руки, святой Рокас возносил хвалу Богу. Он не был стар, но был седобород. Через плечо у святого висела сума, а рядом лежал длинный с изогнутой ручкой посох. Неподалеку стоял… Ляморис, с куском булки в зубах.

Ядвига Чюрлёните вспоминала:

«Ляморис, Ляморис! – закричали все, и уже больше ничего не видели – ни святого Рокаса, ни его бороды, только белую собачонку с желтыми подпалинами (на ушах. – Ю. Ш., В. Ж.) и закрученным хвостиком. Был он как живой».

В Юрбаркас Кастукас картину доставил в компании с братьями Стасисом и Йонасом – на лодке (вероятно, на большой; история в лице Ядвиги Чюрлёните, а других воспоминателей нет, об этом умалчивает). Аделе напекла сыновьям в дорогу «чего-то вкусного» и на мачте укрепила веночек с образом святой Марии:

– Это чтобы благополучно добраться до Юрбаркаса и обратно.

Проводы получились торжественными. Отчалив от берега, братья стоя махали провожатым шапками.

– Смотрите, смотрите, – говорила Аделе детям, оставшимся на берегу, – какие наши мальчики – совсем как бывалые моряки! А Кастукас – настоящий капитан!

– Мама, мама! – дергала Ядзе за рукав Аделе. – Юрбаркас – это где? В Африке? В Австралии?

Все дружно захохотали. Младшие, не понимая почему, хохотали вместе со старшими.

– Нет, доченька, Юрбаркас у нас в Литве. По дороге до него не так далеко. А по реке… Неман – река петляющая. Зато наши мальчики смогут увидеть Олиту, Бирштонас, Ковно[47]. Ковно – большой и древний город, там есть каменный замок…

На одном из привалов, перед сном, Кастукас пересказывал братьям Стасису и Йонасу вычитанное им о святом Рокасе.

– Был он сын благородного губернатора города Монпелье (Франция), на двадцатом году жизни, после смерти родителей, раздал все свои мирские блага бедным, хотя его отец на смертном одре назначил его губернатором Монпелье, и отправился нищенствующим паломником в Рим. Прибыв в Италию во время эпидемии чумы, он был очень усерден в уходе за больными в государственных больницах в Аквапенденте, Чезене, Римини, Новаре и Риме и, как говорят источники, совершил много чудесных исцелений молитвой, крестным знамением и прикосновением руки. В Риме, согласно «Золотой легенде», он сохранил «кардинала Англерии в Ломбардии», сделав знак креста на его лбу, который чудесным образом сохранился. Служа в Пьяченце, сам заболел, был изгнан из города; удалился в лес, где соорудил себе хижину из веток и листьев, которая чудесным образом снабжалась водой из источника, возникшего в этом месте; он бы погиб, если бы собака, принадлежащая дворянину по имени Готард Паластрелли, не дала ему хлеба и не лизнула его. Граф Готард, следуя за своей охотничьей собакой, которая несла хлеб, обнаружил святого Рокаса и стал его послушником.

– Святой Рокас вызывал сочувствие даже у собаки! – воскликнул Стасис.

Две недели спустя, в первый день Троицы, у ворот имения Чюрлёнисов остановилась повозка Янкеля. Возница соскочил с козел, внес во двор заплечный мешок и сверток. Сказал вышедшей из дома Аделе:

– Был я в Поречье, видел там ваших мальчишек, они попросили завезти домой свои вещи.

Янкель добродушно улыбался, и все же Аделе тревожно спросила:

– Что-то случилось?

– Нет, что вы, пани Чюрлёните! Из Юрбаркаса парни решили возвращаться не по реке, из Ковно – на поезде.

– Пусть так. Но из Поречья вы их могли забрать?

– Мог. Я предлагал, но Кастукас сказал, что дорога из Поречья уж больно хороша, чтобы ехать по ней, выбивая пыль из-под копыт. А еще он добавил: «Мы хотим завершить наше путешествие как настоящие странники!» Полагаю, они уже не так далеко. Скоро будут.

– Наши мальчики идут со скоростью твоей повозки? – удивилась Аделе.

– Что вы! Я давненько уже из Поречья.

Аделе кликнула мужа:

– Константинас, может быть, пойти навстречу нашим странникам?

Компанию отцу составили дети.

С горки, от мельницы на окраине Друскеник увидели «странников». Братья шли в обнимку, Кастукас в середине; шапки на затылках. Завидев встречающих, они запели: «Как росли мы у отца, три сына».

Веселой оравой вернулись домой. На веранде уже был накрыт стол – Аделе расстаралась. За обедом «странники» наперебой рассказывали о путешествии. Кастукас достал толстую тетрадь (оказывается, он вел путевые записки!) и стал – страницами – зачитывать записи о приключениях и наблюдениях. Все описывалось с юмором. Затаив дыхание, слушали родители, братья и сестры о разразившейся грозе и буре, которой очень испугался Стасис. Он все время крестился. Поведение брата Кастукас преподносил так, что вместо того, чтобы сочувствовать Стасису, все хохотали – смех заглушал сильный голос Кастукаса.

Очень скоро веранда не могла уместить набившихся в нее соседских мальчишек и девчонок. Аделе не знала, как всех усадить, переживала, хватит ли всем угощения.

Путевой дневник Чюрлёниса не сохранился. Ядвига Чюрлёните рассказывает о нем по памяти, при этом она замечает, что ее воспоминания совпадают с воспоминаниями художника Антанаса Жмуйдзинавичюса, с которым Кастукас, вероятно, познакомился в Варшаве – тот учился в частной художественной школе Золотарева. Ядвига Чюрлёните в своих мемуарах приводит большой фрагмент из книги Антанаса Жмуйдзинавичюса «Палитра и жизнь», в которой тот, можно сказать, дословно цитирует рассказ Чюрлёниса о путешествии в Юрбаркас.

«Тут уж Неман ярится. Со всей силой обрушивает он свои воды на высокие скалы, норовя их смыть, но это ему не удается. Тогда он прыгает через гребни скал и, беснуясь, устремляется вперед. Но здесь ему преграждает дорогу второй скалистый порог с выступающими над водой рядами гранитных горбов. Это и есть “Чертов порог”. Почувствовав его приближение, Неман бросается во все стороны в поисках выхода и наконец, бурно пенясь, прорывается меж скал. Но и это еще не конец. Могучую реку еще раз пытается задержать расположенная ниже по течению “Чертова баня”. Вот где Неман приходит в настоящее бешенство!..»

Зная из энциклопедических источников, что Неман река равнинная, медленная, «со скоростью движения воды 3 километра в час», видя Неман в Друскининкае, широкий и полноводный, воспринимаешь рассказ Чюрлёниса (в данном случае в пересказе его друга, похоже, «близком к тексту») выдумкой, художественным вымыслом.

А дальше – дальше вообще настоящая фантастика!

После трех дней и ночей пути «волны лодку били о камни, швыряли, вертели; все трое улеглись на дно и только глядели на звезды да от переполнявшей их радости жали друг другу руки. А лодка трещала и в любую минуту могла дать течь или перевернуться. Но что это значило для них! Ведь звезды на небе так прекрасны, так чудесно сверкали…».

«В следующий миг обезумевший поток швырнул нас в одну, потом в другую сторону, затем лодка бортом ударилась обо что-то твердое, да так, что доски затрещали. Мы повалились друг на друга, сверху нас захлестнула холодная волна. Стасис вскочил и вцепился в борта. Еще один удар скалы в борт лодки, и снова – в другой борт. Нас закрутило на месте, вода хлестнула прямо в лицо, ослепив нас, потом мы еще поплясали на гребнях ревущих волн и, наконец, нас вынесло на широкий ровный простор».

Так Антанас Жмуйдзинавичюс записал рассказ своего друга о путешествии в Юрбаркас.

Константинаса (отца), конечно же, волновал вопрос: где лодка?

– Лодку мы уступили одному старому рыбаку. Она была так сильно потрепана, что возвращаться на ней в Друскеники – против течения – было невозможно, – сказал Кастукас.

Ляморис, притулившийся к его ногам, шевельнул хвостом, напоминая о своем присутствии. Кастукас, обращаясь к нему, сказал:

– Видишь, сколько всего нам пришлось претерпеть из-за тебя.

Потом рассмеялся, погладил пса по голове:

– Не сердись!

Сохранилась ли картина, если да, то где находится, неизвестно.

«Вы оскорбляете духовное лицо!»

Кастукас привез в Друскеники комплект для игры в городки: биты и рюхи. Фигуры составляли прямо во дворе. Назывались они «пушка», «вилка», «колодец», «серп» и т. д.

Игроки задорно выкрикивали:

– Пушка!

– Колодец!

Идущие по Надозёрной улице мимо дома Чюрлёнисов люди могли услышать:

– Поп!

– Свинья!

И совсем уж крамольное:

– Ну-ка, поддай попу́!

Что-то подобное и услышал урядник. «Высший представитель местной власти» остановился, крутанулся на каблуках и вошел во двор. И надо же! В его форменные брюки, заправленные в сапоги гармошкой, вцепился Ляморис! Пса, конечно же, оттащили от урядника, успокоили. Игра и сопровождающее ее веселье прекратились. Константинас (отец) возился с удочкой на веранде, он, встревоженный неожиданно и резко наступившей тишиной, вышел на крылечко, увидел урядника, поздоровался. Урядник не ответил – рявкнул:

– Так! Вы тоже – мятежники, эти самые… как их?.. Сосиалисты!

От волнения (или бешенства?) выговорить «социалисты» у него не получилось. А может быть, потому, что он, большой любитель горячительных напитков, был под хмельком.

Чюрлёнисы знали, почему Ляморис цапанул урядника и долго рычал на него, но как это объяснить подвыпившему полицейскому чиновнику?

Вероятно, на генном уровне Ляморису передалось неприятие людей в униформе. Выяснилось это далеко не сразу и совершенно случайно. Когда однажды Ляморис точно так же хватанул за штанину Петра Маркевича, Петр принялся выговаривать:

– Неблагодарный! Я купил твою мать Лямсе за два злотых на варшавском вокзале, привез ее сюда, в Друскеники, где ты появился на свет! А ты!..

Петр был в форме студента политехникума. Ради розыгрыша ее надел Стасис. Ляморис набросился на него, разодрал брюки.

Тогда-то поняли: пес лютой ненавистью ненавидит людей в униформе, неважно кто это, студент или почтальон. Когда Ляморис разражался ворчанием в адрес полицейского, Кастукас гладил его по голове, приговаривая:

– У тебя хороший вкус.

Ляморис успокаивался.

Урядник негодовал:

– Вы против властей! Вы оскорбляете духовное лицо!

– О чем это вы, господин урядник?

Константинас (отец) понимал, что тот зашел к ним во двор не для того, чтобы подвергнуться нападению Лямориса.

– Хотите, чтобы вам в участке объяснили? Объяснят! – урядник, успокаиваясь, понизил голос, разгладил желтые, прокуренные усы.

Из сада вышел Кастукас, он кивнул уряднику и взялся объяснять отцу:

– Отец, мы же не виноваты, что в игре «городки» есть фигуры «поп», «свинья». Господин урядник услышал то, что ему положено услышать по должности.

– Вот именно: услышал! Язык не поворачивается повторить что, – согласился тот.

Кастукас словно не замечал его.

– Отец, не волнуйтесь. Я сейчас все улажу.

Буквально на минуту Кастукас зашел в дом, вернувшись, приблизился к представителю власти:

– Господин урядник, я думаю, этого будет достаточно, чтобы вы выпили за здоровье духовного лица и закусили свининой.

Кастукас воткнул в рыхлый кулак полицейского серебряную монету. Урядник разжал кулак – монета словно прилипла к его огромной ладони с самого края.

– Вполне. Можете и дальше играть в ваши городки, но кричите потише. Знаете же, что поблизости отдыхает священнослужитель. Он может нажаловаться в участок, и тогда придется принимать к вам меры.

Урядник шмыгнул лиловым носом, приложил руку к козырьку фуражки и спешно ретировался, опасаясь, что собака Чюрлёнисов вновь вцепится в его форменные штаны.

Проводив его взглядом, Константинас заметил сыну:

– Кастукас, за нами нет вины. Стоило ли давать на лапу этому негодяю?

– Отец, урядник наш докучлив и упрям. Все равно не ушел бы, пока не вырвал бы на бутылку. Сейчас же не то время и не та обстановка, чтобы затягивать объяснения.

В конце 1906 года Чюрлёнис пишет Брониславе Вольман, что оставляет Варшаву, чтобы «навсегда поселиться в Вильне». Первопричина, конечно, желание – потребность! – жить в Литве, работать на благо ей. А также – опасения преследования (по «делу Евгения Моравского»).

Глава двенадцатая. «Картины Чюрлёниса – это видение будущего» (1907 год). Вильна – Варшава – Друскеники

1906 год был очень сложным для Чюрлёниса.

Из его письма Повиласу:

«За последний год я многое пережил, нервы истрепал вконец, но это пустяки. Одно меня утешает, что не гаснет во мне желание работать! С Нового года и до сего времени написал пятьдесят картин, которыми весьма доволен».

В самом начале 1907 года в Вильне открылась Первая литовская художественная выставка.

Развернута она была во дворце Вилейшисов, можно сказать, только что, в 1904–1906 годах, построенном неподалеку от костела Святых Петра и Павла на искусственной террасе у реки Вилии[48], по адресу Антокольская улица, 24 А[49].

Инженер, предприниматель и общественный деятель Пятрас Вилейшис, выпускник Санкт-Петербургского института путей сообщения, руководил прокладкой железных дорог Вильно – Ровно, Самара – Уфа – Златоуст, Рязань – Казань. Проектировал и строил мосты через Донец, Красную, Даугаву, Днепр, Лиелупе; на его счету свыше 100 железнодорожных мостов. Обосновавшись в Вильне (в 1890 году), он на заработанные деньги учредил механические мастерские сельскохозяйственных орудий, типографию для издания литовских книг, магазин литовских книг – тогда еще не на литовском языке; в декабре 1904 года начал издание первой легальной литовской газеты «Виленские вести»[50].

Вилейшис на собственные средства построил для своей семьи Дворец на Антоколе – по проекту архитектора немецкого происхождения, представителя историзма Августа Клейна. Часть комплекса предназначалась для проведения различного рода культурных и общественных мероприятий.

В подвале располагалась типография, на первом этаже – редакция «Виленских вестей». Верхний этаж сдавался жильцам. Здесь жили литовский скульптор Рафал Яхимович[51], польский философ профессор Владислав Татаркевич.

Весь второй этаж (шесть комнат) за 400 рублей был сдан под выставку – Первую литовскую художественную.

«Неужели мои картины доставляют большую радость?»

Организаторами выставки, занимавшимися отбором произведений для экспозиции, выступили Антанас Жмуйдзинавичюс, Антанас Амуидзинавичюс, Петрас Римша, Микалоюс Константинас Чюрлёнис.

Чюрлёнис выставлялся впервые. (Если, конечно, не брать в расчет «ученическую» выставку в Петербургской академии художеств.) Экспонировалось 33 его работы.

Всего же было представлено 242 произведения – маслом писанные картины, акварели, рисунки, архитектурные проекты, скульптуры – 23 профессиональных художников, а также 206 произведений народных художников. Назовем «основных» профессиональных художников – Антанас Жмуйдзинавичюс, Петрас Римша, Петрас Калпокас, Юозас Зикарас, Казимеж Стабровский, Антанас Ярошявичюс, Владислав Лещинский.

Экспозиция была доступна для посещения ежедневно с 10 часов утра до 19 вечера.

Известны цены входных билетов: 20 копеек – общий и льготный, для учащихся – 10. Только в день открытия – 1 рубль.

Каталог выставки удалось издать на трех языках – литовском, польском и русском.

Вернисаж состоялся 9 января 1907 года. Присутствовали «официальные лица», в том числе губернатор Вильны Дмитрий Любимов, епископ Эдуард фон дер Ропп.

Церемония прошла на литовском языке с краткими переводами на русский язык для «иностранных гостей». (Польская пресса раскритиковала мероприятие за то, что выступающие и организаторы «проигнорировали» польский язык.)

С приветственной речью выступил Йонас Басанавичюс, патриарх литовского национального возрождения (к нему-то вскоре обратится с письмом госпожа Вольман, ища помощи в защите отца Чюрлёниса, несправедливо отстраненного от обязанностей органиста).

Через два дня Басанавичюс вышел из оргкомитета, так как не согласился с решением пригласить на вернисаж епископа фон дер Роппа.

Церемония включала также выступление Вильнюсского хора под управлением Юозаса Таллат-Кялпши.

В остальном же было все как обычно: посетители задерживались у той или иной картины, кто-то проходил мимо, пожимая плечами. Чюрлёнис, мало кому из них известный, во всяком случае в лицо, прогуливался по залу, прислушиваясь – ему было интересно, кто что говорит.

Мужчина остановился у одной из его работ и взялся объяснять своим спутникам (к ним присоединились и другие посетители).

– Картины Чюрлёниса – это видение будущего. Они пророческие.

Услышанное не могло не порадовать художника, а сказанное, скорее даже выкрикнутое священником возмущенно и сбивчиво, насмешить:

– Этот Чюрлёнис!.. Это… это уж слишком!

Выставку посетил Зигмас Жямайтис (Жемайтис), студент физико-математического факультета Новороссийского университета[52]. Жямайтис участвовал в деятельности литовского культурного общества «Рута», руководил хором, ставил спектакли, публиковал различного рода корреспонденции, статьи, заметки на различные темы – в том числе и о культуре.

Жямайтиса заинтересовали произведения Чюрлёниса. О чем он не преминул тут же сказать своему хорошему знакомому художнику Антанасу Жмуйдзинавичюсу и признаться, что не до конца понял, что хотел сказать художник.

– Дорогой мой друг! – воскликнул Антанас. – Автор заинтересовавших вас работ здесь. У вас есть возможность задать волнующие вопросы лично ему.

– Задам. Если не сочтете за труд нас познакомить.

Жмуйдзинавичюс подвел Жямайтиса к Чюрлёнису.

– Поздравляю, – сказал Жямайтис, – ваши работы мне показались очень интересными…

– Спасибо!

– …но я до конца не понял, что вы хотели сказать…

Чюрлёнис не дал Жямайтису договорить.

– Ко мне уже один человек подходил и просил объяснить, что я хотел сказать той или иной работой. Долг художника выразить в картине то, что он хочет, долг зрителя – понять его. Смею вам напомнить слова Дидро: «Живопись – это искусство сообщаться с душой посредством глаз. Если впечатление не проникает дальше глаза, художник сделал лишь самую малую часть положенного ему пути».

Чюрлёнис сделал шаг в сторону, давая понять: разговор окончен.

Посетила выставку и госпожа Эляна Вилейшене – жена Пятраса Вилейшиса – ее, по словам Ядвиги Чюрлёните, называли «главной дамой» и даже «губернаторшей Вильнюса». Посетила не из большой любви к изобразительному искусству, а, вероятно, потому что «положение обязывало».

Постояв у картин Чюрлёниса, госпожа Вилейшене подозвала художника.

– Как хорошо, что вы – здесь! Прошу мне объяснить… – На лице Чюрлёниса возникла ироничная усмешка, чего «губернаторша» не заметить не могла, однако продолжила: – Райгардас. Что это такое?

– Это такое место, оно неподалеку от Друскеник.

– Да, но у вас показан высокий уровень сельскохозяйственной культуры, какого у нас в Литве нет, – Чюрлёнис промолчал. – А здесь… – госпожа Вилейшене указала на картину; поскольку название не запомнила, она поспешила найти его в каталоге, не нашла и ткнула пальцем в соседнюю: – «Молитва». Какая молитва?

– «Отче наш», – Чюрлёнис показал рукой на завершающую триптих «Гимн» картину, где странные существа играют на арфах: это «Аве, Мария», – и отвернувшись, пошел прочь.

Он вышел из зала. С его стороны это было, по крайней мере, невежливо. Госпожа Вилейшене пожала плечами:

– Странно. Мне говорили о Чюрлёнисе как о деликатнейшем человеке.

Свидетелем этой малоприятной сцены оказалась двадцатилетняя начинающая писательница София Кимантайте. Судьбе было угодно, чтобы на вернисаже знакомство Константинаса и Софии не состоялось. Возможно, Чюрлёнис не обратил на нее внимания потому, что был в расстроенных чувствах.

Соломон Воложин пишет, что известны воспоминания очевидцев, когда Чюрлёнис «бывал разговорчив по поводу содержания своих картин» и даже убеждал других сказать что-нибудь и внимательно слушал. Это был явно не тот случай.

«Сейчас мне кажется, что брату все же было важно, как воспринимают его картины, какое впечатление они производят и как их понимают, но он не любил людей самоуверенных, которым все сразу бывало ясно. Возможно, он хотел почувствовать тот нежный трепет человеческой души, то необычное душевное состояние, которое сам переживал», – напишет по этому поводу Ядвига Чюрлёните в воспоминаниях.

Ближе к вечеру в опустевший зал быстрым шагом вошел мужчина, «зацепившись» взглядом за одну из работ Чюрлёниса, остановился. Приблизился к работе, пальцами прикоснулся к бумаге. Замер. Отступил на несколько шагов. Замер. Что-то бормоча себе под нос, перешел к другой картине. Замер. Осмотрев таким образом все тридцать три работы Чюрлёниса, оглянулся – ему, по всей видимости, необходимо было поделиться с кем-то своим открытием. Чюрлёнис стоял в углу. Мужчина, обращаясь к нему, сбивчиво заговорил:

– Глядите, глядите! Вы видите? Видите? Не правда ли? Признаться, я ничего не понимаю – не понимаю, что хотел сказать художник, но… Как мне все это нравится!

Глаза восторженного посетителя светились.

Чюрлёнис, рассказывая в родительском доме об этом, «последнем» посетителе, говорил:

– Это был самый интересный из всех зрителей на выставке и мой лучший критик! Я вышел с выставки на улицу и ходил удивленный. Почему-то стало тревожно. Нежели мои картины доставляют такую большую радость? Впрочем… – и он припоминал еще один случай, когда «встретился с хорошим и настоящим критиком»: – Это было в Рибинишикяй, где я некоторое время жил в доме художников. Туда по утрам приходила убирать комнату девочка лет двенадцати-тринадцати. Я заметил, что она украдкой смотрит на одну мою картину, которая мне и самому нравилась. Это был закат, небо ясное, только по краям поднимался огромный фантастический облачный замок. Когда я не обращал на девочку внимания – она останавливалась и подолгу разглядывала картину. Прошло несколько дней, но я напрасно ждал ее прихода. Комнату стала убирать другая девочка, а однажды утром, оглядев свои картины, я не обнаружил той, что понравилась девочке. Первое чувство, которое я испытал, была радость, в ней утонули всякие принципы морали, законы нравственности.

Одна журналистка вместо репортажа с выставки написала белые стихи о его картине. Чюрлёнис – в той же газете: «Хотел поблагодарить за художественное произведение, которое пани мне посвятила… Благодарю ото всей души, ибо произведение и мысли пани красивее моей “Тоски”».

«Не чувствуется ли в этих словах легкое подтрунивание над “конструкцией мыслей” (выражение журналистки), обнаруженных ею в картине?» – задается риторическим вопросом Соломон Воложин.

«Хотя его работы и не имели успеха…»

Первая литовская художественная выставка закрылась 1 марта 1907 года, ее посетило более двух тысяч человек, вильнюсская пресса проявила к ней большой интерес.

Чюрлёнис прекрасно понимал, сколь значима она и лично для него. Но в письме Повиласу признавал:

«Мои картины успеха не имели, и ничего удивительного: Вильна все еще в пеленках – в искусстве ничего не смыслит (вариант перевода: об искусстве нисколько не задумывается. – Ю. Ш., В. Ж.), но это не портит мне настроения. Эта выставка была как бы герольдом, который вышел рано утром на зеленый холм и протрубил в золотой горн во все стороны света, призывая работников духа разжечь одно великое пламя искусства во славу и возвышение нашей матери Литвы. И собрались работники, и хотя немного их было, но огонь был зажжен. В будущем году устроим вторую выставку, и я должен победить».

Лишь незначительная часть интеллигенции и студентов Вильны приняла и оценила творчество Чюрлёниса по достоинству. Его обвиняли в декадентстве. (Это сохранялось и в последующие годы.) Чюрлёнис не считал нужным и возможным объясняться или даже оправдываться публично, через прессу. Это он делал в дневниковых записях.

«Нет человека, который, все углубляясь и углубляясь в себя, пришел бы к радостным итогам. Возьми хотя бы современное “декадентство”, возьми Пшибышевского. Каждое его сочинение пропитано скорбью, болью, раздражением. Таким и бывает человек, вглядывающийся только в себя и анализирующий свою “нагую душу”. Такой человек несчастен и зачастую даже пьяница.

Удивительно все же, почему этот самоанализ настолько притягателен, что нет такого интеллигента, который бы с некоторым удовольствием не углублялся бы в себя. И к каким они пришли результатам? Могут ли они окончательно определить, что есть “я”?

Мне кажется, что исчерпывающее самопознание находится за пределами нашего разума, так же как познание последних глубин вселенной, начала начал и т. п. и т. п. Для такого дела не только молодости и душевной ясности жаль, но и просто времени. А так как “человек если не спит, то думает” (нравится мне это выражение), то “пусть мысль его не движется в темные бездонные глубины, а летит пусть в бескрайних пространствах”».

Кто такой не просто упомянутый Чюрлёнисом Пшибышевский?

Станислав Феликс Пшибышевский – польский писатель. Испытывал влияние взглядов Ницше, пропагандировал крайний модернистский эстетизм, эротизм и экспрессионизм. В драматургии ориентировался на Ибсена, Метерлинка, Стриндберга. Автор символистско-натуралистических произведений (романы «Синагога сатаны» и «Дети сатаны» предвосхищают поиски Джеймса Джойса и Марселя Пруста), символистских драм.

Сестра Чюрлёниса Валерия Чюрлёните-Каружене в одной из газетных заметок («Советская Литва», 12 апреля 1946 года) высказала довольно-таки неожиданное предположение: «Мой брат М. К. Чюрлёнис всегда считал свои произведения только эскизами, надеясь к ним снова вернуться, чтобы сделать их еще ярче и лучше».

Ядвига Чюрлёните считала, что Первая литовская художественная выставка явилась одной из важных причин, побудивших брата вернуться на родину: «Хотя его работы и не имели успеха, но, может быть, именно поэтому он и ощутил необходимость включиться в работу по развитию культуры в родном краю».

На Первую литовскую выставку из Варшавы в Вильну специально приехала госпожа Вольман. И даже нашла время, чтобы зайти к Йонасу Басанавичюсу – его она считала высшим авторитетом среди литовской интеллигенции, попыталась обратить внимание на художника Чюрлёниса.

В пятой книге Басанавичюса «Литовский народ» Ядвига Чюрлёните обнаружила его дневниковую запись, датированную 25 и 26 января 1907 года: «Приезжала г-жа Вольман из Варшавы. Говорили о художнике М. К. Чюрлёнисе и его судьбе». Только и всего…

Глава тринадцатая. «Это серьезные дела» (1907 год). Вильна – Варшава – Друскеники

Первая литовская художественная выставка в деле культурно-национального возрождения Литвы сыграла огромное значение. «После отмены царских запретов» в Вильне возникло множество общественных организаций – добровольных обществ, книжных издательств, хоров, театров. В связи с этим, на наш взгляд, нельзя не остановиться еще на одной перекличке времен и имен.

В «политической автобиографии» «Балтийский разлом» Витаутас Ландсбергис (о нем позже) вспоминает своего деда. Габриелюс Ландсбергис-Жямкальнис возглавлял общество «Вильняус канклес»[53]. Создал любительский театр. Мечтал, что на базе его театра появится профессиональный, даже напечатал афиши, где тот значился как виленский театр «Канклес[54].

С Чюрлёнисом Габриелюс Ландсбергис-Жямкальнис познакомился в 1906 году – при подготовке Первой литовской художественной выставки. По «подсказке» Ландсбергиса-Жямкальниса общество «Вильняус канклес» пригласило Чюрлёниса руководить у них хором.

Ландсбергис-Жямкальнис заказал ему оформление своей книги – драмы «Блинда». Чюрлёнис предложил на обложку символический рисунок – большая птица, летящая сквозь тучу над восходящим солнцем. Обложка была одобрена Ландсбергисом-Жямкальнисом, несмотря на то что на ней даже его фамилия – фамилия автора книги – не была указана. Эскиз не был понят и принят издателем. К счастью, он сохранился в семье Ландсбергисов и теперь хранится в Национальном художественном музее имени М. К. Чюрлёниса в Каунасе.

«Придет пора, и подует ветер…»

В сентябре 1907 года в Вильне состоялось учредительное собрание Литовского художественного общества. Организаторами Первой художественной выставки и учредителями Литовского художественного общества были одни и те же люди: Антанас Жмуйдзинавичюс, Пятрас Калпокас, Пятрас Римша, Каетонас Склерюс, Микалоюс Константинас Чюрлёнис. Антанаса Жмуйдзинавичюса избрали председателем и оставался он им до упразднения общества в 1934 году. Чюрлёнис вошел в состав правления. Ядвига Чюрлёните пишет, что осенью того же, 1907, года его единогласно избрали вице-председателем. Чюрлёнис участвовал в разработке устава общества. По его предложению в уставе говорится не только о просветительских целях, о развитии художественной культуры населения, развитии народного творчества (и т. п.), но и о поддержке людей искусства.

«И тут мы находим лишь продолжение жизни в Варшаве», – пишет Борис Леман.

Это действительно так. Чюрлёнис погружается в культурную жизнь Литвы. Он является участником почти всех художественно-литературных мероприятий. Руководит хором Общества взаимопомощи литовцев, созданным в Вильне в 1904 году, организует музыкальную часть вечеров Международного и Литовского художественных обществ, дирижирует концертами, гармонизует народные литовские песни, собирание которых начал по возвращении из Лейпцига, вероятно, под влиянием интереса к фольклору Вагнера и его школы в современной немецкой музыке.

За короткое время Чюрлёнис опубликовал более десяти статей в литовских газетах и журналах. Первым в официальной печати заговорил о проблемах изобразительного искусства, реально оценил состояние литовской национальной культуры, выдвинул программу создания национального искусства.

В начале ХХ века Литовское художественное общество в сотрудничестве с Литовским научным обществом задалось целью построить в Вильнюсе Национальный дом[55], в котором, помимо библиотеки, архива и конференц-залов, разместился бы Литовский художественный музей и были представлены все виды и направления искусства Литвы. В 1908 году председатель Литовского художественного общества Антанас Жмуйдзинавичюс даже съездил в Соединенные Штаты, чтобы среди американцев литовского происхождения собрать средства на проектирование и строительство.

Идею строительства Национального дома Басанавичюс и Чюрлёнис мечтали претворить в Вильне, на высоком холме. Чюрлёнис готов был передать все свои работы в будущий музей. Перенесясь на минуту в наше время, мы должны сказать, что спустя почти 120 лет сегодня существует реальный проект подобного дворца на горе Таурас в центре Вильнюса, где должны быть представлены все виды искусства.

Насколько разнообразна была деятельность Чюрлёниса в области изобразительного искусства, можно заключить из того, например, что создание первых профессиональных литовских плакатов принадлежит ему. Он делал плакаты к выставкам литовского изобразительного искусства (1907–1909 годы). Вторую выставку готовит он и на нее возлагает большие надежды.

Таким образом Чюрлёнис становится одним из зачинателей и активным деятелем литовского культурного движения, если хотите, литовского Возрождения.

Чюрлёнис нигде ни разу не обмолвился о своем вкладе в дело возрождения литовской культуры, однако это нашло отражение в прочитанном в один из вечеров стихотворении в прозе, названном им «Псалом».

Псалом

Господи! Молю тебя: озари путь мой, ибо сокрыт он от меня.

Возглавил я шествие наше и знаю, что другие тоже пойдут за мной – лишь бы не путями окольными.

Темными лесами блуждали мы, миновали долины и поля возделанные, и было шествие наше длиною в вечность.

На берег речной вышли мы, а конец шествия только показался из темного бора.

– Река! – воскликнули мы. И те, кто рядом был, вторили нам: Река! Река!

А кто в поле был, кричали: поле, поле, поле!

В конце же идущие говорили: в лесу мы, и удивительно нам, что передние кричат: «поле, поле!», «река, река!».

– Лесом мы идем, – так говорили они, ибо не знали, что находятся в конце шествия.

Ныне же, Господи, все более тяжек путь мой.

Предо мной – высочайшие вершины, голые скалы и бездны. Это красиво. Это – бесконечно красиво. Но не знаю дороги, и боязно мне. О нет, не за себя – ведь иду я, а вслед за мной уже идут другие. Господи, они за мной идут, все шествие – длинное, длинное! Один за другим – через долину и долгим речным берегом, и через поле большое, возделанное, тихое, а конец этого шествия в лесу скрывается, и шествию конца нет. Где истина, Господи? Иду, иду.

Ты явил передо мной чудеса свои – на розоватых вершинах гор, на зеленовато-серых скалах, прекрасных, как замки очарованных королевичей.

Те, кто ближе, видят ясно, те же, кто у реки или в поле – они-то когда узрят эти чудеса Твои? Или те, кто из лесу еще не вышли? Жаль мне их, Господи! Нескоро узрят они чудеса Твои, что Ты так щедро рассыпаешь вокруг.

Долог ли будет еще наш путь, Господи? Или Ты велишь не вопрошать об этом?

Но куда идем мы, Господи? Где конец этому пути?[56]

И еще – в одном из писем:

«…Как это чудесно – быть нужным людям и чувствовать свет в своих ладонях».

«Почему не напрягают душу?»

Теплота и сердечность, проявленные к нему в Вильне, побудили Чюрлёниса принять окончательное решение покинуть Варшаву.

В письме госпоже Вольман Константинас признается, что ему «жаль и больно» оставлять семью Вольманов, Бендзмеля (одно из дружеских прозвищ Евгения Моравского), его семью, филармонию и «Захенту»[57].

Осенью 1907-го Чюрлёнис ненадолго вернулся в Варшаву – нужно было уладить дела и подготовиться к переселению.

Чюрлёнис прощается с Польшей. Его творческая жизнь началась в Польше. Там он получил музыкальное образование, там начал серьезно заниматься живописью, там познал первую любовь.

В Варшаве он узнает: Евгений Моравский арестован – как член революционной Польской социалистической партии (Ядвига Чюрлёните «уточняет»: за участие в готовящемся покушении на кого-то из чинов варшавской полиции). 3 октября Моравский заключен в Варшавскую цитадель, затем переведен в Алексеевский форт.

Чюрлёнис воспринял арест друга как личную трагедию. От знакомых он узнает, что и ему грозит опасность. Госпожа Вольман, да и Моравские настоятельно рекомендуют Чюрлёнису уехать в Друскеники. Что он и делает в ноябре.

Кастукас в родительском доме. В день приезда за ужином он подробнейшим образом рассказал о Первой литовской художественной выставке. Монолог завершил призывом:

– Весной в Вильне состоится следующая. Мы все должны будем туда поехать. Вы должны увидеть, какие чудесные картины создают литовские художники!

Кастукас рассказывал о своих новых друзьях и знакомых:

– В Вильне столько серьезных и культурных людей, так интересно и красиво говорящих по-литовски. Они мечтают развивать свою культуру, открывать школы, совершенствовать родной язык! Это серьезные дела. Меня избрали членом правления Литовского художественного общества, а ведь это большая честь! Это не какой-то директорский пост в Люблине или место преподавателя в Варшавской консерватории.

Кастукас садится за пианино и без объявления начинает играть. Все узнают любимую песню Евгения Моравского – польскую народную «А куда я, несчастный, денусь?»

– Да, Евгений… уже «делся»… – с нескрываемой грустью говорит Кастукас и тут же: – А хотите, я расскажу что-то веселое?

Кто ж будет против?

– У нас в Художественной школе устроили «музей», что-то вроде маскарада. Говорю «вроде», потому что кто не хотел надевать маску, не надевал. Что придумал Генек? Угол комнаты завесил портьерой, поверх которой большими буквами было написано: «Обезьяна!» Кому, скажите, не хочется увидеть обезьяну? Каждый заглядывал за портьеру и каждый тут же ее задергивал. Подходит какая-то барыня с маленькой дочкой. «Сейчас я тебе покажу обезьянку». Заглянула за портьеру и отшатнулась. «Пойдем, детка. Не надо тебе туда заглядывать».

Младшим не терпится узнать, что такое придумал Моравский.

– Что там, за портьерой, что?

– Никогда не догадаетесь!

– Кастукас, ну скажи!

– Хорошо! Скажу! Зеркало! Самое обыкновенное зеркало.

При всей его напускной веселости, у Кастукаса не получилось скрыть от отца с матерью то, что он чем-то не на шутку озабочен.

Поздняя трапеза завершена. В ореоле света керосиновой лампы – лица оставшихся за столом: родителей, Кастукаса. После нескольких пустяшных его фраз отец перебил сына:

– А теперь говори, что случилось.

– Евгений арестован! И не он один. – Кастукас переходит на полушепот. – На допросах, насколько мне известно, упоминалась и моя фамилия.

– Может быть, просто интересовались друзьями арестованных, кру́гом их общения? А может, потому что собиралась компания и в твоей комнате? – высказывает предположение Аделе.

Отец молчит.

– Может быть, может быть… – рассеянно говорит Кастукас. – Все может быть. Да, на днях, когда я возвращался домой от Вольманов, меня остановил швейцар Войцех: приходили с обыском, интересовались «сходками на вашей квартире». Я хотел было пойти в участок, возмутиться обыском в мое отсутствие, но подумал, что при желании полицейских чинов нетрудно подозреваемого превратить в обвиняемого. Ладно – я, что с Генеком-то будет?

Отец молчит. Для Аделе главное сейчас – успокоить сына.

– Подержат и выпустят, – говорит она и неуверенно прибавляет: – Если не виноват.

– Довод сильнейшего всегда наилучший, – сказал Кастукас.

– Что? – не понял его отец.

– Это из басни Лафонтена про волка и ягненка, – пояснил сын. – Я подумываю о переезде в Вильну. Может ли быть большая честь, нежели отдать все творческие силы своему краю, своей родине!

Отец задал вполне закономерный вопрос:

– На что в Вильне будешь жить?

– Буду давать уроки. Как в Варшаве. Много ли человеку нужно? Дам несколько уроков, и заработанных денег мне вполне хватит.

Кастукаса от возможных неприятностей оберегали всей семьей. Завидев на улице урядника, кто-то из братьев и сестер спешил в дом – предупредить. Кастукас поднимался на чердак.

– Пойду прогуляюсь, – мог бросить он как само собой разумеющееся, но «прогуляться» выходил только, когда стемнеет. Гулял всегда один.

На положении беженца в родной деревне Мизарай оказался один из сыновей Вайлёнисов, бежавший из-за преследований из Польши. Иногда по вечерам он наведывался к Чюрлёнисам, а под утро уходил домой. Им с Кастукасом было о чем поговорить. За разговорами и страх притуплялся. Иногда играли в шахматы, иногда – втроем (третий – Константинас, отец) – в преферанс.

Кастукас время от времени садился за инструмент и исполнял свои новые прелюды, а однажды – отрывки из симфонической поэмы «Море».

Закончил сочинение он в самом начале 1907 года. Посвятил Брониславе Вольман.

(Если бы на жизненном пути Чюрлёниса не было бы таких людей, как Маркевич, Огинский, Моравские, Вольман, неизвестно, кем бы он стал. Или не стал.)

Работа над «Морем» длилась почти четыре года. Эта симфоническая поэма оказалась вершиной его музыкального творчества.

Чюрлёнис не раз прибегал к «морской» тематике. Море – как образ и символ, как звуковой и изобразительный материал – играет особую роль в его творчестве.

Живописный цикл «Соната моря» состоит из трех частей. Его названия соответствуют музыкальному ритму – «Allegro», «Andante» и «Finale». По одному названию можно понять, что художник синтезирует живопись и музыку. Так, в картине «Allegro» волны ритмически накатывают на побережье. «Соната моря», в каком-то смысле, музыкальное произведение.

Симфоническая поэма, конечно, осмысливает путь человеческой души. Поэтому автор помещает ее в иное пространство – в свой мир красок и символов. Здесь есть печаль о безвозмездно ушедшем, что «смыто» морскими волнами, и о вечном – к чему стремится душа.

«Однако ошибочно было бы полагать, что это сверхчувственное восприятие окружающего отдаляло художника от жизни, – пишет Леман. – Скорее мы видим совершенно обратное… Он спорит о Ницше, которого понимал как поэта духовного стремления к солнцу и высшей свободе в единении с центром. Но события внешней жизни… слишком мало отвечали тем настроениям, что влекли его творчество».

«Мой диплом в Друскениках под кроватью»

В родительском доме Чюрлёнис провел месяц (по другим источникам – недели две) и уехал в Вильну, куда окончательно переселился той же осенью 1907 года.

Вновь в Друскеники он прибыл на Рождество[58]. В приподнятом настроении. Можно даже сказать: жизнерадостный. Рассказывал о руководимом им хоре.

– Сколько радости испытываешь, когда красиво звучит народная песня!

О хористах-литовцах говорил:

– Это и интеллигенция, и ремесленники, и даже люди, не знающие литовского языка. Многие нот не знают! Иные лишены музыкального слуха. Но приходят! Некоторые приходят из пригородов, за несколько километров! Такова тяга к литовской народной песне!

– А с уроками-то что? – словно ненароком спросил отец.

– А с уроками… – Кастукас замялся. – По совету Станейкайте пришел я в музыкальную школу – договариваться об уроках. Войдя в кабинет директора – фамилия его Якубовский – почувствовал аромат большого авторитета. «Диплом у вас есть?» – важно, можно сказать, с недоверием, спросил господин директор. – «Есть». – «Покажите, пожалуйста». – «Мой диплом в Друскениках под кроватью». Директор дерзость мою будто мимо ушей пропустил. «У меня могут работать только дипломированные лица. Принесете диплом – тогда поговорим». На стене кабинета в рамке под стеклом висел диплом самого директора. Я посмотрел на его диплом и сказал: «А я думал, что дипломы нужны только дуракам!» – Кастукас засмеялся: – Кто ж после такого диалога даст мне уроки. Придется довольствоваться частными…

В Вильне Чюрлёнис снял комнату по адресу: перекресток улиц Савичаус и Аугустийону (Узкой), дом 11, квартира 6. Здесь он жил в 1907–1908 годах.

22 сентября 1995 года здесь был открыт Дом-музей М. К. Чюрлёниса[59].

Музей предлагает вниманию посетителей мемориальную комнату и служит местом проведения связанных с именем Чюрлёниса выставок, концертов камерной музыки, тематических вечеров и научных конференций.

Здесь располагается Общество Чюрлёниса. Музеем и обществом руководит правнук Чюрлёниса, замечательный пианист Рокас Зубовас.

Кстати, даже не слишком внимательный посетитель не может не обратить внимания на многозначительный текст над входной дверью: «Если хочешь увидеть – вслушайся».

В Вильне Кастукас узнает: 14 февраля 1908 года Евгений Моравский приговорен к четырем годам ссылки в Туруханском крае.

Аркадий Моравский-Домброва, отбывавший в молодости каторжные работы в Сибири, – не последний человек в Варшаве (напомним, он – инспектор варшавского порта) – взялся хлопотать за сына, и Сибирь была заменена «южной» ссылкой – так Евгений Моравский оказался в Париже. Где совершенствовался в музыке у Андре Жедальжа (контрапункт) и Камиля Шевийяра (инструментовка), занимался живописью и скульптурой под руководством Эмиля Антуана Бурделя.

В Париже Евгений Моравский вырос в большого композитора.

Неполные три года – всю оставшуюся жизнь Чюрлёниса – друзья могли только переписываться.

В Доме М. К. Чюрлёниса в Вильнюсе. Современный вид

Глава четырнадцатая. «Любовь – это восход солнца…» (1907–1908 годы). Вильна

Осенью 1907 года в Вильне проводился вечер памяти литовского композитора, поэта и прозаика, автора литовского государственного гимна «Национальная песнь»[60] Винцаса Кудирки. София Кимантайте выступила с докладом. Организаторы пригласили Чюрлёниса играть на пианино. После концерта Константинас неожиданно подошел к Софии, проговорил смущенно:

– Вы так красиво говорили!

– Спасибо.

– А теперь должны учить меня литовскому языку, – заявил неожиданно, что Софию ввергло в смущение.

– Почему?

– Мое детство прошло в Друскениках. Литовскую речь я слышал только от заезжих сельских жителей. По-литовски я говорю настолько плохо, что и сейчас предлагаю перейти на польский.

– Dobrze[61], – согласилась София. – Будем заниматься три раза в неделю.

«Слишком близко все принимаю к сердцу»

Грамматике София обучала Константинаса по «Грамматике литовского языка»[62], написанной, кстати, другим дедом Витаутаса Ландсбергиса – языковедом, текстологом, переводчиком – «отцом литовского литературного языка» – Йонасом Яблонскисом. «Грамматика» была издана им под псевдонимом Пятрас Кряушайтис.

В качестве еще одного учебного пособия София определила сборник литовских народных песен Антанаса Юшки.

Ядвига Чюрлёните пишет, что брат познакомился с «молоденькой писательницей». Можно сказать и так. В 1907–1908 годах София уже работала в редакции виленской газеты «Вилтис»[63] («Надежда»).

«София тоже активно занималась общественной деятельностью, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Их сразу же сблизили общие стремления повышать уровень литовской национальной культуры, совместная деятельность – борьба с примитивизмом в литературе, искусстве и музыке, призыв творить свою, национальную музыку на основе народной создали основу для той внутренней связи, которая позднее превратилась в большую любовь».

Не будем ставить слова Ядвиги Чюрлёните под сомнение про «совместную деятельность» и «общие стремления», но надо иметь в виду, что Софии 21 год, она хороша собой, умна, талантлива. В такую нельзя не влюбиться. И Константинас не дурен собой, к тому же он – композитор и художник, и все, что он делает – нетрадиционно, нестандартно, необычно. Музыкальные и живописные произведения Чюрлёниса оригинальны и… фантастичны. Константинас на десять лет старше Софии, но… но… но разве это много? Разве возраст может быть помехой любви?.. Помехой на начальном этапе их отношений могло быть то, что в январе 1907 года София была помолвлена с Зигмунтом Рущицем – владельцем поместья в Ширвинтах[64].

Шесть-семь лет назад в «Лейпцигской тетради» Чюрлёнис как бы подводил черту под своими отношениями с Марией Моравской, определял перспективы своего безрадостного будущего:

«Ведь я представлял себе счастье таким близким и возможным. Однако решил: «Счастлив не буду. Это столь же верно, как и то, что умру…»

Соломон Воложин полагает:

«Такую судьбу, судьбу жертвы, он выбрал себе сам, выбрал за счастье вдохновенного и почти непрерывного творческого горения: вдруг да удастся, наконец, найти и осветить заветную дорогу из этого темного царства “мерзкой действительности”».

Однако… Весной 1908 года Чюрлёнис и Кимантайте все чаще бывают вместе. Константинас рассказывает Софии о себе, она ему – о себе.

София Кимантайте (Кюмантайте – еще один из русских вариантов написания ее фамилии) родилась 13 марта 1886 года в семье безземельного дворянина, в доме духовенства в Янишках[65]. Происходила она из литовского рода Кимант[66].

Какое-то время София с родителями жила у ее дяди (по материнской линии) – католического священника Винцентаса Ярулайтиса[67] в местечке Куляй. Дядя и занимался дошкольным обучением девочки, затем спонсировал ее образование. Когда бизнес родителей Софии – гостевой дом и небольшой магазин в Шавли[68] – потерпел неудачу, в 1893 году семья вернулась к Ярулайтису.

В 1898 году священник Юозас Тумас-Вайжгантас, активный участник литовского национального возрождения и редактор журнала «Тевинес Саргас»[69] («Страж Отечества»), был направлен на службу в Куляй. Он научил Софию читать и писать на литовском. В том же году она поступила в начальную школу для девочек в Полангене. В 1899–1904 годах Кимантайте училась в приходской школе для девочек при костеле (базилике) Святой Екатерины Александрийской в Санкт-Петербурге[70], в частной школе для девочек и государственной женской гимназии в Риге.

В Риге она участвовала в тайном литовском студенческом обществе, основанном Кипрасом Биелинисом.

Кипрас был сыном одного из самых известных литовских книжных контрабандистов времен запрета литовской прессы. Сын помогал отцу как в контрабанде книг, так и в переплете литовских молитвенников. В 1902-м он познакомился с Йонасом Билюнасом, который познакомил его с социал-демократической литературой. По подсказке адвоката, судьи и профессора университета, который специализировался на истории права Литвы, Аугустинаса Янулайтиса и адвоката и филантропа Казимираса Венцлаускиса присоединился к социал-демократическому движению. Вскоре сам организовал тайное литовское студенческое общество, членами которого были София Кимантайте-Чюрлёниене и Владас Нагявичюс – в будущем врач, археолог и литовский бригадный генерал.

Литературным литовским языком София овладевала с помощью поэта и писателя Марцелинаса Шикшниса – в то время он преподавал в рижской реальной гимназии. Она также часто бывала в доме литовского политического активиста и просветителя, более известного как детский писатель и переводчик, Пранаса Машётаса, которому осмелилась показать свои стихи.

В 1904–1907 годах Кимантайте училась в Кракове (тогда входившем в состав Австро-Венгрии) на Высших женских курсах[71]. Эти курсы сделали доступным женщинам университетское образование.

София также училась и в Ягеллонском (Краковском) университете – высшем учебном заведении, крупнейшем в Польше и одном из старейших в Европе. Грамота об основании университета была издана в 1364 году королем Польши Казимиром III. После смерти короля университет пришел в упадок. В 1400 году король Польши и великий князь Литовский Владислав Ягелло, благодаря пожалованиям королевы Ядвиги, возобновил деятельность университета – этим и объясняется его название.

Сначала София Кимантайте собиралась изучать медицину, но не знала латыни, и стала изучать философию, литературу, историю искусств. Историю искусств ей преподавал выдающийся художник, выпускник Императорской Академии художеств Константин (Константы) Гурский, литературу – драматург и поэт из движения «Молодая Польша» Лучан Райдель[72].

В Кракове София познакомилась с польскими художниками – Петром Стахевичем и Францишеком Туреком.

Она начала писать статьи о литовской литературе. Ее первое исследование о поэтах Антанасе Венажындзисе (Венажиндисе), Майронисе и Пранасе Вайчайтисе было опубликовано в «Виленских вестях» в декабре 1906 года.

Дядя Софии Ярулайтис серьезно пострадал от пожара. Он больше не мог поддерживать образование племянницы. В 1907 году Кимантайте вернулась в Литву.

Воодушевленная литовским писателем, драматургом, критиком, публицистом, литературоведом, церковным и общественным деятелем Юозасом Тумасом (известным также под литературным псевдонимом Юозас Вайжгантас), она устроилась на работу в редакцию газеты «Вилтис», писала статьи о литовской литературе, фельетоны. Одновременно получая дополнительные уроки литовского языка у Тумаса-Вайжгантаса, у переводчика и языковеда Юргиса Шлапялиса и Йонаса Яблонскиса – напомним, «отца литературного литовского языка» и деда Витаутаса Ландсбергиса.

София Кимантайте участвовала в Первом конгрессе литовских женщин, проходившем в сентябре 1907 года. Вместе с писательницей Марией Пячкаускайте, известной под псевдонимом Шатриёс Рагана[73], была избрана заместителем председателя мероприятия, где выступила с речью о преподавании истории Литвы. Была избрана в комитет из десяти человек, которому поручили создать Союз литовских женщин.

Кимантайте также участвовала в деятельности литовского культурного общества «Рута». Инициатор и создатель общества – Юзеф Альбин Гербачевский (Гарбачаускас), поэт, публицист, преподаватель литовского языка в Ягеллонском университете, польского языка и литературы – в Ковно.

Общество «Рута» располагалось в самом центре Вильны – на центральной магистрали города – проспекте Святого Георгия; назван он был так по костелу, расположенному в самом его начале. Современный адрес: проспект Гедиминаса, 22. В этом четырехэтажном доме теперь находится вильнюсский Малый театр[74], основанный в 1990 году режиссером Римасом Туминасом. Здание построено в 1900 году по проекту архитектора Константина Короедова. Изначально в нем размещались Большой театр, гостиница, магазины и деловые конторы.

Великолепный театральный зал был уничтожен пожаром в 1904 году. В 1909-м был устроен еще один зал – над входной аркой. В июне того же 1909 года Микалоюсом Константинасом Чюрлёнисом был написан задний фоновый занавес (в театральном просторечии – задник). Он хранится в Национальном художественном музее имени М. К. Чюрлёниса и увековечен фреской внутри бывшего Большого театра.

В этом театральном зале общество «Рута» и проводило различные культурно-массовые мероприятия – лекции, литературные вечера и музыкальные представления, ставило и показывало спектакли. В общей сложности сценическую жизнь обрели около пятидесяти пьес. Большинство мероприятий были «общедоступны», то есть проводились не только для членов общества «Рута».

Хор, насчитывающий около пятидесяти человек, исполнял произведения не только литовских композиторов – Юозаса Науялиса, Микаса Петраускаса, Чесловаса Саснаускаса, Стасиса Шимкуса, Микалоюса Константинаса Чюрлёниса, но и Петра Чайковского, Роберта Шумана, Жюля Массне.

В 1913 году – через два года после смерти Чюрлёниса – хор и симфонический оркестр исполнили его кантату «De profundis».

Особенно активна была театральная группа, которую возглавлял юрист, журналист, культурный деятель Миколас Слезявичюс (Сляжявичюс), впоследствии – видный литовский государственный деятель, трижды занимавший пост премьер-министра Литвы. В нее также входили драматург, режиссер и актер Габриелюс Ландсбергис-Жямкальнис, художник Антанас Жмуйдзинавичюс (напомним, вместе с Чюрлёнисом, Калпокасом, Римшей, Склерюсом был одним из организаторов Первой художественной выставки и одним из учредителей Литовского художественного общества).

Весной 1908 года Габриелюс Ландсбергис-Жямкальнис в созданном им театре взялся ставить историческую драму выдающегося польского поэта эпохи романтизма Юлиуша Словацкого «Миндовг[75], король литовский».

На главную женскую роль – Альдоны – Ландсбергис-Жямкальнис пригласил Софию Кимантайте – в то время уже невесту Чюрлёниса. Константинас старался не пропустить ни одной репетиции. Сидя в зале, он любовался своей невестой и, как подметил Ландсбергис-Жямкальнис, переживал, когда актер, игравший мужа героини, целовал Софию.

Премьера спектакля состоялась 27 апреля 1908 года. К тому времени София уже основательно вошла в жизнь Чюрлёниса – смогла войти и в мир его образов, сделать счастливым человека, утверждавшего: «Любовь – это восход солнца, полдень долгий и жаркий, вечер тихий и чудный, а родина ее – тоска». И еще – напомним: «Мне кажется, что жена нужна тогда, когда для счастья уже больше ни в чем нет недостатка».

Несомненно, женщина, которая могла бы составить счастье этого «мятежного духа», определенно должна была обладать творческими началами и способностью понимать и принимать буйство творческой мысли художника и музыканта.

«А я пишу картины. Встаю в семь и раньше и не могу оторваться, так мне страшно хочется писать. Работаю больше, чем по десять часов. Но разве это работа? Не знаю, куда улетает время; все куда-то пропадает, а я себе путешествую за далекими горизонтами своего представляемого в мечтах мира, который, может, и странен немного, но хорошо мне в нем», – писал Чюрлёнис Софии из Друскеник во время работы над «Сонатой лета» (вариант названия – «Летняя соната. Andante»).

О своей невесте и о намерении жениться на Зосе – так Кастукас называл на польский манер Софию – он сказал родителям сразу по прибытии в Друскеники, после чего торжественно объявил всему семейству.

Аделе обрадовалась более всех остальных:

– Я все переживала: приближается возраст Христа, а ты, сынок, все один да один; неужто так и останешься холостым?

Фотографию Софии братья и сестры разглядывали, передавая из рук в руки, каждый – комментируя:

– Какая красивая!

– Милая!

– Молодая!

Только Пятрас бросил:

– Глаза холодные! – и вышел из комнаты.

Чтобы исправить неловкую ситуацию, Аделе задала Кастукасу вопрос, ответ на который знала:

– София хорошо говорит по-литовски?

Ответ сына не услышала, поскольку он потонул в выкриках, гремевших вслед Пятрасу:

– Петух!

– Прогнивший философ!

– Самсон!

– …недопеченный!

Самым обидным для Пятраса могло быть последнее прозвище – его он не услышал, поскольку захлопнул за собой дверь.

– Тихо! – громко сказал Кастукас. – Все тихо! В конце лета я привезу Зосю сюда, и вы поймете, кто прав.

15 апреля 1908 года Чюрлёнис пишет Софии из Друскеник:

«“Ах, какая красивая, какая милая, какая, должно быть, добрая!” – так говорят все, глядя на твою фотографию». Об «особом мнении» Пятраса он, конечно же, не упомянул.

Из Друскеник Кастукас уехал в Ковно, а оттуда – в Вильну.

Глава пятнадцатая. Вторая художественная (1908 год). Вильна – Ковно

Чюрлёнису была поручена организация Второй литовской художественной выставки, которую планировалось провести сначала в Вильне, а затем в Ковно. По другой версии, ее организацией ему пришлось заняться как вице-председателю Литовского художественного общества, потому что председатель Антанас Жмуйдзинавичюс находился за границей.

Так или иначе, но…

«Все, связанное с выставкой, мне пришлось делать самому, своими руками. Письма, билеты, статьи, каталоги, типографии, разговоры с полицией и губернатором… Своими руками я распаковывал ящики и даже втаскивал все тяжести на 3-й этаж, без конца ходил к окантовщику».

Единственная помощница – и в Вильне, и в Ковно, о которой Чюрлёнис умалчивает, это его Зося.

Вторая литовская художественная выставка была развернута с 28 февраля по 24 апреля 1908 года в Старом городе, на одной из старейших улиц – Завальной[76], в доме 8.

С 9 мая по 29 июня она же экспонировалась в Ковно в частной мужской прогимназии[77] коллежского советника Фаддея Адамчика, находившейся на Николаевском проспекте[78].

По сравнению с Первой выставкой число участников второй увеличилось, экспозиция получилась более обширной. Чюрлёнис представил 59 работ, в их числе циклы «Зодиак», «Весна», «Лето», «Зима» и свои первые живописные сонаты, которые в каталоге так и были названы – «Соната I» и «Соната II», известные как «Соната солнца» и «Соната весны».

Выставки, как первая, так и вторая, подверглись царской цензуре, и в некоторых случаях картины удалялись полицейскими; Литовскому художественному обществу не разрешалось продавать открытки с репродукциями.

Интерес к выставке был большой, посетители – из разных социальных слоев. Чюрлёнису рассказывали, как какой-то крестьянин остановился у его триптиха «Сказка» и долго рассматривал. Кто-то из художников хотел объяснить ему смысл картин, но тот поблагодарил и отказался:

– Не надо, тут я и сам все понимаю! – И поделился своим видением каждой картины и триптиха в целом: – Это – сказка. Видишь: взбираются люди на гору искать чудо. Они думают, что там стоит вот такая королевна, и кто окажется самым сильным, красивым, умным, того она и возьмет в мужья. Взошли, а королевны-то и нет! Сидит голый ребенок – вот-вот сорвет сейчас пучок одуванчиков и заплачет.

София Кимантайте в своих воспоминаниях пишет: «Художник был тронут до слез и все волновался, когда мне это рассказывал, говоря, какое счастье, что он (Чюрлёнис. – Ю. Ш., В. Ж.) не ошибся, что его искусство находит прямую дорогу к сердцу народа…»

Газеты публиковали похвальные рецензии – и о выставке, и о Чюрлёнисе, но, несмотря на это. Константинас видел – многие равнодушно проходили мимо его картин!

«Почему они не смотрят? – не понимал художник. – Почему не напрягают свою душу? Ведь каждый по-иному подходит и иначе воспринимает произведения искусства».

Лев Толстой писал: «Если бы гениальные произведения были сразу всем понятны, они бы не были гениальные произведения. Могут быть произведения непонятны, но вместе с тем плохи, но гениальное произведение всегда было и будет непонятно большинству в первое время». Живопись не должна быть иллюстративно-информационной, она должна если и не завораживать, то хотя бы побуждать к осмыслению.

Работы Чюрлёниса не покупались. Значит, ему опять придется искать, кому давать уроки музыки.

Весной 1908 года Чюрлёнис посылает в родительский дом открытку:

«Уроков почти нет, поэтому и с деньгами неважно, но зато купил у Навроцкого (кто такой, не установлено. – Ю. Ш., В. Ж.) в кредит новое пианино, за которое обязался ежемесячно выплачивать по 10 рублей».

Аделе встревожилась:

– Теперь Кастукасу наверняка придется голодать, пока не расплатится с кредитом.

Аделе понимала: они, родители, вряд ли смогут помочь деньгами. Константинас (отец) с сыновьями целыми днями рыбачил на Немане, но не всякий раз получалось поймать «несколько щук». Вышагивали вдоль Мельничеле, ловя форель, за которую хорошо платили богатые дачники, брали в ресторан кургауза (курзала), но и здесь удача не всегда сопуствовала рыбакам. Аделе шила белье для крестьян, Юзе вышивала приданое для невест. Как-то перебивались, не голодали, но свободных денег в доме не было.

В апреле, на Пасху, Кастукас приехал в Друскеники. Аделе поинтересовалась приобретенным им у Навроцкого пианино.

– Мама, у него очень приятный тембр! Вскоре сама сможешь убедиться. Летом его привезут сюда.

В один из летних приездов Кастукаса получилось так, что особо на стол и поставить-то нечего было. Он собрал малышню, вывел в огород и велел рвать на грядках все, что под руку подвернется. Под руку попадались лук, морковь, свекла, петрушка, сельдерей. Отстранив мать от плиты, повязав ее передник, Кастукас взялся стряпать. При этом забавлял родителей кулинарными байками.

Варево, которое можно было назвать супом, получилось такое вкусное, что, как вспоминала Ядвига Чюрлёните, «мы чуть языки не проглотили».

Когда же сытые домочадцы выходили из-за стола, Кастукас поцеловал матери руку:

– Мама, запомните, мне абсолютно все равно, что есть, из-за меня беспокоиться не надо. В Друскениках воздух так хорош, что больше ничего и не надо!

Первое время жизни в Вильне – это начало расцвета живописного творчества Чюрлёниса и в лето 1908 года, предшествовавшее его женитьбе, которое он проводит в Друскениках и – вместе с Софией – у ее родителей, в Ковенской губернии, и в Полангене, достигает поразительной интенсивности. В это время им созданы почти все картины, объединенные названием «сонаты», а также ряд небольших музыкальных произведений под заглавием «морские песни».

Глава шестнадцатая. «Хочется обнять весь мир…» (1908 год). Друскеники – Поланген

Ранним июньским утром Кастукас приехал в Друскеники без предупреждения. Поднял всех на ноги.

Аделе на скорую руку приготовила завтрак. За завтраком Кастукас рассказывал о выставке и, сияя от счастья, о Зосе.

Кастукас поднялся из-за стола.

– Вот! Чуть не забыл! Зося положила мне в дорогу! – катнул по скатерти апельсин. – Поделим один на всех, так?

Пока делили апельсин, он подошел к матери, крепко прижал ее к груди и долго-долго держал в объятиях.

– Мое новое пианино, о котором я писал и говорил, уже едет в товарном поезде. Отец настроит оба наши пианино, и можно будет играть в переложении для двух инструментов. Пока же… – Кастукас положил на стол ноты: – Это концерты для фортепиано ре-минор Моцарта и до-минор Бетховена. Кто хочет, может начинать их разучивать прямо сейчас, – сказал братьям и сестрам.

Последовать его предложению ни у кого не получилось. После бессонной ночи в дороге и бурного завтрака Кастукас ушел отдыхать; детям родителями было наказано:

– Не шуметь!

«Господин Leppenberg»

За пианино на станцию Поречье поехал Константинас (отец) на обыкновенной телеге, которую нанял в деревне, разумеется, вместе с лошадью, но – в целях экономии – без возницы.

– Со мной только Ядзе, – сказал он и объяснил, почему решил взять лишь самую младшую дочь: – Будет сидеть спиной к лошади и смотреть, не появится ли вдали автобус.

К 1908 году между Друскениками и Поречьем уже ходил рейсовый автобус – двухэтажный, с империалом. Но он был еще в диковинку, и гужевики его опасались, на то были причины. Лошади с испугу шарахались, какая в лес, какая в канаву, телеги опрокидывались, извозчики, чаще пассажиры, калечились. Наиболее сообразительные возницы при приближении автобуса останавливались, надевали лошади на голову мешок и держали под уздцы. Произошел и трагический случай – спрыгнувший с телеги и ослепленный фарами мельник Ульчицкий бросился прямо под колеса автобуса…

Возможно, благодаря предусмотрительности Константинаса (отца) их с Ядзе поездка в Поречье обошлась без происшествий.

Кастукас открыл ворота. Телега въехала во двор. Дружно, всей мужской частью семьи, сняли и опустили на землю деревянный ящик, разобрали его на доски. Черное пианино засверкало полировкой; на панелях отражалось солнце. Кастукас бережно поднял крышку. С внутренней ее стороны, под пюпитром, крупными золотыми буквами было указано: «G. Leppenberg» и название города: «St. Petersburg».

Фамилию Ядзе прочла слитно. Кастукас поправил:

– Г. Леппенберг. Густав Леппенберг. Петербургский предприниматель, владелец фортепианной фабрики, которая, как говорят, изготавливает весьма посредственные пианино и рояли; инструменты плохо держат строй, имеют не выровненные регистры и тупой, лишенный сочности звук, однако вследствие дешевизны инструменты пользуются спросом.

Бережно, стараясь не цеплять углами, внесли пианино в дом. Весь день и весь вечер Кастукас импровизировал. Недостатков, о которых он говорил, выявлено им не было. Расходились по комнатам на цыпочках, переговаривались только шепотом. Лицо у Кастукаса было озабоченным. Лицо отца – озабоченным и уставшим.

Кастукас перетаскал доски от упаковочного ящика в сарай, затем, обращаясь к отцу, попросил:

– Пусть полежат. Не спешите пускать на дрова или в дело.

«Соврать хуже, чем сломать»

В родительском доме Чюрлёнис пробыл несколько недель. Много работал. Преимущественно занимался живописью.

«Соната лета» имела, как это часто бывало у Чюрлёниса, продолжение – «Соната лета. Finale».

«Еще выразил свою религию Чурлянис в картине, названной им “Final 1-й Летней сонаты”. Высоко над землей, из-за облаков, высится громада, отдаленно напоминающая готический собор, но на самом деле представляющая из себя каменного идола с поднятой для благословения рукой. Есть какой-то вызов в “Финале”, навеянном, быть может, душными летними днями, когда небо представляется каменным накаленным сводом, от которого клубятся испарения. Есть оттенок отчаяния в этом вопле, брошенном “бесчувственному камню”, управляющему вселенной и навеки застывшему в позе благословения, проявления которого никто, как будто, не видит и не чувствует…» – писал Соломон Воложин.

«Кончил “Сонату”, написал “Фугу”, а теперь пишу новую “Сонату”. Как подумаю, что на них будешь смотреть ты, – мне немножко стыдно становится и чувствую себя изгнанником. Мне кажется, что они недостаточно красивы для тебя, и даже приходила мысль их уничтожить», – пишет Чюрлёнис Софии.

«“Фуга” еще дальше, нежели другие работы Чюрлёниса, отходит от живописи – “Фуга” напрямую связана с музыкой. Критики отмечали: ее линии, колорит, ритм напоминают партитуру музыкального произведения; живописная фуга по композиции аналогична музыкальной фуге, в которой краткая музыкальная мысль (тема-мелодия) имитируется (повторяется с небольшим изменением) в верхних и нижних голосах, так что при одновременном звучании в разных регистрах (низком, среднем или высоком звучании) повторы тем, переплетаясь, сходятся и расходятся вновь.

Музыка и живопись, схватывая жизнь во всем ее многообразии, гармонии (созвучии, согласии) и противоречиях, обнаруживают общность языка художественных произведений, которую можно выразить следующим образом: линия – форма – цвет в картине (в живописи) воспринимаются как единство мелодии – формы – лада в музыке», – рассуждал Соломон Воложин.

Наспех позавтракав, Кастукас закрывался у себя в комнате. Как всегда, был «веселым и милым», но…

«…что-то новое появилось в его поведении, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Он был как-то по-иному весел: вдруг, бывало, задумается и перестанет слушать, кто что говорит; когда мы в такую минуту смотрели на него, то ясно читали по лицу (даже я, хотя была тогда маленькая), что вспоминает он, наверно, о чем-то прекрасном».

Неожиданно Кастукас брал свою можжевеловую палку и уходил – погулять. Либо с братьями и сестрами на Неман – купаться.

По вечерам, как обычно, Кастукас садился за пианино: все было новое – и пианино, и музыка.

Затем он рассказывал о Вильне. Рассказывал увлеченно. Младшие слушали – как какие-то сказочные истории. Для них все было невероятное. Их еще не вывозили за пределы Друскеников и окрестностей и – доведется ли увидеть хотя бы часть того, о чем так восторженно рассказывает старший брат?

– Но главное, – говорил Кастукас, – в Вильне я чувствую себя нужным и… своим!

Рассказывал он и о своих друзьях – Гимбутайте, Путвинскайте, Пуйдене. Особо слушателей развеселил рассказ о Петрасе Римше.

– Римша – это взрослый ребенок (дружный хохот!), он такой простой, непосредственный, а в речах его – мудрость столетий. Римша может заявить: «Школа подавляет индивидуальность художника!» И он прав!

Младшие не знают, что такое «индивидуальность», им интересно узнать, почему школа подавляет эту самую «индивидуальность». Но объяснения не следует.

Кастукас скороговоркой характеризует своего товарища:

– Римша – флегматик, Римша неповоротлив, Римша постонно действовал Зосе на нервы. Римша постоянно попадает в безвыходные ситуации. Более того! Он сам их создает! Вот вам пример! – Кастукас рассказывает о конфликтной ситуации, возникшей при обсуждении рассылки приглашений на выставку, в частности – губернатору. – Кто бы что ни предлагал – Римша все отвергал. «С курьером? Так ведь курьера у нас нет вовсе, а тот, что есть, занят другими делами. По почте? Приглашение может запоздать, либо вообще пропасть». – «Может, кого-то из членов общества попросить отнести?» – «Ну да! Пошлем к господину губернатору барыньку, и непременно выберем покрасивее!» Я вспылил: «В таком случае, может быть, ты сам отнесешь?!» Римша явно обиделся – он проворчал: «Разве что камень в кармане прихвачу…»

На Первой литовской художественной выставке в Вильне экспонировалось 11 работ Петраса Римши, в том числе ставшая впоследствии особенно известная «Литовская школа»: в период запрета литовской печати латинским шрифтом женщина в национальном костюме, отвлекаясь от прядения, учит своего ребенка читать на родном языке. В 1957 году бронзовая копия этой скульптуры была установлена в Каунасе рядом с Военным музеем Витовта Великого, а с 1993-го репродуцировалась на банкноте 5 литов, но была заменена монетой, а затем изъята из обращения.

Кастукас извлек из кармана простой черный ножик и поднял его над головой:

– Это, Пятрюкас Римша мне подарил!

Лицо его светилось так, что и про него можно было сказать: взрослый ребенок!

Ранним утром следующего дня – Кастукас еще спал – Ядвига тихонечко пробралась к нему в комнату и взяла со стола ножик, подаренный Римшей.

«Я ненадолго, – убеждала она себя, – когда Кастукас проснется, ножик будет уже лежать на прежнем месте».

Ядзе зачем-то решила срезать ветку орешника. Зачем ей понадобился прут, по прошествии лет она вспомнить и объяснить не могла. Полоснула по лещине, а ножик возьми да разломись пополам. Вероятно, он был либо декоративный, либо сувенирный, не предназначенный для практического применения. Признаться в случившемся храбрости у Ядзе не хватило. Столь же таинственным образом девочка вновь проникла в комнату старшего брата и положила на столик две половинки дорогого для Кастукаса подарка неведомого ей Пятрюкаса Римши.

Выйдя к завтраку, Кастукас устроил допрос – братьям и сестрам поочередно задавал один и тот же вопрос:

– Ты ножик сломал? Ты ножик сломала?

Каждый говорил «нет» и подозрительно посматривал на остальных.

Сказала «нет» и Ядвига. Кастукас «озорно улыбнулся» – Ядзе покраснела и опустила голову.

Весь день она вертелась вокруг Кастукаса – он словно не замечал ее.

Вечером Кастукас, грустный и задумчивый, присел на скамейку возле калитки. Ядвига подошла сзади. Кастукас резко обернулся:

– Так что ты, Воробышек, хочешь мне сказать?

Сестренка сказать ничего не могла – она уткнулась лицом в его плечо и заревела.

Кастукас, поглаживая по голове Ядзе, говорил:

– Всегда надо смело признаться, если сделал что-то дурное. Соврать хуже, чем сломать ножик.

«Настоящая Бируте!»

Во второй половине июня 1908 года Кастукас уехал в Палангу.

В гостевой дом заселилась многодетная семья из Варшавы. Им «уступили» и мастерскую Кастукаса.

Из Америки неожиданно приехала Роже, жена Повиласа, с тремя маленькими детьми. Старшей Рожите было неполных четыре года, Гражите – два с половиной, Полюкасу всего девять месяцев.

Роже – уроженка Друскеник, она поселилась у своей сестры.

На семейном совете Чюрлёнисы решили: «американская родня» должна жить у них. За Роже и ее детьми отправились Аделе, Стасис и Ядзе. Предложение Роже приняла, и переселение совершилось без особых хлопот. Но таким образом численность семейства значительно возросла.

Ядвига Чюрлёните пишет: «Сейчас не могу понять, как это мы все разместились в нашем небольшом домике».

Родители уступили Роже с детьми большую комнату, их дети «кто где нашел место, там и спал».

Письмо от Кастукаса: вскоре он собирается приехать вместе с Софией.

Где они будут жить? Положение спасла… природа. Лето выдалось «скверное», и варшавские курортники уехали раньше договоренного времени. Следовало быстренько гостевой дом привести в порядок.

Привели. Роже чуть ли не ультимативно потребовала уступить дом ей и ее детям, так как она намеревается вести хозяйство самостоятельно. Константинас (отец) и Аделе обсудили ситуацию и поняли: придется им Роже отказать. Во-первых, долг за дом еще не выплачен; во-вторых, только он, сдаваемый курортникам, приносит доход; в-третьих, Кастукас с Зосей приезжают ненадолго, а насколько заселится Роже, она и сама сказать не может.

Точную дату приезда Кастукас не сообщил, как они с Зосей будут добираться от станции (могли приехать и на автобусе), никто не знал, и Аделе поручила младшим, «навострив глаза и уши», караулить у калитки.

Завидев возок с обшарпанной брезентовой будкой, дети загалдели. На шум вышел отец. Стало ясно: Кастукас решил уважить Янкеля.

Янкель остановил повозку, подмигнул Константинасу (отцу), и когда тот оказался поблизости, склонившись с козел, с таинственной важностью тихо-тихо проговорил:

– Невестку привез!

С повозки спрыгнул Кастукас и как обычно тепло и весело стал здороваться, обниматься с отцом, с братьями и сестрами. Вышла из дома Аделе. Кастукас обнял мать, она встревоженно спросила:

– А где Зося?

Из глубины брезентовой будки послышалось робкое:

– Я здесь.

Подошла и Роже со своими детьми; младший – на руках. Они с Кастукасом были знакомы – Роже когда-то пела в церковном хоре Константинаса (отца).

Кастукас берет на руки, подкидывает то одну девочку, дочку Роже, то другую, сажает их себе на плечи. Его радует и то, что обе девочки говорят по-литовски.

– Роже, – говорит он с шутовским упреком, напоминая детское прозвище брата, – почему мужа с собой не привезла? Замечательный же парень этот Аист длинноногий!

– Вот-вот, – смеется Роже, – ты ему сам напиши!

– Напишу, обязательно напишу!

– И о Зосе тоже. А то ведь Аист длинноногий у меня выпытывать станет, что да как.

Константинас (отец) стоит в сторонке. Роже подходит к нему:

– Я подумала, мы не станем переселяться.

Константинас (отец) кивает и молча уходит за садовую калитку. Вскоре он возвращается с полной корзиной яблок, груш, поверх которых россыпью спелые, в матовой дымке темно-фиолетовые, с красноватым оттенком, сливы.

– Угощайтесь! Зося, это все из нашего сада. Вот эти груши с того дерева, а эти яблоки с того…

Янкель держался как человек выполнивший очень серьезную миссию. Аделе не могла не поднести ему чарку крупника.

На следующий день София вышла к завтраку в жемайтийском национальном костюме – клетчатом, красно-зеленой шерсти, в белой, льняной блузке, с красным орнаментом на воротнике и манжетах, в белом переднике с бахромой. На шее – янтарные бусы, на голове – золотистая диадема.

– Настоящая Бируте! – с гордостью сказал Кастукас.

– Кто такая Бируте? – спросили младшие.

София рассмеялась.

– После завтрака тем, кто не знает, расскажу.

Свои первые впечатления о Софии Ядвига Чюрлёните описала так:

«Зося действительно красива. Она такая нежная, голос у нее ровный, держится просто, со всеми ласкова, прекрасно говорит по-литовски. А по вечерам, когда Кастукас играет, она слушает, как-то мечтательно откинув голову и закрыв глаза. Я сразу в нее влюбилась, сказала ей на ухо, что хотела бы иметь такую дочь, как она. Она это тут же передала Кастукасу, а он – всем, и было много смеху. Она была особенно хороша, когда надевала национальный костюм…»

После завтрака не только младшие не спешили выходить из-за стола.

София прочла стихотворение:

У моря, в Полангене, омытом ветрами,

В Полангене, что вырван с бою врагами,

Гора есть Бируте; повсюду по склонам

Она сосняком поросла зеленым.

В краю этом древнем, отчем наследьи,

Пруссы и курши нам были соседи.

Прекраснее розы, нежнее руты

Жила там когда-то княгиня Бируте.

Была та княгиня не царского рода,

Вышла она из простого народа,

Она жемчуга надевать не желала,

Когда по берегу моря гуляла.

В холщовой рубахе она ходила,

Она полосатую юбку носила,

На шею нить янтаря надевала,

В желтые косы руту вплетала.

Однажды братья ее на рассвете

Отправились в море закинуть сети,

Сестра несла им обед и в ту пору

Встретила князя, спешившего в гору.

То князь был Кястутис – добрый властитель,

Жемайтов и всей Литвы повелитель.

Тогда с тевтонами шел он сразиться,

Что вновь угрожали нашей границе…

– Это стихотворение называется «Песня Бируте», написал его поэт Сильвестрас Валюнас, жил он в первой половине прошлого века, а родился еще в позапрошлом, – объяснила София. Как некую легенду, поведала она историю жизни жены литовского князя Кейстута, матери великого князя Литовского Витовта.

София понравилась всем без исключения: держится просто, со всеми ласкова. Когда Кастукас играет на пианино, она словно перемещается в другой мир.

В первый приезд Кастукаса с Софией в Друскеники он не часто становился к мольберту, чаще садился за пианино. Исполнял свои новые произведения.

Ядвиге новые сочинения брата нравились, и она, когда Кастукас с Софией отправлялись на прогулку, ставила перед собой толстую нотную тетрадь, привезенную Кастукасом из Полангена, и разучивала самое первое, что там было, – опус 30, № 1. Однажды Кастукас неожиданно вернулся домой – вероятно, что-то забыл.

Заслышав музыку, он тихонько вошел в комнату. Дверь предательски скрипнула – Ядвига обернулась. Кастукас стоял в дверном проеме.

– Воробышек, начни, пожалуйста, сначала.

Смущенная Ядвига начала – от волнения играла, конечно же, не так уверенно, как еще минуты назад.

На двенадцати-четырнадцати тактах следовало перенести одну руку через другую и захватить далекие клавиши. Дотянуться до них у девочки не получалось, и она нашла выход из затруднительного положения – перенесла басовую партию для правой руки, а верхнюю исполняла левой.

Кастукас рассмеялся:

– Покажи, как ты делаешь! – Ядзе повторила. – Молодец! Теперь и я буду так играть.

«Но не играл», – напишет Ядвига Чюрлёните в мемуарах.

Кастукас обзавелся фотоаппаратом. Он много фотографировал, в Друскениках они с Софией, плотно завесив в комнате окно, печатали фотографии, после чего развешивали их во дворе, крепя к веревке бельевыми прищепками. Каждый желающий мог удовлетворить свое любопытство – что Кастукас наснимал!

Осень 1908 года. В гостевом доме Константинас с Зосей (она в национальном литовском костюме) сидят за столом и вклеивают фотографии в альбом.

К калитке подходят две барышни, говорят Ядвиге (она играет во дворе):

– Мы хотели бы видеть господина Чюрлёниса. Мы из Варшавы и там наслышаны о нем.

– Проходите, пожалуйста.

Увидев Софию, барышни были потрясены ее красотой.

– Это ваша сестрица? – поинтересовалась одна из них, улыбаясь, у Кастукаса.

– Нет. Давайте я вам покажу несколько своих работ, – предложил он.

Трудно сказать, что барышням было важнее: произведения Чюрлёниса или Зося в национальном костюме.

Когда они ушли, Чюрлёнис нежно обнял невесту:

– На сей раз ты спасла меня от объяснений моих работ! – И добавил: – А вкус у девиц этих все же есть!

Кастукас с Софией много гуляли по курортному городку и его живописным окрестностям. Компанию им составлял только преданный Ляморюкас.

Ядзе не понимала, почему они не гуляют, как раньше – большой веселой компанией.

– Можно я с вами? – попросилась она.

Кастукас нежно поцеловал сестренку в головку:

– В другой раз, Воробышек, ладно?

Но другого раза так и не случилось.

«Господин Leppenberg» оказался лишь гостем

В один из последних августовских дней гнедая лошадка втащила во двор телегу. В калитку вошел господин Навроцкий – тот самый, у которого Кастукас в кредит купил пианино «G. Leppenberg» и которому обязался ежемесячно выплачивать по 10 рублей. С телеги соскочили два мужика.

Кастукас с напускным весельем приветствовал Навроцкого:

– Как хорошо, что вы приехали! Я уже беспокоился, удастся ли лошадь достать.

Кастукас, снимая пиджак, призвал братьев:

– Стасис, Пятрас, Йонас, все сюда! Я пошел в сарай за ящиком, а вы выносите пианино, помогите погрузить на телегу. Господин Leppenberg покидает нас!

Из сарая Кастукас вынес доски, из которых нанятые Навроцким мужики на скорую руку сколотили ящик, в который и поместили «господина Leppenberga».

Вышло так, что этот желанный господин оказался всего лишь гостем в доме Чюрлёнисов, да и погостил-то недолго – неполных три месяца.

Кастукас долго ходил по комнате из угла в угол, не зная, как объяснить сложившуюся ситуацию родителям, братьям и сестрам. Курил. Молчал. Наконец передвинул инструмент «Arnold Fibiger» на прежнее место, где еще недавно стоял «господин Leppenberg», погладил старого друга по потертой полировке, присел и заиграл веселую шуточную песенку. Сорвался с места, выскочил на кухню. Аделе уголками передника утирала слезы. Кастукас обнял ее:

– Не плачьте, мама! Я рассчитывал продать несколько своих картин и полностью рассчитаться с Навроцким. Покупатель нашелся, но в последний момент он передумал и отказался от сделки. Я, оказавшись в неловком положении, сам попросил Навроцкого забрать пианино. Разумеется, пришлось оплатить транспортные расходы.

Сестра Чюрлёниса Валерия Чюрлёните-Каружене вспоминала:

«Он настолько любил искусство, что когда работал над картиной или музыкальным произведением, то обо всем другом забывал. Материальная сторона дела его не интересовала. Если кто-нибудь не мог приобрести его картины из-за отсутствия средств, тому он отдавал их бесплатно».

В середине августа за Кастукасом и Софией приехал Янкель. Младшие вызвались проводить их «до мельницы», что на окраине Друскеник, и там еще долго кричали вслед удаляющейся повозке:

– До свидания, Кастукас! До свидания, Зося! Приезжайте скорее! Ждем вас! Ждем, ждем…

Чюрлёнис с Софией навестили ее родителей в Плунгянах, по пути заехали к дяде Винцентасу Ярулайтису в Куляй.

Счастливое лето 1908 года (история с господами Навроцким и Leppenberg’ом очень скоро забылась – по крайней мере не вспоминалась) было заполнено не только прогулками с Софией по окрестностям Друскеник и по берегу моря в Полангене. Чюрлёнис, как всегда, много работал. За лето он сочинил несколько фортепианных произведений и написал не одну картину.

В самом конце августа Чюрлёнис со Стасисом на короткое время уезжают в Петербург. Подробностей этой поездки не сохранилось, но об этом чуть дальше.

7 сентября 1908 года Кастукас, уже из Друскеник, сел за письмо Повиласу:

«Знаешь ли ты, кто такая Зося? Наверное, догадываешься, – она моя жена – невеста. Та, о которой я столько мечтал и которую искал на своем пути, а встречал лишь ничтожное сходство, разочарование и обман. Сейчас так хорошо у меня на душе, что хочется обнять весь мир, прижать, согреть и утешить. Братец мой, знаешь, как хорошо будет у нас дома – какая-то дивная гармония, которую ничто не в силах нарушить, все существует как великолепное сочетание красок, как звучание прекрасного аккорда…»

С сожалением пишет:

«Наше озерко по каналам понемногу вытекает в Неман, уже воды осталось немного – видимо, так и вытечет – как посмотришь, так грустно делается».

Глава семнадцатая. Письма к Софии (1908 год). Санкт-Петербург

В 2013 году на экраны вышел фильм режиссера Роберта Муллана «Письма к Софии»[79] (производство – Великобритания, Литва). Чюрлёниса сыграл его правнук Рокас Зубовас.

В аннотации говорится: фильм поставлен на основе жизненных фактов известного литовского художника и композитора Микалоюса Константинаса Чюрлёниса и его жены Софии Кимантайте. Так ли это? Вернее, все ли так, как было? Вопрос, конечно, риторический, поскольку жизненные факты частенько – вещь противоречивая, если относиться к ним с исторической скрупулезностью, а в художественном произведении, каковым является картина Муллана, они всего лишь инструмент для реализации, достижения авторского, режиссерского, замысла. В нашем же случае письма Чюрлёниса наиважнейший документ.

Письма к Софии (числом 57) были опубликованы; в 2011 году вышло расширенное издание – с ранее неизвестными письмами и воспоминаниями современников; оба тома составлены и отредактированы Витаутасом Ландсбергисом.

София Чюрлёниене-Кимантайте свои почтовые послания жениху и мужу сожгла.

Письма к Софии из Петербурга, датированные октябрем – ноябрем 1908 года, основной и самый достоверный источник информации о пребывании Чюрлёниса в столице Российской империи, где, сразу скажем, в общей сложности, исключая перерывы, он прожил всего восемь месяцев.

Письма объемны, полны подробностей; в каких-то случаях пребывание Чюрлёниса в Петербурге можно проследить почти пошагово. При этом они полны лиризма, пронизаны нежностью.

Но прежде чем обратиться к этому источнику, процитируем воспоминания художника Мстислава Добужинского и поговорим о «Мире искусства».

Добужинский вспоминал:

«Осенью 1908 года, перед приездом Чюрлёниса в Петербург, я получил из Вильны известие, что там появился художник, изображающий красками музыкальные темы. “Чудак”, “декадент” и другие подобные эпитеты, которые я услышал от людей, знавших эти картины и дилетантски судивших о них, заставили меня еще больше заинтересоваться этим, видимо, необычным художником, который к тому же, как я выяснил, был и композитором.

В особенности заинтриговало меня то, что он, как говорили, изображал какую-то фантастическую Литву. Несмотря на то что я жил тогда в Петербурге, я каждый год приезжал в Вильну и знал о зарождавшемся движении литовской интеллигенции. Тем не менее “лик” Литвы оставался для меня загадочным и поэтичным, скрытым в густом тумане, и в появлении Чюрлёниса я надеялся увидеть какой-то просвет. Поэтому, когда из письма Антанаса Жмуйдзинявичуса я узнал, что Чюрлёнис собирается приехать в Петербург, я и те, кто уже слышал об удивительном художнике, с нетерпением стали ждать этого знакомства.

Жмуйдзинявичус предупредил меня, что Чюрлёнис – чрезвычайно скромный, несмелый человек. И действительно, приехав в Петербург, он не решился зайти ни ко мне, ни к Сомову, который был тоже уведомлен о его приезде, а почему-то послал вперед своего брата, еще более робкого, чем он сам».

В воспоминаниях Мстислава Валериановича, к сожалению, наличествует аберрация. Действительно, Чюрлёнис в Петербург приехал вместе с братом – Стасисом. В августе 1908-го. Возможно, даже как сопровождающий Стасиса, поскольку тот намеревался поступить в Политехнический институт Петра Великого. Попытка оказалась неудачной. И хотя приезд Константинаса в Петербург был закономерен, дела его не складываются так, как ему хотелось бы. В столице он никого не знает и, как полагает, никто не знает его. Братья возвращаются в Друскеники.

Сведения о первом приезде Чюрлёниса в Петербург чрезвычайно скудны. Известно, что он посещал консерваторию. Не только как слушатель. Обратился к директору консерватории в надежде получить работу, но получил вежливый отказ.

Рисунок Чюрлёниса «Деревня, покрытая снегом» (1906) на фоне его письма (1908)

Петербургская консерватория «приняла» Чюрлёниса и была «горда» тем, что его произведения звучат в ее концертном зале, уже после смерти композитора…

26 сентября 1908 года Кастукас пишет Повиласу:

«Стасис вчера уехал в Варшаву держать экзамены – в Политехнический экзамены сдать ему не удалось. Петрялис собирается в Вильну, думает о какой-то работе или уроках, я через 19 дней поеду в Петербург с теми же мыслями, как и у Петрялиса – кроме этого, обязательно хочу организовать свою выставку…»

«Можем ли сказать новое слово в европейском искусстве?..»

О Петербурге, как помнит читатель, Чюрлёнис мечтал еще в 1902 году в Лейпциге, надеялся в российской столице продолжить музыкальное образование. Осуществить задуманное он смог только спустя шесть лет. Среди множества художественных и музыкальных направлений начала ХХ века Чюрлёнису ближе всего, как он себе представлял, было то, чем живет «Мир искусства». К 1908 году Константинас понял: ему необходимо понимание и признание единомышленников – их он видел в художниках общества «Мир искусства».

Он хотел, наконец, понять, каково его место в искусстве, желал получить оценку своих работ, как музыкальных, так и живописных. Согласно мнению итальянской исследовательницы творчества Чюрлёниса Габриэлы ди Милии: «Его ищущая натура нуждается в стимулирующих творчество контактах с культурными веяниями своего времени».

Правда, жизнь и судьба внесли корректировки в его планы. Живопись переместилась на первое место, отодвинув музыку, да и композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков – он хотел учиться у него – умер. Сомнения же продолжали одолевать Чюрлёниса – как художника.

Следя по публикациям о художественной жизни России и Петербурга, он решил: правильную оценку тому, что и как он делает, могут дать только «мирискусники», а никак не академисты и даже не передвижники.

«Мир искусства» – художественное объединение, сформировавшееся в России в конце 1890-х годов. Основателями и идеологами объединения стали Александр Бенуа и Сергей Дягилев.

Александр Бенуа – художник, историк искусства. Бенуа – один из самых значительных художественных критиков начала XX века, это он ввел в оборот термин «авангард».

В молодые годы Александр Николаевич недолгое время был вольнослушателем Академии художеств, но не закончил ее, считая, что художником можно стать, только… непрерывно работая. Вместе с Сергеем Дягилевым, Константином Сомовым и другими мирискусниками он не принимал тенденциозность передвижников и пропагандировал новое русское и западноевропейское искусство. При этом он, пропагандируя старое русское искусство, в 1901 году начал издавать журналы «Старые годы» и «Художественные сокровища России». Объединение привлекло внимание искусствоведов, да и самой широкой аудитории к прикладному искусству, архитектуре, народным промыслам, подняло авторитет книжных иллюстраций, графики, оформительского искусства.

Объединение «Мир искусства» громко о себе заявило, организовав в 1898 году Выставку русских и финляндских художников в Музее центрального училища технического рисования барона Александра Штиглица, где были показаны работы молодых – Михаила Врубеля, Валентина Серова, Исаака Левитана.

В объединение входили Лев (Леон) Бакст[80], Александр Бенуа, Иван Билибин, Евгений Лансере, Исаак Левитан, Филипп Малявин, Михаил Нестеров, Анна Остроумова, упомянутый выше (как учитель Марии Моравской) Фердинанд Рущиц, Константин Сомов, Валентин Серов, Мстислав Добужинский и другие художники, а также Сергей Дягилев. По словам Дягилева, «главным архитектором» «Мира искусств» был Александр Бенуа, себе же Сергей Павлович отводил скромную должность «прораба».

В возрасте двадцати трех лет он характеризовал себя так: «Я, во-первых, большой шарлатан, хотя и с блеском, во-вторых, большой шармёр (чародей. – Ю. Ш., В. Ж.), в-третьих – нахал, в-четвертых, человек с большим количеством логики и малым количеством принципов и, в-пятых, кажется, бездарность; впрочем, я, кажется, нашел мое настоящее назначение – меценатство. Все данные, кроме денег, но это придет».

Пользуясь университетскими знакомствами и природным обаянием, Дягилев находит покровителей, среди которых был великий князь Владимир Александрович. За первой выставкой «Мира искусств» следуют другие, и после особенно удачной Русско-финляндской 1898 года у университетских приятелей Дягилева и Бенуа возникает идея создать на основе объединения художников новый журнал, который получил название «Мир искусства». Осуществить задуманное они смогли только при финансовом содержании меценатов – Марии Тенишевой и Саввы Мамонтова.

Княгиня Мария Тенишева[81] – общественный деятель, художница-эмальерка, коллекционер. Основательница художественной студии в Петербурге, Рисовальной школы и Музея русской старины в Смоленске, ремесленного училища в Бежице, а также художественно-промышленных мастерских в собственном имении Талашкино в Смоленской губернии.

Савва Мамонтов – предприниматель, представитель купеческой династии Мамонтовых. Получив по наследству от отца, Ивана Федоровича Мамонтова, акции принадлежавшей ему железнодорожной компании, начал активно заниматься железнодорожным строительством. Пик предпринимательской деятельности Саввы Мамонтова пришелся на последнее десятилетие XIX века, когда он начал осуществлять Северный железнодорожный проект. В 1897 году было закончено строительство дороги Москва – Архангельск. Через два года, в сентябре 1899 года, Мамонтов, не сумевший расплатиться с кредиторами, был арестован и заключен в Таганскую тюрьму. Летом 1900 года суд, на котором Мамонтова защищал выдающийся адвокат Федор Плевако, оправдал предпринимателя, однако Савва Иванович был фактически разорен. (Случилось это, правда, позже.)

Савва Мамонтов вошел в историю русского искусства как меценат и покровитель художников и артистов. В Абрамцевском художественном кружке, созданном в принадлежавшем Мамонтову подмосковном имении Абрамцево, сумели раскрыть себя такие живописцы, как Валентин Серов, Константин Коровин, Виктор Васнецов.

Когда у Мамонтова начались проблемы с бизнесом, он стал урезать расходы. Княгиня Тенишева отказалась участвовать в проекте из-за скандальной атмосферы вокруг журнала. По той же причине трудно было найти новых спонсоров. Неожиданно ситуацию спас император. Один из самых ярких художников объединения Валентин Серов писал его знаменитый портрет. Николай II позировал, и они с Серовым беседовали на самые разные темы. Валентин Александрович, пользуясь случаем, рассказал царю в том числе и о проблемах в журнале и добавил:

– Я в финансах ничего не понимаю.

– Я тоже, – улыбнулся российский самодержец.

Николай II, как оказалось, был читателем «Мира искусства», он решил поддержать журнал, и Дягилеву оставалось только подать прошение. С такой поддержкой тут же пришли новые спонсоры, и дела пошли на лад.

В первом же номере журнала Дягилев задавался вопросом: «Можем ли мы сказать новое слово в европейском искусстве, или наша участь – лишь не отставать?»

Классический период в жизни объединения пришелся на 1900–1904 годы – в это время для него было характерно особое единство эстетических и идейных принципов.

В феврале 1906 года Дягилев организовал выставку «Мира искусства», где были представлены лучшие образцы «нового искусства». Появились имена: Врубель, Борисов-Мусатов, Кузнецов, Сапунов, Сарьян. Но после 1904 года объединение фактически прекратило свое существование. Большинство членов «Мира искусства» вошли в Союз русских художников, все они продолжали оставаться выдающимися и как самостоятельные единицы.

Есть такие определения направлений в живописи: академизм – преклоняться, реализм – любоваться, модернизм – думать.

Начало модернизма следует отнести к концу XIX века. Затем, к 1908–1912 годам, появляются, проявляются и «заявляются» кубизм, футуризм, абстракционизм и другие авангардные течения, стили. Все это привлекало Чюрлёниса, и можно было бы сказать, вселяло надежды на признание его как одного «из». Если бы не следующие обстоятельства. Во-первых, Чюрлёнис, если разобраться, опередил всех. Он – первопроходец, он – Колумб. Он уже был «до». Во-вторых, его творчество не вписывалось ни в одно из этих направлений. Как определить его направление?

В одной из статей литературный критик Валерьян Чудовский неожиданно заявляет: «Чурлянис реалист. Это утверждение может показаться странным. Но останется странным оно для тех только, кто реализмом считает фотографию природы».

Примером может служить цикл «Зима», который некоторые теоретики живописи желали представить как начало абстракционизма. Но ведь мы видим оголенный куст после ледяного дождя или узоры на оконном стекле. А может быть, стиль Чюрлёниса – это «философский символическо-фантастический романтизм? Да и вообще надо ли присваивать какие-либо «измы» творчеству Чюрлёниса? Он один такой, у него нет предшественников и нет последователей.

Уже в октябре Чюрлёнис вновь засобирался в Петербург. У него есть рекомендательное письмо художника Льва Антокольского Мстиславу Добужинскому. Добужинский – уроженец Литвы, его работы выставлялись в Вильне. Чюрлёнис мог их видеть и знать Добужинского – как художника.

Антокольский – человек, рекомендация которого для Добужинского не простая любезность.

Лев (Лейба, Леон) Антокольский – уроженец Вильны, окончил Виленскую школу рисования. В Императорской Академии художеств учился в мастерской у Ильи Репина. Вернулся в Вильну. Преподавал рисование в школах, руководил классами рисования в Русском художественно-промышленном обществе в Санкт-Петербурге. Стал одним из организаторов Виленского художественного общества и членом правления.

«Страшно натаскался в поисках жилья»

Петербург Чюрлёниса встретил непривычной ему суетой большого города и промозглой осенней погодой – в конце первой декады месяца температура колебалась от 5 до 8 градусов по Цельсию. Приезд Чюрлёниса в Санкт-Петербург осенью 1908 года был окрашен в иные тона по сравнению с его первым визитом в августе. На сей раз его ждали.

Дальше мы приведем три письма Чюрлёниса к Софии из Петербурга почти полностью. В письмах будут повторы (оправданные). Мы хотим, чтобы читатель понял состояние, переживания, тяжесть расставания с невестой, стремления Чюрлёниса.

Первое письмо к Софии – от 11 октября 1908 года:

«Зося, Зосенька, единственная – сердечная, дорогая моя, – так хочу отдохнуть, поговорить с Тобой («Тобой» – с большой буквы. – Ю. Ш., В. Ж.). Должен ли я все с самого начала рассказывать? Это скучно, и я не умею, но потерпи немного».

Ниже: «…мне было очень грустно и долго думал о Зосе, своей жене, той светлой, чудесной, к которой прижимался, всю гладил, ласкал и целовал белые пятки. Зосечка, моя единственная…»

И еще: «Боюсь быть назойливым, Зосенька – единственная моя, посмотри на меня и не сердись, дай мне свои ладони, такие белые, хорошие и любимые».

В том же письме от 11 октября Чюрлёнис пишет, что в первый день пребывания в Петербурге он сходил на выставку. Названия выставки нет – указано только место ее проведения: «Пассаж». Оценку экспозиции он дает следующую: «HORRENDUM» (именно так – заглавными буквами), что в переводе с латыни значит «ужасно».

«Помнишь Первую польскую выставку? – спрашивает он свою Зосю. – Ну, так это что-то похожее».

В 1908 году в Петербурге жил Станислав Твардовский с родителями. Чюрлёнис знал его по Варшаве.

«Замечательный мальчик, сердечный. Затащил к себе на обед. Приятные родители».

«Потом был у Битаута (так в оригинале. – Ю. Ш., В. Ж.), т. е. у Зикара (так в оригинале. – Ю. Ш., В. Ж.)».

Знакомый Чюрлёниса по виленским художественным выставкам скульптор Йозас Зикарас в то время жил у Станислава Битаутаса, начинающего правоведа – тот только окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

«Хотел увидеть, кто это такой, этот Битаутас, т. к. помню, что ты рассказывала о нем. Осталось впечатление среднего адвоката или инженера, а внешность очень банальная».

Но Чюрлёнис доволен – у Битаутаса он познакомился с несколькими литовцами, «между ними с каким-то Люткявичюсом (кто такой Люткявичюс, не установлено. – Ю. Ш., В. Ж.) – симпатичным парнем, с которым, наверное, сблизимся».

После посиделок у Битаутаса Чюрлёнис «страшно натаскался» (в другом письме сказано, что «…была большая беготня по всему Питеру») в поисках жилья, о чем и «доложил» Софии: «Есть очень хорошие комнаты, но по 55 рублей в месяц, есть и по сорок». Чюрлёнис не объясняет, почему «страшно натаскался». Не трудно догадаться, что он не может себе позволить снять комнату ни по сорок, ни тем более по 55 рублей. «Натаскавшись», зашел к Добужинскому.

«Это действительно чудесный человек»

Добужинский в то время жил по адресу: улица 7-й Роты[82], дом 16.

– Странное, не правда ли, название нашей улицы? – поинтересовался Мстислав Валерианович в прихожей.

– Прежде всего, для не петербуржца, да и для петербуржцев, не интересующихся историей родного города, тоже? – высказал предположение Чюрлёнис.

– Да, вы правы, – согласился Добужинский и, препроводив гостя в комнату, объяснил: – Улица возникла в середине XVIII века для расположения 7-й роты Измайловского лейб-гвардии полка. 2 мая 1740 года императрица Анна Иоанновна подписала указ «О строении слобод для Измайловского полка», где говорилось: «…велено на полки Гвардии, вместо казарм, построить слободы…» С середины XVIII века известно название улицы как 7-я Рота.

Борис Леман утверждает, что Добужинский и Чюрлёнис познакомились в Вильне. Едва ли это соответствует действительности. Если бы так, в своем первом письме из Петербурга Софии Константинас не стал бы давать портрет и характеристику своему новому другу.

«Это действительно чудесный человек, “джентльмен”, утонченного вида и очень молодой; говорит немного, но с толком и расстановкой».

Чюрлёнис и Добужинский – ровесники, одногодки. Почему Константинас о нем пишет: «очень молодой»? Уж не потому ли, что Мстислав Валерианович – известный художник, и до знакомства с ним Чюрлёнису казалось, что он должен быть, уж всяко, в летах. Ну, хотя бы как Александр Бенуа. (Александр Бенуа старше их на пять лет!)

Мстислав Добужинский принадлежит к старинному литовскому роду. Родился он, правда, в Новгороде. Когда мальчику было девять, отец его, генерал-лейтенант Валериан Петрович Добужинский, приехал в Вильну. В 1889–1895 годах будущий выдающийся художник учился во 2-й гимназии. (Они с Чюрлёнисом ходили по одним улицам, могли иметь общих знакомых!) Затем учился в Санкт-Петербурге в Рисовальной школе Императорского Общества поощрения художеств и изучал гравюру под руководством Василия Матэ, в Мюнхене занимался в школе Антона Ажбе и у Шимона Холлоши.

Антон Ажбе – австро-венгерский художник словенского происхождения. В собственном творчестве Антон Ажбе эволюционировал от академической к реалистической живописи, став крупнейшим (наряду с Юрием Шубицем) представителем реализма в словенском искусстве. В 1891 году основал в Мюнхене частную художественную школу. Его учениками были Иван Билибин, Давид Бурлюк, Игорь Грабарь, Зиновий Гржебин, Василий Кандинский, Кузьма Петров-Водкин. Методика преподавания рисунка и живописи Ажбе была направлена на развитие сознательного «мышления формой», индивидуальных способностей учеников и выработки ими собственной творческой манеры. Большое внимание Ажбе уделял изучению рисунка и считал его необходимой частью художественного образования. В живописи он отвергал какие-либо шаблоны и считал необходимым для художника искать новые художественные приемы.

Шимон Холлоши – венгерский художник армянского происхождения. Он руководил собственной художественной школой-студией в Мюнхене, которая привлекала многих художников, ищущих новые пути в искусстве. Неудовлетворенность системой обучения в Мюнхенской академии художеств вынудила Холлоши заняться педагогической деятельностью. Он стремится к непосредственности и искренности в передаче событий народной жизни, ищет общественно значимые сюжеты. В историю искусства конца XIX – начала XX века Холлоши вошел не только как интересный живописец, но в еще большей степени как выдающийся педагог. У него учились не только крупные венгерские художники, но и мастера из Германии, Польши, России, среди них тот же Гржебин, Владимир Фаворский, Кузьма Петров-Водкин, Константин Коровин. В отличие от Антона Ажбе, Холлоши учил более рациональному, умозрительному подходу к анализу формы, прежде всего в рисунке головы и фигуры человека с натуры.

Василий Матэ был одним из основных граверов в России в конце XIX века. Преподавал в Санкт-Петербурге в Центральном училище технического рисования барона А. Л. Штиглица, Рисовальной школе Общества поощрения художеств, в Высшем художественном училище при Императорской Академии художеств. В числе его учеников – Анна Остроумова-Лебедева, Павел Шиллинговский. Под руководством Василия Матэ занимались офортом известные художники Илья Репин и Валентин Серов, архитектор Иван Фомин.

Учителя у Добужинского были – всем на зависть. Они же могли гордиться таким своим учеником.

Мстислав Добужинский участвовал в выставках с 1902 года. С 1906-го преподавал в Петербургской художественной школе-студии Елизаветы Званцевой.

Добужинский для Чюрлёниса – авторитет непререкаемый. Он посоветовал ему обязательно поселиться в Петербурге и «оглядеться»: «Здесь есть много художественных обществ и групп, часто готовятся выставки – можно выбрать какую-нибудь по “моим предпочтениям”. Здесь есть музыкальное общество, которое каждые две недели в небольшом кругу настоящих любителей готовит вечера. На этих вечерах играются неизвестные композиции способных композиторов и происходят различные импровизации».

«Комнатка неважная, темная, тесная…»

Чюрлёнис вышел от Добужинского, по его собственному признанию, ободренным. Направился он на Серпуховскую, 10 (минут пятнадцать пешего хода) – на «собрание Литовское» (с большой буквы).

Вообще-то под «собранием Литовским» подразумевалось заседание Санкт-Петербургского литовско-жмудского обществя.

Читателю, наверное, необходимо объяснить, что такое «жмудское». Для этого заглянем в Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона.

«Жмудь (или Жемайте, Самогития) – название страны между низовьями Немана и Виндавой (в нынешних уездах Россиенском, Тельшевском и Шавельском Ковенской губ.), а также обитавшего здесь литовского племени, весьма схожего по языку с собственной Литвой. По словам некоторых польских историков, Ж. в XIII и даже в XIV вв. занимала большое пространство, заходя в пределы нынешней Виленской губ. Достоверная история Ж[муди] начинается с XIII в., со времени появления в соседстве немцев, и наполнена, главным образом, известиями о борьбе с последними, продолжавшейся до начала XV в. Ж[мудь] усиленно и долго отстаивала свою религию и свою независимость от немцев; в стране жмудинов находилось литовское святилище Римове, и изгоняемые из Литвы жрецы находили у них убежище еще в XV в. Вместе с тем Ж[мудь] была усердною хранительницею национальных преданий и обычаев и ревностно отстаивала их против всех попыток великих князей литовских ввести какие-либо нововведения».

Думается, этого достаточно.

Теперь об обществе.

Устав Литовско-жмудского общества был утвержден столичным Департаментом полиции 25 сентября 1892 года. Его учредителями стали статский советник Иван Венцкович, учителя гимназий Казимир и Казимира Браждонис, зубной врач Иван Пашкевич и др.

Общество ставило целью «доставление средств к улучшению нравственного и материального состояния бедных литовцев и жмудинов, проживающих в С.-Петербурге». С этой целью предполагалось обеспечивать «доставление одежды, пищи и крова не могущим приобретать их собственным трудом; содействие к приисканию занятия или службы, к приобретению для работ материала и к выгодному сбыту изделий бедных тружеников; доставление и облегчение способов для призрения и воспитания сирот и детей неимущих родителей; снабжение бедных медицинскими пособиями; помещение престарелых и неизлечимых в богадельни; устройство школ, домов призрения, богаделен, лечебниц и т. п. благотворительных заведений; доставление неимущим средств возвратиться на родину».

Почетным председателем общества был прелат Иван (Антон) Яшмонт, почетными членами – епископ Жмудской епархии Мечислав Паллюлион, профессор Римско-католической духовной академии Игнатий Балтрушис, инженер путей сообщения Петр Вилейшис, в виленском доме которого проводилась Первая литовская художественная выставка.

Значительная часть средств общества тратилась на безвозвратные пособия и ссуды молодежи для получения высшего образования. Не менее важной была забота о культурной программе: на устраиваемых вечерах ставились пьесы на литовском языке, как оригинальные, так и переводные (в одной из пьес, изображавшей конец жатвы в Литве, было задействовано более пятидесяти исполнителей, певцов и танцоров в литовских национальных костюмах).

Мероприятия общества проводились по разным адресам; в качестве адресов правления обычно указывались квартиры секретаря или членов комитета. Преимущественно – в Доме Общества гражданских инженеров. Здание, построенное специально для данного общества в 1901–1902 годах, – один из ранних образцов столичного модерна. Специалисты высоко оценивали обустроенный в вестибюле камин, отделанный майоликой, автором которой считается знаменитый художник Александр Головин, майолика украшает также стены вестибюля. Зал нередко использовался как театральный и сдавался в аренду.

В письме к Софии Чюрлёнис оценивает «Литовское общество» как «не совсем созревшее, но созреваемое общество студентов художественно-драматического типа».

На Серпуховской, 10, он мог общаться со своими земляками. А еще – музицировать: там было фортепиано.

В то первое его появление на Серпуховской «четыре часа спорили и, в конце концов, решили, какой спектакль поставить на студенческой сцене». Намеревались поставить спектакль по пьесе Видунаса[83] «Ветра и Анга». Посыпались предложения: спектакль укоротить, переработать, приспособить хор, запустить воздушный шар и другие эффектные вещи.

Обсуждение завершилось в полночь. Где ночевать? «Какие-то студенты», «благородные литовцы», увели Чюрлёниса на ночлег к себе. Глубокой ночью, за чаем, разговор продолжился – говорили о литовской литературе, в которой, неожиданно для себя узнал Чюрлёнис, есть «два титана – Хербачяускас[84] и София Кимантайте, а остальные – мелочь»!

Чюрлёнис не стал признаваться, что Кимантайте его невеста, притворился, что «мне ничего, только жарко».

«Ах ты, маленькая, маленькая моя, – пишет он Софии, – целую твои туфельки и калоши, падаю пред тобой и прошу не злиться на меня. Хорошо? Улыбаешься? Ну, хорошо уже, хорошо».

В ту ночь он спал «прекрасно». Ему приснилось, что на «большом шару» («может быть, это был даже земной шар») была положена доска. На одном конце стояла София, на другом – Хербачяускас. Они качались. Хербачяускас был ужасно худой и не мог удержать равновесия. Поэтому упал и, увлекаемый каким-то вихрем, начал вертеться вокруг шара, который наконец-то исчез вместе с ним, а доска стала мостом, таким высоким, что не было видно, на чем он стоит. «И ты по нему медленно шла и говорила: “Хочешь? Или не хочешь?”»

В день написания письма, то есть 11 октября, Чюрлёнис продолжил поиск квартиры. «Был и у Кялпши[85]».

Обедал Константинас в студенческой столовой.

Литовские и польские студенты петербургских высших учебных заведений создали дешевую столовую, которая при необходимости становилась клубом. Забегая вперед, скажем, Чюрлёнис участвовал в проводимых там вечеринках. Однажды на танцы не явился нанятый пианист, и Константинас вызвался его заменить, причем сказал, что играть будет даром. Играл он – вальсы, мазурки, хороводы – до восьми утра. Чем сэкономил студенческому содружеству три рубля.

После обеда вновь поиск жилья. Остановил свой ограниченный средствами выбор на квартире 102 в доме 55 по Вознесенскому проспекту – адрес Чюрлёнис указывает в письме к Софии.

«Заплатил 14 рублей за месяц, комната чистенькая, светлая, только что оклеенная обоями. Есть стол, три стула, три цветка, плевательница и лампа». «А наутро выяснилось, что комнатка неважная, темная, тесная, занавески, скатерти грязные, хозяева не очень симпатичные… лестница загажена, а все остальное далеко от комфорта». «Отступать было уже поздно. Залог был дан, вещи погружены. Когда найду лучшее, обязательно переселюсь. Но пока хорошо и так».

«Рисовать невозможно – так темно. Что будет? Квартиру обязательно поменяю – поспешил снять, т. к. страшно не люблю ночевать у чужих. Всегда мне кажется, что это большая неприятность и просить ночлег надо только в случае большой надобности. А теперь есть так, как есть, но я спокоен, могу думать, мечтать и кое-что делать».

«Видишь, что за мелочи меня окружают? А ты море помнишь? А черный закат? Это уже хорошо. А слышишь, как шумят волны? И играют, и поют. Помнишь? А самые большие волны помнишь? Дитя мое, дитя. А помнишь, как протянула мне светящийся шар, когда еще не знал тебя? Зося! Разговаривай со мной чаще, как тогда, когда еще не знал тебя. И всегда держи большой свет в своих ладонях. Хорошо? Зося? Зося, Зосечка, единственная, необычная, белая, лучезарная жена моя, обнимаю, ласкаю и целую тебя».

В этой «комнатке» его посетил Мстислав Добужинский. Вот как он описывает визит в воспоминаниях:

«Жить Чюрлёнис устроился на Вознесенском проспекте, напротив Александровского рынка, между Фонтанкой и Садовой, во дворе большого дома. Комнату, узкую и темную, он снял в бедной квартире, где постоянно шумели дети и пахло кухней. Здесь я впервые познакомился с его фантазией. В этой крохотной темной комнатушке на бумаге, кнопками прикрепленной к стене, он кончал в те дни поэтичнейшую “Сонату моря”».

Рассматривая картины Чюрлёниса, Добужинский говорил:

– Главное, что совсем оригинально, черт знает, всё из себя.

Через некоторое время Добужинский показывал работы Чюрлёниса Бенуа, Сомову, Лансере, Баксту, Сергею Маковскому. Работы Чюрлёниса произвели сильное впечатление, и было принято решение отобрать некоторые из них для выставок.

«Захаживаю в Эрмитаж и в Музей Александра III…»

Письма приходят «до востребования». За ними Чюрлёнис ходит на почтамт.

«Возвращаясь с почты, заметил, что дымка – чудесная вещь. За мной дымка, напротив – дымка, со мной и во мне – только ты, Зося, и я. И ничего больше. Замечательные дворцы вырисовываются в дымке – еле проглядывают, подойду ближе – ничего особенного, а дальше – какие-то чудеса во мгле, и снова – ничего особенного, вокруг дымка и дымка, а в кармане – письмо Зоси, а в сердце – радость, идти легко – сами ноги несут», – пишет он 15 октября 1908 года.

Начинается это письмо несколько странно – можно подумать, оно продолжение предыдущего.

«Видишь, видишь, какая ты необычная! Только получил твое третье письмо, Зосечка, и все мне очень нравится, и настроение поправилось, и хотя – не хотя, опять поднял голову выше.

‹…› Сегодня курсировал, как надо».

Чюрлёнис перечисляет тех, у кого он «сегодня» был: Зигарас, Твардовский, Жербовскас.

Совсем не то, что Софии, Чюрлёнис пишет Повиласу:

«Вот уже две недели, как я в Петербурге, и до сих пор безрезультатно ищу уроки или что-нибудь подобное. Факт моего будущего участия в выставках смешит меня, потому что до сих пор я еще не привык принимать себя всерьез. Я здесь один и мне очень тоскливо».

Чюрлёнис «интересуется уроками, где только можно», и кроме этого, «лазает» (его определение) по Эрмитажу и Музею Александра III, то есть по Русскому музею.

Софии:

«Захаживаю в Эрмитаж и в Музей Александра III – изучаю. Знаешь, сколько чудесных вещей есть. Даже страшно! Вдвойне радуюсь, поскольку знаю, что ты на них будешь смотреть, понимаешь! Ты своими светлыми морскими глазами. Чего здесь только нет! Есть такие старые ассирийские плиты с такими странными крылатыми богами, с которыми (не знаю откуда), как мне кажется, я прекрасно знаком, и это есть мои боги. Есть египетские скульптуры, которые я страшно люблю и которые любит Зося, и греческие скульптуры, и очень много других вещей, очень много. А картины! Увидишь! Ты подумай, вместе осмотрим и будем радоваться как дети, Зосечка моя единственная. Но когда это будет?»

Мог ли думать тогда Чюрлёнис, что спустя годы две его картины окажутся в Русском музее? (В 2003 году одна из них – «Прелюд» – была отреставрирована литовскими специалистами, что стало подарком, сделанным Литовской Республикой к трехсотлетию Петербурга.) Что его музыка будет звучать в стенах Эрмитажа?

Из письма к Софии:

«Ты соскучилась? Даже не понимаю, как соскучился по тебе! Когда чувствую себя лучше, и когда вижу что-нибудь прекрасное, или внутри что-нибудь заиграет, сразу же бегу к тебе, и обнимаю, и жажду, и тоскую без конца. Знаю, что ты мой хороший гений, что за все, что прекрасно, должен быть тебе благодарен. Но все равно, Зося, я боюсь. Внутри меня что-то жестокое делает меня несчастливым и отдаляет от тебя. Спасай меня, Зося, ведь то, что нас делает – это большое как солнце. ‹…› Видишь, какой я есть. Уже ничего, ничего.

Ты должна быть в отношении меня очень прощающей и одновременно требовательной. Зося, помоги мне. Мы же начинаем новую жизнь – знаем о многих разных ценностях, поэтому давай идти смело. Только ты будь тем, чем уже давно являешься в моей душе, и чем больше будешь до моей смерти, если не оставишь меня. Не сердишься? Кажется, что не так пишу, но ты ведь все поймешь, Зося?

Знаешь, я так жажду тебя такой, какая ты есть – красивой, чудесной, той, которую увидел в Полангене, Вильне и Друскениках, которую носил на руках, с которой разговаривал в вагоне, помнишь? Это было по дороге из Мажейкяй в Вильну. Ты же все помнишь, не правда ли? Только смотри, не принимай всех страшных вещей, о которых я сожалею от всего сердца, Зосечка моя, единственная, хорошо?

Одиночество – это мой большой учитель и друг. Не могу понять, но ясно сейчас вижу тебя и себя, и чувствую, и понимаю, и жажду, и верю, что мы созданы один для другого, но Кастук не достоин, и здесь зарыта собака. Это – никто! Зося – моя жена, а это уже все.

Зося, маленькая моя, уже понемногу берусь за работу: написал три куска для фортепиано, набросал несколько эскизов для занавеса, но мне кажется, что из этого получатся картины, не обижаешься?»

Из эскизов к неосуществленному занавесу для театрального зала общества «Рута» действительно «получились» удивительные картины – «Зеленая молния», «Красный гром» (современные названия).

Письмо писалось Чюрлёнисом не в один присест, окончание – другими чернилами:

«Иногда разговариваю с тобой и закрою глаза, и, обняв тебя, лечу куда-то далеко-далеко за тридевять земель. Под нами проплывают серые полосатые ковры полей, какие-то деревни в горах, то вновь темные пятна лесов, изборожденные нитками речек. Зося прижимается ко мне, чувствую ее теплое дыхание, она шепчет: “Кастук, как это чудесно! Как чудесно!” Я прижимаю Зосю еще сильнее и говорю: “Это ты, ты сама – чудесная!”

И так летим все дальше. А вот и море. Волны, большие, большие. “Laba diena” («здравствуйте» по-литовски. – Ю. Ш., В. Ж.) – кричим сверху. “Laba diena” – отвечают волны, а мы поднимаемся выше и выше. Видим все море, и берега вокруг моря, и дорожки, по которым люди гуляют и смотрят на море. И очень тоскуют. И другие моря видим, и океан, а вокруг океана опять же несколько берегов извиваются, гуляют люди, наблюдают и боятся. А ты прижимаешься ко мне и шепчешь: “Как все чудесно! Как это чудесно!”, а там дальше – желтое поле, большое, концов не видно, посреди сфинкс, спокойно смотрит вперед, а вокруг – сколько глаза глядят – развалины, занесенные песком и бриллиантами. Это пустыня. Спотыкаясь, по развалинам идет ребенок. С востока прямо на запад маршируют, но ребенку путь преграждает змея. Не бойся, Зосечка! Смотри, вот они уже вместе играют (ребенок и змея) и строят пирамиду из бриллиантов, а мы летим дальше и дальше, и каждый раз появляются все новые виды, а ты – такая чудесная, как и все в мире. И так без конца. Только не сердись на меня, Зосечка».

«Будь здорова и свети, как солнце, ты – звезда моя чудесная».

«И еще пойду к Добужинскому».

«Рояль под его руками ходуном ходил»

Мстислав Добужинский:

«После того как Чюрлёнис все же решился прийти ко мне, он довольно скоро освоился и стал часто навещать нашу семью, так что у меня появилась возможность познакомиться с ним ближе».

И еще Добужинский:

«У меня, как я уже вспоминал, он бывал очень часто. В нашей семье Чюрлёнис, видимо, чувствовал себя хорошо и уютно, играл с детьми, сажал их на колени, радовался их лепету, а дочь называл ангелочком. Помню, с каким вниманием рассматривал он их действительно интересные рисунки, которые я аккуратно собирал. При этом он все время повторял свое любимое выражение: “Необыкновенно”. Вообще вспоминаю его постоянно что-то рассматривающим, читающим. У меня была большая библиотека и много гравюр…

…Как сейчас вижу его лицо: необыкновенно голубые трагические глаза с напряженным взглядом, непослушные волосы, которые он постоянно поправлял, небольшие редкие усы, хорошую несмелую улыбку. Здороваясь, он приветливо смотрел в глаза и крепко пожимал руку, немножко оттягивая ее вниз. Он часто что-то напевал, помнится, однажды, уходя, он стал напевать “Эгмонта” и при этом улыбался своим мыслям. К нам его привлекало еще и то, что здесь он мог играть на замечательном новом “Беккере”.

Когда Чюрлёнис окончательно свыкся с нашей обстановкой, он целыми часами просиживал у рояля, часто импровизируя, и приходил играть даже тогда, когда нас не было дома. Он много играл с моей женой[86] в четыре руки, чаще всего симфонии Бетховена (особенно 5-ю), “Эгмонта”[87] и 6-ю симфонию Чайковского, которую он очень любил. Играл он нам и свою симфоническую поэму “Море”. Меня всегда удивляло, как тихий, робкий Чюрлёнис у рояля становился совсем другим, играл с необыкновенной силой, так, что рояль под его руками ходуном ходил».

В его небольшой комнатушке на Вознесенском у Константинаса не было возможности заниматься музыкой. Там, среди шума и гама соседей, он писал картины, полностью отключаясь от мирской суеты, от уроков, которые вынужден был давать.

«Тонул в морских глубинах и разгуливал у самого янтарного замка»

Чюрлёнис и София еще в Полангене задумали написать оперу по мотивам народного литовского эпоса и фольклора «Юрате – королева Балтики» для постоянной сцены литовского общества «Рута» в Вильне. Музыка и сценография – Чюрлёнис, либретто – София. В Петербурге Константинас находит время и для этой работы – после того как София прислала либретто.

Из письма к Софии:

«Вчера, около пяти часов работал над “Юрате” – знаешь где? – в литовском зале на Серпуховской улице. Купил себе свечку (был отвратительный серый день) и, затворившись, один, в большой комнате, наедине с Юрате, тонул в морских глубинах и разгуливал у самого янтарного замка, и разговаривали мы с Юрате, которая так страшно похожа на тебя, что вместо того, чтобы говорить ей «королева», говорил – Зося, Зосечка. И было страшно хорошо, только жаль, что почти ничего не записал из того».

«“Юрате” каждый раз все больше мне нравится, и сегодня уже слышал немного музыки к ней».

«Юрате – не имеешь понятия, как ее люблю и постоянно о ней думаю. Временами даже чувствую угрызения совести, мол, это немного похоже на неверность, потому что ведь она не невеста моя, не жена, а только королева моря и больше ничего, и что с тобой ничем не может сравниться, а все ж не могу не думать о Юрате. Уже сочинил немного музыки, но ни за что не мог бы тебе сыграть, потому что она страшно сопротивляется…»

Следующим шагом в творчестве Чюрлёниса, скорее всего, могла бы быть монументальная живопись. Об этом говорили с ним Бенуа, Добужинский. Да и сама жизнь подталкивала к тому. Одновременно с музыкой к опере Чюрлёнис занимался сценографией – начал рисовать эскизы декораций и занавеса к будущей постановке.

Сохранилось описание занавеса, сделанное самим Чюрлёнисом: «Спокойное тихое море; в небе белые облака, сквозь которые пробивается солнце; песчаный берег, как в Полангене, понемногу поворачивает полукругом; на первом плане гигантский дуб; перед ним – языческий жертвенник, в котором курится огонь; белый дым переплетается с ветвями дуба. У алтаря старичок священник; за ним склонившаяся сельская толпа, состоящая в большинстве из пастушков. Вот и все».

Из письма к Софии:

«Радость невероятная. Натянул на стену холст шириной в шесть, а высотой в четыре метра, сам загрунтовал. За две недели сделал набросок углем. А дальше при помощи стремянки происходило самое сумасшедшее рисование. В стилизации цветов мне очень помогла ты, Зося, так что работа просто кипела».

Незавершенными, к сожалению, остались и музыка, и сценография.

Соломон Воложин объясняет это «началом приготовления к свадьбе». Возможно и так. Но, возможно, причина и в другом: «До сих пор безрезультатно ищу уроки или что-либо подобное… Я здесь один… и мне очень тоскливо» – это опять же из письма к Софии.

В связи с «Юрате», с несозданным занавесом к неосуществленной постановке хочется сказать еще вот что.

Одна из тем Чюрлёниса – космос; он первым из художников начал языком кисти говорить о космосе. Но можем ли мы когда-нибудь понять бесконечность вселенной, понять законы космоса? Наверное, так же невозможно до конца понять творчество Чюрлёниса-художника. Его звездные «Сонаты» вполне могли украсить авангардные спектакли, правда, более позднего времени. Если бы судьба дала художнику еще не одно десятилетие, мы могли бы быть свидетелями появления гениального театрального художника. Разве «Соната пирамид» не могла бы быть декорациями к «Аиде» Джузеппе Верди или к балету «Египетские ночи», поставленному Михаилом Фокиным в 1908 году?

«А потому, что мне так хотелось»

Письмо к Софии, третье. От 17 октября 1908 года. Опять же – без традиционного обращения – как продолжение двух предыдущих.

«Снова получил два Твоих волшебных письма, мне даже стало как-то боязно – так страшно Тебе благодарен. ‹…› Очень сильно целую любимые ступни и край твоего платья, и прошу – не злись, и улыбнись такой своей светлой весенней улыбкой, хорошо? Для меня ты – единственный, мой человек!»

По всей вероятности, первое письмо Чюрлёниса Софии (от 11 октября) было доставлено с задержкой, она Константинасу написала об этом, и он некоторую информацию повторяет, разумеется, не слово в слово.

Весеннюю художественную выставку в Императорской Академии художеств характеризует следующим образом: «…по мне, не стоит и выеденного яйца – ни одной хорошей картины. Со Второй и даже с Первой литовскими выставками даже нельзя и сравнивать».

О вечерних посиделках у студентов, которые «взяли переночевать», пишет следующее: «Страшно хотелось тогда писать Тебе, моя маленькая, написать, но не было ни где, ни как… Они утверждали, что в нашей литературе (есть только) Ты и Хербачяускас, а другие – просто мусор. Страшно приятно мне было слышать такое мнение, но, наверное, я покраснел, потому что меня прямо спросили, согласен ли я. Ответил дипломатично: “Хм, кто знает” [по-литовски]».

«В воскресенье опять была страшная беготня и поиск квартиры. “Умереть или быть!” 55 рублей, 40 руб., 30 руб. и т. д. Это цены, от которых ноги подо мной подкашиваются, а глаза лезут на лоб, а люди отшатывались, думая, что я холерный (в Петербурге в то время была эпидемия холеры. – Ю. Ш., В. Ж.). В конце концов нашел комнатку – чудо света! Светлая, немаленькая, чистенькая, свежеоклеенная, симпатичные хозяева, и лестница не очень грязная, и с “кипятком”, и лампа, кровать, цветы, плевательница, шкафчик и так далее. Почти даром – 14 рублей!!! Но – и здесь начинается. Добавлю, как только заплатил, привез вещи (ничего не забыл – ага! Жалко, что не видишь ни фигу, ни языка, которые показывал в сторону Вильны) и уже устроился. Только тогда оказалось, что: комнатка обычная, темная, узкая, занавески и скатерть грязные, хозяева – не очень симпатичные и евреи, лестница грязная, как надо – да и остальное – далеко от комфорта (повтор предыдущего письма. – Ю. Ш., В. Ж.).

Переселюсь обязательно, должен что-нибудь найти, а искать надо долго. Быть нахлебником и ночевать у малознакомых людей не терплю. Фе! Какой же из меня толстокожий грубиян. Прости или накажи меня, а может, оттаскай за кудри. Ты – моя крылатая пантера, Ты – белая гвоздика.

Твои письма такие чудесные, что просто делают из меня человека.

Знаешь, Зосечка, нам будет так хорошо, увидишь, как мы хорошо будем жить – я даже представить не могу. Только вот здесь все страшно дорого, но есть очень красивые вещи, и Петербург мне нравится. Часто посещаю Эрмитаж, Музей Александра III, и в Академии был, даже глаза болят!

У Твардовских был еще раз (обещали искать для меня уроки), у г. Жебровска – обещал позаботиться поступлением Стаюка и моими уроками. Придется руководить литовским хором.

Второй раз был у Добужинских; еще больше он мне понравился, кажется, будет один из наших знакомых.

Выставок здесь будет достаточно: есть “Союз”, “Венок” – обещал меня в свое время познакомить и вовлечь в эту жизнь аристократов живописи (по-польски “Malerskych aristokratow”, может быть, и аристократов-маляров), и в то же время зовет постоянно в гости. А между тем, все еще ничего настоящего, ничего, чем бы мог порадовать свою Маленькую Зосю, такую одинокую там, как и я здесь, в двухмиллионной каше. Никогда еще люди не были мне так чужды – разве что, кроме того, когда возвращаюсь с почты, тогда мне все нравятся и кажутся красивыми, благородными, интересными».

«Обедаю в студенческой столовой, благородное общество и здоровое питание. Чай пью дома – три раза в день. Один раз еле избежал скандала: зашел в так называемую “чайную”. Полна работяг, воров-карманников. И начали цепляться ко мне: “Откуда такой франт, а почему воротничок из ‘кошки’” и т. д. Ну, я буркнул: “А вам какое дело!” Они начали цепляться, я встал, они – ко мне. Но здесь вмешался хозяин и обслуга, и ушел я невредимый.

Матушка моя, Деточка сердечная, не злись за эту мою болтовню. Уже и письма не могу прилично написать! Видишь, какой у тебя муж.

Сегодня был у меня Добужинский. Жалею, что тебя не было – как он себя вел. Надо знать, что он всегда немножко напряжен, но рассматривая мои работы, совсем расслабился. Больше всего ему понравилась начатая последняя соната из “Моря” – первая и последняя части соната “Ужа”, прелюдии и фуги, а из “Зодиака” – “Водолей”, “Рыбы”, “Близнецы”, “Дева”. Ну и “Фантазия”, а особенно последняя часть. Сказал: “Главное, что совсем оригинально. Черт знает, все из себя”. Был долго, и очень приятно провели время».

Мы не можем утверждать, что друзья Чюрлёниса – Бенуа, Добужинский и близкие петербургские знакомые материально помогали ему, но, как утверждают сотрудники музея М. К. Чюрлёниса в Каунасе, картины, написанные художником в Петербурге, сохраняются гораздо лучше, чем написанные ранее. Краски на этих картинах более яркие, сочные. Значит ли это, что краски более высокого качества дарили Чюрлёнису его петербургские друзья?

Мстислав Добужинский:

«О своих работах он говорил неохотно и очень не любил, когда его просили объяснить их содержание. Он сам мне как-то рассказывал, что на вопрос, почему в картине “Сказка королей” на ветках дуба нарисованы маленькие города, он ответил: «А потому, что мне так хотелось».

Литовский поэт и переводчик Юргис Балтрушайтис (почти ровесник – всего на два года моложе Чюрлёниса, почти земляк – из-под Ковно, удачно женившийся – на Марии Оловянишниковой, дочери владельца фабрик церковной утвари, – и обжившийся… в Москве) отмечал, что «Добужинский первый духовно и в мелочах жизни поддержал в Петербурге нашего Чюрлёниса и вместе с Бенуа раздувал огонь этого нашего великана».

В послереволюционной России Балтрушайтис станет еще и дипломатом – представителем (вначале формально советником) Литовской Республики в Москве, затем – чрезвычайным и полномочным послом.

«Особенно радовала его редкая искренность»

Мстислав Добужинский:

«О картинах Чюрлёниса я рассказал своим друзьям. Они очень заинтересовались творчеством художника, и вскоре А. Бенуа, Сомов, Лансере, Бакст и Сергей Маковский (редактор журнала “Аполлон”) пришли посмотреть все то, что привез с собой Чюрлёнис. Сам он на эту встречу не пришел – ему было не по себе говорить о своих работах с такими известными художниками, и мы условились, что картины покажу я сам. Маковский в то время собирался организовать большую выставку. Картины Чюрлёниса произвели на нас всех очень сильное впечатление, и было немедленно решено пригласить его участвовать в этой выставке. Первое, что поразило нас в полотнах Чюрлёниса, – это их оригинальность и необычность. Они не были похожими ни на какие другие картины, и природа его творчества казалась нам глубокой и скрытой. В голову приходили сравнения (и то весьма приблизительные) с Уильямом Блейком и Одилоном Редоном – художниками, которых Чюрлёнис мог знать. Но знал ли он их и их ли влияние ощущается в его картинах – это вопрос, который еще следует выяснить.

Было очевидно, что искусство Чюрлёниса наполнено литовскими народными мотивами. Но его фантазия, все то, что скрывалось за его музыкальными “программами”, умение заглянуть в бесконечность пространства, в глубь веков делали Чюрлёниса художником чрезвычайно широким и глубоким, далеко шагнувшим за узкий круг национального искусства.

В творчестве Чюрлёниса нас особенно радовали его редкая искренность, настоящая мечта, глубокое духовное содержание. Если в некоторых полотнах Чюрлёнис был совсем не “мастером”, иногда даже бессильным в вопросах техники, то в наших глазах это не было недостатком. Даже наоборот, пастели и темперы, выполненные легкой рукой музыканта, иногда нарисованные по-детски наивно, без всяких “рецептов” и манерности, а иногда возникшие как будто сами по себе, своей грациозностью и легкостью, удивительными цветовыми гаммами и композицией казались нам какими-то незнакомыми драгоценностями.

Естественно, что мои друзья, увидев замечательные картины Чюрлёниса, захотели познакомиться и с ним самим. Хотя Чюрлёнис избегал общества, мне удалось уговорить его пойти к Александру Бенуа».

Александр Николаевич Бенуа годом раньше вернулся из Франции, чтобы начать работать над оформлением балета «Павильон Армиды», в котором главную партию танцевала Матильда Кшесинская.

Он поселился в двух шагах от Благовещения, где жили его друзья: Нувель, Дягилев, Философов. «Да и сам я со своей семьей впоследствии, в течение семи лет, жил в том же околотке – на Адмиралтейском канале».

В «околотке», а точнее на Галерной, 56, литера Б, Александр Бенуа жил с 1907 по 1914 год. Особняк (довольно скромный) строился и некогда принадлежал купцу 2-й гильдии Николаю Макарову – в историю Петербурга он так и вошел как особняк Макарова. Им, во время проживания там Бенуа, владела Александра Милюкова, вдова коллежского советника. Дом соседствовал с имением графов Бобринских. Первым владельцем усадьбы – из рода Бобринских – стал Алексей Григорьевич, внебрачный сын императрицы Екатерины II и Григория Орлова. В графское достоинство он был возведен в 1796 году своим единоутробным братом Павлом I, а усадьбу на Галерной улице получил в подарок от императрицы Марии Федоровны. В 1798 году в течение непродолжительного времени дворцом, выкупив его у Мятлева, владел светлейший князь Платон Зубов, у которого его и приобрела императрица Мария Федоровна.

Дом находится на равном удалении от Галерной улицы и набережной Адмиралтейского канала, поэтому в некоторых источниках его адрес указан по Адмиралтейскому каналу (в том числе и у Александра Бенуа) – дом 31.

В данном месте позволим себе «лирическое отступление».

Правнук Чюрлёниса Рокас Зубовас – еще и потомок Дмитрия, родного брата Платона Зубова.

– Дочь Чюрлёниса Дануте, – рассказывал авторам Рокас, – вышла замуж за Владимира Зубова. Так что мои корни прослеживаются и в Петербурге. (Смеется.) Но и в Литве род землевладельцев Зубовых по-хорошему известен уже лет двести. Они, например, создавали литовские школы, когда это было запрещено царским правительством. Зубовы много чего хорошего сделали для литовского народа.

Дануте и Владимир – продолжал рассказ Рокас – познакомились, будучи немолодыми людьми. Оба учились в Западной Европе. Вернулись в Каунас, а Каунас город маленький и познакомиться проблемы им не составило. И Дануте, и Владимир любили музицировать и довольно часто играли в четыре руки. Встречались и на теннисном корте. Бабушка – Дануте Чюрлёните-Зубовене – рассказывала, как проверяла деда книгами. Давала читать разных иностранных авторов, чтобы понять, что он за человек. Конечно, оба читали и разговаривали и по-французски, и по-немецки, и по-английски, и по-польски, и по-русски. Когда же Владимир Владимирович привел Дануте в свой дом знакомить с родителями, он процитировал великого русского поэта Александра Пушкина: «Любви все возрасты покорны».

Таким образом, получается, что Микалоюс Константинас Чюрлёнис, бывая у Александра Николаевича Бенуа, оказывался в доме предков – по отцовской линии – своего внука. Тут будет уместно вспомнить и имение князя Огинского, купленное им у племянника Платона Зубова Александра.

Добужинский пишет: несколько раз удалось уговорить художника побывать у Александра Бенуа, где он сидел в сторонке, лишь прислушиваясь к чужим беседам и редко принимая в них участие.

Из письма Чюрлёниса Софии:

«Вчера был у Бенуа. Был четверг, обычное собрание “tout le monde artistigue” («все художники». – Ю. Ш., В. Ж.). Довольно скучно мне было, потому что люди, хотя и симпатичные, но по большей части чужие. И трудно так сразу хорошо себя чувствовать в их компании. Бенуа, как всегда, ужасно симпатичный. Показывал свои этюды, очень красивые, а потом специально для меня опять вытащил какие-то старые гравюры: “Вот посмотрите эти дивные вещи какого-то дивного художника. Я это для вас специально”, – действительно очень интересные вещи, такие удивительные композиции, на которые я бы не осмелился. Вернулся от Бенуа уже после трех».

Мстислав Добужинский:

«У Бенуа по определенным дням, кроме близких друзей, собирались и многие передовые художники Петербурга. В такой компании Чюрлёнис, конечно, почувствовал бы себя неловко, но милая сердечность хозяев, предупредительно освободивших художника от назойливых вопросов и предоставивших ему место в тихом углу, позволила Чюрлёнису спокойно рассматривать массу гравюр и рисунков и прислушиваться к иногда очень интересным спорам.

После этого первого посещения Бенуа Чюрлёнис был там еще один или два раза».

В доме Бенуа Чюрлёнис познакомился со многими петербургскими художниками. И хотя он писал Софии, что не очень уютно чувствует себя среди незнакомых людей, но здесь впитывал тот дух новаторства, к которому так стремился.

Кружок Бенуа был школой молодых художников – художников, ищущих новое в искусстве, ничего общего не имеющее ни с академизмом, ни даже с передвижничеством.

Чюрлёнис своим творчеством органично вписался в круг «Мира искусства». Он как бы дополнил созвездие таких разных миров – Бенуа, Добужинского, Врубеля, Рериха…

Из письма Чюрлёниса Софии:

«Ваши картины произвели впечатление, – рассказал Добужинский и прибавил, что на сессии я удостоился единогласного избрания в “Союз”. А Антокольский… едва не плясал от радости: – Уй, вы знаете, что десятками лет добиваются хорошие художники, чтобы туда попасть, а вы сразу!.. Однако, несмотря на это, страшно грустно, что: 1) выставка будет только в январе, 2) из-за маленького помещения “каждый участник экспонирует только по несколько вещей”. – Вот и вся радость… ‹…› В январе буду участвовать здесь в выставке “Союза” (это группа первенствующих художников в России). Очень смешным кажется мне этот факт, потому что до сих пор не привык трактовать себя серьезно».

«Тогда знай – страшно тоскую по Зосе!»

Еще фрагмент другого письма, на ту же тему:

«Только что вернулся с литовского “культурного” вечера, на котором играл свои композиции. Конечно, публика на многое надеялась и поэтому совершенно разочаровалась. Просили от меня чего-нибудь повеселей…»

Заканчивается письмо так:

«Эх, Ты, маленькая моя! Если бы Ты знала, но ты же ничего не знаешь. Тогда знай – страшно тоскую по Зосе, так, что даже выдержать трудно. Не хочется верить, что это было, Зося! Зосечка! Могло ли быть? А ведь правда, что смотрел в Твои глаза, обнимал и ласкал Тебя, и Ты – такая светлая, замечательная моя. Боже, как давно это было! Правда! Ты сказочная вселенная. Ты, Ты, обнимаю и ласкаю и целую глаза, губы, розовые щечки, силуэт, милые пяточки и ступни. Пиши.

Твой Кастукас».

Приписки в конце страницы:

«Был в нескольких бумажных лавках для художников на Морской и Невской улицах, но японской бумаги нигде нет. Еще поищу».

«Пятрюкас как музыкант способен руководить хором, но не знаю, справится ли как человек. Хотел бы, чтоб он смог, может, уговоришь его?»

Пятрас в детстве переболел скарлатиной и его слух был отнюдь не абсолютен. Чувствуя свою «ущербность», как отмечают мемуаристы, был он хмурым и закрытым человеком.

Чюрлёнис – в письме:

«Ах, Зося, все равно чувствую, что и Добужинский, и все они ничего не значат, по сравнению с Твоим письмом, по сравнению только с одной твоей буковкой».

Соломон Воложин:

«Отогретый ее любовью к нему и к его творчеству, он как бы потерял сопротивляемость студеному ветру жизни; “Зосечка моя, Зосенька милая, знаешь, показалось, что ты взяла что-то, без чего уже один жить не смогу…”»

«Кредо художника и гражданина»

Символизм и философия проявляются у Чюрлёниса не только в живописи. Склонность к философским размышлениям Чюрлёнис проявляет еще в Лейпциге; очевидно, это происходит под влиянием лекций профессора Вундта.

Тема вестника постоянно повторяется в его творчестве, в том числе и в поэтическом. Вот одно из стихотворений в прозе, притча – «Скамейка Вестника»[88]. (Здесь налицо и некая перекличка с Николаем Рерихом.)

Скамейка Вестника

Устав от беготни по улицам большого города, я сел на скамейку, предназначенную для посланцев.

Была страшная жара, от желтизны и серости домов хотелось скрежетать зубами, ярко сияли пестрые вывески, тут и там блестели на солнце позолоченные шпили, а люди, измученные жарой, брели медленно, как в дреме.

Какой-то старик, совсем ветхий, едва волочащий ноги, опираясь на палку, с трясущейся головой, остановился передо мной и принялся упорно на меня смотреть. Его взгляд был грустным, терпеливым и как бы бессмысленным.

На его груди висели разные кресты, нанизанные на веревочку. Были там большие железные, немного поржавевшие, и меньшие – плоские медные, и малюсенькие серебряные – в общем, целая коллекция.

«Нищий», – подумал я и уже хотел вынуть из кармана медяк, но старичок странно сощурился и спросил таинственным шепотом:

– Приятель, скажи мне, как выглядит зеленый цвет?

– Зеленый цвет? Гм… Зеленый цвет… это цвет – ха! – такой, как трава, деревья… Деревья зеленого цвета, листья, – ответил я ему и оглянулся вокруг. Но нигде не было ни одного деревца, ни одного клочка травы.

Старик усмехнулся и взял меня за пуговицу: – Идем со мной, приятель, если хочешь. Я спешу в тот край… По дороге расскажу тебе… Это очень интересно.

А когда я поднялся и пошел с ним, он начал рассказывать:

«Когда-то, уже очень давно, когда я еще был так молод, как ты, мой сын, было очень жарко. Устав мотаться по улицам большого города, я сел на скамейку, предназначенную для вестников. Был страшный зной. Серо-желтые дома стучали зубами, вызывающе сверкали пестрые вывески, там и сям возносились позолоченные солнцем башни, а люди, измученные зноем, передвигались медленно, словно сонные.

Долго я смотрел на них и страшно затосковал по лугу, по деревьям, по зелени, знаешь, по такой, майской зелени.

Внезапно поднялся я и пошел, и шел всю жизнь, тщетно разыскивая ее в этом городе.

Шел все вперед, спрашивая встречных людей, но они вместо ответа давали мне кресты.

Влезал на высокие башни, но вот беда – по всему горизонту был все город, город, а зелени – нигде. Однако я чувствовал, что она есть, в том краю, только я, должно быть, уже не дойду – старый.

Эх, если бы отсюда – недалеко, вот можно было б отдохнуть. Запах, жужжат мошки, вокруг зелень, трава, деревья…»

Взглянул я на старичка – он улыбается, как ребенок, и плачет. Еще немного прошли молча. Наконец старичок произнес:

– Ну, с меня хватит. Дальше не могу. Здесь уж и останусь. А ты иди, иди без отдыха. Говорю тебе заранее: жара будет постоянно; на этом пути ночи нет – только вечный день. В пути говори людям о лугах, о деревьях, только не расспрашивай, или возьми веревочку, чтоб нанизывать крестики. Ну, иди, счастливый, а я уж здесь останусь.

Но только отошел я шагов десять, старичок стал звать:

– Подожди, сын, – забыл: посматривай с высоких башен, так почувствуешь дорогу. А если будет еще очень далеко и одолеет старость – тогда там тоже будет скамейка для посланцев, а на ней в молодых людях никогда не бывает недостатка. Ну, теперь иди.

Так сказал старичок, и я пошел дальше, и взирал с высоких башен.

У притчи «Скамейка Вестника», как нам кажется, есть некая незавершенность. Вместо точки следовало бы поставить многоточие.

Не установлено, когда Чюрлёнисом была написана притча, которая, по мнению Соломона Воложина, «лучше всего (словесно) выражает кредо художника и гражданина Чюрлёниса». Воложин, проводя некую параллель с мифологическим Данко – героем рассказа Максима Горького «Старуха Изергиль», предполагает: это произошло задолго до 1905 года. Мы же, отталкиваясь от первых же слов притчи («Устав от беготни по улицам большого города…»), осмелимся предположить: случилось это в Петербурге. Вряд ли юный Чюрлёнис, скажем, в Лейпциге, мог задумываться о «кредо художника и гражданина». Впрочем…

Это и другие литературные произведения Чюрлёниса (их не так много), стихотворения в прозе, включая «Лейпцигскую тетрадь» и дневниковые записи, а также письма свидетельствуют о его литературном даре. История не признает сослагательного наклонения, но написанного Чюрлёнисом достаточно, чтобы утверждать: не оборвись жизнь его так рано, он наверняка был бы еще и выдающимся литератором.

Однако вернемся в осень 1908 года.

Мстислав Добужинский признавал, что выставка «Салон», на которой впервые в Петербурге экспонировались картины Чюрлёниса, опять же, если не брать в расчет «ученическую» выставку в Академии художеств, стала его триумфом.

После выставки и критики – за редким исключением – признали талант неведомого им ранее художника. Александр Бенуа написал о Чюрлёнисе восторженную статью.

Участие в выставках, отклики и отзывы известных художников, искусствоведов на его творчество – все это вселило в Чюрлёниса уверенность в своих силах, давало надежду. Он, наконец, поверил в себя как в художника!

Наш современник Марк Эткинд (1925–1979), искусствовед, автор одной из лучших книг о Чюрлёнисе, сформулировал особенности восприятия творчества художника, объясняющие отношение к его живописи и во время первых выставок, и в настоящее время.

Слово Марку Эткинду:

«Нельзя сказать, что творческое наследие Чюрлёниса понято, исследовано и объяснено до конца. Содержание и смысл его картин, как правило, получают разные, порой противоположные толкования. Споры, начавшиеся еще тогда, когда на выставках появились первые работы художника, продолжаются и поныне. Гений, новатор – эти слова стали привычными для поклонников Чюрлёниса. Но рядом с дифирамбами нередко встречается и решительное непонимание, даже принципиальное отрицание его искусства. Столь полярные взгляды связаны, конечно, с необычностью творческого наследия мастера. Чюрлёнис не относится к числу живописцев, в картинках которых “всё сказано”, чтение его замыслов предполагает определенный уровень художественной культуры. Чюрлёнис не раскрывается перед зрителем с первого взгляда. Чтобы разобраться в глубинной сути его композиции, требуются усилия: нередко сложные конструкции картин кажутся зашифрованными».

Хотим обратить внимание читателя на картины Чюрлёниса «Истина», «REX», «Жертва», «Прелюд витязя» и «Сказка о королях». В начале нашего повествования мы говорили, что не станем рассуждать о смысле его живописи, тем более гадать, что хотел сказать художник. Но все же решили сделать исключение и передать наше впечатление всего о пяти картинах[89]. Не утверждаем, что это его лучшие живописные произведения, но, на наш взгляд, они особо интересны в контексте жизни и судьбы художника.

«Считайте, что этот вопрос улажен»

В Петербурге Чюрлёнис продолжает работать, встречаться с друзьями и коллегами, строит далеко идущие планы. Общение с художниками, ставшими его друзьями, обогащает его новыми знаниями, опытом, дает больше уверенности в своих способностях, в таланте. Предстоят выставки, в которых будут участвовать его работы, его музыку уже слышат в столице Российской империи.

Чюрлёнис – в Петербурге, София, его невеста, – в Литве. Не за горами день бракосочетания. Пока же Константинас пишет письма, пишет почти каждый день. Что ни письмо – поэтическое произведение!

«Если бы ты знала, как я счастлив и горд! И знаешь отчего? Все благодаря моей Жене – имя ей Зося, а похожа она на весну, на море, на солнце. Милое мое дитя, я не могу собраться с мыслями – светящийся хаос, Юрате, ты, музыка, тысячи солнц, твои ласки, море, хоры – все сплетается в одну симфонию. Писать так трудно, слова так жестки, сухи. Хотелось бы передать тебе самые прекрасные мысли, которые, как стаи испуганных появлением Юрате чаек, летают в серебристом тумане утра над светлой Балтикой.

Хотел бы я окружить тебя маем, полным запаха цветов и тишины, а под ноги твои бросить прекрасный ковер Махарани, сотканный из золотой паутины и хризантем белее снега. Я хотел бы, чтобы, лежа на нем, ты слушала тишину. Я хотел бы создать симфонию из шума волн, из таинственной речи столетнего леса, из мерцания звезд, из наших песен и бескрайней моей тоски. Я хотел бы подняться на самую высокую вершину, недоступную смертным, и из самых прекрасных звезд сплести венок Зосе – Жене моей. Я хотел бы ласкать тебя самой благородной лаской на сонном облаке, лениво плывущем над Великим океаном. Моя Королева Неизвестных Краев, Непроходимых Лесов, Островов Счастья.

Помнишь, как мы отдыхали в Оазисе, в тени кокосовых пальм. Собиралась страшная буря. Поднимались чудовищные тучи, и полпустыни закрыли они своей тенью… Мы были спокойны – ты улыбалась. Большой лев и львица лизали твои ступни. Помню твои слова: “Знаешь, почему мы не боимся? – говорила ты, – потому что мы хоть и умрем, усталые телом, – встретимся в других краях. И как всегда – ты и я, потому что мы – Вечность и Бесконечность”».

Приближалось Рождество, а за ним и венчание с Софией.

Пора, пора возвращаться в Литву, в Друскеники, в родной дом.

Чюрлёнис не был, как определила Ядвига Чюрлёните, «активным» католиком и избегал разговоров на религиозные темы. Но были у него и знакомые ксендзы. К одному он и пришел за советом перед предстоящим заключением брака с Софией. Священник сказал, что он, Константинас, обязательно должен исповедоваться. Чюрлёнис наотрез отказался исповедоваться перед кем бы то ни было.

Композитор, органист и хормейстер петербургской базилики Святой Екатерины Александрийской Чеслав Сосновский (Ядвига Чюрлёните приводит литовский вариант написания фамилии – Саснаускас), с которым он был дружен, одернул его:

– Ты едешь венчаться к дяде невесты – к настоятелю, к священнослужителю! Неужто и там поднимешь скандал и покажешь себя безбожником?!

Чюрлёнис даже дослушивать Сосновского не стал.

Но, вероятно, именно Сосновский организовал его встречу с Йонасом Майронисом – в то время он был уже доктором богословия и профессором Петербургской духовной академии. (У Ядвиги Чюрлёните Майронис – ксендз.) Возможно, Чюрлёнис уклонился бы от встречи и с этим священником и богословом, но он ему был интересен – о Майронисе как о литераторе написала София, статья была опубликована.

Майронис родился под Ковно, в крестьянской семье, начальную школу не оканчивал – учился дома. Польским языком тоже овладел дома. Учился в Ковенской гимназии, затем – на историко-филологическом факультете в Киевском университете Святого Владимира. Но по настоянию родителей поступил в Ковенскую духовную семинарию. Продолжил учебу в Санкт-Петербургской духовной академии, по окончании которой преподавал в родной для него Ковенской семинарии. И вот он уже – доктор богословия.

Майронис пригласил набирающего славу художника и музыканта «к себе». Где происходил разговор, неизвестно, на каком языке – тоже, но был он долгим и откровенным и к тому же застольным.

Майронис был на добрый десяток лет старше Чюрлёниса. Ни грана чопорности, харатерного для многих священнослужителей, в нем не было; напротив, Майронис был улыбчив, приветлив, настроен дружески – общаться с ним для Чюрлёниса было одно удовольствие.

– Я слышал, как вы в базилике Святой Екатерины играли на органе, – сказал отец Йонас.

– Спасибо моему другу Чеславу Саснаускасу – он мне предоставляет такую возможность. Мой отец – органист. И я в довольно-таки раннем возрасте подменял его во время месс в Друскениках.

– Вы мечтали стать органистом?

– Возможно, в раннем детстве, но в сознательном возрасте – музыкантом, композитором. В настоящее время – еще и художником.

– Не поверите, но я не собирался становиться священником – хотел быть поэтом, – сказал отец Йонас. – Первое стихотворение написал в гимназии, в шестом классе, когда уже зачитывался Адамом Мицкевичем, Юзефом Крашевским, Юлиушем Словацким – это из польских поэтов. Потом были – русские: Пушкин, Лермонтов. Литовские – в частности Антанас Баранаускас. Удивитесь – он преподавал у нас в Ковенской семинарии. Перу Баранаускаса принадлежит дидактическая поэма «Бич и милость Божья». Не слыхали?

– Не только слышал, но и читал.

Майронис пригладил посеребренный сединой крупный «ежик», поджал на переносице пружинку-зажим пенсне и продолжил:

– Стихотворение мое «Литовский раб» опубликовано в газете «Аушра» в 1885-м – под псевдонимом Zvalionis. В 91-м вышла первая книга – «История Литвы, или Рассказы о литовском прошлом» под псевдонимом Stanislovas Zanavykas. Псевдонимом Maironis я начал пользоваться во время учебы в Петербургской духовной академии. В 95-м издан поэтический сборник «Весенние голоса». С тех пор… Вы знаете, хлопотно это – собирание сборников, издательские дела. Столько времени отнимают!

Отец Йонас не скрывал своих либеральных взглядов. Чюрлёнис ответил на откровенность откровенностью.

Когда Чюрлёнис умолк, Майронис резко поднялся и вышел из комнаты. Вернулся он с накинутой на шею епитрахилью и с молитвенником в руках. Заговорил по-латыни, которой Чюрлёнис не знал и потому не понимал Майрониса и вообще – что происходит.

Майронис же, перекрестив Константинаса, сказал:

– Теперь я могу написать вам записку – выдать справку, что вы исповедовались. Считайте, что этот вопрос улажен.

Глава восемнадцатая. «Без тебя я совсем ничего не стою…» (1908–1909 годы). Друскеники – Плунгяны

Завершался 1908 год – декабрь перевалил за середину.

Ранним зимним вечером, занимаясь рукоделием (штопкой белья), Аделе словно проронила:

– Пустеет наш дом. Тихий стал, а какой был! – И тут же, вздыхая: – Как они там?..

«Они» – разъехавшиеся дети. «Там»… Кастукас – в Петербурге, Пятрас – в Вильне, там же Мария – у мужа, Виктораса, Стасис – в Варшаве, Повилас – в далекой Америке, Йонас «где-то (не пойми где!) временно устроился органистом»…

Константинас, чтобы отвлечь супругу от грустных мыслей:

– Кастукас пишет веселые, шуточные письма.

– Это чтобы скрыть от нас сложности и неприятности – работы у него нет.

Ядвиге девять лет – ей непонятна озабоченность матери:

– Раз нет работы, значит, приедет на Рождество, и наступят хорошие дни. Как раньше.

Кастукас приехал, Стасис тоже, но «как раньше» – весело и беззаботно – не стало.

Кастукас много рассказывал о Петербурге. Признавался, что город ему не понравился, но при этом восторгался хранилищами сокровищ – Эрмитажем, Русским музеем императора Александра III, естественно, добрым словом поминал Добужинского, Бенуа, других мирискусников. Повествуя о своей жизни в столице Российской империи, говорил если не с юмором, то с легкой иронией. Развеселил отца – до слез! – рассказом об «исповеди» у Майрониса.

– Ксендз так и сказал?!.. – хохотал отец. – Так и сказал: «Считайте, что этот вопрос улажен!»?

Через несколько дней Кастукас словно сам себе задал вопрос:

– Каков Петербург? – И сам же на него ответил: – Замечательный город…

Восклицания Аделе в словах сына не заметила. Она осторожно сказала сыну:

– В день приезда ты говорил совсем другое. Что тебе Петербург не понравился.

– Город – замечательный, люди – замечательные! Вот только небо в Петербурге – серое, мрачное, кажущееся беспросветным. Оттого и в комнате моей постоянные сумерки. Берешь кисть, но словно серая тьма преграждает дальнейшие движения руки. Пианино нет. Пианино – мечта. Иду к Добужинскому – у него прекрасный рояль.

Кастукас не обмолвился о гнетущем чувстве одиночества. Только, повысив голос, сказал:

– Приедет Зося, и комната озарится солнечным светом!

– А холера?

– По поводу холеры не стоит тревожиться – не так уж она страшна… Но – странное дело: тоска по родине, по близким людям побуждает к творчеству!

Ностальгическая «Полька»

В Друскениках Чюрлёнис – среди родных и близких ему людей, но рядом нет Софии, его Зоси. Она – в Плунгянах. Там живет ее дядя, Винцентас Ярулайтис, он ксендз. Уже договорились: дядя будет их венчать. Венчание и свадьба назначены на первый день нового, 1909 года.

«Знаешь, я такой теперь ни на что не годный, когда бываю один, страшно! – пишет Кастукас любимой. – Слоняюсь из угла в угол и тоскую, нигде себе места не могу найти, а как подумаю о тебе, – мне настолько тоскливо и грустно, как еще никогда в жизни не было… И скажи мне, единственная, почему это время… теперь словно совсем не движется? Течет долгий скучный час и влечет за собой грустный и еще более длинный час с шестьюдесятью минутами-черепахами, и так без конца. И что хуже всего – все эти часы и минуты такие длинные и пустые, бесплодные, зря упущенные. Зоська, единственная, уже я теперь не представляю себе жизнь без тебя. Без тебя я совсем ничего не стою… Так ты думаешь, что я выдержу здесь один без тебя столько времени?..»

Кастукас достал из кладовки большую коробку с елочными игрушками, кликнул Ядвигу:

– Воробышек, ты уже большая; в этом году сама будешь украшать елку. На Рождество позовем Роже с детьми – будет нам всем радость.

Ядзе занялась делом.

На дне коробки лежала нотная тетрадь. На яркой обложке по-польски было написано только два слова: «Полька-сторублевка».

«Простенькая веселая мелодия – вальс, можно будет на Рождество сыграть – нужно разучить», – полистав ноты, решила Ядвига, но – не утерпела! – кинулась к брату:

– Кастукас, «Польку-сторублевку» помнишь?

– Помню.

– Сыграть сможешь?

– Смогу.

Ядвига демонстративно спрятала нотную театрадь за спину:

– И без нот сможешь?

– И без нот смогу, – Кастукас даже не спросил, чем вызвана просьба, сел за инструмент.

«Польку-сторублевку» сыграл без запинки.

Аделе слушала, прислонившись к дверному косяку.

Кастукас посмотрел на мать, улыбнулся:

– Помните, мама?

Аделе кивнула.

– Венгра в зеленой шляпе с аршином за спиной тоже помните?

Улыбнулась и Аделе:

– Помню, помню. И венгра помню. Потому что в наш дом его привел маленький мальчик, которому так нужна была – просто необходима! – «Полька-сторублевка». А потом у нас стал бывать доктор Маркевич, однажды, после того как он услышал в исполнении этого маленького мальчика «Польку-сторублевку», он пришел с нотами «Маленьких прелюдий и фуг» Баха и сказал: «Это тебе, Кастукас, подарок! Играй». Больше «Польку-сторублевку» я не слышала.

Ностальгические нотки в монологе матери не остались не замеченными Кастукасом.

– А с нотами «Маленьких прелюдий и фуг» я не расстаюсь, бережно храню и буду хранить всю свою жизнь, – сказал он, опуская крышку пианино.

«Неужели буду счастлив?»

Рождественские праздники позади.

Вечер накануне отъезда Кастукаса со Стасисом в Плунгяны. Стасис – как барышня – вертится перед зеркалом. Он должен хорошо выглядеть – на венчании брата ему быть дружкой, держать венец над головой Кастукаса. Кастукас беспокойно ходит по комнате. Все молчат. Неожиданно для всех он становится перед матерью на колени:

– Матушка, благословите! На новую жизнь благословите.

Аделе перекрестила склоненную голову сына. Юзе (ей уже 26) промокнула глаза уголком платка. Десятилетняя Ядзе заплакала.

Кастукас поднялся с колен, молча обнял отца. От волнения не нашелся, что сказать, и отец.

Прощались утром следующего дня. Трогательно, но без слез. Для Кастукаса – невыносимо трогательно. Вдруг он – словно сорвался с места:

– Ну всё! Стасис, едем!

1 января 1909 года в маленьком жемайтийском местечке Шатейкяй (под Плунгянами) – в имении графов Плятеров, в краснокирпичном неоготическом костеле, где служил дядя Софии Винцентас Ярулайтис, Микалоюс Константинас Чюрлёнис и София Кимантайте обвенчались.

Стасис рассказывал о свадьбе брата:

– Гостей было много, Кастукас был весел и смешил всех своими шутками и присказками. Выглядел он очень счастливым. А какая красивая была Зося!

Возможно, Стасис, по возвращении домой, был более словоохотлив, но, к сожалению, эти его слова – все, что известно о столь знаменательном событии в жизни Чюрлёниса…

Соседи заходили к Чюрлёнисам, останавливали Константинаса и Аделе на улице:

– Слышали, Кастукас женился.

– Да, женился. Взял жену по себе – образованную, умную, – радовалась за сына Аделе.

Одна из соседок хмыкнула:

– Образованная! А говорит на мужицком литовском языке!

Аделе эскападу сию оставила без внимания.

Несколько лет назад, как, надеемся, помнит читатель, Чюрлёнис писал в дневнике:

«Я слишком легко раним, слишком близко все принимаю к сердцу, чужих людей не люблю и боюсь их, жить среди них не умею. Деньги меня не привлекают, ожидает меня нужда, сомневаюсь в своем призвании и таланте и ничего не достигну. И так буду ничто, ноль, но буду знать свое место. Перестану мечтать, но запомню мечты своей юности. Смеяться над ними не буду, потому что они не были смешными. Буду как бы на руинах своего недостроенного замка, образ которого лежит глубоко в душе и которого, тем не менее, никакая сила из руин не подымет. И, зная это, неужели буду счастлив?..»

Будет, будет счастлив! Уже счастлив!

Через год после женитьбы он напишет:

«Пару лет назад мне было очень плохо и страшно трудно – не спал ночами и думал, что более несчастного человека нет на всей земле. А теперь почти год, как мне удивительно спокойно, светло и хорошо на сердце. Много вещей мне нравится, жизнь кажется очень красивой и интересной, даже материальные вопросы, которые сильно затрудняют внешнюю жизнь, внутренне почти не производят впечатления. Много узнал новых людей и с удовольствием вижу вокруг, что в людях больше достоинств, чем недостатков. Сердитый человек мне кажется отклонением от нормы и очень интересным феноменом, словно опутанным ошибочной идеей».

И – тогда же, в письме жене:

«Ты хорошо знаешь, что Ты для меня – весь мир и все Счастье и все-все».

В Лейпциге, когда Чюрлёнису не было еще и тридцати, он называл себя «старым холостяком».

«Старый холостяк – страшная вещь, – писал Евгению Моравскому. – Прямо траурная! Глупая, банальная, словно опрокинутая жизнь. Верь мне, потому что пишу тебе почти по своему опыту. Если хочешь быть благородным человеком и нужным своему обществу, то в первую очередь женись (не вдруг, конечно). Или останься композитором…»

«В этом браке не было у него никакого отступления от своей высшей страсти, не было никакой измены искусству и себе», – полагал Соломон Воложин, объясняя это тем, что София Кимантайте была предана творчеству почти так же, как и ее супруг.

Глава девятнадцатая. «Салон» Маковского (1909 год). Санкт-Петербург

Борис Леман: 1 января 1909 года, женившись, «Чюрлянис» уезжает в Петербург.

Можно, конечно, предположить, что молодожены уезжают в Петербург сразу после венчания, но, как следует из рассказа Стасиса, за венчанием последовало свадебное застолье.

Вероятнее всего, в столицу Константинас и София перебрались 2 или 3 января – нужно было поспешать: 4 января открывался «Салон» – выставка произведений живописи, графики, скульптуры и архитектуры.

Поселились они в доходном доме на Екатерингофском проспекте, на стене которого спустя 83 года была установлена мемориальная доска[90].

Дом – угловой, фасадом в равной степени выходящий как на канал, так и на Малую Мастерскую улицу (с 1912 года – Мастерскую). Проспект к этому месту фактически становится набережной Екатерининского канала[91]. Буквально через три дома, на углу Малой Мастерской и Коломенской[92] квартальную застройку завершает католический храм Святого Станислава.

Сведений о посещении Чюрлёнисом этой церкви нет, но невозможно даже предположить, что он не зашел туда хотя бы из чистого любопытства. Здесь служил знаменитый благотворитель, видный деятель католической церкви в России епископ Антоний Малецкий.

– Отца Антония называют петербургским доном Боско, – объсняла София супругу. – Викарий открыл здесь, в Петербурге, приют для мальчиков, на основе которого были созданы ремесленная школа и католическая гимназия. Подростки занимаются в мастерских: столярной, переплетной, слесарно-механической, кузнечной и литейной. Для мастерских построено специальное здание, мастерские оснащены современным оборудованием. Совсем недавно, года четыре назад, викарий основал в Луге, в 140 верстах от Петербурга, школу для детей из бедных польских семей.

– Дон Боско, дон Боско, – бормотал Чюрлёнис, припоминая, кто это.

– Дон Боско – итальянский священник, живший в прошлом веке, – уточнила София. – Родился он в бедной крестьянской семье, всю свою жизнь посвятил воспитанию брошенных подростков. Боско создал в Турине постоянно работающие оратории для рабочей молодежи, пансион для студентов, общество взаимопомощи для рабочих, мастерские и типографию. А еще учредил семинарию для священников из бедных слоев населения.

– Все-то ты знаешь, моя Зосечка!

– Костик, ты забыл! Я же училась здесь, в Петербурге, в школе при базилике Святой Екатерины Александрийской, правда, недолго – не подошел мне петербургский климат.

Упомянутая Софией приходская школа для девочек была открыта в 1839 году приором отцом Домиником Лукашевичем при финансовой поддержке графини Александры Потоцкой. Она – единственная дочь генерал-адъютанта графа Станислава Станиславовича Потоцкого от брака с графиней Екатериной Ксаверьевной Браницкой. По отцу приходилась внучкой магнату графу Станиславу Потоцкому; по матери – великого коронного гетмана Польши графа Франциска Браницкого и графини Александры Браницкой (Энгельгардт), племянницы и любовницы Григория Потёмкина, от которой Александра Васильевна унаследовала часть состояния светлейшего князя Потёмкина. В 1874 году школа для девочек вместе с пансионом переехала во флигель здания в северо-западной части церковного участка и выходящего фасадом на Итальянскую улицу.

В 1906 году школа была преобразована в частную восьмилетнюю женскую гимназию, где обучалось более 400 девочек.

«Кивая» на петербургский климат, София, скорее всего, лукавила.

Обучение в гимназии было платным – приходских средств не хватало. Из сохранившихся в архиве дел видно, что плата за полугодие составляла от 15 рублей для ученицы второго класса до 25 рублей для ученицы пятого класса. Многие родители (а иногда и сами ученики) писали прошения с просьбой освободить их от платы за обучение в связи с тяжелым материальным положением (низкая заработная плата или отсутствие работы, большое количество детей в семье и т. п.). В большинстве случаев с такой просьбой обращались представители рабочего класса или обедневшие чиновники. Иногда – потомственные дворяне. Достаточно часто просьбы удовлетворялись. По неизвестным нам причинам родители Софии Кимантайте прошений не подавали.

Помимо обычно традиционно изучаемых в подобных учебных заведениях – русского, немецкого, французского – в школе при базилике Святой Екатерины преподавались для отдельных групп учащихся (по выбору) также и другие языки: польский, с 1904 года – литовский (его преподавал А. Ю. Дубинский, окончивший Санкт-Петербургский университет и Духовную академию).

«Чурлянис заставляет задумываться»

4 января 1909 года в Петербурге открылась одна из самых больших выставок предреволюционных лет – «Салон» Сергея Маковского.

Сергей Маковский – известный деятель культуры, яркий представитель Серебряного века. Родился в семье художника, академика живописи Константина Маковского (на Всемирной выставке 1889 года в Париже Константин Егорович получил Большую золотую медаль за картины «Смерть Ивана Грозного», «Суд Париса» и «Демон и Тамара»). Сергей Маковский входил в кружок мирискусников. Был одним из организаторов философско-эстетического кружка «Содружество» и одноименного издательства. Преподавал всеобщую историю искусства в Рисовальной школе Общества поощрения художеств, возглавляемой Николаем Рерихом.

Стал преемником Сергея Дягилева не только в издательской, но и в выставочной деятельности. Самым масштабным проектом Сергея Маковского стала выставка «Салон», где было представлено более 500 работ восьмидесяти художников (живопись, графика, скульптура, архитектурные проекты). Проводилась она в меншиковских комнатах и Музее первого Кадетского корпуса – бывший Меншиковский дворец[93]. Устроителям пришлось пойти на ряд дорогостоящих декорационных «ухищрений», чтобы приспособить полутемные старинные залы для показа современного искусства.

За образец Маковский взял парижский Осенний салон 1903 года.

По замыслу Маковского, выставка, представлявшая мастеров различных направлений и жанров, должна была «дать общую картину современного творчества в России».

«Нужен русский салон – средоточие всего ценного и характерного не только в русском искусстве, но и в искусстве мира… Может быть, тогда понимание истинных ценностей творчества облегчится для публики, равнодушной к “старым” художникам и недоверчивой к “новым”, и для художественной молодежи, не знающей, в конце концов, кому поверить и куда идти», – считал Маковский.

Маковский первым познакомил широкую публику с работами Василия Кандинского, Кузьмы Петрова-Водкина, Н. К. Чурляниса (так – Н. К. – значится даже в научных публикациях).

Критика обвинила Маковского во вкусовом подходе в формировании экспозиции, поставив ему в вину то, что его предпочтения были отданы «Миру искусства», тогда как другие группировки и течения оказались представлены случайными вещами.

«Хотя и большие эти господа из “Союза” – а все же смотрят назад, или молятся Бердслею. Такой Сомов, крупнейшая рыба, это именно Бердслей, только расцвеченный, а Билибин и другие присматриваются к Врубелю, или к старым школам и оттуда черпают вдохновение. Как будто не имеют смелости или веры в себя. Школа Рериха – все равно что академия с отвратительными гипсами…»

Резко, не правда ли, отозвался Чюрлёнис о своих коллегах?..

Наверное, следует дать краткий справочный материал по названным им художникам.

Обри Винсент Бёрдсли (Бёрдслей, Бирдсли)[94] – английский художник-график, книжный иллюстратор, декоратор, поэт, один из видных представителей английского «Эстетического движения» и символизма в изобразительном искусстве периода модерна. Сергей Маковский, который одним из первых открыл Бёрдсли русской публике, описал их в своем эссе: «Как цветы, взлелеянные рукой знатока в стеклянных оранжереях с искусственной влагой… отрава слишком тонких курений и слишком изысканных форм».

Константин Сомов – русский живописец и график, мастер портрета и пейзажа, иллюстратор, один из основателей объединения «Мир искусства» и одноименного журнала. Академик Императорской Академии художеств.

Иван Билибин – русский художник, книжный иллюстратор и театральный оформитель, участник объединения «Мир искусства».

Михаил Врубель – русский художник, работавший практически во всех видах и жанрах изобразительного искусства: живописи, графике, декоративно-прикладных ремеслах, скульптуре.

Поэт Александр Блок над могилой Врубеля на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря в Петербурге сказал: «Он оставил нам своих Демонов, как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим».

С незначительной поправкой (относительно «Демонов») эти слова великого поэта можно отнести и к Чюрлёнису.

«Салон» имел определенный коммерческий успех и широкий общественный резонанс, послужив поводом для серии блестящих статей Александра Бенуа в газете «Речь» с обстоятельной оценкой новых явлений в русском искусстве.

Однако сама идея объединительных художественных выставок в 1910-е не прижилась в Петербурге, что во многом объяснялось преобладанием центробежных тенденций, приводивших к дроблению художественных сил и к образованию обособленных группировок, непримиримо полемизировавших друг с другом. Сергей Маковский, отказавшись от устройства грандиозных мероприятий, в дальнейшем регулярно устраивал камерные выставки в редакции издаваемого им журнала «Аполлон» на набережной Мойки, 24.

Это была первая большая выставка (опять же, не считая «ученической» в апреле 1906 года, когда в Санкт-Петербургской академии художеств экспонировались работы студентов Варшавской школы изящных искусств), где петербуржцы могли познакомиться с творчеством Чюрлёниса: было представлено семь его картин. Они не потерялись среди работ известных мастеров. Более того, столичная газета «Речь» опубликовала статью Александра Бенуа, где тот сетует, что «комиссия Третьяковской галереи пропустила наиболее характерные и красивые работы… среди которых картины Чюрлёниса».

Мстислав Добужинский признавал, что «Салон», на котором впервые в Петербурге экспонировались картины Чюрлёниса, опять же, если не брать в расчет «ученическую» выставку в Академии художеств, стал его триумфом.

После выставки и критики – за редким исключением – признали талант неведомого им ранее художника.

Участие в выставках, отклики и отзывы известных художников, искусствоведов на его творчество – все это вселило в Чюрлёниса уверенность в своих силах, давало надежду. Он наконец поверил в себя как в художника. Неизвестно, на какой из выставок видел работы Чюрлёниса основоположник социалистического реализма писатель Максим Горький, но известно его изречение: «Мне Чурлянис нравится тем, что он меня заставляет задумываться как литератора».

Горький как большой писатель и мыслитель понимал, что любое значительное художественное произведение предполагает множество вариантов восприятия.

Десятилетия спустя Яна Жемойтелите проведет параллель между Чюрлёнисом и Александром Грином:

«Блистающие миры Чюрлёниса невольно вызывают ассоциацию с произведением А. Грина, увидевшим свет именно под таким названием. “Блистающий мир” Грина вырос из дореволюционного наброска “Состязание в Лиссе”. Обратим внимание на то, что действие происходит в несуществующем городе, то есть в той реальности, которая разворачивается только в воображении писателя. Причем реальность эта поражает своей светоносностью. Именно это качество отличает А. Грина, да и М. К. Чюрлёниса от их предтечи и учителя Эдгара По, который слышал только темные миры».

Довольно часто в литературоведении делаются попытки отнести творчество Грина к жанру фантастики, однако сам Александр Степанович против этого активно возражал. Например, когда писатель Юрий Олеша выразил ему свое восхищение фантастическим романом «Блистающий мир», Грин почти оскорбился: «Как это для фантастического романа? Это символический роман, а не фантастический! Это вовсе не человек летает, это парение духа!»

Грин, как и Чюрлёнис, не пытался подвести под свои фантазии наукообразную базу и не прибегал к мистике, поскольку понимал, что обывательский «здравый смысл» способен прервать парение духа.

То, что эта параллель принадлежит нашему современнику, прозаику, поэтессе, переводчице, жительнице Карелии Яне Жемойтелите, что она проведена более чем через 100 лет после ухода Чюрлёниса из жизни, не может не радовать.

Глава двадцатая. «Музыка, прикрепленная к холсту…» (1909 год). Санкт-Петербург

Из воспоминаний Мстислава Добужинского мы знаем: у Бенуа Чюрлёнис познакомился с организаторами кружка «Вечера современной музыки» Вальтером Нувелем и Альфредом Нуроком. Первый – пианист и композитор-любитель, активный деятель объединения «Мир искусства». Второй – музыкальный и художественный критик, также мирискусник – в свободное от основной деятельности время (Нурок – ревизор Государственного контроля по департаменту армии и флота).

Кружок был создан в 1901 году – с целью пропаганды новой зарубежной и русской музыки. В кружок «Вечера современной музыки» входили начинающие композиторы – Иван Крыжановский, Иван Покровский, молодые исполнители – пианисты Александр Медем, Леонид Николаев и др. Первоначально «Вечера современной музыки» возглавлял Нувель, приблизительно с 1907 года – композитор и музыкальный критик Вячеслав Каратыгин. В деятельности «Вечеров» принимал активное участие Александр Бенуа.

Первый публичный вечер состоялся 31 марта 1902 года в Малом зале Петербургской консерватории[95].

Концертные вечера (около пяти в сезон; всего состоялось 56 концертов) проходили в Малом зале Петербургской консерватории, залах Общества гражданских инженеров[96], Санкт-Петербургской музыкальной школы[97], Реформатского училища[98].

В 1912 году кружок распался из-за финансовых затруднений. Кроме того, главные новаторские силы (Сергей Прокофьев, Игорь Стравинский, Николай Черепнин) были вовлечены в антрепренерскую деятельность Сергея Дягилева.

«Скучная это была работа»

«Русская музыкальная газета» в 1907 году (за шесть лет существования кружка) признала за ним «две заслуги», а именно: исполнение «исключительно новой» музыки, еще не звучавшей в Петербурге, и «создание более или менее постоянного контингента слушателей».

По подсказке Добужинского стеснительный Чюрлёнис показал Нувелю и Нуроку свои музыкальные «опыты», они были одобрены к исполнению на «Вечерах» и слушателями были приняты с восторгом. Участие Чюрлёниса в концерте «Вечеров современной музыки» можно считать одной из главных заслуг кружка.

В доходном доме А. И. Павловой на Троицкой улице[99], 13, существовал знаменитый на весь Петербург роскошный «зал Павловой», он сдавался внаем всевозможным театральным труппам и различным кружкам.

31 января в «зале Павловой» состоялся «Литовский вечер». Чюрлёнис участвовал в концерте – он исполнил два фортепианных прелюда.

Чюрлёнис сетовал на вкусы современной ему литовской интеллигенции:

«Музыку люди вроде бы ищут и любят ее, но какую? А вот такую, которая… “доходчива”».

И он боролся за исполнение «более серьезных музыкальных произведений». Поэтому, в том числе и поэтому, ссорился с устроителями литовских музыкальных вечеров в Петербурге и в Вильнюсе.

«На днях написал литовским студентам (это было в Петербурге) две афиши, знаешь, тот вечер, в котором я отказался участвовать… Итак, написал две афиши и три надписи в альбомы, которые будут вручены трем лучшим танцоркам (Sic!). Скучная это была работа, но: 1) должен же я был чем-то содействовать “общему делу”, хоть этот вечер и будет мерзким; 2) хотелось немного наловчиться в графике…»

18 февраля в концертном зале Реформатского училища были исполнены две прелюдии и цикл маленьких пейзажей «Море» Чюрлёниса.

В концерте звучали произведения Александра Скрябина, Николая Метнера (внимание на музыку молодого композитора обратил Сергей Рахманинов, ставший в более поздние годы одним из ближайших друзей Метнера; признание его как композитора пришло в том же 1909 году, когда Метнеру была присуждена Глинкинская премия за цикл песен на слова Иоганна Вольфганга Гёте) и… Микалоюса Константинаса Чюрлёниса!

Добужинский вспоминает один из концертов «Вечеров», где прозвучала симфоническая поэма («Лес» или «Море», он не запомнил), которую виртуозно сыграла пианистка Плоцкая-Емцова. Так у Добужинского: Плоцкая-Емцова.

В «Дневниках» Александра Бенуа (включая Именной указатель к книге А. Н. Бенуа «Дневник 1918–1924 годов») и в «Дневниках» Сергея Прокофьева фигурирует Полоцкая-Емцова Сара Семеновна, актриса.

Сохранилась и программа (документ) от 15 апреля 1912 года. «Малый зал консерватории. Музыкально-литературно-художественное утро, посвященное памяти художника-композитора Н. К. Чюрлёниса. Музыкальная часть программы из произведений Н. К. Чюрлёниса. Участвуют: Ю. О. Зубржицкий, С. Маковский, М. Я. Людиг, симфонический оркестр под управлением В. Липченко, С. С. Полоцкая-Емцова, В. Чудовский, Е. В. Бруггер, О. И. Сергиевская, М. А. Гольтисон, В. О. Селях, Вячеслав Иванов, М. Э. Иованович. – Вильнюс».

Полоцкая-Емцова есть и в интернет-энциклопедии «Санкт-Петербург». Плоцкой нет! Похоже, Мстислав Добужинский допустил ошибку в написании фамилии пианистки, либо же ему в этом помогли публикаторы его воспоминаний. Полоцкая-Емцова – личность в музыкальном мире того времени довольно известная, но, просмотрев множество книг и справочников, включая такие авторитетные, как «Весь Петербург» (за несколько лет), музыкальные энциклопедические словари, мы обратили внимание, что фамилия ее приводится в разных вариантах: Полоцкая-Емцова, Полоцкая-Эмцова, Емцова-Полоцкая, даже Полоцкая-Немцова, просто Полоцкая. Преимущественно она – Сара (Сарра), иногда – Софья. В большинстве публикаций – исключительно – инициалы: С. С.

Мы бы не стали уделять внимания давно позабытой пианистке, если бы не стихотворное посвящение Игоря Северянина… Половцовой-Емцовой. Ни имя, ни инициалы не указаны. Нетрудно предположить, что ошибся и «король поэтов». Что Полоцкая-Емцова и Половцова-Емцова (у Северянина) это один и тот же человек. Во всяком случае, в адресных справочниках «Весь Петербург» первых лет ХХ века Половцова-Емцова не значится.

Мы не отказываем себе в удовольствии привести поэтический текст Северянина – лучшую характеристику исполнительницы симфонических поэм Чюрлёниса трудно себе представить.

Я помню вечер, весь свинцовый,

В лучах закатного огня,

И пальцы грезящей Емцовой,

Учившей Скрябину меня.

Играла долго пианистка,

И за этюдом плыл этюд.

А я склонился низко-низко,

И вне себя, и вне минут.

Так властно душу разубрала

Неизъяснимая печаль…

А после Вагнера играла

И пели пальцы, пел рояль.

Да, пело сердце, пели пальцы

Ее, умеющие петь.

И грезы, вечные скитальцы,

Хотели, мнилось, умереть.

Деревня тихо засыпала.

Всходило солнце из волны.

Мне в душу глубоко запала

Игра в ночь белую весны.

«Его художественное сознание архетипично»

Мстислав Добужинский:

«Я был на этом концерте и видел тихо сидевшего в далеком углу Чюрлёниса. Концерт этот состоялся, кажется, весной 1909 года. Незадолго до этого Чюрлёнис уезжал в Литву и вернулся со своей молодой женой, с которой мы тут же познакомились…

Они обосновались на улице Малая Мастерская, в светлой комнате с большими окнами, где Чюрлёнис создал своего “Rex’a”. Я особенно подчеркиваю этот факт, потому что некоторые исследователи творчества художника считают, что картина написана много раньше. Я помню эту картину незаконченной и должен сказать, что она по совету Бенуа и моему была выполнена на холсте. Все мы тогда очень советовали Чюрлёнису испробовать другую технику и сделать в ней монументальную работу. Возможно, что “Rex” был началом нового, неосуществленного цикла картин».

Александр Бенуа – о картине «Rex»:

«Главная ее прелесть, главная истина ее в нежных и печальных, но вовсе не приторных и необыденных сочетаниях красок, в ритмических хороводах небесных светил, в таинственной красоте одновременного восхождения многих солнц, тянущегося сияющим ободом над тоскливым закруглением земного шара… Я как-то сразу поверил ему и, если люди осторожные, а их только теперь и встретишь, мне скажут, что я “рискую”, то я отвечу им: меня вопрос о риске совсем не интересует, да он и по существу не интересен. Важно быть тронутым и быть благодарным тому, кто тронул. Весь смысл искусства в этом».

Писатель и литературный критик Владимир Боцяновский о работе «Rex»:

«В центре не то большой фонарь системы газокалильного освещения, не то круглая большая банка… Мне кажется, что Чюрлянис – ни более, ни менее как марксист, начитавшийся Луначарского. Его царь – это ни более, ни менее как материальная сила, от которой зависит “коловратность вещества”».

При чем тут, спрашивается, Луначарский? В статье «Об изобразительном искусстве» будущий первый нарком просвещения молодой советской республики утверждал, что настоящие символисты стремились «схватить в каком-нибудь образе огромные явления действительности и усвоить в сжатой и насыщенной художественной форме, в художественном символе, гигантский объем идей и переживаний».

Александр Бенуа замечал литературность Чюрлёниса: «Не справляясь в каталоге и не принимаясь искать разгадки, я уже прельщен картиной молодого художника потому только, что в ней есть большая красота краски, нежная музыкальность и какая-то сила, убедительность. Слабое место в этой картине именно все то, что “можно рассказать”».

Бенуа имел в виду, что образы Чюрлёниса узнаваемы, это люди, животные, цветы, а не чистые линии и плоскости, как вскоре будет у Василия Кандинского.

Именно узнаваемость образов вводила современников Чюрлёниса в заблуждение. Сергей Маковский в статье-некрологе в журнале «Аполлон» писал: «Они [живописные работы] представляют не что иное, как графические иллюстрации к произведениям музыки, и художник пояснил это краткими заглавиями: “Allegro”, “Соната 5”, “Andante”, “Соната 6”, “Фуга”, “Диптих – Prelude et Fuga” и т. д.».

Теперь очевидно, что языки живописи и музыки были для Чюрлёниса одинаково «родными», поэтому он мучился проблемой адекватного перевода с одного языка на другой. Поскольку абсолютно всё перевести невозможно, вопрос заключался в том, что выбрать для перевода и как воссоздать выбранное. Чюрлёнис остановился на передаче языком живописи и музыки довербальных смыслов бытия. Его художественное сознание архетипично и лежит вне исторического контекста.

Поэт-символист, идеолог символизма, философ, переводчик и драматург, литературовед, одна из ключевых и наиболее авторитетных фигур Серебряного века Вячеслав Иванов в известной статье «Чюрлёнис и проблема синтеза искусств» назвал художника ясновидцем невидимого, выводя мировидение Чюрлёниса за пределы земной фантазии, за границы и живописи, и музыки в глубины неоформленного представления о мире-космосе, о существующей вне нашей планеты и вне нашего времени Вселенной.

«Любопытнее и убедительнее, – писал Вячеслав Иванов, – этот духовидец тогда, когда он ставит себе задачу уже иррациональную для живописи, когда он непосредственно отдается своему дару двойного зрения. Тогда формы предметного мира обобщаются до простых схем и сквозят. Все вещественное, как бы осаждаясь в другой, низший план творения, оставляет ощутимым только ритмический и геометрический принцип своего бытия. Само пространство почти преодолевается прозрачностью форм, не исключающих и не вытесняющих, но как бы вмещающих в себе соединение формы. Я не хочу этим сказать, что идея опрозраченного мира иррациональна для живописи сама по себе. Но у Чурляниса эта геометрическая прозрачность кажется мне попыткою приблизиться к возможностям зрительной сигнализации такого созерцания, при котором наши три измерения недостаточны. По-видимому, художник ищет в сфере Эвклида дать проекцию вещей, воспринимаемых им в сфере Лобачевского».

Иванов подметил главное: двууровневость мира Чюрлёниса. Именно этим произведения Чюрлёниса отличались от полотен самых ярких художников-символистов, для которых условный контакт с миром иным (через символ) был одним из важнейших средств постижения художественной действительности нашего мира. У Чюрлёниса два мира были разделены прозрачностью иного, более высокого измерения. Миры эти легко сливались, рождая другие формы, совершенно новые и в то же время доступные земной кисти и земному полотну, – формы иной красоты, совершающей свои первые шаги в мире земной действительности.

Вскоре в Петербурге разворачивается еще одна выставка, на которой демонстрируются работы Чюрлёниса.

Открыта она была с 28 февраля по 8 апреля 1909 года в «помещении дома, где жил и умер А. С. Пушкин (набережная реки Мойки, 12)» – так сказано в Библиографическом справочнике по «Выставкам 36-ти художников» и выставкам «Союза русских художников» 1901–1923 годов. Участвовали 68 художников. Экспонировано 472 произведения живописи, графики, скульптуры, театрально-декорационного искусства. Участники выставки: Лев Бакст, Александр Бенуа, Иван Билибин, Константин Богаевский, Исаак Бродский, Аполлинарий Васнецов, Александр Головин, Игорь Грабарь, Мстислав Добужинский, Сергей Конёнков, Константин Коровин, Борис Кустодиев, et cetera, et cetera, et cetera. Н. К. Чюрлёнис. (Число посетителей – 7750 человек.)

На вернисаже столь значимой для него выставки Константинас присутствовал вместе с Софией.

В экспозиции были представлены всего три его картины, так как семь экспонировались на проходящей в то же время выставке «Салон», среди них впервые – картина «Rex». Именно эта работа Чюрлёниса вызвала много споров и пересудов, прежде всего у критиков, искусствоведов. Далеко не всем был близок и понятен Чюрлёнис. Резко критические статьи, высказывания в прессе, конечно, угнетали художника. Случались и выпады парадоксального характера, например такой: «Картины Чурляниса вызывают лишь недоумение лиц, заранее не условившихся с художником». Как следовало понимать слова автора, претендующего на истину в последней инстанции? Какие зрители о чем должны были «условиться» с художником? «Условиться» – то есть договориться? Иными словами, Чюрлёнис должен был своим потенциальным зрителям объяснить, что он намеревается написать? Как помнит читатель, Чюрлёнис избегал объяснений, что он хотел сказать тем или иным произведением. Вспомним его удивление на Второй литовской выставке: «Почему они не смотрят, почему не напрягают свою душу! Ведь каждый по-иному подходит и иначе воспринимает произведения искусства».

Три года спустя Александр Бенуа ответит на этот вопрос:

«Чурлянис пришел в неудачный для своего искусства момент. Ныне от живописца требуют, во-первых, живописи, и его – бледного, блеклого, тусклого, довольно беспомощно и дилетантски рисовавшего – приняли за “не-живописца”, за “не-художника”».

Об этом же довольно-таки резко высказался и Николай Рерих:

«Он привнес новое, одухотворенное, истинное творчество. Разве этого недостаточно, чтобы дикари, поносители и умалители не возмутились. В их запыленный обиход пытается войти нечто новое – разве не нужно принять самые зверские меры к ограждению их условного благополучия? …Такого самородка следовало поддерживать всеми силами. А происходило как раз обратное».

Анна Остроумова-Лебедева – ровесница Чюрлёниса – называла его картины «музыкой, прикрепленной к холсту красками и лаками».

(Вероятно, это ее слова со временем трансформировались в афористичное определение живописи Чюрлёниса – «музыка на мольберте».)

Чюрлёнису все труднее выдерживать моральные, да и материальные нагрузки.

Константинас в Петербурге с Софией. Они не расстаются – вместе посещают музеи, выставки, концерты. В Петербурге морозно, и все-таки они, выкраивая время, «бесцельно» бродят по удивительному городу, за каких-то 200 лет «Из тьмы лесов, из топи блат / Вознесшемуся пышно, горделиво» (Александр Пушкин).

«Чурлянис – художник вертикалей, – утверждал его современник Валерьян Чудовский, – город, который грезился Чурлянису, который изобразил он много раз, почти сплошь состоит из башен. Такого города нет на земле, и лишь обратный есть, противоположный, глубоко враждебный ему по смыслу своему – город торжествующей горизонтали, город власти и земных самодовольств, наш великолепный, трагедийный Петербург, Петербург, давящий как в тисках, город подстрекатель, город палач». Опираясь на слова Чудовского о городах, которые изображал Чюрлёнис, позвольте нам сказать о еще одной стороне художественного творчества Микалоюса Константинаса Чюрлёниса – об архитектуре в его картинах (диптих «Город», «Прелюд витязя», «Соната пирамид» и многих других). Очень хочется применить термин «архитектоника». Несмотря на то, что понятие «архитектоника» происходит от греческого «архитектура», использовать это понятие стали во многих областях, в том числе и в искусстве. Вот как понятие «архитектоника» поясняют словари и энциклопедии.

Архитектоника – «построение художественного произведения, отображает композиционный смысл форм, определяет соподчиненность главного и второстепенного. Формирует цельность впечатления от восприятия, выражает основную композиционную идею».

Архитектоника – «композиционное строение любого произведения искусства, обуславливающее соотношение его главных и второстепенных элементов». Разве это не подходит к произведениям Чюрлёниса?

Почему никто (по нашему мнению) не обращал внимания на этот элемент в творчестве Чюрлёниса? Можно сделать целое искусствоведческое исследование – «Архитектурные стили в творчестве Чюрлёниса».

Сколько нового мы могли бы увидеть в его фантазиях!

В Петербурге Чюрлёнису было тесно и неуютно. Утомляла вынужденная суета, деловые переговоры не давали желаемых результатов, нервировала неустроенность быта, давило безденежье – надо было каким-то образом зарабатывать на жизнь. Чюрлёнис горько иронизировал:

«Работа… есть, только надо иметь мину победителя и новый костюм. (Sic!) Смешно! Никогда не думал, что такие вещи нужны человеку, а все-таки нужны! Знаю это уже по опыту».

На «предпоследние» деньги он заказал себе визитные карточки. Но ему приходится выбирать – между возможностью заработать хоть какие-то деньги и творчеством, и он выбирает творчество. И работает «по 24-25 часов» в сутки – это его определение.

Складывается парадоксальная ситуация: рядом с Константинасом любимая женщина, жена, София, а он… одинок.

Вячеслав Иванов парадоксальность эту объяснял следующим образом:

«Чюрлёнис, думается, прежде всего, одинокий человек. Одинокий не во внешне биографическом смысле и даже не в психологическом только, но и в более глубоком и существенном: одинок он по своему положению в современной культуре, как, в частности, и по своему промежуточному и как бы нейтральному положению между областями отдельных искусств».

А еще Чюрлёниса одолевала ностальгия – тоска по родным местам. Именно так, а не по Родине с большой буквы, как это принято считать. Понятие «ностальгия» ввел шведский врач Йоханнес Хофер в 1688 году в диссертации, когда описывал заболевание солдат, дислоцирующихся в чужих странах. Конечно же, солдаты не думали о Родине, тем более с большой буквы.

Чюрлёнис чувствует, что Петербург не принимает его, нет, не друзья, не публика, а именно Петербург, с его сыростью, темнотой, отсутствием солнца. Душа Чюрлёниса, сформированная литовской природой, оказалась запертой среди каменной плотной, доходной, застройки, в стенах, которые, по словам Достоевского, «душу и ум теснят».

И еще немаловажная для него проблема – разрыв с коллегами в социальном положении. Конечно, Чюрлёнису этого никто не демонстрирует – наоборот, отношение к нему друзей-художников самое внимательное и доброе, но он своей чуткой душой ощущает разницу.

Помноженное одно на другое – безденежье, одиночество, непонимание, огульная критика, признание-непризнание, ностальгия и т. д. и т. п. – склоняло к тяжелой депрессии, духовному и физическому истощению организма.

Анна Остроумова-Лебедева пишет:

«Он был среднего роста, молодой, худенький, с пушистыми светлыми волосами и голубыми глазами. Производил он впечатление болезненного и хрупкого… – пишет Анна Петровна в своих записках. – Он изображал огромные мировые пространства. Краски его были нежные… и звучали как прекрасная музыка». – И далее: «Через год он психически заболел…»

Глава двадцать первая. «Счастлив тем, что есть» (1909 год). Друскеники – Плунгяны

19 марта – День святого Иосифа. В этот католический праздник Юзе всегда получала поздравление Кастукаса. Ждала и на этот раз. Но так и не дождалась… почтальона…

К вечеру запереживали уже все – что могло случиться?

С ужином, который, конечно же, приготовлен был как праздничный, не торопились – за стол сели поздно. Тогда-то Ляморис и напрягся, заворчал, вскочил на ноги, взвизгнул, радостно заскулил и завертел хвостом у входной двери, которая тут же широко распахнулась, в дверном проеме – как в раме – на темном-темном фоне, облагороженном звездной россыпью, качнулись два силуэта, мужской и женский.

– Да здравствуют Друскеники! – с порога провозгласил Кастукас.

«Нестерпимо хочется тишины и покоя»

В комнату они с Софией вошли, взявшись за руки.

Ох какой шум поднялся!

София развязала шаль, Кастукас помог жене снять широкополый плащ из домотканого коричневого сукна. Стряхнул с себя темно-серое пальто с котиковым воротником.

– На чем же вы приехали? – Константинас (отец) поднялся из-за стола.

– Традиционно! На Янкеле.

– Вы так тихо подъехали – мы даже колокольчика не услышали, – удивилась Аделе.

– Мама, мама, вы же знаете, что Кастукас обожает сюрпризы! – запрыгала Валерия.

Кастукас же смиренно улыбнулся:

– Я попросил Янкеля на время снять колокольчик.

София пояснила:

– Действует на нервы. К тому же нам после большого и шумного города нестерпимо хочется тишины и покоя.

– Тишина и покой в нашем доме большая редкость.

– Да, на Янкеле, – повторил Кастукас и словно опомнился: – Наш верный друг ждет сигнала, чтобы помочь внести в дом наши вещи.

Огромная корзина и несколько чемоданов перекочевали в большую комнату.

– Здесь весь наш скарб, – смущенно сказал Кастукас.

Константинас (отец) пальцем указал на один из чемоданов:

– Какой-то он особенный.

– Да, особенный, – подтвердила София, – но не потому, что оклеен клетчатой черно-синей материей, а потому что в нем самое дорогое наше имущество – ноты Кастукаса, его рукописи.

Именинница не осталась без подарка. Все остальные тоже.

– Пойду отнесу на кухню, – сказала Аделе, поглаживая мешочек с обожаемым ею кофе.

И велела «кому-нибудь» из детей достать из кладовки обожаемые Кастукасом маринованные боровички, а для Софии – копченую ветчину.

Потом были рассказы о петербургском житье-бытье.

– Если бы вы знали, какой Зося оказалась хозяйкой! – восхищался Кастукас женой. – Она настоящая волшебница! Блюда на нашем столе появлялись будто по мановению ее волшебной палочки! А какие блюда! Божественные! А раньше блюд что появлялось? Ароматы! Сижу, рисую и вдруг носом начинаю чуять какой-то невероятно манкий аромат. Из кухни доносился – не поверите – запах роз и лилий. А примус как у Зоси звучал? Как симфоническая поэма Листа!

Кастукас заговорщицки умолкал, он ждал, когда кто-то из братьев и сестер скажет:

– Рассказывай, рассказывай!

А дождавшись, продолжал:

– Меня уже чарует этот небесный аромат! А потом в комнату входит фея, настоящая добрая фея, и ставит на стол горшочек. И что же? Фея открывает горшочек, а из него поднимаются благовония – запах замечательного дымящегося гуляша! Церемониал Зося выполняет не просто спокойно – с божественной серьезностью. И я швыряю кисти в угол, где стоит банка с водой, и – к столу!

Застольные разговоры завершает Аделе:

– Всё, полуночники, пора спать! Кастукас, Зося, для вас протоплена печь в гостевом доме. Можете перебираться туда.

Вскоре из комнаты, куда перебрались Кастукас с Зосей, полилась тихая, но радостная музыка – Кастукас импровизировал.

Разборка привезенного молодоженами «скарба», устроенная наутро, получилась театрализованной.

София извлекает белую атласную туфлю и, подняв ее над головой, торжественно объявляет:

– Это моя свадебная туфля!

Кастукас достает из корзины старый стоптанный шлепанец и провозглашает:

– А это супружеская туфля Костика!

Суровая зима не спешила покидать Друскеники. Кастукас с Софией совершали небольшие прогулки по городу и вылазки на природу, все остальное время проводили дома. Кастукас преимущественно за мольбертом. За пианино он садился после ужина.

Наконец-то пришедшая в Друскеники весна выдалась бурной, временами – буйной.

Неожиданно выяснилось: у Софии аллергия на цветущую черемуху. Пришлось окна и двери в доме держать закрытыми. Чего раньше никогда не делали…

София помогала младшим с уроками. Вале оказалась прекрасным математиком и ставилась в пример Ядзе, пока София обреченно не объявила:

– С этим чертенком заниматься точными дисциплинами бесполезно!

На самом же деле все обстояло иначе. Ядвига и сама выполняла домашние задания, но ей нравилось позлить Софию, потому что Кастукас перестал посвящать братьям и сестрам, как в прежние приезды, все свободное время. Она еще не понимала, что свободного времени у брата становилось все меньше и меньше. Но он по-прежнему забавлялся с младшими. И не только с ними. Но и с детьми Повиласа. В тачке возил Гражите и Полюкаса до конца огорода и обратно, надев тулуп отца наизнанку, изображая медведя, не пугал, а веселил детишек. Кастукас все так же играл со старшими – в городки, с младшими – в мяч.

Ядвиге этого было явно недостаточно. Понять ее можно, поскольку в 1909 году ей было только десять лет.

«Кастукас ни разу не организовал со всеми нами вылазки на лоно природы – на Райгардас, Латяжерис, Ратничу или в Мизарай к Вайленисам, – напишет она в «Воспоминаниях». – Он ежедневно отправлялся на прогулку вдвоем с Зосей, компанию им составлял один Ляморюкас. ‹…› Это огорчало всех».

София очень часто чувствовала себя нездоровой; возможно, потому, что не привыкла к деревенской пище.

К Троице София сшила Ядвиге ситцевое платьице с матросским воротником, которое ей очень понравилось. Примеряя платье, Ядзе с обидой посмотрела на туфельки. Они достались ей от старших и были не только изрядно поношенные, морщинистые, но и «на вырост» – при ходьбе шлепали и могли соскочить с ноги. Кастукас, перехватив ее взгляд, сунул в карман передника Ядзе 20 копеек.

– Воробышек, купи на базаре коричневый лак. Увидишь: туфельки будут – как новые!

Ядвиге очень хотелось на празднике быть в новом платье и в обновленных туфельках. Монетка и совет Кастукаса оказались очень кстати.

Кастукас импровизирует!

В конце мая, перед самой Троицей, которая пришлась на 30 мая, из Вильнюса приехал курортник – подыскать жилье для своей семьи на сезон. Дом, в котором жили Кастукас с Софией, ему понравился. Чтобы у хозяев не появилось соблазна сдать его кому-то другому, пообещал хорошую цену и дал хороший задаток. Значит, Кастукас с Софией не смогут летом жить в этом доме.

На Троицу традиционно двор посыпали желтым песком, выложили широкими, как сабли, листьями аира – от них исходил пряный запах. Вымыли полы в доме. В углу большой комнаты установили срубленную накануне березку. Березовыми ветками украсили веранду. Стол – на веранде – накрыли белой скатертью.

Константинас (отец) на полученные от будущего съемщика деньги решил широко отметить праздник Святой Троицы. Приготовлением к празднику занималось все семейство. В какой-то момент Кастукас отстранился от дел и ушел в большую комнату. Вскоре оттуда полилась музыка – Кастукас импровизировал. Ядзе решила: это новый его прелюд. Он ей очень понравился и все время – на рынке, куда она отправилась за коричневым лаком, по дороге туда и обратно, в ушах у нее звучала эта, как она для себя определила, праздничная музыка.

Вернувшись домой, Ядвиге захотелось сыграть новое сочинение брата.

– Где Кастукас? – спросила у матери.

– Ушел в лес.

– Зачем? Березок больше не надо.

– Грустный он какой-то, – встревоженно ответила Аделе. – Сказал, что хочет побыть один. Даже настоял, чтобы Зося осталась дома.

– С ним такое бывает. Не обращайте внимания, – как бы между прочим заметила София.

Ядвига принялась перебирать рукописи брата. Предполагала, что та, где новый прелюд, должна быть наверху. Не было. Памятуя о том, что Кастукас часто записывал музыку в маленьких тетрадочках, с которыми не расставался, подумала, что он затем и отправился в лес, чтобы никто не мешал ему сделать запись. Решила, что попросит брата сыграть новый прелюд, когда он вернется. Но вернулся Кастукас все такой же – грустный, и Ядзе не стала его беспокоить своей просьбой.

К вечеру грусть покинула Кастукаса, он оживился, повеселел. Утром следующего, праздничного, дня после завтрака Ядвига все же спросила его о новом прелюде.

– Так ты заметила! – не то воскликнул, не то спросил Кастукас и вдруг помрачнел. Поднялся из-за стола и пошел в свою комнату. Ядвига – за ним. Кастукас сел не за пианино – за мольберт и что-то стал чертить карандашом.

– Воробышек, Троица – большой праздник. Помнишь, как мы на Троицу вернулись из Юрбаркаса? – спросил неожиданно. Настолько неожиданно, что и Ядвига – неожиданно для себя – спросила:

– Кастукас, ты уже больше не любишь меня?

Константинас пропустил ее вопрос мимо ушей. Он как что-то очень дорогое стал вспоминать возвращение из Юрбаркаса.

– Помнишь, какая тогда была чудесная Троица?

– Но ведь и сейчас чудесная…

Ядвига недоговорила. Кастукас резко повернулся к ней:

– Ты знаешь, Воробей, что такое соната? Принеси-ка первый том сонат Бетховена. Я тебе объясню.

Ядвига сбегала в соседнюю комнату и положила на колени брата толстенный том сонат Бетховена. И вновь спросила:

– А где твой прелюд, который ты вчера написал?

Кастукас ласково обнял сестренку:

– Не надоедай! Сейчас на примере первой сонаты Бетховена я тебе объясню…

В комнату вошла София – в белом платье и шляпке.

– Пойдем погуляем, – предложила она мужу.

Кастукас вернул Ядвиге сонаты Бетховена:

– Извини, Воробышек, урок продолжим в другой раз.

Кастукас и София вышли на улицу. За ними устремился Ляморюкас. Ядвига с грустью смотрела вслед уходящим и тихонько проронила:

– Ляморис, как я тебе завидую!

…Годы спустя Ядвига Чюрлёните обнаружила в архиве брата начало того «праздничного» прелюда…

Валерия Каружене вспоминала, что Кастукас чаще всего создавал свои музыкальные произведения не за музыкальным инструментом. Наутро, после бессонной ночи, он спешил к фортепиано, звал кого-то из домочадцев:

– Иди сюда! Послучай ноктюрн!

Или прелюд. Или – возможны варианты.

«Часто бываю счастлив тем, что есть»

Молодожены освободили дом курортникам. Дальше следовало жить по принципу в тесноте да не в обиде, но на их счастье София получила письмо от дяди из Плунгян – ксендз Ярулайтис предлагал им с Кастукасом пожить у него – он уезжал в Шяуляй лечиться.

Кастукас и София в доме Винцентаса Ярулайтиса были счастливы. Рядом с любимой женой, в беззаботной и спокойной жизни, Кастукас вроде бы отошел душой. Во всяком случае, он много времени посвящал живописи. Подготовил к печати сборник гармонизированных народных песен «Жаворонок». Вместе с Софией они написали «очень ценную» (Ядвига Чюрлёните) книгу по вопросам литературы, искусства и музыки «В Литве», обложку Кастукас украсил цветными виньетками в стиле народных орнаментов.

Вероятно, по вине издателей ни на обложке, ни на титульном листе фамилия Чюрлёниса не указана. Скорее всего, по этой причине «большая ценная статья» Чюрлёниса «О музыке» долго оставалась неизвестной большинству музыковедов.

В начале осени Ярулайтис вернулся из Шяуляя – Кастукас с Софией вернулись в Друскеники.

Сохранилось письмо Чюрлёниса Повиласу – все туда же, в Америку. Письмо длинное, начато в Плунгянах, окончено – в Друскениках. Кастукас подробно описывает события их с Софией жизни последнего времени начиная с 19 марта. Однако есть в письме и философские рассуждения. Чувствуется и психологическое состояние автора письма.

Приведем фрагменты:

«Братишка, не слишком поддавайся пессимистическим мыслям. Мне также бывает очень трудно, и только вера в то, что когда-нибудь станет лучше, приносит утешение, и часто я бываю счастлив тем, что есть. Мне очень нравятся взгляды индийских факиров, которые утверждают, что мысли, или, как они их называют, “элементале”, это живые существа – без тела и формы, если можно так выразиться, деятельная армия, организованная для человека сильной воли, который с ее помощью в силах все победить. Или опять же, это невидимый враг, который зачастую подстерегает и способного, но слабого человека и часто приводит его к моральному и физическому падению. Итак, от нас самих зависит выбор мыслей. А одновременно и действий, но выбирать надо не такие, что ведут к отчаянию, истощению и усталости».

«Насладился я временем великолепно, потому что написал около двадцати картин, которыми иногда страшно недоволен, а иногда расставляю, всматриваюсь и радуюсь… Несколько лет тому назад было мне очень плохо и отвратительно тяжело – не спал по ночам и думал, что нет на свете более несчастного человека. А теперь уж больше года как-то удивительно спокойно, светло и хорошо у меня на сердце. Множество вещей мне нравится, жизнь кажется очень красивой и интересной, даже материальный вопрос, который очень осложняет внешнюю жизнь, внутри почти не производит впечатления. Познал я множество новых людей и вообще с большим удовлетворением вижу в людях куда больше достоинств, чем недостатков. Сердитый человек мне кажется отклонением от нормы и очень интересным феноменом, словно окутанный ошибочной идеей».

«Разве я солгал?»

Осенью родители отправили Ядвигу «погостить» к старшей дочери, к Марии. Они с мужем Викторасом и детьми жили на окраине Вильны.

Ядзе очень скоро заскучала по дому, часто сидела у окна и с тоской глядела во двор. В один из ноябрьских дней во дворе промелькнули темное пальто, черная меховая шапка. «Совсем, как у Кастукаса», – подумала Ядвига, но решила: показалось. Однако вскоре в прихожей послышались легкие шаги.

– Кастукас! – закричала Ядвига и выбежала в прихожую.

Да, это был он.

Кастукас – в Вильну он приезжал по делам – по просьбе матери заехал забрать Ядвигу.

По дороге на вокзал (путь не близкий) Ядзе допытывалась:

– Откуда ты едешь? Почему без Зоси?

Даже десятилетняя девочка обратила внимание: Кастукас отвечает рассеянно, невпопад. На вокзале он вообще повел себя престранно.

Попросил в кассе два билета – взрослый и детский.

Кассир высунулся из окошечка, чтобы получше разглядеть Ядзе.

– Сколько лет ребенку? – спросил.

– Восемь… исполнилось… – опять же как-то рассеянно ответил Кастукас.

Кассир покачал головой, но ничего не сказал и выдал билеты.

В поезде Ядвига спросила брата:

– Почему ты сказал, что мне восемь лет? Разве ты не знаешь, что мне скоро одиннадцатый пойдет?

Кастукас улыбнулся:

– Разве я солгал? Кассир же не спросил, когда тебе исполнилось восемь!

Уже дома Ядвиге объяснили: детский билет ровно вдвое дешевле взрослого. С деньгами и у Кастукаса, и в семье было туго, она знала.

Случайным попутчиком в поезде оказался участник вильнюсского хора Чюрлёниса Останович. Всю дорогу они с Кастукасом, словно позабыв о его сестренке, говорили об организации подобных хоров, о недавно завершившейся и будущих художественных выставках, о возрождении культуры литовского народа, о литовских народных песнях.

– Приятно, что поляк Останович с большой симпатией говорит о наших народных песнях, – отметил Кастукас.

– …которые поляк Останович полюбил в хоре Чюрлёниса, – уточнил тот.

«Не относился к практичным людям»

Константинас с Софией вернулись в Вильну.

Дни, проведенные вместе с Софией в Друскениках, Полангене и Плунгянах, были, пожалуй, самые счастливые в их супружеской жизни. Но счастливое лето заканчивается, а проблемы остаются.

Ядвига Чюрлёните пишет, что «брат не относился к тем практичным людям, которые просто и “успешно” («успешно» почему-то взято ею в кавычки. – Ю. Ш., В. Ж.) решают бытовые вопросы. Он жил в ином мире. В мире, в котором царили любовь и дружба, и еще нечто очень важное, без чего нельзя жить. Фантастический мир стал для него реальностью, а реальный каким-то чужим: в нем оказалось много лишних вещей, мелких и утомительных, “но любовь побеждает все!”».

В Друскениках готовились к свадьбе Юзе. Кастукас с Софией обещали приехать на венчание и свадьбу. Но в родительском доме Кастукас появился один. Сказал, что София приедет позже. Когда – не уточнил. Дома Кастукас пробыл недели три. София так и не приехала. Почему – неизвестно.

Кастукас – по всему было видно – сильно скучал по жене, был весь «какой-то подавленный». Накинув на плечи пелерину, взяв в руку мягкую дорожную шляпу и набив трубку табаком, он в задумчивости уходил в лес. Вернувшись – несколько часов спустя – просветленным, мог предложить кому-то из братьев, а то и Ядвиге, сыграть в четыре руки.

Однажды, когда они закончили исполнение «Героики», воскликнул:

– Браво, Воробей!

Ядвига выучила один из прелюдов Кастукаса – тот, что показался ей «слишком трудным», выучила наизусть и исполняла без ошибок. Появилась потребность – кому-то показать. Побежала к подруге – Стасе Навроцките. Отец Стаси – сезонный тромбонист друскеникского паркового оркестра. В их доме было фортепиано.

– Стася, Стася, послушай, какой замечательный прелюд сочинил Кастукас!

Послушать прелюд захотел и отец Стаси, он присел на стул у стены. Слушая, закрыл глаза. И вдруг разразился хохотом!

– Никакого смысла, никакого решительно смысла нет в этой музыке твоего брата! – вынес приговор тромбонист.

Ядвига с вызовом одним пальцем стала «выстукивать» «глупую» польскую песенку про котенка.

– Вот это другое дело – в этой мелодии смысл есть, – тромбонист резко поднялся и вышел из комнаты.

Домой Ядвига ворвалась с криком:

– Мама, мама! С музыкальным вкусом старого Навроцкиса… труба!

Случалось, Кастукас брал в руки фотоаппарат, выходил с ним на пленэр, снимал он много, увлеченно. Доставляла ему удовольствие и печать фотографий. Ядзе – в комнате с наглухо занавешенным окном – усаживалась рядышком с братом и наблюдала, как под воздействием химических растворов на прозрачном стекле проявляется графическое изображение, почему-то не так, как в ее представлении должно быть: белое – черное, и наоборот.

Свадьбу Юзе «по какому-то недоразумению» отложили.

В Друскениках Кастукас пробыл недолго, но к концу побывки казался «заметно веселее».

Чюрлёнис был серьезно озабочен будущим своей семьи, ее материальным состоянием. Некоторые надежды вселяли успех его картин на выставках в Петербурге и отзывы о его творчестве авторитетных художников. Он решает вновь ехать в Петербург. Уроки, продажа картин – это единственный способ заработка, который особенно нужен ему сейчас, когда у него семья и в скором будущем она должна увеличиться, а в Петербурге возможностей для пусть и небольшого, но особенно сейчас необходимого заработка гораздо больше.

В начале ноября сказал родителям, что уезжает в Петербург, и пообещал:

– Все следующее лето обязательно проведем здесь, в родительском доме. – И уточнил: – Уже втроем. Мама с отцом обязательно полюбят еще одного внучонка…

Глава двадцать вторая. «Затертая проза не проникнет в наш дом» (1909 год). Санкт-Петербург

София – по понятным причинам – в Петербург не поехала.

Константинас поселился на Измайловском проспекте в доходном доме, как было сказано в справочниках, «купца Т. Гусева (Евреиновой)» – скромном, четырехэтажном. Числится он под номером 5. Это второй дом от монументального Троицкого собора, третий – от Фонтанки. В трех минутах от жилья в первый приезд на Вознесенском проспекте, 55, и в десяти минутах ходьбы от дома на 7-й Роте, где еще недавно жил Добужинский – совсем недавно, в августе, Мстислав Валерианович перебрался на Дровяной переулок, в Малую Коломну.

Чюрлёнис привез с собой работы, написанные им за лето.

Из письма Константинаса Софии:

«Сегодня Добужинский смотрел мои картины, очень радовался, пять из них решил взять с собой на выставку в Москву… “Рай”, “Прелюд ангела”, “Жемайтийское кладбище”, “Черное солнце”, “Потоп”… Потом пришел Сомов, тоже смотрел мои картины, однако похвал Добужинского не одобрил, сказал: “Да, это очень красиво, но, Николай Константинович, вы как будто ближе к земле сделались – в этом году ваши картины более понятны”. И знаешь, Зулюк, мне кажется, что он прав. Добужинский нашел, что “картины в этом году содержательнее и глубже”, но это как-то не убеждает меня. А как ты думаешь? Мне кажется, Сомов прав. Итак, я свинья и буду злиться на себя, пока опять не напишу что-то хорошее».

С помощью литовских друзей нашлась работа – не что иное как уроки музыки, но заработок столь мизерный, что у Константинаса нет денег на покупку красок, свечей. Он не может полноценно заниматься ни живописью, ни музыкой.

«Вдруг сверкнула безумная мысль»

Думая о своей Зосе, о будущем ребенке, Чюрлёнис живет мечтой и надеждой на светлое будущее.

Пишет Софии:

«Счастье с нами, а если судьба немного мешает и препятствует, так уж такая у нее привычка. Будет Кавказ, будет Париж, фиорды… Я стану играть в вечерних сумерках, мы вместе будем читать прекраснейшие книги. А зимой у большого камина будем обсуждать то, что было и будет… Увидишь, как судьба застыдится, увидев нас вместе… свято, твердо верю, – что серость, затертая проза не проникнет в наш Дом. Увидишь, потому что ты будешь охранять наш Очаг, моя чудная весталка. Вся наша жизнь сгорит на Вечном, Бесконечном, Всемогущем жертвеннике Искусства. И правда, Зося, разве мы не счастливейшие в мире?»

«Зосенька… нас ждет много работы, и не представляешь, как я радуюсь. Действительно, как чудесно – быть нужным людям и чувствовать свет в своих ладонях. Не представляешь, как я горд, что мы, ты и я, находимся в таком положении, что можем кое-что дать людям».

Вместе с земляками Чеславом Саснаускасом, Юозасом Таллат-Кялпшей, Казимиром Бугой, А. Волдемаром (имя не установлено. – Ю. Ш., В. Ж.) Чюрлёнис готовит литовский словарь «Терминология нашей музыки». Вместе с Саснаускасом играет на органе в базилике Святой Екатерины Александрийской.

От Литовско-жмудского общества поступает предложение руководить хором. Все это, что называется, для души. Чюрлёнис часто голодает. Письма жене становятся все тревожнее.

«Не могу написать сегодня тебе письмо. Тяжело очень у меня на душе. Похож я на птицу, придавленную деревом. У меня здоровые крылья, но я прибит и очень устал. Не думай обо мне плохо, малютка. Я накоплю силы и вырвусь на свободу. Я полечу в очень далекие миры, в края вечной красоты, солнца, сказки, фантазии, в зачарованную страну, самую прекрасную на земле. И буду долго, долго смотреть на все, чтоб ты обо всем прочитала в моих глазах… Не могу написать сегодня тебе письмо».

Одной из причин, приведших к тяжелой болезни, была и разлука с женой, ждущей ребенка.

«…Так ты думаешь, что я выдержу здесь один, без тебя столько времени, ты хорошо знаешь, что ты для меня – весь мир и все Счастье и всё-всё».

Напряженная работа, постоянная нужда, мысли о необходимости заботы о семье, ждущей прибавления, серьезно подорвали здоровье Чюрлёниса. Да и сырой петербургский климат нельзя сбрасывать со счетов.

Одно из последних писем к Софии датировано 3 декабря 1909 года:

«Вчера был у Бенуа… Довольно скучно мне было, потому что люди, хотя и симпатичные, но по большей части чужие, и трудно так сразу хорошо себя чувствовать в их компании».

Конечно трудно, и не только трудно… представьте человека голодающего, бедного, мягко говоря, плохо одетого в компании преуспевающих, богатых людей, да, хорошо к нему относящихся друзей, но… и это при характере Чюрлёниса.

Одна из последних собственноручно им сделанных «дневниковых» записей:

«Я видел страшный сон. Была черная ночь, лил, хлестал ливень. Вокруг пустота, темно-серая земля. Ливень меня страшил, хотелось бежать, скрыться, но ноги вязли в грязи, несмотря на то что в каждый шаг я вкладывал все силы. Ливень усиливался, а с ним и мой страх. Хотелось кричать, звать на помощь, но струи холодной воды заливали горло. Вдруг сверкнула безумная мысль: все на земле, все города, деревни, избы, костелы, леса, башни, поля, горы – все затопила вода. Люди ничего об этом не знают. Сейчас ночь. В избах, дворцах, виллах, гостиницах преспокойно спят люди. Спят глубоким сном, но ведь это утопленники…»

Мстислав Добужинский вспоминает, что в это время был «долго занят в Москве, в Художественном театре». Во время его отсутствия Чюрлёнис «раз-другой навестил нашу семью, а потом исчез».

«Вернувшись в начале зимы в Петербург, я стал беспокоиться, что он не показывается у нас, и пошел к нему (в то время он жил на Измайловском проспекте). Нашел его абсолютно больным. Я срочно сообщил об этом его жене в Вильну и его другу Ч. Саснаускасу, который жил в Петербурге».

Борис Леман, написавший свой очерк «Чурлянис», что называется, по свежей памяти, полагал, что переутомление Чюрлёниса, вызванное непосильной работой, начало сказываться в головных болях: «И всё же болезнь, даже для его близких, пришла внезапно…»

«Совсем недавно Чюрлёнис стал пробовать свои силы в графике. Сочетанием различных комбинаций вихреобразных спиралей и кружков он пытался передать реальные образы предметов, слёзно раскрывая в них схемы круговращения атомистических частиц материи. Сфера, круг, эллипс всегда были характерными символами ритмики жизни в представлении Чюрлёниса, быть может единственного человека, достойного названия адепта религии Космоса и это на первый взгляд, пожалуй, слишком априорное утверждение, находит до боли страшную реализацию в конце жизни художника. Однажды, вернувшись домой, он, подходя к различным предметам в своей квартире, стал то быстро, то более медленно обводить пальцем кружки на их поверхности».

Под Рождество в Петербург приехала София. Когда она вошла в комнату, Константинас сидел на кровати, уставившись в одну точку. Лицо его было осунувшееся. Не на все вопросы жены отвечал, лишь изредка – и то односложно, вращал пальцами, как бы «рисуя» на поверхности различных предметов кружки.

«Все просьбы жены, уговаривавшей его показаться врачу, были бесполезны, и ей пришлось самой симулировать головную боль и усталость, чтобы заставить мужа поехать с ней к проф. Бехтереву» (это опять же Борис Леман).

Чюрлёниса осматривал и консультировал профессор Владимир Бехтерев – выдающийся психиатр, невролог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России. Разумеется, чтобы попасть на прием к столь авторитетному специалисту, нужен был и авторитетный рекомендатель. Им оказался Добужинский.

В большинстве публикаций, где упоминается об осмотре Чюрлёниса Бехтеревым, сказано – со слов родственников Чюрлёниса: профессор определил тяжелую депрессию, нервное истощение, вызванные переутомлением. Но ни у кого из биографов Чюрлёниса не сказано конкретно, каков был диагноз. Архив Бехтерева и в настоящее время недоступен для исследователей, нельзя исключить и тот факт, что там вообще имеются (или имелись) какие-либо сведения о Чюрлёнисе.

В одном из сохранившихся писем Софии говорится, что «признаков прогрессивного паралича нет», что, по крайней мере, может служить указанием на то, что обсуждался вопрос и о нейросифилисе. Чюрлёнис не был замечен в беспорядочных половых связях и от сифилиса никогда не лечился, дочь его родилась здоровой. Учитывая некоторые странности, наблюдавшиеся в поведении отца художника, можно предполагать отягощенную наследственность. По сохранившимся письмам художника становится понятно, что он был сильно подвержен колебаниям настроения. Некоторые письма, альбомные и дневниковые записи содержат признаки нарушения мышления. Таким образом, не имея возможности исключить полностью органическое поражение головного мозга, более вероятно все же предположение, что Чюрлёнис страдал эндогенным психическим заболеванием, а конкретнее – шизоаффективным расстройством, – предполагает Ольга Устименко, автор материала «Соната сердца Константинаса Чюрлёниса», опубликованного в сентябре 2020 года.

Твердо можно утверждать только одно: ухудшение состояния здоровья Чюрлёниса наступило резко. Можно также говорить о том, что до поздней осени 1909 года у него не было особых проблем с психикой. Напротив, все, кто общался с ним в то время, отмечали доброжелательность, дружелюбность, любовь и привязанность к своим ближним.

Профессор Владимир Бехтерев посоветовал поместить больного в лечебницу.

В самом конце 1909 года (по другим источникам – в начале января 1910-го) София увезла мужа в Друскеники.

Творческая жизнь Чюрлёниса завершилась в Петербурге. Здесь он написал, как известно, свое последнее музыкальное произведение – фугу, сочинение 34.

Объективности ради, нельзя не сказать о том, что японская исследовательница творчества Чюрлёниса Ямико Нанукаве, работавшая в архивах Литвы, сделала «сенсационное» открытие. В 2017 году вышла ее статья «The theme of death in Ciurlionis art and musie»[100], где Нанукаве-сан пишет о том, что Чюрлёнис за год до кончины (в 1910 году?) написал симфоническую поэму «Dies irae»[101]. Едва ли это соответствует действительности, но упомянуть об этом следует уже хотя бы для того, чтобы показать, что в современной Японии серьезно интересуются Чюрлёнисом, его творчеством.

У Чюрлёниса, кстати, есть триптих «Мой путь». На первой картине – башни замков, устремленные вверх – надежда, в средней – его путь устремляется все выше и выше, на пиках пути зажигаются звезды – вроде все сбывается; третья картина – черные обрывы, пропасти, а над ними возвышаются то ли скалы, то ли облака – несбывшиеся мечты. Это ли не три этапа времени пребывания в Петербурге? Или, скорее, вся его жизнь?

После Рождества в родительском доме получают письмо не от Кастукаса, а от его жены. София пишет, что они приедут в Друскеники, возможно, на «более продолжительное время». Кастукас переутомлен, он плохо себя чувствует – ему необходимы отдых и покой. Врачи посоветовали переменить обстановку и покинуть Петербург.

Глава двадцать третья. «Вот кто настоящий художник!..» (1909–1910 годы). Друскеники – Варшава – Пустельник

Приезд супругов в Друскеники. Все, кто в то время был в родительском доме – Пятрас, Йонас, Ядвига, вышли встречать. Из снежного облака вынырнули сани Янкеля. Поддужный колокольчик не был снят. Кастукас по-молодецки соскочил с саней. Расцеловал всех. Встревоженные родители не показывали виду, что знают о его нездоровье. Этому способствовало и поведение Кастукаса, его приподнятое настроение, которого хватило ненадолго. Кастукас быстро устал и прилег отдохнуть. София рассказала о его болезни, о предписанном врачами режиме:

– Покой! Прогулки на свежем воздухе! Ни в коем случае не курить!

В прогулках по заснеженному лесу Кастукаса сопровождали братья – Пятрас или Йонас, иногда – оба.

Кастукас все реже садился за пианино. Исполнял только хорошо знакомые ему (и всем остальным) произведения. Не сочинял. Кисть в руки не брал. Все реже был весел. Мог за день не проронить ни слова.

Случался просвет. Настроение поднималось. Садился с младшими решать задачи по гармонии. Импровизировал. Но импровизации, по словам Ядвиги Чюрлёните, были очень уж похожи на старые.

«Почему “было”»?

София связалась с варшавскими друзьями мужа. Евгений Моравский находился, как читатель помнит, в «теплой ссылке» – в Париже. Он мог поддерживать своего старого друга только весточками и пожеланиями здоровья.

В Друскеники неожиданно приехал один из друзей Кастукаса – Ян Залуска – в родительском доме слышали от Кастукаса только, что он «настоящая нянька и сиделка»:

– Если кто-то из наших друзей заболевал или с кем-то случалось несчастье, он обязательно получал от Янека бульон и апельсины, а голодающий – несколько рублей.

В доме Чюрлёнисов Залуска оказался очень кстати. Он действительно был настоящим, верным другом, незаменимым и умелым помощником.

Состояние Чюрлёниса ухудшалось.

Залуска поселился в соседней с Кастукасом комнате, днем оказывал ему всяческую помощь, занимал беседами, «составлял компанию» в недолгих прогулках, вставал к нему и ночью. Утешал Софию. Относил на почту письма Чюрлёниса – Моравским, госпоже Вольман, Борковскому, другим. Случались минуты отдыха и у Залуски.

Выйдя во двор, пройдя в конец огорода, Янек облокотился на забор. Вдали над черной стеной леса нависало тяжелое небо.

Тихонько подошла Ядвига, встала рядышком.

– Здесь летом, наверное, было очень красиво, – сказал Ян.

– Да, – подтвердила Ядвига и тут же: – Почему «было»? Разве больше не будет?!

Залуска как-то грустно посмотрел на девочку, которой недавно исполнилось одиннадцать, и ничего не сказал.

Ядвига продолжила:

– Кастукас также, облокотившись на забор, любил смотреть на закат, – и смутилась, заметив, что и сама сказала «любил».

Янек наклонился над ней – так наклоняются, когда хотят поведать что-то сокровенное:

– Почему я сказал «было»? Я тебе открою великую тайну, расскажу о своем несчастье. Пообещай, что никому не расскажешь? – Ядвига приложила палец к губам. – Как-то утром я проснулся, а один мой глаз не видит. Я принялся его тереть. Не помогло. Доктор сказал: это атрофия глазного нерва.

– Что такое атрофия? – спросила Ядвига.

– Болезнь такая… серьезная. Которая привела к тому, что вижу я только одним глазом.

Ядвига – растерянно:

– Как же ты?.. Ты же художник!

Янек пожал плечами:

– Художник – не художник… Что я? Кастукас, вот кто настоящий художник!..

В Друскениках, в родительском доме, который, конечно же, стал родным и для Кастукаса, в окружении близких людей, окруженному их заботой, Чюрлёнису стало лучше, но ненадолго. После консультации с врачами в Варшаве на семейном совете всё же решили: больного необходимо госпитализировать. Как можно скорее.

В конце февраля (или в начале марта) София, Стасис и Залуска сопроводили Кастукаса в Варшаву, в клинику. Оттуда его перевели и перевезли в загородную частную клинику для душевнобольных «Червоный двор», в Пустельнике.

«У нас все к лучшему клонится»

Дом на Надозёрной улице в Друскениках вновь опустел.

София уехала к своим друзьям в поместье Петровщина в Минской губернии, где 30 мая 1910 года родила дочь, назвала ее Дануте. Вызвала к себе Вале, чтобы та помогла в уходе за малышкой. Там они и пробыли до конца лета.

Пятрас уехал в Америку к Повиласу.

Во многих источниках сказано, что Йонас уехал к священнослужителю Юозасу Тумасу (у Ядвиги Чюрлёните: И. Тумас; вероятно – Иосиф. – Ю. Ш., В. Ж.) в Лайжево[102]. Вероятно, это произошло годом позже, потому что Тумас был туда сослан в 1911-м.

Были ли знакомы наш герой, Микалоюс Константинас, и Юозас Тумас, в трудное для семьи Чюрлёнисов время «пригревший» его младшего брата, неизвестно. Скорее всего – да. Поэтому следует хотя бы вкратце рассказать и о нем.

Юозас Тумас, также известный под псевдонимом Вайжгантас – литовский католический священник и активист движения за национальное возрождение Литвы. Он был плодовитым писателем, редактором девяти периодических изданий, университетским профессором и членом многочисленных обществ и организаций. Его наиболее известные художественные произведения включают роман «Проблески»[103] и рассказ «Дяди и тети»[104] о простых деревенских людях.

Тумас получил образование в гимназии в Двинске[105] и в Ковенской духовной семинарии. Он начал сотрудничать с литовской прессой, запрещенной царскими властями. Был рукоположен в священники в 1893 году и направлен в Митаву[106]. В 1895 году Тумас был переведен в Моседис на северо-западе Литвы. В Вильнюсе работал в качестве редактора газеты «Вилтис», основанной совместно с Антанасом Сметоной – будущим первым президентом Литвы. Эта новая культурная газета намеревалась объединить консервативное католическое духовенство и наиболее либеральных представителей интеллигенции на общее благо литовской нации. В 1911 году после публикации статьи с критикой Вильнюсской епархии за подавление литовского языка – в пользу польского – Тумас и был сослан в Лайжево.

Стасис продолжил учебу в Варшаве. Осенью он взял к себе Йонаса, где тот поступил в Варшавский музыкальный институт. Вале уехала на учебу в Вильну.

В Друскениках с родителями осталась только Ядвига.

Стасис каждое воскресенье навещал Кастукаса в Пустельнике, после чего письменно «отчитывался» перед родителями о состоянии его здоровья.

В марте 1910 года София пишет Добужинскому:

«У нас все к лучшему клонится – быть может, в начале июля выпишут Н. К. из больницы. Кажется, поедем в Поланген, на берег моря».

Весной 1910-го Чюрлёнису стало лучше, ему позволили заниматься рисованием и играть на фортепиано. Дня ему мало – он рисует и по ночам. Объяснения, уговоры не действуют. У него отбирают бумагу, карандаши, краски. Константинас в беспамятстве и в порыве негодования уничтожает свои работы – все написанное в больнице.

Болезнь прогрессировала, обострения участились.

Глава двадцать четвертая. «Загадки в искусстве должны остаться» (1910–1911 годы). Санкт-Петербург

Рубеж первого десятилетия ХХ века оказался невероятно урожайным на художественные выставки – персональные и коллективные, общим числом тринадцать, открывались в обеих столицах – Петербурге и Москве. Газета «Голос Москвы» особо выделила две – Товарищества передвижных художественных выставок и Союза русских художников.

К этому времени авторитет Союза русских художников чрезвычайно вырос: своими выставками он уже оказывал влияние на другие объединения, где критики, внимательно следившие за развитием искусства, находили художников, чье творчество по своим принципам совпадало с творчеством мастеров Союза русских художников. Выражение популярности союза особенно ярко проявилось на открытии VII выставки 26 декабря 1909 года. В картинной галерее дома купцов Востряковых[107] экспонировалось 454 произведения живописи, графики, скульптуры, театрально-декорационного и декоративного искусства.

«Публика шла толпой, и в залах из-за обилия посетителей картин совсем не было видно», – писал в газете «Русское слово» 29 декабря поэт, драматург, создатель «Мамонтовского театра миниатюр» Сергей Мамонтов, старший сын предпринимателя и мецената Саввы Мамонтова.

Выставку посетили 14 888 человек.

Чюрлёнис не стал пятидесятым участником выставки, работы его в доме купцов Востряковых не экспонировались.

7 февраля 1910 года экспозиция в Москве закрылась, была перевезена в Петербург, где и открылась через две недели – 20 февраля при армянском храме Святой Екатерины[108]. Проработала она ровно месяц – по 20 марта.

«Художник колористического направления»

Основные участники – те же, что в златоглавой, но петербурские устроители воспользовались правом дополнить экспозицию и самостоятельно приглашать экспонентов. В результате состав участников увеличился с сорока девяти до семидесяти двух. Всех перечислить было бы глупо – назовем основных – пунктиром: Бакст, Бенуа, Билибин, Бродский, Васнецов (Аполлинарий), Добужинский, Коровин, Лансере… Михаил Врубель, Анна Голубкина, Анна Остроумова-Лебедева, Леонид Пастернак… Кузьма Петров-Водкин, Рерих, Аркадий Рылов… Чюрлёнис (Н. К. Чурлянис). Из 511 экспонирующихся произведений было восемь (!) картин Чюрлёниса.

Такое обилие художников разных направлений, естественно, не сделало выставку более цельной – она напоминала, скорее, некий калейдоскоп, но интерес к себе вызвала большой. Критик, публиковавшийся под псевдонимом О. Б., писал – можно сказать, подражая Сергею Маковскому: «Публика валит валом». Это было неудивительно – на выставке экспонировалось все наиболее яркое, что было в русском искусстве в те годы.

«Все крупные имена и установленные репутации, если исключить Репина, сейчас здесь», – писал художник и искусствовед Александр Ростиславов в иллюстрированном еженедельном журнале «Театр и искусство», вышедшем 7 марта 1910 года. Статья называлась «Политика в художестве. (По поводу выставок)».

Однако отзывы в печати выставка вызвала не столь единодушные, как в Москве. Одни критики писали, что она «несет печать какой-то академической дряхлости» (журнал «Золотое руно»), ибо «скучна» («Петербургская газета») и «разочаровывает» (газета «Россия») (все авторы печатались под псевдонимами: М., Омега, Дубль-Вэ, В. Янч. – Василий Янчевецкий, более известный по другому псевдониму – Василий Ян, впоследствии автор широко известных исторических романов,), что «восторженные отзывы москвичей о выставке оказались чересчур преувеличены» (Андрей Белый, «Петербургский листок»). Другие же, наоборот, отмечали, что «выставка “Союза” – самой интересной и самой художественной группы наших живописцев – единственная значительная и художественная» (Иван Лазаревский, журнал «Запросы жизни»), что центр тяжести «нашего современного художества давно уже передвинулся и сейчас уже помещается среди “Союза русских художников”» (тот же Ростиславов, тот же журнал «Театр и искусство»).

Во всем этом не было ничего особенного и выходящего за рамки обычной газетно-журнальной шумихи. Неожиданным оказалось другое. Александр Бенуа, являвшийся одним из участников выставки и идеологом «петербургской группы», в статье «Что можно ожидать от Нового года» («Петербургская газета», 1910, № 1, 1 января) заявил, что выставка союза является самой передовой и самой свежей по сравнению с другими. Уже в февральских и мартовских номерах газеты «Речь» Бенуа помещает четыре «Художественных письма», специально посвященных VII выставке Союза русских художников в Петербурге, где он хотя и повторяет мысль о том, что это всего лишь годовая, отчетная, выставка «русского искусства», но указывает, что к ее успеху московская группа членов объединения никакого отношения не имеет и своим присутствием даже уменьшает значение выставки.

В «Художественных письмах» Бенуа выделяет молодых художников Кузьму Петрова-Водкина, Зинаиду Серебрякову, художников более старшего поколения – Николая Рериха и Мстислава Добужинского, Льва Бакста и Ивана Билибина, Бориса Кустодиева и Константина Сомова, Константина Юона и Николаюса Чурляниса, а затем указывает, «что немало… на нынешней выставке балласта – произведений ненужных и загромождающих, безвкусных и мертвых, попавших на выставку по праву, по уставу. Ведь все члены “союза” выставляют что и сколько угодно» (публикация от 26 февраля).

Вот эта мысль о балласте, высказанная Бенуа первоначально в общей форме, получает дальнейшую конкретизацию в самом последнем «Письме», где Александр Николаевич вновь отмечает, что арьергарда, пожалуй, слишком много на выставке. И далее он перечисляет, кто же, по его мнению, принадлежит к этому арьергарду: «Пастернак, Переплетчиков, Аполлинарий Васнецов, отчасти – Жуковский, Виноградов и, наконец, один из величайших русских художников – Суриков» (публикация от 19 марта).

Все они, по словам Александра Николаевича, представляют собой «старую гвардию, их работы обильны, малохудожественны, ремесленны, и “Союз” может гордиться… этим своим балластом».

«Художественные письма» Александра Бенуа вызвали у самых разных художников и критиков бурную реакцию.

Сторонники Бенуа вслед за ним находили достоинства VII выставки, главным образом, в присутствии на ней произведений петербургских живописцев «с оттенком графического стилизма, который придает ей характер определенной школы (перечень имен)».

К этим художникам, отмечала критика, «примыкают, с одной стороны, лучшие из наших графиков: Билибин, Добужинский, Зедделер, Митрохин, Остроумова, Лукомский, и с другой – художники колористического направления, но тоже с ярко выраженным тяготением к стильному упрощению: Анисфельд, Головин, Дурнов, Коровин, Крымов, Кустодиев, Шервашидзе, Петров-Водкин, Рерих, Сапунов, Судейкин, Средин… Чюрлёнис!».

VII выставку – в ее петербургском варианте – посетили 16 767 человек.

Все больше людей знакомятся с творчеством литовского художника. Интерес к работам Чюрлёниса стремительно растет. Творческая интеллигенция Петербурга все лучше начинает понимать и воспринимать его живописные работы. Все больше появляется положительных рецензий. В трех номерах журнала «Аполлон» в 1910 году (начал издаваться годом раньше) три положительные оценки его творчества!

В марте 1910 года в редакции журнала была открыта персональная выставка Чюрлёниса.

В двух номерах «Аполлона» за 1911 год опубликованы статьи Сергея Маковского о творчестве Чюрлёниса.

С 13 апреля по 16 мая 1910 года выставка Союза русских художников развернута в Киеве, в помещении Городского музея древностей и искусств[109].

Участвовали 54 художника. Экспонировано 312 произведений. Даже избирательно не станем перечислять участников. Скажем только, что выставку посетило 2463 человека. (Киев – не Петербург.) Но и в Киеве к работам Чюрлёниса интерес велик. На художника уже работает его имя.

– Работы Чюрлёниса видели?

– Нет.

– Что значит – «нет». Торопитесь! Ничего подобного вы не видели и не скоро увидите, если пройдете мимо Чюрлёниса!

– Как вы сказали: Чурлянис?

– Можно и так. Художник не обидится…

Художник не мог «обидеться» уже потому, что он не знал о выставках и растущем интересе к его необычным работам – он находился в частной клинике для душевнобольных «Червоный двор» под Варшавой…

«Он слишком ясно видел»

После возрождения «Мира искусства», в декабре 1910 года открылась первая выставка картин и этого объединения. Проходила она в помещениях Меншиковского дворца[110], там же, где два года назад уже демонстрировались работы Чюрлёниса.

На этот раз экспонировалось всего одно его произведение – «Прелюд витязя».

«Но я думаю, что из всех картин выставки – эта самая одухотворенная, самая вдохновенная страница, – писал Александр Бенуа. – Как всегда у Чурляниса, сюжет остается тайной. Кто этот “прозрачный” всадник, что бесшумно скачет в пространстве с поднятым карающим бичом? Что это за город, что стелется под ним, за ним и над ним, не один город, а ряды городов, наслоения дворцов и храмов, сквозящих один через другой? И не хочется объяснять эту загадку. Всякое объяснение покажется как бы нарушающим таинственную тишину ведения, вещая природа которого, однако, для меня очевидна. Некоторые загадки в искусстве должны остаться навеки не решаемыми, хотя, быть может, их решения в теории и возможны».

Работы Чюрлёниса в том же 1910 году экспонируются в Риге (28 произведений!) и в Париже (семь).

Осенью 1910-го Чюрлёнису «поступает» приглашение принять участие в выставке в Мюнхене.

Осенью же Чюрлёниса – заочно – избирают членом общества «Мир искусств».

Борис Леман:

«Переехав в Петербург, Чюрлёнис сразу же вошел в центр художественной жизни столицы. Знакомство с Добужинским, Билибиным, Бенуа, художнические и литературные кружки, признание ценностей его вещей, всё это еще более увеличило и без того огромный подъем его духовных сил, а необходимость творчеством добывать материальные средства к жизни довело это напряжение до невыносимой остроты, подорвав навсегда его здоровье. Начало сказываться нервное переутомление, окончившееся смертью, так внезапно прервавшей эту жизнь, едва успевшую найти свою истинную форму. В вещах, относящихся к этому периоду творчества Чюрлёниса, мы находим все более и более раскрывающуюся лучезарность образов, посещавших художника. Еще в Вильно им были созданы “Сказка” и “Фантазия”, которые как бы целиком вливаются, как в высшее себя, в видение, озаглавленное “Рай”, быть может, лучшую вещь, созданную им.

И только “Кладбище”, написанное перед самым отъездом в Петербург, где силуэты литовских крестов жутко стынут в призрачном сумраке летней ночи, кажется вещим, к несчастью оправдавшимся, сном. Говорят, что еще на одном сеансе в Варшаве духи предсказали Чюрлёнису его болезнь и год смерти. Кто знает?..

Он слишком ясно видел и слишком много знал, и не была ли этим “духом” его собственная душа, еще здесь, на земле, показавшая ему видения потустороннего».

Среди посетителей первых посмертных выставок Чюрлёниса были такие, что утверждали: достаточно посмотреть на его картины последнего времени, чтобы понять – создавая их, художник был психически болен.

Борис Леман считал иначе:

«Да, он несомненно переутомил себя работой после переезда в Петербург, но тем не менее в нем наиболее ярко нашла утверждение та мысль, что быть может большая часть того, что мы называем психическим заболеванием, есть лишь более тонкая форма восприятия окружающего и что именно здесь мы можем предугадать первоначальное раскрытие тех эмоций, что станут нормальным явлением в жизни человечества на следующей ступени его развития».

Посетители спорили. Одни утверждали, что Чюрлёнис мог бы писать то, что было востребовано, даже модно, его картины продавались бы и жил бы он безбедно и счастливо.

Другие оставляли за ним право быть самим собой, восхищались (помимо несомненного таланта!) его независимостью от общественного вкуса и пристрастий.

Третьи говорили:

– Это очень здорово: идейную детскость и беспомощность связать с беспомощностью рисовальщика.

Обязательно кто-то оспаривал эту точку зрения:

– Да, детскому и наивному искусству свойственны и другие черты, столь присущие чюрлёнисовскому творчеству: понятийное ви́дение хотя бы. Не такое понятийное ви́дение, что отдает рассудочностью, а непосредственное и по-детски безотчетное.

Чюрлёнис стеснялся того, в чем был несовершенен. Не зря он неуютно чувствовал себя в Союзе русских художников. Не случайно перечеркивал и выбрасывал портреты. А такие вещи, как «Сон Иосифа» и витражный диптих, оставил в незавершенном состоянии. Не вина художника, что через десятки лет после его смерти их выставили в музее вместе с картинами и, сделав с них репродукции, поместили в альбоме среди вполне законченных и полноценных произведений. Чюрлёнис не унизился до примитива, а возвысился, его применяя. А его перспектива? Вряд ли сумел бы художник так убедительно передать пространства, видимые с еще безвестных людям самолетных и космических точек зрения, если бы придерживался правил, канонизированных в эпоху Возрождения.

Но были на выставках и такие, кто подчеркивал, что Чюрлёнис исполнил свое предназначение, и отсылал собеседников к его «Псалому». А то и цитировали:

«Возглавил я шествие наше, и знаю, что другие тоже пойдут за мной – лишь бы не путями окольными».

Глава двадцать пятая. «Он был пророком нового молодого искусства» (1911 год). Пустельник – Вильна

Весной 1911 года Константинас и Аделе, получив известие от Стасиса: «Кастукас выздоровел!», не сговариваясь, опустились на колени на домотканый половик у кровати, над которой висела вышивка Аделе «Мадонна с младенцем» – ее и гости, да и сами Чюрлёнисы, давно уже воспринимали как икону. Прослезившиеся родители благодарили Матерь Божью за чудесное исцеление старшего сына, дорогого их Кастукаса.

Вскоре от Стасиса пришла еще более обнадеживающая и радостная весть на почтовой открытке: «Лето проведем в Друскениках».

Почтальон принес и письмо Добужинского, где Мстислав Валерианович поздравлял Софию с рождением дочери и выражал надежду на скорую встречу. Не только в Друскениках ждали Кастукаса, но…

Многочисленные публикации как на бумажных носителях, так и в интернете о последних днях жизни Чюрлёниса выглядят написанными как под копирку.

«Ранней весной Чюрлёнис вышел в лес на прогулку – простуда, воспаление легких, ослабленный организм не в силах справиться с болезнью. Спустя месяц, 10 апреля 1911 года, в девять часов вечера Чюрлёниса не стало. Он скончался от кровоизлияния в мозг».

Витаутас Ландсбергис пишет:

«Около умирающего сошлись жена София и любовь его молодости – Мария Моравская».

«Его не стало за неделю до Пасхи»

Литовская режиссер, журналистка и серьезный исследователь жизни и творчества Чюрлёниса Наталия Ю. написала сценарий с «говорящим названием» – «Страстная неделя М. К. Чюрлёниса. (Хронология последних дней)». С разрешения автора приводим в сокращенном виде фрагмент сценария.

Начало апреля 1911 года выдалось солнечным. Истосковавшиеся выздоравливающие в Пустельнике высыпали во двор. В небольшую рощицу возле частной клиники. Там можно было присесть на скамейку и наблюдать за тем, как скворцы поют и ругаются за место в скворечнике, а если повезет, увидеть всклокоченную, наполовину рыженькую пушистую белочку, еще не успевшую до конца поменять зимнюю шубку на летнюю. Или увидеть среди серой и пожухлой прошлогодней листвы выскочившие яркие и сочные зеленые росточки и нежные голубые головки проклюнувшихся первых подснежников.

Неожиданно солнце скрылось и солнечные, почти по-летнему теплые дни сменились промозглыми серыми с пронизывающим ветром и косым не то снегом, не то дождем.

В такую шальную погоду Костас (так Чюрлёниса звали в клинике) все-таки вышел на прогулку. Вышел в том, в чем был в палате, – в пижаме. Поднялся на пригорок. Долго смотрел на верхушки колышущихся на ветру сосен, пытаясь разглядеть, где же там скворцы, еще совсем недавно распевавшие победные песни. Подержал на вытянутых ладонях падающие и тут же тающие снежинки. Прижался к шершавой коре сосны и так и застыл, пытаясь услышать пробуждающиеся весенние токи.

Сестричка спохватилась пана Чурляниса (так Чюрлёнис значился по документам) только через полчаса. Она с его пелериной выбежала в рощицу и нашла пациента полностью продрогшим.

В палате Чурлянису помогли переодеться, напоили горячим чаем. Но в ночь на 8 апреля 1911 года у простывшего Костаса поднялась температура, больной очень ослаб. Решено было послать телеграмму родным. Была суббота. До Пасхи оставалась Страстная неделя.

Вспоминает брат М. К. Чюрлёниса – Стасис, в то время учившийся в Политехническом институте. От Варшавы до клиники в Пустельнике, где находился Костас, было 30 километров – полчаса езды. Стасис старался навещать брата по воскресеньям.

«Воскресенье. 9 апреля 1911 г.

Приехав рано утром, я нашел брата очень слабым, хотя он еще разговаривал. Для того чтобы понять его речь, нужно было близко-близко наклониться к нему. Сестричка спросила Костаса, не послать ли за ксендзом. В знак согласия брат кивнул головой.

Прибывший священник расспрашивал меня о его жизни.

– К какому сословию принадлежит ваш брат?

– Из податных.

– Вероисповедание?

– Католик.

– Семейное положение?

– Сочетался законным браком с Софией Кимантайте, от которой имеет дочь Дануте.

– Род занятий вашего брата?

– Художник и композитор.

Ксендз наклонился к лежащему Костасу. Две крупные слезы выкатились из глаз и остались на щеке брата.

Вот совершено и последнее помазание, солнечный луч озаряет усталое лицо брата и высушивает его слезы.

После обеда брат заснул. Поддавшись на уговоры доктора, я вернулся в Варшаву, чтобы рано утром (следующего дня) снова вернуться в больницу. Но в 11 часов вечера получил телеграмму, что Микалоюс Константинас Чюрлёнис умер…»

Из воспоминаний Софии Кимантайте-Чюрлёнене, вдовы Чюрлёниса:

«Это было в Каунасе, на улице Didžioji Sodų д. 40, кв. 8, где я жила в то время вместе со своей дочерью Дануте и преподавала литовский язык на курсах “Сауле” для учителей.

В конце марта по старому стилю (в начале апреля по новому) я получила телеграмму о том, что состояние мужа резко ухудшилось.

9 апреля я срочно выехала из Каунаса, и в Пустельнике еще нашла мужа в горячке. Это была тяжелая пневмония».

10 апреля 1911 года. Понедельник.

Гениальный литовский музыкант и художник – М. К. Чюрлёнис, не приходя в сознание, умер. Свою жизнь он закончил в частной лечебнице «Червоный двор» в Пустельнике недалеко от Варшавы. Два санитара, присматривающие за Чюрлёнисом во время пребывания в лечебнице, констатировали смерть. Его не стало за неделю до Пасхи. До тридцати шести лет он не дожил пять месяцев.

Жена назвала окончательную причину внезапной смерти: «кровоизлияние в мозг».

11 апреля 1911 года. Вторник.

До того, как гроб с телом был отправлен в Вильнюс, его разместили в часовне Святой Марии сестер францисканок, что находилась рядом с лечебницей.

«В Польше, в архиве Гродзенской парафии (здесь – приход. – Ю. Ш., В. Ж.), обнаружено… свидетельство о смерти Чюрлёниса – в книге метрик “Акты об умерших с 1905 года до 1912” в парафии церкви в Марках, недалеко от Пустельника (до 1917 г. парафия именовалась Гродзенская) на странице 366 существует запись № 94 на русском языке.

“Червоный двор”. В деревне Гродзинске 1911 года 29 марта (11 апреля по новому стилю. – Ю. Ш., В. Ж.) во втором часу пополудни прибыли Йозеф Горский и Мечислав Адамски, оба – служащие клиники, проживающие в “Червоном дворе”, – и заявили, что этого года вчерашним днем в 9 часов вечера умер Микалоюс Константинас (носящий два имени) Чурленис (Миколай-Константы Чурлянис) в возрасте тридцати семи лет (на самом деле – 35. – Н. Ю.[111]), рожденный неизвестно где, проживавший в “Червоном дворе”; сын Константина и его жены Адели, в девичестве Радманайте. Оставил после себя свою жену Софию вдовой. Являясь очевидцами смерти Микалоюса Константинаса Чюрлёниса, свидетели акта грамотой не владели, я перечитал этот акт неграмотным. Подписано только мной.

Ксендз С. Кушинский».

Согласно этому документу, М. К. Чюрлёнис скончался не 9 апреля (по новому стилю), как пишет его брат Стасис, и не 11-го, как утверждает его сестра Ядвига в своих воспоминаниях, а 10 апреля, в девять часов вечера.

Умер после тринадцати с половиной месяцев пребывания в клинике.

12 апреля 1911 года. Среда.

София отправляет телеграмму в редакцию газеты «Вилтис»: «…Тело в Вильнюс будет перевезено сегодня. Похороны – на кладбище Расу».

«Пророчил пробуждение весны»

13 апреля 1911 года. Четверг.

Габриеле Петкевичайте-Бите, писательница и общественно-политический деятель, вспоминала:

«На вокзале Вильнюса в 10 часов до полудня остановился поезд с помеченным белыми крестами вагоном. Возле него уже собирались литовские интеллигенты, родители, жена и родственники Костаса. Ксендз В. Ярулайтис также находился здесь в церковной одежде.

Гроб из вагона перенесли в траурный фургон, украсили венками из живых цветов и развевающимися лентами. Шествие по городу прошло до кладбища Расу и остановилось у кладбищенской часовни. Во время заупокойной панихиды гроб утопал в свечах и цветах.

Со словами прощания от имени соотечественников взволнованно выступил у могилы ксендз В. Ярулайтис (напомним: дядя Софии Кимантайте, венчавший их с Константинасом. – Ю. Ш., В. Ж.), за ним – председатель Художественного общества А. Жмуйдзинавичюс и Людас Гира (литератор, общественный деятель. – Ю. Ш., В. Ж.). Выступавшие говорили на литовском. А в конце на польском языке речь от имени своих коллег и себя произнес профессор Рущец (Фердинанд Рущиц. – Ю. Ш., В. Ж.), обучавший Чюрлёниса в Художественной школе Варшавы:

“Чюрлянис ушел на тот свет, о котором думал всю свою короткую жизнь. В те далекие края, которые мы не знаем, но подозреваем, что должна быть страна, потому что ее в себе чувствуем. М. К. Чурлянис перебросил мостик звуков и красок с нашего берега в эту страну. Пророчествовал нам об этой стране и рассыпал перед нами картины своих видений. Немногим удавалось попасть в эти сферы, такие чуждые каждодневной действительности. С недоверием смотрели люди, ища разгадки и не желая только смотреть и слушать. Но даже и они чувствовали, что эти удивительные цветы поразительных снов выходили из глубины души поэта, художника, мечтателя. ‹…›

Таким художником и таким сыном своей Родины был Чурлянис. Мы, которые видели расцвет его таланта от первых неожиданных открытий до последующих, многолетних обильных даров, прощаемся с человеком безупречной чистоты, товарищем возвышенных устремлений, и сохраним его трагически прерванную песнь глубоко в памяти. Есть одна картина Чюрлёниса, которая нам хорошо известна. Из пробуждающегося солнечного света поднимается птица, широко взмахнув крыльями, облетает вершины. Это “Весть”. С такой вестью пришел М. К. Чюрлёнис. Он был пророком нового молодого искусства, о чем и заявил. А своей земле и своим соотечественникам пророчил пробуждение в них весны. Весной и ушел. Прощаясь с ним, будем помнить, что был он из тех, которые верили в возрождение весны”.

После этого старенькая седая мать зарыдала по дзукийскому обычаю особенным плачем. Страшная скорбь охватила всех.

Гроб опустили в яму и рассыпали по нему пригоршню песка и кинули несколько сосновых лап. Засыпали землей и воздвигли над могилой холм, на котором был поставлен белый деревянный крест. На крест стали вешать венки:

– от Художественного общества с надписью “Сильному духом и другу”, проф. Фердинанд Рущиц;

– от общества “Рута”: “Художественному гиганту”;

– от многонационального Вильнюсского объединения художников на трех языках: “Своему основателю – Чюрлёнису”;

– от Петербургского общества “Мир искусства” – “Безвременно умершему великану – Дорогому М. К. Чурлянису”;

– венок от польского молодежного кружка “Wyzwolency” (Освободители);

– букеты от имени жены-дочери и родителей-братьев-сестер…»

Кстати, венок от «Мира искусства» возложил проживавший в Вильне генерал Валериан Добужинский, по просьбе сына Мстислава.

Мстислав Добужинский, Александр Бенуа и другие петербургские друзья и почитатели таланта Чюрлёниса прислали телеграммы с соболезнованиями Софии и семье покойного.

В самом же Петербурге в базилике Святой Екатерины Александрийской, прихожанином которой был Чюрлёнис, где он играл на органе, отслужили мессу, на которой присутствовали все те же Бенуа и Добужинский, а еще Николай Рерих, другие известные и ныне подзабытые художники и искусствоведы, земляки – члены Петербургского литовского общества.

Родители ненадолго пережили старшего сына. Отец умер 8 сентября 1914 года, мать – 23 февраля 1919 года.

Константинас и Аделе Чюрлёнисы похоронены на старом кладбище (в современном Друскининкае), на берегу озера, неподалеку от места, где прошла большая часть их жизни в дома на Надозёрной улице.

Итак, Микалоюс Константинас Чюрлёнис, великий сын литовского народа, похоронен в столице Литовской Республики в городе Вильнюсе, на кладбище Расу[112].

Сейчас кладбище Расу – один из наиболее ценных в историко-культурном отношении некрополей Литвы. Оно было освящено 6 мая 1801 года, двумя днями позже на нем похоронили бургомистра Яна Мюллера.

На Расу покоятся выдающиеся политики, литераторы, художники, композиторы, ученые. Из тех, кто фигурирует в данной книге, имевших в той или иной степени отношение к Чюрлёнису, назовем Габриэлюса Ландсбергиса-Жямкальниса, Пятраса Вилейшиса, Йонаса Басанавичюса, Юозаса Таллат-Кялпшу.

Перед входом на кладбище в 1920 году были похоронены солдаты, павшие в польско-советской войне, солдаты почетного караула, отказавшиеся сдать оружие красноармейцам в 1939 году и расстрелянные на месте. Часть кладбища занимают могилы бойцов Армии Крайовой[113] – подпольная польская военная организация времен Второй мировой войны, действовавшая в 1942–1945 годах в пределах довоенной территории Польского государства, была основной организацией польского Сопротивления, боровшегося против германской оккупации. Одно из крупнейших нерегулярных (партизанских) формирований в Европе времен Второй мировой войны.

В 1936 году сердце Юзефа Клеменса Пилсудского, польского военного, государственного и политического деятеля, первого главы возрожденного Польского государства, основателя польской армии, маршала Польши, было погребено в могиле его матери на кладбище Расу. (Тело же покоится в крипте кафедрального собора Святых Станислава и Вацлава в Кракове.)

В 1931 году на могиле Чюрлёниса был установлен памятник работы Юозаса Зикараса, выдающегося литовского скульптора.

Юозас Зикарас создал ряд реалистических скульптурных портретов – бюсты писателя Йонаса Басанавичюса, историка Симонаса Даукантаса, поэта и композитора Винцаса Кудирки, поэта Матаса Григониса, барельеф первого президента Литвы Антанаса Сметоны. Однако самое известное его произведение – статуя Свободы в Каунасе перед Военным музеем имени Витовта Великого. Установленная в 1928 году, она советскими властями была удалена из образовавшегося в сквере перед музеем мемориала и восстановлена 16 февраля 1989 года – еще до формального провозглашения независимости Литвы. (Статуя была изображена на реверсе банкноты в 20 литов.) Монеты независимой Литвы (1918–1940 годы) чеканились по моделям, разработанным Зикарасом.

Глава двадцать шестая. Жизнь после жизни (1911-й и последующие годы). Вильна (Вильнюс) – Друскеники (Друскининкай) – Санкт-Петербург (Петроград, Ленинград) – Москва – Киев – далее везде

Через год-два после смерти Чюрлёниса его творчество, прежде всего художественное, обретет признание не только в Российской империи. В 1912 году о нашем герое не просто заговорят в Европе – в Лондоне, где выставлялись его работы, Чюрлёниса назовут гением.

Он становится одним из наиболее часто экспонируемых и комментируемых (спорных?) художников. Видные теоретики модернизма начинают полемику о первенстве Чюрлёниса в развитии абстрактного искусства. За ним признают заслуги в развитии и реформировании классического («западного») искусства.

История, как известно, не знает сослагательного наклонения, но мы беремся утверждать, что Микалоюс Константинас Чюрлёнис не был бы «готов» к успеху, если бы тот столько неожиданно обрушился бы на его голову. Он ведь даже в первых проявлениях признания видел отрицательные стороны…

Чюрлёниса часто называют гением, гениальным художником, реже – гениальным композитором. А кто-то ограничивается эпитетом: талантливый. Талантлив – и как художник, и как композитор. Чем талантливый художник (в широком смысле слова) отличается от гениального? Точнее других разницу объяснил немецкий философ Артур Шопенгауэр: «Талант похож на стрелка, попадающего в цель, недостижимую для других, а гений – на стрелка, попадающего в цель, попросту невидимую для других». Исходя из этого определения, можно однозначно утверждать: Микалоюс Константинас Чюрлёнис – гений.

«Его не понимают и не хотят понять»

Увековечение памяти Микалоюса Константинаса Чюрлёниса началось вскоре после его кончины.

В 1911 году вышел журнал «Аполлон» со статьей Сергея Маковского.

Интересно, что Маковский говорил о творчестве Чюрлёниса как о глубоко национальном; что подчеркивает, насколько верно понимала петербургская интеллигенция его роль в литовской культуре, в ее развитии в будущем:

«Искусство Чурляниса без сомнения национально. Он не только сын века, но и певец своего народа. И, может быть, поэтому так ощутима “легенда” в его картинах, и лиризм уживается в них с каким-то оттенком эпичности. Он был одним из культурных зачинателей Молодой Литвы, и это особенно дорого нам: национальная почва всегда будет охраняющей силой искусства; художник, умеющий прислушиваться к векам народной жизни, каким бы ни было лично его мироощущение и как бы плохо ни был понят он современниками, не уйдет бесследно. Пусть не допета песнь Чурляниса: другие ее продолжат. Его безвременно угасшее творчество да откроет путь молодым, дерзающим и верующим в пробуждение родной культуры певцам Литвы!»

Мартовский номер журнала 1914 года полностью посвящён Чюрлёнису (статьи Вяч. Иванова, Валерьяна Чудовского) и опять же проиллюстрирован его работами.

15 апреля 1912 года в Малом зале Петербургской консерватории прошло «Музыкально-художественное утро», посвященное годовщине со дня кончины Чюрлёниса. В программе, которая растянулась с 12 до 18 часов, впервые были исполнены его симфоническая поэма «В лесу», кантаты «De profundis», фортепианные и хоровые произведения. В фойе слушатели превращались в зрителей – им была предоставлена уникальная возможность познакомиться с более чем сотней картин Чюрлёниса. С докладами о его творчестве выступили Сергей Маковский, Вячеслав Иванов, другие именитые искусствоведы и художники. Почетными гостями были приехавшие из Литвы сестры Константинаса Валерия и Ядвига, братья Стасис и Йонас, вдова – София Чюрлёнене-Кимантайте.

Выступая в консерватории, Вячеслав Иванов сказал:

– В толпе все понимают друг друга. И каждый говорит лишь то, чего хотят другие. Но время от времени раздается одинокий голос, говорящий слова необычные и странные. Его не понимают и не хотят понять. И о чем бы ни говорил он, хотя бы о солнце, хотя бы о Боге, к чему бы ни звал он, хотя бы к свету, к счастью, к вере – судьба говорящего там всегда трагедийна. Иногда называют его безумцем и тогда встречают его смехом, тем смехом толпы, в котором гибнет дух. Или называют его пророком и тогда побивают камнями…

На следующий день все близкие родственники Чюрлёниса были приглашены на обед к Добужинским.

В знаменитой «башне» Вячеслава Иванова София встретилась и общалась с друзьями своего покойного супруга.

Буквально абзац о «башне» Иванова. Она находилась в доходном доме купца 1-й гильдии известного мецената Ивана Дернова по адресу: Таврическая улица, 25[114]. Литературно-философские собрания, проходившие по средам, как тогда говорили, на «башне» – в круглой угловой выступающей комнате на верхнем, шестом, этаже в квартире поэта Вячеслава Иванова и его жены, писательницы Лидии Зиновьевой-Аннибал («Ивановские среды»), имели важное значение в развитии культуры Петербурга, да и России в целом. В собраниях участвовала петербургская элита (литераторы, художники-«мирискусники», музыкальные и театральные деятели, философы и т. д. и т. п.); устраивались диспуты, читались доклады, разбирались произведения литературы. Попадание на «башню» Иванова считалось получением «диплома на принадлежность к верхушкам интеллигенции».

После смерти Чюрлёниса Литовское художественное общество акцентировало свою деятельность на сохранении его работ. С этой целью при нем создали «Группу Чюрлёниса», в ее программе было сказано:

«Чюрлёнис нужен особенно сконцентрированным, поскольку его произведения – непрерывная цепь, философски-музыкальная система, сочлененная вместе с настроением, обыгранная сотнями повторяющихся впечатлений-символов».

Литовское художественное общество, способствуя сохранению и пропаганде искусства Микалоюса Константинаса Чюрлёниса, организовало его первые персональные выставки в мае 1911 года в Вильне, а в июне этого же года в Ковно и там и там было представлено по 287 работ.

Благодаря этому кредо «Группы Чюрлёниса» практически все работы художника с течением времени были сосредоточены в одном месте – в каунасском Национальном художественном музее имени М. К.Чюрлёниса. И только две картины – «Арка Ноя» и «Прелюд» – хранятся в Русском музее в Санкт-Петербурге.

В помещении Литовского художественного общества 20 октября (2 ноября) 1913 года была открыта первая постоянно действующая выставка Чюрлёниса, где было представлено более 245 его произведений. Эта выставка закрылась в ноябре 1914 года. 28 июля 1914 года началась Первая мировая война.

Во время войны работы Чюрлёниса были эвакуированы в Москву. Первое время картины хранились на квартире Юргиса Балтрушайтиса. В 1916 году персональная выставка из более чем 213 работ Чюрлёниса была устроена в его квартире. И еще долгие пять лет они находились в Москве. Таким образом, большинство работ Чюрлёниса были собраны в «одном месте» и сохранены.

Литовское художественное общество официально продолжало существовать до 1940 года. За это время опубликовало исследование произведений Чюрлёниса (1927) и литовского народного искусства (1929).

София Чюрлёнене-Кимантайте тоже предпринимала меры, чтобы живописные произведения, рисунки, эскизы ее покойного супруга «не расползались по миру», а были собраны в одном месте, в родной им Литве. В письме Мстиславу Добужинскому она сообщала, что лучшие работы вовсе не намерена продавать, а желает передать в музей. После смерти художника ни одна его картина не была продана.

Национальный художественный музей имени М. К. Чюрлёниса, старейший в Литве художественный музей, основан 14 декабря 1921 года. Идея создания в Литве собственного художественного музея появилась одновременно с основанием Литовского художественного общества, в 1907 году. Однако осуществить идею удалось только после обретения Литвой независимости в 1918 году.

Встал вопрос о возвращении картин Чюрлёниса из Москвы на его родину. Нужно отдать должное сестре Чюрлёниса – Валерии Чюрлёните-Каружене. Она поехала в Москву и, преодолевая все сложности и формальности, добилась разрешения «у самого высокого начальства» (по одним свидетельствам – у наркома просвещения РСФСР Анатолия Луначарского, по другим – у самого Владимира Ленина, председателя Совета труда и обороны РСФСР) на передачу картин Литве. Это стало возможным после подписания в 1920 году советско-литовского мирного договора. Коллекция, собранная Литовским художественным обществом, была возвращена в Литву.

Учредительный сейм Литовской Республики в 1921 году принял закон о создании художественной галереи и присвоении ей имени великого литовского художника и композитора М. К. Чюрлёниса, который стоял у истоков Литовского художественного общества. В следующем, 1922 году Галереей имени М. К. Чюрлёниса, созданной годом ранее, была приобретена бо́льшая часть его творческого наследия.

Галерея была пристроена к зданию художественной школы на Дубовой горе[115], построенному по проекту архитектора Владимира Дубенецкого. Строительство велось очень быстро, так как приближалось пятидесятилетие со дня рождения Чюрлёниса.

Открытие юбилейной выставки состоялось 24 сентября 1925 года, хотя здание не было достроено полностью…

В декабре 1925-го в Каунасе была открыта временная Галерея М. К. Чюрлёниса. С 1945 года хранительницей галереи до своей кончины была Валерия Константиновна Чюрлёните-Каружене.

Через несколько лет, во время празднования 500-летия великого литовского князя Витовта, был заложен и освящен краеугольный камень нового музейного здания, в котором одновременно должны были расположиться Военный музей и Художественный музей-галерея имени М. К. Чюрлёниса. К проектированию был привлечен опять же Владимир Дубенецкий, работал он в соавторстве с архитекторами К. Рейсоном и К. Крищюкайтисом. Новое здание торжественно открыли в 1936-м. В Музей культуры имени Витаутаса Великого и перевели и экспозиции, и фонды, имеющие отношение к Чюрлёнису.

С началом Второй мировой войны опять нужно было думать о безопасности произведений Чюрлёниса. 74 наиболее ценные картины поместили в банковский сейф. Остальные оставались в экспозиции и даже – иногда – участвовали в выставках. К сожалению, судьба картин, хранившихся в сейфе, оказалась плачевной. В результате взрыва находящейся вблизи банка Каунасской гидроэлектростанции какая-то часть из них оказалась на полу. Вода Немана подтопила здание. Когда в 1946 году банковское хранилище вскрыли, оказалось, что некоторые шедевры находятся в воде… (Об этом рассказывала одному из авторов, Юрию Шенявскому, Валерия Чюрлёните-Каружене.)

В 1944 году музей был переименован в Каунасский государственный художественный музей имени М. К. Чюрлёниса. С течением времени было решено выделить творческое наследие Чюрлёниса в отдельную экспозицию, для которой в 1969 году была сооружена специальная пристройка.

В 1997 году Художественному музею присвоили статус национального. В настоящее время Национальный художественный музей имени М. К. Чюрлёниса – это огромное собрание различных художественных коллекций, которые расположены в двенадцати подразделениях (филиалах). В центральном здании расположены постоянные и временные экспозиции литовского искусства, в пристройке находятся картины М. К. Чюрлёниса и выставлена коллекция экспонатов, посвященная его деятельности. В музее созданы все условия для сохранности его картин. Удивительная музыка Чюрлёниса звучит в залах музея. Посетители окунаются в волшебный мир литовского гения…

Поэтическая чюрлёнисиана

В 1912 году в петербургском издательстве Натальи Бутковской вышла, не единожды нами цитируемая, монография Бориса Лемана «Чурлянис» (переиздана в 1916-м). Это первая книга о жизни и творчестве Чюрлёниса. Она иллюстрирована его художественными произведениями; оформление – Мстислава Добужинского.

В книге стихов известного петербургского поэта и прозаика Алексея Скалдина, выпущенной издательством «Орлы» в 1912 году (в оформлении Мстислава Добужинского), был опубликован цикл из двенадцати стихотворений, посвященный памяти Чюрлёниса. Цикл назывался «Знаки зодиака» и написан был под впечатлением картин художника.

В 1916 году появляются стихи Павла Антокольского и Георгия Тотса.

Чюрлёнис шел по Млечному Пути.

Он увидал рожденье звездной бури.

И ангелы из золотой лазури

К его ногам пытались снизойти.

И говор волн, и рокот струн еще

В его ушах звучали наважденьем,

Но чей-то голос окрылил плечо,

Раздвинув мрак внезапным пробужденьем.

И он сошел зачем-то в этот мир,

И в заревах Любви и Созерцанья

Он повторил Искусством мирозданье

И созвал нас на свой богатый пир.

Это – Павел Григорьевич Антокольский.

Стихи на темы Чюрлёниса, навеянные его картинами, нам кажется, заслуживают отдельного исследования. Дело в том, что с начала ХХ века и по настоящее время их число не уменьшается, а растет. Причем стихи пишут не только «профессиональные» поэты.

Это все не случайно.

У японцев есть выражение: «Картина – немое стихотворение».

Нам кажется, причиной того, что на темы Чюрлёниса пишут и пишут стихи очень разные поэты, является то, что все творчество Чюрлёниса – его картины, музыка, уже не говоря о его письмах и эссе, проникнуто поэзией.

«Чюрлёнис производит какое-то “литературное” впечатление, его картины надо читать одну строку за другой», – писал Александр Бенуа.

Достаточно вспомним хрестоматийную «Зимнюю ночь» Бориса Пастернака: «Метель лепила на стекле / Кружки и стрелы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела…» И тут же возникает в воображении цикл Чюрлёниса «Зима».

О его работах трудно говорить, размышлять о них языком прозы.

Поэтическая чюрлёнисиана представлена тремя (по крайней мере, известными нам) антологиями на литовском языке. Первая выпущена в 1975 году издательством «Вага»[116] – «Солнечные визии»; в нее вошли стихи восемнадцати литовских поэтов. К сожалению, в это время в Советском Союзе не могли быть напечатаны стихи поэтов, живущих за рубежом. Это сделало издательство «Атейтис»[117] (США), выпустившее в 1981 году, к семидесятилетию со дня смерти Чюрлёниса, антологию шестнадцати, тоже только литовских, авторов.

В 1997 году в Литве вышла антология «Сонаты созвездий» на литовском языке – стихи пятидесяти трех поэтов!

Одним из авторов данной монографии, Юрием Шенявским, в 1993 году издана книга «Чюрлёнис в русской поэзии» – в нее включена лишь незначительная толика стихов далеко не всех русских поэтов, писавших на темы Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

Тут, может быть, уместно вспомнить слова Максима Горького, сказанные им в 1929 году? «А где же мечта? Мечта где? Фантазия где – я спрашиваю. Почему у нас Чюрлёнисов нет? Чюрлёнис мне нравится тем, что заставляет меня задумываться как литератора».

По пути, открытому Чюрлёнисом

Мы уже упоминали, что у Чюрлёниса, как художника, не было предшественников и последователей. За исключением, пожалуй, группы «Амаравелла». Она была создана в 1922 году молодыми художниками Петром Фатеевым, Сергеем Шиголевым, Виктором Черноволенко, Александром Сарданом (Барановым), Борисом Смирновым-Русецким, Верой Пшесецкой (Руной). Название группы в переводе с санскрита – «Несущий свет».

Идейно художники относились к «русскому космизму» и находились под влиянием творчества Елены Блаватской, Николая Рериха. Большое влияние на молодых художников оказали философия Николая Федорова, Владимира Соловьева, музыка Александра Скрябина и, безусловно, творчество Микалоюса Константинаса Чюрлёниса. Образы иных миров возникали в работах Петра Фатеева еще в 1910-е годы; исследователь творчества этой группы философ Юрий Линник считал, что он «как бы принял эстафету у Чюрлёниса, но пошел в духовной разведке Космоса своей дорогой».

Борис Смирнов-Русецкий говорил о Чюрлёнисе: «Это мой учитель, так же как и Рерих». Он вспоминал: «Нас очень привлекала идея синтеза искусств, проблема “музыкальной живописи”. Циклы его картин “Времена года”, “Осенние раздумья”, “Космос” создают образы Природы, Земли, Космоса». Борис Алексеевич бывал в Литве, у него есть цикл картин «Литва». Он был знаком с сестрами Чюрлёниса Валерией и Ядвигой.

Пытался «рисовать музыку» Александр Сардан. Еще когда он учился в Гнесинском училище у знаменитых педагогов Рейнгольда Глиэра и Михаила Гнесина, его, кроме музыки и живописи, интересовали астрономия, физика, геология, психология. Сардан, сочетая в себе, подобно Чюрлёнису, музыканта и художника, мог в своих работах реализовать то, что не могли сделать другие. Его работы «Симфония Космоса», «Рождение материи» опередили представления ученых о расширяющейся Вселенной. Художник искал живописное выражение для музыкальной формы – в этом он был наиболее близок к Чюрлёнису.

Сергей Шиголев является одним из основоположников «космической фантазии». Завоевание космоса человеком – его основная тема, она раскрыта в одноименном цикле. Картина Шиголева «Идущий» (из этого цикла) – человек, удаляющийся в пространство в поисках Истины, не правда ли вызывает ассоциацию с картиной Чюрлёниса «Истина»? И еще одна ассоциация – картина «Рождение мира», и у Шиголева, и у Чюрлёниса – божественная рука и слова «Stan się!» («Стань им!»). «Радиосоната» кажется вообще продолжением сонат Чюрлёниса – «Allegro», «Andante», «Scherzo», «Finale».

Конечно, можно назвать и других последователей, или, что хуже, подражателей Чюрлёниса, но такой близкой к Чюрлёнису по духу, по философским взглядам, по космизму, как у художников группы «Амаравелла», конечно же, нет.

Судьба трех картин

Здесь мы хотим сделать маленькое отступление и рассказать о судьбе всего трех произведений художника, хотя у многих его работ сложная и интересная судьба.

До середины 1980-х годов картина «Мотив кладбища», написанная в 1909-м, находилась в Ленинграде, в уникальной коллекции профессора Абрама Чудновского – свыше 250 работ, в их числе полотна мэтров авангардного искусства Павла Филонова, Марка Шагала. Музейщиками, поклонниками творчества Чюрлёниса (включая Юрия Шенявского) неоднократно предпринимались попытки уговорить Чудновского передать картину в каунасский музей. Но Абрам Филиппович ни за что не хотел расставаться с Чюрлёнисом. Только после его ухода из жизни родственники передали «Мотив кладбища» в Национальный художественный музей имени М. К.Чюрлёниса.

На протяжении многих лет посетители музея в Каунасе могли видеть только две из трех картин (частей) триптиха «Соната пирамид» (1909) – «Allegro», «Andante», «Scherzo». «Andante» в экспозиции отсутствовала. Дело в том, что в 1910 году, на выставке работ Чюрлёниса, которая проходила в помещении журнала «Аполлон», картину приобрел секретарь Российской миссии в Нидерландах Павел Константинович Пустошкин и в 1913 году вывез ее в Гаагу. В 1928 году Паулюс Галауне[118], директор Галереи имени М. К. Чюрлёниса (тогда еще не Национального художественного музея), получил письмо от первого секретаря Юозаса Урбшиса о том, что Мстислав Добужинский встретился с Пустошкиным в Гааге и после осмотра «Andante» «Сонаты пирамид» подтвердил подлинность картины. Владелец хотел продать картину за 200 долларов. Министерство образования Литвы вело торги с Пустошкиным, желая купить картину и присоединить ее к коллекции работ Чюрлёниса в Каунасе, но цена показалась слишком большой. После этого картина исчезла из поля зрения специалистов, и попытка найти ее в голландских музеях оказалась безрезультатной.

В 2000 году в журнале «Литва в мире»[119] в статье «Все еще неизвестный Чюрлёнис» было упомянуто несколько без вести пропавших его работ. И вот, спустя семь лет после публикации, внук Пустошкина, перелистывая в самолете журналы, увидел репродукцию картины Чюрлёниса и вспомнил, что в коллекции деда видел эту картину.

Внук связался с руководством музея в Каунасе, и в 2008 году вторая часть «Сонаты пирамид», «Andante», была им приобретена. Музею пришлось серьезно потратиться, но теперь триптих «Соната пирамид» экспонируется таким, каким его создал автор.

И еще об одной пропавшей картине Чюрлёниса – «Черное солнце» (1909). К сожалению, мы можем видеть ее только в виде репродукции в журнале «Аполлон». Владельцем этой картины в 1912 году стал композитор Игорь Стравинский. Игорь Федорович в письме Александру Бенуа сообщает, что «питает слабость к этому замечательному художнику», что знаком с произведениями Чюрлёниса и имеет желание приобрести «что-то»; полагается он на мнение, совет и выбор Александра Николаевича. Выбор Бенуа пал на «Черное солнце».

Игорь Стравинский мог видеть эту картину на выставке Союза русских художников, которая проходила в Санкт-Петербурге с 20 февраля по 20 марта 1910 года. Почему мы акцентируем внимание на датах? Дело в том, что Стравинский уехал из Петербурга в Париж в середине марта и вполне мог посетить выставку.

Картина была приобретена им в 1912 году за 300 рублей и первое время хранилась в доме его матери в Петербурге. Впоследствии была переправлена в имение Стравинских на Волыни, в городе Устилуг, и являлась украшением его нового дома, который он построил по собственному проекту в 1907 году.

Игорь Федорович жил в Устилуге с 1892 по 1914 год, здесь женился на своей кузине Екатерине Носенко. Этот город он называл «райским уголком для творчества». Именно здесь созданы балеты «Жар-птица», «Петрушка», «Весна священная». В «Весне священной» композитор использует литовскую народную музыку – наверняка отдавая должное Чюрлёнису. В Устилуге следы «Черного солнца» терялись: война, революционные события… Делалось много попыток отыскать картину, но и по сей день результат поиска отрицательный. Надеемся, пока…

В последние годы музей приобрел из собрания семьи потомков Чюрлёниса четыре графические работы, 62 открытки Константинаса и несколько писем к Софии.

«Что было истинно великим…»

В сороковых-пятидесятых годах художественное искусство Микалоюса Константинаса Чюрлёниса претерпело, если можно так сказать, еще и «моральные» испытания. Как известно, во второй половине 1940-х – первой половине 1950-х годов в послевоенном Советском Союзе идеологическая борьба вновь развернулась, пусть и не на полную мощь – как в 1930-е. Но, чтобы понять, что творилось в стране, достаточно вспомнить печально знаменитое постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» – документ, принятый оргбюро ЦК ВКП(б) 14 августа 1946 года. Оно затронуло судьбы отдельных периодических изданий, способствовало исключению Анны Ахматовой и Михаила Зощенко из Союза писателей СССР, вызвало широкий общественный резонанс. Постановление коснулось и судеб писателей и поэтов, чьи фамилии вскользь прозвучали либо в самом документе, либо в докладах секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова, – Юрия Германа, Геннадия Гора, Александра Хазина, Владимира Орлова, отлученных от литературы. По словам Константина Симонова, «мы все упомянуты в этом постановлении, даже если там нет наших имен». (Оно было признано ошибочным и отменено только в 1988 году.) Микалоюс Константинас Чюрлёнис в подобных, к сожалению, судьбоносных (для многих деятелей искусства) партийных документах союзного значения не фигурировал, однако запретов и гонений не избежал. До 1953 года. То есть до смерти Иосифа Сталина.

29–30 ноября 1950 года состоялось заседание ЦК КП Литвы с повесткой «Обсуждение художественного наследия М. К.Чюрлёниса». На нем московские критики в высоких чинах говорили о Чюрлёнисе не иначе как с эпитетами «буржуазный националист», «формалист», «декадент», «мистик». Дошло до того, что прозвучало предложение – уничтожить работы Чюрлёниса. И только благодаря неравнодушным людям удалось сохранить и имя, и произведения, и теплое, светлое отношение литовского народа к своему гению.

В архиве в делах ЦК КП Литвы имеется стенограмма на 66 страницах этого позорного судилища.

Поэт Александр Кушнер написал: «Времена не выбирают, / В них живут и умирают…» Это так, но…

Наш век пройдет. Откроются архивы,

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда.

Это – Николай Тихонов.

И вот «иных богов уже поблекли лики», а Микалоюс Константинас Чюрлёнис – гордость литовского народа. И не только литовского.

В 1963 году в Друскининкае был открыт музейный комплекс – Дом-музей М. К. Чюрлёниса. В усадьбе его родителей. Оба дома воссозданы в том виде, в каком они были, когда Микалоюс Константинас приезжал на побывку и подолгу жил, где его по-домашнему звали Кастукасом. Посетители утверждают, что музейным работникам удается сохранить дух семьи Чюрлёнис. Здесь не только радушно принимают посетителей, но и каждый год осенью устраивают музыкальные фестивали – слушатели располагаются на скамейках в саду под яблонями. Музыка Чюрлёниса звучит из распахнутых окон. Как и более 100 лет назад…

Жизнь, отданная Чюрлёнису и политике

Современный выдающийся литовский музыковед и политик Витаутас Ландсбергис утверждал, что значительную часть своей жизни и работы он посвятил Чюрлёнису, объясняя это тем, что «это удивительный творец, мощью интеллекта и воображения распахнувший новые горизонты перед литовской живописью и музыкой, раздавший сокровенные тайны человека и человечества».

Витаутас Ландсбергис – лидер движения за независимость Литвы Саюдис, первый глава Литовской Республики после обретения ею независимости от СССР до 1992 года. С 2004 по 2014 год – член Европейского парламента, председатель Верховного Совета Литвы (1990–1992), сейма Литовской Республики в 1992 и 1996–2000 годах.

30 июня 2022 года сейм Литовской Республики наделил Витаутаса Ландсбергиса статусом главы государства.

Он родился в семье литовского архитектора Витаутаса Ландсбергиса-Жямкальниса, министра коммунального хозяйства во Временном правительстве Литвы, и врача-окулиста Оны Яблонските-Ландсбергене. В Каунасе окончил среднюю школу и музыкальную школу имени Юозаса Груодиса. Учился в Государственной консерватории Литовской ССР в Вильнюсе. Преподавал в Музыкальной школе имени М. К. Чюрлёниса[120] и в Вильнюсском педагогическом университете, с 1974 года – в Вильнюсской консерватории[121]. В 1969 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата искусствоведения о композиторском творчестве Микалоюса Константинаса Чюрлёниса. В 1994-м защитил докторскую диссертацию.

Входил в состав редколлегии Главного издательства энциклопедии Литовской ССР. Был членом правления и секретариата Союза композиторов Литвы, председателем Общества М. К. Чюрлёниса.

Напомним кстати: дед Витаутаса – Габриелюс Ландсбергис-Жямкальнис был лично знаком с Чюрлёнисом; в 1906 году они плотно общались при подготовке Первой литовской художественной выставки.

«После войны (Второй мировой. – Ю. Ш., В. Ж.), особенно в 1950–1954 годах, его [Чюрлёниса] живопись была фактически под запретом. Потому, наверное, что искусство и интеллигенция Литвы совершенно не осоветились, по-прежнему опирались на богатство своей культуры, одним из столпов которой был М. К. Чюрлёнис. Этот столп следовало разрушить. Некоторые художники старшего поколения достойно защищали творчество Чюрлёниса и за это попали в немилость. Музыкантам защищать и пропагандировать Чюрлёниса было несколько легче; в этой группе оказался и я», – писал Витаутас Ландсбергис в книге «Балтийский разлом».

«На четвертом курсе, – вспоминал он, – один мой друг-филолог обратил внимание на рукописи Чюрлёниса, а мы уже знали, что у него многое не напечатано. Я. Чюрлёните также была озабочена тем, чтобы замечательная, но малоизвестная музыка брата не пропала. Я начал исполнять на концертах в консерватории эти неизданные произведения, которые еще никто не слышал.

На дипломном экзамене 1955 года я играл пять таких прелюдов. Сталин уже два года как умер. В печати впервые после войны появились благожелательные статьи, напомнившие, что был такой Чюрлёнис и, хотя в его творчестве не все ясно, однако им создано немало ценного, особенно в музыке».

В Каунасском государственном художественном музее имени М. К. Чюрлёниса Ландсбергис познакомился с Валерией Каружене, хранительницей наследия своего гениального брата. Валерия Константиновна показывала ему рукописи, где ноты были «начертаны бледным карандашом». Витаутас взялся их переписывать, а переписав, сличал с опубликованными до войны. Оказалось: в довоенных партитурах есть какие-то «странные места» – не просто опечатки, а редакторские ошибки, возникшие скорее всего оттого, что были плохо расшифрованы рукописи.

«Пусть другие играют неверно, зато я играю правильно!» – радовался за себя (и за Чюрлёниса!) молодой музыкант и исследователь.

Ландсбергис вместе с Валерией и Ядвигой, сестрами Чюрлёниса, разыскивал, расшифровывал неопубликованные его ноты. Он фактически первым (после запретов на Чюрлёниса) начал исполнять фортепианные произведения.

Вскоре после окончания консерватории Ландсбергис написал статью, где утверждал, что искусство Чюрлёниса – это невероятная ценность, которую «надо знать», которой надо дорожить, что имеется много неизданных произведений для фортепиано, которые необходимо издать.

Очень значительным событием стал первый после войны концерт произведений Чюрлёниса, прозвучавший в начале 1956 года. На самом деле он должен был состояться в 1955-м, но возникли «непредвиденные сложности» в организации и проведении празднования восьмидесятилетия со дня рождения Чюрлёниса. Еще раньше Литовской филармонии было разрешено исполнять симфоническую поэму «Море»… без публики. Прослушавшие ее авторитетные композиторы пришли к мнению, что прежде ее необходимо отредактировать, и поручили редактуру композитору Эдуардасу Бальсису.

Эдуардасу Косто Бальсису было уже за тридцать. К тому времени он окончил Каунасскую консерваторию[122] по классу композиции и – в 1953 году – аспирантуру Ленинградской консерватории. Он был талантливый оркестровщик и внес в поэму Чюрлёниса много изменений – только в 1990-м прозвучал первоначальный, «неотредактированный» кем-либо вариант поэмы Чюрлёниса.

В 1956 году были исполнены две симфонические поэмы – «Море» и «Лес»; публика «демонстративно» потребовала повторить «Море». Концерт был «официальным» и в нем не предполагалось участие молодых исполнителей, каковым к тому времени был Ландсбергис. Его бывший консерваторский педагог Алдоа Дварёнене провернула небольшую авантюру. Своему бывшему ученику она велела готовиться к выступлению. В программу же включили другого исполнителя – ее мужа, пианиста и композитора Балиса Дварёнаса. В последний момент, когда было поздно вносить в программу кардинальные изменения, Дварёнас отказался от выступления. Заменить его и предложили Ландсбергису. Молодой исполнитель, к тому времени уже серьезно интересующийся творчеством Чюрлёниса, исполнил неизвестные его произведения, на которые, по убеждению Витаутаса, стоило обратить особое внимание.

В 1962 году Ландсбергис записал первую в Литве (читайте: в Советском Союзе) долгоиграющую грампластинку с произведениями Чюрлёниса, затем – вторую. Еще раньше пластинку с его музыкой записала пианистка Дороти Олдхэм в Австралии, и в США – Викторас Купрявичус.

В 1965-м был учрежден Конкурс пианистов имени М. К. Чюрлёниса.

До 1991 года советские власти не разрешали сделать его международным. Только после обретения Литвой независимости (в 1991 году) впервые был проведен открытый для всего мира Конкурс пианистов и органистов имени М. К. Чюрлёниса.

В 1965 году Ландсбергис написал сценарий первого документального фильма о Чюрлёнисе. Это был необычный по замыслу и воплощению фильм. С большим трудом авторы получили разрешение на его показ в Литве и в Москве, и только.

В этом же году увидела свет первая книга Ландсбергиса о Чюрлёнисе.

Особо следует остановиться на книге «Письма к Софии».

Витаутас Ландсбергис:

«Хотя в 1960 году уже издали большой том его [Чюрлёниса] корреспонденции, однако писем к жене там было мало. Значит, что этих писем гораздо больше, что их хранит дочь Чюрлёниса Дануте Зубовене, я взял на себя труд заполнить этот пробел. Когда Чюрлёнис жил в Петербурге, он писал своей любимой почти каждый день. Жена сберегла его письма, а свои письма, адресованные мужу, сожгла.

Книга “Письма к Софии”, которую я составил и снабдил разнообразным редким материалом, отредактировал, написал предисловие (у руководства были к нему политические претензии, из-за чего выбросили три четверти) и комментарий, – одна из моих любимейших книг. Она не только описывает жизнь гения, она к тому же полна ностальгии; эта трагическая и нежная история любви, понять и оценить которую могут не только литовцы. Я тогда не сумел убедить ближайших – польских и российских – издателей, но до сих пор в этом уверен».

В 1980-м на литовском языке была издана книга Витаутаса Ландсбергиса «Венок Чюрлёнису. Очерки жизни и творчества художника». Она состоит из двух частей – «Оставленные следы» и «О творчестве».

В первой части в главе «Публицистика» Ландсбергис пишет, что Чюрлёнис опубликовал в периодических изданиях десять статей, где первым в литовской печати столь квалифицированно и убедительно заговорил о проблемах изобразительного искусства, реально и трезво оценил состояние национальной культуры своего времени и выдвинул целую программу создания национального (изобразительного и прикладного) искусства.

В главе «К славе» автор повествует и анализирует петербургский период в жизни Чюрлёниса, пишет о том, какой след оставил он в русской культуре, какое значение для литовского искусства имело международное признание творчества Чюрлёниса. Ландсбергис также обращает внимание читателей на влияние творчества Чюрлёниса на Василия Кандинского.

Витаутасу Ландсбергису принадлежит свыше тридцати книг (из них на русском языке изданы только две); он исследовал, главным образом, творчество М. К. Чюрлёниса: «Соната весны»[123] (1965), «Творчество Чюрлёниса» (1975), «Венок Чюрлёнису»[124] (1980) и другие; он составитель и редактор изданий музыкальных произведений Чюрлёниса.

Чем круглее отмечаемая дата…

Не только в Советском Союзе издавались, позже – в независимых Литве и России издаются книги, альбомы, комплекты открыток, защищаются диссертации, ведутся серьезные исследования.

В середине 1960-х годов вышли книги о Чюрлёнисе музыковедов Витаутаса Ландсбергиса, Юозаса Гаудримаса, искусствоведа и писателя Аугустинаса Савицкаса – на русском языке. Это были первые ласточки. Далее книги стали выходить на разных языках, в разных странах, и несть им числа. А сколько на сегодняшний день опубликовано статей в периодической печати и в тематических сборниках, подсчитать вообще невозможно. Однако можно сказать: публикации о Чюрлёнисе есть более чем на тридцати языках мира.

В 1975 году исполнилось 100 лет со дня рождения Микалоюса Константинаса Чюрлёниса. Не только в Литве, но и России, в других союзных республиках, и в зарубежных государствах широко отмечался юбилей. Проводились конференции, концерты, устраивались выставки, издавались книги, альбомы.

В Москве в Третьяковской галерее открылась персональная выставка Чюрлёниса.

В Друскининкае Чюрлёнису установлен бронзовый памятник. Он был неоднозначно воспринят не только приверженцами классического искусства. Несколько месяцев властями города рассматривался вопрос его установки или не установки, уж слишком модерновым – по тем временам – он был. Однако через год авторы памятника – скульптор Владас Вильджюнас и архитектор Римантас Повилас Дичюс – удостоились Государственной премии Литовской ССР. Монумент был отлит в Ленинграде.

Была выпущена почтовая марка. За основу не то графического, не то скульптурного изображения головы Чюрлёниса неведомый нам художник взял его самую известную фотографию, но подал ее зеркально. Почему? Это объяснимо. Место почтовой марки в правом верхнем углу конверта, а по правилам полиграфии человек не должен «смотреть» за обрез. Но беда даже не в этом. Чюрлёнис выглядит лет на пятнадцать-двадцать старше. Зачем было его старить и таким образом вводить в заблуждение минимум четыре миллиона 200 тысяч человек (тираж!), непонятно. Можно подумать, что художник, получивший заказ на выполнение эскиза марки, не посчитал нужным ознакомиться с биографией Чюрлёниса. Но по низу и по верху изображения катятся волны из «Сонаты моря». Значит, видел-таки, по крайней мере, одну его работу. И этому ремесленнику следует сказать «спасибо». Поскольку к тому времени большинство граждан необъятного Советского Союза и не подозревали о существовании выдающегося представителя литовского народа. (22 сентября 1975 года на почтамте Вильнюса производилось гашение почтовой марки специальным штемпелем.)

В последующие годы будут выпускаться конверты с портретом Чюрлёниса и с изображением памятника ему в Друскининкае.

В 1975-м народные мастера со всей Литвы собрались и создали ансамбль скульптур (в четырнадцати местах, по одной или группами) у дороги от Варены, где Чюрлёнис родился, до Друскининкая. Каждый мастер по-своему воспринял и трактовал личность и творчество Чюрлёниса. В создании ансамбля приняли участие резчики по дереву, кузнецы, живописец, а также профессиональный скульптор Стяпонас (Степанас) Шараповас и искусствовед Алдона Кирейлене. Созданный ансамбль они назвали «Дорога Чюрлёниса».

3 октября 1975 года советским астрономом Николаем Черных в Крымской астрофизической обсерватории в поселке Научный, на Крымском полуострове, была открыта малая планета – каменистый астероид эвномиевой (вытянутой, довольно правильной) формы из центральных областей пояса астероидов, диаметром около девяти километров. Позже назван в честь Микалоюса Константинаса Чюрлёниса. Утвержденное название было опубликовано Центром малых планет 17 февраля 1984 года (MPC 8542).

Свидетельство о присвоении малой планете имени «Чюрлёнис», подписанное академиком, лауреатом Нобелевской премии, академиком Жоресом Алфёровым, одним из авторов данной книги (Юрием Шенявским) было передано в Национальный художественный музей имени М. К. Чюрлёниса в Каунасе. Так имя первого космиста в живописи вполне заслуженно вписано в просторы Космоса.

А десятилетием раньше, в 1964-м, литовские альпинисты на Памире покорили безымянную вершину высотой 5820 метров и назвали ее Пик Чюрлёниса. В 2011-м музыкант Рокас Зубовас пообещал совершить восхождение на пик имени своего прадеда (ныне на территории Таджикистана). И совершил! В 2015-м, когда отмечалось 140-летие М. К. Чюрлёниса. Напомним, его отец Константин был альпинистом и погиб в горах. Сам же Рокас далек от «спорта смелых», как называют альпинизм.

– Очень необычно, что имя Чюрлёниса проникло даже в спорт, – иронизировал Рокас.

В юбилейном 1975-м в Италии был издан альбом и комплект репродукций картин Чюрлёниса.

Выставка его живописных работ проходила в 1979 году в Западном Берлине, в 1981-м – в Париже.

(Čiurlionis Peak) на Памире. Таджикистан

Свидетельство РАН о присвоении малой планете названия «2420 Чюрлёнис» (2420 Čiurlionis)

Благодаря многочисленным выставкам Чюрлёниса интерес к его творчеству появился во многих странах – в Италии, Японии, Германии, Австралии…

Память литовского гения чтут не только в Литве, но и в других странах, например в Германии.

В вестибюле консерватории Лейпцига, где учился Чюрлёнис, на стене – его барельеф, работа литовского скульптора Владаса Вильджюнаса, автора памятника Чюрлёнису в Друскининкае.

Выставки работ Чюрлёниса проводились в Берлине, Дуйсбурге, Бонне, Франкфурте-на-Майне, Кёльне.

В 1938 году в Германии вышла объемная монография искусствоведа Николая Воробьева «Природа Литвы в живописи М. К. Чюрлёниса».

Более 100 публикаций на немецком языке о Чюрлёнисе состоялось с 1911 года по настоящее время. В 1975 году в Дрездене выпустили альбом репродукций (201 репродукция!) с большой вступительной статьей Гитиуса Вийткунаса.

Ноты музыкальных произведений издавались в Германии неоднократно.

Профессор Ойген Фрош читал лекции о Чюрлёнисе в Художественной школе Троссингена.

Можно приводить примеры интереса немцев к творчеству Микалоюса Константинаса Чюрлёниса еще и еще. Но правильнее будет, наверное, упомянуть о «незначительном» на первый взгляд событии, произошедшем в воскресенье 23 сентября 1945 года. В разрушенном Берлине, в кинотеатре «Европа», что был на Бюксентштайн-аллее, пианистка Кристина Мюллер-Хуэлс исполняла музыкальные произведения Чюрлёниса! У этого концерта своя невероятная предыстория.

Художник и искусствовед Фриц Озе впервые узнал о Чюрлёнисе в начале 1930-х. Чуть позже ему о нем рассказывал Василий Кандинский, назвавший Чюрлёниса «художником с редкостным дарованием».

В 1938 году Фриц Озе приезжает в Каунас с намерением начать основательное изучение творчества Чюрлёниса и написать о нем монографию. В Каунасе он встречается с Паулюсом Галауне, Ядвигой Чюрлёните. Из Литвы он увозит подарки, в числе которых карандашные эскизы Чюрлёниса и ноты его произведений, изданные в 1925 году. С нотами Озе знакомит своего друга, пианиста и композитора Фрица Тене. И в доме 111 по Кюрфюрстендамм, наверное, впервые в Германии после 1902 года прозвучала музыка Чюрлёниса. И не только музыка. Фриц Озе рассказывал о Литве, об удивительном литовском художнике, показывал репродукции его картин.

В январе 1944 года Озе передал ноты произведений Чюрлёниса молодой пианистке Кристине Мюллер-Хуэлс, ученице Фрица Тене. А через несколько дней при бомбардировке погибло всё, привезенное Озе из Литвы, в том числе рукопись его книги о Чюрлёнисе. Семьи Озе и Тене чудом остались живы. А ноты? Ноты находились же у фрау Мюллер-Хуэлс! По ним-то она и играла в кинотеатре «Европа» в 1945 году.

В 1989 году Юрий Шенявский, один из авторов этой книги, встречался с фрау Мюллер-Хуэлс у нее дома в Грюнау, пригороде Берлина. Она играла Чюрлёниса, и на рояле лежали те же ноты…

«Картинам грозит опасность…»

С начала 1990-х годов персональные выставки Чюрлёниса побывали более чем в двадцати пяти зарубежных городах! Хорошо это или плохо? С одной стороны хорошо – зрители, что называется, воочию познакомились с творчеством легендарного литовского художника. А с другой?.. Картины плохо «переносят» переезды, смену климата – краски осыпаются, тускнеют. В начале 1970-х годов искусствоведы (и общественность) обеспокоились их состоянием. Впрочем, – почему в начале 1970-х?! Еще в 1920-м отмечалось, что некоторые картины были в «неудовлетворительном состоянии». Пастель и темпера – краски, которыми было написано абсолютное большинство картин, не выдерживали перевозок, изменений температуры и влажности. Все это сказалось на состоянии картин. Картины прошли реставрацию. Мягко говоря, не совсем удачную…

В «Литературной газете» 8 сентября 1971 года в «подвале», в рубрике «Почта 8-й полосы» под заголовком «Спасти краски Чюрлёниса» (без восклицательного знака!) было опубликовано письмо, которое подписали:

«В. Чюрлёните-Каружене, зав. Галереей им. М. К. Чюрлёниса

Я. Чюрлёните, доктор искусствоведения

Э. Бальсис, народный артист Литвы

И. Кузминскис, председатель правления Союза художников Литвы

А. Сидоров, член-корреспондент АН СССР

Ф. Розинер, литератор».

Процитируем фрагмент:

«…К сожалению, картинам Чюрлёниса грозит опасность постепенного выцветания. “Врагами” картин Чюрлёниса являются качество бумаги, на которой они написаны, и качество красок. Древесина в авторском листе, канифольная проклейка бумаги разрушающе действуют на краски. Колорит картин меняется, они блекнут…

Что же можно предпринять? Первым и неотложным делом должна стать фиксация нынешнего состояния картин путем снятия факсимильных копий… По возможности максимально исключить перемещение картин. Следовало бы собрать все сведения, не исключая зарубежный опыт, в области известных способов факсимильного копирования, консервации и реставрации картин, выполненных в аналогичной технике…»

Как рассказывала Валерия Чюрлёните-Каружене одному из авторов (Юрию Шенявскому), велись переговоры с японской фирмой о возможности копирования на высоком уровне, где владели в то время необходимой для этого технологией. В качестве оплаты требовалось передать в Страну восходящего солнца одну из живописных «Сонат», на что никто не готов был пойти.

Марк Эткинд в монографии «Мир как большая симфония: Книга о художнике Чюрлёнисе» пишет: «Да и учился он не так, как все. Его обуревала, поглощала страсть к творчеству. ‹…› Чюрлёнис рисует пастелью по желтоватой, как картон, бумаге, и этот фон становится главным в колористической структуре листа…»

«Желтоватая, как картон», бумага подается как некая находка художника. Конечно же, это не так. Если бы так, Мстислав Добужинский не сожалел бы: «Если бы я был меценатом, то обязательно раздобыл бы денег, чтобы Чюрлёнис перенес свои видения с картона на стены храма или какого-то монументального здания».

Потомки по прямой

София Чюрлёнене-Кимантайте пережила Константинаса на 47 лет. Замуж больше не выходила. С дочерью Дануте поселилась в Каунасе. Преподавала литовский язык в Государственной театральной школе актерского мастерства, а также на гуманитарном факультете Университета Витовта Великого[125].

София посвятила свою жизнь литературе, общественной деятельности и, конечно же, сохранению наследия мужа. Ее вклад в популяризацию национальной культуры весьма велик; она написала несколько учебников литовского языка, перевела на литовский произведения Гомера, Мольера, Флобера. Она автор популярных в Литве новелл, пьес, рассказов, стихотворений.

В 1930-х годах София Чюрлёнене-Кимантайте стала одним из лидеров национального литовского движения скаутов, представляла интересы Литвы в Лиге Наций.

В годы Второй мировой войны помогала спасать еврейских детей, пряча их в собственном доме. София не воспользовалась возможностью эмигрировать из страны и осталась в Литве, которая в 1940-м вошла в состав СССР. Она, как и прежде, много работала с молодежью, регулярно посещала школы, где читала лекции, общалась с учителями, делилась опытом, воспоминаниями. Современники называли ее «матерью всей Литвы».

София Чюрлёнене-Кимантайте скончалась 1 декабря 1958 года в возрасте семидесяти двух лет. Проводить ее в последний путь, как говорят, вышел весь Каунас.

Дочь Софии и Константинаса, Дануте – Дануте Чюрлёните-Зубовене – также стала известной писательницей. Замуж вышла она за Владимираса Зубоваса, представителя известной в России династии графов Зубовых. Скончалась в 1995 году.

У Дануте Чюрлёните-Зубовене было трое детей.

Даля Зубовайте-Палукайтене родилась в 1938 году, скончалась в 2022-м, была она скульптор, у нее двое правнучек – это уже пятое поколение потомков М. К. Чюрлёниса.

Константинас Зубовас – архитектор, альпинист, погиб на восхождении в возрасте тридцати одного года. Его сын, Рокас Зубовас – известный пианист.

Рокас выступил одним из продюсеров посвященного прадеду фильма «Письма к Софии» и исполнил его роль (что и говорить, похож!). Рокас преподает в Литовской музыкальной академии в Вильнюсе по классу рояля.

Еще один сын Дануте – Витаутас Зубовас – родился в 1948 году, он архитектор. Его сын Каститис Зубовас – астрофизик.

Вместо эпилога. «Чтобы озарить его творения навсегда…»

Чем завершить рассказ о таком, как наверняка убедился читатель, удивительном человеке, каким был Микалоюс Константинас Чюрлёнис? Вопрос не простой. Может быть, оценочными высказываниями о нем выдающихся его современников?

Александр Бенуа:

«Несколько картин дают и ключ к тому, что творилось в прозорливой, но терзаемой сомнениями, душе художника. Всем нравится его “Рай” – милая в своей наивности детская сказка о каком-то тихом, но и безотрадном, Царствии Небесном. Между тем, именно эта изящная картина объясняет душевную трагедию Чурляниса. Очень привлекательно и безмятежно, сладко и дремотно в этой райской гавани, от самого берега которой начинается колоссальная лестница, ведущая куда-то… неизвестно куда. Тут на берегах выросла густая зеленая трава с яркими цветами, тут добрые ангелы собирают букеты, тут мягко плещут теплые волны. Ни ветерка, ни палящего солнца, ни грозовых туч. Хорошо здесь. Однако, если это рай, то избави Боже от такой “награды”, от этого “кладбища душ”, в котором нечего делать, нечем и не для кого жить.

Между тем, детской вере Чурляниса (как и многим людям с детской душой) “рай” рисовался именно такой безмятежной “богадельней”, где можно будет “отдохнуть”. На лестницу же, которая от рая ведет неизвестно куда, им боязно не только ступить, но и взглянуть, тогда как именно подъем по ней в бесконечность и есть та “вечная жизнь”, о которой твердят пророчества и откровения.

…на основании… характерных картин можно бы все искусство Чурляниса назвать кошмаром безверия. Но вот в том-то и дело, что в полном безверии обвинять Чурляниса нельзя. Ведь мучило его не отсутствие веры, а несоответствие личной “детской” веры с той широтой познания, с той “мировой мудростью”, которая постоянно развертывалась перед его духовными очами».

Николай Рерих (3 сентября 1936 года, Урусвати, Гималаи):

«Слышу, что имя Чюрлёниса стало национальным именем в Литве, сделалось гордостью народа литовского. От души радуюсь этому. Каждое признание истинной ценности всех веков и народов должно быть приветствовано. Там, где ценят своих героев, творцов и тружеников, там возможно и светлое будущее. Довольно бывшего невежества, когда на разных путях истории мы видели, как попирались и оскорблялись лучшие человеческие достижения. Довольно невежественных отрицаний. Народ может жить лишь светлым допущением и утверждением. Когда постройка идет – все идет.

Еще недавно было принято или осмеивать, или скептически пожимать плечами на все новое и необычное. Ох, уж эти скептики, которые в своих зачерствелых сердцах готовы придушить каждое молодое достижение. Если кто-то является в новой форме, то разве такое обновление уже должно стать уделом растерзания?..

Трудна была земная стезя и Чюрлёниса. Он принес новое, одухотворенное, истинное творчество. Разве этого недостаточно, чтобы дикари, поносители и умалители не возмутились? В их запыленный обиход пытается войти нечто новое – разве не нужно принять самые зверские меры к ограждению их условного благополучия?

Помню, с каким окаменелым скептицизмом четверть века назад во многих кругах были встречены произведения Чюрлёниса. Окаменелые сердца не могли быть тронуты ни торжественностью формы, ни гармонией возвышенно обдуманных тонов, ни прекрасною мыслью, которая напитывала каждое произведение этого истинного художника. Было в нем нечто поистине природно вдохновенное. Сразу Чюрлёнис дал свой стиль, свою концепцию токов и гармоническое соответствие построения. Это было его искусство. Была его сфера. Иначе он не мог и мыслить, и творить. Он был не новатор, но новый. Такого самородка следовало бы поддержать всеми силами. А между тем происходило как раз обратное. Его прекраснейшие композиции оставлялись под сомнением. Во время моего председательствования в “Мире Искусства” много копий пришлось преломить за искусство Чюрлёниса. Очень отзывчиво отнесся Добужинский. Тонкий художник и знаток Александр Бенуа, конечно, глубоко почувствовал очарование Чюрлёниса. Но даже и в лучших кругах, увы, очень многие не понимали и отрицали.

…Чюрлёнис в своих прекрасно-напевных мирных созданиях тоже мог бы написать похвалу врагам. Дикари и враги много потрудились для его будущей славы. И пришла она, эта легкокрылая гостья, не для того чтобы только переночевать около произведений Чюрлёниса, но чтобы озарить его творения навсегда. Велика радость, когда можно отметить, что весь народ признал свою истинную ценность. Недавно всенародно хоронили великого писателя Горького. В этой всенародности был крик признательности всеобщей. Не ему, ушедшему, но во имя справедливости прекрасен был порыв дружный, превознесший ценность искусства.

Прекрасно признание Чюрлёниса литовским народом. Это тоже будет не временный взрыв сантимента, но твердое признание, низкий поклон всенародный творцу и труженику. Радуюсь вестям из Литвы о признании прекрасного художника Чюрлёниса».

Сергей Маковский:

«Есть художники, судьба которых обрывается, как грустная, полувнятная песнь. Они приходят к нам, одинокие, загадочные, с руками, полными сокровищ, желая рассказать много – о чудесах далеких, о странах мечты нездешней, но внезапно уходят, не открыв своей тайны… Недолгая жизнь Чурляниса – тоже недопетая песнь. Смерть ревниво увела его от нас в ту минуту, когда казалось – вот-вот из рук его польются сокровища и осветятся сумерки его мечты.

…Искусство Чурляниса без сомнения национально. Он не только сын века, но и певец своего народа. И, может быть, поэтому так ощутима “легенда” в его картинах, и лиризм уживается в них с каким-то оттенком эпичности. Он был одним из культурных зачинателей Молодой Литвы.

И это особенно дорого нам: национальная почва всегда будет охраняющей силой искусства; художник, умеющий прислушиваться к векам народной жизни, как бы ни было лично его мироощущение, и как бы плохо ни был понят он современниками, не уйдет бесследно. Пусть не допета песнь Чурляниса: другие ее продолжат. Его безвременно угасшее творчество да откроет путь молодым, дерзающим и верующим в пробуждение родной культуры певцам Литвы!»

Антанас Андрияускас (это уже наш с вами современник):

«В силу оригинальности таланта Чюрлёнису удалось заглянуть вперед и охватить своим творчеством те тенденции развития нового искусства, которые в то время проступали в едва заметной форме, и только позже стали общими симптомами новой модернистской чувствительности».

И все же – по праву – последнее слово должно остаться за нашим героем. Итак, Микалоюс Константинас Чюрлёнис!

Соната осени

Осень. Голый сад.

Полураздетые деревья шумят и засыпают листьями тропинки,

а небо серое-серое, и такое грустное,

как только душа может грустить.

Через грядки и поляны идет человек.

С мешком на плечах и граблями в руке

идет через грядки, а там недавно были цветы,

сейчас все равно.

Осень. Грустит душа.

А небо серое. Нет пути!

Его засыпали желтые кленовые листья.

Деревья стоят полураздетые в опустелом саду и шумят.

Осень. Опять сыплет дождь, неторопливо опадают листья,

кружат вокруг и ложатся на траву,

на кусты, на тропинки.

Все равно. Один умерший лист

коснулся, скользя у моего лица,

руки, а потом упал тут же

под ногами, так что я переступил осторожно,

чтобы не растоптать его.

Блуждая в саду, я топтал другие листья

и чувствовал их под ногами.

Их много-много – невозможно уберечься.

А шуршат так удивительно сухо, застыло,

Как будто говорят – не стесняйся, нам все равно.

Посередине сада стоит пустой дом.

Недавно здесь жили люди,

дети смотрели из окон, смеялись.

Грустно, что окна забиты досками,

но дом сейчас пуст.

Осень. Дождь перестал,

и солнце раздвинуло грустную занавесь облаков и взглянуло.

Какое прекрасное!

Засиял опустелый сад,

полураздетые деревья перестали шуметь,

а листья непрестанно падают на траву, на кусты, на тропинки.

Им все равно.

Осень. Грустит душа. Оттого, что взглянуло солнце,

душе еще грустней.

Я сел на скамью близ пустого дома

и смотрел на забитые досками окна.

И показалось мне, что этот сад без конца,

Что он раскинулся по всей земле и опустелый.

Кое-где стоят отдельно пустые дома,

их окна забиты досками,

а тропинки, пути совсем засыпаны увядшими листьями.

Осень окутала всю землю,

а земля это грустный опустелый сад.

Полураздетые деревья шумят и плачут увядшими листьями,

и всё больше их засыпают все пути на земле,

все тропинки, всё… вся…

Осень и грусть по всей земле,

а через грядки и поляны идет человек

с мешком на плечах и с граблями в руке,

и стучится напрасно в дома,

идет дальше и стучится, все дальше и дальше,

везде напрасно.

Дома пусты, и окна забиты досками.

Ничего, что прежде тут жили люди,

что из окон смотрели дети, смеялись.

Сейчас окна разбиты, потому что дома пусты, что осень.

Так, осень. И сад покинут. И деревья шумят и плачут,

и небо серое-серое, и такое грустное,

как только душа может грустить.

Осень.

Основные даты жизни и творчества М. К. Чюрлёниса

1875, 22 сентября – в литовском городе Ораны (Варена) в семье Константинаса и Аделе Чюрлёнис родился сын Микалоюс Константинас.

1878 – переезд Чюрлёнисов в город Друскеники (Друскининкай).

1879 – рождение сестры Марии.

1881 – рождение брата Повиласа.

1883 – рождение сестры Юзе.

1885 – Микалоюс Константинас оканчивает начальную школу.

1887 – рождение брата Стасиса.

1889 – начало обучения Микалоюса Константинаса в музыкальной школе князя Михаила Огинского (по 1893 год) в городе Плунгяны (Плунге).

1890 – рождение брата Пятраса.

1893 – рождение брата Йонаса.

1894 – Микалоюс Константинас поступил в Варшавский музыкальный институт по классу фортепиано.

1895 – перевод в класс композиции.

1896 – рождение сестры Валерии.

1897 – перевод в класс композиции.

1899 – окончание Варшавского музыкального института (в качестве выпускной работы написана кантата для хора и симфонического оркестра «De profundis» («Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…» – 129-й псалом Давида). Рождение сестры Ядвиги.

1900 – начало работы над симфонической поэмой «В лесу» (окончена в 1901 году).

1901, осень – поступление в Лейпцигскую консерваторию.

1902, осень – окончание курса в Лейпцигской консерватории. Возвращение в Варшаву.

Приступил к занятиям в частной школе живописи и художественных ремесел Яна Каузика в Варшаве (по 1903 год). Начал писать симфоническую поэму «Море» (окончена в 1907 году).

1904, весна – поступление в Варшавскую школу изящных искусств Казимира Стабровского.

1905 – первая годовая выставка Школы изящных искусств в Варшаве.

Лето – поездка на Кавказ с семьей Вольман.

1906, весна – выставка работ учеников Варшавской школы изящных искусств в Санкт-Петербурге.

Лето – поездка по городам Европы – Прага, Дрезден, Нюрнберг, Мюнхен, Вена.

1907, январь – март – участие в Первой литовской художественной выставке в Вильне (Вильнюсе).

Знакомство с Софией Кимантайте.

Осень – переезд на жительство в Вильну.

Руководит хором, пишет статьи, готовит Вторую литовскую выставку, участвует в создании Литовского художественного общества, становится его вице-председателем.

1908, февраль – апрель – участие во Второй литовской художественной выставке в Вильне.

Октябрь – декабрь – пребывание в Санкт-Петербурге. Знакомство с художниками «Мира искусства».

1909, 1 января – венчание Микалоюса Константинаса Чюрлёниса и Софии Кимантайте в местечке Шатейкяй.

Начало января – приезд с супругой в Санкт-Петербург.

Работы Чурлёниса демонстрируются на выставках, музыкальные произведения исполняются в концертах в Санкт-Петербурге.

Весна – возвращение в Литву вместе с супругой.

Лето – живут с женой в городах Поланген (Паланга) и Плунгяны.

Сентябрь – приезд Чурлёниса в Петербург, участие в художественной и музыкальной жизни столицы Российской империи.

Декабрь – Чурлёнис заболевает, жена увозит его в Друскеники, затем в больницу под Варшавой.

1910, 30 мая – рождение дочери Дануте.

5 ноября – пишет последнее письмо супруге – поздравляет с рождением дочери.

1911, 10 апреля – кончина Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

13 апреля – похороны Чюрлёниса на кладбище Расу в Вильне.

Литература

Чюрлёнис М. К. О музыке и живописи: Письма, записи, статьи / Подг. текста В. Чюрлёните-Каружене. Вильнюс, 1960. [Лит.]

Чюрлёнис М. К. Письма к Софии /Сост. и подгот. Витаутас Ландсбергис. Вильнюс, 1973. [Лит.]

Чюрлёните Я. Воспоминания о М. К. Чюрлёнисе / Пер. с лит. А. Берман. Вильнюс: Vaga, 1975.

Библиографический справочник по «Выставкам 36-ти художников» и выставкам «Союза русских художников» 1901–1923 годов: Приложение 1 // Цит. по: Лапшин В. П. Союз русских художников. Л.: Художник РСФСР, 1974.

Воложин С. И. Со-мнение: Попытка приобщиться к художественному миру Чюрлёниса. Одесса: Студия «Негоциант», 1999.

Воложин С. И. Чюрлёнис. Художественный смысл произведений живописи и литературы // http://art-otkrytie.narod.ru/chiurlionis6.htm

Горин И., Шенявский Ю. Чюрлёнис. Поэзия творчества. СПб.: Союз художников, 2015.

Гостев А. П., Игнатович Ф. И., Игнатович Г. П. Врач И. И. Маркевич – первооткрыватель музыкального таланта М. К. Чюрлёниса. Минск, 1994.

Добужинский М. В. Воспоминания / Изд. подгот. Г. И. Чугунов. М.: Наука, 1987.

Ефремов Г. Избранные сочинения: Т. 3. Мы люди друг другу. Дневниковая проза. «Балтийский разлом» [Фрагменты политической биографии Витаутаса Ландсбергиса]. Вильнюс: LLVS, 2016.

Жемойтелите Я. Забытые кумиры: Чюрлёнис // https://lomonosov.org/article/zabytye_kumiry_churlenis.htm

Жемойтель Я. Л. Соната звезд: Искусство М. К. Чюрлёниса и художественные традиции Серебряного века. Петрозаводск: Северное сияние; Изд-во КГПА, 2012.

Ландсбергис В. Творчество Чюрлёниса. (Соната весны) Л.: Музыка, 1975.

Лапшин В. П. Союз русских художников. Л.: Художник РСФСР, 1974.

Леман Б. А. Чурлянис. Пг.: Н. И. Бутковская, 1916.

Лозинская Р. История любви в картинах: Микалоюс Чюрлёнис и София Кимантайте // https://artchive.ru/publications/4410~Istorija_ljubvi_v_kartinakh_Mikalojus_Chjurlenis_i_Sofija_Kimantajte

Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Платон. Аристотель. М.: Молодая гвардия, 2005.

Розинер Ф. Я. Гимн солнцу: Чюрлёнис: Искусствоведческая повесть. М.: Молодая гвардия, 1974.

Розинер Ф. Я. Искусство Чюрлёниса: Жизнь. Личность. Живопись. Музыка. Поэзия. Философия творчества. М.: Терра, 1993.

Черепица В. Н. Звенья цепи единой: Большие и малые события в истории Гродненщины XIX – ХХ столетий. Гродно: ГрГУ им. Я. Купалы, 2009.

Шенявский Ю. Л. Чюрлёнис в русской поэзии. СПб.: ПАКО, 1993.

Шенявский Ю. Л. Чюрлёнис и Санкт-Петербург. Вильна: Fodijas, 2018.

Шустер Д. Встречи с Чюрлёнисом // Нева. 2005. № 12.

Эткинд М. Мир как большая симфония: Книга о художнике Чюрлёнисе. Л.: Искусство, 1970.

Сноски

1

Mikalojus Konstantinas Čiurlionis (лит.); Mikołaj Konstanty Czurlanis (польск.).

2

Ныне Лишкява и близлежащие деревни относятся к Варенскому району Алитусского уезда Литвы.

3

Ныне Друскининкай, Литва.

4

Дайнавское (Дайновское) удельное княжество (XIII–XIV века) в составе Великого княжества Литовского занимало территорию между реками Неманом и Вилией.

5

Ныне Алитус, Литва.

6

С 1939 года Вильнюс, Литва.

7

Здесь и далее даты приводятся по новому стилю.

8

Дом-музей М. К. Чюрлёниса; современный адрес: Друскининкай, ул. Чюрлёниса, 35.

9

Malcolm Kogut (англ.).

10

Вариант названия – улица Святого Якуба.

11

Иначе – Михал Огиньский; Michał Mikołaj Ogiński (польск.).

12

Ныне Плунге, Литва.

13

Перкунас – бог-громовержец в балтийской мифологии.

14

Учреждено в Вильне в январе 1909 года (действовало до 1914 года, до начала Первой мировой войны).

15

Современное название станции – Кайшядорис.

16

Ныне Лиепая, Латвия.

17

Ныне Трокай, Литва.

18

Более известна как Польское восстание (в польской историографии – Ноябрьское восстание).

19

«Morskie oko» (польск.).

20

Иначе – Январское восстание.

21

Униатская церковь – соединение православной и католической церкви на основе унии – объединения конфессий – при главенстве католической, но с сохранением значительной части православных обрядов.

22

Перевод (по просьбе авторов) Вероники Беляевой-Сачук.

23

«Arnold Fibiger».

24

Иначе – Мауриций Клеменс Замойский.

25

В немецкой литературе – Шлезвиг-Гольштейнская, в датской – Трехлетняя война (1848–1850 годы).

26

«Пся крев» – двольно распространенное в Польше ругательство. В переводе на русский «собачья кровь».

27

Гевандхауз (Гевандхаус) – концертный зал (филармония) в Лейпциге, Германия.

28

Ныне Музей изобразительных искусств Лейпцига.

29

В России Витаутас Ландсбергис (лит. Vytautas Landsbergis, род. 1932) более известен как политик, он – лидер движения за независимость Литвы, глава обретшей в 1990 году независимость Литовской Республики.

30

Кломпы (клумпы) – деревянные башмаки.

31

«Die Toteninsel» (нем.).

32

Dezso d’Antalffy (венг.).

33

«Młoda Polska» (польск.).

34

Позже – Рисовальная школа.

35

С 1991 года – Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ).

36

Авторский перевод с литовского В. Коновалова.

37

Nacionalinis Mikalojaus Konstantino Čiurlionio dailės muziejus (лит.). Современный адрес: Каунас, улица Путвинскё, 55.

38

Ныне Тбилиси, Грузия.

39

Ныне Батуми, Грузия.

40

Приводятся фрагментарно.

41

Авторский перевод с литовского В. Коновалова.

42

Имеется в виду Криница – поселение (ныне село) на Черноморском побережье Кавказа между Геленджиком и Архипо-Осиповкой.

43

«Vieverselis» (лит.).

44

«Kurier Wileński» (лит.).

45

«Lietuva» (лит.).

46

Полное имя – Эдуард Михаил Иоганн Мария Фрейхер фон дер Ропп.

47

Ныне Каунас, Литва.

48

Иное название – Нерис.

49

Современный адрес: улица Антакальнё, 6.

50

«Vilniaus žinios» (лит.).

51

Раполас Якимавичюс (лит. Rapolas Jakimavičius).

52

Ныне Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова.

53

«Vilniaus kankles» (лит.).

54

Канклес (лит. kanklės) – литовский струнный щипковый музыкальный инструмент. Имеет значительное сходство с латышским коклес, эстонским каннелем, карело-финским кантеле и русскими крыловидными (звончатыми) гуслями.

55

Tautos namai (лит.).

56

Авторский перевод с литовского М. Рашковского.

57

«Захента» («Zachęta», «Поощрение») – Национальная галерея искусств, где экспонируются работы выдающихся польских художников: Яна Матейко, Войцеха Герсона, Юзефа Брандта, Юзефа Хелмонского, Юзефа Мегоффера, Станислава Выспянского. В описываемое время Захента уже была самым престижным и желанным экспозиционным пространством для польских художников.

58

Католики отмечают Рождество Христово в ночь с 24 на 25 декабря.

59

M. K. Čiurlionio namai (лит.). Современный адрес: Вильнюс, ул. Савичяус, 11.

60

«Tautiška giesmė» (лит.).

61

Хорошо.

62

«Lietuviškos kalbos gramatika» (лит.).

63

«Viltis» (лит.).

64

Ныне Ширвинтос, Литва.

65

Ныне Йонишкис, Литва.

66

Kimant (польск.), Kymantas (лит.).

67

Иначе – Викентий Петрович Ярулайтис (1859–1939).

68

Ныне Шяуляй, Литва.

69

«Tėvynės sargas» (лит.).

70

Современный адрес: Невский проспект, дом 32–34.

71

Организованы в 1870 году врачом Адрианом Баранецким, после смерти которого в 1891 году Высшим женским курсам присвоено его имя.

72

Полное имя Лучан Антони Феликс Райдель.

73

Šatrijos Ragana (лит.) – «Ведьма с горы Шатрия».

74

Vilniaus mažasis teatras (лит.).

75

Миндовг (Миндаугас; ок. 1203–1263) – основатель первой династии литовских князей, первый правитель Великого княжества Литовского, единственный коронованный король Литвы.

76

Ныне улица Пилимо – Pylimo gatvė (лит.).

77

Прогимназия – общеобразовательное учреждение среднего образования в Российской империи с программой младших классов гимназии.

78

Ныне Лайсвес-аллея (Аллея Свободы) – Laisvės alėja (лит.).

79

«Laiškai Sofija» (лит.).

80

Имя при рождении – Лейб Хаим Израилевич (Лев Самойлович) Розенберг.

81

Урожденная Пятковская, по отчиму – Мария Морицовна фон Дезен; в первом браке – Николаева.

82

С 1923 года – 7-я Красноармейская.

83

Видунас (лит. Vydūnas – псевдоним; настоящее имя Вильгельмас Стороста; 1868–1953) – литовский драматург, философ. Его драматические произведения основаны на символистской эстетике и близки старинным жанрам мистерий и моралите. В 1927 году стал членом ПЕН-клуба и до послевоенного времени оставался единственным литовцем, принятым в эту всемирную организацию писателей, основанную Голсуорси в 1921 году.

84

Йозас Альбинас Хербачяускас (в русском варианте – Хербачжевский) – писатель и публицист, представитель модернизма; в 1907 году опубликовал драматизированный «Гимн литовских развалин». С Софией Кимантайте был знаком по Кракову, где основал общество «Рута» и выпускал альманах «Габия» (название взято из литовской мифологии: Матка Габия, или Габита – богиня-защитница дома, домашнего очага, также – дух огня).

85

Юозас Таллат-Кялпша (1889–1949) в недалеком будущем – композитор, дирижер, педагог и музыкально-общественный деятель. В 1907 году он, выпускник виленского училища, перебрался в Санкт-Петербург и поступил в консерваторию.

86

Жена Мстислава Добужинского Елизавета Осиповна Волькенштейн (1876–1965; моложе мужа почти на год), дочь потомственного почетного гражданина, управляющего Ростовским купеческим банком, одного из руководителей еврейской общины Ростова-на-Дону и ее представителя в Городской думе Иосифа Фишелевича (Осипа Филипповича) Волькенштейна, племянница известных адвокатов Михаила Филипповича (Моисея Фишелевича) Волькенштейна и Льва Филипповича (Исаака-Лейба Фишелевича) Волькенштейна – гимназических товарищей писателя Антона Чехова; двоюродная сестра драматурга В. М. Волькенштейна, адвоката Ф. А. Волькенштейна и публициста О. А. Волькенштейн.

87

«Эгмонт» – музыка Людвига ван Бетховена к одноименной трагедии Иоганна Вольфганга Гёте. События, описанные в пьесе Гёте, происходят в XVI веке: нидерландский народ восстает против владычества испанцев; возглавляет восстание Эгмонт, который вскоре погибнет, но народ вскоре побеждает и добивается независимости.

88

Иначе «Притча о посланце».

89

См. цветную вкладку.

90

Современный адрес: проспект Римского-Корсакова, 65/11 – Мастерская улица, 11. В 1992 году на этом доме установлена мемориальная доска (авторы Р. Дичус и А. Шнипас).

91

Ныне канал Грибоедова.

92

Ныне улица Союза Печатников.

93

Современный адрес: Университетская набережная, 15.

94

Aubrey Vincent Beardsley (англ.).

95

Улица Глинки, 2.

96

Серпуховская улица, 10.

97

Невский проспект, 16, затем Троицкая улица, 13.

98

Набережная реки Мойки, 38.

99

С 1929 года – улица Рубинштейна.

100

«Тема смерти в живописи и музыке Чюрлёниса».

101

«День гнева», «День Страшного суда».

102

Ныне Лайжува, Литва.

103

«Pragiedruliai» (лит.).

104

«Dėdės ir dėdienės» (лит.).

105

Ныне Даугавпилс, Латвия.

106

Ныне Елгава, Латвия.

107

Современный адрес: Москва, Большая Дмитровка, 15 Б.

108

Современный адрес: Невский проспект, 40–42.

109

Ныне Национальнай художественный музей Украины, современный адрес: улица Грушевского, 6.

110

Современный адрес: Университетская набережная, 15.

111

Наталия Ю.

112

Rasų kapinės (лит.), в царское время – Росса (Роса). Первоначально это кладбище называли Сиротским, затем – Новой Россой. Название Росса возникло из-за одноименного названия предместья города.

113

Armia Krajowa (польск.), буквально – «Отечественная армия».

114

Современный адрес: Таврическая улица, 35 – Тверская улица, 1.

115

Ąžuolų kalnas (лит.).

116

«Vaga» (лит.).

117

«Ateitis» (лит.).

118

Paulius Galaunė (лит.), 1890–1988.

119

«Lithuania in the World» (англ.).

120

Ныне Национальная гимназия искусств имени М. К. Чюрлёниса.

121

Ныне Литовская музыкальная академия.

122

Ныне Литовская академия музыки и театра.

123

«Pavasario sonata» (лит.)

124

«Vainikas Čiurlioniui» (лит.).

125

Vytauto Didžiojo universitetas (лит.).

Content

Юрий Шенявский
Чюрлёнис

Вместо предисловия – от авторов

Пролог. В «укромном местечке Дайнавского края»

Немного предыстории

«Ну-с, малый!»

«Моим сватом стал орга́н!»

Глава первая. «Как некогда, когда я был еще ребенком…» (1875–1889 годы). Ораны – Друскеники

«Литовский Баден-Баден»

«На берегу то ли озера, то ли моря»

«Щедрость Кастукаса из детства»

До Перми и «даже дальше»

Дотянуться до клавиатуры

Проходя мимо костела

Едва ли они были знакомы

«Память о нем нуждается в защите от забвения»

«Полька-сторублевка»

«Не успеваю за собой записывать»

Глава вторая. В «жемайтийском Версале» (1889–1893 годы). Плунгяны

«Восходящий корнями» к языческим временам

«А еще учусь разбирать партитуру»

К чему тянулась душа

Запретные карпы

Ответный удар

Под покровительством Огинского

Глава третья. «Сомневаюсь в своем призвании и таланте» (1894–1900 годы). Варшава – Закрочим – Друскеники

«Комедия ученика и профессора»

Моравские, Маркевичи…

«Этот человек не для тебя!»

Дом на улице Надозёрной

«Сосны шумят – как струнный оркестр»

Березка Адама Мицкевича

«Любовь и деньги – это же несовместимо!»

«Словно опрокинутая жизнь»

«Жизнь словно посветлела»

Глава четвертая. «Скучаешь – имеешь сердце» (1901–1902 годы). Лейпциг

«Сделал весьма большие успехи»

«Неужели жизнь похожа на Лейпцигский музей?»

«Хочу идти и не знаю куда»

Три месяца радужных надежд

Диплом – это «блестящая бумажка»

Глава пятая. Летние хлопоты (1902 год). Друскеники

Музыкальные вариации

«Нет ничего легче, чем быть дирижером!»

«Колодец выкопать – дело нехитрое!»

«Не ладья небесная…»

Глава шестая. «Хочу другой жизни» (1902–1903 годы). Варшава – Друскеники

От «Острова мертвых» до «Симфонии похорон»

«Мальчики живут весело»

Глава седьмая. «Выделялся индивидуальной оригинальностью» (1904 год). Варшава – Друскеники

Живая натура вместо традиционных «гипсов»

«Вера горы свернет!»

Miss Isadora Duncan

Глава восьмая. «В России близится буря» (1904–1905 годы). Варшава – Друскеники – Крым – Кавказ

«Все кончится победой казачьих плеток»

«Я должен стать художником»

«Пианино редко отдыхало»

«Я видел горы, чело которых ласкало облака…»

Глава девятая. «Чюрлянис – родом литвин» (1905 год). Варшава – Друскеники

«Я полон решимости!..»

«Колдуны, явившиеся из-под темной звезды!»

Глава десятая. «Это действительно искусство будущего» (1906 год). Вильна – Санкт-Петербург – Дрезден – Нюрнберг – Мюнхен – Вена – Прага

«Чурляниса вещи произвели фурор в Петербурге»

Скрытое многоголосие «Покоя»

«Как здорово было бы летать на собственных крыльях»

«Лачуга» Рутковского

Глава одиннадцатая. «И займусь другими делами…» (1906 год). Друскеники

«Почему вы не играете мои прелюды?»

Галоши на пианино

«Кастукас, покажи чудо!»

Юрбаркасские странники

«Вы оскорбляете духовное лицо!»

Глава двенадцатая. «Картины Чюрлёниса – это видение будущего» (1907 год). Вильна – Варшава – Друскеники

«Неужели мои картины доставляют большую радость?»

«Хотя его работы и не имели успеха…»

Глава тринадцатая. «Это серьезные дела» (1907 год). Вильна – Варшава – Друскеники

«Придет пора, и подует ветер…»

«Почему не напрягают душу?»

«Мой диплом в Друскениках под кроватью»

Глава четырнадцатая. «Любовь – это восход солнца…» (1907–1908 годы). Вильна

«Слишком близко все принимаю к сердцу»

Глава пятнадцатая. Вторая художественная (1908 год). Вильна – Ковно

Глава шестнадцатая. «Хочется обнять весь мир…» (1908 год). Друскеники – Поланген

«Господин Leppenberg»

«Соврать хуже, чем сломать»

«Настоящая Бируте!»

«Господин Leppenberg» оказался лишь гостем

Глава семнадцатая. Письма к Софии (1908 год). Санкт-Петербург

«Можем ли сказать новое слово в европейском искусстве?..»

«Страшно натаскался в поисках жилья»

«Это действительно чудесный человек»

«Комнатка неважная, темная, тесная…»

«Захаживаю в Эрмитаж и в Музей Александра III…»

«Рояль под его руками ходуном ходил»

«Тонул в морских глубинах и разгуливал у самого янтарного замка»

«А потому, что мне так хотелось»

«Особенно радовала его редкая искренность»

«Тогда знай – страшно тоскую по Зосе!»

«Кредо художника и гражданина»

«Считайте, что этот вопрос улажен»

Глава восемнадцатая. «Без тебя я совсем ничего не стою…» (1908–1909 годы). Друскеники – Плунгяны

Ностальгическая «Полька»

«Неужели буду счастлив?»

Глава девятнадцатая. «Салон» Маковского (1909 год). Санкт-Петербург

«Чурлянис заставляет задумываться»

Глава двадцатая. «Музыка, прикрепленная к холсту…» (1909 год). Санкт-Петербург

«Скучная это была работа»

«Его художественное сознание архетипично»

Глава двадцать первая. «Счастлив тем, что есть» (1909 год). Друскеники – Плунгяны

«Нестерпимо хочется тишины и покоя»

Кастукас импровизирует!

«Часто бываю счастлив тем, что есть»

«Разве я солгал?»

«Не относился к практичным людям»

Глава двадцать вторая. «Затертая проза не проникнет в наш дом» (1909 год). Санкт-Петербург

«Вдруг сверкнула безумная мысль»

Глава двадцать третья. «Вот кто настоящий художник!..» (1909–1910 годы). Друскеники – Варшава – Пустельник

«Почему “было”»?

«У нас все к лучшему клонится»

Глава двадцать четвертая. «Загадки в искусстве должны остаться» (1910–1911 годы). Санкт-Петербург

«Художник колористического направления»

«Он слишком ясно видел»

Глава двадцать пятая. «Он был пророком нового молодого искусства» (1911 год). Пустельник – Вильна

«Его не стало за неделю до Пасхи»

«Пророчил пробуждение весны»

Глава двадцать шестая. Жизнь после жизни (1911-й и последующие годы). Вильна (Вильнюс) – Друскеники (Друскининкай) – Санкт-Петербург (Петроград, Ленинград) – Москва – Киев – далее везде

«Его не понимают и не хотят понять»

Поэтическая чюрлёнисиана

По пути, открытому Чюрлёнисом

Судьба трех картин

«Что было истинно великим…»

Жизнь, отданная Чюрлёнису и политике

Чем круглее отмечаемая дата…

«Картинам грозит опасность…»

Потомки по прямой

Вместо эпилога. «Чтобы озарить его творения навсегда…»

Основные даты жизни и творчества М. К. Чюрлёниса

Литература

Сноски