Павел Петрович Скоропадский

Крах Украинской державы

* * *

© ООО «Издательство Родина», 2023

Предисловие

Благодаря моему деду и отцу, семейным традициям, несмотря на свою службу в Петрограде, я постоянно занимался историей Малороссии, всегда страстно любил Украину не только как страну с тучными полями, с прекрасным климатом, по и со славным историческим прошлым, с людьми, вся идеология которых разнится от московской; но тут разница между мною и украинскими кругами та, что последние, любя Украину, ненавидят Россию; у меня этой ненависти нет.

Во всем этом гнете, который был так резко проявлен Россией по отношению ко всему украинскому, нельзя обвинять русский народ; это была система правления; народ в этом не принимал никакого участия; потому мне и казалось, да и кажется до сих пор, что для России единой никакой опасности не представляет федеративное устройство, где бы всякая составная часть могла свободно развиваться: в частности, на Украине существовали бы две параллельные культуры, когда все особенности украинского миросозерцания могли бы свободно развиваться и достигать известного высокого уровня; если же все украинство – мыльный пузырь, то оно само собою просто было бы сведено на нет.

Я люблю русский язык, украинцы его терпеть не могут; по крайней мере, делают вид, что не любят его; я люблю среднюю Россию, Московщину – они находят, что эта страна отвратительна; я верю в великое будущее России, если только она переустроится на новых началах, где все бы части ее в решении вопросов имели одинаковый голос и где бы не было того, как теперь, например, когда в Москве в известных кругах смотрят на Украину, как хозяин смотрит на работника; украинцы этому будущему не верят и т. д. и т. д. Нет ни одного пункта, в котором я бы в этих вопросах с ними сходился.

С другой стороны, великорусские круги на Украине невыносимы, особенно теперь, когда за время моего гетманства туда собралась чуть ли не вся интеллигентная Россия: все прятались под мое крыло и, до комичности жалко, что эти же самые люди рубили сук, на котором сидели, стараясь всячески подорвать мое значение вместо того, чтобы укреплять его, и дошли до того, что меня свалили. Это особенно ясно будет видно при дальнейшем изложении фактов: великорусские интеллигентные круги были одним из главных факторов моего свержения.

Эти великороссы совершенно не понимали духа украинства. Простое объяснение, что все это вздор, что выдумали украинство немцы и австрийцы ради ослабления России, – неверно. Вот факт: стоило только центральному русскому правительству ослабнуть, как немедленно со всех сторон появились украинцы, быстро захватывая все более широкие круги среди народа. Я прекрасно знаю класс нашей мелкой интеллигенции. Она всегда увлекалась украинством; все мелкие управляющие, конторщики, телеграфисты всегда говорили по-украински, увлекались Шевченко, а этот класс наиболее близок к народу. Сельские священники в заботах о насущном пропитании своей многочисленной семьи под влиянием высшего духовенства, которое до сих пор лишь за малым исключением все великорусское (московского направления), не высказываются определенно. Но если поискать, то у каждого из них найдется украинская книжка и скрытая мечта осуществления Украины. Поэтому когда великороссы говорят: украинства нет, то сильно ошибаются, и немцы и австрийцы тут не при чем, т. е. в основе они ни при чем.

Точно так же неверно, что к украинству народ не льнет, народ страшно быстро его воспринимает без всякой пристегнутой к нему социальной идеи. Великороссы говорят: народ не хочет Украины, но воспринимает ее потому, что украинские деятели вместе с украинством сулят этому народу всякие социальные блага, поэтому народ из-за социальных обещаний льнет к украинству. Это тоже неверно: в народе есть любовь ко всему своему, украинскому, но он не верит пока в возможность достижения этих желаний; он еще не разубежден в том, что украинство не есть нечто низшее. Это последнее столетиями вдалбливали ему в голову, и поэтому у него нет еще народной гордости, и, конечно, всякий украинец, повысившись в силу того или другого условия по общественной лестнице из народа, немедленно переделывался в великоросса со всеми его положительными и отрицательными качествами.

* * *

Великороссы говорят: «Никакой Украины не будет», а я говорю: «Что бы то ни было, Украина в той или другой форме будет. Не заставишь реку идти вспять, так же и с народом, его не заставишь отказаться от его идеалов. Теперь мы живем во времена, когда одними штыками ничего не сделаешь».

Великороссы никак этого понять не хотели и говорили: «Все это оперетка», – и довели до Директории с шовинистическим украинством со всей его нетерпимостью и ненавистью к России, с радикальным проведением [насаждением] украинского языка и, вдобавок ко всему этому, с крайними социальными лозунгами. Только кучка людей из великороссов искренне признавала федерацию; остальные из вежливости говорили мне: «Федерация, да!», но тут же решительно делали все для того, чтобы помину от Украины не было.

Для меня понятно отношение великорусских кругов к моим начинаниям: они не хотели Украины и думали, что можно целиком вернуться к старому, а я хотел Украину, не враждебную Великороссии, а братскую, где все украинские стремления находили бы себе выход. Но для русских кругов, как оказалось, я был лишь переходной стадией между Центральной Радой и полным уничтожением украинства.

Возвращаясь к вопросу разницы точек зрения великороссов и украинцев, я резюмирую: великороссы всех партий Украины не хотят. Правые их круги почему-то видели во мне монархический принцип и поэтому несколько поддерживали меня. Я им был нужен как переходная ступень от Центральной Рады к возврату старого режима. Российские либералы, будучи совершенно того же мнения относительно возврата к старому в смысле единой России, видя во мне все же человека демократического образа мышления, относились ко мне, не скажу, чтобы враждебно, нет, скорее благосклонно, по без всякого единодушия, без всякой активности.

Украинцы вначале поддерживали меня, думая, что я пойду с ними полностью и приму всю их галицийскую ориентацию. Но я с ними не согласился, и они, в особенности в последнее время, резко пошли против меня. Лично я понимал, что Украина на существование имеет полное основание, но лишь как составная часть будущей российской федерации, что необходимо поддерживать все здоровое в украинстве, отбрасывая его темные и несимпатичные стороны. Великороссам же надо указать их определенное место.

Признавая две параллельные культуры, как глава государства я старался относиться к обоим лагерям совершенно беспристрастно и объективно. Я глубоко верю, что только такая Украина жизненна, что она наиболее соответствует духу простого народа, что все остальные точки зрения суть, с одной стороны, не более и не менее как революционная накипь, с другой – старый русский правительственный взгляд, теперь уже отживший: «Держать и не пущать».

Я глубоко верю, что если бы люди были искренни и хоть немного отрешились от собственных личных интересов, если бы было больше доверия друг к другу, мои мысли по этому вопросу, проведенные в жизнь, могли бы примирить всех. Я глубоко верю, что эта точка зрения в конце концов возьмет верх, но, конечно, жаль, что теперь это все будет достигнуто с большими потрясениями и с ручьями крови.

Украинизация

Многие товарищи по войне, знакомые, друзья, не находящиеся все время при мне, не понимали, каким образом Скоропадский, все время бывший на войне, никогда не занимавшийся политикою, а украинскою подавно, не имевший никаких связей с немцами, вдруг оказался Гетманом всея Украины, поддержанный немцами, вошедший в Сношения с Антантой. Каким образом все это произошло? Конечно, как это всегда бывает, начались всякие нелестные для меня предположения: изменил России, продался немцам, преследует личные выгоды и т. п. Лично считаю ниже своего достоинства опровергать истерические выкрики всей этой мелкой публики, скажу лишь одно, что я сам не понимаю, как все это произошло. Меня, если можно так выразиться, выдвинули обстоятельства, не я вел определенную политику для достижения всего этого, меня события заставляли принять то или другое решение, которое приближало меня к гетманской власти.

Как я уже выше говорил, меня всегда интересовало прошлое Украины, но я никогда не интересовался новейшим украинским движением.

Когда в феврале и марте 1917 года, стоя с 34-м корпусом на позиции у Стохода в Углах, я впервые читал в «Киевской мысли» об украинских демонстрациях, мне это не понравилось, я подумал, что это работа исключительно наших врагов с целью внести раздор в нашем тылу. Когда в «Киевлянине» появились статьи против этих демонстраций, я с этими статьями соглашался.

Помню, что по этому поводу пришлось спорить с моим адъютантом Черницким, который, воспитываясь раньше в Киевском университете, теперь, слыша про украинские демонстрации, придавал им большое значение. Адъютант Черницкий был скрытый враг России, как поляк, и поэтому в этих вопросах я ему не доверял. Вспоминаю затем, что в конце апреля я ездил как-то в штаб командующего армией Балуева и по дороге туда остановился в Сарнах, где провел несколько часов в Конной Гвардии, стоявшей там на охране железной дороги. В разговоре с офицерами мне как-то Ходкевич, поляк, сказал, что я должен был бы принять участие в украинском движении, что я могу быть выдающимся украинским деятелем, гетманом даже, и, помню, как это мне казалось мало интересным.

В мае и июне я ни разу не вспомнил про украинство, если не считать, что в начале мая, как-то проезжая в автомобиле из штаба 16-го корпуса в Коломыю, где стоял мой штаб, я подвез по дороге какого-то солдата, который был назначен депутатом от украинцев на первый Войсковой Украинский Съезд. Этот солдат меня спрашивал, как я смотрю на вопрос, нужно ли теперь украинцам выделяться из частей и образовывать отдельные части. Я ему ответил, что считаю это пагубным с точки зрения нашей военной мощи, что переформирование военных частей почти под огнем противника последнему на руку, что таким образом мы только расстроим окончательно нашу армию. Он ушел от меня, когда я подъезжал к Коломые, и я забыл про этот разговор.

Помню интересный эпизод моего знакомства с социал-революционером Савинковым, который в то время был комиссаром 7-й армии, в состав которой мы входили. Два полка 104-й дивизии решительно отказались исполнить приказание. Савинков и я с начальником дивизии Люповым поехали убеждать их. Савинков говорил очень хорошо, по в результате только небольшая часть этих полков пошла, большая же часть осталась, обсыпая нас потоками ругани, из среды толпы выходили агитаторы и говорили речи, лейтмотив которых был, что начальство о нас не заботится, пьет нашу кровь и т. д. Савинкову тоже досталось; когда мы уезжали, толпа эта провожала нас гиком и свистом…

7-го июля, проездом через Киев я приехал в Каменец-Подольск. В штабе главнокомандующего смятение: только что прибыл Корнилов, назначенный вместо Гутора. Бывший главнокомандующий Гутор прощался со штабом. Немцы прорвали фронт, подробности неизвестны.

Я побывал у Рателя, Духонина и отправился к Корнилову. У последнего мне всегда было приятно бывать. Корнилов встретил меня любезно и принял со словами: «Я от Вас требую украинизации Вашего корпуса. Я видел Вашу 56-ю дивизию, которую в 81-ой армии частью украинизировал, она прекрасно дралась в последнем наступлении. Вы украинизируйте Ваши остальные дивизии, я Вам верну 56-ю, и у Вас будет прекрасный корпус». Эта 56-ая дивизия была временно от меня оторвана и придана 8-ой армии Корнилова, я же был с двумя дивизиями в 7-ой армии.

Корнилову я ответил, что только что был в Киеве, где наблюдал украинских деятелей, и на меня они произвели впечатление скорее неблагоприятное, что корпус впоследствии может стать серьезной данной для развития украинства в нежелательном для России смысле и т. д.

На это мне Корнилов сказал, прекрасно помню его слова, они меня поразили: «Все это пустяки, главное война. Все, что в такую критическую минуту может усилить нашу мощь, мы должны брать. Что же касается Украинской Рады, впоследствии мы ее выясним. Украинизируйте корпус».

Меня эти слова поразили, потому что общее впечатление об украинском движении заставляло думать, что движение это серьезное. Легкомысленное же отношение Корнилова к этому вопросу показало мне его неосведомленность или непонимание. Я старался обратить его внимание на серьезность вопроса, понимая, что к такому национальному чувству, какое было у украинцев, надо относиться с тактом и без эксплуатации его из-за его искренности. Я, помню, тогда вышел и подумал: не может же быть, чтобы Корнилов не продумал вопроса и принял решение, и такое важное, как национализация армии, не отдавши себе отчета во всех ее последствиях. Конечно, теперь, вспоминая всех этих генералов, я не поверил бы им, это были положительно дети в вопросах политики, но тогда, не имея другой мысли в голове, как борьбу с немцами на полях сражения, я не сомневался в правоте их мнений.

* * *

Раз Корнилов требовал настойчиво украинизации, я ничего не имел против того, чтобы была украинизирована 153-я дивизия. Украинских пополнений почти что не было, но те, которые были, представляли из себя очень хороший элемент. У меня была надежда, судя по этим людям, что украинизация даст действительно хороший боевой контингент. Было особенно приятно, что среди этих украинцев не было озлобленных, недовольных, распропагандированных лиц, все смотрели весело и хотели работать. Ярые националисты, но и только; раз начальство украинское и украинский корпус – все хорошо. Работа закипела, и я надеялся, что все пойдет хорошо.

Но вскоре пришлось несколько разочароваться. Во-первых, через некоторое время явились пополнения совершенно другого состава, все больше политиканы на социалистической подкладке. Затем недостаток украинских офицеров сразу дал себя почувствовать. Мне все присылали с пополнениями одних лишь прапорщиков, очень остро национально настроенных, но не имеющих никакого понятия о военных делах.

В частях сразу же пошла рознь между новыми украинскими офицерами и старыми, главным образом великорусским элементом. Это были как раз те элементы, которые я придержал, желая их лучше пристроить в других частях и, кроме того, использовать как опытных офицеров, по так как пополнение явилось только в виде прапорщиков, которых на командные места я назначать не мог, мне приходилось не выпускать старых офицеров, пока я не найду более опытных старших. Глядя на всех этих украинских шовинистов, мне стало ясно с первого дня, что ссоры должны начаться и что в каждой части будет два непримиримых лагеря.

17-го августа, по прибытии в штаб фронта, я прежде всего зашел к генералу Маркову. Я сразу заметил у него чрезвычайно недоброжелательное ко мне отношение и полное недоверие ко всему тому, что я говорил о положении корпуса. После этого я пошел к генералу Деникину. Я заметил опять то же самое отношение: корректное, но холодное и недоверчивое. Я недоумевал. Потом уже в разговоре выяснилось, что они полагали, что весь вопрос украинизации корпуса изобретен мною, что высшее начальство в это не вмешивалось, что, таким образом, я являлся каким-то авантюристом. Конечно, всего этого они мне не говорили, по такое мнение обо мне ясно можно было уяснить себе из наших разговоров.

На мое счастье, я как бы предчувствовал все это и поэтому приказал адъютанту вести с собой подробное дело украинизации корпуса. За этим делом в штабе я лично следил и знал, что там подшита каждая, даже маленькая, бумага и телефонный разговор. Поэтому, когда Марков в присутствии главнокомандующего Деникина обращался ко мне с вопросом: «А на каком основании Вы это сделали?», я молча указывал на бумагу, подшитую к моему делу. После этого объяснения со мной и Деникин и Марков сразу переменились ко мне, вероятно, сообразив, что я к тем украинским деятелям особого сорта не принадлежу.

Оба эти генерала были чрезвычайно недовольны украинизацией корпуса, в особенности Марков. Марков рвал и метал, но ничего не мог мне сказать, так как положительно каждое мое распоряжение в вопросе украинизации было основано на письменном или телефонном распоряжении высшего начальства.

В конце концов было решено, что украинизацию нужно провести только в тех частях, где она уже была у меня в ходу, что же касается артиллерии и вспомогательных частей, то оставить все по-прежнему. Это шло вразрез с настоятельным требованием бывшего главнокомандующего, Корнилова, теперь уже верховнокомандующего, который, наоборот, требовал полной украинизации вплоть до лазаретных команд.

Я был несколько расстроен: одно начальство требовало одного, явилось другое, когда уже дело в ходу, и требовало совсем другого. Я жалел, что согласился тогда остаться в корпусе. Выяснивши только второстепенные вопросы, я отправился к себе в корпус, по самого главного вопроса об офицерах, т. е. что мне делать с уходящими великорусскими офицерами и солдатами и откуда мне получить опытных украинских офицеров, это все так и не было ими выяснено.

Вернувшись к себе в корпус, я положительно приуныл: отношения между офицерами еще больше обострились. Прапорщики начали высказывать свое политическое кредо, многие из них оказались противниками войны, на заседаниях комитетов, куда многие из этих крикунов попали, была обычная тема о корпусе, который должен защищать лишь Украину, центром которой является Киев, что если сейчас корпус не будет отведен к Киеву, его займут великорусские войска, возвращающиеся с фронта, и тогда – конец Украине.

Вопрос об агитаторах в то время стоял неблагополучно, не говоря уже о том, что очень многие прапорщики в этом отношении были ужасный элемент. На мое несчастье, рядом с расположением в лагере наших частей стоял наш же 14-ый запасной полк, в среде которого были настоящие, видимо австрийского происхождения, шпионы, они вели сначала подпольную, а потом пытались вести и явную агитацию чисто большевистского характера и среди моих солдат.

Какой-то агитатор даже успел собрать митинг, которые в то время, благодаря оздоровляющему влиянию Корнилова, были уже запрещены, но здесь украинское национальное чувство взяло верх. Немедленно же поехали и прапорщики, и солдаты из всех комитетов, держали соответственные речи, а когда это не помогло, то просили послать военную силу, и митинг был разогнан, по главный агитатор, к сожалению, как водится, удрал. Так уже открыто, пока мы были в Меджибуже, митинг не повторился. Но я не сомневаюсь, что подпольная работа подобных господ продолжала свое разлагающее, большевистское дело.

* * *

6-го октября я был в Киеве, и ко мне явился капитан Удовиченко, который заявил, что здесь заседает Украинский Войсковой Сьезд, что сегодня будет доклад представителей моего корпуса, что многие из украинских офицеров и солдат, встречавших меня, просили мне передать, что они очень желали бы видеть меня на съезде. Я решил пойти на съезд.

Мне это, я помню, ставили в вину некоторые из моих бывших товарищей. Я не понял, почему у нашей братии, строевых генералов, желающих порядка, не могут быть две теории. Одна: наступила революция со всеми ее отклонениями, генерал заявляет: «Я не хочу подчиняться требованиям и взглядам, которым не сочувствую», кланяется и уходит. Это красиво и хорошо для него лично, но не для дела.

Другая теория: генерал не сочувствует отрицательным проявлениям революции, по решил, что с этим нужно бороться всеми доступными ему средствами, он остается. Раз он остается, ему приходится завязать какие-то отношения с людьми различных лагерей. Если он будет только критиковать, деятельность его немыслима, нужно постараться подойти к ним поближе и влиять на них. Это далеко не значит подлаживаться, нужно говорить правду, но нужно, насколько возможно, установить приличные отношения.

Я, когда вспыхнула революция, думал: что мне делать? Хотелось уйти, но это мне казалось слабостью, я решил остаться, а раз я остался, мне пришлось со всеми деятелями установить приличные отношения, хотя я никогда не подлаживался, никогда не скреплял своею подписью постановлений, которые, я считал, могли бы чем-нибудь повредить тому делу, которому я служил. В данном случае те хорошие отношения, которые установились у меня в корпусе, повели к тому, что меня позвали в Центральный Войсковой Съезд. Я решил, что слава Богу, когда зовут на съезд генерала с моим чисто дисциплинарным военным воззрением, в то время когда других генералов постановляли арестовывать и отнюдь не исполнять их приказаний. Поэтому я пошел и не пожалел.

Явился я туда и сел в толпе. Все, что говорилось, носило вполне умеренный и приемлемый характер. Между прочим, председательствовал тогда еще вполне дисциплинированный штабс-капитан Шинкарь, впоследствии бывший командующим войсками Киевского военного округа, а затем крайний левый, предводитель Звенигородского восстания.

Через некоторое время кто-то из ораторов, узнавши, что я тут, приветствовал меня. Я принужден был выйти из своего угла и ответить, затем, оставшись еще некоторое время и прослушав своих представителей, которые несли что-то несуразное, все больше, конечно, насчет штанов, да оно, положим, и понятно, так как в корпусе не было их, я ушел, вынося самое лучшее впечатление о виденном. Большинство из заседающих были социал-революционеры, немного социал-демократов и очень мало самостийников, кажется, всего четыре, потом все это переменилось. Меня они приветствовали лишь потому, что я командовал Украинским корпусом, так как всегда и каждому я заявлял, что я не социалист.

На следующий день я получил телеграмму о том, что 6-го октября в Чигирине на Всеукраинском казачьем съезде я единогласно избран атаманом всех Вольных Казаков. Об этих казаках я до той поры слышал очень мало.

В скором времени после начала революции у некоторых из украинцев, воспитанных на старинных преданиях, явилось желание возобновить Казачество. Я был избран, оказывается, атаманом, Василий Васильевич Кочубей начальником штаба. По старинной казачьей терминологии, Полтавец был генеральным эсаулом, Кочубей – генеральным писарем.

Я сообщил Полтавцу, что пока я занят созданием корпуса, я в казачьи дела вмешиваться не буду. Отправив благодарственную телеграмму председателю съезда Шевченко, я сказал Полтавцу, чтобы он пока всем заправлял сам, а там через некоторое время посмотрю, буду ли я в состоянии фактически принять должность или нет. Так и порешили.

Наступление большевиков

Приблизительно в это время произошел переворот в Киеве, когда власть от Временного правительства перешла в Киеве в руки украинцев и большевиков. Обе партии в то время только готовились к борьбе между собой. До меня со всех сторон стали доходить сведения, что среди младшего офицерства идут толки о том, что на фронт идти не надо, что необходимо спасать Киев, что великороссы «знищать рідну матку-Україну» и т. д.

Собственно говоря, в это время проповедующие эти лозунги руководствовались исключительно шкурными интересами, просто боялись окопов. Затем, помню, как в половине октября командир 611-го полка мне доложил, что прапорщик Кожушко, возвратясь из Киева, распространяет слухи, что Центральная Рада хочет заключить сепаратный мир с немцами. Это было единственное сведение об отношении Центральной Рады к немцам, которое дошло до меня за весь период моего командования корпусом, я ему не придал никакого значения.

Через некоторое время я узнал, что между Генеральным Секретариатом и некоторыми влиятельными группами корпуса существует постоянное сношение, что из Киева приезжают всякие господа, убеждая офицеров и солдат не идти на фронт. По произведенному расследованию оказалось, что эти требования исходили от Петлюры, бывшего тогда Генеральным Секретарем, т. е. министром.

Тут произошел такой инцидент: вдруг вечером я получаю секретную бумагу «в собственные руки», открываю. Оказывается, какой-то революционный исполнительный украинский комитет мне приказывает изготовить корпус для выступления по получению от него приказания и немедленно двинуться на Киев. Я, кстати, так никогда и не узнал, что это был за комитет.

На следующий день вечером мне докладывают, что прапорщик Биденко (такой действительно служил в 153-ей дивизии, очень глупый, нахальный и большой путаник, но почему-то его выбирали все комитеты, хотя он там и слышал иногда горькие для себя истины), в сопровождении двух каких-то личностей, желает меня видеть наедине. Я принял их наедине в пустынном мрачном зале замка.

– Что Вам угодно?

– Мы, пан Атаман, явились к Вам для того, чтобы Вам доложить, что, по требованию Петлюры, Вам надлежит немедленно вести корпус пешим порядком в Киев.

– Я исполняю приказания Главнокомандующего и такого распоряжения не получал, да, вероятно, и не получу, так как вести теперь корпус более трехсот верст пешком – это значит окончательно его дезорганизовать.

– В таком случае, к Вам будут применены особые меры принуждения, – вдруг заявляет мне солдат, лет 35-ти, длинный, худой, болезненного вида.

– Как вы смеете говорить мне такие вещи. Я в течение 4-х лет не раз был в смертельной опасности, а Вы вздумали меня пугать. Кто Вы такой?

– Я кандидат Киевского университета, доктор прав Сорбонны, член такого-то и такого-то научного общества, одним словом, целое извержение каких-то научных титулов, Макаренко.

– В таком случае меня еще более удивляет, как это Вы, интеллигентный человек, предлагаете мне такие вещи!

Потом я с этим Макаренко поближе познакомился, оказалось, безобиднейший человек, ярый украинец, идеалист, чахоточный, еле дышащий на ладан, бросил какую-то выгодную службу и пошел в солдаты за пять рублей в месяц, когда узнал, что разрешено украинизировать, кажется, 10-ый корпус или какие-то в нем части. Как выяснилось, эти господа были посланы тоже каким-то комитетом для того, чтобы предложить мне принять высшее командование над всеми украинскими частями, формирующимися на фронте, и идти с этими частями отстаивать Киев.

Я наотрез отказался и поехал к главнокомандующему просить его принять меры к тому, чтобы прекратить эту вакханалию, которая происходила у меня в корпусе из-за присылки ко мне Петлюрою всяких агитаторов, убеждавших идти в Киев, а не на фронт. В тот момент, когда я садился в автомобиль, приехала еще с таким же предложением депутация от Богдановского полка. Всем я им ответил, что предварительно должен получить приказание от главнокомандующего, а тогда уж посмотрим.

Это было 2-го ноября. Главнокомандующий, тонкий, видно, политик, не желавший ссориться с «Радою», предложил мне поехать сговариваться с Петлюрою.

Поехал в Киев. Петлюра уверяет, что он не посылал ко мне агитаторов, наоборот, он сторонник того, чтобы я шел на фронт, в доказательство чего он мне послал телеграмму с лучшими пожеланиями в моей будущей деятельности на фронте. Я видел, что он уклоняется от истины, но думал, что после моего разговора такое подстрекательство не повторится. Для меня в сущности безразлично было, идти на фронт или в Киев, даже последнее было приятнее, так как это совпадало с взглядами некоторых кругов и областного Союза Землевладельцев, предполагавших, что мой корпус все же лучше будет охранять от грабежей. Я не хотел лишь, чтобы в моем корпусе была какая-нибудь другая власть, кроме моей, а эти присылки подпольных агитаторов Петлюрой вконец убивали всякое понятие о порядке.

Вернулся к главнокомандующему в Бердичев. Туда же на следующий день приехал и Петлюра, и тут, после громадного торга, несмотря на мои протесты, решили 153-ю дивизию послать в окрестности Киева, а 104-ю на фронт, мне же ехать со штабом на фронт.

* * *

Как известно, в ноябре Керенский пал, в Петрограде водворился большевизм. Хотя у нас на фронте он сразу не прививался, тем не менее все элементы беспорядка сильно подняли голову. Я был в несколько лучших условиях, благодаря командованию Украинским Корпусом, но в других корпусах творилось нечто ужасное. В защиту своих украинцев скажу, что те же прапорщики, которые испортили мне немало крови, определенно стали против большевизма, скорее против большевизма российского, потому что те беспорядки, которые у меня в корпусе происходили, мало чем отличались от вакханалий, которые захватили всю Россию.

Я понимал, что корпус мой, теперь разрозненный, затертый между другими частями, на фронте окончательно будет распропагандирован. Фронта, собственно говоря, в это время уже не было: окопы все были брошены, все дерево уже давно вытаскивалось оттуда на – топливо. Были лишь части, скорее сборища солдат и офицеров, которые стояли в ближайших от фронта деревушках и занимались митингами. Положение начальства было самое дикое, да оно почти всюду отставлялось комитетами и заменялось всякими проходимцами. Мне рисовалась отвратительная картина того ближайшего будущего, которое предстояло пережить. По приезде на станцию Деражпя я узнал, что 2-ой Гвардейский корпус, пройдя с фронта Подольскую губернию под предводительством агитаторши Бош, весь сосредоточился у Жмеринки и что ходят слухи о том, что он собирается идти на Киев.

Я невольно призадумался над создавшимся положением, когда даже некому стало защищать Киев от большевиков, и пришел к решению, что я двинусь энергично на Киев с тем, чтобы быть в состоянии преградить доступ 2-му Гвардейскому корпусу в город.

Решение это мне далось нелегко. Мы с начальником штаба, генералом Сафоновым, гуляли по платформе. Поезд уже был подан, ждали лишь его отправки. Я заявил Сафонову, что я корпус не веду на фронт, а решил пробиться на Казатин, Вапнярку, тем самым я не дам 2-му корпусу разгромить Киев.

Сафонов, очень дисциплинированный генерал, мне говорит: «Но как же, ваше превосходительство, мы же получили определенное приказание от главноверха?»

– Да Вы, Яков Васильевич, бросьте, подумайте, кто теперь главноверх! [Им был большевик Крыленко].

– Да, верно-то верно, но все-таки…

Несмотря на всю нелогичность заявления Сафонова, мне и самому трудно было ослушаться данного мне приказания, хотя бы такого господина, как Крыленко, но все же главноверха, настолько у нас, военных, привито чувство необходимости исполнения приказаний начальства.

Помню, как трудно было мне решиться, но я все-таки стоял на своем, понимая, что, идя на фронт, я ничего не сделаю и окончательно сведу корпус на нет, а тут я могу принести реальную пользу. Я немедленно позвал украинского комиссара и, рассказавши ему задачу, спросил его, может ли он мне помочь вытянуть мой корпус на Казатин. Он согласился с восторгом и поступил в мое распоряжение. Это был прекрасный человек по фамилии Шоппа, энергичный, преданный делу до самозабвения, чрезвычайно находчивый, ярый украинец в хорошем смысле и ненавидевший большевиков, он мне был очень полезен. С места он дал распоряжение по линии, паровоз в моем вагоне перецепили на другую сторону. Из предосторожности, я свой корпусный комитет, чтобы он не мешал мне, посадил во второй штабной поезд.

Погрузил всех и все, что мне в то время не было нужно, и отправил их, не меняя маршрут, на фронт. Сделал это я, так как боялся, чтобы комитет не пересилил и не начал бы агитировать, чтобы мы шли в самый Киев, а не останавливались в Казатине. В то время мой хороший председатель корпусного комитета ушел, а его заменил какой-то безвольный, глупый прапорщик, по фамилии Головинский, который являлся игрушкою в руках всяких демагогов.

И вот, на следующий день, 23-го ноября, мы начали прорываться на восток. Тут ко мне посыпались телеграммы самого убийственного свойства от Крыленко и его сподвижников. Меня он предавал революционному трибуналу, отрешал от должности, чуть ли не предавал публичной анафеме. Бедный Сафонов ужасно волновался, все меня спрашивал: «Что с нами будет?»

С величайшими затруднениями, с остановками по несколько суток на маленьких станциях, с продолжающимися проклятиями Крыленко, я, наконец, через 8 суток добрался до Казатина, прочно его занял, и тут только получил телеграмму от Петлюры, что я передан в распоряжение Генерального Украинского Секретариата и что на меня возложена вся оборона правобережной Украины с подчинением всех частей (украинских и неукраинских), с передачею в мое распоряжение Сечевого Украинского Корпуса, выделенного из 6-го корпуса.

Я немедленно занял всю линию от Гневани до Казатина частями 153-ей дивизии, а также линию Шепетовка – Вапнярка – Казатин. Уже через два дня после того, как я занял Казатин, из Жмеринки начал двигаться 2-ой Гвардейский корпус по направлению Киева, 4-го или 5-го декабря тронулись два эшелона Волынского полка, чистейшей воды большевики. Я двинул навстречу им Стрелковый Украинский дивизион и команды добровольцев железнодорожников, и в ту же ночь в балке, невдалеке от Винницы, волынцы были захвачены врасплох, обезоружены, немедленно посажены в поезда и направлены на север, в Великороссию. Части, находящиеся в тылу и оказавшиеся большевистскими, были также обезоружены.

Эшелоны Кексгольмского полка, кажется, подверглись той же самой участи. Вообще, я без всякого преувеличения могу сказать, что если большевики появились в Киеве лишь 21-го января 1918 года, а не в ноябре, то причиною тому мой Корпус, который занял указанные выше железные дороги и решительно противился появлению вооруженных частей большевистского направления на этой линии.

* * *

Между тем большевистское правительство объявило поход на Украину. Я знал о той колоссальной агитации, которую старались вести большевики 2-го Гвардейского корпуса среди моих частей. Я послал тогда телеграммы в Киев и во все украинские национальные общества, просил их прислать мне людей, которые могли бы вести контрагитацию, по Киев остался глух к моим просьбам. Тогда я решил лично съездить в Киев.

По приезде, еще на станции, я узнал, что Петлюра ушел, вместо него военным министром стал Порш, о котором я тогда еще понятия не имел. Главнокомандующим всеми силами на Украине был Капкан, последнее меня взорвало. Я знал, что Капкан, какой-то преподозрительпый авантюрист, с очень нелестной репутацией насчет денежных вопросов за время его службы в Ораниенбаумской офицерской школе, – с этим назначением я согласиться не мог.

Приехав в Киев, я также постарался собрать сведения, кто такой Порш. Оказывается, что это по профессии присяжный поверенный, исключенный за всякие неблаговидные проделки из сословия адвокатов, вместе с тем имевший, по слухам, какие-то отношения с немцами. Умный, большой нахал. Я поехал к нему и заявил, что если мне не дадут все по списку, который я тут же представил, для поддержания корпуса в порядке, я прошу меня освободить от командования корпусом. Порш имел чрезвычайно надменный вид, видимо, ничего в нашем деле не понимал и ни на одно мое законное требование не дал мне положительного ответа, хотя для меня было ясно, что при желании возможно было это сделать.

Я понял, что тут играла роль моя личность и боязнь того возрастающего значения, которое я приобрел в украинских частях. Сообразив это, я вышел в другую комнату и тут же написал рапорт об моем отчислении от командования корпусом с предписанием временно вступить в командование начальнику 104-ой дивизии генералу Гандзюку, и ушел. В тот же вечер я поехал обратно в Белую Церковь, куда и прибыл на следующий день, было это, кажется, 26 декабря.

В Киеве тогда же я познакомился с неким доктором Луценко. Полтавец выставлял мне его как одного из крупных организаторов Казачества на юге Украины, в Одессе. В первое время он действительно что-то сделал. Так как людей у меня совершенно не было, я хотел поближе его узнать и пригласить его в Белую Церковь, где, кстати, в тот же день в здании Белоцерковской гимназии я открывал съезд представителей от различных сотен.

Луценко показался мне идеалистом, желавшим в наше время возродить полностью старое казачество и всю Украину перестроить на казачий лад. Он был каким-то фанатиком, ненавидевшим все русское, хотя это не помешало ему дослужиться в России, будучи военным [врачом], до чипа надворного советника. В денежном отношении честный, но недалекий, чрезвычайно честолюбивый, хотевший во чтобы то ни стало играть первую скрипку. Судьба потом надолго свела его со мною, и я убедился, что не ошибся в своей первоначальной оценке.

Я пошел на съезд. На съезде Луценко тоже выступил, ни к селу, ни к городу, с предложением дебатировать вопрос самостийности Украины. Съезд в тот же день закончил свои заседания, и я решил, сдавши корпус, ехать в Киев и там окончательно выяснить, будет ли Казачья Рада признана Центральною Радою и тогда уже официально действовать, создавши целую стройную организацию, но в случае непризнания ее я решил попробовать действовать за свой страх, но радикально изменив всю систему назначения начальников, и для этого я хотел в Киеве набрать подходящих офицеров-украинцев и организовать инструкторскую школу, а затем уже вышедших из этой инструкторской школы распределить по сотням. Они же и являлись бы нашими агитаторами.

Декабря 29-го я сдал корпус Гандзюку. Сафонов остался начальником штаба. Я предчувствовал, что из комбинации этих двух лиц ничего путного не выйдет. Оба прекрасные люди, Гандзюк – настоящий герой, но оба это были начальники, привыкшие исполнять, но выкручиваться из сложных положений они не умели. Оба этих честных генерала, судя по всем отрывочным сведениям, которые я имел, погибли на своем посту, растерявшись перед кучей большевиков.

Обстановка в Киеве

В Киеве работа кипела. Поняв, что с министерством дела не сладишь, так как оно, не желая нас признавать, создало особый казачий отдел, во главе которого оно поставило некоего прапорщика Певного, старавшегося всячески дискредитировать нашу организацию и раздававшего оружие всевозможному сброду, который потом действовал якобы под нашим флагом, несмотря на то, что я предлагал вести точный учет казаков и ввести для приема особый порядок поручительства. Кроме того, я считал необходимым назначить начальником казачьего отдела Василия Васильевича Кочубея, человека вполне определенных взглядов в смысле необходимости вводить порядок, а не анархию.

Поняв такое отношение министерства, я решил действовать самолично. В первых числах января 1918 года произошло мое знакомство с французами. Еще на фронте, когда я командовал корпусом, у меня были французские летчики, и я был знаком с некоторыми из них. Кроме этого, мне было известно, что французская миссия более или менее интересовалась мною, считая меня хорошим генералом. Помню, они хотели непременно иметь копии с моих личных записок, представленных мной в военное министерство по поводу реорганизации армии. Знаю, что Василий Васильевич Кочубей, который имел способность всех знать, ходил к ним, и они заставили дать перевод с этих докладных записок, с моего, конечно, разрешения. Теперь же я сблизился с французской миссией и ее главой, генералом Табуи, вот по какой причине: в это время уже чувствовался разлад в Центральной Раде; соц. – демократы проваливались, брали верх соц. – революционеры, анархия на местах все более увеличивалась, растерянность перед большевиками была полная, но главное, ходили неопределенные слухи о заключении сепаратного мира на всевозможных невыгодных условиях, причем называли много лиц из Рады, в том числе и Порша, принимающих большое участие в этом деле.

Для противодействия большевикам были войска не только украинские, по польские и чехословацкие, по не было никакого объединения в действиях, а главное, во главе украинских войск стоял Капкан, который совершенно не мог справиться с этой задачей. Я был убежден, что если не примут решительных мер, Киев будет занят большевиками. Я уже послал оружие на свой собственный риск некоторым организациям казаков, например Милорадовичу, в Полтавской губернии и др., но это была капля в море из того, что нужно было сделать.

Мне и казалось, что если войти в соглашение с генералом Табуи, который, кстати, более пли менее распоряжался польским корпусом и чехословаками, так как последние были от него в денежной зависимости, и если примкнуть сюда некоторые из украинских частей, которые хотели идти ко мне, можно было бы, не разгоняя пока Рады, так как внутри ее было полное несогласие и она сама стремилась, под страхом большевистской опасности, признать любую власть, лишь бы она была украинской, объявить нечто вроде диктатуры, а уже потом видно будет, что делать.

Когда я решился действовать, тем же Василием Васильевичем Кочубеем было устроено мне свидание с генералом Табуи и комендантом Уадпсих. Сначала я отправился к ним, где-то около Левашевской у них была канцелярия, потом дня через два я был приглашен ими обедать в «Континенталь».

Табуи и Уадпсих внимательно меня выслушали, кое-что записали, соглашались со мной, но как-то не шли навстречу, т. е. все время оставались в области общих разговоров, а я хотел перейти сразу к делу. Время не ждало, и необходимо было войти в соглашение с поляками и чехословаками, что далеко не было так легко.

В результате я думал, что из этого ничего не выйдет, и в течение нескольких дней об этом деле не вспоминал.

В это время ко мне явился Сергей Константинович Мокротун. Он занимал место начальника железнодорожной милиции и заседал в Главном управлении Юго-Западных железных дорог, был великолепно ориентирован во всех вопросах, волновавших в то время не только Киев, но и всю Украину.

Моркотун – украинец, но чрезвычайно умеренных взглядов, образовал общество Молодой Украины из интеллигентных молодых людей, прекрасно знал французскую миссию, постоянно у них бывал и, видно, пользовался их доверием. При всем этом лично был состоятельным человеком, обладал домом с громадным садом на Большой Владимирской, что даже для меня представляло некоторое значение, так как я считал, что состоятельные люди все же несколько гарантированы от желания незаконно присвоить себе деньги, которые им даны для определенного общественного дела.

Я рассказал Моркотуну про свой план совместной работы с французами, поляками, чехословаками. Он ничего мне не ответил, но через день сообщил, что французы очень просили меня зайти к ним, где будут и представители польского корпуса. Свидание было на конспиративной квартире, так как украинские власти Центральной Рады следили за французами и за мною. Так, например, свидание после обеда с генералом Табуи, как мне передавали, было известно всем в Генеральном Секретариате. Очевидно, что в «Континентале» лакеи состояли на службе у тогдашней милиции.

Уадпсих, правая рука генерала Табуи, принял меня очень любезно. Тон был уже другой, в духе решимости что-нибудь предпринять, но тут оказалось, что поляки не так уж в руках французов, как я полагал. Дело в том, что я требовал от них, чтобы корпус их, находящийся между Минском и Гомелем, спустился первоначально в район Ворожбы, Конотопа, Бахмача, они же стремились на правый берег Днепра, что меня совершенно не устраивало, так как, во-первых, большевикам с востока все доступы оставались открытыми, во-вторых, появление польского корпуса на правобережной Украине произвело бы скверное впечатление на все партии и меня обвинили бы в поддержке польских помещиков. Частным образом, по мере возможности, я готов был назначить несколько отдельных небольших охран, но вводить туда целый корпус я считал в то неопределенное время опасным с политической точки зрения.

Кроме истории с польским корпусом, обстояло неладно и с чехословаками. Почему – не знаю, но обещанные представители не явились. На этом заседании, таким образом, ничего существенного с французами выработано не было. В это время, я должен сказать (это было между 15-м и 17-м января), новости приходили одна за другой хуже: Капкан отступал с востока по всей линии под натиском большевиков. Миргород был занят противником, в Киеве постреливали и велась отчаянная агитация в пользу большевиков, полки тогдашнего гарнизона драться не хотели. Крестьянские беспорядки начались повсеместно.

В Центральной Раде страшнейшие раздоры. Министерство Винниченко пало. Появилось министерство Голубовича. В это самое время была объявлена Самостийность Украины.

Это очень не понравилось французам, помню, они мне тогда говорили, что никогда Самостийная Украина признанной Антантой не будет. Должен откровенно сказать, что нерешительность французов в вопросе поляков и чехословаков в то время мне была несколько на руку, потому что я понял, что за такой короткий срок с такими войсками без соответственной пропаганды расчет на успех был минимальный.

* * *

Между тем, в Киеве становилось все хуже и хуже. Производились какие-то бессмысленные обыски украинскими властями, причем, как водится при этих обысках, исчезали ценные вещи обыскиваемых. По улицам стреляли все больше и больше, по ночам гремели почему-то пушки. Я хотел выехать в Белую Церковь, видя, что здесь все равно ничего не поделаешь, но поезда с 19-го перестали ходить.

Все украинские части поспешно отступали на Киев, некоторые из этих полков выражали, еще до прихода большевиков, сочувствие этим господам. В правительстве, кажется, заседали беспрерывно, но оно никакого значения не имело.

С 19-го января утром на улицах Киева начали появляться баррикады. Украинцы громили Арсенал, где заседали большевики, последние стреляли по городу. Стрельба, особенно к вечеру, была очень сильная.

Город производил отвратительное впечатление. Я решил пробираться в Белую Церковь. Трудно было ориентироваться, где свои и где большевики. Мы пробирались перебежками, от укрытия до укрытия. Через Прорезную и Большую Владимирскую перешли на Львовскую, оттуда дошли до церкви св. Федора. Невдалеке от нее Мартынович знал казарму, где жили пленные галичане. Мы решили там переночевать. Галичане очень заботливо ко мне отнеслись: предоставили кровать, напоили чаем и всю ночь стерегли.

На рассвете ко мне явился один из них и заявил, что он ночью ходил на разведку и выяснилось, что большевики наступают со стороны Житомирского шоссе на Киев, что все огороды и предместья города заняты ими, и галичане решительно советовали мне уходить, а то будет поздно. Я оделся и вышел.

Было темно. Я стал прислушиваться. В нескольких направлениях слышна была стрельба, где-то вдалеке одиночные выстрелы. Улица же, по которой я шел, была совершенно пуста. Я пошел вдоль нее, стараясь выбраться на огороды. Предварительно разведав, я знал, что за огородами идут рытвины, где можно было бы укрыться.

Пройдя приблизительно около версты, я, наконец, дошел до огородов. К тому времени стрельба значительно усилилась. Появились небольшие цепи украинцев. Когда я обращался к ним с вопросом, дабы мне как-нибудь ориентироваться, я получал от них ответы, которые совершенно не помогали моему делу. Тогда я решил идти прямо, будь что будет.

Через полчаса я уже был вне ближайшей опасности, выстрелы противника слышались позади. Дорога оказалось незанятой. Редкие крестьяне, попадавшиеся по пути, указывали мне места, занятые большевиками; я эти места обходил, таким образом я добрался до Жулян. Там уже пошел по полотну железной дороги.

К вечеру я был уже в Василькове. Расстояние от Василькова до Киева, кажется, 36 верст. Я очень устал. Переночевав у одного еврея, на следующий день на наемной паре кляч к вечеру приехал в Белую Церковь и с места отправился в расположение штаба корпуса. Я только застал там находящиеся под начальством капитана Андерсона остатки штаба корпуса. Сам корпусный командир со штабом был в Василькове.

Большевики, занявши Фастов, двигались на Киев. У бедного Андерсона настроение было очень подавленное, так как у него на руках были казенные деньги, и он не знал, что с ними делать. Андерсон мне сказал, что в Белой Церкви с минуты на минуту ждут прихода большевиков, и он советовал мне уехать, так как в Белой Церкви есть много местных большевиков, которые меня ищут. Этот же Андерсон мне сообщил, что Полтавец и все офицеры Казачьей Рады поехали в Звенигородку, где по некоторым сведениям были казаки, желавшие идти драться с большевиками. Я решил переночевать в Белой Церкви и остановился у одной очень сердечной и милой женщины, жены артиллерийского полковника. Никогда я не забуду той заботливости, которую она проявила по отношению ко мне.

Весть о моем приезде среди некоторых лиц, встретивших меня, разнеслась по городу, и ко мне стали являться лица с просьбой уехать, так как я здесь ничего не могу сделать. Помню, ко мне пришел полковник Лось, организовавший оборону. Его через несколько дней после этого убили. Являлись и подозрительные господа, которые шли ко мне, чтобы узнать мои планы, и затем бежали сообщить обо всем узнанном большевикам, во главе которых стояла какая-то еврейка, на мое счастье, поехавшая за инструкциями в Киев. Этим господам я ничего не сообщал.

* * *

После некоторого колебания, я решил ехать в Звенигородку, желая лично убедиться, нельзя ли поднять казаков. Там я поехал к одному из деятелей Казачьей Рады, но, поговорив с ним, увидел, что ничего не выйдет. До Звенигородки из Киева доходили самые неопределенные сведения. Говорили некоторые, что в Житомире находятся украинские части, которые хотят драться с большевиками, другие, что под Киевом идут бои.

Видя, что в Звенигородке ничего не выходит с казаками, я решил послать Полтавца на Кубань выведать, нельзя ли там собрать какие-нибудь части, а сам поехал в Киев, чтобы там узнать о точном положении дел.

На станции был всякий сброд большевиков, тут же находилось много кавалергардов и конногвардейцев из эскадронов, которые были мною расформированы в декабре месяце. Все они меня прекрасно знали в лицо, так как я всю свою жизнь провел в этой бригаде, а потом командовал их дивизией, по мой костюм и небритая в течение долгого времени борода меня спасли. Я сидел между ними часа три, разговаривал с ними, они мне рассказывали о своих похождениях, а я себя выдавал за мастерового электротехника, едущего в Киев за работой. Минуты мне казались вечностью, но все обошлось благополучно.

Подошел поезд, и я, забившись в какой-то вагон с дровами, благополучно уехал в Казятин. В Казятине целая ночь таких же мучений. Все меня там знали еще за время моего осеннего командования корпусом против большевиков, но я из предосторожности уселся в группе пленных немцев, возвращающихся в Германию. Немцы уверяли, что у них никакого большевизма быть не может.

Прибыл поезд на Киев, но он был так переполнен, что никакими усилиями в вагон нельзя было протиснуться, наконец, где-то в хвосте поезда у одного вагона стояла меньшая толпа товарищей, я решил забраться туда. С трудом пробрался к отдвижным дверям товарного вагона, поднял руки, чтобы положить свои вещи, находящиеся в сухарных солдатских мешках, но в это время почувствовал, что с обеих сторон в карманах моих рейтуз кто-то выбирает содержимое. Я спешно взял обратно свои вещи, положил их на платформу и схватил за шиворот маленького невзрачного солдата, который стоял около меня. Он барахтался и ругался, я его при всех, указывая, что он вор, обыскал, но ничего не нашел. Несомненно, что это была шайка и что все украденные вещи он передал другому, а тот удрал.

Так как у него вещей не оказалось, толпа стала возмущаться против меня, некоторые кричали: «Что ты на солдата нападаешь? Он кровь свою проливал, а ты на печи сидел!» Видя, что тут все равно правды не добиться, я отошел. В результате оказалось, что у меня решительно все ценное было украдено, плюс паспорт. Я почувствовал себя отвратительно. У меня было три тысячи рублей полученного жалования, револьвер, часы и паспорт. Больше всего я жалел паспорт.

Я дождался уже утром следующего поезда. То же переполнение, влезть невозможно. Тогда я сел на буфера и поехал. Холод был страшный. Сидя на буфере, я рассуждал о превратности человеческой судьбы. Действительно, положение было незавидное: без денег, без оружия, за отсутствием паспорта подверженный риску, что всякий может меня остановить. Ехал так несколько станций, наконец, стало окончательно невмоготу: из-за холода у меня окоченели руки, рукавиц же не было, их тоже украли, и приходилось держаться за какую-то проволоку, сползавшую с крыши вагона.

После долгих поисков я примостился на какой-то открытой платформе, переполненной солдатами. Среди них ехала молодая, видимо, зажиточная женщина, в крестьянском платье. Ехали мы страшно долго с часовыми остановками на каждом полустанке. К вечеру холод стал невыносимым, тогда откуда-то раздобыли большую железную плиту, положили ее на настил платформы и развели костер. Все поочередно усаживались вокруг него, так и ехали.

* * *

Когда приехали в Киев, я пошел к г-же М. Она отыскала мне приют и решила немедленно меня туда отвести. И вот, почти через весь город, она шла впереди, а я за ней на некотором расстоянии. Наконец, добрались до Л., которого впоследствии, во время гетманства, я назначил своим секретарем, так я у него и поселился.

Л., приличный молодой человек, с высшим образованием, у него очень миловидная, умненькая жена. Лично он занимал должность, еще при «Раде», железнодорожного комиссара по железнодорожной милиции, но остался при большевиках и, благодаря этому, имел возможность спасти массу народа в это ужасное для нашего брата, офицера и генерала, время. Такие люди приносили громадную пользу.

В это время в одном Киеве было перебито около трех тысяч офицеров. Несмотря на мое желание точно знать, уже при гетманстве, цифру расстрелянных офицеров и мирных жителей, я не мог установить ее. Во всяком случае, нужно считать тысячами. Я узнал тогда, что меня искали по всему Киеву, что моя голова была оценена, что гостиницу «Универсаль», отыскивая меня, перерыли от чердаков до погребов. Уже распространился слух, что меня где-то расстреляли.

У Л. я поселился так, что кроме самых близких и верных ему знакомых, никто не знал и не видел меня. Жена Л., очень милая дама, доставала мне все, что нужно было; а нужно было очень много, так как кроме того, что было на мне, у меня ничего другого не было. Я же жил в кабинете, и никто меня не видел, кроме определенных лиц. Так провел дней десять, наконец, выяснилось, что самому Л. жить на его квартире было не безопасно. В это время большевики, чуя приближение немцев, начали уже свой отход, но предварительно делали всевозможные безобразия. Л. бросил свою службу, она его очень тяготила, выправил себе и мне билеты, добился через знакомых возможности поселиться на окраине города.

Павел Петрович Скоропадский (1873–1945)

Павел Скоропадский происходил из потомственных дворян Полтавской губернии рода Скоропадских, к которому принадлежал гетман Войска Запорожского Иван Скоропадский.

Окончил Пажеский корпус в Санкт-Петербурге, служил в Кавалергардском полку, участвовал в русско-японской войне и Первой мировой, был награжден шестью орденами и Золотым оружием с надписью «За храбрость». В 1916 году получил звание генерал-лейтенанта, а в 1917 году стал командиром 34-го армейского корпуса.

Около 6-го февраля 1918 года я с Л., оба одетые рабочими, отправились в указанную нам квартиру, причем нам было сказано, что нас там не знают и называть свои настоящие фамилии не следует. Когда мы позвонили, нам открыла дверь почтенная старая дама и познакомила со своей дочерью, взрослою барышнею. Меня поразило то, что никакой прислуги, несмотря на сравнительно большую квартиру и зажиточность, не было. Все, включая приготовление пищи, делалось г-жей Д. и ее дочерью. Я нахожу, что во время большевиков это почти единственное средство быть более или менее спокойным за свое существование. Большинство разгромов, убийств и насилий в частных квартирах являлись результатом предательств горничных и мужской прислуги.

Целыми днями я читал и из комнаты не выходил. Мы получали лишь смутные сведения о том, что делается в городе, главным образом через дочь хозяйки, собиравшей эти сведения во время ее закупок провизии на базаре. Наконец, мы как-то узнали, что украинцы подходят к городу, и с ними чехословаки. Последние спешно уходили от немцев, украинцы же шли на Киев. Тут выяснилось, что когда немцы начали наступать, все украинское приободрилось и начало тоже наступать. Большевики же, чувствуя, что с немцами им не справиться, спешно уходили. И вот, все начальники старались наперегонки входить в Киев и получить соответственные овации. Первым вошел Петлюра со своей дружиной. За украинцами, в непосредственной близости, двигались немцы. Помню, какое радостное чувство меня охватило, когда я увидел первого украинского конного казака. Я немедленно взял свое несложное добро, поблагодарил хозяйку и вышел на улицу.

На дворе была уже весна, было тепло, светло и весело. После моего сидения в маленькой комнатке Киев показался мне раем. На улицах еще было далеко неспокойно. Шла кое-где перестрелка. Я лично наткнулся на несколько трупов, одни на Львовской был почти при мне убит каким-то украинцем, уверявшим, что убил переодетого большевика.

Бог их разберет. Но не к чести наших украинцев, многие из них во время большевистского нашествия перешли на сторону большевиков и не меньше бесчинствовали, чем великороссы, что не мешало им через некоторое время снова уверять, что у них одна мечта, святое дело – создать Украину.

Центральная Рада

Я поселился в гостинице «Кане». Зеленевский тоже только что там водворился и тянул уже какой-то напиток. Мы заняли две с половиной комнаты, так что у каждого из нас вышло по спальне, и еще была приемная. Я думал только о том, как бы мне более или менее прилично одеться и вымыться. У меня ничего не было, приходилось все заново заводить.

На следующий день утром немцы входили в город. На меня это производило двоякое впечатление. Я думал о том, что бы я сказал, если бы мне сообщили, что немцы, с которыми мы так дрались, входят в Киев. Я бы не поверил и наговорил бы этому лицу кучу дерзостей. До такого позора мы дошли, что теперь это терпимо и даже втайне радостно, так как это освобождало нас от ненавистного гнета большевиков.

Ввиду прихода немцев, я решил немедленно одеть штатское платье и, хотя делал вид, что удивляюсь, почему все интересуются немцами и подробностями их прихода, сознаюсь, меня это тоже интересовало. Я хотел знать все подробности их снаряжения, в каком они порядке, будучи убежден, что все это в ужасном состоянии, и, наблюдая за прохождением войск всех родов оружия, я был ошеломлен порядком, выправкою людей, сохранностью самых маловажных подробностей снаряжения. Все это были люди, как будто бы вчера объявившие войну.

Я помню, что как-то, глядя из окна на гусарский полк, вступавший в блестящем порядке в Киев, я вспомнил наши полки кавалергардов, конную гвардию, в которых я провел почти всю свою жизнь. Вспомнил, в каком блестящем порядке конная гвардия была на войне, какие чудные были люди, красавцы и молодцы, значительно лучше этих мелких худосочных немцев. И чем теперь все это кончилось? Все превратилось в большевиков.

Меня охватило какое-то чувство отчаяния. Сознание позора и бессилия меня угнетало; я захлопнул фортку, лег на кровать и пролежал до самого вечера. Кто бы сказал, что эта блестящая армия, руководимая прекрасными вождями, с такою методичностью и быстротой разворачивающаяся на Украине, через 8 месяцев превратится в стадо каких-то болтунов, которых всякий большевик имел возможность обезоружить.

* * *

Начался совершенно новый период моей жизни. Я был свободен, с казачьим вопросом после полного разочарования, которое я испытал за последнее время, я временно решил приостановиться, поняв, что казачество возможно только как вполне планомерная правительственная работа и организация, а что как частное предприятие оно немыслимо.

Через два дня приехал Полтавец. Забыл сказать, что я еще раньше получил от него, уже не помню, каким образом, переданное мне письмо, в котором он по настоянию офицеров просил меня приехать в Житомир для командования частями боровшихся с большевиками, оперирующими против Киева. Я письмо получил в то время, когда уже знал, что немцы двигаются на Украину, и наотрез отказался от этого дела, так как сознавал, что если бы я это сделал, меня всегда бы укоряли в том, что я привел немцев к себе на Родину.

Теперь, когда Полтавец мне начал предлагать казачье дело, я, не веря в успех этого предприятия, отказался пока действовать, а решил выждать, посмотреть и выяснить все, что можно сделать в будущем. Я побывал у многих знакомых всех слоев общества. Меня удивило, что существовали только одни социалистические украинские партии. Все русские партии ничего не делали, а если и делали, то в такой области, которая никакого отношения к создавшемуся положению вещей иметь не могла. Кадеты и другие все твердили свое, а жизнь уносила их совсем в другую сторону.

Слыша различные мнения и наблюдая ту полную растерянность, которая тогда существовала среди всех оттенков более или менее имущих классов, мне представлялось, что у нас существовали только одни украинские социал-демократы и социал-революционеры, а затем неопределенная народная масса. Все остальное или будировало, среди них, главным образом, украинское течение, или молчало.

Немцев я тогда совершенно не знал, но слышал, что когда с ними говорили, они были очень удивлены, что не видят никаких признаков работы несоциалистических партий. Этот абсентеизм приводил их к заключению, что именно мнение социал-демократов и социал-революционеров и является той доминирующей нотой внутренней политики, которую нужно поддерживать. Я же в течение 10 месяцев, постоянно имея общение с отдельными деятелями этих партий, убедился уже, насколько, при всей их искренности и желании что-то создать, они интеллектуально бессильны вывести страну на созидательный путь. Кроме того, мне было ясно, что главным препятствием для работы более культурных кругов являлось то шовинистическое украинское направление, которое нашей «народной массе» далеко не так нравилось, как об этом думали теперешние вожди украинства.

Все эти мысли привели меня к сознанию, что необходимо создать демократическую партию, это обязательно (украинец в душе демократ), но совсем не социалистическую. Затем, эта же партия должна была исповедовать украинство, но не крайне шовинистическое, а определенно стоя на задаче развития украинской культуры, не затрагивая и не воспитывая ненависть ко всему русскому. Я полагал, что такая партия объединит всех собственников без различия оттенков в борьбе против разрушительных социалистических лозунгов, которые, к сожалению, у нас одни имеют успех.

Этого иностранцы у нас не понимают; они думают, что мы можем держаться на ступени разумного социализма, как это бывает в западных странах. Я глубоко убежден, что у нас это немыслимо. Если правительство станет на путь наших социалистических партий, оно докатится через короткий срок до явного свирепого большевизма. Для меня это аксиома. Мы сначала должны демократизировать страну, воспитать людей, развить в них сознание долга, привить им честность, расширить их культурный горизонт, и тогда только лишь можно разговаривать о дальнейшем этапе социальной эволюции.

Еще в 1905 году, как-то у начальника Заамурской железной дороги, генерала Хорвата, в Харбине, мне пришлось слышать, как Михаил Стахович говорил, что нашему крестьянину нужен или царь, или анархия. Я думал, что он не прав, теперь я полагаю, что ему, во всяком случае, понятнее царь или большевизм [ближе], чем программа социал-революционеров и ей подобные. Мне много приходилось говорить с народом, те откровенные мнения, проникнутые сознанием их непреложности, которые мне приходилось слышать, только подтверждают мое мнение.

И это совершенно не относится к самому низшему слою народа, нет, наша полуинтеллигенция мыслит в том же духе. Большинство наших неимущих интеллигентов или проповедуют какую-то маниловщину, проникнутую глупейшим сентиментализмом, или же просто в скрытой форме большевизм. Эти большевистские теории они проводят в жизнь не потому, что верят в коммунизм, а просто потому, что их раздражает недосягаемое для них имущество; им неприятна зажиточность, но как только они этой зажиточности достигают, они перекочевывают в большевиков справа.

Я думал, что партия, которую я намеревался создать, должна была как раз вести к известным компромиссам, как справа, так и слева, в социальном отношении и в великорусском и в украинском вопросах в смысле националистическом. Первоначально я составил программу с Л., но прежде нежели я остановился на окончательной редакции, она подверглась большой переработке.

* * *

В то время в кругах Рады был полный раскол и непонимание, что предпринять дальше. Правительство все настаивало на проведении в жизнь своих универсалов. На местах же просто грабили и власти Центральной Рады не признавали.

Немцы и австрийцы внесли новый элемент неразберихи. В то время как австрийцы в своем районе на юге Украины почти сразу занялись водворением порядка чрезвычайно суровыми мерами, немцы внутренней жизни страны мало касались, а брали то, что им нужно было, не считаясь с тогдашним украинским правительством.

Что творилось в Центральном Управлении [Рады], не поддается никакому описанию. Помню, например, что как финансовое предприятие, единственное, которое мог предложить тогдашний министр финансов, Ткаченко, – это обложить немедленно всех крупных собственников на какую-то очень большую сумму с единовременным взносом. А других мероприятий для возрождения нашей финансовой жизни он не нашел.

В военном ведомстве дела обстояли несколько лучше: создавалось восемь корпусов, но все это делалось теоретически и совершенно не учитывая факта прихода немцев, которые этих корпусов не хотели. Для воспитания украинских офицеров была создана офицерская школа с шестинедельным курсом, но там обращалось все внимание на воспитание офицеров в украинском духе. Время, шесть недель, было далеко недостаточное для того, чтобы выработать будущих воспитателей армии, да еще в такое трудное время.

Отношение между немцами и украинским правительством было довольно странное: немцы с ними просто не считались, а украинцы, призвавшие немцев и все время писавшие об этом, не знали, как вывернуться перед народом. Вначале они доказывали, что немецкие части пришли помогать против большевиков и что, если украинцы потребуют, последние немедленно уйдут. Когда же немцам для своей армии нужно было и то, и другое, и это было неприятно местным жителям, украинцы начали говорить, что немцев призвали помещики. Вот тут я вспомнил, хорош бы я был, если бы вместо Петлюры, который шел с немцами на Киев, был я. Несомненно, что все обвинения народа на привод немцев пали бы на меня.

В положении сельского хозяйства был полнейший застой. В сахарной промышленности, этой большой отрасли нашего хозяйства, промышленности, в которой, можно сказать с гордостью, ни одна страна в мире не достигла такой высоты, был полный развал и никаких указаний на будущее. Правительство все более и более шло по пути большевистских мероприятий, готовился универсал о социализации домов.

В смысле украинской культуры ровно ничего не делалось. Центральная Рада не открыла ни одного учебного заведения, если не считать безобразнейшего учреждения в лице народного украинского университета, где больше митинговали, чем учились. Почему, кстати, он назывался украинским, я не знаю, так как все почти лекции читались на русском языке.

Вся украинская культура выражалась в том, что по Киеву гуляла всякая неопределенная молодежь в шапках с «китицею»; некоторые сбривали себе голову, отпуская «оселедець».

Я невольно думал, что же будет дальше? Немцы все сильнее и планомернее захватывали страну. Я наблюдал ту педантичность и обдуманность, которые сказывались во всех их действиях. Я видел, что немцы просто при известных условиях превратят Украину в новую Германию. Уже к тому были данные, так как, несмотря универсалы, уничтожавшие собственность на землю, имения были отданы немцам.

* * *

Разработав программу, я отправился в Союз Землевладельцев, виделся там с правителем дел, Вишневским, с Михаилом Васильевичем Кочубеем и сказал им о своих сомнениях, а также о проекте партии. Они, видимо, были заинтересованы, решено было, что через несколько дней соберется небольшой кружок и я выскажусь определеннее.

Я редко испытывал такое разочарование в способностях наших леших классов что-нибудь создавать, как тогда, когда через несколько ей в маленькой обособленной компании в помещении, где собрались члены союза, я начал излагать свои взгляды. Я хотел очертить положение, затем перейти к тому, что нужно сделать, а именно, выступить партии с определенной программой. Я хотел указать, что украинское движение не есть пропаганда немцев, а живет в народе, что, может быть, это многим и неприятно, но это нужно учесть; что немцы считаются только с силой, а силу мы можем противопоставить только в лице партии, что партия, предлагаемая мною, не предопределяет форму правления, но ясно стоит за демократичность и за сохранение собственности. Демократичность в программе главным образом выражалась, кроме обычных требований в демократических партиях, еще сильным сдвигом в аграрном вопросе.

Я еще и десятой части не сказал того, что хотел сказать, как уже видел, что чего-нибудь добиться тут немыслимо.

Во-первых, в вопросе национальном – никакого послабления, кроме того, в вопросе аграрном, когда я заикнулся о необходимых реформах, на меня сразу посыпалась масса реплик. Помню, как я был зол на покойного теперь гр. Мусин-Пушкина. Он сидел и молчал, но видно было, что все, что я говорил, ему не нравилось. Наконец, он начал резко опровергать мои доводы, все время с чувством какого-то превосходства, указывая на то, что «у нас в Государственном Совете смотрели на аграрную реформу так-то и так-то». Да при чем тут Государственный Совет, думал я, ведь с этим Государственным Советом и подобными учреждениями докатились мы до того, что переживаем революцию и неразбериху, по грандиозности и бессмысленности проявлений которой мир еще не переживал.

Я постарался, видя настроение общества, все скомкать и ушел, решив больше с этими господами не разговаривать. У большинства членов союза почему-то существовало убеждение, что весь мир должен быть для них; что немцы, как только придут, немедленно восстановят старый режим; что все, что тогда переживалось, было лишь временно; поэтому думали, к чему какие-то уступки, когда можно все получить с лихвой. Это мнение существовало не только лишь у помещиков, но и у селян. (Когда немцы надвигались на Украину, то крестьяне до прибытия их уже местами все возвращали). Как бы там ни было, оказалось, что все же кое-кто из числа членов Союза Землевладельцев поверил моим доводам, так как впоследствии, когда партия начала работать, они записались у нас…

Как я уже говорил, я остановился в гостинице «Кане», вел на вид довольно беспечный образ жизни, тем не менее ко мне приходила масса народу. Появились крупные землевладельцы, Подгорский и граф Грохольский, особенно часто приходили они, стараясь от меня узнать, что я делаю. Я тогда настолько широко смотрел на дело, что предлагал им вступить в партию, но они отклонили это предложение, и в эту минуту я особенно ясно понял, что наши правобережные паны еще далеко себе не уяснили сущность моих планов.

Тогда же у меня был Михновский. Еще в самом начале революции, чуть ли не в марте месяце 1917-го года, Михновский выступал в Киеве как украинский деятель, участвовал в уличных демонстрациях, чуть ли не ездил в Петроград хлопотать о признании Украинской Республики Временным правительством. Потом вынырнули новые деятели, и он исчез. Как мне рассказывал впоследствии Михновский, Петлюра, побоявшись его влияния, убедил тогдашнего командующего Киевским военным округом убрать из Киева Михновского, служившего тогда по военно-судебному ведомству, в какую-нибудь армию, что и было сделано.

Тогда же ко мне, когда я был с корпусом еще в Меджибужье, вдруг явились два офицера от Богдановского полка, Павелко и Лукьянов, оба с высшим образованием, очень выдержанные молодые люди, они произвели на меня хорошее впечатление. У них была какая-то бумага, в которой высказывалось пожелание, чтобы я принял командование всеми украинскими частями. В то время я часто слышал такие пожелания и потому особого значения этому не придавал. Центральное Управление (Рады) относилось к этим молодым людям, как не социалистам, отрицательно, главным образом Петлюра. Мне этот их антисоциализм понравился. Оба оказались помощниками Михновского, которого боготворили и считали будущим украинским Бисмарком. Что Михновский человек неглупый, это верно, но почему он должен быть украинским Бисмарком, этого я не знаю.

В смысле же программы внутренней политики, партия, которую создал Михновский, была вполне приемлема. Партия их называлась Украинской Хлеборобско-Демократической. Она главным образом имела успех в Полтавской губернии, была немногочисленна, но сыграла, благодаря свой сплоченности, большую роль в деле свержения Рады. Она первая нанесла ей серьезный удар.

* * *

Между тем, немцы все более и более становились хозяевами Киева. В начале марта как-то нам объявили, что немцы реквизируют гостиницу «Капе». Тут я впервые говорил с немцами. Мне пришлось с Зеленевским отправиться в «Гранд Отель» и говорить с каким-то майором. Он любезно разрешил временно остаться на 10 дней, а затем гостиница должна перейти в их ведение.

Киев был так набит приезжими из деревень, где царствовала анархия, что найти какое-нибудь жилище было не так легко. Я поехал с Полтавцем к Киевскому коменданту, генералу Цысовичу. Пока я с ним разговаривал, Полтавец познакомился с только что прибывшим молодым офицером. Поговоривши о деле с Цысовичем, который отвел две отвратительные комнаты в «Петербургской гостинице», я вышел и спросил Полтавца, кто с ним разговаривал. Он мне ответил, что это был адъютант австрийского посла, который спросил его, кто я такой. Узнав мою фамилию, он сказал, что посол непременно хотел быть у меня и что он очень рад, что он может сообщить послу мой адрес, так как посол уже давно хочет у меня побывать.

Действительно, на следующий день ко мне приехал австрийский майор, Флейшман, совсем не посол, а военный уполномоченный; почему его адъютант всегда называл послом, так я и не выяснил.

Флейшман был блестящий офицер, проведший два года в штабе Гинденбурга, чрезвычайно ловкий и, видимо, не глупый. Рассыпался в тысячах любезностей. О политике мы мало говорили, но тогда же из отрывочных фраз я впервые понял, что между немцами и австрийцами далеко не так ладно, как это внешне казалось.

Он делал вид, что очень интересуется нашей казачьей организацией. Вообще, с этой казачьей организацией было много оригинальных моментов. Я к казачьему вопросу относился серьезно и думал лишь о том, как сорганизовать это дело. У моих помощников, в особенности у Полтавца, кроме желания создать серьезное дело, было стремление казаться, что они стоят у какой-то громадной и сильной организации, и так ловко они раздували это, что многие действительно верили, что казаки являются серьезной опасностью для существующего тогда правительства. Когда запрашивали [Казачью] Раду, сколько у нас вооруженных казаков, они обыкновенно отвечали, что 450000. На самом же деле у нас всего было 40000 винтовок. Этому много содействовало то, что еще, когда в декабре месяце, при начале наступления большевиков, у Капкана, тогда командовавшею войсками на левом берегу Днепра и Киева, было мало войск и он попросил у Казачьей Рады дать казаков, то по телеграмме из Рады прибыло несколько тысяч человек. Капкан, не ожидавший такого результата от своей просьбы, ничего не приготовил для их размещения.

Тогда из-за этого был целый ряд недоразумений. Но вместе с тем это очень подняло престиж Генеральной Казачьей Рады, даже настолько, что когда предполагалось выпустить третий универсал, его в проекте прислали Полтавцу на заключение, и он, нимало не смутившись, на проекте написал, что Генеральная Казачья Рада с таким анархическим законом примириться не может, и послал обратно. Когда нужно было что-нибудь, в Генеральный Секретариат посылалась делегация от казаков, которая вела себя там далеко не почтительным образом по отношению к тогдашним лицам, стоявшим у власти.

Все это утверждало во мнении киевской публики, что казаки являются сильною и стройною организацией, чего, как я уже писал, на самом деле не было и что являлось для меня источником большого огорчения.

Оказывается, что Украинский Корпус, с одной стороны, и казачья организация, с другой, создали мне в Галиции некоторую известность, результатом чего и был немедленный приезд ко мне военно-уполномоченного Флейшмана. Этот Флейшман при всей своей любезности и видимом, якобы, сочувствии, повел против меня впоследствии сильную подпольную агитацию и настолько организованную, что я, уже будучи гетманом, принял меры к тому, чтобы его так или иначе убрали.

Переворот

Главное обвинение, которое мои враги постоянно преподносят в печати, говоря обо мне, является, якобы, мое безудержное честолюбие, исключительно ради которого я затеял гетманство, что мною руководила не идея принести пользу народу в трудном положении, в котором он находился, а жажда почестей и т. п. В общем, слава Богу, что особых других обвинений даже враги не придумали.

Я всегда любил людей честолюбивых. Это люди, в большинстве случаев, которые умеют желать и достигать намеченной цели. Одно из наших несчастий и состоит в том, что у нас мало именно честолюбивых людей. Какое мне дело до побуждений человека, лишь бы он дело делал. Мы страдали от отсутствия людей, стремящихся достигнуть чего-либо большего, все какая-то мелочь, главным образом, жаждущая, чтобы никто не возмущал ее покоя, а если уж нужно действовать, то только лишь для того, чтобы как-нибудь безопасно спекульнуть для своего мещанского благополучия.

Я хотел точно установить, когда мне реально пришла в голову мысль сделаться гетманом для захвата власти на Украине, с широкими перспективами в будущем, и скажу откровенно, что еще в первой половине марта я об этом не думал. Вокруг меня были люди, которые говорили, что нужно создать гетманство, что вот Вы будете гетманом и т. д. Это все я принимал как шутку и никогда над этим серьезно не задумывался.

Повторяю, в первой половине марта 1918 года о власти я не думал. Я скучал от ничего неделания, возмущался, что другие тоже ничего не делают. Видел полную растерянность или же какой-то совершенно необоснованный оптимизм, что вот немцы пришли, теперь наступит полный порядок, и всем будет хорошо. Возмущался немцами, которые, мне казалось, смотрели на нас исключительно как на будущую колонию и все прибирали к рукам.

Не зная хорошо психологии наших имущественных классов, как крупных, так и мелких, я думал, что стоит только энергично взяться за дело, как все это спаяется в сильную организацию, голос которой услышат немцы, с одной стороны, и все социалистические партии, с другой.

В национальном вопросе считал, что нужно спасти этот богатейший край, выдвинув украинский национализм, но не во вред русским культурным начинаниям и не воспитывая ненависти к России, а давая свободно развиваться здоровым начинаниям украинства.

Тяготения к Галиции и восприятия галицийского мировоззрения я не хотел, считая это для нас несоответственным явлением, которое привело бы нас к духовному и физическому обнищанию. Вместе с тем возмущался теми великороссами, которые, не считаясь с жизнью, все твердят свое старое и смотрят на Украину как на нечто, ничем не отличающееся от Тульской губернии. Считал, что в вопросе национальном мы должны идти смело и решительно вперед, что если мы не станем на этот путь, то мы ничего не получим.

Меня смущала несколько мысль, что немцы стоят за самостийную Украину во чтобы то ни стало, но тогда я более чем когда-либо верил, что немцы не могут быть окончательными вершителями наших судеб, хотя я, конечно, как, я думаю, и никто и в Германии, не ожидал, что в царстве Вильгельма может произойти такая социальная катастрофа.

Короче говоря, я хотел создать и быть одним из главарей той демократической партии, учреждаемой мною, которая должна была вести к компромиссам между собственностью и неимущими и между великороссами и украинцами.

* * *

В то время в Центральной Раде, впрочем, об этом я говорил уже выше, был раскол; выдвигались различные комбинации. Немцы старались тоже влиять на дела и думали о смене министерств. По городу ходили различные списки министров, между прочим, в некоторых списках фигурировал и я, как военный министр. Я над этим только смеялся. На должность военного министра, при таком хаотическом состоянии управления страной, идти было не сладко. Так пока шло дело.

Ежедневно вставали мы рано; ко мне являлось несколько офицеров, которые жили со мной в одной гостинице, вместе пили чай. В штабе корпуса был у меня капитан Богданович, он теперь тоже жил с нами в одной гостинице. На его обязанности было доставать из какой-то хорошей молочной, которую он один только знал, сливки, при том он должен был сообщать нам все городские новости.

Однажды он спросил меня, не читал ли я статью какого-то товарищества. Я прочел. Оказывается, что это Товарищество Украинских Юристов выступило с сильной критикой против существующего положения вещей и требовало, чтобы власть была передана какому-нибудь лицу с диктаторскими полномочиями, которые одни могут спасти страну от того критического состояния, в котором она находилась. Помню, что эта статья произвела на меня впечатление. Написал ее некто Парчевский, я его потом хорошо узнал. Убежденный украинец, стремившийся возродить старые времена Гетманства, большой идеалист. Он записался к нам в партию, недурно говорил и дал толчок партии в сторону проповедывания идеи Гетманства.

Это было в начале второй половины марта 1918 года. Мне действительно казалось, что только сильная, доброжелательная к народу власть теперь может принести пользу, что и немцы, и австрийцы с такой властью будут считаться. И, действительно, окидывая взглядом вокруг себя, я положительно не видел никого, кто бы в данный момент подходил для того, чтобы эту обязанность принять на себя. Из украинцев никого, все они мечтатели или крайние шовинисты галицийской ориентации. Ни за кем из них великороссы на Украине не пойдут. Из великороссов тоже никого не было (украинцы этого никогда, кстати, не допустили бы).

И вот постепенно я надумал, что действительно я наиболее подходящий – во-первых, в украинских кругах меня хорошо знают, во-вторых, я известен в великорусских кругах, и мне легче будет примирить, чем кому-либо другому, эти два полюса. Тяготевшие к Польше правобережные земледельцы-католики ничего, в общем против меня тоже иметь не могут. В армии меня знают.

Я помню, тогда думал о Петлюре, но отвергнул эту мысль. Петлюра честолюбив, идеалист без всякого размаха, а главное, – за ним пошли бы только крайние левые круги Украины и галичане, затем он не столько государственный деятель, сколько партийный, а это для создания государства не годится. Кроме того, с ним не считались бы немцы.

Хотя я впоследствии потерял власть именно от Петлюры и должен был бы поэтому иметь зуб против него, я все-таки скажу, из всех социалистических деятелей на Украине это единственный, который в моих глазах в денежном отношении остался чистым человеком; затем он искренен, в нем много рисовки, но это уже черта украинская, я думаю, воспитанная в украинских деятелях всем прошлым украинского движения.

Но Петлюра слаб и Украины из омута не выведет. Говорю это без желчи, так как, несмотря на то зло, которое он мне сделал, я все же способен рассуждать объективно. Винниченко и другие – это уже совершенно другая марка, о которой говорить не приходится. Возвращаясь к Петлюре, скажу, что главное – это его галицийская закваска, она нам не подходит.

* * *

В «Петербургской гостинице» было очень плохо, и я послал Богдановича к генералу Цысовичу с просьбой нас перевести. Уже не знаю, какими судьбами, думаю, что закон был не вполне на нашей стороне, во всяком случае, в результате хлопот Богдановича, мы получили прекрасную маленькую квартиру какого-то еврея на Крещатике.

С переездом туда дела партии пошли хорошо. Мы отпечатали программу, у нас был определенный день заседаний. Я полагал, что партия разрастется, укрепится, голос ее будет слышен в стране, а затем думал, что можно будет постепенно перейти к идее Гетманства. Никаких переворотов я не хотел в то время и о них не думал.

Моя семья еще с октября месяца переехала в Орел. Затем, со времени большевистского переворота, я о ней почти не имел никаких сведений. Меня это ужасно угнетало; я даже не знал доподлинно, где мои жена и дети, в Орле, в Москве или в Петрограде, а вести из Большевистии были печальнее одна другой. Я посылал людей, но и от них долгое время не получал никаких сведений.

Во время пришествия большевиков в Киев Зеленевский по собственной воле пробрался к жене моей в Орел, сочувствуя мне, и уговорил ее уехать. Это было очень своевременно, так как через несколько дней после ее отъезда в Орле начались большевистские безобразия. За это я всегда с большой благодарностью относился к Зеленевскому, по личному почину помогшему мне в таком дорогом для меня деле. Теперь снова положение в этом отношении ухудшилось. Со времени возвращения Зеленевского я больше никаких сведений о жене и детях не имел. В поисках о том, что мне делать, мне пришла мысль, что, может быть, немцы, двигавшиеся так быстро на Украину и севернее, подошли или подойдут к Орлу.

Я решил поэтому узнать подробно все, что касается этого дела, и отправился, как мне указали, к полковнику Фрейгер фон Штольценбергу. Это было первое мое знакомство с немцами, которое впоследствии, особенно в первое время Гетманства, мне немало испортило крови. Принял полковник меня очень любезно, сообщил, что к Орлу никакого движения нет.

Мы невольно перешли на разговоры о политике, причем Штольценберг, размахивая одной рукой (другую он потерял на войне), сказал мне, что немцы здесь только временно, что они только гости, что никаких намерений для вмешательства во внутренние дела Украины у них нет, что на Украине, кроме социалистических, других партий нет, но что же делать – они в этом не виноваты и т. д.

Я ушел убежденный, что при таких условиях нужно рассчитывать только на себя, так как, может быть, та анархия в краю, которая существовала в то время, на руку немцам. Не пришли же немцы, затрачивая и деньги, и человеческие жизни своих солдат, ради наших прекрасных глаз или для восстановления помещичьих имений, а, вероятно, для других целей.

В главном штабе у меня было одно лицо, которое держало меня в то время в курсе всех тех назначений, которые тогда делались по военному ведомству, даже больше, мною было так организовано, что лица, по моему мнению совершенно неподходящие, назначения не получали. Я повторяю, в то время я не думал непосредственно о перевороте, но полагал, что постепенное значение партии может возрасти только в том случае, если мы фактически во всех учреждениях будем иметь своих агентов. В то же время у меня перебывала масса офицеров на квартире, я с ними поддерживал сношения, но ни в какие организации их не объединял.

В начале апреля 1918 года или, может быть, конце марта, точно я не помню, произошло событие, которое нанесло, с одной стороны, сильный удар тогдашнему Украинскому правительству, с другой, ясно определило то направление, которое необходимо было нам взять в партии.

Из Полтавской губернии от нескольких уездов прибыло [в Киев] несколько сот, хлеборобов, принадлежавших к Украинской Демократической Партии, во главе, кажется, с Шеметом, и решительно требовало изменения Третьего Универсала, в котором, как известно, собственность на землю была уничтожена. Появление неподдельных селян, людей земли, людей убежденных и не стесняющихся ясно высказывать свое мнение относительно всех тех порядков, которые тогда у нас существовали, произвело сильное впечатление на Киев.

* * *

Под влиянием только что закончившегося съезда полтавцев, видя то значение, которое имеет этот хлеборобский элемент, решено было проповедовать большой съезд всех хлеборобческих элементов Украины. Причем, съезд этот должен был произойти обязательно до 12-го мая. В нашей партии, которая к этому времени была названа «Украинською Народною Громадою», тоже усиленно работали, завербовывая членов.

Официально ничего не говорилось о Гетманстве и о предназначении меня в гетманы, по мысль эта, очевидно, бродила в головах многих. Я никому своего мнения по этому поводу не говорил. В то время официально говорилось лишь о смене министерства и замене тогдашних деятелей более культурными и работоспособными. Списки эти предлагались различными учреждениями и партиями. Очевидно, что это был период, когда немцы уже видели, что дальнейшая работа с Центральной Радой ни к чему не приведет, и, желая разобраться во всей тогдашней каше, обращались к тем, с кем успели познакомиться поближе и кто им казался на высоте задачи.

Одна из главных моих ошибок, вызванная тем, что мое появление на посту гетмана произошло совсем не планомерно, а почти внезапно для меня самого, была та, что перед тем, чтобы взять власть в руки, я не имел людей, с которыми спелся бы, которые разделяли бы мои убеждения, которые доверяли бы мне, а я им вполне. Это случилось потому, что я сам не шел сознательно к Гетманству, к которому меня выдвинули быстро развившиеся события.

Я не говорю, что не предполагал, чтобы в Украине в будущем не было гетмана, наоборот, я был убежден, что, это произойдет, но я полагал, что предварительно будет создана партия, видящая в спасении Родины необходимость создания сильной власти в лице диктатора – гетмана, и что этот диктатор проводил бы те принципы, которые легли краеугольными казнями в основу партии; затем эта партия, все расширяясь и увеличиваясь численно, создала бы свои отделы по всей Украине, которые бы, в свою очередь, поддерживали идею Гетманства и его начинаний. Гетман, прежде нежели вступить в исполнение своих обязанностей, по-моему, должен был подыскать себе людей, из числа наиболее соответствующих, на посты министров, спеться с ними по всем коренным вопросам и тогда уже идти на дело.

На самом же деле вышло не так: партия только что начинала жить и развиваться, мы еще хорошо друг друга не знали, идея сильной власти, хотя бы временно единоличной, для проведения основных принципов партии, как я говорил выше, в лице партии официально не исповедовалась, а лишь чувствовалась. Казалось, что время еще не настало для этого, а тут уже требовались списки министров. Союз Земельных Собственников, который представлял большую силу, в наших глазах в том отношении, что он мог создать, благодаря своей организации, величественный, импонирующий съезд, сразу стремился взять все в. свои руки. Я пользовался ими, но с оговорками. Самое главное было узнать, что думают немцы.

Вскоре ко мне приехал офицер в русской форме, который представился мне служащим в каком-то отделе «Оберкомандо» и сообщил, что начальник разведочного отделения «Оберкомандо», майор Гассе, просит, не может ли он ко мне приехать по важному делу. Я не хотел его принимать у себя и сказал, что лучше зайду к нему сам.

В условленный час, того же дня вечером, я был у Гассе. Он принял меня очень любезно. Разговор вертелся, главным образом, на нашей партии. Я высказал мнение о тогдашней группировке всех интеллигентных классов на Украине. Помню, что меня очень удивило, почему он потом так настоятельно расспрашивал меня про Государя и о прежней моей службе. На этом мы простились. Но из разговора я понял, что если что будет нужно, мне можно будете ним сговориться. Я чувствовал, что моя репутация в «Оберкомандо» вселяет им уважение.

Меня это свидание очень смутило. Я почувствовал, что ждать нечего, что все обстоятельства складываются так, что нужно действовать решительно, что ждать, пока через партию что-нибудь выйдет, может быть, будет поздно.

* * *

Офицерства и людей, сочувствующих и решительных, у меня в то время набралось много, лишь бы немцы не помешали. Но тут я чувствовал, что можно их убедить держать негласный нейтралитет.

Я целую ночь не спал, но к утру, никому не сказав, я был совершенно готов действовать решительно и немедленно, а Александру Устимовичу и полковнику Каракуцца я приказал немедленно набрать офицеров, пока не знакомя их с настоящей задачей: разболтают – министерство Голубовича меня арестует, и тогда пропало дело.

Меня очень беспокоило, что во всем деле не было серьезного лица, с которым я бы мог основательно посоветоваться в вопросах военного характера. Я решил обратиться к генералу Абраму Драгомирову, которого немного знал. Драгомирову я изложил свою точку зрения, но он решительно не соглашался со мною. Во-первых, он никакого украинства не признавал, во-вторых, он считал, что немцы будут в скором времени разбиты и что поэтому можно только иметь дело с Антантой, которая все восстановит, все спасет.

Я ему доказывал, что и я не верю в победу немцев, но что считаю, что то, что теперь происходит у нас на Украине, мало чем отличается от большевизма; что если ждать победы Антанты, пройдет много времени, а спасать нужно немедленно. Он остался при своем убеждении, я при своем; мы разошлись, и больше я его не видел. Уже, когда я был гетманом, в середине лета мне сообщили, что он уехал к Деникину.

Я очень жалею теперь, что это свидание не привело к хорошим результатам, не потому, чтобы Драгомиров непременно принял участие в моем деле, – я и без него прекрасно обошелся, – но в общем выяснении им той цели, которую я стремился достигнуть и которая, если бы тогда было больше доверия и взаимного понимания, привела бы к хорошим результатам: мы сохранили бы Украину от большевиков, нисколько не затрагивая интересы Антанты и не втягиваясь больше в немецкий мешок.

Именно сознание, что немцы в мировой войне не могут быть победителями, и диктовало нам возможность с ними говорить для спасения края от гибели. Точка зрения Драгомирова, а затем вся та безобразная травля, которой я подвергся со стороны Деникина, хотя бы в лице издаваемой у него Шульгинской газеты, много повредили делу. Это отталкивало от меня людей, которые, не будь этой травли, помогали бы мне.

13-го и 15-го снова повидался с немцами. На этот раз я уже говорил с Гессе и майором Ярошем. Я им прямо изложил свой план и сказал, что от них я ничего не прошу, кроме нейтралитета, если же они уж очень сочувствуют мне, был бы очень благодарен, если бы они помешали так или иначе сечевикам, которые были тогда частью, главным назначением которой было охранять правительство и Центральную Раду.

Немцы ничего положительного мне не сказали, но видно было, что они мне сочувствуют. Один из них сообщил мне, что генерал Гренер, начальник штаба армии, вероятно, попросит меня с ним переговорить. Я согласился и продолжал свое дело.

Каким образом мы тогда на себя не обратили внимания правительства, я не понимаю; видимо, никакой разведки у них не было. Один только австриец, майор Флейшман, что-то пронюхал, а я от него особенно скрывал свои действия. В разгаре суеты вдруг он, совершенно неизвестно почему, прислал ко мне своего адъютанта, который очень долго у меня сидел и, в конце концов, лишь передал мне, что майор мне кланяется и просит сообщить, как мое здоровье. Так как я никогда в жизни не был болен, меня очень удивил этот визит. Очевидно, адъютант хотел что-нибудь разведать, но не знал, как взяться за дело.

* * *

Я все более и более убеждался, что если я не сделаю переворота теперь, у меня будет всегда сознание, что я человек, который ради своего собственного спокойствия упустил возможность спасти страну, что я трусливый и безвольный человек. Я не сомневался в полезности переворота, даже если бы новое правительство и не могло бы долго удержаться. Я считал, что направление, взятое мной, и ту творческую силу и работу, которую я собирался произвести, само бы по себе дало толчок к порядку, временную передышку, которая, несомненно, восстановила бы порядок и дала бы силы для новой борьбы.

Сомнения у меня были другого рода; может быть, эти сомнения были малодушными. Я жалел себя, я думал, к чему мне идти в этот мир злобы, и недоверия, и зависти. Ведь теперь только тот может быть популярен в политике, кто возьмет крайнее направление, а мне для того, чтобы действительно что-нибудь делать для страны, придется идти самому и убеждать других, и убеждать без конца идти путем взаимных уступок. Недостаточно захватить власть, но нужно еще подыскать людей, которые бы всецело шли со мной и проводили бы мои начинания в жизнь, а этих людей я, из-за технических условий переворота, из которых главное было соблюдение конспирации, не мог найти в данный момент.

А немцы? Мне придется с ними работать. Сколько такта, сколько напряжения, сколько самоотречения потребует эта работа! До сих пор я их совсем не знал в мирной обстановке. Когда я путешествовал за границей в Англии, Франции и Германии, во всех этих странах у меня было очень мало знакомств именно в Германии, и меня это новое знакомство несколько пугало.

В вопросе украинском меня ожидали компромиссы, как и в социальном. Собственно говоря, тогда было два течения: одно украинское, другое – решительно никакого украинства. Тогда уже мне было ясно, что из-за национальных вопросов мне придется перенести большое гонение, и я рискую быть непонятым. Впрочем, скорее людьми, которые будут делать только вид, что меня понимают, так как и великороссы, и руководящие круги украинства на мои компромиссы в этой области не согласны.

Наконец, мне трудно было отрешиться от своих общественных предрассудков. Воспитанный в тепличных условиях кастовой среды, я думал, зачем хорошо обеспеченному, имеющему возможность теперь, с окончанием войны, наконец, жить в семье и более или менее спокойно устроить свою жизнь, нырять в этот омут. Я видел все это, что меня ожидает, всю ту ненависть и справа и слева, которую я возбужу, и это, сознаюсь, меня смущало.

Но грандиозность задачи меня манила, тем более, что я был уверен, что сделаю дело. Главное же, меня интересовала тогда мысль чисто государственная и социальная. Создать сильное правительство для восстановления, прежде всего, порядка, для чего необходимо создать административный аппарат, который в то время фактически отсутствовал, и провести действительно здоровые демократические реформы, не социалистические, а демократические. Социализма у нас в народе нет, и потому, если он и есть, то среди маленькой, оторванной от народа кучки интеллигентов, беспочвенных и духовно нездоровых. Я не сомневаюсь, как и не сомневался раньше, что всякие социалистические эксперименты, раз у нас правительство было бы социалистическое, повели бы немедленно к тому, что вся страна в 6 недель стала бы добычей всепожирающего молоха-большевизма.

Большевизм, уничтоживши всякую культуру, превратил бы нашу чудную страну в высохшую равнину, где со временем уселся бы капитализм, но какой!.. Не тот слабый, мягкотелый, который тлел у нас до сих пор, а всесильный Бог, в ногах которого будет валяться и пресмыкаться тот же народ.

* * *

Однако, были ли у меня колебания, или нет, – это мое личное дело. Уже, после 10-го апреля я плыл по течению.

Шла подготовка к съезду. Офицерство собиралось. Большинство не знало, что вопрос идет о перевороте для провозглашения Гетманства, но главные деятели это знали и вели дело к этому сознательно. Как я говорил раньше, с немцами я виделся три раза, и они мне обещали, что генерал Гренер со мной уж окончательно переговорит. В то время моя будущая внешняя политика рисовалась мне туманно. Немецко-австрийские армии заполнили всю страну, на севере были большевики.

Я испытывал по отношению к немцам чрезвычайно сложные чувства. С одной стороны, они нам были чрезвычайно нужны. С другой стороны, я не мог равнодушно видеть их хозяйничания у нас в Киеве. Я им был благодарен и одновременно с этим слышать о них не мот.

Что касается Антанты, то сообщения с ее представителями, по крайней мере для моего пользования, были решительно прерваны. Но все же я всегда верил, несмотря на военные победы немцев, что последние победителями быть не могли, что рано или поздно с представителями Антанты придется встретиться. Поэтому я решил, с первого же дня, делать все возможное для сохранения самого действительного нейтралитета. С немцами же необходимо было вести политику так, чтобы не ссориться с ними из-за пустяков, давать решительный отказ во всех серьезных вопросах, поставленных не к нашей выгоде или во вред Антанте. Я знал, что это будет трудно. Не имея решительно никаких вооруженных серьезных сил и серьезной поддержки, пока, среди населения страны, я полагался на свой такт.

Около 20-го числа [апреля] у меня появился капитан фон Альвенслебен. Он заявил, что он душою и телом стоит за переворот, и сразу как бы определил себя состоящим при мне. Я первое время, пока его не раскусил, относился к нему с некоторой осторожностью. Впоследствии, узнав его поближе, сообразил, что он просто очень любезный и обязательный человек.

Через день Альвенслебен, ввиду надвигающегося переворота, предложил мне переехать к нему, так как в кругах Рады что-то пронюхали и меня могли арестовать. Но я отказался, не желая поселиться у немцев, а отправился к своему старому полковому товарищу Б., который очень мило согласился меня принять. Он жил в отдельном доме, невдалеке от «Оберкомандо».

24-го апреля генерал Гренер попросил меня прийти к нему. Вечером я отправился в дом Бродского на Екатерининской улице, где помещалось «Оберкомандо». Там я познакомился с Гренером. У нас было нечто вроде заседания. Гренер, Ярош, Гессе, с одной стороны, я – с другой, и так как я говорю плохо по-немецки, то присутствовало несколько переводчиков. Гренер начал с того, что сказал мне, что немцы не вмешиваются в наши внутренние дела, но что, ввиду создавшегося положения в стране и невозможности работать с правительством, они тем начинаниям, которые я собираюсь проводить, сочувствуют, но что, прежде нежели высказаться определеннее, просят меня выслушать проект соглашения со мной.

Проект этот состоял из нескольких пунктов. Прежде всего требовалось, это был первый пункт, подтверждение о том, что в случае удачи я признаю их договор с Центральной Радой; во-вторых, что я предприму шаги к тому, чтобы в скорейшем времени была урегулирована валюта; в-третьих, – согласен [ли] буду на установление правильного контроля по вывозу съестных припасов.

Я просил по этому поводу объяснений. Мне было сказано, что желательно установить один определенный контрольный пункт по взаимному соглашению, в то время как теперь это совершенно не систематически происходит; то контролируют на каждой станции один и тот же груз, то совершенно пропускают, товар без всякого осмотра; и то, и другое приводит к недоразумениям.

Четвертым пунктом было требование со стороны «Оберкомандо», чтобы я провел закон о том, что немецкие войска, находящиеся в пределах Украины, имели право получать в районах их стоянки необходимые им продукты, по установленным в каждой местности и по времени года определенным ценам, по примеру закона, который существует в Германии.

Пятый акт чтобы сейм был собран лишь в тот срок, когда не будет препятствий на это со стороны немецких властей. Шестой – принятие мною на себя обязательства восстановления судебного аппарата и наблюдение за правильным его функционированием, причем указывалось на то, что необходимо обратить внимание, чтобы в числе лиц судебного персонала все демагогические элементы были изгнаны. Седьмой – восстановление свободной торговли, и восьмой – в случае нахождения, излишков в съестных припасах, подлежащих вывозу за границу, и предоставление Германии преимущественного права на приобретение этих излишков. Вот и все.

Я попросил перевести все это мне письменно на русский язык и прислать мне этот проект домой на окончательное мое решение. Гренер согласился. В дальнейшем Гренер указал, что я могу вполне рассчитывать, в случае удачного переворота, на содействие немецких войск в деле восстановления порядка и поддержания меня и моего правительства. В день же переворота они будут держаться нейтралитета, но крупных беспорядков они на улицах допустить не могут, и поэтому он советовал мне как можно тщательнее обдумать способ действия для захвата правительственных учреждений и особо важных лиц. Впрочем, он постоянно прибавлял: «Мы в ваши дела не вмешиваемся». На этом мы расстались.

* * *

Была поздняя ночь. Меня мучило отсутствие около меня подготовленного кадра людей, способных занять министерские посты. Хотя Николая Николаевича Устимовича я любил, он был предан моей идее, но я сознавал, что, он не годится на должность председателя совета министров. Подходящего человека в Киеве я не видел на этот пост. Я решил взять Устимовича с тем, чтобы впоследствии, когда дело получит огласку и можно будет работать открыто, я ему подыщу другое почетное назначение.

Кроме того, далеко не все портфели министерские были замещены. Это меня чрезвычайно волновало. У меня не было еще начальника штаба. Я никак, не мог остановиться на каком-нибудь генерале. Военного министра тоже не было, как и министра земледелия.

Все это, было очень печально. События так быстро развертывались. Через несколько дней власть переходила ко мне, а людей для ведения дела я еще не нашел.

Уж почему это так, я не знаю, это требует особого исследования, но факт тот, что людей нет не только у нас, но и за границей, как в странах Согласия, так, и в Центральных державах. Самый крупный человек, которого выдвинула наша эпоха, это, к нашему ужасу, – Ленин.

Людей нет. Теперь, когда мне нечего делать, я выписал газеты всех оттенков и всех основных стран, имеющих значение. Как все эти различные речи крупных государственных и общественных деятелей внушительно красивы на столбцах газет. Как они успокоительно действуют на нервы непосвященного в тайны политики и как они безотрадны для человека, вкусившего яд государственного правления. Как мелочны и жалки все эти слова в сравнении с теми событиями, которые мы переживали и, главное, которые будем переживать.

Как несвоевременны решения власть имущих. Когда они за что-нибудь, наконец, после долгих сомнений решаются взяться, жизнь уже ушла вперед, и они снова остаются перед разбитым корытом. Какая фальшь звучит во всем, что говорят эти люди. Нет людей, нет!..

Вечером того же дня у меня состоялось окончательное заседание, на которое были приглашены люди, без которых обойтись нельзя было, но которые, по своим убеждениям, не вполне подходили и поэтому они ранее в это дело не посвящались. Тот же самый Николай Николаевич Усгимович не знал ясно, что дело идет о провозглашении Гетманства и разгоне Рады; он все еще думал, что дело идет о новом составе министерства. Мы же ему не говорили, так как несколько боялись, Чтобы он не рассказал кому-нибудь из тех, кому не следует знать, и тем самым не повредил бы делу. Были и другие, которым не говорили по другим причинам.

Смешно было смотреть на то, как быстро обрабатывали этих господ. Они так и шли. Им говорили, что дело почти уже сделано. После некоторых колебаний они соглашались и становились рьяными сторонниками Гетманства.

* * *

Для переворота все было готово. Был сформирован охочий полк, преимущественно из офицеров; были посланы во все украинские части агитаторы. Оружие было в достаточном количестве.

Я вызвал Альвенслебена и послал его разузнать, насколько немцы могут быть полезными. Они обещали не выпускать сечевиков и поддерживать дружественный нейтралитет.

26-го или 27-го я поехал вечером на съезд хлеборобов и был поражен видом людей, заполнивших всю улицу. Это были представители от хлеборобских организаций каких-то уездов, только что прибывшие поездом. Они ждали на улице перед помещением Союза, где их постепенно переписывали.

Социалисты потом говорили, что это было подстроено, – это неправда. Этот съезд был своевременен. Это был естественный протест мелкого собственника против всего того насилия, которое он и принадлежащее ему небольшое имущество, нажитое его же мозолистыми руками, пережили за год революции. Единодушье и подъем духа были поразительны. Предполагалось, что съезд продлится два дня и что провозглашение Гетманства будет на второй день. На самом же деле съехавшимся не пришлось долго решать, все было объяснено в три часа первого дня. Люди сами этого хотели.

28-го апреля мне ничего не приходилось делать, все уже было готово… Я жил в семье Безаков. Супруга его, Елена Николаевна, ярая монархистка, а главное, совершенно не признающая Украины, несмотря на свое гостеприимство, была, вероятно, не особенно обрадована, видя за своим столом такого украинца, как Полтавец, который, в довершение всех своих украинских тенденций, даже остригся так, как у нас стриглись в старину паны, тем не менее Елена Николаевна была очень любезна даже с ним и лишь поморщилась, когда Полтавец как-то ни с сего, ни с того заявил, что Владимир Святой был тоже украинец и что исторически будто бы доказано, что он никогда бороды не носил, а что бороду ему приделали на его иконах лишь впоследствии из-за великорусского влияния. Конечно, сообщение этого столь авторитетного исторического исследования было совсем несвоевременно, и я постарался переменить разговор.

После обеда я переоделся в штатское платье (в то время я ходил в черкеске). Никому не говоря, вышел из дому, предупредивши ординарца, чтобы меня не искали, что я вернусь часа через два. Я взял извозчика и поехал к памятнику Владимира. Мне хотелось остаться одному и отдать себе ясный отчет во всем том громадном деле, которое я предпринял. Мне хотелось разобраться в своих мыслях и побуждениях. Я понимал, что теперь я переживаю интересное время, что пока все это пахнет каким-то кавалерийским рейдом, что все это мне нравится, но что, захватив власть, начнется совсем другая жизнь. Тогда уже я не буду принадлежать себе.

Я подошел к памятнику и сел невдалеке от него на скамейку. Народу почти не было. Тихий, светлый весенний день говорил о нарождающейся новой жизни. Предо мной внизу была дивная картина нашего Днепра, видевшего с тех пор, как здесь осело славянство, и не такие еще перевороты. За Днепром расстилались бесконечная даль родной мне Черниговской губернии.

Я долго сидел и любовался этим видом, а затем встал и сказал себе: «Будь что будет, но пойду честно. Сумею помочь стране – буду счастлив, не справлюсь – совесть моя чиста: личных целей у меня нет».

Личных целей у меня не было, или, лучше сказать, я сознавал, что то чувство мелкого, удовлетворенного самолюбия не окупалось бы сознанием той бури, которую я волей или неволей должен вызвать, идя намеченным мной путем.

* * *

Когда я вернулся домой, Безаки сообщили мне, что заменяющий митрополита после убийства преосвященного Владимира, архиепископ Никодим приедет вечером. Действительно, Никодим вечером приехал. Я его почти не знал и не имел понятия о его направлении. Впоследствии, имея возможность в начале Гетманства видеть его довольно часто, я жалел, что, при его монашеских, может быть, достоинствах, у нас на Украине во главе церкви был этот архипастырь. Может быть, если бы был другой, более способный разобраться в той тяжелой драме, которая у нас происходила в церковной жизни, мы избежали бы много ошибок. Я с ним долго разговаривал, посвятил его в сущность переворота; он меня благословил.

В тот же вечер в доме Безаков шла напряженная работа. Бедные хозяева сидели в задних комнатах своей квартиры, никакого участия во всей этой суете не принимали и, вероятно, в душе жалели, что пустили к себе такого беспокойного жильца, как я.

Тут же лежала моя Грамота жителям и казакам Украины в корректуре, получая свою последнюю отделку. Мы обдумывали вопрос создания кабинета министров. Мне это дело совершенно не давалось. Думали, думали и решили, что мною будет назначен председатель совета министров Николай Николаевич Устимович, остальной же состав кабинета объявлен будет на следующий день. Поздно ночью принесли первые оттиски Грамоты. Я впервые подписался «Павло Скоропадський» по-украински и лег спать.

Наступило 29-ое апреля. Встал я нарочно позднее обыкновенного, чтобы меня оставили в покое. Съезд открылся в 11 часов дня. Предполагалось, что 29-го апреля я еще не поеду туда, так как хотели в течение первого дня убедиться, насколько весь этот, съехавшийся со всей Украины, народ действительно подготовлен к перевороту, который мог окончиться далеко не так сравнительно хорошо, как это произошло на самом деле. Нужно было иметь людей, готовых защищать нашу идею.

Воронович председательствовал. Я, сидя у Безаков, через своих ординарцев знал все, что происходит у хлеборобов. Громадный Киевский цирк был переполнен до галерей. Все это были простые селяне, сравнительно мало людей, одетых в пиджаки, все более в свитки.

Пошли доклады, рисующие безотрадную картину хаоса, происходившего на местах из-за отсутствия власти. Настроение становилось все более и более повышенным, и критика действий правительства [Рады] все жестче и жестче. Уже в час дня появились ораторы, которые докладывали, что дальше так жить нельзя, что необходимо передать власть одному лицу.

Тогда я решил, что нечего откладывать до завтра то, что можно сделать сегодня. Мною был отдан приказ всем отрядам, не ожидая ночи, как это было решено раньше, немедленно приступить к исполнению своих задач. Я же поехал на автомобиле в цирк с Полтавцем, которого назначил генеральным писарем, и Зеленевским, в качестве моего адъютанта. Мы вошли через боковую дверь в коридор. Всюду были расставлены караулы. Стоя в коридоре, я слышал, как какой-то оратор говорил: «Нам нужна для спасения страны сильная власть, нам нужен диктатор, нам нужен по старому обычаю гетман!» И какой взрыв сочувствия вызвали эти слова!..

Я вошел в зал с адъютантом и сел в маленькую боковую ложу. Следующий оратор говорил то же, что и предыдущий. Когда он назвал мою фамилию и сказал, что предлагает меня провозгласить гетманом, вся масса людей, находящихся в зале, как один человек, встала и громкими криками начала выражать свое сочувствие.

Такого энтузиазма я не ожидал. Меня эта встреча глубоко взволновала. Я не принадлежу к людям, легко теряющим самообладание, и не сентиментален, но вид плачущих от радости людей, эти взоры, обращенные ко мне, в котором хлеборобы видели будущего защитника от переносимых ими насилий, которым они подвергались в течение такого долгого времени, глубоко запали мне в душу. Я, никогда их не забуду.

Когда шум стих, я встал и сказал несколько слов. Что я сказал, дословно передать не могу. Еще утром я знал, что мне придется говорить, и подготовил речь, но я не ожидал, что провозглашение меня гетманом произойдет именно так, как это случилось на самом деле. Я почему-то думал, что настроение будет более деловито спокойное, что будет баллотировка, что придется выступить с программной речью. На самом же деле это был такой экстаз, где все условности исчезают.

Я сказал, что власть принимаю, что мне дорога Украина, что власть беру не ради себя, а для того, чтобы принести пользу измученному народу, и, помню, закончил указанием на то, что в хлеборобах, которые являются солью земли украинской, я буду искать опоры в своих начинаниях.

Я, кажется, так сказал. Впрочем, эта речь была, конечно, всюду напечатана, и ее можно найти. По окончании моих слов новые овации. Меня понесли на эстраду и тут начали качать.

Наконец, кто-то крикнул: «Молебен, на Софиевскую площадь!» Бурные возгласы одобрения встретили это предложение. Решено было, что весь съезд немедленно пойдет на площадь, а я через полчаса подъеду туда на автомобиле.

* * *

У меня было свободных четверть часа, я поехал к себе на квартиру. Здесь я встретил Елену Николаевну Безак, которая трогательно меня благословила и дала мне кольцо от руки Варвары Великомученицы. Затем я поехал в Софиевский собор, где меня встретило духовенство.

Александра Петровна Дурново (1878–1951), жена Скоропадского

Александра Дурново – фрейлина двора, дочь генерала от инфантерии П. П. Дурново. Ее отец не хотел слышать о браке своей дочери со Скоропадским, подозревая, что последний хочет жениться по расчету. Так и не дождавшись отцовского благословения, Александра Петровна обвенчалась со своим возлюбленным. У них родилось 6 детей.

Преосвященный Никодим благословил меня, а затем вместе с крестным ходом я вышел на площадь. Здесь отслужен был молебен.

Это были минуты, которых забыть нельзя. Сколько светлых, чистых надежд, сколько желания работать! Преосвященный Никодим произнес прочувственную речь. Хор грянул: «Многие лета господину нашему, Гетману усей Украины», колокола св. Софии гудели вовсю. По окончании молебствия, приветствуемый толпой, я поехал домой.

В это время мои отряды выступили и захватили учреждения, согласно выработанному уже порядку. В отличие от частей, находящихся на стороне Центральной Рады, у каждого моего сторонника была белая повязка на левом рукаве и малиновая на правом.

Я в это время мало вмешивался. Оказывается, что немцы не препятствовали выходу сечевиков и последние заняли здание Рады. Тут произошло несколько стычек, причем три офицера у меня было убито. В некоторых местах дело шло более миролюбию. Не в обиду будет сказано тем лицам, которые руководили этими действиями, я находил, что они были вялы.

Наступал вечер 29 апреля 1918 года, а еще далеко не все оказалось в наших руках. Немцы были официально нейтральными, но, как я слышал, эта нейтральность, конечно, была скорее в нашу пользу. Центральная Рада, заседавшая еще в то время, когда я был на площади, с подходом наших частей и сечевиков разбежалась, так что почти никого не арестовали. Некоторые второстепенные министерства были захвачены, но самых главных у нас еще не было. Вечером дело уже пошло лучше. Я был занят другими вопросами и не проследил все перипетии мелких стычек этого дня.

Помню, что вечером, часов в 8, пришел начальник сечевиков, Коновальцев, и заявил, что хочет меня видеть: Я его принял. Он хотел знать, стою ли я за Украину. Я сказал: «Стою», и потребовал от него немедленного перехода на мою сторону, или же я его арестую. Он ответил, что должен переговорить с частью, лично же он ничего не имеет против того, чтобы служить гетману. Я его отпустил, но потом узнал, что люди его частью разбежались, частью же заперлись в казармах. В этот день и на следующий он больше не принимал участия в бою.

У меня уже ни одной минуты не было свободной. Как я и ожидал, со всех сторон шли ко мне уже люди, пока нерешительно, но все же шли. Я всех принимал. Наступила ночь. За мною не было еще ни одного учреждения существенной важности. Между тем, немцы как-то начали смотреть на дело мрачно.

Они считали, что если я не буду в состоянии лично занять казенное здание (министерство какое-нибудь), если государственный банк не будет взят моими приверженцами, мое дело будет проиграно. Я приказал собрать все, что осталось у меня, и захватить во чтобы то ни стало участок на Липках, где помещалось военное министерство, министерство внутренних дел и государственный банк. Приблизительно часа в два ночи это было сделано.

Узнавши о взятии министерства внутренних дел, занимавшего бывший дом генерал-губернатора, я решил немедленно переехать туда. Помню, что переезд из дома Безаков на Институтскую улицу представлял довольно смешное зрелище. Я ехал в автомобиле, снабженный одеялом и подушкой (мои вещи где-то затерялись). В этот же автомобиль насела масса народу. Мы смеялись, находя, что торжественный въезд нового правительства не представляет величественного зрелища.

Через пять минут я входил в дом, где провел восемь мучительных месяцев. Охраны у меня почти не было, человек 10–15, все остальные были высланы подкрепить действующие отряды. Я так устал, что лег в какой-то комнате и заснул. Через час Зеленевский меня разбудил, докладывая, что местами наши отряды на Банковской улице оттеснены и что уже вблизи от дома нашего идет перестрелка, что оставаться опасно, так как нас могут захватить. Я ни за что не хотел уйти из этого дома, считая, что это было бы признаком неудачи, и ответил Зеленевскому, что пусть он примет какие хочет меры, мне безразлично какие, но из дома я не уйду, и запрещаю меня будить. Я заснул.

Что там дальше происходило, я не знаю доподлинно. Припоминаю, что Василий Устимович собрал несколько офицеров и арестовал караул у банка, чем остановил попытки дальнейшего движения сторонников Рады. В других частях наши противники сдавались.

Утром я встал часов в 9, оделся, вышел в столовую и не верил своим глазам!.. Был уже полный штат людей. Чайный стол прекрасно накрыт. Ко мне подошел полковник Богданович и доложил, что все готово, и не имею ли я приказаний по хозяйственной части. Оказывается, что за ночь все должности по гетманскому дому уже были распределены деятелями переворота, а начальнику штаба пришлось впоследствии лишь запросить меня, утверждаю ли я эти назначения.

Залы были битком набиты народом всевозможных депутаций. Просители, журналисты, генералы и офицеры ждали моего появления.

Так начался первый день моего Гетманства.

Создание Украинской державы

Жизнь моя установилась сравнительно просто: с первого дня я попросил, чтобы совет министров заседал в Гетманском Доме, и это давало мне возможность постоянно бывать на заседаниях, а министрам, желавшим видеть меня по какому-нибудь делу, приходить ко мне запросто.

Обыкновенно вставал я поздно, так как ложился не ранее двух-трех, а то и четырех часов ночи из-за заседаний в совете, или работы над прочитыванием различных спешных докладов, присылаемых министрами. Ко мне приходили часов в девять, когда я еще был в спальне, или Палтов, или начальник штаба, или же комендант для каких-нибудь спешных вопросов. Затем я шел к себе в кабинет, и уже беспрерывно шли доклады министров и других лиц, которых мне нужно было видеть. В час был завтрак, и немедленно после него снова же я шел к себе в кабинет. В 8 часов обед, и тотчас после обеда я отправлялся в совет или же принимал у себя всевозможных лиц. В промежутках же приходилось составлять еще всевозможные черновики для распоряжений, приказов и т. п.

В первое время я так много работал, что в течение нескольких педель положительно не выходил из кабинета, покидая его лишь для того, чтобы наскоро пообедать или же перейти на ночь в спальню. Причем, еще лежа в кровати, я брал себе на прочтение какой-нибудь легкий доклад. Когда после этого мне пришлось куда-то поехать и очутиться на свежем воздухе, у меня закружилась голова и заболели глаза от яркого весеннего света.

Я себя постоянно упрекал в том, что так жить нельзя, что необходимо иметь хоть несколько часов в сутки, свободных для отдыха и прогулки, но в первое время это было положительно невозможно: всякий доклад, всякий прием имел спешное и важное значение, я ничего не мог отложить или как-нибудь скомкать. Это было большим несчастьем, так как не давало мне времени на появление среди публики, что, скучно или нет, но необходимо всякому человеку, занимающему такое ответственное положение.

В правительственном аппарате, где все еще ново, где люди не спелись, я являлся чем-то вроде связывающего цемента, и приходилось поэтому со всеми видеться лично и тратить время на смазывание государственной машины. Чрезвычайно трудно было наладить порядок среди ближайшей моей свиты. Считая это дело второстепенным, я откладывал все это изо дня на день, пока несколько мелких скандалов не указали мне, что и этим делом необходимо лично заняться. Хотя, скажу откровенно, в этом отношении я до конца Гетманства не успел установить тот порядок, который считал необходимым. Просто не было времени.

* * *

Помню, через несколько дней после провозглашения Гетманства, Василий Петрович Кочубей мне заявил, что весь съезд хлеборобов хотел явиться ко мне. Я, конечно, охотно согласился принять этих людей. Большая гетманская зала была переполнена народом. Сказано было несколько хороших речей. Я отвечал. Хлеборобы высказали пожелание, чтобы у меня был составлен отряд исключительно из их детей, который бы являлся основой моей военной опоры. Я согласился.

Я тогда же почувствовал, что с Земельным Союзом у меня произойдет размолвка. Виною тому было то, что нигде я ясно ни с областными союзами, ни с отдельными видными представителями землевладения определенно не договаривался. Они как-то считали, что стоит меня избрать, и все пойдет по-старому, и что этому, старому я вполне сочувствую. Поэтому во всех своих обращениях ко мне представители губернских и других союзов землевладельцев высказывались со мною очень определенно и считали, что я всецело призван защищать исключительно их интересы, а что до общего вопроса народа, создания государственного порядка, мне дела нет.

На самом, деле они глубоко ошибались. Я с ними сильно расходился во мнениях. Поэтому, когда они увидели, что я не так уж слепо иду согласно их желаниям, стала появляться масса депутаций, потом некоторое будирование, переходившее временами чуть ли не в совершенно определенный разрыв.

К этому нужно отнести и выходку Пуришкевича, на которую его толкнули помещики на съезде хлеборобов и которая очень повредила моему делу.

Во время октябрьского съезда хлеборобов образовалась новая партия, отколовшаяся от съезда земельных собственников. Эта партия имела будущность, была вполне лояльной и могла принести большую пользу при разрешении аграрного вопроса. Если все хлеборобы во время весеннего съезда 29 апреля и собрались воедино, то это было естественно. И помещики, имевшие тысячи десятин земли, и селяне, имевшие всего две, объединились против проведения в жизнь третьего Универсала Центральной Рады, где указывалось, что земельная собственность отменяется.

Но естественно, что за время гетманства, когда собственность на землю была восстановлена, должна была начаться, дифференциация в среде хлеборобов. Это было естественно и законно. Крупные земельные собственники, ведущие за собой всю толпу хлеборобов, решительно восстали против этого и старались не столько проведением, разумных и законных мер к удержанию всех селян в своей среде (из которых, конечно, главная была бы действительное признание необходимости аграрной реформы), сколько заигрыванием и всякими наветами на отколовшихся заставить их не выходить из союза.

Эта новая группа была у меня. Я, повторяю, ничего предосудительного в ней не видел и, даже более, считал нужным ее поддержать. Если бы эта группа разрослась, правительственная власть несравненно более могла бы опереться на нее, нежели на Союз Земельных Собственников, которому и Украина, и реформы были не интересны, и нужно было им одно – сохранить свою землю.

Политика этого союза была глубоко ошибочна. Она, главным образом, питалась надеждой, что Антанта будет их мнения, что она восстановит старые помещичьи землевладения.

Я приехал на съезд, где простые хлеборобы меня очень дружно приветствовали, я ушел оттуда довольный и счастливый. Но, видимо, мой приезд не всем понравился, и тогда выступил Пуришкевич, который сказал речь, в которой говорил только об единой России. Ему тоже, как у нас водится, кричали очень дружно. В результате, во всех украинских партиях забили тревогу.

К чему, спрашивается, было это делать? Я понимаю, если бы за помещиками была сила, если бы они опирались на кого-нибудь, они же на самом деле дышали на ладан и жили только мною.

* * *

Работа в совете министров и в министерствах шла усиленная. Меня очень озадачивал вопрос военного министра, я никак не мог найти подходящего лица. Я хотел генерала Кирея. Он был хотя не генерального штаба (по роду оружия он был артиллеристом), но это был человек, который по всем своим данным был вполне подходящим. Он несколько раз был у меня, но не согласился принять эту должность.

Тогда я стал искать вне Украины. Мне указывали на генерала Кильчевского. Он приехал, но тоже не соглашался. Время шло. Нужно было во чтобы то ни стало заместить должность военного министра. У меня же положительно никого не было. Пока эту должность исполнял генерал Лигнау, но, конечно, зная, что должность военного министра так или иначе будет замещена и тем самым во главе министерства станет новое лицо, он занимался только неотложными делами.

Я решил собрать всех корпусных командиров, назначенных при Центральной Раде. Во время съезда я познакомился со старшим из них; генералом Рогозой, бывшим командующим армией, и переговорил с ним. Он согласился принять портфель военного министра, и немедленно же был мной назначен.

Генерал Рогоза, с которым мне пришлось работать, в течение почти восьми месяцев, занимая у нас одну из наиболее ответственных должностей, был во всех отношениях рыцарем без страха и упрека, но это же качество являлось и его большим недостатком. Будучи честным и благороднейшим человеком, он верил, что и его подчиненные таковы, а это было, к сожалению, не всегда так. Его обманывали, а он не допускал возможности этого. Я ему говорил неоднократно о том или другом лице, считая его сомнительным. Он не только защищал его, но и обижался на меня за подобные сомнения.

Он верил своим подчиненным не только в смысле честного исполнения служебного долга, но даже и в политическом отношении. Раз генерал или офицер служил при гетманском правительстве, он считал, что у него, на душе только одно желание – принести пользу Украинской армии и гетману. На самом же деле революция внесла ужасную деморализацию в среду армейскую не только среди солдат, не только среди младшего офицерства, но и среди высшего командного состава.

Что Петлюра подымал восстание, я понимаю и ничего против него не имею. Нахожу лишь, что он погубил хорошее начало дела и сам себя быстро погубит. Во всяком случае, я рассуждаю о нем спокойно, без всякого пренебрежительного отношения. Но когда я узнаю, что генерал, присягнувший на верность Украине и Гетману, как вождю Украинской Армии, перескакивает в лагерь Петлюры, – меня берет омерзение к этому человеку. Эта продажность в таком лице для меня непонятна. Если не сочувствуешь, не иди в гетманское правительство; наконец, если уж денежные обстоятельства плохи, нечем кормить семью и т. д., иди в гражданскую службу, в хлебное бюро или частную службу, но не иди в армию.

Это презрение является во мне отнюдь не результатом того, что эти лица в декабре 1918-го пошли именно против меня и тем усилили моего противника, это чувство безотносительно должно явиться во всяком честном человеке, когда он видит мерзость. Я никакого чувства злобы и обиды не питаю ни к кому из тех, которые были против меня или содействовали своим поведением падению Гетманства, генералов [же] Грекова, Ярошевича, командира Подольского корпуса, и особенно Осецкого я презираю в полном смысле этого слова. Генерал Рогоза им тоже верил, но в этом отношении он шел в своем доверии слишком далеко. Для него всякий, носящий офицерский мундир, был честным человеком, и мне стоило большого труда, чтобы разубедить его в этом.

Военное министерство того времени было тоже набито неподходящими людьми. Это были авгиевы конюшни, которые нужно было, за малым исключением, основательно очистить. Старый строевик, он жалел своих подчиненных и старался как-нибудь простить, перевоспитать, а те делали свое разлагающее дело. Много времени прошло, прежде нежели я настоял на улучшении состава военного министерства.

* * *

В смысле создания армии в первое время дело обстояло очень плохо. Здесь я тоже принимаю большую долю вины на себя. Но, стараясь быть объективным, я все же не вижу своей вины там, где, как я слышал, многие ее находят. Я признаю свою вину и вину военного министерства и всего высшего командного состава в том, что мы предполагали, что немцы будут стоять до поздней весны 1919-го, и мы успеем сформировать настоящую армию, по последнему слову военного искусства. Мы не учли, что в Германии будет революция, которая изменит все положение.

Я предчувствовал, что немцы не могут быть победителями, что они могут быть разбитыми. Я полагал, что в таком случае все интересы Антанты поддержать нас, и это восстановит равновесие до того времени, когда я сам буду в состоянии ходить на собственных ногах.

Эта неправильная мысль легла в основание всех наших мероприятий. Раз это принято в соображение, все наши действия в военной области будут понятны. При первом моем разговоре о формировании армии, генерал Гренер сказал мне: «К чему Вам армия? Мы находимся здесь, ничего противного Вашему правительству внутри страны мы не разрешим, а в отношении Ваших северных границ Вы можете быть вполне спокойны: мы не допустим большевиков. Образуйте себе небольшой отряд в две тысячи человек для поддержания порядка в Киеве и для охраны Вас лично».

Меня это очень смутило. Я приказал произвести набор среди хлеборобов и решил сформировать Сердюкскую дивизию, начальником которой немедленно же назначил бывшего у меня начальника дивизии, во всех отношениях выдающегося военного и видного человека, генерала Клименко. Дивизия, конечно, должна была быть доведена до нормального состава. На первое время предполагалась численность в 5000 человек.

В то время у меня с немцами были вполне приличные официальные отношения, но, видимо, доверия было мало. Я твердо решил добиваться разрешения провести программу Центральной Рады о формировании 8 корпусов нормального состава. Немцы долго не соглашались. На все мои запросы я получал уклончивые ответы. Наконец, в конце мая я получил ответу, что немецкое «Оберкомандо» ничего не имеет против того, чтобы была проведена в жизнь уже разработанная программа еще при Центральной Раде, а именно, сформирование 8 корпусов, командный состав которых уже был наполовину набран. Система была принята территориальная.

Восемь корпусов ложились на Украину довольно легким бременем, всего лишь 0,05 % мирного населения призывалось в войска, что, по сравнительной таблице численности армии мирного времени всех европейских государств, ни в одной стране не было такой легкой тяготой для страны. Вместе с тем 8 корпусов, при правильной разработке всей системы мобилизации, могли дать в будущем очень серьезную армию Украине. Я был удовлетворен и думал, что дело пойдет.

Мне нужно было подумать серьезно об офицерском составе. Как известно, лучшее кадровое офицерство было перебито еще за время войны, а затем во время нашествия большевиков. Большинство теперешнего офицерства это производство военного времени. Наши школы прапорщиков во время войны были, в большинстве случаев, из рук вон плохи. Они выпускали молодежь, совершенно не знающую военного дела и, главное, совершенно не восприявшую военного мировоззрения и офицерских понятий.

Элемент, который пропускался через эти школы, далеко не всегда был подходящим для того дела, которому предназначался; но все же наши военные школы могли дать несравнимо больше. Им можно было, привить любовь к родине, к армии. Их можно было бы гипнотизировать этими идеями, как делали немцы, а у нас, кроме казенного отношения к делу, ничего не было и им ничего не давали.

В результате, по окончании школы мало кто по духу действительно был офицером, и немногие из них потом уже, на позициях, приобрели качества хороших офицеров, особенно во время революции, когда именно нам нагнали большие пополнения и служба этих людей ограничивалась сидением в окопах и ничегонеделанием.

Для будущей армии нужно было создать соответствующие школы. Как это не было трудно, но мы надеялись создать пять школ. План был выработан, несмотря на всевозможные проволочки. На должность главного начальника военно-учебного дела я пригласил профессора Николаевской Военной Академии, генерала Юнакова. В подробности этого дела я вдаваться не буду, тем более, что все это теперь не имеет ровно никакого значения.

Одним из моих первых приказов было восстановление кадетских корпусов. В России у нас критиковали кадетские корпуса. По моему убеждению, это были далеко неплохие воспитательные учреждения, где как-никак воспитательная часть стояла значительно выше, чем в учреждениях министерства народного просвещения. Люди выходили оттуда и физически, и духовно здоровыми, приспособленными к восприятию дальнейших наук, а, главное, с некоторой выдержкой.

У нас же одним из первых опытов Временного правительства в начале революции была передача корпусов в министерство народного просвещения. Нужно было видеть, как это отразилось даже внешне на облике кадетов. Раньше это были всегда воспитанные мальчики, подтянутые, с открытыми честными лицами. Видно было, что школа сохранит мальчика здоровым и в нравственном отношении он будет человеком.

После передачи корпусов в министерство народного просвещения дети стали просто хулиганами. Немытые, с растрепанными волосами, Бог знает как одетые, они слонялись по улицам, задевая прохожих, и производили ужасное впечатление, а о науках в этих учреждениях за последнее время и говорить не приходится. Я кадетские корпуса вернул в лоно военного министерства, но пришлось выработать более демократические правила для приема мальчиков в эти заведения.

* * *

Главное Управление Генерального штаба, начальником Главного управления Генерального штаба был полковник Сливинский. Он был еще при Центральной Раде. В то время я его видел один раз. Этот полковник почему-то вызывал всеобщее недоверие и озлобление среди кругов собственников. Неоднократно ко мне приходили и предупреждали, что Сливинский опаснейшее лицо, что это человек, который стремится сам сделаться гетманом, что он нарочно тормозит создание армии, что он находится в связи со всеми элементами, готовящими восстание и т. д. Дошло дело до того, что Бусло, начальник особого отдела при штабе гетмана, представил мне рапорт, в котором уведомлял, что Сливинский чуть ли не убежденнейший большевик, что он покушался на убийство генерала Щербачева, главнокомандующего Румынским фронтом, и все в таком духе. Последний рапорт, конечно, мне показался сплошным вздором, тем более, что я знал, что, наоборот, будучи на Румынском фронте, Сливинский умудрился арестовать как-то какого-то крупного большевика, кажется, Рошаля, если не ошибаюсь.

Но все же эти разговоры о начальнике Генерального штаба, т. е. человеке, долженствующем явиться одним из ближайших моих помощников, конечно, не могли не отразиться на моем к нему доверии. Я решил предложить ему другое какое-либо место. Вопрос этот был решен, и я его больше к себе не приглашал, ожидая, что со дня на день он получит назначение, а потому мне делиться с ним своими мыслями не приходилось. Беда была в том, что у меня положительно не было кем его заменить.

Были, конечно, в Киеве даже, могу сказать, блестящие генералы и штабс-офицеры Генерального штаба, по все они стояли исключительно за добровольческую армию генерала Деникина, против которой я ничего не имел. Но эта ориентация мне совершенно не подходила, так как там тогда проповедовалось полнейшее отрицание Украины.

Выбор мой поэтому был очень ограничен, и сколько я не искал себе подходящего начальника Генерального штаба, найти не мог. В это самое время ко мне явился мой начальник штаба и описал мне Сливинского совершенно не в том свете, как его мне очеркивали раньше. Я стал к нему приглядываться, и постепенно у меня складывалось убеждение, что это чрезвычайно честолюбивый, но одновременно с этим умный и работящий человек, что на украинский вопрос он смотрит так же, как и я, а, кроме того, очень работоспособный.

Я его тогда оставил на его прежней должности и не раскаялся. По крайней мере, я никогда не слышал потом, чтобы Сливинский был замешан в чем-нибудь предосудительном, с точки зрения нашего правительства. Даже во время восстания Петлюры его имени не упоминалось. Он был молод, конечно, многие из его же товарищей ему завидовали; но лучше, по-моему, иметь молодого помощника, нежели старого путника. И так мы уже сделали крупную ошибку, принимая в военное министерство старых деятелей, которые привыкли работать только в известных условиях организованного государства и армии, а выбираться из трудностей, в которых мы тогда находились, и самим творить заново были не в состоянии.

Я так подробно остановился на этом вопросе для того, чтобы указать условия моей работы, в особенности в смысле подыскания себе помощников. Людей положительно не было. Меня всегда удивляло, что все смотрели на ту работу, которую творили, как на дело, которое создавалось лично для меня, а не как на широкую государственную творческую работу.

* * *

Одно из основных достоинств всякого стоящего у власти – уметь убедить людей идти к нему, и для этого необходимо прибегать к целому ряду действий несколько театрального характера. Я к ним не прибегал. Я настолько был убежден в правоте своего дела, настолько мало думал о себе, имея в виду только одно дело – создание порядка в этой, громадной стране, что верил, что ради этого меня поддержат без всяких демагогических приемов с моей стороны, которые несносны, мне.

Мне казалось, что каковы бы не были у людей политические убеждения, кроме негодяев, которым в анархии легче ловить рыбу, все пойдут за мной. Украинцы потому, что никогда бы Украина не получила бы такого определенного облика государства, как при мне, никогда их мечты не были бы так близки к осуществлению, как за время Гетманства.

Я настолько этим проникся, что и теперь не изменил своего взгляда. Я убежден, что Украина может существовать только в форме Гетманства. Конечно, роль гетмана должна быть существенно урезана в сравнении с теми правами, которые я себе лишь временно присвоил для проведения в жизнь всех тех начинаний, которые иначе проведены быть не могут.

Великороссам и вообще лицам, отрицающим Украину, мне казалось, нужно было идти в то время со мной, так как это был единственный крупный оплот против большевизма.

С падением Гетманства последний оплот большевизма рухнул, так как Краснов, взятый большевиками во фланге, тоже должен будет рано или поздно отступить перед большевиками. Что же касается Деникина, я, видя его честность, его преданность России, его организаторские способности, скажу: он ничего крупного сделать не может, Россия им не будет освобождена от большевиков. Скорее Колчак, как человек он подходит, но я боюсь говорить об его деле, так как мне вся обстановка, в которой он работает, мало известна.

Гетманская Украина представляла громаднейший и богатейший плацдарм, поддерживая здоровое украинство, тем не менее, не была враждебна России. Все ее помыслы были обращены на борьбу с большевизмом. Только в направлении из Украины можно было нанести решительный удар большевикам, только Украина могла поддержать и Дон и Деникина, без обращения к иностранным державам, будь то немцам или союзникам.

С падением Гетманщины будут или Петлюра с Винниченко, с его галицийской ориентацией, совершенно нам, русским украинцам, не свойственной, с униатством, с крайней социалистической программой наших доморощенных демагогов, которая, несомненно, приведет к большевизму, или же настоящий большевизм со всеми его последствиями, окончательным разорением того прекрасного края, с страшным усилением российского большевизма. Так как хлеб из Украины, – именно то, что недоставало большевикам, – польется широкой рекой на север, как результат – окончательный подрыв всякого уважения к небольшевистским начинаниям в бывшей России среди и союзников, и немцев, а затем уж трудно сказать, что будет.

Меня даже не удивило бы, если бы на западе родилась теория сближения с нашими насильниками. Ведь не следует забывать, что запад населен людьми реальной политики, а не господами, парящими в облаках, как большинство русских, не говоря уже об украинцах, которые, ничего еще не имея, рисуют себе картину, что вся вселенная у их ног.

Казалось, что моя политика, ясна и для одних и для других, не только приемлема, но и желательна; оказывается, что это было неясно. Почему, я спрашиваю себя, и не нахожу ответа. Может быть, внутренняя политика виновата. С этим я отчасти согласен. И роль помещиков в вопросе о вознаграждении за убытки, и не всегда подходящие на местах деятели, и, наконец, военная немецкая оккупация сильно раздражила народ, в частности и меня.

Немцы, и особенно австрийцы, далеко не вели политику, способную привязать к себе жителей Украины. Я неоднократно говорил с генералом Гренером и просил его совместно выработать систему, при которой немецкие войска оставались бы в стороне от народонаселения, чтобы наши власти поставляли все необходимое немецкой армии. Конечно, это было трудно, так как у нас самих власть еще не была налажена.

Но с немцами дело еще шло, с австрийцами же дело не клеилось, так как там грабеж просто-напросто был узаконен, и всякие мои разговоры с австрийскими представителями ни к чему не вели. Взяточничество и обман были доведены там до колоссальных размеров. Все это было отвратительно, но дело в том, что, несмотря на все эти отдельные факты, народу жилось лучше в общем, нежели раньше и позже, так как все-таки была какая-то власть и намечался порядок. Всякий хозяин знал, что он может выйти на свое поле и что результат работ будет его; он знал, что никакие набеги на его дом разрешены не будут и т. д.

Вот почему только бездомная голытьба участвовала в восстаниях Петлюры и Шинкаря, – у первого главную роль сыграли возвращающиеся после краха Австрии пленные, а села мало реагировали на его отчаянные призывы. Не народ, с началом немецкой деорганизацни, поднял мятеж, народ хотел одного лишь спокойствия. Это было дело украинских социалистических партий, для которых рисовалась заманчивая картина захватить власть перед предполагающимся приходом Антанты.

К этому их также подбивали галичане, которым важно было представить Антанте не настоящую картину той Украины, которая действительно существует, т. е. имеющую резкую грань между галицийскою Украиной и нашей. На самом деле это две различных страны. Вся культура, религия, мировоззрение жителей совершенно у них иные. Галичане же хотели представить Антанте картину якобы единой Украины, которая вся крайне враждебна к идее России, причем в этой Украине главнейшую роль играли бы сами галичане. Наш народ этого не захочет никогда.

Что галичане так поступили, это логично. Они только выигрывали, что наши социалистические партии шли на это; это тоже понятно. Ни я, ни правительство не хотели крайнего социализма, в особенности нашего русского обеспочвенного, немедленно вырождающегося в буйный большевизм. Но почему украинские умеренные партии не понимали, что гибнет их заветная мечта, почему русские всех оттенков считали, что гетманская Украина может погибнуть, не задевая их, мне очень хотелось бы на это получить ответ.

* * *

Я увлекся. Возвращаюсь к работе военного министерства в начале Гетманства.

Генерал Рогоза, как я говорил раньше, застал министерство в отвратительном состоянии, там совершенно не было в настоящем смысле военной организации. Какие-то молодые люди носили мундиры различных чинов и покроев, но были ли это военные и офицеры в частности, никому не было известно.

Эта компания занималась больше политикой, нежели порученным им делом. В первые же дни управления министерством Рогозой ему пришлось сменить начальника канцелярии, какого-то полковника, так как оказалось, что появляющиеся от времени до времени прокламации против нового правительства печатались в типографии военного министерства. Этими господами тогда был устроен какой-то сбор в здании военного министерства и провозглашалось… «Смерть Гетману!» при общем сочувствии всех этих маленьких Маратов.

Каких трудов мне стоило, чтобы Рогоза отрешил от должности командира Киевскою корпуса, который, может быть, был и почтенный генерал, но ровно ничего не делал и, несмотря на безобразия в Охочьем полку, ничего не предпринял для приведения его в порядок.

Несмотря на это, с первого же дня в военном министерстве пошла работа по созиданию армии. Разрабатывались программы школ, вырабатывались уставы новой воинской повинности, особенно дисциплинарный. С последним вышла неприятность: генерал Рогоза, желая быть либеральным, сам взялся разработать устав и внес туда много новшеств, которые дисциплинарную власть, в особенности младших начальников, низводили почти на нет.

Конечно, все это было бы хорошо, если бы при этих условиях армия все же могла бы быть боеспособна и дисциплинирована, но, уже проученные опытом, мы знаем, что значит отнимать дисциплинарную власть от начальников. И я, и корпусные командиры, приглашенные мной для личного выяснения многих вопросов, решительно воспротивились этому. Старик обиделся, но подчинился.

Вообще, я о генерале Рогозе всегда сохраню память как о хорошем человеке, но в революционное время создавать армию ему было не по плечу.

Дело все же шло. Мы решили, что к весне у нас должна была бы быть армия уже вполне подготовленная, и она была бы. В уставе по воинской повинности решено было сделать некоторые изменения в том смысле, чтобы главная тягота службы ложилась на имущественный класс. Мы считали, что это единственное средство обезопасить себя от большевизма. Хотя, по опыту Сердюцкой дивизии, этот способ комплектования новобранцев у нас в конце концов вряд ли принес бы существенную пользу, как это и оказалось впоследствии. Дело в том, что мало есть людей, в двадцать лет обладающих какой-нибудь собственностью, а если родители их состоятельны, то это еще не значит, что дети не подвергнутся заразе большевизма. По крайней мере, командиры полков Сердюцкой дивизии мне об этом говорили, указывая на целый ряд примеров.

Помощниками у Рогозы был генерал Лигнау, о котором я говорил выше, и генерал Корниенко по хозяйственной части. Этот генерал до сих пор для меня остался загадкой. Работал ли он хорошо или нет, я ничего про него сказать не могу. Рогоза стоял за него горой. И хотя условия хозяйственной части были у нас очень тяжелы, все же я не так уж уверен, что у Корниенко не было злой воли при проведении некоторых мероприятий.

Было ли это случайностью, падает ли вина на генерала Корниенко или нет, но факт тот, что, получивши уведомление, что Харьковский корпус не имеет оружия (я за этим следил лично), я неоднократно запрашивал сам у Корниенко, выслано ли оружие, и, наконец, получил лично от него уведомление, что оружие выслано. Потом оказалось, что оружие не посылалось. Наступили тяжелые времена, и я не успел выяснить всего этого.

* * *

На Украине остались запасы всевозможного оружия, снарядов и самого разнообразною имущества от наших действующих армий. Эти, по своей величине сказочные запасы, были раскинуты по всей Украине. Конечно, главная их масса находилась в ближайшем тылу наших бывших армий, в Подольске-Волынской и части Киевской губерниях.

Я не понимаю, чем вызывалась та ничтожная выдача, которая производилась у меня в Украинском корпусе иногда самого необходимого оружия, обмундирования и снаряжения, когда в тылу была полная чаша всего. Как бы то ни было, то, что находилось на Украине, было достаточно для снаряжения не одной, а нескольких крупных армий.

Все это имущество еще во времена Центральной Рады было передано в военное министерство, причем заведовал этим делом некий генерал Стойкий, бывший начальник этапно-хозяйственной части Особой армии, человек чрезвычайно оборотистый. Я не хочу его в чем-либо обвинять, но факт тот, что утечка казенного имущества и незаконная его распродажа достигла колоссальных размеров, особенно в имуществе санитарного и обмундировочного отделов.

Чувствовалось, что если не принять быстрых мер, имущество, являющееся такой громадной ценностью в паше время, может растаять без всякой пользы для государства. Вопрос этот обсуждался в совете министров, и здесь для меня совершенно неожиданно пришли к новому решению. Все направление министров вообще было против всего военного, и тем самым, против создания армии. Большинство совета не верило в возможность из этого распропагандированного населения выработать настоящих солдат.

Так же не верили остальные министры в возможность иметь хорошие кадры офицеров и не рассчитывали на бескорыстие наших интендантских органов – в это время общего развала, гомерической спекуляции и самого наглого и бесстыдного воровства. Исходя из этого взгляда, они решили выделить все имущество, оставшееся после распадения бывших армий, и передать его в ведение особенного уполномоченного по делам имуществ, оставшихся по демобилизации армий.

Этому особо уполномоченному были присвоены громадные права, и на этот пост совет выставил Юрия Кистяковского. Его мне рекомендовали как человека выдающейся воли и энергии. Мотивом для этого выделения имущества из состава военного министерства служило то, что, будучи совершенно обездоленными и лекарственными средствами, и мануфактурой, часть этого материала должна быть передана населению, а потому лучше, чтобы всеми этими делами руководило одно учреждение, не заинтересованное ни в одной, ни в другой стороне. При этом мне сообщили сведения о количестве расхищенного имущества. Картина отвратительная.

Военный министр Рогоза в сонете согласился, я утвердил. Эта система, которая имела много оснований, была неправильна в корне, так как при существующем тогда направлении умов среди министров в вопросе о создании армии военное министерство стало как бы неравноправным. Оно было лишено собственного имущества и принуждено было за всем обращаться к особоуполномоченному, что при взаимном недоверии лиц, служащих в военном министерстве и в главном управлении по ликвидации военного имущества, создало лишние трения и проволочки времени, причем эти дела часто доходили для разбора ко мне. Со временем всякими дополнениями к закону об особоуполномоченном кое-что было изменено к лучшему, по все же дело это не было поставлено до конца правильно.

* * *

В офицерском составе чувствовался большой недостаток, особенно в хороших кадровых офицерах. Причиной тому было то, что в тот момент, когда подходящих офицеров было много, я не мог добиться от немцев соглашения на формирование корпусов, как об этом я указывал выше. За это время вербовочные бюро Деникина, о которых немцы не знали, но которые у нас функционировали, набрали очень много хороших офицеров.

Таким образом, когда я, наконец, добился своего, офицерский вопрос стал довольно остро, но особенно плохо было с унтер-офицерами. Последние являлись, но были совсем неподходящими для настоящей, армии, элементом почти что большевистским. Все же с некоторым выбором их временно набирали, рассчитывая главным образом выработать за зиму своих уже унтер-офицеров, воспитавши их во вновь сформированных школах.

Следовательно, для постоянной новой армии создавались все учреждения воспитательного и вспомогательного характера. Кадры восьми корпусов и Сердюцкой дивизии формировались. Оружия и всякого имущества было довольно, но оно было разбросано по всей Украине. Казарм не было, так как старые хорошие были заняты немцами и австрийцами, остались лишь полуразвалившиеся, или же их совсем не хватало. Заготовок по продовольствию и фуражу не было, нужно было заготовлять.

Министры относились, особенно первое время, чрезвычайно отрицательно к вопросу формирования армии и урезывали всюду ассигновки, не давая тем самым возможности стать армии в денежном отношении на твердую ногу. С другой стороны, у генерала Корниенко не клеился как-то сметный вопрос, пока это не дошло до меня. Я устроил общее заседание с товарищем министра финансов, Курилло, и тогда как будто дело пошло лучше.

Кроме кадров постоянной армии, у нас была еще бригада Нагиева. Нагиев, грузин по происхождению, еще при Раде, до большевиков, взялся за формирование отдельной части, которая принимала участие в январских киевских боях, На нее обратила внимание Центральная Рада, и тогдашнее министерство дало Нагиеву возможность усилиться. Направили Натнева, кажется, сначала для приведения в порядок Екатеринославской губернии, а затем в Таврическую. Нагиев военный человек, и, я думаю, – хороший, во всяком случае, я знаю, что бригада его дралась недурно. У него был набран, за малым исключением, всякий сброд. Мне говорили, что в национальном отношении это было какое-то смешение языков, но, благодаря появлению там нескольких украинских самостийников, бригада со временем все же приняла некоторый украинский облик. Пока эта бригада была в бою, как я говорил выше, она приносила пользу. Рада платила очень большие деньги, чуть ли не триста рублей солдату, что по тогдашним временам было заманчиво.

Когда же пришли немцы и большевики окончательно скрылись, в бригаде начались, как это всегда бывает с такими частями, набранными с бору да с сосенки и стоящими без боевого дела, скандалы и разложение. Я часто получал предупреждения, что у Нагиева творится что-то неладное, что там подготовляется бунт и восстание против меня, но при посылке туда для расследования всегда все ограничивалось сравнительно несерьезными поступками. Немцы мне предлагали расформировать эти части из-за их неблагонадежности, я же этого не хотел, во-первых, потому, что как-никак, а это единственные части, которые у меня существовали, которые уже на деле доказали свою пригодность; во-вторых, уж почему – я не знаю, По факт тот, что у Нагиева было громадное количество всякого имущества и оружия, которое, в случае расформирования этих частей, могло быть конфисковано немцами.

Ввиду этого, я решил постараться очистить эту бригаду от элементов преступных. Так как Нагиев был хотя и хорошим военным, но человеком слабым в той новой сравнительно мирной обстановке, в которую ему с бригадой пришлось попасть, я назначил взамен его генерала Бочковского, прекрасного начальника дивизии. Я его знал еще во время войны, когда я временно командовал 8-м корпусом Деникина.

Бочковский стоял во главе, тоже временно, 14-ой дивизии, и мне он тогда очень понравился как решительный, твердый и знающий свое дело человек. Кроме этой бригады, было еще около 160000 всяких войск, сформированных при Центральной Раде. Все это были наемные солдаты, большинство из которых никак нельзя было разоружить; несмотря на наше желание, так как почти все они несли караульную службу при учреждениях и складах.

Еще Флейшман заявил мне, что Австрия организует части из украинцев-военнопленных. Он показывал мне мундирную их одежду и очень носился с этими формированиями. Я по опыту знал, что из военнопленных, пробывших в большинстве несколько лет в плену, особого толка не выйдет.

Немцы весною тоже привели дивизию «Сынежупанников». Все с этой дивизией носились, находили ее вышколенной, потом же пришлось ее спешно расформировать. Это были люди, которым совершенно не хотелось драться против большевиков. Я думаю, что то же самое произошло с дивизией, сформированной австрийцами [ «Сирожупанпиками»]. Кроме того, я совершенно не был убежден в том, что она воспитывалась в желательном мне духе.

В июле я видел один сводный полк. Люди были, как я и ожидал, негодны. Офицерский же состав мне понравился. Смотр был очень торжественный. Офицерство было потом приглашено ко мне на завтрак, я долго с ними говорил. К сожалению, я не видел остальных полков, между прочим, некоторые из них уже во время восстания тоже стали на сторону Директории, хотя об этом я еще не имею окончательных данных.

* * *

Вот и все военные силы, с которыми мне пришлось иметь дело после провозглашения Гетманства. Я уже неоднократно говорил, что немцы вначале вообще не хотели допускать украинской армии. Это всегда говорилось в очень любезной форме, но ясно было, что тут играют роль какие-то причины, которые мне не были известны. Конечно, тут была боязнь, как бы я, сформировав при их помощи армию, не пошел бы против их самих. Это было бы даже при желании мудрено, имея более 400 тысяч человек немцев и австрийцев на своей территории, но во всяком случае, я думаю, что немаловажную роль в этом отношении сыграл полковник Штольценберг, о котором я уже упоминал. Этот господин вел какую-то особую политику, не столько немецкую, сколько австрийскую, в то время очень ясно вырисовывавшуюся. В общем, это была политика крайнего украинства, галицийского направления. Немцы же в этом отношении смотрели на дело несравненно разумнее.

И вот я узнал, что в то время, когда я уже был гетманом, у Штольценберга были усиленные переговоры с Голубовичем и со всеми наиболее видными деятелями Центральной Рады. Хотя я знал Штольценберга, но совсем не понимал его действий – я решил взять быка за рога и поехал к нему. Как мне говорили потом немцы, это ему очень польстило.

В разговоре с ним я увидел, что он действительно стоит за то, чтобы все министры у меня были исключительно украинцы известного шовинистического толка. Он выражал полное сочувствие некоторым из деятелей, от которых мы только что освободились, и, когда я заговорил с ним об армии, он так настойчиво указывал мне, что армии мне не нужно, что я тогда же подумал: не он ли является виновником того, что мне не дают права на формирование желательных мне 8 корпусов.

Я тогда же решил, что нужно от него как-нибудь освободиться, и при первом же удобном случае намекнул об этом генералу Гренеру. Штольценберга тогда убрали, но он перед отъездом был у меня и сказал мне, что теперь он мою политику понимает и разделяет в главных вопросах мое мнение. Конечно, лучше поздно, чем никогда.

Я думаю, что тут не обходилось без давления того же хитрого Флейшмана, который несомненно имел большое влияние на Штольценберга.

Надо сказать, что с австрийцами, с легкой руки Флейшмана, с первого же дня начавшего какую-то сложнейшую интригу, у меня установились чрезвычайно вежливые отношения, при полном, сознаюсь, моем недоверии к ним, что вскоре и оправдалось.

Ко мне начали поступать донесения наших агентов, что в Александровске австрийским полком, состоящим из украинцев, командует эрцгерцог Вильгельм, который при помощи окружающих лиц, особенно какого-то полковника, ведет усиленную агитацию в свою пользу с целью быть гетманом. Из истории Украины мы знаем, что такой фарс – вещь обыкновенная, но время для этого я считал неподходящим и потому этому сообщению не поверил.

Но, однако, через несколько времени подобные сообщения участились. Это возбудило во мне уже интерес. Я послал проверить, и оказалось, что все это действительно было верно, причем туда стекались все недовольные новым режимом элементы.

Австрийский эрцгерцог Вильгельм выдавал себя за преданнейшего украинца, называл себя Васылько, говорил только по-украински, носил украинскую рубашку. Его эмиссары разъезжали по Украине, уже были некоторые части, с которыми они завели сношения, в дивизии Нагиева без ведома последнего составилось совершенно определенное ядро приверженцев эрцгерцога, были разветвления этой конспирации и в больших городах.

Я очень недоверчиво отношусь к сведениям, получаемым агентурным путем, но тут из целого ряда сопоставлений и мелких фактов оказывается, [что] все было согласно с сообщениями. Из всех полученных данных оказалось, что немцы не были в курсе, австрийское же официальное командование и граф Форгач говорили, что они ничего не знают и не сочувствуют этому. В дальнейшем же выяснилось, что все это дело поддерживалось и субсидировалось австрийским двором и другими кругами.

Я решительно попросил Гренера и Мумма прийти мне на помощь. Через некоторое время эрцгерцога убрали. Он потом передал через Липинского, нашего представителя в Вене, о своем желании приехать ко мне объясниться. С австрийцами главная беда состояла в том, что на словах мы с ними определенно договаривались об одном, а на деле выходило совсем другое, здесь, нужно сказать, в большой степени виновато было состояние их армии, которая отличалась самыми грабительскими наклонностями. У немцев этого не было.

В июне в Киев приехал главнокомандующий австрийской армией. Он был у меня, я ему немедленно отдал официальный визит и больше его не видел. Несколько времени спустя приехал генерал, в ведении которого был район Одессы. Там отношения с нашими властями никак не налаживались. Насколько немцы хотели действительно порядка, настолько там производило впечатление, что этот порядок совсем уже не так желателен австрийцам.

* * *

Назначенный еще при Центральной Раде генерал-губернатором юга Украины некий бывший деятель Центральной Рады был отстранен от должности; причины его ухода я не помню в точности. Совет министров решил, и я подтвердил, что место генерал-губернатора не будет замещено, но что при австрийском командовании будет назначен представитель совета министров. После долгих поисков остановились на Гербеле. Он согласился, но через некоторое время попросил, чтобы ему были увеличены его полномочия. Совет министров почти что согласился с этим, но прежде нежели вопрос этот был решен в положительном смысле, генерал Гренер в разговоре с одним из министров узнал об этом и решительно стал против подобного разрешения вопроса, считая, что придание таких прав Гербелю, при его нахождении в австрийском «Оберкомандо», является чрезвычайно опасным. Это довольно интересно в смысле того доверия, которое существовало у немцев по отношению к австрийцам.

Гербелю не дали просимых им прав, и он через некоторое время ушел, На место его был приглашен генерал Раух, незадолго перед этим приехавший из Совдепии, где ему пришлось долго сидеть в тюрьме у большевиков.

Моим представителем при главнокомандующем австрийскими силами на Украине был генерал Семенов, мой товарищ еще по Пажескому Корпусу. Он давал нам совершенно определенные сведения о состоянии армии и о том нарастающем неудовольствии и постепенном развале, которые чувствовались чуть ли не с первых дней прихода на Украину австрийцев. Лучше других частей были венгерцы, но и они были невыносимы по отношению к местным жителям, так что их польза парализовалась тем громадным вредом, который они наносили умиротворению занятой ими страны.

Строгости в австрийской армии значительно превышали то, что в этом отношении было в немецкой, но порядка не было, да, очевидно, и начальство было не на высоте из-за спекулятивных тенденций. Они разрешали себе совершенно недопустимые действия, например, я помню, что возник опрос, на каком основании австрийский генерал сдал в Одессе какой-то компании, наполовину армянской, наполовину еврейской, право рыбной ловли да еще при помощи траления, что запрещено законом.

Подобные превышения власти встречались на каждом шагу. Это было невыносимо. Граф Форгач считался у австрийцев одним из лучших их дипломатов, недаром его прислали в Украину. Он действительно хорошо знает свое дело, чрезвычайно мягкий в обращении, но одновременно с этим решительный и немилосердный. Он сам мне рассказывал, что в Сербии его ненавидели настолько, что всех собак в Белграде называли Форгачами; когда он гулял, то дети, увидев собаку, звали ее таким именем, но, говорил он, «это на меня нисколько не действовало».

У меня с ним отношения были чрезвычайно осторожные. Думаю, что в деле эрцгерцога Васылько он действительно не принимал никакого участия. Россию, это было видно по всему, он ненавидел. К Украине относился с интересом постольку, поскольку она могла войти в орбиту постоя иного влияния Австрии, а может быть, при известных счастливых для Австрии комбинациях, включена четвертой державой в состав Австрийской империи. Теперь это кажется диким, но эта мысль кое у кого была.

Он имел постоянные сношения с нашими украинцами шовинистического толка: всякое назначение на службу в правительстве, несогласное с их желанием, всякий шаг правительственного, лица, в котором чувствовалось подозрение, что это лицо не крайний шовинист, немедленно доносились Форгачу, а он обыкновенно косвенным путем, чрезвычайно мягко, но настойчиво, доводил этот факт до моего сведения. Планы, очевидно, у него были очень большие, но они не удавались, и уже в первых числах сентября он исчез, передав посольство князю Фюрстенбергу, Это тоже показывает его ловкость, что он вовремя убрался и не попал в глупое положение, в котором оказался князь Фюрстенберг, будучи посланником правительства, которое больше не существовало.

* * *

С немцами у меня установились вполне приличные отношения, которые в общем выражались в том, что я шел навстречу их желаниям, когда это не наносило нам серьезного ущерба или могло быть истолковано впоследствии выходом моим из того состояния полного нейтралитета, в котором мы находились.

Генерал Гренер свою известность, насколько я знаю, приобрел главным образом во время своего военного управления железными дорогами в Германии во время войны. Лично у нас установились хорошие отношения.

Я никогда не видел в нем желания что-нибудь урвать, что, к сожалению, широко практиковалось его подчиненными, которые каждый шаг, каждую бумагу истолковывали в пользу Германии, а когда это все не выходило, то не гнушались указывать на то, что сила может дать и право. Этого в Гренере совершенно не было. Поэтому я ему указывал во всех чрезвычайных случаях на то, что так нельзя, и он принимал у себя меры к прекращению этих безобразий.

В вопросах политическом и национальном он разделял мое мнение, что создать государство с теми наличными силами украинцев, которые были у нас, совершенно невозможно. Он прекрасно разбирался во всех подвохах австрийцев и парировал немедленно их удары.

Вообще, если бы не было Гренера, особенно в первое время, мне было бы значительно труднее. Я видел, что я имею дело хотя и с начальником штаба армии, которая, конечно, не пришла сюда ради наших прекрасных глаз, но во всяком случае с человеком вполне приличным, благожелательным, широких политических взглядов, безусловно честным настолько, что не стеснялся при мне неоднократно критиковать немецкую политику за их заигрывание с большевиками, и когда я ему говорил, что это унизительно для такой страны как Германия, что это не доведет и Германию до добра, он совершенно откровенно высказывался в том же духе, указывая, что он неоднократно писал об этом в Берлин. При этом он говорил: «Что с ними поделаешь? Они там не видят».

Вообще, высшее немецкое командование на Украине в мае месяце 1918 г. состояло из блестящих людей. И Эйхгорн, и Гренер эти два выдающихся немецких военноначальника и разумных политика.

В мае месяце я дал обед в честь фельдмаршала Эйхгорна, со всем советом министров и старшими чинами «Оберкомандо». Немцы любят хорошую еду. Нужно было видеть, с каким умилением старик фельдмаршал ел приготовления нашего повара. Через несколько дней мне был дан обед в «Оберкомандо» фельдмаршалом.

* * *

У нас у всех странная черта (я это особенно часто наблюдал в Киеве, видя массу людей): война и все последующие события как-то разделили у нас всех людей на два лагеря, на антантофилов и германофилов, причем сторонники одной и другой стороны доходят в своей любви к тем или другим странам до крайностей, совершенно забывая, что они прежде всего русские, украинцы или поляки.

Поляки, как это ни странно, тоже подвержены этому и даже в более страстной форме. Я знал в Киеве одного видного поляка, ярого германофила, который явился ко мне для того, чтобы предупредить обо всех планах Антанты против немцев, предполагая, вероятно, что это дойдет до немцев.

Я понимаю, что в нашем положении, когда не видишь просвета, можно прибегать и к Антанте, и к немцам, смотря, что возможно и что выгоднее для своей страны, но, приходя к ним, все же нужно оставаться тем, чем ты родился, т. е. русским, украинцем или поляком. У нас же этого нет. Если он антантист, то он готов родину продать для торжества Антанты, так же как германофил готов продать своего земляка для блага Германии.

Я не считаю себя лучше других, но у меня этих крайностей нет. Я не германофил, не антантист; я готов честно работать и с теми, и с другими, если они дают что-нибудь моей стране. Это не значит идти по ветру и выискивать где лучше, нет. Если бы кто-нибудь задался целью вникнуть в мою политику на Украине, он бы мог видеть, что я честно относился и к немцам, и к союзникам. Когда мы были отрезаны от союзников, я работал с немцами, стараясь извлечь сколько возможно более для нас пользы и дать минимум, но относясь честно к принятым обязательствам. Когда у немцев вспыхнула революция, я им сказал откровенно, что я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы войти в соглашение с Антантой, и так же честно относился бы к своим обязанностям по отношению к Антанте, и так же старался бы получить от них максимум при договорах, давая им минимум. Если у человека всегда на первом плане его родина, другого способа действий быть не может.

Когда я имел возможность помочь союзникам или покровительствуемым ими народностям, я это делал. Помню, сколько неприятных минут я пережил, когда, кажется, генерал Осинский командир польского корпуса, хлопотал о том, чтобы его корпус не расформировали, а затем история с арестованными консулами, являющимися в глазах немцев шпионами, сколько дали беспокойства.

Я хочу сказать, что я всегда считал необходимым выделять себя из числа германофилов и из числа поклонников союзников, оставаясь искренно благожелательным и к тем, и к другим. Я убежден, что мы только таким образом можем внушить другим государствам уважение к себе. Мне эти наши славянские крайности непонятны.

Мне скажут на это, что мы вели войну с немцами, имея на своей стороне союзников, и должны оставаться с этими союзниками. Я считаю, что прежде всего мы должны были бы воевать до конца с союзниками против немцев. Это не было сделано, и не по нашей вине, так как у нас разразилась в тылу и в армии революция, какой свет еще не видал. В этой революции, так несвоевременно разразившейся, не только виновны руководящие круги России, очень виноваты и немцы, которым на руку была анархия в России. Очень виноваты были и некоторые из наших союзников, которые России не понимали и не думали, что русская революция окончится лишь свержением государя.

Раз воевать было фактически нельзя, нужно было думать лишь о спасении своей страны от все увеличивающейся анархии и рассчитывать на свои собственные силы, а если невозможно было рассчитывать на успех, прибегнуть к силам иностранных государств. Но, прибегая к иноземной поддержке, это, повторяю, не значит становиться французом или немцем, а это значит оставаться тем, чем ты есть, – русским, украинцем или поляком, и взамен некоторых выговоренных ценностей, требуемых за услуги, эти услуги получать.

* * *

Продолжаю свои воспоминания.

Как я уже говорил, министерство финансов было в зачаточном состоянии. Ржепецкий много сделал для правильной постановки дела. Он выработал новую налоговую систему, учредил Державный банк, Земельный банк, перетянул старых служащих из Петербургской экспедиции заготовления бумаг и блестяще поставил это дело.

В первый период Гетманства Ржепецкий и я старались как можно скорее отделаться от русских денег. Помню, это предполагалось произвести в середине июня. Операция эта была чрезвычайно сложная, так как требовалось накопить предварительно около миллиарда украинских денег для того, чтобы беспрепятственно произвести обмен русских денег на украинские. Министерство из первых же дней начало к этому готовиться. Из составленной сметы обыкновенных приходов и расходов получилась картина довольно радужная. Единственно, что было очень неприятно, это тот громадный дефицит в 600 миллионов рублей, который очевидно, дали бы железные дороги, хотя Бутенко это отрицая.

Насколько хорошо было наше финансовое положение еще в октябре, доказывает то, что мы с Ржепецким надеялись, что смета нового года будет проведена без дефицита. Одновременно велись переговоры по валюте с немцами. Мы считали, что заключили ужасно невыгодную сделку с ними, что немцы могли нас только силой заставить согласиться на это. А дело заключалось в том, что пришлось пойти на то, чтобы марки принимались по курсу в 85 коп. На самом же деле их можно было бы скупать по 65 коп.

Очень обвиняли Ржепецкого за то, что он недостаточно обращал внимание на взимание прежних налогов. Не берусь судить в таком сложном вопросе, насколько Ржепецкий был тут виноват, во всяком случае, им на этот вопрос обращалось много внимания.

Предполагалось учреждение и открытие нескольких банков. В этом деле я не соглашался с политикой Ржепецкого, и мне казалось, что он слишком был пристрастен к одним и недостаточно, требователен к другим. Этот вопрос настолько был для меня важен в смысле выяснений, что я просил Лизогуба обратить на него особое внимание. Идти на какие-либо уступки немцам Ржепецкий считал немыслимым, и не потому, что это были немцы, он просто как хозяин был скуп и берег каждую государственную копейку. Левые партии обвиняли Ржепецкого в том, что он субсидировал сахарную промышленность; я находил, что в этом отношении он был вполне прав. Весь вопрос состоял в том, чтобы в первую голову поднять промышленность. Как же ее было не субсидировать?

Ржепецкий сформировал Корпус пограничной стражи. Командиром его был назначен молодой генерал с Георгием на шее, Васильев. Дело продвигалось туго. Во всяком случае, как плохо это не подвигалось из-за того, что все платные солдаты был тот же распропагандированный элемент, все-таки корпус своими арестами контрабанды себя окупал.

Так как народ спаивался самогонкой, производство которой процветало во всех деревнях, и на эту самогонку тратилось громадное количество зерна, решено было восстановить винную монополию, которая в первый же год давала значительный доход.

Ржепецкий не производил каких-нибудь эффектов новыми финансовыми операциями, не поражал всех своими блестящими комбинациями, этого не было. Он просто налаживал правительственный аппарат, без которого положительно ничего нельзя было провести.

В политике с Великороссией я считал необходимым принять все меры к тому, чтобы освободиться от Петроградских и Московских банков, и входил в соглашение с местными отделениями всех тех банков, чтобы на первых порах сделать их широко автономными. Но с Ржепецкий, как и со всеми остальными министрами и со мной, получалась та же самая история, требовались какие-то экстренные реформы немедленно, а этого, при честном исполнении дела, нельзя было сделать. Прежде всего необходимо было наладить правительственный аппарат, и тогда лишь можно было подумать об эффектах, если они были необходимы.

Гетман Скоропадский проводит смотр 1-й казацкой стрелковой дивизии, 1918 год

29 апреля 1918 года на Всеукраинском съезде хлеборобов Скоропадский был провозглашен гетманом всея Украины. В Киеве была распространена «Грамота ко всему украинскому народу», в которой говорилось о переименовании Украинской народной республики в Украинскую державу. Власть в ней имела авторитарный характер, гетман был верховным руководителем государства, армии и судебной власти.

Я могу обвинять Ржепецкого только в его удивительной недальновидности в вопросах внутреннем и внешней политики. Обладая даром слова и занимая, благодаря своему характеру, выдающееся положение в совете министров, он, пользуясь своим влиянием, из-за непонимания им общей обстановки, затормозил несколько хороших начинаний. В вопросе армии он тоже был неприятен. Военному министру, не острому на язык, приходилось положительно выколачивать каждую копейку, и время на это тратилось зря.

* * *

Читая теперь газеты; я часто встречаю в них указания на реакционную политику нашего правительства. Я с этим, объективно рассуждая, совершенно не согласен. Уже по одному составу можно было видеть, что там какой-нибудь реакционности нет места. Все министры, которые были в кабинете, были деятелями Временного правительства.

Это верно, что министры подвергались атакам справа, что в провинции попадались люди, действовавшие, особенно первое время, реакционно, это не подлежит сомнению, но что все направление и дух правительства этим страдали – это сознательная или бессознательная выдумка. Мы задались целью провести демократические реформы, так же как и аграрную.

Я и теперь считаю, что далее идти пока нельзя было в своих начинаниях. Да, впрочем, мы уже видели несколько примеров, из них последний – киевская Директория, просуществовавшая в Киеве не больше трех недель, покатилась в сторону большевизма, не имея возможности удержаться на точке разумного социализма. И так будет у нас впереди еще очень долго. Что бы ни говорили и наши и западные социалисты, занимающиеся благополучием нашей Украины…

Во главе министерства промышленности, стоял председатель Одесского биржевого комитета, Гутник, человек очень умный, очень хорошо мне рекомендованный, на которого я возлагал большие надежды. Фактически он ничего не сделал. У меня был ряд проектов. Я неоднократно говорил о них Гутнику, он все обещал, но ничего не предпринимал. А мог бы сделать, так как и времени, и знаний, и людей у него было достаточно.

Не нужно забывать, что убегая от прелестей коммунистической жизни, к нам на Украину съехалась масса торгового, коммерческого народа, полного энергии и желания работать. Министру следовало только дать толчок, и частная инициатива заработала бы. Но этого я не наблюдал. Люди, приехавшие для того, чтобы заняться здоровым делом, не находя отклика, или ничего не делали, или же пускались в спекуляции и наносили этим колоссальный вред стране.

Я просил у Гутника насколько возможно больше демократизировать промышленность, считая, что это у нас теперь один из наиболее важных вопросов, но им ничего не было сделано.

У нас расхищали наш торговый флот, а также часть судов коммерческого типа, принадлежащих морскому ведомству и ему не нужных. Мировая война шла к концу. Был целый ряд проектов составить общество с полуправительственной, получастной инициативой и такими же капиталами для эксплуатации этих судов. Теперь, когда весь мир страдает от недостатка транспортных судов, такое общество приносило бы громадную пользу Украине. Гутник говорил: «Да, да», и ничего не сделал.

Я думал, что в Гутнике, как в еврее, я найду именно широкого коммерческого человека с инициативой, но ошибся. Он не принес пользы ни Украине, ни своим компатриотам, о которых тоже, видно, не заботился.

* * *

В первое время, кроме организационной работы, которая требовала много времени, был церковный вопрос, из-за которого в первые же дни Гетманства я попал в ужасное положение. Я был к нему очень мало подготовлен, а разбирать это сложное дело и вести всю политику этого вопроса пришлось мне. Я шел осторожно, ощупью, среди хора нареканий справа и слева.

Вопрос этот в жизни Украины имеет громадное значение. Обстановка была такова: одновременно с установлением Центральной Рады образовалась Церковная Рада. В эту Церковную Раду вошли разнородные элементы. С одной стороны, туда попало несколько либеральных священников украинцев, находящих, что на Украине духовенство находится под гнетом высшего церковного духовного управления и что необходимо, чтобы впредь все высшее духовенство было назначено из украинцев; туда же попало несколько расстриженных священников и выборные люди, далеко не всегда представляющие из себя деловой и рассудительный элемент, было также несколько солдат.

Церковная Рада в таком составе представляла из себя революционное учреждение, не считающееся ни с церковными канонами, ни с правами, сочувствующее всяким переворотам, если нужно, то и насилиям. Это учреждение повело решительную борьбу против существующего тогда высшего духовенства на Украине, почти сплошь великорусского; оно же в украинском вопросе стояло за украинизацию Церкви, за то, чтобы богослужения исправлялись на украинском языке, а главное, за отделение украинской церкви от московской, другими словами, за автокефалию. Последнее, кажется, предполагалось объявить при помощи украинских штыков, а если нужно, то пригласить к себе на Собор Константинопольского и Антиохийского патриархов.

При Церковной Раде собрался украинский Церковный Собор, в который целиком вошла Церковная Рада, и она-то там имела главенствующее значение. Но в январе пришли большевики, и Церковному Собору пришлось немедленно разъехаться. Затем, с водворением Центральной Рады в феврале месяце, Церковный Собор был восстановлен и начало его заседаний было назначено Центральной Радой, кажется, на 5-е или 6-ое мая. Но тут произошло следующее: еще зимой митрополит Владимир был зверски убит в Киево-Печерской Лавре. Временно управлял митрополией Киевский преосвященный Никодим. Необходимо было назначение нового митрополита. На последнем особенно настаивал Никодим.

Конечно, он не выносил даже имени Церковного Украинского Собора и Церковной Рады, наделавших ему столько хлопот. На место митрополита, он и его сторонники боялись, чтобы не попало лицо, которому бы симпатизировал Украинский Церковный Собор. Поэтому и большинство архиереев не желали созыва Собора. Они доказывали, что Собор незаконный. Украинцы же, члены Собора и Церковной Рады, большими депутациями являлись ко мне.

То есть одни доказывали, что невозможно и чуть ли не преступление собирать Собор, другие же, наоборот, находили, что не собирать Собора – значит пренебрегать интересами украинского народа. Это значит, что архиерей будут по-прежнему жить и глумиться над маленьким местным духовенством и т. д.

Первые с пеною у рта и большим озлоблением выставляли, что Украинский Собор ведет к унии; вторые с пеною у рта доказывали, что Собор ничего общего с униатством не имеет, что, наоборот, из-за архиереев, действующих только насилием, находящихся очень далеко от сельского духовенства и народа, возможно проникновение униатства.

* * *

Я решил, что Собор должен состояться. Исходил я из той точки зрения, что, когда впервые он собрался в том же составе, считали же его каноничным и даже законным Московский патриарх и архиереи, – на каком же основании я теперь должен его запретить?

Конечно, я не хотел разрыва с высшим духовенством, и поэтому решил, что при удобном случае я с ним переговорю. В то время, не зная еще, какое направление примет общая политика, насколько я сумею удержать ее в своих руках, я боялся очень, как бы не произошел церковный раскол, если бы не нашлись пути к легкому разрешению этого вопроса. Я допускал возможным появление у нас двух Церквей: одной – московской, к которой примкнул бы почти целиком Киев, и другой – украинской, вкрапленной почти по всей территории Украины.

Первоначально я хотел отложить начало заседаний Собора. Мне это было наруку, так как я бы имел время более основателю ознакомиться с глубокой сущностью этого вопроса и всеми его тайными пружинами. Но время не ждало, необходимо было назначение митрополита, да и украинцы особенно настаивали на созыве Собора. Уж почему они настаивали, я этого понять не мог, так как ясно было, что они провалятся. Слишком, в общем, они были слабы, по они этому, видимо, не верили, переоценивая свой силы, и почти ежедневно ко мне являлись депутации с этой настоятельной просьбой.

Великорусское духовенство хотело и добилось того, что на епархиальном Киевском соборе был избран харьковский преосвященный Антоний. Несмотря на обращение совета министров к патриарху Тихону, в котором правительство просило войти с ним в соглашение по поводу назначения митрополита, патриарх ответил уклончиво и все-таки назначил Антония на Киевскую митрополичью кафедру. Я думаю, что патриарх, при всем моем глубоком к нему уважении, был неправ в этом деле. Ну, да дело было сделано, пришлось найти и для этого выход.

Я тогда пригласил всех 13 епископов и решительно потребовал назначения срока созыва Собора. Они согласились. Созыв назначен был, если не ошибаюсь, на 7-ое или 14-ое июля. В совете министров было решено, что ничего не имея против назначения преосвященного Антония митрополитом Киевским, правительство передаст вопрос об окончательном признании его таковым Церковному Собору. Пусть сам народ решит это дело, близкое сердцу всякого православного.

Митрополит Антоний был в курсе всех этих осложнений. Он, как человек безусловно большого ума, написал мне с большим достоинством письмо, в котором он признавал мою власть и приехал в Киев. Я его принял с подобающим почетом, но сказал ему определенно, что он принят мной не как митрополит Киевский, а как Харьковский, впредь до решения Собора, который открывал свою деятельность через несколько дней.

Как там это произошло, я не вдаюсь в подробности, но через несколько дней было торжественное служение в Софиевском Соборе в моем присутствии. Было сказано несколько прекрасных проповедей, в том числе митрополитом Антонием, и в результате Собор утвердил назначение митрополитом высокопреосвященного Антония.

* * *

Мне пришлось с ним довольно часто видеться, и я считаю себя обязанным несколько остановиться на этой выдающейся личности. Но прежде этого хотелось бы высказать то мнение, которое я себе составил по поводу церковной распри, которая одно время, казалось, могла сильно разгореться у нас и неизвестно к каким бы она еще привела результатам. Думаю, чрезвычайно плачевным.

Лично я – глубоко верующий православный христианин. Бесконечно привязан к нашему православию, но не могу без искреннего сожаления смотреть на то, во что обратилась наша Церковь, благодаря возмутительной политике, которую вела старая правительственная Россия по отношению к ней.

Вера задушена, убито все живое, святое в нашей религии, загублено, а осталась какая-то мертвящая, холодная обрядовая сторона. Во главе Церкви стояли и стоят до сих пор чиновники. Я знаю, что патриарх Тихон, выдающийся человек по своему уму и духу, но он далек нам, украинцам, а главное, между нами и им барьер в лице тех же прежних архиереев и всех их присных.

Вообще, я верю, что Россия возродится, но что она возродится только на федеративных или широко автономных началах. Точно так же и Церкви нужна децентрализация и децентрализация широкая. Нужно, чтобы положительно все церковные дела решались у нас, связь с Московской церковью должна быть духовная в лице патриарха.

Нужно, чтобы высшее духовенство назначалось из местных людей, нужно воскресить православие, разжечь сердца наши любовью к вере, как было у нас в старину, а это только и возможно, когда люди, стоящие во главе, будут сами жить интересами народа и близко к нему стоять.

Среди теперешних иерархов много очень почтенных людей, но каким образом человек, родившийся и всю свою жизнь пробывший, скажем, в Калужской губернии, может восприять среду и особенности населения Подольской губернии?

Духовное различие между калужским жителем и волынским такой иерарх обыкновенно объясняет стремлением к униатству или тайной работой последнего. А это далеко не так. Мировоззрения жителя севера и юга совершенно различны, и если жителю юга не нравится великорусский архиерей, то это совсем не значит, что он тянет в унию.

Последняя делает большие успехи у нас на Украине. Эти успехи временные, они не прочны. Я убежден, что эти успехи только и возможны ввиду того разлада, который существует у нас в Церкви. Сельское духовенство необходимо поднять, перевоспитать его. Но пришлые люди, стоящие во главе Церкви, не в состоянии сделать этого. В этом отношении я вполне согласен с украинцами, но они хотят автокефалию, я этого положительно не хочу. Не говоря уже о том, что автокефалия может создать церковную распрю у нас в народе, так как далеко не все даже того мнения, что и я в вопросе церковном, и не только не хотят автокефалии, но даже автономии Украинской Церкви, не говоря уже о том, что у нас в данное время нет людей, вполне подходящих для того, чтобы дать этой Церкви при автокефалии должное направление. Но опасность является действительно в смысле распространения у нас униатства.

Несчастье также и в том, что и в социальном отношении наше высшее духовенство не подходит народу, который ему приходится пасти. Ведь оно почти сплошь черносотенное в полном смысле этого слова. Украинцам черносотенство не годится, это не в его натуре.

Митрополит Антоний, как я уже говорил выше, безусловно умный человек, не сумел привязать к себе свою паству. При всем его уме, он уж слишком самодержавного направления, что снова не годится у нас, так как народ наш действительно убежденный демократ.

С митрополитом Антонием я был в видимых хороших отношениях, но я совершенно не разделял его взглядов. Он, собственно говоря, тоже черносотенец старой школы и ничего другого, как посадить в тюрьму, расстрелять, обратиться за содействием к полиции в смысле воздействия на массы и утверждения православия – не умеет.

Скажу откровенно, что он создать теплую церковную атмосферу не может. В этом отношении, слава Богу, что на патриарший престол избран преосвященный Тихон. Он десятью головами выше Антония, который, как мне передавали, являлся тоже кандидатом на это высокое избрание.

Если бы я хотел что-нибудь лично для себя, с митрополитом Антонием я мог бы великолепно сговориться. Помню, как он думал найти во мне слабые струнки и чуть ли не с первого дня намекал на то, что нужно непременно что-нибудь устроить вроде коронации. Я это отклонил. Он удивился.

* * *

Совету министров пришлось потратить много времени на урегулирование двух вопросов, не терпящих отлагательства, по министерству земледелия. Первый состоял в том, что еще во время Рады фельдмаршал Эйхгорн издал приказ, в котором указывал, что урожай со всех засеянных полей, захваченных у частных владельцев, является достоянием посеявшего.

Этот приказ меня всегда удивлял, указывая на то, как мало немецкое «Оберкомандо» считалось с бывшим правительством Рады, если оно вторгалось в такие дела.

Как бы там ни было, теперь, когда собственность была восстановлена, этот вопрос требовал регулировки, но тут произошел целый ряд инцидентов. С одной стороны, занявшие поля заявляли, что есть же приказ и урожай их; с другой, крестьяне собственники говорили, что этот приказ их разоряет. Немцы же, соглашаясь в душе с правильностью взгляда о необходимости пересмотра этого вопроса, тем не менее заявляли торжественно, что приказ германского фельдмаршала не может быть изменен.

Много было потрачено на это времени, и в результате все же пришли к заключению, что урожай остается в пользу захватчиков, но выплачивается известная доля деньгами и известное количество семян для посева и соломы для подстилки представляется собственникам земли.

Было еще несколько законов Относительно арендных земель. Очень волновавшийся Союз Хлеборобов обратил внимание совета министров главным образом на вопрос о купле и продаже земли. В моей грамоте была восстановлена собственность. Нотариусы со всех мест Украины начали бомбардировать министра юстиции с запросом, можно ли утверждать сделки на землю. Этот вопрос вызвал на свет аграрную реформу.

По существу аграрная реформа считалась уже на очереди к рассмотрению, о ней же также говорилось и в моей грамоте, но на проведение этого вопроса в жизнь требовалось очень много времени и подготовки. Так или иначе, нужно было предварительно наладить правительственную машину. Сформировать министерства, иметь свои правительственные органы на местах, а для всего этого необходимо было время. Теперь же необходимо было дать немедленный ответ нотариусам; было бы легко ответить утвердительно и на этом успокоиться, но, с одной стороны, нужно было показать народу, что у правительства не только на словах, но и на деле есть стремление увеличить земельную площадь, принадлежащую мелкий собственникам.

С другой стороны, желание всячески препятствовать увеличению цен на землю при распродаже ее селянам заставило правительство издать закон, по которому всякий крупный участок земли может быть продан полностью исключительно лишь в Державный Земельный Банк или селянам, но в последнем случае лишь участком не более как 25 десятин.

Как трудно было что-нибудь двинуть на Украине сразу, доказывает хотя бы такая мелочь, тормозившая дело: когда я хотел усилить работу министерства по выделению селян на отруба, так как ко мне постоянно приходили люди и просили их скорее разверстать, оказалось, что землемерных инструментов было всего, кажется, 1000 штук на всю Украину, которые и без того были перегружены работой. Мы послали в Германию за новыми, но сколько времени ушло на это! И все в таком духе.

* * *

Я видел в то время очень мною народу; какие только ко мне не приходили депутации. Являлись ко мне и Петлюра с депутацией, а затем он же единолично. В день переворота Петлюра был арестован. Он в то время никакой должности в правительстве не занимал и был председателем Киевской земской управы. Я приказал на следующий день его немедленно выпустить и пригласить к себе. В то время у нас отношения были хорошие.

Нужно сказать, что Петлюра мне всегда рисовался как чрезвычайно честолюбивый человек, демагогического пошиба с большой авантюристической жилкой, но искренний в своих отношениях к Украине и затем честный в денежном отношении. Это сентиментальничающий идеалист, с очень легким культурным багажом.

Его политические убеждения далеко не крайние настолько, что мне приходило даже в голову привлечь его в состав правительства, и если бы украинцы не отказались на первых порах пойти в правительство, может быть, это и состоялось бы. Что сделать потом, когда в составе министров не было ни одного человека, который бы к нему относился с доверием, было совершенно немыслимо.

Петлюра в первое время приходил ко мне несколько раз, и каждый раз при страшных нареканиях земельных собственников и великорусских кругов. Его посещения вызывались, обыкновенно, заступничеством за лиц, которые были арестованы за противоправительственную агитацию. Затем, он ходатайствовал о получении ссуд в сто миллионов рублей для нужд земства.

Если бы не бешеное честолюбие Петлюры и не связи его со всеми крайними социалистическими партиями, которые в моих глазах очень мало отличались по своим приемам от большевиков и в сущности представляли в своем большинстве очень неопределенную в политическом отношении картину, Петлюра мог бы быть одним из чрезвычайно полезных деятелей времени Гетманства.

Что касается ссуды в сто миллионов рублей для земства, я, не желая обнадеживать какими-либо обещаниями, неисполнимыми мною, решил переговорить предварительно с Лизогубом, который, как говорится, зубы съел на земских делах. Оказалось, что Петлюра был у него, и было решено, что деньги будут выдаваться земству широко, но для уплаты по определенным счетам, и что Лизогуб по этому поводу внес проект закона об ассигновке на нужды земства 80 миллионов рублей.

Ассигнование денег для уплаты земствам по определенным счетам очень не нравилось Петлюре, и он стремился получить деньги просто в распоряжение земства. Не говоря уже о том, что этот способ ассигнования денег в распоряжение земства был бы неправилен и что настойчивые требования Петлюры казались подозрительными, так как деньги могли идти совсем не для надобностей земства, а на подготовку восстания, в котором, если бы Петлюра не был в правительстве, он мог бы играть по свойству своего характера видную роль, не говоря уже об этом, Лизогуб считал, что, вообще, такие крупные деньги давать Земству подобного состава немыслимо.

Действительно, деятельность наших, так называемых, земств за год революции показала полную неспособность этих деятелей создать что-нибудь в этом жизненном для страны деле. Цветущие до революции земства, обладавшие громадными капиталами, предприятиями, прекрасно оборудованной местами сетью больниц, теперь представляли какие-то развалины с пустующими кассами, со служащими, не получавшими жалования. Во внутреннем порядке был гомерический грабеж, масса лишних должностей для наиболее крикливых элементов и все в таком роде.

Правительство в то время работало между двух огней. С одной стороны, все эти земские деятели, являющиеся всегда под видом затравленных овечек, на самом же деле устраивали, где могли, отчаянный саботаж; с другой стороны, ненадежный аппарат правительства на местах представлял возможность неподходящим элементам, из числа местных органов, превышать свою власть и сваливать затем все на голову центрального правительства.

Поднятые Петлюрой вопросы пока пришлось отклонить. Я видел, что уходя, Петлюра был очень расстроен. Мне впоследствии кто-то из моих приближенных говорил, что именно в этот день Петлюра решил перейти в оппозицию, а если возможно, то работать для свержения правительства. Возможно, что так, – я этим вопросом не занимался. Думаю, что для Петлюры был другой выход, несравненно более подходящий, – помочь работе правительства. После этого свидания он ко мне больше не приходил.

* * *

Мне хочется подробнее остановиться на одном учреждении, которое для всех правительств являлось камнем преткновения. Такой гений, как Наполеон, на нем провалился в конце концов. В первые же дни Гетманства ко мне пришел Гижицкий, который хотя и был только державным секретарем, но все же не мог войти в свою новую роль и постоянно вмешивался в то, что его, собственно говоря, не касалось: «Нам, пан Гетман, необходимо иметь свою разведку, мы ничего не знаем. Нужно, чтобы Вы были постоянно осведомлены, о том, что происходит внутри страны, получая сведения не только из министерства внутренних дел, но и от собственного органа. Кроме того, масса людей, которые не сочувствуют перевороту, могут произвести покушение; наконец, может быть подготовлен переворот, а мы об этом и ничего знать не будем до последней минуты».

При первом же свидании с Лизогубом, я с ним переговорил по этому поводу. Решено было, что вся агентурная часть будет сосредотачиваться в министерстве внутренних дел, но что при штабе Гетмана будет вестись особая агентура в так называемом «особом отделе штаба Гетмана», на обязанности которого будет следить за всеми лицами и партиями, готовящими покушение на меня и, вообще, стремящимися к перевороту.

Для того, чтобы не было разногласиями ссор между этими двумя учреждениями, было решено, что все сведения, получаемые в особом отделе, будут также передаваться Лизогубу после доклада в министерстве внутренних дел, но при этом я сказал Лизогубу: «Федор Андреевич, этот отдел мне не нужен. Я Вам доверяю, и Вы великолепно можете справиться с делом в Вашем департаменте Державной Варты, но я настаиваю на создании особого отдела потому, что времена изменчивы. Вы, может быть, впоследствии, не будете министром внутренних дел, и я решительно не хочу быть осведомленным исключительно одним лишь человеком. Может статься, ввиду политических соображений, и придется иметь министром внутренних дел лицо, которому я не буду доверять так, как Вам. Поэтому эту связь между особым отделом и Вами я учреждаю лишь временно и удерживаю за собой право прервать ее, когда буду иметь лицо, заменяющее Вас».

Так и было решено. Следовательно, департамент полиции, так называемый департамент Державной Варты во главе с бывшим товарищем прокурора Виленского окружного суда Аккерманом. Начальником же особого отдела был также бывший товарищ прокурора – Бусло. Оба это были честные люди, но полиция тем не менее далеко не была на высоте. Я думаю, что при тогдашних условиях было почти невозможно ориентироваться в той сложной политической обстановке, которая тогда существовала; уже одно присутствие немцев очень осложняло работу. Нужно было, по крайней мере, я так сам делал и требовал того от других, стараться тонко разбираться, где действительно дело принимало опасный оборот для правительства и для меня, а где это было просто, как у нас всегда полагалось по отношению к власти, – фрондирование, пустая оппозиция, дальше разглагольствований не идущая.

Если взять картину, которая тогда рисовалась полиции, то получится следующее: с одной стороны – большевизм русский, пустивший большие разветвления по всей Украине, главным образом, с легкой руки Раковского, председательствующего мирной комиссии для установления соглашения с большевиками по всем спорным вопросам. Конечно, в теснейшей связи с северными большевиками были наши украинские. Затем уже шли русские социал-революционеры и социал-демократы и их украинские сотоварищи.

Различие программ не мешало тому, что во многих отношениях тактика действий этих партий, особенно я указываю на социал-революционеров, нисколько не отличались от действий большевиков.

Затем на свет выступают великорусские партии, особенно беспокойным был Союз русского народа. Слабый по численности и по своему влиянию, он брал своим нахальством. Кадетская партия играла в Киеве незначительную роль, но набежавшие со всех сторон из России различные деятели этой партии сразу приподняли ее дух. Конечно, они не пропагандировали вооруженного бунта, но своей разлагающей проповедью и постоянной критикой, не будучи при этом осведомленными в достаточной степени и не желая осведомляться, поддерживали противоправительственные элементы.

Затем, играли немалую роль как великороссы-националисты, так и различные политические польские парши. Первые были против лозунга «Украина», вторые вели свою собственную линию. Также играла больную роль ненависть к немцам, а попутно и к нам. Войдя в сношение с эмиссарами Антанты, которым было крайне желательно, чтобы в то время на Украине были беспорядки настолько большие, чтобы немцы не получили никакого продовольствия из этой страны, агенты Антанты тоже стремились восстановить народ.

Затем существовала агитация против меня, Скоропадского. Эта пропаганда, источником которой были униаты и Венский двор, выставляла кандидатуру в гетманы эрцгерцога Вильгельма, о котором я уже рассказывал, молодого человека, основательно подготовляющегося к сей роли, так как он изучил украинский язык, ходил в украинской рубашке и своим поведением привлекал на свою сторону украинцев шовинистического оттенка.

Старая Центральная Рада, разбредшаяся по всей стране, тоже вела усиленную агитацию против Гетманства.

* * *

Кроме политических партий, в Киеве сосредоточилось громадное количество преступных элементов, прикрывающихся всевозможными партиями, на самом деле не состоявших в них. Эти люди пакостили и творили всякую мерзость для личных интересов.

Правительственным органам представляло громадную трудность разобраться во всех этих партиях, с одной стороны, с другой, что уже положительно требовало громадного труда и таланта, уметь разобраться, где преступление, а где просто оппозиционная правительству болтовня. Если принять в соображение, что агентов, на которых можно было бы положиться в этом смысле, было очень мало, то не нужно удивляться, что иногда факты получали совершенно не то освещение, которое необходимо было им придать. Всякие мелкие события политической жизни представлялись мне Вартой как заслуживающие особого внимания правительства и моего, хотя в сущности это были пустяки. В других случаях не обращалось достаточно внимания на то, что впоследствии разрасталось в серьезную заботу правительства.

Последние годы анархии научили всех людей, занимающихся конспирацией, умело вести свои дела, и так как, несмотря на обвинения в реакционности, и правительство, – да нечего греха таить, – и я, мы были слишком большими законниками и требовали всегда точных фактов в том случае, когда нам представляли лишь косвенные доказательства. Немудрено, что антиправительственные элементы находили пути для продолжения своей работы.

После разгона Центральной Рады все ее члены и имеющие к ней отношение не успокоились. Они разъехались на места и сразу воспользовались тяжелыми условиями, в которые было поставлено новое правительство, для того чтобы всячески его дискредитировать. Например: одна немецкая оккупация объяснялась народу как союз великих панов, выбравших Гетмана и приведших немцев для того, чтобы у народа отняли землю. Затем, исполнение договора о предоставлении немцам хлеба объяснялось народу как продажа правительством украинского народного богатства из-за личных выгод министров и Гетмана, и все в таком духе. Делалось, конечно, это очень ловко. Местные власти таких «страдателей за народ» арестовывали. Сейчас же поднимался крик, что невинных сажают.

Были факты, но редкие, когда людей арестовывали без достаточной вины. Такие случаи доходили до меня, и я приказывал освобождать; но все эти отдельные случаи капля в море, в сравнении с той массой действительно виновных в стремлении свергнуть Гетманство, которые изощрялись на все лады, как бы снова ввергнуть страну в ту анархию, в которой она находилась и до, и после нас.

Правые, черносотенные партии безобразничали. К ним, к сожалению, примыкала часть офицерства. Правые, под предлогом работы в пользу монархии, просто были озлоблены, что они никакой роли не играли. Сюда же присоединилась масса, которая действительно скорбела, глядя на разложение России, и в Гетмане и его правительстве видела лишь изменников русскому народу.

Над всеми этими партиями крикливо витали так называемые деятели старой России, всех направлений и оттенков, так или иначе желавшие играть роль. Среди них были очень почтенные деятели, но они терялись в хоре какой-то необъяснимой злобы или равнодушия к нашему делу. Я неоднократно старался с ними сговориться, но это было безрезультатно. Недаром Краснов при свидании сказал мне как-то: «Ох, уж эти общественные деятели, они все погубят!» Я думал тогда, что это не касалось меня, но вижу, ошибся.

Сколько пользы эти люди могли бы принести, если бы, во-первых, они сами сговорились бы и выработали бы у себя внутреннюю дисциплину, во-вторых, если бы они вдумчиво относились к существующим в России силам, которые что-то творили, и не требовали обязательного исключительного проведения их планов, которые, обыкновенно, вырабатывались ими без достаточных оснований, не зная в подробности всех тех условий, в которых протекала жизнь страны.

* * *

Эти общественные деятели, среди которых, повторяю, были очень известные имена не только у нас, но и за границей, конечно, многим импонировали. Они влияли на министров, на немцев и на представителей Антанты, особенно сильно именно среди последних.

Общественные деятели имели большие связи в обществе Киева. Если бы они решительно помогли мне и правительству, а не занимали бы положение оппозиции, или же, в лучшем случае, положение критиков, задача моя была бы значительно облегчена.

Они совершенно не догадывались, что Украина существует не только среди кучки немецких агентов, но что идея эта возросла за революцию и укрепилась среди народа. Если бы они к вопросу Украины подошли без предвзятой мысли, если бы они на украинских деятелей смотрели не свысока, а, познакомившись с ними, узнавши их домогания, указали бы свои, из этого обмена мнений могла бы получиться большая польза для общего дела.

На самом деле этого и в помине не было. «Украины не нужно. Вот придет Антанта, и Гетмана и всей этой опереточной страны не будет», – таково было их мнение.

При всем моем уважении к отдельным личностям из этой среды, я должен сказать, что никто из теперешних общественных деятелей из числа тех, которые были на Украине, а также и тех, которые заседают в Париже, никто из них неспособен выдвинуться и создать что-нибудь для России. Это люди, все еще живущие в старых понятиях, люди с предрассудками. Не они выведут Россию из той ямы, куда она попала.

Не выведут ее также и наши вожди социалистических партий. Они уже производили свои эксперименты. Это люди тоже конченные. Если и о наших общественных деятелях говорят еще, то это лишь в силу инерции, ввиду их личных стремлений, чтобы о них говорили.

Несомненно, должны в конце концов отыскаться новые люди, с новыми мыслями, чувствами и с новой энергией. Где они? Я их не вижу, но они придут. Что же касается нынешних общественных деятелей, то для меня нет сомнения, что это люди, которые пройдут для России бесследно.

Чем больше я вникаю в пережитое мной: на Украине, тем более я прихожу к заключению, что народ не виноват во всех ужасах, которые мы пережили. Я совершенно не увлекаюсь народом, и когда мне вчера рассказывали с умилением, как один бедный генерал умирал каком-то лагере для военнопленных и как за ним трогательно ухаживал один солдат, грешный человек, я не пролил слезы, а подумал, что, наверное, солдат рассчитывал получить что-либо или от генерала, или от его родственников.

Несмотря на отсутствие всякой сентиментальности по отношению к нашему народу, меня всегда глубоко оскорбляет, когда я слышу, особенно за границей, нелестные отзывы о том самом народе, который в известных условиях способен более, нежели всякий западный европеец, проявить чувство глубокой христианской любви и самоотречения. Я видел, на какие зверства и нерусские люди способны; когда народ сбит с толку, когда анархия всплывает на поверхность общественного моря.

В России теперь большевизм, народ попал в руки сумасшедших идеалистов и громадного числа всяких иностранных и всяких уголовных элементов. Но кто в этом виноват? Наш забитый народ безусловно нет. Виновата наша интеллигенция всех оттенков и направлений. Одни без всякого знания народа, без научного организаторского опыта, благодаря зависти ко всему выше их стоящему, или же из-за какого-то пошлого сентиментализма, с громадной ни на чем не основанной самоуверенностью, решивши облагодетельствовать народ, другие, не желающие ни йотой поступиться со своей выгодой, тянут его в другую сторону.

В результате все более мягкое выкидывается из обихода и остаются всего лишь две полосы: большевизм слева, в который переходят все учения наших социал-революционеров и социал-демократов, и большевизм справа, который теперь тоже хотя и в загоне, но при первом же удобном случае воспрянет духом не хуже своего антипода. Все же остальные партии болтаются без всякой поддержки в народе и все более и более отрываются от него. Одна из причин такого явления состоит в незнании народа, его настоящих жизненных, экономических, разумных домоганий, в слепом подражании западу и в боязни показаться мало либеральными, все еще выставить себя либерализующими.

Если бы эти средние партии левой группы отбросили бы вечное самодовольство, рисование своим либерализмом, если бы они хотели действительно жертвовать собой для народа, а не для приобретения популярности, они нашли бы дорогу, как подойти к народу с программой действительно жизненной.

* * *

Ужасная политика, которую вела Германия по отношению к России, не могла, конечно, не отразиться на нас в Украине. Насколько я мог узнать немцев, далеко не все, т. е. скажу, добрые три четверти из тех, которых я видел, были против сближения Германии с большевиками и находили эту политику пагубной для них самих.

Большевиков они били с искренним удовольствием и возмущались ими, может, даже больше, нежели многие из русских. Если во время войны центр сочувствия большевикам был в среде немецкого генерального штаба, несомненно, что во время Гетманства оно перешло в министерство иностранных дел, военные же решительно были против него.

Еще при Центральной Раде велись переговоры с большевиками. В мае немцы заключили временное с ними перемирие и настоятельно требовали ведения с большевиками переговоров по установлению границ между Совдепией и Украиной, а затем по целому ряду вопросов первенствующего значения.

Не помню точно, какого числа, в начале июня приехала [в Киев] мирная делегация во главе с Раковским. Нашим правительством была сделана крупнейшая ошибка, когда оно назначило заседания этой мирной конференции в Киеве, так как это дало возможность большевикам начать свою агитацию.

Переговоры ровно ни к чему привести не могли. Это было уже видно с первых же дней. Единственно хорошая сторона заключалась в том, что это дало возможность спасти массу народа от прелестей коммунистической жизни.

Заседания эти продолжались все лето. Представителем с пашей стороны, для ведения переговоров, я назначил Шелухина. Это безусловно выдающийся человек как в умственном, так и в нравственном отношении из числа украинских деятелей. Я его всегда очень ценил и уважал. Он довольно часто приходил ко мне, но наша беседа, обыкновенно, не ограничивалась вопросами мирных переговоров. Очень умеренных политических взглядов, он резко изменялся, когда дело шло о самостоятельности Украины. Тут он часто впадал в крайности. Если бы не это, он был бы чрезвычайно желательным в составе правительства. Я ему верил, и до последнего дня он остался в моих глазах честным, открытым человеком…

Жизнь протекала у меня в какой-то лихорадочной работе, приходилось работать положительно до изнеможения. В мае месяце мне пришлось поехать на открытие украинского клуба. Был концерт, после концерта ужни. В это первое мое появление я был удивлен тем теплым приемом, который мне был оказан. Писательница Черняховская сказала очень милое приветствие.

Я говорю, что я был удивлен этим приемом, так как там собирались наиболее «щырые» украинские деятели, которые вообще имели повод сомневаться в том, чтобы я был их ориентации.

Пришлось затем поехать на панихиду на место убийства митрополита Владимира. Я тут оказался почти одни среди простого народа, среди которого мне пришлось проталкиваться для того, чтобы дойти до духовенства. Здесь я чувствовал себя совсем хорошо, хотя полиция меня предупреждала этого не делать. После панихиды я поехал в Лавру, где настоятель Лавры отслужил над могилой митрополита краткую литию.

Вообще среди простого народа никакого антагонизма по отношению к себе я не чувствовал, наоборот, в толпе я испытывал чувство какого-то нравственного успокоения, точно что-то говорило мне, что путь, выбранный мной, был правилен.

* * *

Оборачиваясь назад, я стараюсь быть вполне объективным и не останавливаться перед признанием своих ошибок. Скажу, что наше правительство в одной очень важной отрасли государственного управления было возмутительно слабо и бездарно. Я эту ошибку начал исправлять, но поздно.

Я хочу указать на то, что народонаселение совершенно не было осведомлено о нашей работе. Пресса и какая-либо пропаганда совершенно отсутствовали. У меня это дело совершенно не клеилось, несмотря на то, что я с первого же дня моего управления страной отдавал себе отчет в значении прессы и, вообще, правильной постановки пропаганды наших идей.

Я виню в этом очень сильно Федора Андреевича Лизогуба и Ржепецкого. Они это дело все откладывали, жалея денег, а когда начали создавать, то поручили это, видимо, людям неталантливым, и в результате так это дело и заглохло. Хотя в моей Грамоте была объявлена свобода слова и печати, тем не менее, с первого же дня пришлось ввести цензуру и сильное ограничение этой свободы, главным образом, из-за отделов информации, помещавших постоянно определенно неверные сведения, волновавшие население.

Итак, цензура была установлена, но за неимением цензоров, знающих, чего мы добиваемся, знающим местные условия и, наконец, вообще людей подготовленных к этому делу, получалась полнейшая бессмыслица. Статьи, которые действительно необходимо было не пропускать, беспрепятственно появлялись на свет Божий, и наоборот, не только безобидные статьи вычеркивались цензором, но дело дошло до таких случаев, когда речи, произнесенные председателем совета министров, по личному усмотрению какого-то чиновника цензурного отдела, пропускались в печать с всякими пропусками. Дошло дело до того, что я приказал подавать себе все статьи, которые были запрещены цензурой. Мне всегда давали массу всевозможных объяснений по всякому такому случаю особо. Я приказал уволить одного из цензоров за слишком бесцеремонную работу ножниц, но от этого дело мало выиграло.

Я призвал к себе министра Кистяковского. Он только размахивал руками и говорил, что у него нет людей. Я слишком мало знаком с этим делом для того, чтобы авторитетно объяснить, кто тут был виноват, но бессмыслица работы цензоров заставляла меня предполагать, что тут просто злая воля.

Что касается создания прессы, то и тут дело стояло не лучше. Вначале вопросы, связанные с прессой, были сосредоточены в министерстве внутренних дел, у товарища министра Вишневского. Я с ним много об этом говорил, и был выработан целый план действий. Директором пресс-бюро был Донцов. На него много жаловались министры. Человек он действительно неважный, но, я думаю, что из него можно было бы выжать пользу, если бы дело пользовалось сочувствием в совете министров.

Время проходило, ничего в этой области не делалось. Я настаивал у Федора Андреевича Лизогуба, чтобы он поскорее поставил этот вопрос на повестку в совете. Он все откладывал из-за других, еще более важных и спешных дел. Наконец, целое заседание, или даже несколько, было посвящено прессе. Начались бесконечные прения, каждый из министров высказывал свое мнение, и в результате фактически ничего не было решено.

Мне казалось, что тут во многом виноват Вишневский, в ведении которого, по должности товарища министра внутренних дел, был весь этот вопрос. Кистяковский, уже сменивший Гижицкого в должности державного секретаря, казалось, судя по его заявлениям, вопрос прессы понимал и придавал ему большое значение. Он, не имея никакого отношения к этому делу, все же им интересовался, указывал путь, как это нужно наладить, вел переговоры. У него была целая стройная система, которая мне правилась.

Я тогда решил, что так как вопрос прессы очень важен, а между тем он болтается пока в дебрях министерства внутренних дел и я очень далеко стою от него, то лучше передать его в ведение державного секретаря. Кистяковский рьяно взялся за дело. Было между прочим решено, кроме правильной постановки с повседневной прессой, создать еще особое украинское издательство, где бы печаталась только одна хорошая украинская литература для народа.

Были у Кистяковского заседания с целым рядом лиц. Все настаивали на приобретении очень большого дома, который явился бы дворцом прессы. Замашки были очень широкие. Информация должна была быть правильно поставлена, кроме прессы, тут должен был сосредоточиться весь отдел пропаганды, и кинематограф, и плакаты и т. п.

Началось с того, что дом купили и освободили его. Затем не было ротационных машин. Наконец, и это достали (машину купили, кажется, в Печерской Лавре). Относительно печатных станков дело, вообще, стояло очень остро: их на Украине было очень мало, но потом, не знаю уж, что произошло, но в результате этот станок свалился из вагона железной дороги под откос и там лежал. Затем, пропали какие-то части.

Я об этом узнал поздно. Кистяковский был уже в то время министром внутренних дел, державным секретарем Завадский. Последний, очевидно, не был в курсе дела. Мне доложили в целом ряде неопровержимых доказательств, что тут виноват лишь Господь Бог. Грешный человек – я этому не особенно поверил, но время уже ушло. Нужно сказать, что на Украине не было ни одной хорошей, т. е. действительно серьезной газеты, разбиравшейся в создавшейся обстановке и понимающей свою задачу в такую трудную историческую минуту. Только в последние дни Гетманства появилась прекрасная газета «Мир», сумевшая сразу завоевать внимание общества.

* * *

Во главе министерства продовольствия стоял, как я уже говорил, Соколовский. Он совершенно не справлялся с делами. Товарищем же министра у него был Гаврилов, человек чрезвычайно шустрый и ловкий. Он заседал в министерстве продовольствия при всех правительствах, он был там и при Раде, и при большевиках, и, наконец, его пришлось оставить и при новом режиме, так как это был человек наиболее осведомленный и сумевший сделаться крайне необходимым во всех вопросах, связанных с продовольствием.

Он разработал и провел в жизнь систему хлебных закупок через хлебное бюро. И Раде, и большевикам, да и нашему правительству система эта очень поправилась, но на самом деле в этом хлебном бюро, куда попала масса всевозможных авантюристов, да и вообще в самом министерстве, как я заметил, с первого же дня дела шли неладно.

Соколовского уже в середине лета пришлось сменить. Он сам, как честный и благородный человек, не чувствовал за собой всех качеств, которые необходимы были для очистки министерства от всех тех грабительных элементов, которые или частью заседали в нем, или присосались к нему всякими правдами и неправдами.

Был назначен Гербель, который повел дело, как и следовало, к значительному сокращению министерства. Он начал свою деятельность с того, что выгнал около 350 лиц, засевших там без всякого дела, немедленно просил назначения следственной комиссии, которая при первом же беглом обзоре положения в министерстве возбудила около ста дел по мошенничеству, краже и беззастенчивой спекуляции.

На попечении министерства продовольствия было также снабжение крупных центров продовольствием. Я считал, что на это дело необходимо обратить особенное внимание. Очень важно было, чтобы в Киеве в этом отношении все было благополучно. Но трудно себе представить, сколько приходилось тут затрачивать энергии. Всюду замечался явный саботаж, нежелание идти навстречу, особенно среди членов городского самоуправления, которые чувствовали, что теперь счастливые дни для них миновали и потому всегда мечтали о создании беспорядков, подрывающих власть нашего правительства.

В результате, весной хлеб поднялся в цене. Пришлось разогнать продовольственную комиссию и назначить туда г-на Засядко, человека энергичного, который много помог в этом горе.

Железнодорожники, вероятно, учли затруднительное положение Киева в продовольственном отношении. На Украине, как впрочем почти и всюду, железнодорожные служащие работали во время войны выше всякой похвалы, как я уже говорил, и во время революции, осенью 1917-го года, по крайней мере, когда мне приходилось начальствовать над украинскими частями, стоящими на правом берегу Днепра, и приходилось вблизи видеть работу железнодорожных служащих. Я могу с уверенностью сказать, что большинство этих людей стояло сознательно за порядок.

Затем, когда украинские комиссары, имеющие безусловные заслуги за собой, но люди без всякого образования, начали вмешиваться в дела, которые им не были по плечу, и, наконец, когда, с одной стороны, ввиду отсутствия работающих в мастерских, почти никакого ремонта подвижного состава не производилось, а последний все больше и больше изнашивался, весь подвижной состав был приведен в невозможное состояние, отчего транспорт в конце расстроился.

Дороги, вместо прибыли, давали колоссальный убыток. Бутенко подсчитал, что железные дороги Украины должны были давать до 600 тысяч карбованцев убытку. Главное, что нанесло большой ущерб, это было отсутствие всяких работ в мастерских, а как я уже раньше говорил, подвижной состав был в ужасном состоянии, и спасти его можно было только усиленной работой.

Виноват ли Бутенко или не виноват, я не буду судить, но верно то, что наследство он получил очень плохое, а, кроме того, было несколько таких обстоятельств, которые значительно способствовали развалу порученного ему дела. Вот, например, хотя бы вопрос отсутствия смазки. Этот вопрос был неразрешим у нас до моей поездки в Берлин. Бывали случаи, что вышедший поезд в составе 45–50 вагонов доходил до места назначения в составе двух-трех вагонов, все же остальные постепенно выделялись из-за отсутствия смазки.

Но нельзя не признать, что с первых дней вступления нового правительства, хотя бы в железнодорожном вопросе, сразу почувствовалось значительное упорядочение всего дела. Пассажирские поезда были восстановлены и функционировали правильно, товарное движение значительно увеличилось, вопрос со служащими стал на правильный путь. Хотя и плохо, но мастерские начали снова работать, высшее железнодорожное начальство сразу заняло подобающее ему место, хотя оставленные временно Бутенком комиссары, о которых я писал, и мешали работать.

* * *

Редко какому-нибудь правительству приходилось работать при такой постоянной злой критике, каковая почему-то особенно развилась в Киеве. Главными критиками были приезжие. Картина такая: приезжает измученный человек из коммунистического рая на Украину, обыкновенно о нем предварительно велась большая переписка с датскими или немецкими посланниками в Петрограде или Москве. Он бомбардировал меня письмами, а я с соответствующими приписками с просьбой о том, чтобы помогли его выпуску из Совдепии, посылал эти прошения в министерство иностранных дел для немедленного ходатайствовать о пропуске. Специально для разбора этих просьб у меня были назначены особые часы, так как по многим просьбам мне приходилось писать лично.

По приезде человек молчит, спит, пьет и ест – это первая стадия. Вторая – хвалит, находит, что Украина прелесть, и язык такой благозвучный, и климат хорош, и Киев красив, и правительство хорошее, все разумно – одним словом, рай!

За это время он успевает кое-кого повидать из раньше приехавших и вот, так недели через две, входит в третью фазу. Еще весел и любезен, находит, что все хорошо, но вот он ездил на извозчиках, они уж очень плохи, и мостовая местами неважна, почему это держат таких градоначальников.

«Да позвольте, говоришь ему, Вы вспомните, что в Совдепии было, мы ведь всего месяца два как работаем, разве можно теперь думать об извозчиках и мостовых, благодарите Бога, что Вы Живы». – «Так-то так, но все же», – уходит и на довольно долгий срок.

Я уже понимал, что для него наступила четвертая фаза. Обыкновенно он уже не приходит на дом, а его встречаешь или на улице, или же где-нибудь в театре. Прекрасно одетый, сытый, румяный и чрезвычайно важный. – «Знаете Вы, что я Вам скажу, Ваша Украина вздор, не имеет никаких данных для существования, несомненно, что все это будет уничтожено, нужно творить единую нераздельную Россию, да и украинцев никаких нет, это все выдумка немцев. Потом, знаете, ну почему это в правительстве держать таких людей», – и пошла критика, и критика без конца.

Кончалось обыкновенно тем, что он заявлял, что он очень занят, так как заседает в таком-то и таком-то центральном комитете, где они уже имеют вполне определенные взгляды держав Антанты о будущей их политике в России и что ему нужно спешить, так как иначе он опоздает.

Чтобы остаться уже в роли беспристрастного наблюдателя, нужно указать еще на другую категорию приезжих, которые из третьего фазиса не переходили в четвертый, а находили утешение или в бешеной спекуляции, или же делались постоянными заседателями всяких «Би-ба-бо», «Шато де флер» и других подобных заведений, которые в Киеве, несмотря на периодические гонения, которым они подвергались министерством внутренних дел, к сожалению, всегда процветали.

Но, к сожалению, количество приезжих, посвящающих себя критике или спекуляции, во много раз превосходило количество безобидных забулдыг, которые старались наверстать безвозвратно потерянное время для кутежей в Совдепии. Все это для действующих в правительстве лиц было иногда неприятно, так как и без того было трудно, а критиковавшие люди были иногда люди с именами, которые, хотя и наступил новый режим, все-таки имели свой, казалось, удельный вес.

* * *

Если правительство не особенно рьяно боролось со всеми шантанами, то нужно в защиту его сказать, что оно очень много создало для искусства. Все вопросы искусства были выделены в отдельное главное управление, во главе которого стоял Петр Яковлевич Дорошенко с подчинением его министру народного просвещения. Министр Василенко был в дружеских отношениях с Дорошенко, поэтому тут недоразумений не было и быть не могло.

Я лично очень любил доклады Дорошенка, так как это была единственная область, где я, кроме нравственного удовлетворения, не испытывал ничего другого. Я не имею возможности сделать подробный обзор всего, что было создано в этой области, сделаю лишь краткий перечень.

Главное, что мы достигли в этом году, – это создание Державного драматического театра. У Петра Яковлевича были грандиозные планы, он хотел создать и Державный оперный театр, но это, во-первых, стоило бы огромных денег, во-вторых, положительно в данное время это не имело особого значения. Державный же украинский драматический театр, мне казалось, сыграл очень благородную роль в культурной истории Украины. До сих пор украинский театр существовал в России с определенным репертуаром, мало меняющимся, вроде Наталки Полтавки и тому подобное, и далее этого не шел. Это было хорошо, но все же театр украинский не выходило из рамок нечто местного и с европейским репертуаром не был знаком.

Теперь же Державному драматическому театру было поставлено целью выйти на широкую дорогу мирового искусства, вместе с тем попутно знакомя нашу киевскую публику, столь невежественную во всем, что касается Украины и украинского языка.

Конечно, этого можно, было достигнуть лишь при действительно хорошем составе артистов и хорошей постановке. К моему великому удивлению, ни в хороших артистах, ни в хорошей постановке затруднений не было. Многие из артистов поселились на Украине, другие приехали из России, точно так же как и режиссер, который был приглашен из Московского Художественного театра, но беда была в отсутствии помещений, так как все театры были законтрактованы. Театр, который мы хотели взять себе, был занят каким-то немецким шантаном.

Я, зная, как Эйхгорн всегда шел навстречу, написал ему письмо по этому поводу, и он приказал мне передать, что исполнит мое желание и напишет мне об этом, но на следующий день он был убит. Так это дело и кануло в воду. Новое немецкое начальство находило, что желание мое теперь уж невозможно исполнить.

Тогда решено было взять другой театр, по тут пришлось иметь дело с какой-то опереткой, которая изобретала всевозможные способы, чтобы остаться. Наконец, после бесконечной волокиты дело уладилось, и со дня открытия театра, уже в октябре, дело у него пошло чрезвычайно удачно, при полном одобрении даже самой взыскательной, великорусской публики, я не говорю уже об украинцах, которые были в восторге.

Там был европейский репертуар. Должны были ставиться многие, еще никогда не игранные пьесы, кроме того, Ибсен, Гауптман и даже Шекспир.

Мы помогли также молодому Украинскому театру стать на ноги. Петр Яковлевич всегда шел навстречу театру старика Садовского, одного из могикан старого украинского искусства.

В области музыки был создан Державный оркестр, который должен был знакомить публику с лучшими произведениями украинской классической музыки. Была основана школа кобзарей. Я придавал этому большое значение. Кобзарей всегда любили у нас, и среди народа они имели успех. Репертуар кобзарей, в свое время чрезвычайно выдержанный и высоко художественный, с годами начал падать. Мы хотели кобзарей поддержать на той художественной высоте, на которой они стояли раньше.

В главное управление по делам искусства перешло также все кинематографическое дело. Предполагалось широко распространить кинематограф среди народа с воспитательной и научной целью.

Решили создать национальный музей, его хотели построить на новом участке города на месте бывшего Зверинца. Пока же все предметы собирались в Киевском городском музее. Музею были сделаны богатые пожертвования.

Отделывалось новое здание Олыинской гимназии, куда думали перевести Академию художеств. Субсидировались различные школы художественного значения; вообще, дело шло хорошо, и я думаю, что это дело и теперь не может заглохнуть. Наряду с этим, Петр Яковлевич, как человек вполне культурный и образованный, относился любовно ко всем памятникам и учреждениям русского искусства всех эпох, в этом отношении пасынков не было.

Также разрабатывался проект памятника Шевченко. Вопрос этот окончательно не был решен, но ставить его думали на площади перед Михайловским монастырем.

Когда я увидел, что проект издания украинской классической литературы пока не мог увидеть света, все что-то мешало, я передал это дело также Петру Яковлевичу, и дело как будто обещало подвинутся, но тут грянули события, которые отодвинули все эти вопросы, столь животрепещущего интереса, столь важные и для народа и для Украины – вообще на задний план.

Я искренне жалею, что не успел привести в исполнение всего задуманного в этой области.

* * *

Краткий очерк личности Василенко я уже указал, он работал очень много, но встретился почти с непреодолимыми трудностями. Главным недостатком было действительно отсутствие педагогического персонала и необходимых учебников.

Еще в мае месяце у меня было как-то заседание при участии Василенко и директора департамента, ведавшего этим вопросом, и они тогда ломали себе голову, как сделать так, чтобы к осени успели быть отпечатаны учебники хотя бы для низших школ. Их немедленно заказали за границей, но до начала учебного года их еще не было, помню, как это меня волновало.

Василенко очень просвещенный человек, но, к сожалению, его помощники были далеко не из удачных. У него было любовное и деловитое отношение к украинскому языку и громадное уважение ко всей русской культуре, без шовинизма. Это и не нравилось его ближайшим помощникам, и они не шли ему навстречу. Я как-то ему об этом говорил, говорили и другие, он все обещал сделать у себя радикальные перемены среди высшего состава министерства, но время шло, а он их не делал.

Я не стану также входить во все подробности всех наших переживаний в деле народного просвещения на Украине за время Гетманства. Дам лишь краткий перечень всего сделанного, а также укажу те вопросы, которые были в периоде разработки.

Низшие школы были в состоянии полного развала. Главная забота министерства состояла в том, чтобы создать условия, при которых с осени занятия могли бы нормально восстановиться. Не говорю уже о том, что во многих школах не было учителей, здания были, особенно в прифронтовой полосе, в ужасном состоянии.

Для подготовки учителей к новым требованиям, предъявленным министром к сельским учителям, было устроено в Киеве несколько учительских съездов. Василенко придавал этим съездам большое значение. Одним из животрепещущих вопросов этого времени было увеличение жалования учителям, как низших, так и средних учебных заведений. Проект этот почему-то очень долго разрабатывался и долго как-то не проходил через совет министров. А между тем, он действительно был из очень спешных, так как при существующих окладах положительно нельзя было жить.

Перед роспуском, уже по окончании всех работ одного учительского съезда, желая поближе с этими курсантами познакомиться, я пригласил весь состав съезда (человек около 200) к себе завтракать. Закон о прибавке жалования был уже решен, а потому за завтраком я нашел возможным объявить об этой прибавке. Нужно было видеть, какая это действительно была радость. Прибавки в то время мы, как я припоминаю, дали основательные.

За этим завтраком я обратился к ним с приветствием и между прочим указал, что прошло то время, когда в течение 250 лет Украина была угнетена Россией. Насколько это нужно было говорить или не говорить, это, конечно, вопрос чрезвычайно спорный, но что меня удивило, это то, что некоторыми великорусскими кругами это было принято прямо-таки как нечто ужасное, ко мне являлись люди, просили объяснений, толкований и т. д. «Все можно было простить Скоропадскому, но этого простить нельзя». А я считаю, что для великорусского дела несравненно разумнее было бы сказать: да, это было, но теперь этого не будет, это прошло.

* * *

Василенко в средней школе находил особые затруднения, был резкий антагонизм между русским учительским персоналом и украинским, и та и другая сторона предъявляли непримиримые требования. С одной стороны, украинцы хотели все до последней гимназии украинизировать, с другой, русские делали все, что могли, для того, чтобы ровно ничего украинцы не получили.

Как пример, я могу указать на вопрос украинских гимназий в Киеве. В этом городе, если не ошибаюсь, было двенадцать русских гимназий, может быть, больше, но во всяком случае не меньше. Предполагалось открыть четыре украинских. Вначале министр находил возможным уладить все это дело самостоятельно, по потом дело до того обострилось между украинцами и всеми кругами великороссов, которые имели соприкосновение к гимназическому делу, что пришлось уже мне самому постараться как-нибудь уладить этот спор.

Ко мне являлись и директора гимназий и родительские комитеты одной и другой стороны. Украинцы были вне себя, не имея помещений под украинские гимназии. Великороссы находили бесконечную массу отговорок всячески тормозить размещение украинских гимназий.

Я приказал начальнику своего штаба лично ознакомиться со всеми вариантами для разрешения этого вопроса. На одном из них остановился и чуть ли что не силой передал освобожденные помещения украинским гимназиям. Нужно заметить, что вопрос не шел о том, чтобы сократить число русских гимназий, а лишь о том, чтобы потесниться и дать возможность детям украинцев половину учебного дня.

Нужно было разместить младшие классы в единственно свободном в Киеве здании одного из женских монастырей, причем, по выяснению начальником штаба дела, оказалось, что монастырю этого помещения не нужно, и оно пустует. Администрация монастыря, не разобравшись, что это для украинской гимназии, согласилась, а затем, когда узнала, что это для украинских детей, отказала, указывая, что может произойти соблазн для монахинь.

В это дело вмешался митрополит, но я никак не мог согласиться, что малолетние мальчики могли бы соблазнить взрослых монахинь, и отвел это помещение гимназии.

По разработанному проекту, было решено открыть до 50-ти гимназий на Украине, но из-за недостатка учительского персонала это число пришлось несколько сократить. Да я особенно и не жалел об этом. Важно было не столько стремиться к увеличению числа учебных заведений, сколько важно было упорядочить все эти школы. И без того, за время Центральной Рады во многих селах были открыты на бумаге гимназии, а на самом деле их фактически или не было, или же многие из них влачили самое печальное существование.

Скоропадский (на переднем плане справа) и немцы. 1918 год

Украинская держава существовала во многом благодаря поддержке немцев, что признавал и сам Скоропадский, считавший это вынужденной мерой.

Тем не менее, по всей Украине вспыхивали восстания против немецкого режима, а 30 июля 1918 года эсером Б.М. Донским был убит генерал-фельдмаршал Эйхгорн, возглавлявший администрацию оккупированных областей Украины. Во время прощания с Эйхгорном в киевской кирхе св. Екатерины эсеры планировали покушение на Скоропадского, но оно сорвалось.

Я лично обращал особое внимание министра Василенко на создание специальных заведений для подготовки более подходящего состава учителей. С этим классом людей я очень хорошо знаком, имея у себя в Корпусе, особенно в украинском, около 60 % офицеров из учителей сельских школ. В общем, я вынес убеждение, что это прекрасный материал, но подготовка ниже всякой критики. Прежде нежели дать им в руки детей, нужно их самих образовать и воспитать.

Этот вопрос, по-моему, кардинальной важности для народного образования, остался лишь в проекте. Василенко не успевал справиться с начатыми уже делами. Коньком Василенко были высшие учебные заведения. Он за это дело взялся рьяно, почти с юношеским, можно сказать, пылом. Еще в июне месяце прошли законы об открытии двух украинских университетов – одного в Киеве, другого в Каменец-Подольске. При Центральной Раде был создан народный университет, но это была пародия высшего учебного заведения. Кроме того, и украинского там почти не было.

Украинцы, которые, не в обиду будет им сказано, любят сразу брать широкий размах, не считаясь ни с какими действительными условиями жизни, еще в мае месяце прислали ко мне депутацию с ходатайством об украинизации университета св. Владимира. Я нашел, откровенно говоря, это абсурдом – расстроить в корень один из старейших университетов, имеющий громадную мировую заслугу в стране, в которой мы и так страдали от отсутствия достаточного количества высших учебных заведении. Открытие же нового, хорошо оборудованного украинского университета я считал чрезвычайно желательным.

Переговорил с Василенко, и оказалось, что эта мысль у него уже давно родилась и он уже подготовил материал для ее разработки. Работа закипела, закон прошел, ассигновано деньги. С трудом подыскали украинских профессоров, назначили ректора. Я назначил комиссию во главе с П. Я. Дорошенко для отыскания желательного помещения. Они остановились на строящемся великолепном здании артиллерийского училища, которое теперь, ввиду того, что имелось уже прекрасное подобное же училище в Одессе, было излишне.

Дело это тянулось очень долю, прежде нежели отыскали выход, но в конце концов все уладилось. Университет был размещен великолепно, ничем не хуже, если не лучше многих старых. С Каменец-Подольским университетом дело обошлось значительно легче, так как там и город и все общество пошло навстречу. Оба университета были торжественно открыты в сентябре.

* * *

Киев, хотя и был главным культурным центром всего юга России, тем не менее всегда был провинциальным городом, теперь же, когда он в некотором роде стал столицей 40 миллионов людей, в нем, особенно первое время, чувствовался ужасающий недостаток в людях науки, а уже в действительно культурных украинцах и подавно.

Украинцы говорят о том, что я пользовался русскими силами для создания Украины. Да потому, что одними украинскими силами нельзя было создать ничего серьезного. Культурный класс украинцев очень малочисленный. Это и является бедой украинского народа. Есть много людей, горячо любящих Украину и желающих ей культурного развития, но сами-то эти люди русской культуры, и они, заботясь об украинской культуре, нисколько не изменят русской.

А узкое украинство это исключительно продукт, привезенный нам из Галиции, культуру каковой целиком пересаживать нам не имеет никакого смысла: никаких данных на успех нет и является просто преступлением, так как там, собственно, и культуры нет, Ведь галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их ясно это отражает, где на пять слов четыре польского и немецкого происхождения. Я галичан очень уважаю и ценю за то, что они глубоко преданы своей родине, а также и за то, что они действительно демократы, понимающие, что быть демократом – не значит действовать по-большевистски, как это, к нашему стыду, происходит у нас. У них все-таки есть свой образованный класс, что дает, уверенность, что галичане сумеют сохранить свою народность.

Великороссы и наши украинцы создали общими усилиями русскую науку, русскую литературу, музыку и художество, и отказываться от этого своего высокого и хорошего для того, чтобы взять то убожество, которое нам, украинцам, так наивно любезно предлагают галичане, просто смешно и немыслимо.

Нельзя упрекнуть Шевченко, что он не любил Украины, но пусть мне галичане или кто-нибудь из наших украинских шовинистов скажет по совести, что, если бы он был теперь жив, отказался бы от русской культуры, от Пушкина, Гоголя и тому подобных и признал бы лишь галицийскую культуру; несомненно, что он, ни минуты не задумываясь, сказал бы, что он никогда от русской культуры отказаться не может и не желает, чтобы украинцы от нее отказались. Но одновременно с этим он бы работал над развитием своей собственной, украинской, если бы условия давали бы ему возможность это делать.

Насколько я считаю необходимым, чтобы дети дома и в школе говорили на том же самом языке, на котором мать их учила, знали бы подробно историю своей Украины, ее географию, насколько я полагаю необходимым, чтобы украинцы работали над созданием своей собственной культуры, настолько же я считаю бессмысленным и гибельным для Украины оторваться от России, особенно в культурном отношении.

При существовании у нас и свободном развитии русской и украинской культуры мы можем расцвести, если же мы теперь откажемся от первой культуры, мы будем лишь подстилкой для других наций и никогда ничего великого создать не сумеем…

Для того, чтобы пополнить недостаток в научных силах, у нас составлялись списки лиц, которых желательно было бы привлечь для работы на Украине. Мы пользовались для этого так называемыми державными поездами, которые были установлены по соглашению с Совдепией, этими поездами мы привлекли к себе нескольких выдающихся и подходящих нам по своим убеждениям работников из числа людей науки и искусства. Это дало возможность Василенко внести проект о создании Украинской Академии наук.

Я горячо сочувствовал этому начинанию. Была составлена комиссия под председательством профессора Вернадского и внесенный закон об учреждении Академии со всеми необходимыми ассигновками, и он прошел. Уже и помещение для начала работ Академии было подыскано.

Я по памяти не могу в подробностях указать все отделы Академии, помню лишь, что там был отдел для разработки украинского языка и обращалось большое внимание на создание отдела по естествоведению Украины, причем этому отделу предполагалось придал, значение главным образом практическое. Теперь, конечно, все это рухнуло.

Вопрос о Крыме

По Брест-Литовскому договору, Германия признала Украину в этнографических границах. Это был основной принцип для будущего, по мнению господ, участвовавших в подписании Брест-Литовского договора, которым нужно будет руководиться при проведении украинских границ. Получался абсурд, но об этом украинские дипломаты мало беспокоились.

С одной стороны оказывалось, что Украина въезжала в самое сердце Области Войска Донского, захватывая при этом Ростов, таким образом, Дон отрезался окончательно от моря. С другой стороны, Крымский полуостров, слабо населенный украинцами, не входил в состав Украины.

Стоит посмотреть на карту, чтобы сразу понять, насколько такое государство не имеет данных для того, чтобы быть жизнеспособным. Причем нужно заметить, что если бы в силу каких-либо условий такие границы могли бы в конце концов установиться, несомненно, Крым сделался бы злейшим врагом Украины, а весь этот богатейший украинский край, имея Крым, который, очевидно, был бы Украине враждебен, так как естественно сознавал бы, что для Украины без торговли он представляет вечную угрозу, – этот край был бы обречен на медленное, увядание, так как его порты Одесса и Мариуполь находились бы под непосредственными ударами со стороны Крыма.

Будущее Крыма тоже было неясно. С одной стороны, немцы там утвердились, и им Крым все более и более нравился. Каковы были планы немцев, мне было доподлинно [не] известно, но из разговоров с ними я чувствовал, что получение морской базы на Черном море в Крымском полуострове было для них чрезвычайно желательным. В связи с этим у нас было непонятное положение с флотом, которое усугублялось неизвестностью о том, что будет с Крымом и Севастополем, т. е. отойдут ли они к Украине или, по крайней мере, в среду ее влияния. Без разрешения этого вопроса нельзя было разрешить и окончательный вопрос о роде нужного нам флота.

С другой стороны, Турция, имевшая очень многих эмиссаров в Крыму, вела свою политику среди крымских татар. Были различные слухи. Мои агенты доносили о планах Турции и татар на создание автономной от Турции области. Насколько все это было серьезно обосновано, я, не знаю…

Как я уже сказал, положение Крыма было самое неопределенное, хозяйничали там немцы, чего они хотели достигнуть, нам было неизвестно, турки же вели пропаганду среди татар. Вместе с этим, несмотря на то, что Крым не принадлежал Украине, последняя несла целый ряд расходов и по эксплуатации железных дорог, и по содержанию почт и телеграфа, и даже такие подробности, как содержание конских депо, падало на нее.

Там было какое-то правительство, которое фактически не давало себя чувствовать, наше же министерство иностранных дел повело за свой риск и страх довольно наивную украинскую агитацию, какие-то молодые люди в украинских костюмах в Ялте и в окрестных городках убеждали публику сделаться украинцами. Это не имело, конечно, успеха, но и никому не вредило.

* * *

Так продолжалось до конца июня месяца, когда в один прекрасный день ко мне зашел Федор Андреевич Лизогуб и заявил, что он получил телеграмму от генерала Сулькевича, объявляющего, что он стоит во главе правительства, и вместе с указанием, в очень дерзкой форме, что он украинского языка не понимает и впредь настаивает на том, чтобы к его правительству обращались на русском языке.

Начало было плохое. Вся переписка и вообще все официальные сношения как с немцами, австрийцами, так и со всеми другими государствами и обывателями, с которыми в то время Украина имела сношения, происходили на украинском языке. Нам отвечали на своем языке, это было так принято. На Украине официальным языком был украинский, и не генералу Сулькевичу было менять заведенный порядок.

Через некоторое время мы узнали, что новое Крымское правительство повело новую политику, далеко не дружественную Украине, и преследовало цель образования самостоятельного государства, причем, все направление, как я только что сказал, ясно дышало каким-то антагонизмом.

Я рассуждал так: планы немцев мне неизвестны, во всяком случае, при известной комбинации немцы не прочь там утвердиться. Турция с татарами тоже протягивает к Крыму руки, – Украина же не может жить, не владея Крымом, это будет какое-то туловище без ног.

Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым фактически не может существовать без нас.

Я решительно настаивал перед немцами о передаче Крыма на каких угодно условиях, конечно, принимая во внимание все экономические, национальные и религиозные интересы народонаселения. Немцы колебались, я настаивал самым решительным образом.

Между тем, отношения с новым Крымским правительством обострялись все больше и больше. Меня это сильно волновало, тем более, что, по крайней мере, часть народонаселения Крыма посылала ко мне целый ряд депутаций, искренно выражала желание самой тесной связи с Украиной, считая, что всякая другая комбинация гибельна и для Крыма, и для нас.

Наконец, дело дошло до того, что наш совет министров постановил прекратить сношения с этим новым правительством, и до выяснения обоюдных отношений между Крымом и Украиной прервать экономические сношения. Это была мера, может быть, и слишком решительная, но она по крайней мере приводила Крымское правительство к сознанию, что то направление, которое оно приняло, не может дать счастья Крыму.

Тут в это же самое время, между прочим, я узнал от немцев же, кажется, от офицера «Оберкомандо», майора Гессе, что в Киев проездом в Берлин приехал граф Татищев, один из видных министров нового крымского правительства.

Гессе мне сказал, что Татищев хотел бы меня видеть. Я, узнавши о его желании со мной повидаться, был рад неофициально с ним переговорить, так как я думал, что этот разговор с глазу на глаз мог бы привести к хорошим примиряющим результатам, но я хотел, чтобы наше свидание осталось втайне от публики.

Я прямо сказал Гессе, что хочу видеть графа Татищева, буду очень рад его принять, но так как теперь отношения между правительствами обострились, то, не имея возможности принять его официально, я прошу графа приехать ко мне не под своей фамилией, а под фамилией, «ну, скажем, Селивачева». Я сказал первую попавшуюся мне на язык фамилию. Я много принимал всякого народа, и фамилия Селивачева не говорила ни сердцу, ни уму всех тех, кто в то время следил за мной. Таким образом, Татищев прошел бы незамеченным.

Татищев действительно в условленный час под фамилией Селивачева явился ко мне, но в сопровождении германского офицера. Я начал с того, что сказал ему, что очень рад его видеть, но не могу его принять официально, а принимаю как частное лицо, как графа Татищева, и хотел перейти к дальнейшему разговору, хотя присутствие немецкого офицера меня стесняло.

Граф Татищев принял официальный вид и ответил мне, что он здесь как министр крымского правительства, что он на этом стоит, почему-то добавил, что он человек русский. Я его вежливо перебил и сказал ему, что в таком случае я не знаю, почему он хотел меня видеть, раз он знает, что я не могу его принять официально. Встал и с графом простился.

Я никогда не мог понять, что хотел Татищев. Он потом говорил, что его ввели в заблуждение, но тогда, каким же образом, приходя ко мне как официальное лицо, он назвал себя «Селивачевым». Странный способ официально являться и соглашаться именовать себя другим именем.

Я остановился на этом факте, так как полагал, что если бы граф Татищев пожелал бы говорить со мной просто, а не как министр не признаваемого Украиной правительства, которого я совсем не мог принять, многое можно было бы выяснить и устраниться от неприятного для обеих сторон.

* * *

Однако, этот приезд Татищева навел меня на мысль, что едет же он в Берлин неспроста и что необходимо для противодействия его начинаниям немедленно же послать туда кого-нибудь и от нашего правительства для того, чтобы выяснить, чего будет добиваться там Татищев, и решительно настаивать на том, что Украина без Крыма существовать не может. Кстати же, нужно было выяснить в Берлине вопрос о флоте.

Я об этом сообщил Лизогубу и решил, что он с Палтовым и, в качестве секретаря, Кочубеем поедут в Берлин. По окончании официальных сношений по этому вопросу, они выехали в Берлин 17 августа нов. ст.

Поездка эта в Берлин дала хорошие результаты, и вопросы Крыма и флота, казалось, разрешены в нашу пользу. К первому немцы высказались в смысле поддержки наших домоганий, по вопросу флота дело тоже как будто налаживалось, но немцы, как выяснилось посланным нами представителем министерства финансов, связывали это с расчетом наших денежных обязательств с Германией, причем они сюда также включали и расчеты с Великороссией, – другими словами, все денежные обязательства Российской империи процентами делили между Украиной и Совдепией, флот же принимался как имущество общее российское, за которое Украине приходилось тоже заплатить в пропорциональном размере большую сумму, кажется, 200 миллионов рублей.

Несмотря на величину этой суммы, в разговорах с министром я считал, что флот составлял значительно большую стоимость по нынешним временам и заслуживает того, чтобы мы эту сумму выплатили, раз другого способа им завладеть не было, тем более, что каждый день замедления способствовал разграблению флага. Но министр финансов в совете министров решительно высказался против этого и тем спас громадную сумму, ответственность за потерю которой падала бы на меня и правительство.

Я признаю свое ошибочное мнение и считаю, что меня удержал от ее проведения в жизнь министр Ржепецкий.

Итак, поездка Лизогуба в Берлин принесла много пользы, но дело было не окончательно выяснено, флот все еще был в неопределенном положении, и с Крымом только налаживалось дело, но когда все это окончательно решится, было неизвестно. Лизогуб и его спутники были очень хорошо приняты в Берлине, вместе с тем им никаких новых требований не предъявили, чего я, отпуская их туда, особенно боялся.

Дон и Кубань

В мае месяце первой ласточкой с Дона приехал полковник, фамилию его я, забыл, и заявил, что на Дону есть серьезная партия, стремящаяся к самой тесной связи с Украиной. Он указывал, насколько это было бы выгодно и донцам, и украинцам, но тут были какие-то неясности относительно того, кого же, собственно говоря, представляют эти лица, о которых он говорил, он просил каких-то денег.

Я его отослал к Лизогубу, пусть разберется. Тот переговорил с ним и получил впечатление, что все это несерьезное; на этом дело и кануло в воду.

Через некоторое время приехала уже официальная депутация от Донской области в составе генерала и двух полковников; насколько припоминаю, один из полковников был инициатором офицерского республиканского союза, который внес столько разлада в офицерское общество во время революции. Я их видел всего лишь раз.

Через день или два ко мне приехал с Дона офицер с собственноручным письмом от Краснова, в котором последний сообщал мне, что он атаман, вся власть у него, что Дон объявил себя самостоятельным до восстановления России, причем Краснов просил спешного выяснения вопроса о границах, надеясь, что, несомненно, Украина поймет законные желания Дона.

Мое положение было чрезвычайно щекотливо. В душе я соглашался с тем, что провести границу по способу Брест-Литовского договора было выгодно, может быть, лишь немцам, которые имели бы вместо соседки России вечно бурлящий поток, где им будет возможно фактически распоряжаться, как им будет угодно. Да и с немецкой стороны, мое личное мнение, что такая политика в конце концов невыгодна и близорука. Для нас же иметь на фланге обозленных до крайности казаков прямо-таки было бы дико.

Но украинские круги, с которыми я говорил, и слышать ничего не хотели. Ростов им нужен, это будет связь с Кубанью, которая тоже населена украинцами и поэтому будет принадлежать Украине, и много еще других доводов заставляли их быть в этом вопросе непримиримыми. А Краснов не ждал: вслед за письмом, через несколько дней прибыло в Киев посольство во главе с генералом Свечиным. В составе его был генерал Черячукин, представитель промышленности, железнодорожного дела и другие. Все эти господа возбудили целый ряд вопросов, но самым главным было разрешение вопроса о границах. Тут, при разговоре, выяснилось, что казаки, со своей стороны, запрашивают тоже невозможное.

Свечина я хорошо знаю, он командовал полком в дивизии, которая была под моим начальством, поэтому постоянно являлся, ожидая ответа, я же не мог ему дать такового, так как был убежден, что если передам этот вопрос на разрешение в комиссию, пока мы сами себе не уясним точно, что действительно нам нужно и чем мы можем поступиться во имя мирного соседского сожительства с Доном, такая преждевременная комиссия могла бы до крайности обострить отношения и ни к каким результатам не прийти, что, кстати, было бы очень на руку немцам, так как во всех спорных областях они устанавливали свой контроль, а спорною областью здесь были богатейшие месторождения угля и антрацита.

Свечин, так ничего от меня не добившись, уехал. Я его очень уважаю и ценю, но отъезд его был мне скорее приятен. Он горячился, а тут нужно было лишь время и спокойствие.

Заместителем его был генерал Черячукин, очень спокойный, умный и доброжелательный человек. Он по окончании миссии остался представителем Дона при украинском правительстве. Я постоянно с ним встречался и до последнего дня не изменил составившееся у меня о нем мнение, что лучшего представителя от Дона нам не нужно было.

Дело о границах тянулось очень долго, у нас требования стали уже не такие повышенные. Тогда, пригласив [к] себе специалистов по угольному району, выяснив себе окончательно наши желания с Федором Андреевичем Лизогубом, я вызвал Черячукина и сказал ему, что ему необходимо убедить своих к таким уступкам, и он согласился. Через несколько дней под моим председательством было заседание, и все разрешилось благополучно.

Соглашение было полное. Комиссиям оставалась лишь разработка деталей, главным образом, по торговым и железнодорожным вопросам. В то время Краснов вел энергичную борьбу с большевиками, ему необходимы были деньги, а главным образом, снаряжение, обмундирование и вооружение снарядами.

Я считал, что наш долг и разумная украинская политика требовала от нас всячески идти ему навстречу. Краснов вел борьбу исключительно с большевиками, которые являлись и нашими врагами. Для Украины иметь Дон добрым соседом было всегда чрезвычайно желательным не только в смысле торговом, где он мог помочь как жировыми веществами и жидким топливом, так как с взятием Царицына ему открывалась возможность их получить, по, что было особенно важно, это то, что Дон из всех областей бывшей Российской империи, конечно, кроме Кубани, которая наполовину заселена украинцами, всегда пойдет навстречу украинским национальным домоганиям, он и сам стоял, не так остро, как мы, но все же стоял на точке децентрализации России.

* * *

Приблизительно одновременно с приездом миссии генерала Свечина, явилась и Кубанская депутация во главе с неким Рябовым. Они просили у нас снаряжения, снарядов и оружия. Мы им дали, что могли.

Вообще, в этом отношении для борьбы с большевиками я помогал, чем только мог, иногда в ущерб, скажу, себе. Немцы, хотя и относились ко мне хорошо, но, я уже говорил, окружили меня самым тщательным наблюдением, поэтому выдача оружия Алексееву и затем Деникину всегда представляла некоторое затруднение.

С Кубанью и Черноморской областью у нас установились совершенно дружеские отношения. Были предположения о заключении союза и даже больше того, чтобы Кубань вошла в состав Украины на автономных началах.

Я этого очень хотел, но считал, что с этим делом спешить не нужно. Для меня, во-первых, неясно было, что делается на Кубани и Черноморьи, какое там действительное настроение умов по отношению к этому вопросу, во-вторых, я думал, что важнее всего, прежде нежели привлечь к себе другие области, добиться порядка у себя. Раз это будет достигнуто, то многие области сами собой к нам придут.

Немцы, с которыми мне приходилось говорить об этом и без которых я не мог фактически предпринять серьезных поенных действий, весной и в начале лета не имели определенной линии поведения.

Я хотел отправить дивизию Нагиева на Кубань и формировать еще части для посылки в Черноморье. Тогда же я и начал формирование Черноморского корпуса в Бердичеве, но немцы мешали; постоянно были какие-то затруднения, которые им препятствовали определенно высказаться поэтому поводу. А Черноморье прислало ко мне очень толковую депутацию, с которой у нас был разработан весь план действий для борьбы с большевиками. Когда же все свои недоразумения немцы выяснили, было уже поздно. Они сами были в периоде разложения. Я их политики понять не мог.

С Алексеевым я был в частной, переписке. Писал ему как-то, прося принять кое-какие меры, касающиеся моего личного имущества, он мне очень любезно ответил. Затем он неоднократно обращался ко мне с просьбой просить немцев освободить офицеров его армии, которые были ими заарестованы по подозрению в том, что они являются агентами Антанты на Украине и вербуют себе части. Я ему помогал насколько мог, офицеры были освобождены.

Затем, как я уже говорил, в смысле оружия, патронов и снарядов, я шел всегда навстречу его армии. У меня был список всех офицеров его армии, находящихся на территории Украины. Я их не трогал, особенно в первое время, считал, что мы делаем общее дело, каждый в тех условиях, в которых находился, и теми путями, которые ему доступны.

Затем Алексеев умер. Узнавши это, я отслужил торжественную панихиду в своей домовой церкви, о чем приказал объявить в прессе. Его заменил Деникин. Отношения сразу изменились, началась сильнейшая агитация среди офицеров против меня и против формируемых мной частей, чтобы офицеры не поступали в эти части. Появились газетные статьи самого возмутительного содержания, особенно последними занимался Шульгин.

Лично меня это не трогало, наоборот, это послужило поводом к тому, что я от многих очень почтенных людей получил их устное и письменное выражение своего негодования по поводу этих статей; но делу это сильно вредило, так как в слабую, не сплоченную, распустившуюся офицерскую массу это внесло еще большее разложение.

Тогда, видя, какой оборот принимает это дело, я назначил служившего у нас в генеральном штабе полковника Кислова и послал его своим представителем к Деникину. Кислова я лично принял, подробно ему объяснил положение дела. На меня он произвел очень хорошее впечатление, тем более я считал его подходящим, что он был бывший начальник штаба Корнилова.

Я ждал присылки ко мне такого представителя, но он ко мне не явился. Хотя я знал, что был неофициальный представитель Деникина в Киеве, но он работал как бы в подполье. Изменение к лучшему в этом деле не последовало до конца Гетманства. Наоборот, как выяснится при дальнейшем изложении, дело приняло совершенно невозможный оборот, – насколько все это было полезно России, предоставляю каждому самому решить.

Убийство фельдмаршала Эйхгорна

Моя семья поселилась у меня в доме. Этот дом представлял верх неудобств для житья при самых скромных желаниях, ни семье, ни прислуге нельзя было как-нибудь мало-мальски сносно устроиться. С одной стороны, большие обеды и завтраки с большим количеством людей, которых приходилось приглашать из той или другой причины, имеющей отношение к их службе, или политике, с другой – жизнь частная, например, детей в ванной комнате, так как другого помещения не было.

Несмотря на эти неудобства и эти помещения, наша жизнь, особенно еда, стоили страшно дорого казне, которая по постановлению совета министров все оплачивала, так что, всякие изменения, в смысле размещения меня стесняли. Мне все говорили, что в этом, доме, приспособленном лишь для жизни генерал-губернатора дореформенного времени, теперь положительно нельзя уместить всех жильцов, вроде части конвоя, ординарцев и некоторых других должностных лиц, которые по своему роду службы должны были тоже размещаться в доме. Кроме того, необходимо было, я всегда этого, очень хотел, разместить совет министров и мою личную канцелярию, для этого мне всегда указывали на необходимость переезда во дворец, который я отвел временно для размещения там министерства, внутренних дел.

Я этого, особенно вначале, не хотел, мне не хотелось уподобиться Керенскому, который, несмотря на многоречивые, демократические уверения, начал с того, что разместился в Зимнем дворце. Осенью же, когда выяснилось, что люди, особенно конвойцы прямо-таки задыхаются в маленьких комнатах, чего летом из-за открытых, настежь окон не замечали, вопрос явился о пристройке, но так как смета, показала, что все это влетит казне в несколько сот тысяч и в результате все же будет плохо, я предложил совету министров обсудить вопрос о переезде моем во дворец, или же об ассигновании на перестройку, причем просил это дело решить без моего участия, совершенно не считаясь с моими личными удобствами.

Совет решил, что в данное время (и действительно, тогда в министерстве внутренних дел работы было по горло) всякий перевод этого учреждения в другое помещение повлечет за собой перерыв в работах, поэтому решено было, что я останусь в доме, причем произведена будет перестройка.

У моей жены и меня жизнь в этом доме оставила самые грустные и тяжелые воспоминания, не говоря уже обо всей той тяжелой атмосфере, в которой я находился и которой невольно подвергал всю семью, не говоря о той работе, которая положительно меня изнуряла. Мы еще понесли там тяжелую утрату в лице моего сына, Павла. Должен сказать, что среди горя и забот мне было большим утешением в такую минуту получить некоторые трогательные выражения сочувствия от лиц всех положений и классов. Так протекала наша жизнь.

* * *

30 июля мы только что окончили завтрак в саду, и я с генералом Раухом хотел пройтись по саду, примыкающему к моему дому. Не отошли мы и нескольких шагов, как раздался сильный взрыв невдалеке от дома. Я по звуку понял, что разорвалось что-то вроде сильной ручной гранаты.

Были посланы ординарцы, которые через минуту вернулись и сообщили, что вблизи нашего дома брошена бомба в фельдмаршала Эйхгорна, возвращавшегося к себе после завтрака, что он лежит на мостовой, видимо, тяжело раненный.

Я и мой адъютант побежали туда. Мы застали действительно тяжелую картину, фельдмаршала перевязывали и укладывали на носилки, рядом с ним лежал на других носилках его адъютант Дресслер, с оторванными ногами, последний, не было сомнения, умирал.

Я подошел к фельдмаршалу, он меня узнал, я пожал ему руку, мне было чрезвычайно жаль этого почтенного старика. Это был умный, дальновидный и сердечный человек, в том чрезвычайно трудном положении, в котором я находился, этот человек, несмотря на то, что был как бы не у дел, а всеми вопросами ведал генерал Тренер, умел умиротворять все страсти. Затем, это был безусловно честный, неподкупный человек.

Он явился на Украину с армией и в сущности он мог сильно увеличить требования, которые немцы нам предъявляли, и это многие на его месте сделали бы, так как мы были совершенно бессильны, особенно в первое время, в нем же, наоборот, я находил всегда полное сочувствие и содействие во всех вопросах, когда он видел, что действия некоторых лиц или частей шли в ущерб нам и не вызывались некоторыми другими соображениями, кроме желания сорвать, он противился этому.

Помню, что еще за несколько дней до его смерти, я пошел к нему запросто. Он сам варил кофе, и в разговоре я ему указал на целый ряд беззаконностей, которые себе позволяли кое-кто из его многочисленных подчиненных, и он возмущался этим и обещал принять меры для пресечения подобных действий.

Я чувствовал, что его уход может лишь осложнить еще больше положение на Украине. Вообще я уже указывал как-то выше, что немцев я до их прихода не знал, так как не мог назвать знакомством с немцами мои путешествия в качестве туриста, которые я от времени до времени совершал по Германии. Я, поэтому, войдя с ними в соприкосновение, питал к ним чрезвычайно сложные чувства. С одной стороны, я их в мирной обстановке совершенно не знал. Мне было чрезвычайно тяжело, когда я видел их фактическими хозяевами у нас на Украине, но вместе с этим я сознавал, что они только могут нам в данный момент помочь.

Имея с ними на Украине постоянные сношения по роду своей деятельности, я их разделяю на три класса.

Военный класс пришел к нам безусловно честным. Высшее командование ни в какие спекуляции не входило, лично не сочувствовало им, в политическом отношении все эти Эйхгорны, Гренеры и ближайшие, их помощники требовали исполнения Брест-Литовского договора, но все же новые требования считали излишними. Они на Украину, смотрели доброжелательно и не желали ее экономического падения, наоборот, приходили на помощь, когда видели затруднительное положение.

По убеждениям своим, они были демократы, особенно Тренер. Мы с ним говорили про аграрную реформу. Он смотрел на нее разумно, был против всяких демагогических приемов, хотел действительного проведения в жизнь этого вопроса с наименьшими потрясениями.

Лично им было трудно разобраться в этом вопросе, так как они хотя и добросовестно прочли всю литературу об Украине, главным образом Львовского изготовления, но видели часто, что наяву получается совершенно не то, что в этих книгах написано. Например, в вопросе украинского министерства вначале, благодаря постоянным к ним паломничествам украинских партий и благодаря личному сочувствию Украине, в разговоре со мной они указывали на желательность назначения министров из состава украинцев.

Я им говорил, что и сам того хочу, и в доказательство этого указывал им на то, что после переворота я же приглашал многих украинцев, но они не захотели этого, а кроме этого, я прошу их указать мне, кого бы, собственно, они считали возможным назначить, так как я, при всем моем желании, положительно таких людей не вижу, ведь недостаточно быть украинцем и желать, чтобы на Украине было хорошо, нужно иметь еще некоторые другие данные для того, чтобы быть министром. Если мы при этом составе, который у нас есть, часто ошибаемся, а это все же почти люди, имеющие за собой известный государственный опыт, или по служебному своему бывшему положению, или же по участию в общественных делах, то что же будет, когда у меня будут украинцы.

Они соглашались и более, до поры до времени, к этому вопросу не возвращались. Второстепенные же начальники ни в какую политику не вдавались и были очень различного качества, но исполняли свой долг и были честны. Так было до осени. К сожалению, после их революции все изменилось, и пресловутые немецкие исполнительность и честность подвергались сильнейшим потрясениям. Просто невероятно, как быстро у них пошло разложение армии, и это разложение коснулось не только солдат, но и офицеров, особенно было затронуто все, что было не на строевых должностях.

* * *

Второй класс – дипломаты. Они вообще, как все дипломаты, приспособлялись, оглядывались сначала на свое министерство иностранных дел, на императора и его кружок, затем все более на рейхстаг и в заключение уже на социалистов. Политика их в зависимости от этого менялась, была нерешительная, но, должен сказать, что с бароном фон Муммом можно было очень хорошо работать. Сам по себе это был добрый человек, уже видимо усталый от службы, очень честолюбивый, подверженный лести, старый холостяк с большой дозой сентиментализма, он видел, что создать Украину украинскими силами нельзя, никакого украинского шовинизма он не поддерживал, делал лишь самое необходимое из того, что требовало его министерство в этом отношении.

Его заместитель фон Берхем, более острый человек, очень образованный и умный, в последнее время играл большую роль. По отношению ко мне он остался до конца честным и порядочным человеком.

Главным невидимым воротилой всего дела был у дипломатов генерал-консул Тиль, пробывший консулом 25 лет в Японии, Украины совершенно не знавший, но, благодаря своему уму и умению разбираться в сложных вопросах, довольно быстро к нам приспособившийся. Его упрекали чуть ли не в большевизме; это сплошной вздор!

Все эти господа, несомненно, явились на Украину с широчайшими планами, недаром их сопровождали выдающиеся специалисты по финансам, по промышленности и торговле, создавались всякие проекты создания банков, в Германии составлялись различные общества для эксплуатации наших богатств, производилось и давление на министров в вопросах предоставления железнодорожных концессий и т. п.

Из таких крупных дельцов помимо Мельхиора и Витфельда, последнего я знал хорошо, он раза два сидел у меня вечером, и я лично поражался, как он был хорошо ориентирован в наших делах. Недаром этот человек был вызван из Украины для назначения его одним из директоров Круппа. Но вся их подготовительная работа так и осталась в области проектов.

Уже с июля месяца чувствовался перелом в военном счастье немцев, и все их мечты об экономическом захвате Украины отошли на задний план. Свою вывозную торговлю с Украиной на первых шагах они очень плохо организовали, почему это так случилось, я не берусь теперь подробно объяснять. Насколько я помню, было ими создано в Берлине общество Ausfuhr Gesellschaft, которое, вероятно, состояло из господ не особенно умных, но обладающих колоссальными аппетитами, по крайней мере, я знаю, что началось с того, что это общество навезло так много всякого неважного товара, причем цены были невозможные даже по нынешним временам, например, плуг, совершенно простой, для селянина стоил 300 рублей. Когда никто не стал у них покупать, они очень удивились. Мумм же надеялся, что это начало крупного товарообмена и торжественно пригласил наших министров поехать с ним на станцию осмотреть только что прибывший поезд с этими товарами. Так это дело и не пошло.

Наряду с этими крупными фирмами и дельцами, понаехала из Германии масса всякой сволочи, просто какие-то голодные шакалы, которые наносили громадный вред и нам, и, скажу откровенно, хотя это меня не касается, Германии. К этим людям примазывались и наши многочисленные деятели того же рода. Получалась какая-то колоссальная спекулятивная каша, причем эти немецкие шакалы действовали с невероятной наглостью, злоупотребляя на каждом шагу выражениями, что «наше правительство этого требует» и т. д. Наши спекулянты к ним примазывались, надеясь именно, что, благодаря нахальству их немецких коллег, спекуляция их будет удачна. Я несколько таких типов вывел на чистую воду, так как одно время они стали и ко мне являться. Наконец, я сговорился с «Оберкомандо», что без ведения немецкого начальства я никого не буду принимать. К чести немецкого высшего командования и дипломатов, они не поддерживали этих господ, но, к сожалению, они были бессильны что-нибудь с ними сделать, так, как в конце концов и я, несмотря на все принимаемые мной меры.

Был еще класс ученых, различных исследователей по специальным вопросам и журналистов.

Что касается господ ученых, то я, должен сознаться, воспитанный в глубоком уважении к немецкой науке, при более близком знакомстве с этими почтенными господами несколько в них разочаровался. Мне казалось, что раз они считают себя людьми науки, то можно было бы ожидать от них большей вдумчивости и правильной оценки фактов. На самом же деле, ничего подобного – одна лишь погоня за дешевыми лаврами, демагогические приемы, теоретичность и громадное самомнение.

Я далек от желания это обобщать, но у большинства это было. Мне попадались статьи и рефераты некоторых из этих господ, и я могу с уверенностью сказать, что ни одна статья не написана, руководствуясь объективным отношением к делу, все это писалось с предвзятой мыслью и при полном игнорировании действительности. Я не собираюсь входить с ними в полемику, если когда-либо мои воспоминания будут изданы, они сами увидят, насколько их погрешность в истинном изложении фактической подкладки дела была велика.

* * *

Возвращаюсь к покушению на Эйхгорна. Адъютант Эйхгорна, поручик Дресслер, в тот же день умер. Бедный Эйхгорн был отвезен в клинику профессора Томашевского, он еще промучился несколько времени и на следующий день вечером, как раз тот момент, как я пришел его навестить, он умер.

Через два дня с большой торжественностью его отпевали в одном зале дома Попова, где и жил на Екатерининской улице. Увезли же его тело на вокзал без всякой пышности, так как ждали повторения террористических актов.

Конечно, было произведено немедленно следствие. Человека, бросившего бомбу, немцы схватили немедленно, это был какой-то приезжий с Великороссии. Но кто был вдохновитель убийства Эйхгорна, так и не было окончательно выяснено. Официальное следствие указывало, что это было дело великорусских левых социал-революционеров, так ли и это, я не знаю. Почему-то немцы винили в этом деле Савинкова. Сомневаюсь, чтобы Савинков был бы тут при чем-нибудь.

На немцев убийство их фельдмаршала произвело очень сильное впечатление. Довольно долгое время место главнокомандующего было свободно, затем приехал заместитель Эйхгорна, генерал фон Кирбах, человек, про которого трудно что-нибудь сказать. Он никакой не играл, всем заправлял генерал Гренер и его помощник майор Ярош.

Укрепление Украинской державы

В то время на Украине далеко не было спокойно. Недовольных элементов было очень много. Причины были самые различные: с одной стороны, все бывшие члены Рады, оставшись не у дел, не могли с этим мириться. Земства, зная, что вырабатываются новые законы, были, конечно, против правительства, хотя, например, земские служащие, натерпевшись от порядков при Раде, совершенно не разделяли мнения выборных людей.

Полки, сформированные немцами из пленных украинцев, так называемые сипежупанники, ввиду того, что они прибыли в синих жупанах, потом теми же немцами расформированные, ввиду их пригодности, представляли тоже бродящий элемент.

Народонаселение разделялось на две части: все имущие, хоть и много, были спокойны, но сельский пролетариат только и ждал момента для того, чтобы примкнуть к новым грабительским походам, сюда же примыкали большевики, – не имея возможности действовать в городах, они помогали работе распропагандирования части деревенской массы. Украинские социал-революционеры, мало чем отличающиеся от большевиков, направляли все дело. Нужно сказать, что многие помещики своими действиями много способствовали им в смысле увеличения недовольства.

Главным центром восстания была облюбована Звенигородка. Банды были в Нежинском уезде и других. Ни наша варта, ни даже немцы в течение долгого времени не могли со всеми этими бандами справиться. Тактика повстанцев была чрезвычайно ловкая; когда какой-нибудь правительственный или немецкий отряд подходили, они прятали оружие и превращались в мирных жителей, затем, по проходе отряда, они снова формировались и бунтовали.

Планомерности в их действиях было мало, хотя в общем было стремление к окружению Киева, по крайней мере, во многих небольших центрах вокруг Киева, по радиусу верст в 150, именно и началось сначала брожение, мелкие беспорядки, а затем появились уже банды, недурно вооруженные, некоторые имели даже орудия, и все это начинало с того, что предавало огню и мечу всякую мало-мальски более крупную собственность, не только помещичью, но и хлеборобов-собственников.

У нас первоначально дело не клеилось, так как наши отряды и варта и губернская администрация, с одной стороны, и немцы, с другой, действовали без всякой связи. Потому я всячески настаивал на том, чтобы наши министерства, военное и внутренних дел, сговорилось бы с немцами. Гренер очень охотно пошел навстречу нашим желаниям, и в результате было решено, что ежедневно у меня будут заседания представителей заинтересованных сторон. Мне кажется, что эта мера принесла большую пользу, так как у меня скоплялись все сведения и распоряжения уже действующих органов, могли быть полнее. Через некоторое время это движение было ликвидировано.

Серьезные русские и украинские партии в этом деле не участвовали, но отдельные члены их принимали живейшее участие. Я думаю, что и Петлюра и Винниченко, несомненно, работали там.

* * *

Как я уже говорил, Федор Андреевич Лизогуб соединял в себе должность председателя совета министров и министра внутренних дел; помощниками у него были Михаил Михайлович Воронович и Александр Андреевич Вишневский.

Федор Андреевич положительно не мог справиться со своими этими делами. Одно уже председательствование в совете министров, необходимое направление всей политики должно было занять у него все время, а тут еще самое важное министерство на руках. Несомненно, он не мог вести дела, в особенности в такой трудный момент жизни Украины. Кроме того, Федор Андреевич себе как-то не уяснял, что основные вопросы нашей внутренней политики должны быть проведены немедленно или в самом ближайшем будущем.

Наконец, и что самое было главное, это был человек далеко не волевой, качество, которое в это время особенно нужно было министру внутренних дел. Это я заметил сразу и начал говорить Федору Андреевичу, что я считаю желательным разделение должностей председателя совета и министра внутренних дел. Он страшно обиделся, говорил, что, оставаясь лишь председателем, он фактически не может влиять на дела, и в результате дал понять, что он уходит. Не имея положительно никого, кем бы я мог его заменить, пришлось временно отложить этот план. Но внутренне положение не улучшилось, работы было все больше и больше, через некоторое время я снова возобновил разговор. Он, наконец, решился сдаться, что делает ему большую честь, так как, несомненно, это был большой удар его самолюбию.

Но тут явился вопрос, кого назначить министром. Товарищами министров в это время уже были те же Воронович и Савицкий, оба они не подходили, по моим понятиям, для должности министра. Воронович, бывший губернатор, почему-то возбудил к себе большую нелюбовь со стороны многих партий, хотя по своим политическим воззрениям, которые он мне высказывал не раз, он был очень умерен; Савицкий был долгое время председателем земской управы в Чернигове, человек очень либеральных убеждений, но, к сожалению, мне по крайней мере так казалось, он тоже не годился для этого высокого поста. Уж больно он был какой-то неуживчивый. Я ломал себе голову, кого назначить.

Державный секретарь, Игорь Александрович Кистяковский, московский адвокат, вместе с тем украинец, вся его семья принимала участие в украинском движении, вместе с тем бывший друг Муромцева, производил впечатление очень волевого человека, а главное, неустанно желавшего работать.

Я и решил его назначить. Конечно, несколько пугало сознание, что Кистяковский никогда не служил по администрации, но я полагал, что для специальных вопросов он может подыскать себе соответственных товарищей министров, с другой же стороны, именно его непричастность к старой администрации даст ему возможность работать без этой заедающей всякое живое дело рутины. Хорошо ли, плохо ли, но тогда я так смотрел на это дело.

Некоторые члены совета министров, даже очень многие, косились на это предполагаемое назначение. Но я, переговоривши с Федором Андреевичем Лизогубом, просил его провести это дело в совете, что и было им исполнено.

Кистяковский, с его некоторым цинизмом, и мне не нравился, но я считал, что в такое время нам нужно иметь во что бы то ни стало человека волевого, а такого человека, несмотря на все самые старательные поиски, я найти не мог. Один Кистяковский в этом отношении, казалось, мог что-нибудь дать. Я его призвал подробно с ним переговорить, он, казалось, смотрел на дело, как я. Когда в совете прошла его кандидатура, я его назначил.

Кистяковский оказался, к сожалению, далеко не на высоте положения. Он считал, что все движение и недовольство, иногда имеющее глубокое основание, можно остановить и для этого лишь необходимо заарестовать всех оппозиционных деятелей, которые хотя бы немного позволяют себе прибегать к неконституционным деяниям.

Я лично смотрю на дело определенно: когда творишь большое дело, сентиментальности нет места, и, конечно, нужно пресекать в корне всю ту деятельность, которая направлена к тому, чтобы поставить вам палки в колеса. Но, во-первых, это нужно делать умело и с разборами, во-вторых, нельзя только ограничиваться этой стороной дела, но нужно еще действительно выяснить, почему эти люди против ваших начинаний, и создать новые условия, при которых большинство было бы за вас. Этой второй стороны деятельности министра внутренних дел у Кистяковского совсем не было. Все его обещания остались простыми словами. Уж почему он так вел себя, не знаю.

* * *

Кистяковский рассказывал, что, между прочим, в 15 и 16 годах причастен был к революционной деятельности. Но попав на пост министра внутренних дел, он забыл свое прошлое и единственное спасение видел в создании полиции. Я считал, что в этом отношении прежнее министерство слишком мало сделало, считал, что единственное спасение Украины – это одной рукой проявлять твердую власть, не останавливаясь перед самими суровыми мерами, но другой рукой давать. На обязанности министра внутренних дел именно и лежит вести внутреннюю политику, состоящую в том, чтобы, выяснив настоящее, подвести путем проектированных им общественных реформ к тому, что общество будет удовлетворено в своих разумных требованиях.

Повторяю, Кистяковский совершенно в этом отношении не поддавался. Он на словах много обещал, но потом его нельзя было совершенно в этом отношении сдвинуть с места. В области же создания полиции и принятия решительных мер в то время среди лиц, которых я знал, он был единственный человек, который способен на это, что в переживаемую эпоху было очень ценно.

Кажется, в июле стало ясно, что по всей Украине идет работа левых украинских партий для подготовки восстания в случае, если обстоятельства будут благоприятны. Кистяковский заарестовал многих украинцев левых партий. По правде сказать, все эти партии по своей тактике мало чем отличались от большевиков. Стоит вспомнить все те грабежи, насилия, убийства самого возмутительного характера, бывшие в течение более полутора лет на Украине, для того, чтобы понять, что министр действительно имел основание принять здесь меры в той степени, в какой он находил их необходимыми. Аккерман, директор департамента державной варты, и начальник особого отдела ему в этом отношении помогали.

Было выяснено, что Петлюра играет видную роль, его арестовали. Но дело в том, что арест Петлюры не оказал много влияния на изменение положения. Пока, с одной стороны, в России был большевизм, который нам давал своих агитаторов, и пока мы ничего не предпринимали реального для того, чтобы массы пошли за нами, конечно, подпольная работа продолжалась.

Кистяковский думал, вероятно, что он всех недовольных может посадить в тюрьму, и смотрел на дело оптимистически. Я его мнения не разделял и был доволен когда он осенью принужден был уйти со своего поста вместе со своим министерством. Повторяю, я его не понимал, особенно в последней фазе его деятельности, когда пришлось, волей-неволей, его снова назначить. Я думаю, что на него сильно влияли правые крути.

Кистяковский сам не был правым, но он легко подпадал под влияние других, когда видел, что ему аплодируют. В результате, очевидно, он был орудием других людей, иначе я себе не могу объяснить то легкомыслие, которое он проявлял на каждом шагу. Первое время, когда он взялся энергично за создание на местах вооруженной силы, это было не так легко сделать, нужно было подобрать начальников, провести целый ряд штатов, добиться вооружения и обмундирования, это он действительно создал.

На территории всей Украины было около ста сотен полицейской варты, которые приносили большую пользу. Состав людей заставлял желать, конечно, много лучшего, так как и среди них было много такого элемента, который, я думаю, мало чем отличался от большевиков. Ведь приходилось брать тех же людей, которые раньше служили в большинстве случаев при Центральной Раде в так называемых комендантских сотнях. Но все же постепенным подбиранием лиц и изгнанием нежелательных элементов в области организации этих частей достигли многого.

Не нужно забывать, что фактически в деревнях это была наша единственная сила, мне это нравилось, и я думал, что он одновременно с этим начнет проведение других мер, уже неполицейского характера.

Например, был приянт закон о выборах в земские и городские управления. Я лично думаю, что по состоянию наших культурных сил левее идти было нельзя. По крайней мере, опыт последних двух лет показал, что из себя представляют наши Земства и Городские Думы при всеобщем избирательном законе.

Верно, что Кистяковский управлял страной в, так сказать, междуцарствие, когда старые Земства уже отжили свое и показали полнейшую свою нежизнеспособность, а новые выборы еще не прошли. Только тогда бы страна могла зажить нормальной жизнью, когда Земства и Думы заработали бы, а этого по условиям техники выборов нельзя было провести в жизнь ранее ноября месяца.

Но все же своими действиями, своей прямолинейностью в смысле полицейского наведения порядка, Кистяковский принес много вреда, в то время как если бы он исполнил свои обещания, т. е., создавши полицию, одновременно уговорил бы партии вести широкую пропаганду наших идей в своей среде, привлекая их к работе, он бы смягчил то настроение недовольства, которое, благодаря работе людей с уязвленным самолюбием, все сгущалось в стране.

Нужно тоже сказать, что для Кистяковского задача была чрезвычайно трудная, и рассчитывать на то, чтобы страна могла успокоиться, когда рядом в Великороссии бушует крайний большевизм, у нас на Украине, народонаселение которой связано с Великороссией тысячами и тысячами нитей, прямо-таки было невозможно. Но можно было смягчить это настроение и недовольство при известной творческой работе.

* * *

Помню, мне как-то Дорошенко, Петр Яковлевич, прочел письмо от человека очень образованного, бывшего товарища министра народного просвещения, Рачинского, Он ему пишет, между прочим, говоря о политическом положении страны: «Скоропадский слишком рано произвел переворот, так как все народонаселение еще жаждет большевизма, только тогда, когда оно лично испытает на себе все прелести его практического применения, только тогда можно было бы рассчитывать на успех».

Я тогда подумал – может быть, Рачинский и прав, но дожидаться полного разорения всего для того, чтобы наново что-то создать, это уж больно пессимистичная теория, тем более что, если все предоставить естественному течению, то и после большевизма тоже еще не наступит время создавать порядок, так как власть перейдет ко всяким другим социалистическим партиям, которые, благодаря своей теоретичности, с одной стороны, и связи со всякими разрушительными элементами, мало чем отличаются от большевиков. Страна при их режиме воскреснуть не может.

Насколько социалистические партии у нас необходимы как корректив для сокращения аппетитов правых партий, настолько они бездарны, когда они стоят во главе правительства. У нас это так.

Да, вот и пример: при всех ошибках, которые я и правительство сделали на Украине, при прямо-таки катастрофических условиях, прямо-таки стихийных бедствиях (большевизм в России, взрывы, забастовки, внезапное бегство и грабеж австрийцев, быстро прогрессирующее разложение немцев, перерыв связей наших представителей в других государствах с нами, требования немцами хлеба согласно условий мирного соглашения Рады с Центральными Державами, отсутствие людей, силы, на которые можно было бы опереться и т. д.) – Украина была государством со всеми учреждениями, правильно функционирующими, с определенными планами действий, с финансовым бюджетом, с определенной программой создания армии, которая к весне 1919 года должна была быть организована, с восстанавливающейся промышленностью, с определенными международными отношениями.

Мы должны были уйти, явилась Директория, просидела три недели в Киеве и должна была уйти, но за эти три недели исчезло всякое понятие о государственности Украины. Все было разрушено в корне; действия Директории ничем не отличались от действий большевиков. Та же конфискации имущества, как, например, конфискация всех ювелирных магазинов, то же бесправие граждан, то же неуважение к людям знаний, то же легкомысленное брожение в народе неисполнимых обещаний, вроде отдачи земли народу, не объясняя как и т. д.

И ведь, если взять всех этих господ Петлюр и Винниченко в отдельности, ведь они совсем не такие левые. Помню, что я как-то говорил с Винниченко, который ко мне зашел. Ведь его социальные теории мало отличалась, скажем, от моих, а я далеко не крайний левый. Но раз они тянут за собой целую партию или, скорее, партия тянет их, для того, чтобы удержаться у власти и на высоте, они должны, естественно, все катиться левее и левее, пока не доберутся до полнейших абсурдов.

Затем у этих господ полнейшая переоценка своих сил. Мы шли постепенно, ощупью, они же ни в чем не советуются и рубят с плеча, все равно – «выйдет – не выйдет».

У наших украинских деятелей социалистических партий примешивается еще национальный шовинизм. Это ужасное явление, признающее самое дерзкое насилие над личностью. Для них неважно, что фактически среди народа националистическое движение хотя и существует, по пока еще в слабой степени. Что наш украинец будет всегда украинцем «русским» в отличие от галицийских украинцев, это им безразлично. Они всех в один день перекрещивают в украинцев, нисколько не заботясь о духовной стороне индивидуумов, над которыми производят опыты.

Например, с воцарением Директории, кажется, через три дня, вышел приказ об уничтожении в Киеве всех русских вывесок и замены их украинскими. Ведь это вздор, но это типично как насилие над городом, где украинцев настоящих, если найдется 20 %, то это будет максимум.

В результате, вместо привлечения к Украине неукраинских масс, они воспитывают в них ненависть даже среди людей, которые были дотоле скорее приверженцами этой идеи и считали действительно справедливыми и имеющими жизненные основания теории создания Украины.

В оправдание украинцев я должен сказать, что в этом их шовинизме очень виноваты русские.

Эта мрачная нетерпимость, эта злоба даже ко всякому невинному проявлению украинства, это топтание в грязь всего, что дорого каждому украинцу, вызывает противодействие, и, что всего оригинальнее, что, казалось бы, культурные классы должны бы от этого отрешиться, на самом же деле этого нет. Наоборот, эти культурные классы именно и являются самыми нетерпимыми в отношении ко всякому украинству.

Поляки в этом отношении ведут себя значительно ловчее, они украинцев ненавидят, поляки естественные враги украинцев, но они значительно разумнее веду свою политику, и этой бессмысленной нетерпимости у них нет, или, по крайней мере, они скрывают ее.

Лично я уважаю поляков. Мне приходилось иметь с ними дело, и, я думаю, если бы не их великодержавная замашка, заключающаяся в том, что они в душе до сих пор смотрят на некоторые губернии правобережной Украины как на лакомый кусочек, который при счастливых условиях мог бы достаться Польше, я считал бы их с культурной стороны полезными на Украине, но эта черта, особенно у класса землевладельцев, тоже несносна; они тактичнее, они ловко эту замашку скрывают, но она существует.

Украинцы же исторически их ненавидят. Эта ненависть питается еще теперь сознанием, что все крупные землевладельцы на правобережной Украине – поляки. Конечно, что при таких условиях трудно рассчитывать на то, что украинский народ останется к полякам по крайней мере равнодушным.

* * *

Возвращаюсь к нашим действиям. Почти ни одно учреждение старого правительства не пострадало так от революции, как министерство юстиции. Должен сказать, что персонал хотя бы Киевского судебного округа был при старом режиме очень хорошо подобран, все это были люди, пришедшие с серьезным судебным опытом, и в смысле своей порядочности не оставляющие желать лучшего. С началом революции все было разогнано, фактически судебное ведомство перестало существовать. Начались реформы Центральной Рады, украинцы очень за них стоят и стояли во время Гетманства.

Для меня эти реформы, при всем моем желании схватить их смысл, если серьезно рассуждать, были совершенно непонятны. Я по этому поводу говорил со многими беспристрастными юристами, они тоже не смогли дать объяснении. Но что особенно было печально для дела правосудия, это то, что Рада ради национализации судебного ведомства уволила почти весь прежний состав, считая его недостаточно украинизированным, но так как нужно было заместить должности, освободившиеся от этого «избиения младенцев». Рада назначила туда всех тех, которые высказывали свою приверженность чем-либо Украине, а так как таких не хватало для замещения всех должностей, то брали людей без всякого стажа. Этими людьми заполнили все высшие судебные учреждения на Украине.

Если прибавить еще, что украинский язык, как я уже писал, не имеет установленных юридических терминов, а он был введен в судопроизводство, картина получилась совсем уж безотрадная. Дошло дело до того, что люди, например, предпочитали не обращаться в правительственный суд и при гражданских исках старались дела решать каким-нибудь третейским судом.

Император Вильгельм II и гетман Скоропадский. Германия, август 1918 года

В августе 1918 года Скоропадский совершил поездку в Германию для урегулирования спорных вопросов. Немцы почти во всем пошли ему навстречу, но в ноябре Германия капитулировала в Первой мировой войне, а затем в стране началась революция.

Уход немцев вызвал антигетманское восстание на Украине под руководством Семена Петлюры. 14 декабря 1918 года Скоропадский подписал манифест об отречении от власти и эмигрировал из Киева вместе с уходящими немецкими войсками.

Что же касается некоторых мировых судей, то тут получилась уже во времена Центральной Рады форменная драма: все прежние мировые судьи были уволены, выборные мировые судьи оказались ниже всякой критики. Люди без всякого образования, часто с уголовным прошлым, и все в таком духе. Я сам помню два таких случая: один мировой судья оказался бывшим шофером, прямо с автомобиля перешел на должность мирового судьи, а в другом случае мировой судья, только что избранный, начал с того, что распродал весь инвентарь и деньги обратил в свою пользу. Конечно, все это оригинально, но далеко не гарантировало правильность функционирования дела правосудия на Украине.

Профессор Чубинский сам был природным украинцем, достаточно сказать, что отец его настолько увлекался этой идеей, что написал украинский народный гимн, который теперь сделался официальным. Министр Чубинский прекрасно говорил на украинском языке, знал прекрасно украинскую литературу, задолго до революции писал по вопросам на украинском языке. Все это доказывало, что человек этот действительно любит Украину и работает честно на ее создание, но так как он в качестве просвещенного судебного деятеля не мог примириться с взглядами украинских деятелей на их способы обновить наш судебный аппарат, за это его украинцы не возлюбили и начали против него травлю.

Чубинский по убеждениям кадет, старался всегда идти строго законными путями в деле восстановления суда, но этот способ при всем своем достоинстве, к сожалению, в наше революционное время иногда слишком затягивал начало обновления судопроизводства, например, хотя бы для того, чтобы упорядочить институт мировых судей, о котором я только что говорил.

Он считал, что отстранение судьи возможно только по суду, или же властью Державного Сената, который предполагалось учредить, но так как Сенат еще не был учрежден и на создание его потребовалось несколько месяцев, то пока весь институт никуда не годился и жалобы на деятельность этих судей поступали безостановочно, все круги жаловались на его вялую деятельность и отсутствие энергии.

Во время революции хорошие принципы иногда просто мешают делу. Особенно раздражались правые деятели. Они приходили постоянно на него жаловаться, хотя я и теперь затрудняюсь сказать, можно ли было скорее работать, но фактически, по-моему, Чубинский работал хорошо. Относясь совершенно беспристрастно к вопросам национальным, он исключительно желал подобрать себе высокий по своим знаниям и нравственным принципам персонал.

Шелухин, бывший министр юстиции при Раде, тоже часто приходил ко мне и жаловался на якобы преследование украинцев Чубинским. Это была неправда, и меня удивляет, что Шелухин, человек порядочный, пускался на такие вещи. Объясняю себе это его крайним украинским шовинистическим направлением, которое затуманило у него правильный взгляд на вопросы, связанные с украинством. Он мне дал, я помню, список лиц, которых умолял не убирать из ведомства, а другой с кандидатами для назначения в Сенат.

Я об этих списках ничего Чубинскому не сказал, так как мне хотелось самому проверить его отношение к этому вопросу. Когда же мне Чубинский представил кандидатов, то я увидел, между прочим, всех этих украинских деятелей, о которых мне писал Шелухин. Они были также и кандидатами Чубинского. Это показывает на беспристрастность, но конечно, он не мог назначать людей без всякого стажа на высшие судебные должности, и ему приходилось все-таки идти иногда против украинских деятелей, которые хотели какой-то крайней украинизации в ущерб делу правосудия. На Украину в это время съехалось очень мною видных юристов с севера, и потому подобрать действительно подходящий состав было нетрудно.

* * *

Ввиду стремления нашего утвердить возможно более государственные начала, было решено создать Державный Сенат. Создание его совершилось приданием его генеральному суду, имевшему два департамента: гражданский и уголовный, и еще третий – административный.

Я придавал громадное значение Сенату, стремился его, насколько возможно, более провести в сознании народа. Дал ему большие права с тем, чтобы это учреждение было нечто вроде живой совести правительства.

Сенаторы назначались мною с большим выбором, первоначально по представлению совета министров, а затем уже выбирались самим Сенатом и мною утверждались. Тут пришлось много спорить с Шелухиным и с судебными лидерами украинцев. Я, конечно, ничего не имел против них и, как указывал уже, всех подходящих кандидатов украинцев назначал, но они во всех неукраинцах видели каких-то врагов Украины.

Врагами они не были, это были порядочные люди, которые не пошли бы на дело, которому не сочувствовали бы, но что иногда они несколько горячились и не стремились к смягчению национальной розни, это верно. Например, ими был поднят вопрос о языке в Сенате, конечно, не без оснований, но к чему эта спешка, к чему обострения, когда и без того острых вопросов было много.

Я лично считал, что державным языком на Украине должен был украинский, но ничего не имел против того, чтобы со временем оба языка, т. е. русский и украинский, были равноправны. К этому шло, и боязнь некоторых украинцев, что русский язык затрет украинский, по-моему, показывает отсутствие веры в Украину. Я этого не боялся, но считал, что теперь, когда положение с языками так остро, ничего не случится, если украинский язык будет один.

Группа неукраинских сенаторов чуть ли не с первых заседаний этот вопрос обострила и добилась того, что вопрос этот был поставлен на обсуждение в общем собрании. Я вызвал председателя к себе и попросил его найти предлог снять этот вопрос с повестки, что и было сделано.

Главное, что Сенат уже начал функционировать, и состав его, целиком укомплектованный из лучших юристов на Украине и Великороссии, безусловно обещал, что работа Сената будет на должной высоте.

Ничего не давало наблюдателю такого ясного представления о том, что на Украине создана действительная государственность, как именно учреждение и открытие Сената. Даже если бы и часть его состава, чего не было на самом деле, но что казалось украинцам, и была бы недостаточно проникнута сознанием украинской государственности и смотрела на это как на временное явление, и то нужно было бы беречь Сенат и стараться всеми силами его поддержать людям, которые хотели блага для Украины.

Украинская Директория чуть ли не с первого дня своего появления, как я недавно узнал, раскассировала Сенат. Это непонимание значения нашего Сената украинцами именно с украинской точки зрения меня поразило.

* * *

На Украине при Центральной Раде было и Морское министерство, что там происходило в то время, я знаю только случайно, и поэтому особенно распространяться о деятельности этого учреждения до моего появления я не буду.

Когда установилось Гетманство, возник, конечно, также и вопрос о флоте. Положение было совершенно невыясненное. Немцы в этом вопросе вели двусмысленную политику. С одной стороны, они весь флот, за исключением двух броненосцев, ушедших в море, захватили, но говорили, что это лишь временно, хотя распоряжались им, как если бы вопрос о том, что он принадлежит им, был бы предрешен. Распоряжения эти далеко не шли к тому, чтобы флот сохранился хотя бы в приблизительной целости. В портах тоже они являлись полными хозяевами, особенно в Севастополе.

С другой стороны, по доходящим до меня сведениям, и турки, и болгары очень зарились на это ценное имущество и старались выторговать себе что-нибудь.

Офицерство было в полной неизвестности о том, что будет в дальнейшем. В первые же дни у нас было решено, что необходимо, чтобы весь флот был украинским. Не говоря уже о политическом значении этого дела, Украина являлась единственной частью бывшей России, которая могла фактически выдержать те расходы, которые флот предъявлял для приведения его хотя бы в мало-мальски сносный вид.

Я был поставлен лично в чрезвычайно трудное положение, так как, стоя далеко от нашего флота, имея очень мало даже знакомых во флоте и еще меньше специальных знаний в этом сложном деле, я не знал, как, с одной стороны, решить вопрос управления этим флотом, с другой – затруднялся остановиться на программе, которой следовало бы в дальнейших действиях держаться.

С немцами дело было ясно, и в письмах и на словах я настаивал на передаче флота нам, но как быть с внутренним управлением – я не знал. В первые же дни явился ко мне моряк Максимов, исполнявший при Раде, кажется, должность начальника Морского штаба. Он был в курсе дел и производил впечатление работящего и знающего свое дело человека. Я приказал ему вызвать из Одессы наиболее опытных и пользующихся во флоте хорошей репутацией адмиралов. Через несколько дней адмиралы явились, я им вкратце рассказал о положении дела, указал им на свою неосведомленность и просил мне выработать штат морского управления.

Я теперь не помню всех фамилий адмиралов, но припоминаю, что там был адмирал Покровский, назначенный мной в скором времени после этого главным начальником портов, затем был адмирал Ненюков, остальных не помню.

Я обратился также с просьбой, на кого они могли бы указать мне как на кандидата для замещения должности товарища морского министра. У нас предполагалось тогда не создавать отдельного морского министерства, а соединить военное и морское министерство в один орган, ограничиваясь для морского дела одним лишь товарищем министра, подчиненным военному министру.

Адмиралы мне рекомендовали одного адмирала, живущего, кажется, в Таврической губернии, я его вызвал, он был у меня, но не согласился на принятие должности, указывая на свое расстроенное здоровье, но я думаю, что причиной тут была скорее неопределенная для него политическая ориентация.

Я продолжал искать морского товарища министра. Максимов же фактически пока исправлял эту должность, наконец, он так долго оставался при исполнении этой должности, что я решил его утвердить. Несмотря на его недостатки, я не жалею, что его назначил. Этот человек был искренне преданный своему делу и выбивался из сил, чтобы как-нибудь собрать остатки того колоссального имущества, которое еще так недавно представлял наш Черноморский флот.

Наша главная деятельность заключалась в том, чтобы добиться передачи флота нам, что и было достигнуто, к сожалению, лишь осенью и то на очень короткий срок. Пока же приходилось заботиться о возможном сохранении офицерских кадров и того имущества, которое так или иначе не перешло в другие руки.

Я боюсь, не имея под рукой материала, впасть в какую-нибудь крупную ошибку, и поэтому я не буду подробно говорить о том, что министерством было сделано в общем мало, что является не его виной, а общим положением дела, так как мы не знали, перейдет ли флот к нам или нет, все действия носили характер предварительной работы. Немцы же вели в отношении флота политику захвата и, скажу, захвата самого решительного. С кораблей все вывозилось, некоторые суда уводились в Босфор, в портах все ценное ими утилизировалось. Наконец, дело дошло до того, что в Николаеве были захвачены все наши кораблестроительные верфи со строящимися там судами. Я решительно протестовал, и верфи эти нам вернули. Вообще, все время приходилось шаг за шагом отвоевывать морское добро.

На флоте у нас положение было ужасное, так как не было матросов, – за малым исключением, все прежние сделались большевиками. Решено было произвести и для флота осенью набор новобранцев.

Хотя у нас флота фактически не было, но расходы именно в предвидении, что этот флот вернется, были очень велики. Наши министры не особенно любили ассигнования на это дело и, скрепя сердце, соглашались обыкновенно только после разговора со мной.

Поездка в Германию

К августу месяцу наша политика сделала большие успехи, но, конечно, люди, участвовавшие в этом, чувствовали, на каком зыбком песке строилось все наше здание, так как прекрасно понимали, что о каком-нибудь серьезном успехе можно будет говорить тогда, когда достигнутое будет признано державами Антанты, т. е. в зависимости от окончания мировой войны и отношений, которые установятся между нами и представителями Антанты. Но все же тогда казалось, что все нами творимое созидалось для достижения порядка, а порядок этот и нашу предстоящую борьбу с большевиками может только приветствовать и Франция, и ее союзники.

Ко мне постоянно приходили люди, одни из-за несочувствия Украине, другие, наоборот, из-за моего, якобы, слишком русофильского кабинета, говорили со мной, настаивая на проведении той или другой меры или отклонении ее. Часто разговор кончался тем, что они высказывали мне свои предположения, что, когда война закончится и я буду в состоянии войти в сношения с Антантой, последняя не признает сделанного нами.

Я на это стереотипно отвечал: Антанте нужно иметь правительство, с которым она могла бы говорить, Антанте нужно убеждение, что мы творили и достигли порядка, которого нет в остальной России. Антанте нужно иметь убеждение, что наша политика не есть политика Германии, а наша личная для блага страны. Наконец, Антанте нужно иметь убеждение, что мы можем представить ей коммерческие выгоды и уплатить наши долги. Мы этим всем данным отвечаем, поэтому я ни минуты не сомневаюсь, что Антанта признает дело, которое мы сделали, и оно не пропадет.

– Но Вы и Ваше правительство работаете с немцами.

– Трудно было бы работать с американцами или другими союзниками, когда страна занята немецкими и австрийскими войсками, когда я не имею никакой возможности не только с ними снестись лично, но послать своего агента. По окончании войны придут союзники, мы так же будем работать с союзниками, как до сих пор работали с немцами. Я не германофил, не «антантист», я хочу блага своей стране, но я признаю, что в нашем печальном положении приходится идти на жертву, ввиду того, что немцы, явившиеся со своими армиями, не пришли сюда для того, чтобы ничего от нас не взять, ни Антанта не пожелает нам помочь, если мы ей ничего давать не будем. Это ясно.

Обыкновенно, всякий приходивший ко мне всегда считал, что он знает все намерения Антанты до мельчайших подробностей и что Антанта, конечно, в этом отношении придерживается образа мыслей говорящего или его партии. Особенно в этом отношении великолепны были великороссы. Они не сомневались, что Антанта всецело, несмотря ни на какие затраты, поддерживает их точку зрения. Помещики всегда доказывали, что Антанта действительно против отчуждения, украинцы, что Антанта стоит за их крайнюю ориентацию. Это было все смешно, но вместе с тем страшно мешало делу, так как несомненно, что политика Антанты ясно мне не представлялась и доводы этих господ сбивали меня с принятого мной пути.

* * *

К августу месяцу правительство Украины было признано Германией, так как ратификация мира, заключенного Радой, состоялась 24.7.1918 года. Представители Германии и Австрии передали мне торжественно сообщения своих правительств о признании моего правительства на Украине.

Состоялось тоже признание нас Турцией и Болгарией, Доном, Кубанской областью, Грузией и Финляндией, которые прислали своих представителей. Польша несколько позже тоже прислала своего посланника. С некоторыми нейтральными государствами мы также обменялись представителями, хотя очевидно было, что в данном случае вопрос окончательного признания выжидался до той развязки, которая разыграется на Западе.

Масса всевозможных агентов не только Центральных Государств, но главным образом нейтральных, ежедневно прибывали в Киев со всевозможными предложениями. Как я ни хотел простоты, но пришлось выработать небольшой церемониал для торжественного приема в этих случаях посланников. Происходило это обыкновенно в большой зале, причем там ставился караул в парадной форме от конвоя.

Со своей стороны, мы во все эти государства послали свои миссии. В Берлин поехал барон Штейнгайль, честнейший и благороднейший украинец, носивший только немецкую фамилию, но даже не говоривший по-немецки, что, конечно, являлось для его деятельности большим пробелом. В Вену поехал Липинский, украинец и «щырый», но без той узости, которая отличает этих господ от остальных смертных. Мне он очень нравился.

В Болгарию поехал Шульгин, человек, которого я очень уважаю, в высшей степени порядочный, он служил министром иностранных дел при Раде, но совершенно не принадлежит и по образованию и по духу к людям того правительства. В Турцию послан был Суковкин; о нем я ничего не могу сказать ни хорошего, ни плохого, это выбор министра Дорошенко. В Швецию командировали генерала Баженова, в Швейцарию д-р Лукашевич, в Финляндию – Лосский и т. д.

Вообще, наше дипломатическое представительство налаживалось. В Берлине куплен был для миссии прелестный дом, где Штейнгайль устроил несколько официальных приемов за время своего пребывания в Берлине.

Я останавливаюсь на всех этих мелочах, так как считаю, что после всего того развала, который у нас существовал, в одной части, и самой крупной, Российской империи заводились международные отношения уже на европейских основаниях.

Внешнюю политику, собственно говоря, вел я вместе с Дорошенко и Палтовым. Кстати, с Галицией, еще тогда входившей в состав Австрийской империи, у нас были самые дружественные, братские отношения. Постоянные приезды всяких политических деятелей Галиции содействовали укреплению этих отношений, хотя, конечно, большинство из этих деятелей были сторонниками Рады, так как им казалось, что Рада была более радикально украински настроена. Несомненно, что многие из них работали против меня.

Теперь, когда нашей Украины фактически нет, можно подвести итог, какое из правительств сделало больше для создания украинской государственности: Рада ли со своими многообещающими заявлениями или же мое правительство, которое считалось «щырыми» украинцами, враждебным украинству.

Пусть подсчитают беспристрастно: никогда ни до, ни, конечно, после Украина не подходила так близко под понятие государства, никогда с ней, несмотря на то, что она была наводнена чужеземными армиями, с ней так не считались, как во время Гетманства, а в деле народного образования и искусства, то, что, главным образом, воспитывает национальность, сделано, я утверждаю, во сто крат больше без всякого дикого насилия, нежели сделали Рада, а затем Директория. Одно создание двух университетов уже говорит за себя, но в ту пору дело народного образования было на втором плане, главное – это было налаживающееся во всех отраслях жизни народа понятие о государственности. Самые ярые враги украинства должны были это признать.

Мы были, как казалось, единственной здоровой частью бывшей России, и к нам друг и недруг проникался уважением. Антанта, если бы продолжался режим Гетманства, не могла бы нас не признать, слишком много было создано. Мы становились уже на собственные ноги и стали бы крепко, дотяни мы только до весны, когда бы у нас была бы готова армия.

Великороссия, пойми она нашу работу, не могла бы относиться к нам враждебно, тот курс политики, который я принял с первого дня управления страной, ясно доказывал, что, созидая Украину, я не борюсь, а помогаю Великороссии. Денежная и другая поддержка военным снаряжением, санитарным имуществом и т. д. всем, кто боролся за восстановление России, наш союз с Доном, готовящийся союз с Кубанью, переговоры с Грузией все это ясно доказывают.

Я глубоко убежден, что, моя политика была правильная и в отношении Великороссии, и в отношении Украины. Только идя тем путем, которым я шел, можно было создать Украину, и тем же путем можно было легче во сто крат восстановить Россию.

Я не скрываю, что я хочу лишь широко децентрализованную Россию, я хочу, чтобы жила Украина и украинская национальность, – я хочу, чтобы в этом теснейшем союзе отдельных областей и государств Украина занимала достойное место и чтобы все эти области и государства сливались бы в одном могучем организме, названном Великая Россия, как равные с равным.

Я не сомневаюсь, что, чтобы там ни было, так в конце концов и будет, по это могло быть теперь, или, по крайней мере, значительно скорее, нежели может быть достигнуто теперь, при создавшихся условиях. А к этому дело шло, у нас уже вполне ясно намечалась эта связь, где примыкали к Украине Дон, Кубань, Грузия. Я уже имел несколько заседаний по этому поводу с представителями этих стран, вырабатывалась определенная программа работы и предложено было всем представителям этих областей обратиться к своим правительствам за соответственными разрешениями действовать в этом отношении.

Предполагалось в Киеве для начала установить совет из представителей заинтересованных правительств для разрешения всех общих вопросов. Но последнее мое министерство и особенно почтеннейший господни Афанасьев, министр иностранных дел, не поняли этого, и потому из этого ничего не вышло.

С поляками в то время был у нас один вопрос, и притом неразрешимый, к удовлетворению обеих сторон. Это вопрос о Холмщине. Поляки настаивали на том, что этот край должен быть всецело их, украинцы, наоборот, что Холмщина должна принадлежать Украине. Если смотреть на это дело с точки зрения этнографической, то казалось бы, что северную часть следовало бы уступить Польше, но зато вся средняя и южная часть, население которой украинское, должны были принадлежать нам.

Поляки хотели, чтобы наша граница была на Буге. Я решительно высказался против этого. Австрия, из-за своей внутренней политики, принуждена была поддерживать поляков, в последнее время она стояла за поляков при разрешении этого вопроса. Граф Форгач на этом у меня настаивал, но я не шел навстречу его домоганиям.

* * *

С созданием армии у меня не шло гладко, но устав о воинской повинности прошел, в ноябре ожидался набор, некоторые части уже формировались, как, например, Сердюцкая дивизия, причем, несмотря на все то недоброжелательство, которое чувствовалось в русских кругах, формирование это шло великолепно, подбор офицеров был прекрасный, а новобранцы молодец к молодцу, большинство из них были дети зажиточных крестьян. Размещены были некоторые полки неважно, но все-таки терпимо.

Некоторые части я осмотрел, и должен сказать, мое сердце радовалось, глядя на то, как быстро, при правильной постановке дела, наша молодежь воспринимает военную дисциплину. Части, которые я осмотрел, ничем, и смысле подготовки новобранцев, не отличались от частей старой императорской гвардии. Но далеко дело не стояло так хорошо в остальных частях украинской армии, и это меня приводило в отчаяние.

Как я уже говорил, немцы ничего не имели против сформирования 8 корпусов, но ничего не иметь против в то время, когда все, что нужно было для сформирования армии, находилось в руках немцев, мне было далеко недостаточно. Мне необходимо было как можно скорее сформировать эти корпусы, для этого мне нужны были казармы, их немцы не давали, все было занято их войсками, а то, что они согласны были выделить, нам никуда не годилось. Я же считал, что при существующей тогда большевистской и всякой другой, мало от нее отличающейся, пропаганде можно формировать надежную армию только тогда, когда все условия для создания этой армии будут хороши.

Продовольствия тоже не было в достаточном количестве, и это при начале дела, когда еще новобранцы в корпус не являлись. Что же будет потом, думал я, когда у нас будет полное число рядов? Происходило это из-за того, что немцы перехватывали поезда с продовольствием, направляющиеся в наши части. Особенно этим делом занимались австрийцы. Генерал Тренер, которому я об этом говорил, принимал кое-какие меры, но этого было недостаточно. Я заметил, что в немецкой армии далеко не все распоряжения высшего начальства воспринимались так, как этого можно было ожидать. То же самое с оружием.

Одним словом, со всех сторон Украины, со всех корпусных штабов шли самые тревожные сведения, и я видел ясно, что если так будет продолжаться, армии не будет к весне. Лично же мне рисовалась картина, что именно к весне эта армия нам будет особенно нужна для активного противодействия большевикам с севера и для удержания порядка у нас в стране.

Я считал, что единственная возможность достичь желаемого – это, чтобы немцам было официально свыше приказано мне пойти навстречу и этом деле, чтобы во всех вопросах интересы украинской армии соблюдались так же, как и интересы немецкой и австрийской армий. Как этого достичь, я еще не знал, но уже, когда я посылал депутацию в Берлин, у меня мелькнула мысль, что если бы я поехал туда сам, то я сумел бы достичь несравненно большего, нежели Лизогуб.

Уже в августе месяце среди немцев шли толки о том, что, может быть, придется значительно сократить немецкую и австрийскую армии на Украине. Между тем, с севера приходили недобрые вести. На севере Черниговской губернии и в некоторых уездах Курской губернии формировались большевистские части, другая группа, и несравненно многочисленнее, предполагала, как нам казалось, идти на Белгород.

Приходилось задуматься над тем, что мы будем делать, если немцы уйдут. У нас являлось единственной возможностью пока, до сформирования постоянной армии, создать армию, делящуюся на резко националистические части украинские, а затем на части, подобные Деникинской армии, сформированные преимущественно из офицеров бывшей российской армии.

По поводу первых частей у нас было несколько заседаний с военным министром и его помощниками, и мы пришли к заключению, что для борьбы с большевиками на севере единственно подходящим элементом были галичане, бывшие сечевики, что же касается других формирований, то из наших украинцев вряд ли такие вольнонаемные импровизированные части были бы на высоте положения.

Лигнау был решительно против этих формирований, Рогоза допускал формирование одного корпуса, названного Черноморским, потому что мы решили направить его в Черноморскую область, по просьбе тамошних представителей, неоднократно обращавшихся к нам за помощью.

Сечевиков решено было восстановить. Ко мне явился Коновалов, их глава, и дал формальное обещание верно служить Украине и мне. Он привел с собой депутацию из своих офицеров, которая подтвердила его слова. Я верил, что против большевиков они будут хорошо драться.

Что же касается внутренней политики, то я несколько опасался их за их наклонности, но, с другой стороны, их обещание и, главное, приказ формироваться не в Киеве, где было до 15 тысяч офицеров, а в Белой Церкви давал мне уверенность, что ничего опасного этот элемент для существующего правительства сделать не может, тем более, что их было не более 1800 человек.

Кроме этого, у меня была бригада генерала Бочковского, очень надежного начальника дивизии, служившего раньше в 8-м корпусе, которым я временно командовал в отсутствие генерала Деникина. Ему было приказано удалить все неподходящие элементы из бригады и привести в должный вид, не стесняясь средствами.

* * *

Но прежде всего нужно было выяснить действительную политику Германии по отношению к большевикам. Несомненно, что Германия во время войны всеми средствами поддерживала их для своих целей, несомненно, что и после заключения Брест-Литовского договора она продолжала на севере ту же политику, но для меня было также ясно, что в официальных немецких кругах в данное время далеко не все разделяли эту политику центрального правительства в Берлине, особенно в военных кругах. Я, например, знал, что в главной квартире восточного фронта было все подготовлено чуть ли не в мае месяце для наступления на Петербург и Москву.

«Оберкомандо» на Украине, во главе с генералом Тренером, совершенно не соглашалось с большевистской политикой, они считали, что Германии уже давно пора порвать с большевиками, такое же мнение наблюдалось и среди дипломатов. Я считал необходимым напрячь все силы, чтобы разъяснить немцам, насколько гибельна эта политика, и, достигнувши этого, открыто приняться за формирование русских частей, как я уже говорил, по образцу Деннкинской армии, для наступления на север совместно с Доном, а может быть, войдя в контакт и совместно с Деникиным, причем я не упускал из виду, что и немцы с запада готовы наступить, и полагал, что можно было бы все эти действия при некотором счастье согласовать для нанесения решительного удара красным армиям. К тому же, я не сомневался, впрочем, и до сих пор не изменил своего мнения, что при движении вперед, в особенности, если у нас будет хлеб, мы в состоянии будем значительно пополнять свои армии местным населением.

Все эти острые вопросы убеждали меня в необходимости ехать в Берлин, и я сказал барону Мумму, что хочу ехать в Берлин.

Был еще один вопрос, который, мне казалось, также требовал моей поездки. За последнее время, в августе месяце, когда уже Эйхгорна не было и на его место назначили генерала графа Кирбаха, который все время сидел в Вилыно, оккупированной стране, и привык распоряжаться, не считаясь ни с каким местным правительством, я заметил, что в некоторых вопросах немцы как будто хотели наложить свои руки в той области, в которую они раньше не вторгались, например, я вдруг получил бумагу, и подобное же заявление подучили все министры, что генерал Гренер, по приказанию графа Кирбаха, предлагает все проекты законов, имеющих существенное значение, предварительно присылать ему на одобрение. Это была вещь недопустимая, я решительно протестовал.

В этом отношении Мумм меня поддержал, да и Тренер легко сдался, но все же мне казалось, что раз я побываю в центре, то это не повторится, со мной уже так свободно действовать не станут. Они будут считаться с тем, что в центре я могу всегда найти поддержку. Это тоже меня убеждало в необходимости поездки.

Наконец, в последних числах августа я получил уведомление по секрету от Мумма, что император приглашает меня 5-го на свидание с ним. Как я уже говорил раньше, я чувствовал, что ехать в Берлин нужно, так как целый ряд вопросов мог быть разрешен мной только там. Из них, конечно, самым главным было ясное определение нашей политики по отношению к большевикам и, в зависимости от этого, подготовка украинской армии, главным образом, из офицерского состава, на подобие Деникинской, для направления на наши границы и оттуда, при первой возможности, для вторжения в Великороссию.

Ни перепиской, ни разговорами с «Оберкомандо», ни посылкой кого-нибудь из наших министров этого достигнуть было нельзя. Обстановка, казалось мне, складывалась хорошо в том смысле, что в Берлине я не мог бояться, что от меня потребуют каких-либо условий, невыгодных для Украины, так как я был более или менее хорошо ориентирован о положении немцев на западном фронте, так как после 15 июля, а особенно после 8 августа, когда с поражением их двух армий (11-ой, а другой не помню) весь их западный фронт в корне был подорван.

С другой же стороны, я получил еще раньше известие, что в Болгарии для немцев далеко не все обстоит благополучно, так как в Швейцарии агенты короля Фердинанда ведут переговоры с представителями Антанты. Помню, что это последнее известие вызвало у нас недоумение и сомнение в его достоверности, но, зная короля Фердинанда как очень ловкого и умного дипломата, сопоставляя эти сведения с теми, которые я получил о состоянии немецкого западного фронта, я охотно верил, что первое сведение о новой ориентировке.

Итак, я знал, что в Германии нет речи о победе. Мне казалось, что этот, момент может быть благоприятен для того, чтобы выдвинуть мои вопросы в Берлине. Если бы, наоборот, победа на стороне немцев была бы полная, я думаю, они в состоянии были бы меня сильно прижать.

Но чего я положительно не предвидел – это их революции. У нас не было или, по крайней мере, до меня не доходило никаких сведений об этом. Конечно, потом, когда все уже разразилось, всякий считал своим долгом уверять, что он давно это предвидел, но это вздор. Я постоянно интересовался этим вопросом и никогда не получал сведений, дававших повод думать о возможности чего-нибудь подобного.

* * *

Предстоящее мое путешествие было известно очень небольшому кругу лиц. Я предупредил лишь Ф. А. Лизогуба и еще двух-трех человек. После убийства Эйхгорна меня полиция предупреждала неоднократно, что нужно теперь ожидать, что произойдет покушение на меня. Не желая, чтобы с моей смертью погибло дело, ради которого я столько пережил, я предложил Совету министров обсудить временную форму управления на Украине в случае моей смерти, серьезной болезни или временного отъезда за пределы Украины, впредь до избрания нового гетмана.

Дело это было поручено сенатору Завадскому, он выработал особый закон, который затем прошел все инстанции и был мной утвержден. По этому закону, в случае смерти, болезни или отъезда гетмана за пределы Украины гетманская власть переходит временно, до избрания нового гетмана, в случае его смерти, или до возвращения его из-за границы, в случае его отъезда – к Верховной Коллегии, состоящей из трех лиц: первого – по избранию совета министров, второго – по избранию Сената и третьего – по избранию предшествующего гетмана, причем третье лицо является председательствующим в Коллегии, но голоса лишнего не имеет, гетман заблаговременно назначает его и имя его занесено в особые листы, хранящиеся в запечатанных конвертах: первый в Софиевском Соборе, второй – в Сенате и третий у председателя совета министров. Остальные два члена Верховной Коллегии избираются уже в момент необходимости.

Я торжественно в первых числах августа устроил передачу этих конвертов, пригласивши Митрополита, Сенат и Совет министров к себе. Предварительно я обратился с речью к собравшимся, в которой указал идею, которую я этим хочу провести. Старая история Украины вся наполнена всевозможными осложнениями именно из-за того, что со смертью гетмана власти не было и начинались партийные раздоры из-за выбора нового гетмана, выборы которого обычно приводили к анархии.

В день своего отъезда, 2 сентября, я сообщил об этом Совету Министров уже во время заседания и, указавши, что лично назначаю Ф. А. Лизогуба, прошу Совет и Сенат назначить от себя лиц в Верховную Коллегию. Был избран Рогоза и сенатор Носенко. Я же с собой взял лишь Палтова, в качестве товарища министра иностранных дел, уже побывавшего в Берлине, и двух адъютантов – Зеленевского, говорящего по-немецки, и Абдул Захидова, туркмена.

Во время путешествия меня сопровождал Кирилович, начальник Юго-Западных железных дорог. Я довольно долго беседовал с ним и узнал от него многое, что для меня не доходило раньше. Но что мне было и раньше известно и на что Кирилович особенно указывал, это на ту катастрофу в вопросе о транспорте, которая несомненно наступила бы в очень непродолжительном времени, если бы мы не достали смазки. Я лично мог убедиться, проезжая по линии, что передвижение почти прекратилось из-за недостатка смазочных веществ. Это было у меня записано как один из особенно важных вопросов, о которых нужно было особенно хлопотать в Германии. У нас на Украине смазочных веществ не было совершенно, мы могли получить их только из Германии.

В Голобах я пересел в специальный поезд, и на следующий день в 7 часов вечера я был уже в Берлине. На вокзале я был встречен директором департамента иностранных дел и чиновником того же министерства, Надольным, который был назначен состоять при мне адъютантом канцлера, приветствовавшим меня от имени последнего. Всех нас поместили в отеле «Адлон». Из Украины одновременно со мной приехали граф Берхгем и капитан Альвенслебен.

На следующий день я сделал визит в министерство иностранных дел Гинце и Буше. Гинце на меня произвел странное впечатление. Человек этот, я его знал уже давно, еще во время пребывания его в Петрограде, казался мне человеком очень уравновешенным, говорящим мало, но когда говорил, то для того, чтобы высказать уже нечто определенное и положительное. Здесь же он говорил много, и вместе с тем я видел, что он не в курсе дела.

Я с ним потом, еще за свое пребывание в Берлине имел возможность несколько раз говорить и совсем разочаровался в нем, я понял, что этот человек один из главнейших сторонников той отвратительной политики, которую в то время Германия вела с большевиками. Я понял, что если во время войны большевиков поддерживала военная каста, то теперь это дело все перешло в министерство иностранных дел, по крайней мере, они поддерживали и настаивали на продолжении принятого курса, заигрывания с большевиками. Ведь достаточно сказать, что этот самый «эксцеленц Гинце» ездил с красной гвоздикой в петлице обедать к Иоффе в российское посольство.

С Буше, товарищем министра иностранных дел, я сразу переговорил и добился положительных результатов в вопросе получения смазочных веществ.

На следующий день я был днем у канцлера. Он был немедленно же после у меня, и вечером у него был обед, после чего состоялся раут. Было очень много народа, мне всех их представили, но теперь я не могу определенно всех назвать. Думаю, что большинство правительственного, финансового и промышленного Берлина там было.

В общем, особенно интересного ничего не было. Канцлер, граф Гертиг, был очень любезен, пил за мое здоровье во время обеда, я ответил. Никаких речей не было, разговор шел на различные темы, но ни о чем, имевшем значение, не было сказано.

Тут я видел некоего эксцеленц Крите (Kriege), одного из важных чиновников министерства иностранных дел. Мне говорили, что этот господин именно тот, который особенно настаивал на всей этой большевистской политике. В отрицательном смысле это единственная интересная личность, которая там присутствовала, в положительном же я не могу никого выделить, но все были очень любезны.

* * *

В 11.50 прямо с раута мы поехали на вокзал, и на следующий день утром, т. е. 5 сентября, мы были в Касселе. На вокзале я был встречен молодым флигель-адъютантом императора. Нам назначено было прекрасное помещение в одной из местных гостиниц, откуда, после завтрака, мне было предложено командиром 10-го корпуса, который меня сопровождал, осмотреть Кассельскую картинную галерею. Я очень много о ней слышал и никогда там не бывал, тем более мне приятно было попасть туда при тех условиях, в которых я был, уверенный, что мне покажут все, что там есть интересного.

Действительно, встретил меня оберпрезидент Касселя и директор музея. Здесь я провел прелестнейших полтора часа, которые были лишь испорчены чем, что при самом уже выходе мне директор музея заявил: «Мы надеемся значительно увеличить свою коллекцию голландских мастеров получением из Петроградского Эрмитажа целой серии этих картин, которые когда-то принадлежали Касселю». Это меня очень покоробило. Меня очень удивил наивно добродушный тон при этих словах.

Оттуда мы поехали к императору. Прелестный дворец с его чудными произведениями искусства и видом на Кассель, бывшее местопребывание Наполеона III. Меня провели к императору. Мои адъютанты и Палтов остались в соседней комнате. Император встретил меня стоя, невдалеке от дверей. Разговор, о котором потом много говорили в газетах впоследствии, совершенно не касался настоящей политики.

Я был предупрежден, что с императором не стоит говорить о делах, так как в данное время это никакого значения не будет иметь. Я это намотал себе на ус и совершенно не старался говорить о тех вопросах, которые меня в то время интересовали.

Разговор вначале вертелся на вопросе о здоровье императрицы, которая была больна и только что поправилась, затем перешли на темы о моей бывшей деятельности и войне, причем он вспоминал несколько генералов и начальствующих лиц, которых он знал в России во время своего тамошнего пребывания.

В это время пришел адъютант и принес футляр с орденом. Император дал мне Большой крест Красного Орла и с большой серьезностью сам мне надевал на плечо, для чего был призван, как специалист, камердинер императора, затем по одному приглашались лица моей свиты, их представляли, и каждый из них получал орден. После этого мы пошли завтракать, было очень мало народа, лишь несколько человек из свиты императора.

За завтраком я сидел против императора, по его же бокам с одной стороны Палтов, с другой Зеленевский. Император очень много говорил о лошадях и охоте. А потом прочел речь на немецком языке, эта речь, также как и моя ответная, были всюду напечатаны. Я ему ответил на украинском языке. Собственно, новое в этой речи было то, что он говорил о самостоятельной Украине, в ответной речи я благодарил за прием и пил здоровье его и немецкого народа, не упоминая армии.

Палтов мне передавал, что почему-то немцы непременно настаивали, чтобы я выпил за победу немецких армий, я счел это лишним и пил за германский народ.

После завтрака мы вышли на террасу, где, конечно, сейчас же появился кинематограф и нас снимали во всех видах. Здесь разговор с императором вертелся, главным образом, об императоре Николае II. Я вынес впечатление, что он положительно не имел сведений о том, где находится царь и его семья. Меня это очень удивило, так как я был убежден, что именно здесь я могу узнать о судьбе государя, так волновавшей многих в Киеве. Хотя сейчас же после 16 июня в Киеве во многих церквях и у меня были отслужены по всем панихиды, но все же казалось, что смерть бывших царя и царицы далеко еще не констатированный факт. Здесь император был в таком же неведении, как и мы.

Помню, что как-то в разговоре я высказал мысль, что, может быть, царь рано отказался от власти, раз почти все войска были нетронуты, причем говорил, что я считаю, что царь может лишь тогда отказаться от власти, когда все средства уж исчерпаны, а что до этого он не имеет права этого делать. Странно, что эта моя фраза как-то врезалась в голову императора, потому что, как мне передавали в Киеве, уже в ноябре месяце император в течение нескольких дней указывал на то, что он как император не имеет права отрекаться и что на этом также настаивал гетман.

Как странно складывается жизнь. Мог ли я подумать, что когда-нибудь сыграю роль в жизни императора германского, я, который никогда никакого отношения не имел не только к императору Германии, но и вообще к Германии, кроме того, что воевал с ней!..

Через час после завтрака император со мной очень любезно простился, и мы уехали к себе в гостиницу. А в 5 часов уже снова были в поезде. Часов в 8 вечера мы обедали в Ганновере. Нам подали обед в императорских комнатах вокзала, при этом там всем распоряжался комендант станции. В разговоре с ним он как-то сказал, что теперь ему очень трудно справляться с солдатами, возвращающимися с фронта, что они потеряли всякую дисциплину и что уже было несколько случаев явного сопротивления. Помню, это меня заинтересовало, и я подумал, не начинается ли то, через что мы так еще недавно прошли.

* * *

На следующий день вечером я был приглашен в оперу в императорскую ложу. Меня внизу в коридоре встретил директор Королевских Прусских театров, граф Гильзнер, человек чрезвычайно любезный. Я ко всему этому не привык и чувствовал себя несколько неловко. Он меня встретил у входа с тростью и шляпой с перьями, все люди его вышколены были великолепно, по малейшему его жесту дверь открывалась и закрывалась.

Он ввел нас в маленькую гостиную, затем через некоторое время началось торжественное шествие, впереди два капельдинера, затем он, затем я, затем мои украинские спутники, и шествие заканчивалось моими же немецкими спутниками гр. Берхемом, Альвенслебеном и Майером.

Нас подвели, кажется, к какой-то занавеси, по жесту графа Гильзнера занавесь раздвинулась, и мы оказались в ложе. Гильзнер с большим поклоном указал мне на место в первом ряду, но всем остальным предложено было сесть во втором, положение для меня было невеселое.

По какому-то знаку графа Гильзнера немедленно при моем входе взвилась занавесь, и спектакль начался. Я с ужасом думал об антрактах, так как, видимо, представлял для немцев большой интерес и чувствовал себя неловко. Гильзнер, добросовестный царедворец, вероятно, тосковал по отсутствию императора и на мне проделывал за отсутствием его величества все свои привычные эксперименты. Несмотря на прелестный спектакль, я был рад, когда мог спокойно добраться домой.

Через день я поехал в той же компании в Спа. Несмотря на те сведения, которые я имел о поражении на фронте, в тылу порядок был полнейший, поезда шли без всякого опоздания, на дорогах никаких загромождений не было, картина, резко отличающаяся от всего того, что, к нашему горю, происходило во всех тождественных случаях у нас, когда при отходе творилось в самых глубоких тылах что-то невероятное.

Фельдмаршал Гинденбург встретил меня на вокзале, в Спа, посадил с правой стороны и повез к себе, где собрался весь штаб и состоялся завтрак. Особенно интересного об этом завтраке я ничего не могу сказать. Помню, что Гинденбург высказался почти что с отвращением о некоторых берлинских кругах, которые вечно в панике, но вместе с тем всю войну упорно старались отделаться от всякой повинности.

После завтрака Гинденбург пригласил меня, Людендорфа и Берхема в отдельную комнату, и здесь в течение одного часа мы беседовали. Разговор вел я с Людендорфом, Гинденбург больше молчал и только по выяснению вопроса уже в окончательной форме давал заключение. Берхем же, ввиду моего плохого знания немецкого языка, в некоторых случаях переводил с французского мои слова Людендорфу, который на последнем языке не говорил.

Речь шла вначале о большевиках. Людендорф и в особенности Гинденбург высказывались против большевистской политики. Я доказывал необходимость правильного формирования Особого корпуса армии. Они с этим соглашались. Целью этой армии было бы движение на север. Затем, что касается украинской постоянной армии, они поняли, что я прав и что при тех условиях, в которых мы теперь находились, ничего серьезного создать к весне не могли. Они обещали полное содействие.

Вопрос коснулся также других формирований, которые делались за счет немцев, главным образом, Южной и Астраханской армий. Эти армии имели целью поддержку, главным образом, Дона, но контингент добровольцев набирался бы у нас на Украине. В данном случае видно было, что Людендорф за, Гинденбург же считал, что было бы лучше, если бы мы, т. е. Украина, взяли их на свое попечение. Я полностью с этим согласился.

Про положение их дел я не спрашивал, так как прямого делового значения это не имело. Я просил возвращения пленных по моему выбору, для сформирования из них частей в Южной армии и в украинской, и на это последовало их согласие. Вообще, по всем пунктам, возбужденным мной, я получил ответ в положительном смысле. Общее впечатление было, что дела у них неважны, но спокойствие полное. О положении Германии или армии не было проронено ни одного слова.

После разговора я, провожаемый фельдмаршалом и штабом, поехал в отведенное мне помещение в одной из дач, находящихся вблизи железной дороги. Через час туда приехал фельдмаршал. Мы пили, около часа разговор вертелся исключительно на общих вопросах, не имеющих никакого политического значения. Я даже не припомню, о чем говорил Гинденбург, больше рассказывал о своей службе, после чего я с ним поехал на вокзал, где мы и простились.

* * *

В тот же вечер мы прибыли в Кельн, где переночевали в гостинице около Собора. На следующий день; имея свободное время до отхода поезда, я пошел с Берхемом, ярым католиком, осмотрен, Собор. Я и раньше его осматривал, но не в таких деталях. Мог это сделать теперь. Нас сопровождал гид, говоривший по-французски как француз, оказалось, что он всю свою жизнь провел во Франции. Кончилось тем, что мы взобрались на самую высшую, доступную точку в башне Собора.

В 2 часа выехали в виллу Кугель к господину Болену Круппу. Еще в Берлине меня спросили, желаю ли я побывать в Эссене, и я ответил, что с большой охотой. Меня не столько в данном случае интересовали заводы, которые требовали значительно больше времени для изучения их, специальной подготовки, которой у меня не было, сколько вопрос постановки рабочего вопроса на этих заводах и, особенно, разрешение квартирного вопроса, рабочие городки, о которых мне приходилось столько читать и слышать. Последнее имело особый интерес для меня в связи с тем новым Киевом, который мы предполагали строить в будущем и при котором хотелось использовать весь опыт Запада.

Все, что я видел в Эссене, превзошло все мои ожидания. В вилле Кугель нас встретили очень радушно господин Болен и его жена, единственная дочь и наследница старого Круппа, еще молодая и красивая женщина. Не говоря уже о царской роскоши дворца, в котором усилиями двух поколений собраны многие цепные произведения искусства, чувствовалось во всех мелочах, что деньги тут не имеют значения. Там же и картинная галерея, предоставляющая из себя собрание очень дорогих картин, но видно, что они покупались просто потому, что денег было много, – почему же не купить, если это возможно. Не было того любительского подбора, той классификации, которые отличают действительных знатоков искусства. Тут было всего понемногу.

Зато простота самих хозяев, их скромность меня очаровали, в особенности личность хозяйки. Я получил впечатление, что вопросами производства она совершенно не занимается, предоставив это своему мужу и многочисленным директорам, сама же интересуется лишь улучшением быта рабочих.

На следующий день с раннего утра мы поехали на завод. Это громадный город, 170 тысяч рабочих, находящих себе там ежедневный труд. Я не собираюсь давать описание всего виденного мной, достаточно сказать, что до войны заводы Круппа уделяли производству военного материала всего 13 % своей общей производительности, весь же мир об этом приготовлении пушек говорил как о чем-то колоссальном. Во сколько же раз больше, можно себе представить, является общее производство.

На заводах, когда я был, все было вполне спокойно. Как плохо было осведомлено управление заводов о том состоянии умов рабочих, которое, несомненно, уже тогда было далеко не спокойное, показывает заявление, сделанное мне одним из директоров, сопровождавших нас при осмотре. Он мне сказал: ¾ рабочих не социалисты, почти вся остальная же часть принадлежит к партии христианских социалистов, и только незначительная часть, 3 %, являются независимые.

Рабочие кассы, всевозможные потребительские лавки, больничные кассы и т. п., видимо, поставлены образцово, но что является уже совершенно из ряда вон выходящим – это именно рабочие городки, поместительность квартир, продуманность, гигиена и красота зданий поразительна.

Из колоссов в области пушечного производства я ничего такого не видел из того, что ранее мне не было известно. Знаменитых пушек дальнобойных, висящих на цепях, я не видел. Их приготовляли на совершенно другом заводе, тоже принадлежащем фирме Круппа.

Вечером состоялся обед с директорами. Насколько я заметил, к Круппу поступали наиболее выдающиеся люди Германии в области технических и коммерческих знаний. Я тогда узнал, что во главе с Круппом составлялось общество, целью которого было завязать сношения с Украиной, но далее разговоров это не пошло. На следующий день мы вернулись в Берлин.

* * *

Палтова со мной во время этой поездки не было, я его специально просил остаться для выяснения целого ряда вопросов, между прочим, о Крыме, а, кроме того, для того, чтобы выяснить вопрос внутреннего состояния Германии, т. е. я хотел, чтобы он перезнакомился со всеми социалистическими вождями и мне сообщил свои впечатления.

Палтов в этом отношении очень плохо исполнил свою задачу: я хотел, чтобы он повидал различных господ и указал бы мне, с кем из них желательно было бы свидеться. Это было очень легко, все эти господа были очень откровенны, я еще на Украине встречал, некоторых из среды профессоров и журналистов. Палтов был где-то с ними, но что они ему говорили по этому делу, он, видимо, не придавал значения. А я, с утра до вечера занятый и усталый, не позаботился настоять на этом. Это была моя крупная ошибка. Может быть, я из этих разговоров мог бы вынести что-нибудь полезное для того, чтобы предвидеть грядущие события в этой стране.

Что касается Крыма, то знаменитый граф Татищев оказался все еще в Берлине, к тому же тут еще находился и Саидамет, сторонник турецкой ориентации, сам крымский татарин.

Последнего я не видел, с графом же Татищевым у меня было свидание. Я ему оставил карточку, как бы отдал неудачный визит, который он мне сделал в Киеве. Он пришел ко мне. В силу каких обстоятельств, я уже не знаю, но граф Татищев, видимо, совершенно изменил свои взгляды на крымский вопрос. Он находил, что слияние его с Украиной вполне возможно, но считал, что это слияние должно лишь произойти после того, как мы отменим тот бойкот, который был нами объявлен крымскому правительству.

На каких условиях Украина должна была соединиться с Крымом, у графа Татищева выходило неясно, во всяком случае, моя власть признавалась. Ввиду такой неопределенности было решено, что он сейчас же протелеграфирует в Крым, предлагая выслать депутатов в Киев для выяснения всех условий, на которых Крым соединился бы с Украиной. От нас он просил немедленно послать телеграмму в Киев с требованием о прекращении того перерыва сношений, который уже продолжался довольно долго и, видимо, наносил большой ущерб Крыму. Такую телеграмму я немедленно послал в Киев Лизогубу.

В Берлин приехала тогда же промышленная, торговая и сельскохозяйственная делегация под председательством Василия Петровича Кочубея. Эта делегация, кажется, объехала некоторые промышленные центры Германии и повела энергичную и успешную борьбу с «Аусфур Гезельшафт», о которой я говорил выше и действия которой сильно тормозили товарообмен. Во время моею пребывания в Берлине я видел и Василия Петровича Кочубея и всех членов делегаций, которые во время моего посещения театра там представились мне.

Мне предложили поехать в Киль. Надобности не было никакой, но раз это было предложено, я решил, что отказываться не стоит, тем более, что там был принц Генрих Прусский, брат императора, и мне казалось, что неудобно, раз мне предложили это, отказаться от свидания с ним.

На следующий день я поехал в Киль в сопровождении своих адъютантов и графа Берхема. В Киле я был очень торжественно встречен, на станции был выставлен караул, меня встретило главное начальство. Я поехал немедленно к принцу Генриху, который ждал меня в своем дворце. После представления я вместе с принцем поехал в Морское Собрание, где состоялся обед. Офицеры моряки были очень любезны, принц пил мое здоровье, я его. После обеда перешли в курительную комнату, где беседа продолжалась. Все носило отпечаток официальный. Разговоры были самые общие.

Вернувшись домой, Зеленевский меня спросил, понравился ли мне прием, я ему ответил утвердительно, но сказал, что одна вещь меня удивила. «У них во флоте неладно может быть». – «Я тоже того же мнения. Вы заметили матросов?» – «Именно об этом я и хотел сказать». Действительно, видимо, я не ошибся, и Зеленевский тоже это заметил. У всех матросов были угрюмые, озлобленные лица, точь-в-точь как у наших большевиков-солдат, которых я достаточно насмотрелся. События, разразившиеся потом в скором времени в Киле, указали, что наш печальный опыт нас не обманул.

На следующий день нам показывали казенные мастерские, затем мы обошли часть порта. Я ездил на подводной лодке, причем она маневрировала и погружалась на глубину. Мне, никогда не видевшего этого, все казалось очень интересным.

В час состоялся завтрак в офицерской школе, на котором присутствовал также принц. Тут было все, как обыкновенно бывает в офицерских собраниях. После этого под звуки «Ще не вмерла Украина» я перешел на пароход, и меня познакомили с Кильским каналом. Проехав довольно значительное расстояние, мы причалили, пересели на автомобиль и вернулись домой, откуда я вечером поехал к другу, куда был приглашен для представления принцессе Ирене. Бедная женщина была в большом волнении и думала, что я могу сообщить ей что-либо о ее сестре императрице Александре Федоровне.

Меня удивляет, на чем, собственно говоря, было основано это мнение у них. Мне значительно труднее, чем кому-либо из них, было узнать о том, что сталось вообще со всеми высочайшими лицами в России.

Мы пили чай, и разговор шел исключительно о царской семье. Для этого разговора с принцессой меня принц предупредил приехать лично одному, без адъютантов, присутствие которых могло стеснить принцессу. После чая я, простившись с принцем, уехал. Через час я уже, провожаемый тем же начальством Киля, возвращался со своими спутниками в Берлин.

На следующий день в гостинице «Адлон» я дал обед Тренеру и Мумму, которые приехали в Берлин. После этого мы поехали в театр, где давали «Дер флигенде голлендер». Снова та же церемония любезного графа Гильзнера, затем я распрощался со своими гостями, с Муммом окончательно, так как он на Украину не вернулся, как оказалось впоследствии, его заменил потом граф Берхем. Прямо с театра мы поехали на вокзал. Тем же порядком, каким приехали, мы вернулись обратно.

* * *

Путешествие мое очень критиковалось многими кругами, другие, наоборот, его одобряли. Я думаю, что оно ни одобрения, ни порицания у деловых людей не должно было вызвать. Я поехал потому, что иначе не мог сделать многого из того, что было необходимо немедленно сделать по возвращении. Разрешение на это я мог получить только в Берлине, и я его там получил. Украинцы были очень довольны, они это путешествие тоже переоценили и считали, что теперь уже Украина стала прочным государством.

В то время все партии сходились на гетманстве, некоторые же русские круги видели в моей поездке тяжкое преступление. Шульгин написал в издаваемой им, кажется, в Таганроге, газете статью, которая начиналась так: «Скоропадский обещал повергнуть к ногам его величества Украину, мы знаем теперь, к ногам какого величества он поверг страну». Я только это и прочел, но далее, мне говорили, все было в том же духе с самой дикой руганью по моему адресу. Меня это мало тронуло. Я только подумал, что с такими политическими деятелями Россия далеко не уедет.

В Киеве по моем возвращении работа закипела. С одной стороны, мы сейчас же принялись за создание добровольческих частей. Прошел закон, в котором указывалось, что формируется Особый корпус. В то время открыто нельзя было говорить официально, для какой цели он создавался, но неофициально офицеры ставились в известность о назначении корпуса. Я назначил командиром корпуса генерала князя Эристова, человека, которого я знал раньше по совместной службе. Одновременно для удержания большевиков от активной деятельности эти формирования производились в больших городах из офицеров.

Наконец, что самое главное, это то, что немецкое «Оберкомандо» энергично пошло навстречу нам в деле формирования и снабжения назначенных нами частей. Это был большой плюс, которого я достиг своей поездкой в Берлин.

Во внешнем политическом отношении дела Украины были блестящими. Мы готовили миссии для посылки их в нейтральные страны, и если можно, то и к Антанте для того, чтобы указать этим державам на нашу деятельность и работу.

Я действительно в то время верил, что освобождение России произойдет при помощи Антанты из Украины. Мы представляли из себя, несмотря ни на какие существующие у нас дрязги и раздоры, изо дня в день теряющие свою остроту, вполне обоснованное государство с налаживающимся правительственным аппаратом. Наши друзья и наши враги смотрели на нас как на серьезный фактор в мировых событиях. Да это и не было преувеличением.

Несомненно, что в новейшей истории человечества, после поражения Германии и начала ее революции, событием является крушение Гетманства, которое, с одной стороны, убило на многие годы, если не навсегда, Украину, но, с другой стороны, уничтожило у самых больших оптимистов надежду на спасение России от большевистского ига на долгое время.

Я очень хотел бы видеть теперь тех русских патриотов, которые с таким остервенением терзали мое имя на всех перекрестках за ту идею Украины, которую я проповедовал, теперь вымаливающих крохи всяких подачек от иностранцев, когда раньше Украина широко раскрывала дверь всем несчастным, давала денежные субсидии всем, кто хотел помочь в борьбе с большевизмом, когда Южная, Астраханская и Северная армии и Дон требовали миллионы и миллионы и Украина никому в них не отказывала, когда Украина была накануне выступления и уже формировала свои армии из великорусских элементов для той же борьбы.

Все эти жалкие люди, погубившие большое дело, забыли, что они русские, они трепетали перед Антантой, большинство же из них за несколько месяцев до этого раболепствовали перед немцами. Я хотел, чтобы мы спаслись, пользуясь иностранцами постольку, поскольку это было бы нам выгодно. Но я никогда не отождествлял наши интересы с интересами немцев, а они, эти люди, всецело восприняли точку зрения Антанты. Я понимаю, что представители гордых наций-победителей теперь их презирают. Я их тоже презираю.

И почему это у русских сложилось мнение, что кто-то должен их спасать. На чем это все основано? Но нужно было видеть, как они были в этом убеждены, сколько копий они из-за этого ломали. Я их теперь не видел, интересно было бы знать их мнение. Наверно, нашли других спасителей.

Что касается украинцев, поднявших народ всякими демагогическими приемами, я их психологию понимаю. Вождям украинского движения я не мог дать места, они слишком левые. Их неудовлетворенное самолюбие, с одной стороны, и чрезвычайно удобная почва для всяких восстаний – с другой. Озлобление на немцев, водворявших порядок, хлебная монополия, невозможность быстрого разрешения земельного вопроса, северный большевизм, манивший деморализированные толпы своей проповедью, грабежи и насилия, бегство австрийцев, возвращение из плена сотен тысяч всякого озлобленного, бесшабашного люда из Австрии, вздорожание цен на предметы первой необходимости.

Я понимаю, что наши украинские демагоги воспользовались этим моментом, но они же, свергая Гетманство, уничтожили и Украину как уже определившуюся единицу. Теперь украинцам придется начинать сначала. Я глубоко убежден, что северный большевизм к нам бы не проник, если бы весь государственный аппарат был бы цел и украинские партии не приняли бы участия в восстании. Обоюдными усилиями всех тех формирований, которые у нас были, можно было не дать Украину на большевистскую погибель. Но ни руководящие русские круги этого не поняли, а украинцы не могли, хотя бы временно, отказаться от своих мелких честолюбивых расчетов ради большого дела.

Могила Скоропадских (Павла Петровича, Александры Петровны, их сына Петра, дочерей Марии и Елизаветы) в Оберстдорфе, Германия

После отъезда с Украины Скоропадский жил в Германии как частное лицо. Во время Второй мировой войны он отказался от предложения нацистских властей Германии сотрудничать с ними. В апреле 1945 года Скоропадский был смертельно контужен в результате бомбардировки англо-американской авиации. Похоронен в Оберстдорфе (Бавария).

Крах Украинской державы

В сентябре и октябре месяце я был превосходно осведомлен, что делалось, в левых украинских партиях. Должен сказать, что народ в своей большей части оставался совершенно спокоен, и, несмотря на полное отсутствие стремления укрепить гетманскую власть в Совете Министров, власть эта укрепилась в сознании народа.

У меня был небольшой, но прекрасно функционирующий аппарат, который мне давал вполне точные сведения о том, что делалось в самых низах народа, и там в общем было, совершенно ясно, обыкновенное недовольствие некоторыми местными органами управления, но в общем, повторяю, ни озлобления, ни недовольства не было, лично я становился там популярным. Это достигалось именно тем порядком, который начал проникать и в деревню. Все те бесчинства, как со стороны деморализированной массы на селе, так и со стороны карательных отрядов, действующих вначале за свой страх, постепенно прекращались.

В середине сентября состоялось с большим торжеством открытие украинского университета. В то время была раскрыта масса заговоров, по одному из них должны были убить меня. В день открытия университета с утра я получил из двух источников определенное предупреждение, что покушение на меня состоится обязательно сегодня. Подобные предупреждения я получал постоянно, и я потом уж просил их мне не сообщать, а передавать все эти сведения начальнику штаба, находя, что при условиях ежедневного покушения трудно работать, а дело начальника штаба меня охранять.

Но в день открытия университета дело было как будто бы серьезное. Мне говорили, что положительно ехать нельзя. Я тем не менее поехал и не пожалел. Вся церемония была очень хорошо задумана и проведена. Тот самый господин Швец (между прочим, сидящий теперь в Директории) говорил мне при входе приветственную речь. Вначале было молебствие. Я передал универсал об открытии первого украинского университета ректору. Начались речи. После слова ректора, по выработанному церемониалу, я уехал.

Тут было два штриха, которых я не могу не упомянуть. В моих словах была нотка примирения Украины с Россией. Обдумывая мою речь дома, я именно хотел оттенить, что в науке, особенно, нет места узкому шовинизму, с другой стороны, я указал, что старая высшая власть на Украине всегда заботилась о просвещении народа и в числе гетманов указал, между прочим, Мазепу. Все у нас знают его любовь к просвещению, искусству и религии.

Я это сказал без всякой политической тенденции, но нужно было бы потом слышать, как зашипели со всех сторон в некоторых кругах, для того, чтобы понять, какой дух непримиримости живет в отношении ко всякому неказенному проявлению мысли. Я терпеть не могу украинского шовинизма, но должен сказать, что этот шовинизм искусственно поддерживается многими дикими выходками с противной стороны.

После моего ухода из университета, я пошел осмотреть батареи Сердюцкой дивизии, и тут мое сердце радовалось тому порядку, который уже совершенно налаживался в этих частях.

* * *

В то же время в университете продолжались речи, между прочим, таковую сказал Винниченко, которая была особенно приветствуема студенчеством. Все приветствия встречались очень шумными овациями, тем не менее, сидевший в числе гостей генеральный консул Тилле, исполнявший в то время обязанности посланника за отъездом Мумма и болезнью графа Берхейма, это заметил, и, видимо, его это поразило настолько, что он счел долгом при встрече со мной, в скором времени, об этом сказать.

Вообще, видно было по этому разговору, что Винниченко вырос в глазах немцев. Последние в течение всего Гетманства имели сношения со всеми партиями, но они не считали эти партии достаточно подготовленными для государственной деятельности. Осенью же эти сношения особенно усилились, и Винниченко положительно завоевал их сердца. Они были особенно приятно поражены тем, что Винниченко выставлял себя чрезвычайно умеренным социалистом и жаловался лишь постоянно на то, что гетманский режим является угнетателем национального украинского элемента.

На самом деле это было совершенно не так. Но это еще ничего, а главное то, что это демагог, находящийся во власти элементов уже прямо-таки антигосударственных. Ясно было, что этот человек никогда не в состоянии будет удержаться хотя бы и на левой ступени, а несомненно покатится все ниже и ниже, пока не докатится до полного большевизма, что, впрочем, уже и факты это показали. Но немцы ему верили, и он у них приобретал все большее и большее влияние, главным образом, у дипломатов, военные в этом отношении были туги на подъем и оставались больше при прежних убеждениях.

Уже в начале октября на меня началось давление о большем национализировании кабинета. Лично я очень хотел частичных изменений в кабинете, и изменений в более национальном духе, для того, чтобы удовлетворить те стремления украинства в большей степени, нежели я это мог сделать при существующем кабинете, и тем самым успокоить и сблизиться с ними и смягчить то настроение, которое начинало все более ярко выражаться, но, как я говорил, лишь частичного изменения и не среди главных деятелей.

Я так смотрел на решение этого вопроса потому, что положительно не видел действительно государственных людей среди украинцев, а только партийных деятелей, которые уже, я знал по опыту, в большинстве случаев не годятся для высших государственных должностей. Лизогуб был того же мнения. У нас уже намечалось несколько освобождающихся по различным причинам портфелей. Нужно было это сразу сделать, и все были бы удовлетворены, но быстрые решения не в духе Лизогуба, он ежедневно оттягивал, а я настаивал. Он никак, например, не мог покончить с министром труда Вагнером, который при всех своих достоинствах положительно не в состоянии был при существующих комбинациях что-либо провести в своем министерстве и т. д.

Время шло. В то же самое время произошел целый ряд событий, которые значительно усилили значение наших социалистических партий. Во-первых, внутри страны направление политики было не реакционно, как принято называть теперь все то, что сделало правительство, хотя на самом деле оно проводило в жизнь разумные либеральные начала. Но на местах оно слишком мало считалось с тем, что революция еще не кончилась, что люди еще возбуждены и что все те элементы, которые за время революции выплыли на поверхность, не принимались в расчет министром внутренних дел Кистяковским. Это бросало людей в явную оппозицию.

Затем во внешней политике обстановка резко переменилась. Австрия в октябре уже распалась. Австрийские войска бежали по всем дорогам на запад в полнейшем беспорядке, продавая и бросая свое имущество. Добрая половина Украины была освобождена от всякого чужеземного влияния, с одной стороны, с другой – уход австрийских войск давал возможность всем нашим элементам сильно поднять головы. Кистяковский все же недурно сорганизовал «Державну варту», потому что, несмотря на уход австрийцев, страна оставалась в порядке и всякие поползновения идти ему наперекор сразу прекращались силами варты.

В Германии военная партия больше не играла никакой роли, а все дело перешло в руки социалистического министерства Шейдемана. Таким образом, хотя курс, который у нас был взят раньше, и те люди, которые до тех пор находились в правительстве, больше не подходили к моменту. Дипломаты немецкие это понимали, там они же и получали соответственные инструкции из Берлина влиять на меня в том же духе. У нас мало кто это понимал, помню, сколько ко мне приходило депутаций просить стоять на том же, как до сих пор, и не менять кабинета. Я и сам того не хотел в такой мере, как это пришлось сделать, но затяжки Лизогуба в принятии решительных действий создали то, что между министрами пошли трения. В результате я попросил Лизогуба и тех министров, которых я положительно не мог заменить, прийти ко мне, и на этом заседании было решено, что они останутся и в новом кабинете, а этот кабинет – распустить, что я в тот же вечер и сделал.

* * *

Переговоры о новом министерстве, сформирование которого я поручил тому же Лизргубу, тянулись 10 дней, в это время я правил страной единолично. Осложнения с составлением министерства были чрезвычайны. Я хотел, чтобы украинские элементы были представлены в достаточном числе, но одновременно чтобы не было значительного уклона влево, который мог бы повести к крушению всей нашей работы.

Украинский национальный союз, в котором объединились все украинские партии с Винниченко во главе, с одной стороны, с другой Союз землевладельцев и прочие, мучили меня с утра до вечера. Немцы стояли за более яркую украинизацию и в этом отношении производили на меня давление, давая намеки, что при более русском и правом кабинете центральное немецкое правительство может вывести свои войска, что поставит меня в очень трудное положение. Был момент, когда Лизогуб отказался совершенно от формирования кабинета.

Наконец, на десятый день кабинет был сформирован. Новый кабинет был буржуазный, но с сильной украинской окраской. Украинцы страшно хотели, чтобы министром внутренних дел был кто-нибудь из них, но сами же они не могли мне указать подходящего кандидата, так на Рейнботе временно и остановились.

Министры нового кабинета имели желание совместно дружно работать. Мне думалось, что дело может пойти, и в первое время действительно все шло хорошо. Но события шли своим чередом, все более и более давая пищу левым партиям предъявлять большие требования. Они не дремали.

В это время на севере усиленно шевелились большевики и собрали значительные силы на наших северных границах. Немцев было недостаточно, я послал туда один полк из бригады генерала Бочковского, бывшей Нагиева, и, по свидетельству самих же немцев, этот полк дрался очень недурно под командой Болбочана, того самого, который впоследствии поднял восстание в Харькове, где украинские партии уже давно готовили восстание. Мы об этом были осведомлены. Они не столько имели что-либо против меня, сколько считали, что кабинет был слишком не украинский.

Это сплошной вздор и доказывает их политическую неподготовленность, потому что в смысле действительного государственного строительства прежний кабинет был на высоте. Верно, что все условия внутренней политики были против нас и несколько министров, задавшиеся целью действительно восстановить порядок, не могли бы этого сделать без принятия сильных мер. Но честолюбивые вожди партий хотели сами играть роль, а Кистяковский с ними не считался.

Неудовлетворенность их честолюбия и заставила пользоваться всеми условиями для того, чтобы восстановить народ против Гетманства, не считаясь с тем, что они сами разрушат все то, что было уже сделано для Украины. Дело дошло до того, что Винниченко входил в переговоры с большевиками.

Кистяковский заарестовал многих украинцев, но он арестовал также и русских, принадлежащих к большевикам и левым социал-революционерам, занимающихся у нас пропагандой. Украинцы подняли страшный крик, доказывая всем, что это гонение на украинцев. Министры украинцы в совете взяли сторону, конечно, арестованных, начались трения. Рейнбот мягкий человек, но здесь он не поддавался. Вязлов же, украинец, стоял на точке зрения, что без суда никого нельзя держать под арестом. Он был прав, но что делать министру внутренних дел, который имел массу лишь косвенных данных о противозаконной деятельности того или другого лица, но не имел еще возможности доказать на суде его виновность.

Левые украинские партии всюду по Украине образовывали ячейки для будущею восстания, народу говорилось все, что на ум взбредет: что я привел немцев, что я не хочу дать земли народу, что я устроил монополию хлеба и т. д. и т. п. Многие из небольших служащих в правительстве возмутительно своими самочинными действиями играли на руку господам, готовившим восстание.

Немцы проявляли мало интереса ко всему тому, что у нас творилось, они сами были под гипнозом украинских левых партий. К тому же, симпатии их далеко не были в сторону некоторых членов правительства, которые, сообразив, что дело немцев проиграно, сразу стали относиться к ним с пренебрежением и все свои симпатии перенесли на Антанту.

Эта черта многих, живших в Киеве и имевших дела с немцами, сослужила плохую службу нашему делу. Я постоянно говорил: «Господа, нужно помнить, что единственной серьезной силой являются пока немцы. Когда придет Антанта, вы можете всем высказать вашу радость по поводу того, что Антанта является победительницей в мировой войне, по сдерживайте ваши порывы, время еще не наступило». Это мало имело значения. А немцы, оскорбленные таким отношением, предоставляли событиям развиваться.

Новые министры в специальных своих вопросах вели политику старого кабинета, в общем ничего не изменилось. Как я уже говорил, один лишь Вязлов проявлял особую энергию в смысле желания освободить всех заарестованных украинцев или предать их суду.

С другой стороны, русское общество, все те союзы, которые под прикрытием Украины образовались у нас, особенно в этот период, проявляли свою деятельность. Лейтмотив был «Антанта победила», она немедленно придет и восстановит Россию, единую, нераздельную, великую, направление будет буржуазное, восстановление монархии. Когда им задавался вопрос, почему это будет, они отвечали: Антанта хочет возвращения миллиардов, выданных взаимообразно России. Никакие доводы противника их мнения не принимались ими в расчет.

Милая Украина, которую они еще так недавно любили и куда стремились, как в обетованную землю, стала им ненавистна: «Она будет сметена без остатка». Это мне лично сказал один очень безобидный человек, приходившийся мне даже немного родственником, далеко не правый.

Главное, что они ненавидели, – это язык, хотя язык частному человеку приходилось слышать лишь в официальных канцеляриях и читать на нем лишь Державный Вестник. Они совершенно упускали все те колоссальные положительные стороны Украины даже с чисто великорусской стороны, о которых я, кажется, уже мною раз писал в своих записках и каковые, повторяю, являлись единственными главными факторами для спасения России от большевизма.

Только национальное чувство можно противопоставить большевизму, и я даже теперь, когда на Украине все идет как нельзя хуже, в силу антигосударственности правящего элемента, все же скажу: если на Украине будет большевизм, то, во-первых, он так долго не продолжится, как в Великороссии, во-вторых, он будет мягче, он уже будет в форме вырождения. Кроме того, я убежден, что само селянство будет его вытеснять. Но у нас в Киеве этого не понимали, сразу началось пренебрежительное к нам отношение.

* * *

Мне придется тут коснуться очень болезненной для меня стороны вопроса. Это вопрос сформирования офицерских отрядов. Как я говорил, по моему возвращению из Берлина началось формирование Особого корпуса, целью которого было дальнейшее разворачивание с тем, чтобы, когда наступит подходящий момент, наступать на Совдепию. План был вступить в соглашение с Красновым, с одной стороны, и так как немцы выражали намерение с запада тоже перейти в наступление, общими усилиями всех трех армий сжать большевиков.

С другой стороны, мы хотели, чтобы все наши центры были обезопасены от всяких случайностей, и для этого формировали в больших городах, особенно в Киеве, офицерские дружины, в Киеве начальником дружины был генерал Кирпичев. Условием поступления в эти отряды была анонимность. Единственное назначение этих отрядов – поддержание порядка и борьба со всякой формой большевизма.

Кроме того, так как в формируемых корпусах украинской армии были одни лишь кадры, новобранцы должны были прибыть лишь в ноябре месяце, мной было приказано на совещании с корпусными командирами сформировать немедленно в каждом из 48 полков по одной сильной офицерской роте, обильно снабженной пулеметами, главное назначение этих рот было поддержание порядка в провинции.

Офицерам, не сочувствующим Украине, разрешалось поступать в Особый корпус, чины которого сохранили русскую форму с погонами, так же было и в городских дружинах, остальные же офицеры могли поступать в украинские корпуса. Следовательно, казалось, никакого насилия над убеждениями не было, цель же для всех общая – поддержание порядка.

Тем не менее с первого же дня начались всевозможные осложнения. Во-первых, появились, не знаю, самозванные или же действительно назначенные, представители армии Деникина, которые проповедовали, что все эти части должны признать власть Деникина. Это вносило в офицерскую среду раскол.

Затем появились длиннейшие статьи в газетах, особенно в знаменитом «Голосе России», не будь добром он помянут, внесшим столько разногласий в ряды защитников Киева. В этих статьях комментировался снова, не знаю, апокрифический приказ Деникина или настоящий о том, что Деникин назначает себя главнокомандующим всех сил, оперирующих против большевиков. Потом шли толки о том, что Деникин заявил, что будто все те офицеры, которые не признают власти Деникина, будут преданы полковым офицерским судам и т. д. В результате, одни части объявили себя приверженцами Деникина, другие остались на моей точке зрения. Из-за всех бестактностей не берусь здесь определенно сказать, отчего в простое, ясное для всех дело внесен был разлагающий яд. Среди частей, признавших Деникина, пошла агитация против существующего правительства.

Вообще, в такую трудную минуту все, что я старался всячески избежать, соображая положение таким образом, чтобы все имели возможности принять участие в этой столь благородной и важной работе, все, что я старался избежать, как назло, искусственно провоцировалось. Я звал к себе начальников, но они твердо стояли на своем.

Впрочем, нечего забегать вперед, цветки еще будут впереди. Одновременно с этим, далеко не все офицерство отозвалось на призыв идти на защиту городов или в Особый корпус. Большинство настоящих офицеров пало в боях с немцами или стало инвалидами. Теперешняя офицерская масса – это люди, призванные во время войны, самых различных профессий. Держава не могла, как я уже указывал, взять их всех на свое попечение, хотя было на них истрачено до 50 миллионов карбованцев. Но это капля в море с тем, что стоила бы действительная основательная помощь. Поэтому многие офицеры устроились, и так как особенно Киев был городом спекуляции самой злостной, несмотря на все меры, которые мы принимали, вплоть до значительного увеличения числа следователей, имевших специальное назначение ловить спекулянтов, ничего не помогало.

Деньги в Киеве наживались и тратились бешеные, очень много офицеров, не пристроенных на службе, бросались во всякие прибыльные места, иногда совершенно не подходящие офицерскому званию, где наживали большие деньги. Эти офицеры уже не годились как элемент боевой и вместе с тем, сознавая в душе, что они уже не на офицерском правильном пути, изобретали всевозможные отговорки для того, чтобы, с одной стороны, не откликнуться на призыв, с другой, для того, чтобы убаюкивать свою совесть. Они много, много принесли вреда.

Вначале я всех этих осложнений не знали, зная, что в Киеве до 15 тысяч офицеров, был вполне спокоен, что со всякими враждебными силами, даже в случае ухода немцев, я справлюсь.

Кроме всех этих формирований, еще в июле месяце мы начали формирование отрядов из хлеборобов и лучших элементов по усмотрению губернских старост в Киевской, Полтавской, Черниговской и Харьковской губерниях. В некоторых местах эти формирования очень удались. Конечно, все зависело от энергии и заботливости местного начальства. Сердюцкая дивизия, прекрасно сформированная, подавала большие надежды, и я, несмотря на сомнения со всех сторон, знал, что на нее я могу положиться. Командный и офицерский состав был прекрасен, жаль, что казаки были сплошь новобранцы.

* * *

Таково было положение до начала ноября в вопросе обороны. Среди нашего Генерального штаба я заметил то же раздвоение, вероятно, в силу тех же причин, что и среди офицерских формирований.

Я поехал в главное управление, где они собрались, и переговорил с ними, думаю, что они меня поняли. Во всяком случае, про шатание в образе их мыслей я больше уже не слышал. Они в подавляющем большинстве честно исполняли свое дело, а как я уже говорил, в Киеве, благодаря очень сложным причинам, из которых главная, конечно, расстройство нормальной коммерческой жизни, страшно росла спекуляция, по одни вид этих спекуляций был особенно отвратителен – это спекуляция квартирами.

Вначале так было и при Раде, комендант города ведал вопросом распределения квартир тем, кому они полагались. По этому поводу был выработан специальный закон, затем за мое время, когда положение значительно осложнялось развитием правительственного аппарата, служащим которого необходимо было жить в городе, приездом всевозможных немцев и наводнением бежавших из Совдепии, квартирный вопрос принял дикие формы. Спекуляция ими и злоупотребление на каждом шагу превзошли всякие вероятия.

После всестороннего обсуждения был проведен целый ряд законов для урегулирования этого вопроса, но злоупотребления продолжались и вносили массу недовольства в среду мирных обывателей. Я не хочу, не имея ясных доказательств, обвинять определенные лица, но мне кажется, что тут были замешаны лица, на которых я имел право положиться и не сомневаться в их честности. Наша бесчестность – это несчастье для человека, стоящего у власти, и как трудно с ними бороться законными путями.

В деле внешней политики нам представлялось необходимым выслать новые делегации. Дело это делалось, но делалось совершенно не с тем масштабом и не с той быстротой, которые требовались данным моментом. Совет Министров обсуждал каждую ассигновку бесконечно долго и безбожно ее урезывал. Я неоднократно принужден был, по просьбе Дорошенко или Палтова, лично вмешиваться в это дело и настаивать на увеличении ассигнования. Из намеченных лиц в посылке был Коростовец, бывший посол в Пекине при старом режиме. Мы его направляли в Америку, но предварительно он был послан в Яссы.

Бывшего начальника штаба Дашкевича-Горбацкого направили в Румынию, где он был очень любезно принят королем и королевой, но я думаю, что это назначение было не вполне удачно по многим причинам. Затем в Париж должна была быть послана целая миссия. Кроме того, предполагалось, да многие потом и поехали из сочувствующих нашему делу и имеющих влияние у Антанты. Эти люди не были на службе у Украины и не являлись даже частными агентами за плату, так сказать, а делали это просто, понимая, что то, что мы делали, с точки зрения и России и Украины заслуживало всякой поддержки. Вместе с тем они вполне правильно предвидели, что всякие недоброжелательные нам элементы, главным образом, из-за недомыслия начнут губить паше дело.

В октябре месяце в Яссы были вызваны многие из русских общественных деятелей, и там состоялся целый ряд заседаний совместно с представителями Антанты. В общем, настроение этого съезда было очень не в нашу пользу. Каким образом русские представители не понимали, что они губили дело, которое могло спасти Россию, я совершенно не понимаю.

Антанта очень неохотно входила в сношения с нашими представителями. Коростовец, благодаря своим прежним связям в Румынии, все же виделся и говорил неоднократно с представителями держав Согласия: Маркиз de Saint Olaire и вся французская миссия, видимо, была радикально настроена против нас, и потребовалось много времени, прежде нежели эти господа уразумели, что в интересах же Франции и союзников иначе смотреть на нас.

Я был довольно хорошо осведомлен о всем том, что делалось в Яссах, по до сих пор не могу понять, почему Антанта, повторяю, особенно французы, которые более всех были заинтересованы в поддержании порядка у нас на Украине, а этот порядок мог быть поддержан лишь Гетманством, не прислали немедленно своего представителя ко мне. Совершенно не было мне важно, признали ли меня союзники официально или нет. Мне важно было, чтобы в Киеве было посланное определенное лицо Антанты, с которым я мог бы лично говорить.

Здесь, по-моему, много повлияло то освещение, которое было дано Союзникам теми русскими кругами, которым Антанта верила, но которые фактически ничего не понимали.

Всякому французу или бельгийцу, которого я видел, а таковые у меня бывали (по все это были маленькие люди), я говорил перед их отъездом во Францию: «Вы видите, что творится, и Вы видите, что делает Ваше правительство». «Да, Вы правы, правительство наше будет потом жалеть, но будет поздно». Они, живя на Украине, прекрасно видели ошибку своих соотечественников.

* * *

Сведения о недовольстве среди крайних левых украинских партий все более и более ясно вырисовывали картину готовящегося восстания.

В это же самое время Раковский со своими делегатами, прибывшими в Киев для заключения мирных переговоров, вел самую энергичную большевистскую агитацию. В течение целого лета я говорил немцам неоднократно о том, что из этих мирных переговоров ничего путного выйти не может, что вопрос вовсе для всей этой компании не в том, чтобы придти к какому-нибудь окончательному разрешению всех этих вопросов между Украиной и Советским правительством, а исключительно для того, чтобы, пользуясь в Киеве правом некоторой экстерриториальности, развивать всевозможным способом большевистскую пропаганду в стране.

Немцы считали, что переговоры должны вестись, что перерыв переговоров поведет к прекращению перемирия, что этим будут втянуты их войска, стоящие на Украине, вновь в боевые действия.

Мы неоднократно ловили большевиков с поличным, указывали на это немцам, но последние, хотя и входили с большевистскими представителями в пререкания, все же продолжали настаивать на продолжении переговоров.

В этих условиях мы дожили до начала ноября, когда у немцев уже появились ясные признаки некоторого разложения в армии. Пока это еще было только заметно по отдельным мелким фактам. Помню, что как-то в это время приехал принц Леопольд Баварский, генерал-фельдмаршал и главнокомандующий всеми войсками восточного фронта. Приехал он со своим сыном и был у меня, а на следующий день он делал смотр немецким войскам, находящимся в Киеве. Я как-то, будучи у себя, услыхал военную музыку и увидел проходящие мимо меня несколько немецких гусарских эскадронов. Я видел эти части весной, когда тоже за ними наблюдал из окна, но это было небо и земля. Теперь они уже проходили без того внутреннего порядка, который сразу бросается в глаза всякому профессионалу в военном деле. Лошади были плохо чищены, и выправка всей амуниции, и людской, и конской, была уже далеко не та.

Наконец, наступило девятое ноября, день, который я всегда считал последним днем моего Гетманства. Через четыре дня после этого обстоятельства так трагически сложились, что фактически власть была вырвана у меня из рук. Я надеялся хотя бы временно спасти положение, но вышло иначе.

В этот день я, во-первых, получил извещение от барона Штейнгеля из Берлина, в котором он давал подробный отчет о том, что в Германии произошла революция и что императорская власть свержена. С другой стороны, некоторые украинцы принесли мне прокламацию Украинского Национального Союза, в которой они созывали на 17-ое ноября Украинский Национальный Конгресс, причем из рассмотрения программы и предстоящих прений и из состава самого Конгресса я понял, что дело ясно и определенно идет о свержении Гетманства.

Учитывая, что, с одной стороны, наша армия имеет лишь одни кадры, и потому мало на нее можно рассчитывать, что, с другой стороны, эти объединенные украинские партии представляют громадный аппарат для распропагандировать своих идей среди населения, третье, что от немцев, теперь во всяком случае, максимум, что можно ожидать, это нейтралитета, во всяком случае, не активных действий против врагов Гетманства, я пришел к заключению, что мне оставалось принять одно из двух решений. Первое, это стать самому во главе украинского движения, постаравшись захватить все в свои руки. Исполнение рисовалось таким образом, что я сам бы объявил о созыве Национального Конгресса, причем состав членов изменил бы, дополнив его членами не одних только левых партий. Тогда я мог бы изменить все те решения, на которые рассчитывали Винниченко и компания, и хотя, если можно так выразиться, общипанный, мог удержаться у власти.

Помню, Палтов, с которым я говорил по этому поводу, был сторонником этого решения. Он находил это целесообразным и красивым, хотя рискованным. Я лично мало верил в успех при этом решении, так как еще утром я получил уведомление, что был раскрыт весь заговор восстания при аресте начальника части моей охраны, полковника Аркаса. Из его сообщения выяснялось, что конгресс конгрессом, а восстание все равно вспыхнет. Ясно, что тут никакие изменения в составе конгресса не изменили бы положения, а вместе с тем я боялся, что, став на путь уступок, мне придется сделать их целый ряд, причем я буду в руках людей, которые (для меня не было никакого сомнения) поведут Украину к гибели.

Другое решение было – решительно закрыть Конгресс и опереться в Киеве на все те офицерские формирования, о которых я говорил выше, а если надо, то объявить всеобщую офицерскую мобилизацию. В одном Киеве у нас было до 15 тысяч офицеров. А затем по минованию надобности я твердо решил вновь выправить государственный корабль по тому пути, которого я придерживался всегда и от которого я никогда не отказывался. Я считал это проще, и это сулило лучшее разрешение конфликта.

* * *

На следующий день я видел много украинцев. Лично я не был вообще против выявления украинцами своих пожеланий, но находил лишь момент совершенно несвоевременным. Я понимал, что весь этот Конгресс не явится собранием, которое сможет остановиться, вырешив определенные вопросы, а что начнется анархия. В этом духе я и говорил украинцам, и многие, не только отдельные личности, но и целые партии, вполне с этим соглашались. Немцы стояли за Конгресс. Они вообще смотрели на этот вопрос чрезвычайно мрачно, они усматривали в этом стремлении его созыва не попытку к свержению Гетманской власти определенными партиями, а считали это желание народным. Винниченко, нужно отдать ему честь, ловко сумел их обработать.

В этих переговорах прошло несколько дней. В это самое время ко мне пришло несколько лиц, к которым я питал безусловное доверие, причем одно из них привезло ко мне тоже лицо, занимавшее вполне определенное положение. Это лицо мне заявило (причем, все это было подтверждено многими вескими аргументами), что Антанта, и в особенности Франция, которая является главным деятельным государством из числа держав Согласия на Украине, не желает решительно говорить с украинским правительством, пока оно стоит на точке зрения «самостийности», и что только федеративная Украина может иметь успех у них; что на днях приезжает уполномоченный представитель держав Согласия, который войдет в переговоры только при ясно выраженном новом курсе украинского правительства.

10 или 11 числа из Ясс прибыло целый ряд лиц, между ними и украинцы, а также мои личные агенты, и все подтвердили то же самое. Они же мне сообщили, что представитель Украинского Национального Союза совершенно не был принят представителями Антанты. Причем, в случае федеративного жеста с моей стороны немедленно же обещалось прибытие войск держав Согласия. Этому я не поверил, во всяком случае, рассмотревши карту, решил, что если войска и придут, то придут слишком поздно. Да они в то время мне и не особенно были нужны, если бы, я думал, приехал хотя этот самый Эно и категорически заявил бы немцам требование Антанты защищать мое правительство, дело было бы выиграно.

В Совете Министров украинские министры настаивали на созыве Национального Конгресса. В этом отношении они или кривили душой, или были очень наивны. Они все ссылались на то, что допущен же был еврейский конгресс, забывая или делая вид, что они не знают, что программа украинского конгресса совершенно не та, что еврейского. У последнего не стояла на повестке фраза «порядок правления Украиной» и все в том же духе. Наконец, у евреев не было подготовлено восстания, а здесь оно было.

13 числа ноября в Совете Министров обсуждался вопрос, допустить или не допустить Конгресс. Восемью голосами против семи допущение Конгресса в данное время было решено отрицательно. Я согласился с этим решением, но так как ясно было, что при недопущении Конгресса немедленно же левые украинские партии примут агрессивные меры, мне необходимо было создать более решительный кабинет и более подходящие для этого военные силы, на которые я решил опереться, на русский офицерский состав и на свою Сердюцкую дивизию, на которую я при всех условиях рассчитывал.

Для офицерства русскою состава я должен был немедленно объявить федерацию, так как мне уши прожужжали, что если это будет сделано, то весь офицерский состав станет горой, ради России, за гетманскую Украину. 13 числа я распустил кабинет и тут же с Палтовым написал грамоту, в которой я, твердо стоя на почве политического, культурною и экономического развития Украины, объявил, что отныне мы должны работать для будущей федерации с Россией.

На следующий день отдельные люди, очень многочисленные и различных политических взглядов, приходили ко мне и поздравляли с таким решением, но вся пресса, конечно, не говоря об украинской, приняла это решение холодно. А вечером 14 числа я узнал, что Петлюра, освобожденный за несколько дней до того из-под ареста, уехал в Белую Церковь к сечевикам, которые того же дня начали наступление на Фастов, но были остановлены частями Киевскою корпусного командира.

Я и до сих пор считаю, что единственной причиной такого подъема среди повстанцев в первое время была, как гром среди белого дня, появившаяся моя грамота о федерации. Если бы ее не было, я убежден, что сечевики из-за социальных вопросов не пошли бы против меня, да и многие украинские партии не сдвинулись бы с места. Я думаю, время покажет, кто предал Украину, я или Директория. Не говоря уже о том, что только враг мог желать вообще беспорядков такого рода для Украины, даже если бы многие народные домогания не находили себе отклика в сердце правительства, время для его начала уничтожало все плоды нашей работы, – это так же относится к Украине, как и к Великороссии.

* * *

Что касается последней, я в своих воспоминаниях не указал на то сближение, которое установилось за последнее время между Украиной и Доном и которое вызвало настоятельную потребность в свидании с Красновым, которое и состоялось в середине октября. Чтобы никто нам не мешал, мы решили съехаться в Скороходове, небольшой станции между Полтавой и Харьковом.

В течение нескольких дней до поездки я себя чувствовал больным, по все надеялся поправиться, а тут вышло так, что накануне выезда меня хватила сильная инфлуэнца. Было поздно откладывать свидание, так как мне дали знать, что Краснов уже выехал. Я дошел до вагона и сел и только к моменту свидания поднялся для встречи Краснова. Во время завтрака я провозгласил тост за здоровье Краснова, он же, увлекшись, ответил мне очень красивой речью, которая, к сожалению, совсем не совпадала с тем внутренним и внешним политическим официальным курсом, которого придерживалась Украина. Мы решили энергично друг другу помогать в борьбе с большевиками, Украина шла на широкую помощь и деньгами, и военным снаряжением.

Я забыл с ним частным образом поговорить об его речи, что я приписываю исключительно своей болезни. Расставшись с ним, я вспомнил и приказал телеграфировать, но было поздно, он речь свою передал во все харьковские газеты.

Началась страшная кутерьма. Я в то время, совершенно не находя нужным менять свою политику, на обеде новому кабинету министров для прекращения всех этих кривотолков (слухов) произнес речь, в которой положения восстановляли наши прежние взгляды на все вопросы, связанные с внутренней и внешней политикой. Так этот инцидент и закончился. Но результат поездки был громадный как для Дона, так и для Украины.

Тогда не понимали, что Россия могла легко быть восстановленной именно только при условии, что гетманская Украина будет укрепляться и проводить в исполнение свой план спасения России, который ясно намечался. Украинцы, привыкшие работать в подполье, совершенно не понимали нашей политики. Я же сознавал, что для того, чтобы Украина имела право на существование, чтобы она имела действительно мировое значение, недостаточно было стараться защищаться в своих границах, а всякое стремление более широкой политики считать чуть ли не изменой Украине.

Украинцы были против помощи Дону, против идеи вытеснения большевиков из Великороссии, когда единственное, что могло действительно заинтересовать все страны Антанты к идее Украины, именно была бы борьба с Советской Россией далеко за пределами Украины. Только это и могло в глазах мира и в глазах великороссов примирить их с новой нарождающейся украинской государственностью.

У украинцев удивительно узкие взгляды на вопросы, какова должна быть политика отдельного государства, они как-то не считаются ни с действительностью, ни с историей, они только знают твердить: «Хочемо самостійну Україну» – забывая, что для того, чтобы достигнуть, я уже не говорю полной самостийности, но простого права в глазах всех стран на государственное существование, это право должно быть завоевано и мечом, и политикой такой, которая заставила бы большинство стран, имеющих значение при решении этого вопроса, самим желать, чтобы это государство существовало.

Украина, в смысле географическом, занимает несчастное положение, лишающее проявления ее самостоятельности; та самостоятельность должна быть завоевана с значительно большим трудом, нежели это было бы необходимо при более счастливых географических условиях. Украинцы этого совершенно не берут в расчет, и если и теперь новое правительство не поймет этого, оно доведет идею Украины до полнейшего краха. К этому пока дело идет с быстротой, превышающей все мои ожидания.

Но великороссы должны понять, что старого не вернуть, и что как бы ни была ошибочна политика украинцев, Украина не погибнет, а снова и снова будет добиваться того, чего ей не дают.

В данное время мы вернулись к временам старых гетманов. Снова Украине предстоит решить жгучий вопрос: «3 москалями, чы з ляхами?»

Другого решения вопроса нет. Flo, наученная горьким опытом Украина будет осторожнее писать договор, с одним и иди с другими. Это, вопрос, главным образом, того правительства, которое будет у власти на Украине, и тех течений, среди, народа, которые, будут в то, вредя господствовать в его среде. Лично я думаю, что народ на комбинации с поляками не пойдет ни при каких условиях, но Переяславский договор должен быть и обдуман и проведен в жизнь украинцами с большей осторожностью. Знаю, что если мои заметки, попадут, в, руки великороссов и «щырых» украинцев, я не оберусь всевозможных обвинений.

Одни будут говорить: изменник русскому делу, а еще русский генерал и т. д., другие будут упрекать меня в «зраде» украинства. Мне это безразлично: Россия может возродиться только на федеративных началах, а Украина может существовать, только будучи равноправным членом федеративного государства.

У русских кругов до сих пор живет сознание, что с Украиной это только оперетка, что теперь можно дать хоть и «самостийность», а потом все это пойдет насмарку. Это колоссальная ошибка русских кругов, унаследованная, старой системой политики.

Эта система и повела к тому озлоблению и тому недоверию, которые многие питают к идее великой России. Все окраины думают: окрепнет Великороссия и снова примется за старый гнет всякое национальности, входящей в состав Российского государства.

* * *

Я видел много украинцев, которые высказывали подобные опасения, да нечего далеко искать, тот же самый Винниченко, сидя у меня в кабинете, говорил при мне одному украинцу-федералисту, что он и сам ничего не имеет против федерации, но когда теперь говорить о федерации, то тогда русские ничего не дадут впоследствии, поэтому нужно стоять за «самостийнисть» до конца, которая и приведет к федерации.

То, что тогда было сказано Винниченко, я вскоре проверил на практике. Как только я объявил федерацию с Россией, я сразу понял, что Винниченко был прав. Через несколько дней после появления грамоты великорусские круги уже никакой Украины совершенно не признавали.

Когда выяснилось, что сечевики начали наступление на Фастов и генерал Волховский их остановил, я решил, что восстание начинается и что объектом для повстанцев является Киев. Я был спокоен, у нас в Киеве было 15 тысяч офицеров, но в то же самое время появились прокламации за подписью Директории, куда входили Винниченко, Петлюра и Швец, тот же самый, который за несколько дней до этого как-то завтракал у меня и еще ранее этого встречал меня с приветственной речью при открытии университета. В этой прокламации эти господа объявляли, что власть переходит к Директории, создается Украинская Народная Республика, что я узурпатор, русский генерал, захвативший власть для уничтожения украинства. Прохаживались на мой счет и на счет русских офицеров. Одним словом, все как полагается.

Это меня мало тронуло, по неприятно поразило, что тот самый Болбочан, который только что был произведен в полковники за действительно хорошие действия против большевиков, теперь со своим полком восстал и захватил Харьков. Это известие показало серьезность положения. Нужно было собрать всех офицеров и организовать население, сочувствующее порядку, для отражения всех возможностей.

Какую роль играли во всем этом немцы, в Киеве мнение в этом отношении разделилось. В это время введены были солдатские комитеты почти во всех немецких частях, и, конечно, началось разложение по тому же шаблону, по которому все это раньше происходило в русской армии.

Нужно принять во внимание, что генерал Гренер, безусловно умный и доброжелательный нам человек, по телеграмме, полученной им утром, через несколько часов после ее получения выехал в Спа. Мы едва успели с ним проститься. Раз уж мне приходилось терпеть власть чужеземцев, то отъезд этого человека меня озадачивал. Я понимал, что без него будет хуже.

Итак, мнения разделились; одни говорили: немецкое командование не заинтересовано в беспорядках, для них существенно важно сохранение порядка для предстоящего вывода их войск из Украины; всякий беспорядок только осложнит это дело; они больше верят в способность нашего правительства удержать порядок, нежели способностям Петлюры и Винниченко, несомненно, при них начнется хаос, анархия, и большая часть уже деморализованных немецких частей погибнет. Другие говорили: немцы побеждены Антантой, немцам несомненно нет расчета передать в порядке Украину Франции, так как это может служить ее обогащению, напротив того, они будут делать все возможное для превращения этой страны в большевистскую пустыню.

«Вот посмотрите, они уже стягивают войска свои с северной границы и собирают их в компактные массы около железных дорог, а большевики наступают с севера». Большевики с севера действительно наступали, и немцы оттягивали свои войска к железной дороге, но для этого имелось тоже другое объяснение, что это делалось для того, чтобы ускорить их посадку и отправку в Германию.

С другой стороны, меры эти принимались ввиду того, что само немецкое командование, собирая свои части в крупные единицы, считало это необходимым для спасения своих частей от большевизма, так как за ними легче было наблюдать.

Факты были противоречивы. С одной стороны, можно было предположить, что мнение о их нежелании мне помогать имеет основание, но наряду с этим резкий отпор, иногда стоивший много жизней немцам, особенно на северном фронте, доказывал противное. Все зависело от местного начальства.

В Киеве, вначале, и дипломаты и «Оберкомандо» были ясно резко против повстанцев. Как я уже говорил, с объявлением федерации русские круги повели резкую политику ко всему украинству. Особенно правые партии и часть русского офицерства в этом отношении были невозможны. Я не понимаю, на чем они базировали свое поведение. Фактически офицерство, будь оно сплоченное и понимай оно политическую обстановку, могло сыграть большую роль, но на самом же деле видно было уже с первых дней, что эта сила большого отпора не даст.

Что же касается правых организаций, то их поведение было ниже всякой критики. В течение всего Гетманства правые организации сидели довольно смирно, центром их, кажется, был негласно митрополит Антоний. Они несколько раз присылали свои депутации ко мне, у них всегда была масса самых широких программ и заявлений, что они представляют из себя громаднейшие организации, соединяющие сотни тысяч людей, и всегда эти заявления заканчивались тем, что они просили денег, причем и здесь у них масштаб был очень большой.

На самом деле я знал, что за ними никто не стоит, никакой силы они фактически не представляют, и поэтому даже в тех случаях, когда можно было их использовать с пользой для нашего дела, как, например, в пропаганде среди офицерства идеи поступления в Особый корпус, я ими не пользовался и денег им не давал. Но тогда и они давали себя знать. Да не только эти господа, но, думаю, не ошибусь, если скажу, положительно все русское население, не имея фактически никакой силы, как будто спелись ругать все украинское и всячески провоцировать, где только возможно. Я неоднократно некоторым влиятельным лицам указывал на всю ошибочность такого поведения, просил прекратить эти нападки, но ничего не помогало. Все они считали, что украинства вообще не существует, что это кучка лишь подкупленных немцами людей. Раз немцы ослабели, больше незачем считаться и с украинцами.

* * *

Между тем, обстановка осложнилась. Генерал Волховский, несмотря на то, что полагал в скором времени взять Белую Церковь, ее не взял. Так длилось два-три дня. А известия из губерний приходили довольно тревожного порядка. Главная неприятная новость была измена командира Подольского корпуса, генерала Ярошевича, который перешел на сторону Директории.

Как я говорил, основа обороны Киева были русские офицеры и добровольцы. С другой стороны, по всем тем данным, которые я имел, представитель Антанты должен был в самом ближайшем сроке приехать в Киев.

Ясно было, что Петлюра с сечевиками в связи с тем заговором, который был открыт после ареста полковника Аркаса, состоял в том, чтобы захватить меня и правительство, так сказать, невзначай и сразу же повести свои порядки. Это не удалось и, конечно, вызвало среди Директории некоторый упадок сил. Приехал бы в это время представитель Антанты, положение резко бы изменилось в нашу пользу, так как масса населения совершенно не была склонна идти под Директорию, но он не приезжал, несмотря на то, что я ежедневно лично говорил подолгу с Одессой, которая держала связь с Яссами.

Наконец, приехал в Одессу г. Эно, бывший офицер французской службы, хорошо знакомый с Киевом, где он был во время пребывания французской миссии в Киеве чем-то, если не ошибаюсь, офицером, служившим в тайной разведке. Называл он себя уполномоченным всех держав Согласия. В Одессе его приняли с большой помпой.

Я получал все эти сведения по аппарату в переговорах с различными личностями, как служащими в Украинской Державе, так и заинтересованными в ее поддержке, но так мне и не пришлось потом ни с кем из них свидеться, и потому для меня очень неясно, каким образом такие опытные дипломаты, скажем, хотя бы как Коростовец, не могли также разобраться, кем же в конце концов является Эно и насколько его полномочия действительно санкционированы державами Согласия.

Господин Эно начал хорошо, он издал два объявления, в которых он, как представитель держав Согласия, заявляет, что державы эти будут поддерживать гетманское правительство и порядок, что всякая попытка идти против этих желаний Антанты будет подавляться оружием. Он лично говорил со многими из Киевского Центрального правительства, и я сам читал его ленту, где он сообщал, что военные силы подходят. В таком же духе приходили все известия и из Одессы и из Ясс. Мы получили сообщение, что к первому декабря прибудут крупные французские части в Одессу, румыны же должны были двигаться к Жмеринке. Потом было официальное сообщение о движении на Украину 8 корпусов войск Антанты различных национальностей.

Все это меня убеждало, что я взял правильный путь удержаться во что бы то ни стало, а по прибытии представителя Антанты, если он с силой, то хорошо, если же он без силы, то хуже, но совершенно не безнадежно, так как немцы, и дипломаты, и офицеры «Оберкомандо», мне сами говорили и просили настаивать на приезде представителя Антанты, говоря, что если таковой приедет и в решительной форме заявит немецким частям, что на них возлагается ответственность за прекращение беспорядка и междоусобной войны, немецкие части, боясь, чтобы в противном случае их не интернировали, были еще в достаточных силах для того, чтобы прекратить всякую попытку к свержению правительства.

Я ждал Эно, но он не приезжал, отговариваясь тем, что он должен встречать то генерала Вертело, то прибывающие войска, наконец, он объявил, что едет, но на следующий день заболел.

* * *

Тем временем по Украине восстание разгорелось. Петлюра не имел успеха среди крестьянства, но вся голытьба, пленные, возвращающиеся из Австрии, и весь тот распропагандированный люд, который с роспуском армии не хотел или не мог найти себе работы, приставал к нему.

Главной опорой Петлюры были галицийские сечевики и тот самый Черноморский корпус, куда теперь пристала масса всякой голытьбы и который раньше предполагалось сформировать для посылки на Черноморье [Кубань].

А тут офицерство и все русские круги находили, что генерал Волховский в данный момент не на высоте своего положения, что нужно назначить человека, пользующегося доверием офицерства, и что таковым пользуется граф Келлер и князь Долгоруков. Я был и против первого, и против второго. Долгоруков мой товарищ, но по некоторым причинам, хотя я знал, что он был согласен, я даже не назначил его командиром Особого корпуса.

Что же касается графа Келлера, то я думал назначить его командиром Особого корпуса и специально просил его приехать ко мне. У нас было свидание, но после разговора с ним я увидел, что такое назначение приведет к большим осложнениям. Это был человек очень большой храбрости и решительности, крайний правый монархист, так что даже для Особого корпуса такое назначение встретило бы затруднение, а тут его нужно было назначить главнокомандующим всеми частями с широчайшими правами.

Я долго не решался, но несмотря на все мои поиски, положительно ни одного генерала, имеющего популярность среди офицеров, не было, а это тем более нужно было, что представители Деникина, повторяю, не знаю, назначенные ли или самозваные, вместо того, чтобы соединить все свои усилия с нашими для объединения офицерства, отвлекали их в Добровольческую армию и своими разговорами и даже прокламациями все делали для того, чтобы офицерство не шло в гетманскую армию.

Наконец, ко мне приехал Гербель и Кистяковский и долго меня уговаривали взять Келлера. Я так и сделал. Назначил его с громадными полномочиями главнокомандующим всеми вооруженными силами на Украине.

Меня часто спрашивали, почему я не стал во главе войск лично, так как я обладал тем же командным цензом, что и Келлер. Я этого не сделал потому, что, во-первых, в междоусобной войне глава государства не должен лично стать во главе одной стороны, во-вторых, потому, что, к сожалению, я уже с первых дней заметил те интриги, которые велись против украинского правительства и меня среди офицерства, и офицерство этому верило. Я боялся, что будь я во главе войска, это могло бы ослабить офицерское единение, столь необходимое в тот момент.

Наконец, я думал вначале, что еще можно прекратить все эти волнения уговорами одной и другой стороны, а для этого я был связывающим звеном двух лагерей. Теперь, впрочем, я сознаюсь, что сделал ошибку. Может быть, если бы я стоял во главе офицерских организаций и переубедил бы те наветы моих врагов, которые сыпались со всех сторон, я многое мог бы устранить из того печального, что произошло впоследствии.

Как бы там ни было, я назначил Келлера. Вечером я поехал к нему, и мы долго с ним говорили. Я ему указал всю обстановку и просил его заниматься войсками, но не менять своими распоряжениями основы той внутренней политики, которой мы придерживались. Его правые убеждения, ненавистничество ко всему украинскому меня пугали. Я знал, что он горяч и что он поведет свою политику, а она до добра не поведет. Он мне обещал, и я успокоился. Но действительность показала другое.

С первого же дня, не имея на то даже права, он отменил все положения, выработанные нами для армии, он вернул все старые уставы императорской армии. Он окружил себя громадным штабом крайних правых деятелей, которые повели политику архиправую. Он издал приказ, которым даже возмутил умеренные правые круги. Слава Богу, что он не издал того приказа, который им был написан самолично. Там он уже совершенно выходил из всяких рамок благоразумия. Его удержали его же помощники.

Началось неистовство, гонение на все украинское. Могу указать на закрытие Национального Клуба, на бесчисленный арест украинцев, иногда вполне умеренных, дело дошло до того, что начали выбрасывать бюсты Шевченко и разбивать их. В эти дни люди совершенно спокойные, еле-еле признающие себя украинцами, приходили ко мне и возмущались, и все это, конечно, падало на меня и наше правительство.

В смысле работы, он работал много, но нужно отдать справедливость, что, несмотря уже на объявление федерации, несмотря на назначение Келлера, несмотря на то, что для всех была цель ясна – нужно спасать Киев, – офицерство отозвалось слабо. Была объявлена мобилизация всем офицерам, они мобилизовались, но на фронте считалось по спискам 9000 человек, а на самом деле было всего 800. Штабы и различные военные организации разрослись до колоссальных размеров.

Кроме того, что было ужаснейшее зло – это допуск всяких контрразведок. Келлер обещал, что уничтожит их, оставив лишь одну при своем штабе, но этого не сделал. Эти контрразведки – учреждение, куда я лично советую офицерам не поступать. Ничто не развращает так офицерство, как эта служба, ничто не толкает на такие преступные действия, как эти учреждения, и ничто так не способствовало нашей неудаче, а также усилению самого жесткого, подчас бессмысленного украинского шовинизма, как бессмысленные, не считающиеся ни с какими законами действия этих контрразведчиков.

* * *

В Киеве все считали, что Петлюра будет разбит, но я с каждым днем чувствовал, что дело более и более осложняется и почва уходит из-под ног. Все русское шло наперекор мне, все те деятели, которые еще так недавно обсуждали со мной все дела и теснились в приемной, перекочевали или к Петлюре, или к Долгорукову, который вскоре сменил Келлера. В моем штабе, за исключением моей ближайшей свиты, ближайших офицеров и казаков охраны, уже чувствовалось раздвоение. С одной стороны, Директория и сочувствующие ей успешно распространяли сведения, что я изменил Украине, с другой стороны, среди русского офицерства распространялись толки, что я вхожу в тайные переговоры с Петлюрой для того, чтобы предать офицерство.

Долгоруков, который как честный человек, поняв мою задачу, договорившись со мной, действовал вполне лояльно, не нашел в себе силы воли для того, чтобы избавиться от всей той атмосферы, которую он получил от Келлера. Все господа, игравшие далеко не красивую роль при старом режиме, снова начали выплывать. Каждый день меня предупреждали о всевозможных каверзах против меня, наконец, дело дошло до того, что ко мне уже пришел один близкий мне человек и совершенно откровенно мне рассказал о плане моего ареста какой-то группой офицеров. Будучи своевременно извещен, я принял заблаговременно меры для противодействия.

Немцы уже открыто говорили, что это не авантюра кучки людей, а что это всеобщее народное восстание. Кстати, их солдатский совет все более и более левел и становился во враждебное к нам отношение. Но с солдатскими советами мы кое-как уладились, главное, что «Оберкомандо», где уже не было прежних выдающихся людей, совсем не понимало обстановки, а может быть, и не хотело ее понять ради целей «высшей» политики.

Положение становилось тяжелым, а мне все пели, что Эно едет. Додумались уже до того, что для того чтобы обезопасить путь Эно, впереди его поезда пойдет поезд отборных немцев, вооруженных с головы до ног, а на коротком расстоянии сзади пойдет его поезд с французской охраной. Он согласился, а потом мне сообщили, что он не едет. Тут уже начали приходить сведения, что Эно совсем не имеет тех полномочий, о которых он заявлял.

На фронте шли бои. Наши части отступили до Волынского поста, что уже под самым Киевом, и окапывались. Шла ежедневная артиллерийская стрельба. В один прекрасный день какая-то незначительная часть петлюровцев со стороны Подола ворвалась в город, но была остановлена немцами и отошла. Это мне доказало, насколько непрочно наше положение, когда, имея такую массу, казалось, своих бойцов, пришлось обратиться к немцам. Долгоруков же верил своим войскам, я же им не верил. Только действительно выдающееся офицерство было на фронте, но в незначительном количестве, да и там была рознь.

Кроме Киева, приходилось отражать еще наступление полка украинцев, сформированных австрийцами, и Болбочана, шедшего с Харькова. Сердюцкая дивизия почему-то была еще Келлером разбросана, но держалась хорошо, и кроме небольших случаев перехода на сторону Директории, как оказалось, из-за нескольких негодных подпрапорщиков, остальная молодежь, когда приспособилась к артиллерийской стрельбе, держалась хорошо. Не надо забывать, что все это были новобранцы. На фронте выдающимся командующим был генерал Копцеров, исполнивший свой долг до конца. Вот человек, который, я убежден, еще себя когда-нибудь блестяще проявит для пользы Родины. Все остальное офицерство заседало в штабах, разведках и в кафе всякого разбора.

Немцы находили мое положение плохим и предложили мне улететь на аэроплане в Одессу, так как пути все были отрезаны окончательно, и Воронович, которого Совет Министров послал в Яссы, был перехвачен где-то на пути. Я отклонил это предложение, считая, что я должен досидеть до конца здесь, где правительство и войско, несмотря на их отношение ко мне.

Наконец, видя, что войско Директории наступает, немцы решили их остановить, и перешли в энергичное наступление одним полком с сильной артиллерией. Кавалерия же их должна была зайти глубоко им в тыл. Наши же части должны были наступать с фронта. Наступление немцев велось севернее Житомирского шоссе в обход Жулян. Это происходило в последних числах ноября. Вначале наступление шло хорошо, казалось, что дело вот-вот завершится блестяще, но перед самым нанесением решительного удара во фланг я получил сведение, что немцы наступление приостановили.

В чем дело? Немецкие солдаты решили добиться разрешения вопроса переговорами. Я понял, что дело проиграно. Так и случилось. Дальше уже бои прекратились, и завершилось все это тем, что немцы заключили перемирие и отошли в город. Долгоруков отошел снова к Волынскому посту, а войска Директории отошли значительно на запад. Это перемирие дало только возможность Директории всякими правдами и неправдами значительно усиливаться за счет военнопленных и обещаниями даровой раздачи земли, грабежа Киева – набрать себе массу всякого народа. Долгоруков все считал, что немцы хотят его предать, и совершенно им не верил. На самом деле, это перемирие было результатом комитетских порядков в немецкой армии.

Перемирие было заключено. Долгоруков считал снова его нежелательным, я же его считал далеко невыгодным при условии, что немцы наступали бы, но так как немцы не хотели драться, считал его спасительным. В это время, нельзя забывать, что ежедневно я получал и прямо, и косвенно, и официально, и неофициально извещения, что войска Антанты вот-вот придут, и всякая затяжка нас окрыляла надеждой, а не будь перемирия, я понимал, что через два часа после перемирия, если немцы не поддержат, Киев будет взят.

* * *

В дни наступления немцев я считал, что все дело может быть еще налажено. Ведь; повторяю, простой народ и весь интеллигентный класс совсем не хотели этой Директории. Я уже говорил, что буржуазные украинские партии, даже несмотря на федерацию, участия в этом деле не принимали. Газеты были на нашей стороне все время. В это же время я узнал, что к Одессе и Крыму начали подходить броненосцы Антанты. Видимо, и у Директории не было уверенности.

Приехал парламентером начальник сечевиков Коновалец и хотел меня видеть. Я не согласился, и, может быть, напрасно, и послал его к Петру Яковлевичу Дорошенко, по, видимо, у них ничего не вышло. Была большая ошибка с моей стороны, что я его не принял.

Время перемирия плохо было использовано нашими войсками. Хотя была объявлена общая мобилизация, но эта мобилизация дала мало действительно убежденного элемента, который бы дрался. Уже по началу было видно, что вся буржуазия относилась индифферентно и как-то выжидательно. Интересно бы знать, не жалеет ли она теперь свою тогдашнюю точку зрения, когда ее основательно пограбили, сначала войска Директории, а затем и сама Директория некоторыми распоряжениями, мало чем отличающимися от большевистских, как, например, конфискацией всего серебра и золота во всех ювелирных магазинах, наложением запрещений на все текущие счета и т. д., а потом пришли большевики. Если бы не было восстания, северный большевизм к нам никогда бы не проник, а с внутренним можно было бы справиться средствами министерства внутренних дел. Ну, да теперь поздно об этом говорить, ошибки были со всех сторон…

Приблизительно в первых числах декабря всякое телеграфное сообщение с Одессой было прервано, оставалось только радио, которое очень ненадежно действовало. Мы были окончательно отрезаны со всех сторон.

В доме у меня все было совершенно спокойно, у всех было убеждение, что дела наладятся. Я по-прежнему принимал доклады и просителей, вечером заседал, в Совете Министров. В это время министры жили и прислушивались к тем людям, которые заявляли, что они в связи с деятелями Антанты. Сначала курс поэтому был направо, так как обыкновению люди, которые больше всего, казалось, имели связь с Антантой, это были принадлежащие к правым партиям, по потом как-то прорвался, я забыл, как его фамилия, какой-то инженер, который приехал из Одессы и видел там участников, бывших на совещании в Яссах.

Он доложил Совету Министров, что Антанта и даже французы совсем не так уж льнут к правым и совсем не собираются спасать и восстанавливать помещиков. Тут уж, я вижу, и у министров курс совсем переменился. Несчастье было, что все хотели схватить тон камертона Антанты, а не шли своей дорогой.

Наконец, кажется 8-го декабря, [приехал] новый начальник штаба немцев, полковник Netche, оставивший у всех нас по себе очень скверную память, скажу в скобках, уехал на переговоры с Директорией, туда же поехал немецкий майор, заведующий передвижением войск. Они были в Виннице и там сговорились с членами Директории. В результате оказалось, что они заключили условия с Директорией, по которым немцы обязались быть нейтральными, были там еще какие-то второстепенные условия, но они значения не имели, да я их и не помню.

10-го декабря я это узнал. Я понимал, что наступил конец и что нашими войсками Киев не мог быть удержан.

* * *

Я послал в Одессу последнюю радиотелеграмму, в которой указывал, что неприезд Эно влечет за собой гибель Украины и предание ее анархии и большевизму. Как я узнал уже много позже, читая газеты Директории, эту телеграмму перехватили, и генерал Греков, которому я поверил как георгиевскому кавалеру и назначил начальником Главного штаба, около 10-го числа декабря перебежал к Петлюре, где стал во главе войск. Он же в самой пошлой форме ответил мне на эту перехваченную телеграмму, и я понял, что это за личность.

Затем я позвал Долгорукова и спросил его, может ли он удержать Киев. 10-го числа он сказал, что может, но уже 14-го числа я видел, что он колеблется и начал заговаривать о том, как быть с офицерами, что нужно выговаривать им разрешение ехать на Дон с оружием в руках. Я и сам так думал уже давно и лишь ради этого не имел еще права отказаться от власти.

Видя нерешительность Долгорукова, решил уже самостоятельно послать пока Удовиченка, преданного мне человека, но вместе с тем «щирого» украинца, повести переговоры с Директорией о том, чтобы офицерам дано было право на выход с оружием. Когда я отдал приказание, Долгоруков со мной согласился. Долгоруков ни в каком случае не хотел какого бы то ни было условия о том, чтобы офицеры сдали оружие, и я его понимал, это было бы рискованно и недопустимо с точки зрения этики.

Между тем, немцы предупредили, что войска Директории перейдут в наступление 14-го. Долгоруков принял всевозможные меры, артиллерия была значительно усилена, но с чем он не хотел согласиться – это с тем, что и произошло, что взрыв восстания одновременно начнется и в самом городе.

Ко мне явилась депутация немецких зольдатенратов во главе с их представителем Кирхнэром, который просил, чтобы не было кровопролития зря, что необходимо, чтобы офицеры сдались. Я призвал Долгорукова, он повторил, и я взял его сторону, что это отвращение кровопролития возможно при условии разрешения офицерам ехать с оружием в руках на Дон.

Удовиченко не вернулся, и 13-го декабря я спросил Долгорукова: «Сколько ты можешь выдержать?» – «Два дня». – «Ну, – сказал я, – за это время мы успеем выторговать все, что нужно для офицеров». На фронте было тихо, и в Киеве не слышно было, как обыкновенно в дни боев, грохота пушек.

Того же числа вечером Долгоруков хотел послать от себя парламентеров, а Совет Министров вызвал Шелухипа и других украинцев, имевших связь с Директорией, также для переговоров с ней, но из всего этого ничего не вышло. Помню, я потом вызвал их к себе и говорил с ними.

О Шелухине я до конца остался мнения, что это цельная, убежденная и хорошая личность. О некоторых других я думал, как это люди не понимают, что гибнет то, что, казалось, им хотелось, чтобы существовало. Ведь они прекрасно знали мою точку зрения, они знали, что я не изменил Украине, они знали, что у меня было решено с Гербелем, что с первым появлением Антанты и существующий кабинет уходит и что я поручил Петру Яковлевичу Дорошенко с ними же вести переговоры о составлении нового украинского кабинета, конечно, не крайнего, но поддерживающего интересы Украины.

Они же должны были понять уже по примеру Центральной Рады, к какому развалу поведет Директория. Я предупредил кое-кого из них: «Директория тут останется шесть недель, потом и духом ее пахнуть не будет, тут будет большевизм». Я ошибся: Директория в Киеве сидела всего лишь три недели, но с первого же дня готовилась к бегству.

* * *

Вечером 13-го декабря я еще занимался делами. Впоследствии я узнал, многие люди думали, что у меня было что-то готово к бегству, по это неверно. У меня ничего не было приготовлено, и с немцами никакого сговора не было. Я просто верил в свою судьбу и знал, что так или иначе – выскочу. Единственное мое распоряжение было то, что я свою жену просил уехать ночевать из дома к знакомым, так как ходили слухи, что у меня же в доме есть люди, которые злоумышляют на меня.

Зная, что еще два дня Киев может держаться, я думал, что успею впоследствии о себе позаботиться. Единственно, что я приказал, это чтобы проходной двор в доме № 14 по Левашевской улице, недалеко от моего дома, был открыт, дабы я имел возможность внутренним двором, в случае надобности, пройти в штаб Долгорукова, а кроме того, на всякий случай, в одну знакомую квартиру, невдалеке от этого двора, приказал снести доху.

Вечером я все же сказал некоторым близким, чтобы они позаботились о том, куда им в случае надобности можно будет спрятаться. Между прочим, сказал это и генералу Аккерману, который мало понимал положение вещей и часто видел опасность там, где ее на самом деле не было, и, наоборот, не остерегался того, что в сущности могло явиться большой угрозой нашему существованию. Я узнал, что бедного Аккермана потом арестовали на третий день после того, как я уже сошел со сцены, причем он был в претензии на меня. Меня это очень удивило. Что же еще я должен был сказать кроме того, что я ему сказал, когда спросил его: «Имеете ли Вы, Александр Федорович, куда спрятаться в случае нужды, ведь дело, между нами сказать, плохо?» Я считаю, что я сказал и больше того, что был обязан сказать, и сделал это лишь потому, что видел, что он недостаточно отдает себе отчет в общем положении.

Я лег спать как обыкновенно. Ночью я получил часа в три телеграмму, в которой Винниченко тоном Наполеона требовал полной ликвидации Гетманства. Прочтя, я снова заснул и в 7 часов встал. Слышался сильный гул орудий, я вызвал дежурного офицера, который мне доложил, что части, защищающие Киев, «отходят на вторые позиции». Я понял, что это за вторая позиция, и подумал себе: «Вот тебе и два дня удержания Киева, и трех часов не удержат!»

Оделся. Ко мне явился комендант Прессовский и просил разрешения отпустить небольшую часть отдельного дивизиона, охранявшего меня, для выручки самого дивизиона, который ночью обезоружили. Я вышел на подъезд, поговорил с этим взводом и отпустил его. Мне было ясно, что дело идет к развязке. Отдельный дивизион считался лучшей частью, которую я приберег для последнего удара. Она состояла из великорусских офицеров, ее всегда мне хвалили. Я оставил этот дивизион в своем распоряжении и давал его только для специальных задач на фронте, а тут его обезоружили. Скандал! У меня больше никого не оставалось.

Сведения становились все тревожнее. Наконец, я получил уведомление, что арсенал взят, что военное министерство занято, следовательно, повстанцы были уже недалеко от нашего квартала.

Я пошел к себе, собрал свои бумаги, которым придавал значение, и в это время мне доложили, что меня зовет к телефону министр иностранных дел. Я подошел. – «Пан Гетман, пан Гетман, Эно приехал, я послал за ним автомобиль», – прокричал мне радостный голос Афанасьева. Вот, подумал я себе, бедный старик рехнулся, наверно, какой там к черту Эно, тут все уже рушится, и захлопнул телефон. Больше я голоса не слышал. Но этот знаменитый Эно прямо-таки опереточная личность.

В это время пришел ко мне Берхем. – «Чего же Вы ждете, ведь Вы погибнете!» – «Да мне некуда идти». – «Идите ко мне».

Я решительно не хотел идти к нему и отказался. Мне еще хотелось пойти к Долгорукову, и я вспомнил о проходном дворе на Левашевской. Выйдя из дому, я был в твердой уверенности, что туда еще вернусь, но, подойдя к воротам, я увидел, что они заколочены. Мое распоряжение о том, чтобы они были открыты, не было по халатности исполнено. Тогда мне ничего не оставалось другого, как, взявши адъютанта Данковского, зайти за дохою, надеть ее, взять извозчика и проехать кругом к Долгорукову на Банковую улицу через Институтскую. Меня никто не узнал.

Приехав к Долгорукову, я увидел, что у самого дома стоит пушка, которую заряжают, и стоят несколько офицеров его штаба, который, сознаюсь, был мне ненавистен. Я не хотел с этими господами вступать в необходимый для пропуска разговор и приказал Данковскому взять меня к себе на квартиру. Приехавши туда, он мне заявил, что долго тут оставаться нельзя, так как хозяева меня, наверно, выдадут.

* * *

Думали, думали, куда поехать, и я решил, что лучше всего, к турецкому посланнику. Я поехал к последнему, а Данковскому приказал поехать к Долгорукову и передать ему, что если нужно, я сейчас приеду.

Ахмед Мухтар-бей жил в гостинице «Палас», в двух комнатах. Сама гостиница была набита всякими людьми, которые сновались по коридору. Меня в дохе никто не узнал. В это время приехали, узнав мое местопребывание, несколько верных офицеров, которые мне сообщили совершенно безотрадную картину, что в сущности все уже кончено, но что местами еще дерутся.

Данковский вернулся и сообщил, что Долгорукову обо мне доложил, но что Долгоруков ничего ему не ответил. Данковский тоже подтвердил, что всякое сопротивление сломано.

Я сознавал, что все пропало. У меня была на душе тяжесть. Я думал, должен ли я все-таки отказаться от власти, или не следует этого делать. На меня повлияла раздающаяся где-то вдали пулеметная трескотня, и я подумал, что, вероятно, есть честные люди, которые дерутся до тех пор, пока они не получат сведения, что они освобождены от своих обязанностей и от присяги, и написал тут же на месте свое отречение от власти. А затем приказал начальнику штаба сдать таковой полковнику Удовиченко. Офицер повез эти две бумаги в штаб Долгорукова. Это приблизительно было около двух часов дня, но штаба Долгорукова уже не было, он рассеялся, и там уже примащивался штаб Директории. У моего офицера отняли бумаги, и он еле-еле сумел избежать ареста, только благодаря случайности он спасся.

Мне очень тяжело было сознание, что вся работа, все те переживания, через которые пришлось пройти в течение этих долгих восьми месяцев, все это рухнуло, и так бессмысленно.

Я вспомнил также, как восемь месяцев тому назад я, прожив 44 года на свете, еще мало знал жизнь, когда у памятника Владимира с такой доверчивостью пошел на эту каторгу, веря, что меня поймут.

За мной не пошли, но я остался глубоко убежденным, что Великая Россия восстановится на федеративных началах, где все народности войдут в состав великого государства, как равное к равному, где измученная Украина может свободно расцвести, где жизнь не будет пронизана насилием и справа, и слева, как до сих пор, что только тогда наступит покой, только тогда мы дойдем до периода нового, совместного, народного творчества, и нам не страшны будут ни Центральные Государства, ни Антанты того времени.

Content

Павел Петрович Скоропадский
Крах Украинской державы

Предисловие

Украинизация

Наступление большевиков

Обстановка в Киеве

Центральная Рада

Переворот

Создание Украинской державы

Вопрос о Крыме

Дон и Кубань

Убийство фельдмаршала Эйхгорна

Укрепление Украинской державы

Поездка в Германию

Крах Украинской державы