Ксения Бахарева

Блуждающий бумеранг

© Бахарева К., 2022

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2022

* * *

Все события, описанные в книге, являются исключительно плодом фантазии автора, совпадения случайны.

Бриллиант, упавший в грязь, все равно остается бриллиантом, а пыль, поднявшаяся до небес, так и остается пылью.

Китайская мудрость

1

Несмотря на бушевавший перестроечный 1987 год, за стеклянной витриной районного продуктового магазина красовалась глянцевая пустота. Старые заветренные свиные ноги местные жители размели еще вчера, и теперь чистые металлические противни призывно блестели из-за обшарпанного изогнутого стекла. К обеду в Минторге обещали завезти вареную колбасу, молочные сосиски и сахар по талонам, но как только поступит дефицитный товар, весть о нем разнесется по округе быстрее ветра, только бы успеть припрятать килограмм себе.

— Марина, когда ждать-то чего-нибудь путного?

В магазин ввалилась грузная пенсионерка с авоськой, которая жила неподалеку.

— Тетя Валя, к обеду обещали, но пока нет ничего, вы же видите…

— Надо будет очередь занять…

— На улице и занимайте сколько хотите. Если к обеду и привезут, пока примем товар, а там с двух до трех перерыв, так что раньше начала четвертого в магазине делать нечего! — продавщица, окинув взором стеллажи с пакетами поваренной соли, сухарей и сушек, от безделья принялась поправлять маникюр.

— А кушать что? Обед из топора варить? — вздернула густо накрашенные химическим карандашом выщипанные брови напористая Валентина.

От нахлынувшего беспокойства все ее большое тело заколыхалось и задрожало.

— Ой, скажете, теть Валь, вы вчера ноги брали, студень сварите пока…

— И точно, пойду, что зря глаза мозолить, — тетя Валя, взглянув на стеллаж, заставленный эмалированной посудой и гранеными стаканами, с пустой авоськой, прихрамывая, поплелась в старых резиновых сапогах к выходу.

— Ну, как дела на личном фронте, Мариш? — выглянула из подсобки бухгалтер Алевтина.

— Вчера своему благоверному сказала про развод, — отозвалась Марина, не отвлекаясь от подпиливания ногтей.

— И чё?

— Съел. Алевтина, ну сколько можно терпеть это бесконечное пьянство?

— Думаешь, развод что-то изменит?

— Не изменит, так хоть с меня ноша свалится. Не работает, не помогает, мозги последние пропивает, не помню, когда Оксанку трезвым видел, папашка липовый… Сколько уж живем порознь… Не то замужем, не то разведенка.

— Вот и будешь разведенкой… А про развод когда говорила, он трезвый был?

— Да нет…

— Так он и не вспомнит сегодня, что было вчера.

— Вещи соберу, выброшу на двор, сразу вспомнит!

— Так он не уйдет! Куда ему идти, в деревню возвращаться, в которой ни кола ни двора?

— А мне какое дело, мать сказала, что не пропишет его у себя в доме.

— Хозяюшка, принимай товар! — оборвал обсуждение наболевших проблем в личной жизни приехавший на грузовике Сергеич.

— Что привез?

— Отмечай накладные: колбаса вареная «Докторская» — 8 палок, колбаса вареная «Юбилейная» — 10 палок, сосиски «Молочные» — 7 кило. Сейчас принесу ящики.

Сергеич юркнул к грузовой машине, поставил один ящик на другой и метнулся в торговый зал.

— А сахар где?

— Нет сахара, не дали. Пряники есть и печенье.

— Да на кой мне эти пряники с печеньем, народ сахар ждет в начале месяца, даже по талонам невозможно купить. Лето на дворе, варенье варить надо!

— Что дали, то и привез. Бери пряники, свежие, в соседнем сельпо с руками оторвали…

— Мариш, мне кило сосисок отложи сразу и полкило «Докторской»! — на ходу бросила Алевтина и убежала отмечать накладные.

— А куда ценники пропали, Алевтина, ты не видела? — Марина торопливо разложила сосиски на вымытые белые противни, не забыв взвесить по килограмму себе и бухгалтерше.

— В коробке под прилавком посмотри! Мариш, тебя к телефону, срочно!

— Иду! Кому еще понадобилась?

Марина пробралась в узкую подсобку, в которой на полке с документами ее ждала снятая черная трубка телефона.

— Алло! — женщина опустилась на стул.

— Мариша, — со слезами прокричала мать. — Мы горим! Пожар! Хата горит! Скорей беги!

Опешившая Марина, даже не успев спросить у матери, вызвали ли пожарную, схватила сумку с молочными сосисками и выбежала из магазина. Три улицы до родительского дома она неслась что есть мочи, но было поздно. Пробираясь сквозь толпу собравшихся зевак, женщина, превозмогая запах гари, оказалась в густом дыму на пепелище родного дома. То тут, то там торчали обгоревшие дымящиеся балки, огонь молниеносно уничтожил строение, лишь посередине оголив обугленную кирпичную кладку печи. Все сгорело дотла… Построенный отцом и дядей деревянный добротный дом голубого цвета с уникальными резными наличниками двадцатилетней давности еще долго мог служить семье… Что теперь? Куда идти?

Через улицу, на скамейке напротив, глотая валидол, плакала мать, а рядом, безучастный к происходящему, сидел отец. Вокруг сновали соседки с ведрами, то и дело выливая воду на пепелище, что-то взволнованно кричали друг другу, причитая и охая.

— Мама, из дома что-нибудь вынести успели?

— Нет, дочка, только сумку с документами схватила, — продолжала лить слезы погорелица. — Я пока документы и деньги искала, балка рухнула на спину… Меня отец вытащил…

— Что случилось? Пожар отчего?

— Да разве поймешь… Боже мой, что теперь будет?

— А вещи Оксанкины?

— Ничего не спасли, доченька, ничегошеньки… — пуще прежнего зарыдала в голос Евдокия Петровна.

Подъехала громогласная пожарная машина, но, констатировав пепелище, уже не требовавшее тушения, удалилась на другой вызов.

Вскоре, расспросив сердобольных соседей, появился участковый милиционер и направился к скамейке, на которой приходили в себя Петриковы.

— Был дома кто-нибудь?

— Мать на огороде была, отец — в доме спал, а я — на работе…

— И что, не заметили, как все сгорело? — милиционер обернулся к заплаканной Евдокии Петровне.

— Я огурцы полола, собака забрехала, обернулась, а с хаты черный дым валит. Вбежала в дом, батька наш спал, вылила ведро воды на огонь, а пламя только сильней разгорелось. Николай начал задыхаться и кричать. В суматохе стала искать документы, сумку, деньги… Только нашла, а тут на меня балка свалилась, слава Богу, вытащил он меня, а так бы там и осталась… — сбивчиво пыталась описать пережитый ужас вмиг поседевшая женщина.

По испачканному ее лицу текли слезы, оставляя чистые бороздки, скатываясь на шею и чуть обгоревшую кофту.

— Хорошо еще, что все живы… У вас есть враги?

— Какие враги, товарищ милиционер? О чем вы? Почему сразу кругом врагов ищете? Имейте хоть каплю сострадания, у нас дом сгорел, нам некуда идти, мы понятия не имеем, где ночевать будем, где будет спать мой ребенок, а вы о каких-то врагах. Мой отец, Петриков Николай Николаевич, строил этот дом своими руками, а теперь…

— Не переживайте так, я вам, конечно, сочувствую, но, поймите, я просто делаю свою работу, проверяю поступившую информацию.

— Какую информацию? — опешила Марина.

— По характеру молниеносного распространения огня могу предположить, что это мог быть поджог. Что-нибудь необычное не заметили?

— Да какой поджог? Кому могло такое в голову прийти? — в голос зарыдала Евдокия Петровна, на что Николай Николаевич, по-прежнему безучастный ко всему происходящему, лишь молча дотронулся до ее плеча.

— Если что надумаете, вспомните — обращайтесь, а пока честь имею! — участковый нелепо приложил к фуражке руку, цокнул сапогами и был таков.

Слова участкового неприятно кольнули: Марине вспомнились угрозы, сказанные накануне пока еще законным супругом. В очередной раз он обещал сжечь дом или убить всех, кто встанет на его пути, но как можно всерьез воспринимать слова пьяного человека?

Замуж она вышла рано, но очень быстро поняла, что ошиблась с избранником, однако терпела ради маленькой Оксанки. Родившись в небогатой работящей семье, Марина выросла на примере родителей. С утра до вечера крутилась, помогая матери то в городе, то в доме. Однажды, сразу после окончания школы, на дискотеке ей понравился молодой человек, пригласивший на танец. Ей и самой, высокой и статной блондинке с длинными соломенными волосами, всегда хотелось научиться красиво танцевать, но что этот симпатичный парень выделывал с ней, бесконечно кружа в ритме танго! Разумеется, он выделялся среди остальных неумеек, топчущихся на месте, и Марина разрешила, чтобы привлекательный танцор проводил ее до дома.

Алик был родом из глухой деревни, в районном центре оказался благодаря учебе в профессионально-техническом училище и занятиям в ансамбле народных танцев, с которым порой выступал на сцене. Высокий шатен с длинными волосами «под пажа», большими голубыми глазами и великолепной фигурой понравился Марине. Вскоре сыграли свадьбу и стали жить с родителями невесты, поскольку в глухой деревне молодоженов ждали только покосившаяся изба да спившаяся после смерти отца матушка. Алик продолжал танцевать, постепенно запуская учебу, а вскоре и вовсе бросил.

Когда Марина поняла, что беременна, руководительницу ансамбля народного танца, в котором танцевал Алик, пригласили на работу в столицу, и любительский танцевальный коллектив распался. Молодой муж какое-то время повадился в одиночку ходить на дискотеки, все чаще прикладываясь к дешевому портвейну, а потом и вовсе запил… К тяжелому крестьянскому труду он приучен с детства, но был чрезвычайно ленив, поэтому наставления тестя и тещи пропускал мимо ушей, таская украдкой деньги из их кошельков на недорогую выпивку. Марина надеялась, что рождение ребенка повлияет на поведение несерьезного танцора, но его отлынивание от любой работы и ответственных занятий по уходу за дочуркой с каждым днем только усиливалось.

Когда маленькой Оксанке исполнилось полтора года, Марина, не без помощи родителей, смогла заочно окончить училище и устроилась работать в продуктовый магазин, а Алик продолжал болтаться без дела, отнекиваясь от навязчивых предложений родственников взяться за ум. Измучившись, Марина выставила некогда блистательного танцора и несостоявшегося мужа вон, как раз в тот момент, когда Оксанка заболела воспалением легких, а молодой папаша не изъявил желания сходить в аптеку за лекарствами.

Покинув дом Петриковых, Алик по-прежнему обременял Марину своим присутствием, всякий раз в пьяном угаре шантажируя то украсть ребенка, то подать в суд, то убить ее и поджечь дом… Вполне возможно, что именно Алик осуществил одну из своих угроз, после того как Марина объявила о разводе. Разумеется, она не видела, как он поджигал, но чувствовала, что готовился к этому. И если в кромешной тьме прошлой ночью ничего не получилось, то только оттого, что накрапывал дождь. Впрочем, он мог под ночным дождем что-то приготовить, облить, а днем оставалось только спичку поднести…

— Отец, это он, — прошептала Марина, — он поджег дом, я уверена.

— Знаю, Мариша, догадался.

— Что теперь? В милицию заявить?

— Не надо никаких заявлений и разбирательств, дочка. Будет проще, если об этом никто не узнает, да и тебе не станет легче, если его посадят. Он все-таки отец твоего ребенка.

— Простить человека, который оставил нас без крыши над головой?

— Теперь, когда знаешь, что это его рук дело, главный козырь у тебя: при каждом его приближении, при малейшей угрозе говоришь, что заявишь в милицию и посадишь в тюрьму. Он трус, побоится, теперь он для нас не опасен… А с жильем решим что-нибудь…

— Папка, я тебя так люблю! — Марина обняла отца, облегченно вздохнув.

2

Соседи, близко к сердцу приняв беду, то и дело подходили к скамейке, на которой расположились погорельцы, жертвуя кто деньги, кто куртку, подушку или одеяло. Вскоре собрался приличного размера баул, завязанный из потрепанного верблюжьего одеяла. И все же надо было срочно какую-то одежонку купить дочери, которая находилась в детском саду и не знала, что произошло. Хорошо, что на дворе лето и до наступления холодов еще есть время справиться с бедой.

Подруга юности Евдокии Петровны — тетка Клавдия — неожиданно предложила кров в своем маленьком доме.

— Евдокия, живи с Николаем пока у меня в тесноте, да не в обиде. Жалко, Маришку с Оксанкой принять негде, так ведь у нее муж законный имеется, может, он и позаботится, али как?

— Муж — объелся груш, — тихо пробормотала Марина, уставившись на обгоревшие руины. — За несколько минут с двухлетней дочуркой на руках осталась без крова. Я у Алевтины поживу пока, а там видно будет…

В надежде на временное гостеприимство Алевтины, Марина все с той же сумкой с сосисками вернулась в магазин, у входа перед закрытыми дверями собралась взволнованная толпа страждущих полакомиться свежим дефицитом.

— Что не открываешь, Маринка, обед уже давно закончился! — закричала тетка Валя, устав от варки студня из позавчерашних свиных ног.

— Не кричи, тетка Валя, не гуляла я и не обедала, беда у меня, дом сгорел!

— Придумаешь тоже, только бы не работать! — взбесилась толпа неугомонных голодных пенсионерок и мамочек с колясками.

— Неужели никто не слышал про пожар на улице Лесной? Вот бабы! Нечего трещать языками, сейчас открою…

Собравшись с духом, продавщица протиснулась в подсобку, в которой корпела над отчетными документами Алевтина.

— Ну что там у тебя? Что случилось?

— Дом сгорел, в один миг, представляешь, все пропало, ничего не осталось, мамка только документы и деньги успела вынести…

— Ой, мамочки! Ужас-то какой! Живы все?

— Слава Богу!

— Вот и не печалься, добро — дело наживное. Что думаешь делать?

— Пустишь к себе пожить вместе с Оксанкой?

— А чего ж не пустить? Живите! Только сначала с оголтелой толпой покупателей придется разобраться, еще немного и магазин разнесут, а то, чего доброго, и подожгут…

— Типун тебе на язык! Спасибо, подруга! Я поживу недолго, мы обязательно что-нибудь придумаем!

До конца рабочего дня справившись с шумными покупателями и распродажей дефицитных колбасных изделий, Марина закрыла магазин на замок с засовом ровно в шесть вечера, чтобы успеть в детский сад за Оксанкой.

— Привет! — услышала за спиной приятный голос и обернулась. — Это тебе! — недавний знакомый нежданно-негаданно встретил ее с цветами.

Красивый букет белоснежных роз после пепелища на месте родного дома показался чем-то нелепым, из области недосягаемого и непостижимого космоса.

— Спасибо, Данила, мне и поставить-то некуда теперь…

— Почему?

— У нас сегодня дом сгорел… дотла…

— Все живы?

— Да, спасибо…

— Вот и хорошо… Значит, сейчас куда? — Данила обнял женщину за хрупкие плечи, нежно погладил по соломенным волосам и мягко притянул к себе.

От прикосновения крепких и заботливых рук Марина вдруг испытала безрассудное, прежде неведомое чувство защищенности, как будто навеки вымощенная каменная крепость возникла вокруг и ничего более не страшно.

— В детский сад за дочкой… — прошептала Марина и заплакала.

После того, что случилось, вторую половину дня она стойко держала удар, но теперь, почувствовав мужскую защиту, захотелось выплакать обрушившееся горе.

— Не плачь, Маришка, я с тобой, и ничего не бойся! — вытирал он соленые слезы. — Успокоилась? Пошли в детский сад?

— Пошли…

Маленькая Оксанка, играя в песочнице детского сада, приметив маму, тут же побежала навстречу и остановилась, с удивлением глядя на незнакомого дядю.

— А ты кто?

— Я — Данила, а ты?

— А я — Асяна, — не вполне научившись выговаривать свое имя, представилась девочка.

— Пойдешь со мной? — Данила протянул руку пухленькой малышке с озорными светлыми кудряшками, и к большому удивлению Марины девочка в красном платьице в белый горошек тут же дала незнакомому дяде ручку и потопала рядом с ним.

— Ты волшебник, что ли? Почему она с тобой пошла с такой легкостью? Она ведь, кроме меня и бабушки с дедом, никого не признает!

— Вот видишь, она, как и ты, сразу почувствовала, что можно доверять тому, с кем будет жить.

— Что ты имеешь в виду?

— Что теперь мы будем жить вместе у меня дома.

— Как это? Я тебя едва знаю…

— Вот и познакомимся поближе. Где сейчас твои родители?

— У тетки Клавы… Я вообще-то договорилась первое время пожить у Алевтины… У нее свой дом, и живет она совершенно одна.

— Я не понял, ты что — против? Я же тебе сказал: я с тобой, ничего не бойся!

Странно, но женщина действительно совершенно успокоилась и перестала бояться того, кто с такой легкостью завладел сердцем ее замкнутой дочери.

Отворив чуть покосившуюся калитку на окраине района, Данила с Оксанкой и Мариной прошли к небольшому палисаднику, где за столом чаевничали хозяйка дома тетка Клавдия и Евдокия Петровна с Николаем Николаевичем.

— Внучечка наша любимая пожаловала! Где ж теперь, милая, тебе жить придется, — принялась причитать бабуля.

— Мама, папа, тетя Клава, познакомьтесь — это Данила!

— Здрасьте! — Евдокия Петровна, воспитанная в старых традициях, неодобрительно глянула на замужнюю дочь, прогуливавшуюся с незнакомым молодым человеком. — Еще не развелась с первым, а уже второй на горизонте замаячил! Лучше бы с ребенком больше занималась!

— Евдокия Петровна, — вступился за Марину Данила, — не переживайте, я забираю Марину и Оксанку к себе, теперь они будут жить со мной…

— Как это? При живом-то муже? Это некрасиво и неудобно, и не принято…

— Мам, а поджог устраивать удобно?

— Евдокия Петровна, — продолжил гнуть свою линию Данила, — мы сейчас с Мариной в универмаг съездим, а вы пока Оксанку покормите, мы скоро вернемся. Да, и цветы поставьте, пожалуйста, в вазу!

— Это мы мигом, — подмигнула довольная новым поворотом тетка Клавдия, чуть уколовшись шипами роз.

— Не переживай, мать, парень дело говорит, что нам с того зятя непутевого, может, хоть с этим парнем повезет дочке, пусть живут вместе, нам-то пока негде разгуляться, — поставил точку мудрый Николай Николаевич.

Перед закрытием универмага молодые люди успели купить детскую раскладушку и на первое время кое-какую одежду девочке. Прежде чем забрать Оксанку от бабушки с дедушкой, Данила заскочил домой предупредить близких о намерении привести в квартиру женщину с ребенком.

3

Переступая порог нового для нее дома, Марина чувствовала большую неловкость перед родителями Данилы, однако двухлетнюю дочурку пора было укладывать спать, тем более хозяйка трехкомнатной квартиры — Вера Иосифовна — в одной из комнат уже постелила ребенку на новой раскладушке чистую постель, аккуратно сложив на стуле обновки.

Марина, тронутая гостеприимностью чужих людей, со светлой благодарностью осталась в благоустроенной квартире, тем более выбор у лишенной крова женщины, увы, был невелик. К тому же Оксанка, одаренная обновками, быстро освоившись, присмотрелась и тут же подружилась с Федором Васильевичем, отцом Данилы, доверила ему свои детские секреты, а после подхватила плюшевого мишку и заснула на новом месте крепким сном.

Ночь, проведенная на раскладном диване в квартире едва знакомого парня, окончательно убедили Марину в том, что теперь в ее жизнь ворвался честный, справедливый, заботливый и любящий человек, о котором уже давно и не мечталось.

Еще месяц назад она и не подозревала о существовании Данилы. Измученная неудавшейся семейной жизнью, молодая женщина просто не могла без брезгливости смотреть на других мужчин, ибо все они казались ей похожими на непутевого мужа. И в тот день, когда Данила впервые предстал перед глазами, она не обратила на него внимания.

Случилось это на следующий день после дня рождения Алевтины, на котором Марина, почувствовав себя жалкой и несчастной, выпила слишком много вина, закончив торжество в обнимку с унитазом.

Конечно, утром у нее раскалывалась голова. Еле заставляя себя работать, Марина то и дело пила минеральную воду и выходила из магазина подышать свежим воздухом.

— Я бы тоже не смог долго находиться в магазине! — отвлек продавщицу от тупой головной боли проходивший мимо молодой человек.

— И чем вам магазинчик не угодил?

— Да нет, магазин тут ни при чем. На улице — благодать! Не усидеть в душном помещении, особенно когда торговать не чем!

— Хозяюшка, мне бы водочки! — на горизонте появился потрепанный мужичок в мятом пиджачке на велосипеде, подъехал к крыльцу, попытался слезть с двухколесного транспортного средства, но в этот момент одну штанину его изношенных брюк зажевала цепь, так что бедный выпивоха плюхнулся на землю.

— Митрич, тебе, видать, уже хватит. Да и одиннадцати еще нет, — первый раз за утро улыбнулась Маринка.

— Выручай, милая, трубы горят, нет больше сил терпеть!

— Так пятнадцать минут еще до одиннадцати, не имею права!

— А как помру прямо у крылечка, кто виноват будет, Маришка?

— Так ты и будешь виноват, в тебя ж насильно никто не вливает! — женщина только представила рюмку водки, и мерзкая тошнота вновь подкатилась к горлу.

— Ох, плохо мне! Ой, помру! — простонал Митрич, освободившись от велосипедной цепи, и упал навзничь.

— Смотрите, Марина, и в правду сейчас помрет мужичок! — усмехнулся парень, с интересом наблюдая за происходящим.

Испугавшись, женщина поспешила к лежащему на земле с закрытыми глазами любителю выпить.

— Митрич, ты чего? Помирать, что ли, собрался?

— Ой, плохо мне, помру, если не выпью!

Марина побежала в магазин, схватила поллитровку дешевой водки и принесла Митричу, тот тут же открыл глаза, мастерски откупорил бутылку и за одно мгновенье осушил содержимое.

— С тебя 5 рубля 30 копеек, симулянт несчастный! — разозлилась Марина.

— А нету! — повеселел Митрич, встал на колени и попытался подняться, но тут же опять упал.

— Как это нету? Я, по-твоему, должна свои выкладывать?

— Не переживайте, Марина, возьмите мои, — протянул молодой человек пять рублей с мелочью. Меня зовут Данила Федоров.

— Спасибо, конечно, я — Марина.

— Вы до которого часа на работе?

— До шести.

С тех пор Данила приходил к концу рабочего дня Марины с цветами, каждый вечер провожая до детского сада.

Однажды на их пути повстречался Алик. Нетрезвой походкой он направлялся к магазину за добавкой, да опоздал.

— У нас уже и ухажер появился! Зря времени не теряешь! Чё ты лезешь к моей жене?

— Заткнись! — не выдержала Марина.

— Заткнусь, если денег дашь!

— Отвали, нет у меня денег для тебя!

— А я тогда Оксанку заберу, ничего ты мне не сделаешь, у меня в ментовке знакомые есть, помогут лишить тебя родительских прав!

— Сейчас я тебе помогу! — встрял в семейные разборки Данила, — держи пять рублей и чтоб я тебя больше не видел, понял? — Данила протянул пятирублевку и для большей доходчивости заломил Алику руку так, что он взвыл от боли.

— Понял, понял, отпускай уже, больно!

Теперь Марина, вытянувшись на раскладном диване, вспоминала знакомство с Данилой с улыбкой, понимая, что за месяц успела привязаться к человеку, который сумел быстро устранить практически все ее житейские проблемы.

4

На следующий день после неожиданного переезда, в свой законный выходной Марина отвела Оксанку в детский сад, и они с Данилой отправились гулять в парк. Все было настолько романтично, что казалось чудесным сном, потому что в жизни так хорошо не бывает. Смеясь, они катались на качелях, целовались под ивой у пруда, рассказывали смешные истории и понимали друг друга с полуслова, будто знакомы сто лет.

Марина безрассудно отдалась нахлынувшему чувству женского счастья.

Время пролетело как одно мгновенье. Зимой она оформила развод с Аликом, но официально регистрировать отношения с Данилой не спешила. После пожара ее отец, офицер государственной безопасности в отставке, выхлопотал комнату в общежитии, встал на очередь на квартиру. В общем и целом жизнь в семье Петриковых наладилась.

С матерью Данилы, Верой Иосифовной, Марина уживалась прекрасно, новая бабушка души не чаяла в Оксанке, чуть ли не каждый день балуя то любимыми блинчиками с мясом, то оладушками с вареньем, то воздушным картофельным пюре. Огорчали лишь периодические продолжительные запои Федора Васильевича, который перестал стесняться новых жиличек на второй месяц их проживания, неделями не выходил из квартиры, бесконечно пил пиво и, не доходя до туалета, справлял нужду где попало. Однако и к этому неудобству женщина вскоре привыкла, не перевоспитывать же зрелого человека, который по возрасту годится в отцы.

— Завидую я тебе, подруга! — то и дело повторяла Алевтина, с грустью глядя, как практически ежедневно Данила топтался у магазина, дожидаясь Маринку с работы.

— Я и сама себе завидую. Думаю, что счастье, которое буквально свалилось на голову, сон. Неужели оно мне дано за все страдания с Аликом?

— Вымученное счастье?

— Нет, скорее заслуженное… Знаешь, порой просыпаюсь ночью, смотрю на спящего Данилу, разглядываю его красивое тело, крепкие руки, брови, едва пробивающиеся усики, густые длинные ресницы, мягкие волосы и думаю: так сильно его люблю, кажется, если, не дай Бог, заболеет или что случится, я, наверное, жизнь за него отдам!

— Ого, ты бы про ребенка больше думала!

— Ребенок — это другое, я — мама, я нужна Оксанке, и она мне тоже, но здесь какое-то невиданное всепоглощающее чувство…

— Чувство полной самоотверженной жертвенности всегда было присуще славянским женщинам. Похоже, ты — не исключение, раз способна на бескорыстную самоотдачу. Смотри, он привыкнет, что ты во всем ему угождаешь, растворившись в нем, забывая про себя и дочку.

— Ну что ты, про Оксанку не забываю. Да и не исполняю каждую его прихоть. Просто люблю…

— Может быть, это не любовь, а простая человеческая благодарность за то, что теперь у тебя есть нормальная семья, крыша над головой, достаток?

— Нет, Алевтина, ты не права. Согласись, чувство благодарности выглядит как-то иначе.

— Скоро ты начнешь жить только интересами Данилы, забывая про свои мечты, а он твою жертвенность никогда не оценит.

— Алевтина, завидуй молча, у тебя-то на личном фронте давненько без перемен. Твой огромный дом пуст. Все своими интересами живешь. Бывай! — Марина, улыбнувшись, распахнула дверь, поцеловала Данилу и вручила ему авоську с провизией.

5

Наступил апрель. В то утро Марина с Оксанкой отправились в поликлинику, а Данила — на привычную пробежку. Только после часа тренировки, взмокший от нагрузок, он подбежал к подъезду и обнаружил, что забыл взять ключи от квартиры. Пришлось опуститься на скамейку и терпеливо ждать своих любимых женщин.

— Какие люди, давненько не виделись! — Данила поднял голову и увидел перед собой настоящего пижона в распахнутом белом длинном плаще, светлом костюме, черной атласной рубашке с повязанным поверх платком и светлых лакированных туфлях. Данила не сразу узнал одноклассника Никиту Мазовецкого.

— Да уж, классно выглядишь, какими судьбами? Давно вернулся?

— Так месяц уж точно тут торчу.

— Где был, что видел?

— Много колесил по Союзу, где только не бывал… Ты заходи вечерком ко мне, посидим, расскажу.

— Все там же живешь?

— Третий этаж, квартира 35.

— А родители где?

— Уехали в деревню жить.

— А сестра?

— Замуж вышла и укатила с мужем в Москву. Ладно, чувак, спешу я, рад был повидаться. Заходи вечерком, есть о чем поболтать!

— Зайду, зайду…

Данила Федоров с откровенной завистью проводил взглядом одноклассника: «Кто бы мог подумать, что из долговязого Никиты вырастет такой разодетый фраер, который колесит по всему Советскому Союзу! В школе ничем особенным не выделялся, с учителями не спорил, в драки не лез, смышленым был, правда, много читал, и законов не нарушал, в отличие от Данилы…»

Свои первые две судимости Данила Федоров заработал по малолетству за грабеж и кражу. И не было каких-либо особых причин, чтобы двенадцатилетний ершистый подросток вдруг стал уголовником. Однажды на тренировке по легкой атлетике случайно подслушал разговор тренера, из которого следовало, что спортсмена из него не выйдет из-за отсутствия природных данных и целеустремленного характера. Забросив спортивную секцию, Данила очутился на улице, на которой по обыкновению болталась без дела шпана во главе с Дуремаром.

Кто наделил главаря уличной компании таким прозвищем, Федоров понятия не имел, но охотно подчинился этому высокому блондину с длинными прямыми вечно немытыми волосами. Дуремар был на несколько лет старше и определенно обладал не только авторитетом среди пацанов, но и невесть откуда почерпнутыми умными мыслями о том, что не в деньгах счастье, а в их количестве, и если не пойман, то не вор.

Поначалу шпана промышляла в центре города в универмагах с самообслуживанием, пряча за пазухой конфеты и шоколадки, потом пацаны начали чистить плохо закрытые и неохраняемые сумки у бабулек или мужичков на подпитии. И вскоре дошли до открытого грабежа. Однажды оказалось, что разодетый толстый дядька, у которого Данила вырвал добротную кожаную сумку, жил в соседнем доме и узнал юного грабителя, поэтому без промедления заявил в милицию.

Так несовершеннолетний Федоров попал в Могилевскую специализированную колонию, но ненадолго: Фемида была к нему благосклонна, вместо реального срока Данила получил только половину. И все же год, проведенный в местах не столь отдаленных, мало чему научил, поскольку, выйдя на свободу, подросток тут же оказался все в той же компании Дуремара.

За год знакомая шпана стала взрослее и опытнее: отныне переквалифицировалась на квартирные кражи. Кто-то искал информацию об очередной жертве, кто-то следил за объектом, кто-то стоял на шухере, а кто-то лез через форточку, чтобы обнести зажиточную квартиру.

Дуремара и всю компанию милиционеры задержали на сдаче краденого в комиссионке, так что Данила, погуляв на свободе всего пару месяцев, вновь угодил в Могилевскую специализированную колонию для несовершеннолетних.

Только на этот раз, несмотря на опять же небольшой срок наказания, жизнь в спецучреждении оказалась куда жестче, поскольку на пути Данилы очутился десятилетний уголовник, осужденный за жестокое убийство одноклассника в ванной из-за желания обладать фирменными джинсами марки «Левис». Отныне наглый убийца-малолетка держал Данилу в постоянном страхе, вынудив в полном отчаянии дважды резать себе вены.

Колония если не перевоспитала Данилу Федорова, так хоть отбила желание что-либо красть раз и навсегда. Освободившись, он прекратил всяческое общение с шайкой Дуремара, окончил профессионально-техническое училище и устроился на спичечную фабрику. И даже Марина, с которой он связал свою жизнь, ничего не подозревала о его бурном уголовном отрочестве.

— Ты чего тут сидишь? — у подъезда появилась Марина.

— Ключи забыл. Что врач сказала? Оксанку в садик отвела?

— Да, все хорошо, пойдем домой. Тебе во вторую смену?

— Нет, у меня сегодня выходной, я проголодался, есть, что поесть?

— Ну конечно, идем!

6

Тем же вечером Данила заглянул в дом напротив к Никите Мазовецкому. Обыкновенная хрущевка была обставлена, по всей вероятности, его родителями в соответствии с духом конца 1980-х: на стене висел узорчатый бордовый ковер, в проходной большой комнате — привычная для советского быта секция из окрашенного шпона да пара кресел в углу. Венчал обстановку примостившийся у балкона с глухими занавесками цветной телевизор «Электрон» на тумбочке с тонкими длинными ножками. В центре зала на круглом обеденном столе на салатовой скатерти с вышитыми розами красовалось несколько недопитых бутылок советского шампанского.

— Молодец, что зашел, рад тебя видеть, старина! — обнял Данилу Мазовецкий. — Полусладкого шампусика?

— Не откажусь! — рухнул на кресло Данила.

— За встречу на родной земле! — звякнул хрустальными бокалами Мазовецкий.

Шипучий напиток с мелкими искристыми пузырьками и приятным вкусом слегка развеселил.

— Рассказывай! Что делаешь на грешной земле? — спросил Никита.

— Работаю на спичечной фабрике…

— Женат?

— Нет, живу с девушкой и ее ребенком.

— Слушай, я помню, ты в колонию, кажется, угодил в шестом классе.

— Было дело… Да и в седьмом. Так, по малолетству попался на грабеже и краже. А ты как? Чем занимаешься?

— Так, езжу по белу свету… Чувак! Мир надо видеть, наш Советский Союз — огромный, представляешь, где я только не был: и в Ереване, и в Ростове-на-Дону, в Тбилиси и Прибалтике… Про Москву и Ленинград вообще молчу. Тысячу раз Петропавловскую крепость и Мавзолей видел.

— И что ты там делал?

— Много чего разного. Слушай, ты же в колонии в карты резался? — Никита достал новенькую колоду, слегка помял ее и виртуозно выгнул половинки в разные стороны, чтобы мгновенье спустя положить карты между большим и указательным пальцем и незаметно вытянуть нижнюю, толкая назад верхнюю.

— Так мы же на интерес играли, — удивился Данила ловкости рук Мазовецкого.

— Какой может быть интерес в колонии? — не понял Никита.

— Продукты из посылки, конфеты, печенье или сделать то, что прикажет выигравший.

— Сыграем в очко?

— На интерес?

— Я без интереса не играю.

— Я денег с собой не брал.

— Давай под запись?

— А давай! — оживился Данила, вспомнив, как избыток свободного времени в колонии позволил ему выйти практически на уровень профессионального игрока.

Впрочем, несколько лет он не играл и мог потерять форму.

— Я знаю, большая часть карточных игроков рождается в местах не столь отдаленных. Некоторым удается постичь опыт старших, — ловкими движениями рук Никита сдал по две карты.

— Еще, — задумчиво произнес Данила, глядя на сданные ему десятку и короля. Мазовецкий сдал нижнего туза.

— Перебор! — вздохнул Данила.

В ответ Мазовецкий тут же оформил очко. Через час с небольшим Федоров уже был должен бывшему однокласснику приличную сумму. Нет, он не сдавался без боя, иначе бы долг приблизился к тысяче рублей, а так всего триста рубликов, что равнялось двум его месячным зарплатам.

— Я отдам, честное слово, Никита, отдам! — твердил расстроенный проигрышем Федоров.

— Давай сделаем так: в девять ко мне придет человек, мы с ним сыграем, ты мне поможешь, и я прощу тебе этот долг.

— Что я должен делать?

— Мы с тобой сыграем в одни руки, подавая друг другу определенные знаки.

— Согласен.

В начале десятого прибыл гость. Евгений Фурман слыл человеком зажиточным, поскольку работал на торгово-распределительной базе и сумел сколотить некоторое состояние на торговле дефицитом.

Лысоватый мужчина еврейской наружности лет сорока находился в отличном азартном настроении и уже был слегка навеселе.

— Добрейший вечерок, я не опоздал?

— Нисколько, Евгений Абрамович! Знакомьтесь, это мой давний приятель, одноклассник, с которым я не виделся больше десяти лет, Данила.

— Очень приятно, — Евгений Абрамович пожал слегка потную руку.

— Прошу к столу! Шампанского?

— Не откажусь, хотя предки считали, что градус надо понижать! Стало быть, подпольный катран… Я как-то всегда представлял его себе как закрытое ресторанное заведение с множеством балдахинов вокруг большого круглого стола, покрытого зеленым сукном, словно бильярдный стол. А рядом — уютный столик с изысканными кушаньями…

— Ну что вы, Евгений Абрамович, разве не знаете, что в наше время надо быть на чеку и соблюдать конспирацию?

— Да-да, разумеется, но воображение работает независимо от необходимой конспирации…

— Итак, начнем с условий. Предлагаю играть на запись. На месте не расплачиваться, — Никита как бы невзначай выглянул через отодвинутую штору в окно — вдруг милиция нагрянет.

— Согласен, — тут же поддакнул Данила в надежде отыграть проигранную кабалу.

— Ставка — 100 рублей, за рога — 200. Катаем?

— Катай уже!

Мазовецкий открыл «новую» колотушку, филигранно растасовал и сдал, довольный, как по-разному скользят в руках карты с «картинкой», намедни натертые сухим мылом, и карты-знаки, чуть покрытые канифолью. Для начала Никита специально проиграл незначительную сумму сопернику, зная, что эти деньги непременно вернутся. Тонкий знаток психологии, Мазовецкий понимал, что для любого азартного игрока легко выигранные деньги страшнее первого укола для начинающего наркомана.

— Ну что, Евгений Абрамович, катит масть?

Евгений Абрамович не мог знать, что угодить к катранщику по прозвищу Маза означало попасть на деньги. Раз за разом Евгений Фурман проигрывал, не замечая, как партнеры ловко играют в одни руки.

— Ах, боже мой, опять мимо! Давай еще, сейчас точно отыграюсь! — огорчался Фурман, подливая в бокал шампанского.

Уже через час преуспевающий торговец не мог держать себя в руках и контролировать азарт, а чрезмерность в любом деле никогда до добра не доводила. Карточные игры — не исключение, поскольку всегда это игры со Случаем, Роком или Судьбой. Весь вечер и всю последующую ночь Фурман играл со Случаем так, что напрочь потерял счет времени. Евгений Абрамович был уверен: даже если он сейчас опять проиграет, то подумает, что до выигрыша ему не хватило капельки фарта, а завтра повезет обязательно. В конце концов, маячащий призрак легкого богатства лишил азартного служащего торгово-распределительной базы возможности осознанно контролировать свои действия.

Хмельной Евгений Абрамович Фурман ушел из подпольного катрана только утром. Он был пьян и очень расстроен, потому что на этот раз отыграться не удалось. За одну ночь проигрыш состоятельного человека составил 11 тысяч советских рублей.

— Когда ждать кабалу? — напоследок поинтересовался профессиональный катала по кличке Маза.

— Как только, так сразу, не волнуйся!

7

Марине не спалось, в щемящей тревоге она прождала Данилу всю ночь. За год совместной жизни это был первый случай, когда молодой человек был не с ней, и, что самое ужасное, понятия не имела, где он.

Только утром, когда все приличные люди уже доедали пышущую жаром яичницу-глазунью и попивали поднимающий бодрость духа кофеек, она услышала, как открывается входная дверь.

— Ты где был? — Марина мигом накинула халат и метнулась навстречу Даниле.

— Только не надо допросов! Я — спать!

— Тебе же на работу сегодня! Ты где был? — женщина пыталась растормошить рухнувшего на диван Данилу, от которого за версту разило перегаром. — Ты с кем пил?

— Отстань! Дай поспать, потом, все потом… — прошептал Федоров и уснул мертвецким сном, изредка посапывая и улыбаясь.

Интуиция ее никогда не подводила. Вот и сейчас сразу почувствовала неладное. Она и сама все прожитое вместе с Данилой время твердила, что так хорошо долго быть не может, вот-вот сон закончится, она проснется, и все будет, как обычно, буднично, серо, тяжело и гадко. «Неужели счастье уходит? Почему так быстро?» — подумала женщина и с грустью засобиралась с дочкой в садик, а потом и на работу.

Стоя за прилавком, Марина долго смотрела в одну точку, с тоской вспоминая конфетно-букетный период отношений. Никогда прежде он не позволял себе повысить на нее голос, всегда был заботлив и ласков. Что могло случиться? Так ли хорошо она знает любимого человека, чтобы всецело доверять ему? Почему не ночевал дома?

— Девушка, покажите мне этот кусочек! — настойчиво отвлекла от грустных мыслей немолодая дама в коричневом болоньевом плаще и смешном малиновом вязаном берете, из-под которого торчали редкие накрученные пряди седых волос.

Марина просунула руку в витрину, на которой залежались большие куски старой говядины.

— Этот?

— Нет, правее, пожалуйста!

— Этот?

— Да, переверните, пожалуйста! Да что ж одни кости и жилы везде, — жалобно простонала дама в малиновом берете.

— Не нравится — не берите, другого мяса не будет! — грубо оборвала Марина.

— Пожалуй, я возьму первый кусочек, только он великоват, а можно разрубить на две части?

— Нельзя! Кому я этот обрубок продам? Берете? — продолжала хамить расстроенная Марина.

— Да, беру, что ж поделать… Что ж вы, милочка, как с цепи сорвались? У вас неприятности?

— Вам завернуть? — Марина готова была сорвать злость на ни в чем не повинной женщине.

— Да-да, заверните…

Марина, заворачивая в серую толстую бумагу кусок старого мяса с огромной торчащей костью и синими жилами, сама удивилась нечаянно нахлынувшей грубости, но остановиться уже не могла и, плюхнув на весы сверток, почти гаркнула:

— 4 рубля 23 копейки!

— Ох, боже мой, чего ж так много?

— Берете?

— Что ж мне остается, коли блата в торговле нет… Не волнуйтесь, милочка, все наладится! — покупательница в вязаном берете с нескрываемым сочувствием посмотрела на Марину большими светло-голубыми глазами, чуть дотронувшись до ее плеча.

От проявленного вежливого тона в ответ на грубое хамство Марине стало стыдно, и она тихо прошептала:

— Извините, не знаю, что на меня нашло, просто дома неприятности… Извините…

Дамочка в вязаном берете благодарно улыбнулась, положила сверток с мясом в авоську и направилась к выходу.

— Что это было? — из подсобки высунула голову Алевтина.

— Сама не знаю, буря в стакане.

— Случилось что?

— Мой сегодня не ночевал, пришел домой утром, завалился спать, а перегаром за версту несет.

— Эка невидаль, любому мужику порой хочется расслабиться! А ты думала, что на цепь, как пса, посадила?

— Алевтина, ну почему на цепь? Мы всегда с ним вместе, доверяем друг другу!

— Это ты ему доверяешь, дуреха! А он? Где хоть был, сказал? — не унималась бухгалтерша.

— Нет, спать сразу отправился… Понимаешь, ему на работу сегодня, а он — спать! Уволят же!

— Может, ты полюбила человека, которого сама себе придумала? Так бывает!

— Алевтина, я-то полюбила, а ты — всю дорогу одна маешься! — перевела стрелки с одной неприятной темы на другую Марина.

— И правда, я бы тоже расслабилась, как Данила, от таких занудных речей, но надо работать!

Алевтина вернулась в подсобку считать дебеты с кредитом, а Марина — скучать за пустым прилавком, пока какой-нибудь случайный посетитель не удостоит своим вниманием зияющий пустотой провинциальный магазин.

8

Через несколько дней Маза набрал номер телефона Фурмана.

— Евгений Абрамович, я надеюсь, что вы — честный и порядочный человек, именно поэтому пригласил вас к себе домой. Скажите, мне долго ждать кабалу?

— Никитушка, дружище, деньги будут, но нужно время, сумма большая, сам понимаешь.

— Пять дней прошло, мне кажется, этого достаточно. Вы — человек не бедный, на аркане никто не тянул вливаться в наше сообщество. Так что завтра, будьте так любезны, сдержать слово.

— А если я не успею?

— Вам напомнить, что невозврат проигранного долга имеет последствия? Вы же не хотите, чтобы вас называли фуфлыжником? После этого с вами не сядет играть ни один порядочный человек. Я повторяю: жду до завтра.

…На следующий день Маза отыскал адрес карточного должника и отправился в частный сектор недалеко от центра районного города. Неказистая с виду зеленая деревянная постройка, обнесенная забором, расположилась на пригорке извилистой улочки, и припарковать «жигуль» Мазовецкому у разросшегося куста сирени оказалось довольно сложно.

Постучавшись в калитку, обрамленную фигурным кованым железом, Маза терпеливо прождал минут пять, но, заметив легкое движение белой тюлевой занавески за окном, просунул руку через калитку, отодвинул щеколду и подошел к крыльцу. Дверь была заперта. Из-за отсутствия звонка непрошеный гость настойчиво постучал, но в ответ — опять тишина. Недолго думая, катала в элегантном белом плаще разогнался и вышиб дверь плечом.

В прихожей стоял с кухонным полотенцем в руке испуганный Фурман в белой майке и черных семейных трусах, а за ним супруга в бигуди и махровом длинном халате.

— Евгений Абрамович, вы не рады?

— Ну почему же?

— Так почему не отзываетесь, не открываете на мой настойчивый стук в дверь? — Маза весь в белом дерзко прошел в зал и уселся на стуле возле обеденного стола, блеснув золотыми запонками на рукавах шелковой рубашки. — Вы готовы вернуть кабалу?

— Я же просил, я не успел… — оправдывался Фурман, отправляя жену в спальню, чтобы не мешала мужским разговорам.

— Мне с вами шутить некогда, завтра я объявлю вас фуфлыжником, если к вечеру не получу то, что задолжали. И не вздумайте скрываться, у вас же жена, дети. Подумайте про них. Напомню, что в таких случаях жену должника ждет групповое изнасилование, а детей и вовсе на тот свет отправят. А вам, Фурман, придется работать на меня. Сделайте одолжение, вечером с кабалой сами ко мне наведайтесь, чтобы я больше не беспокоился.

Маза кокетливо глянул на себя в зеркало, вставленное в сервант, взял яблоко со стола, громко надкусил и удалился, не прощаясь.

Из спальни тут же выбежала испуганная Софья Николаевна:

— Женя, кто это? Что ему нужно?

— Соня, я проиграл солидную сумму, — пробормотал Фурман и заплакал, — не знаю, что делать, не понимаю, как это случилось, думал, отыграюсь…

— И что, этот человек не может простить долг? Это же обыкновенные игральные карты! — Софья Николаевна с надеждой посмотрела на мужа.

— Соня, ты не понимаешь, это обычный долг могут простить, а карточный — никогда. Если я не отдам эти деньги, меня опозорят! И тебя тоже!

— Сколько ты проиграл?

— 11 тысяч…

— Ты с ума сошел, откуда взять такие деньжищи? Может, в милицию пойти, раз он угрожает?

— Замолчи, дура, и так тошно! — Фурман взял инструменты и принялся ставить на место выбитую дверь.

Уже на следующий день после проигрыша на трезвую голову до него дошло, что катранщик специально пригласил старого приятеля, чтобы вдвоем обыграть небедного еврея. Колода была новой, он хорошо помнит, как Мазовецкий ее распечатывал, но теперь и в этом не был уверен. Как он мог попасться на удочку молодого и наглого катранщика? Даже выиграл чуть-чуть сначала, а потом азарт затуманил мозг. Проиграть целое состояние — 11 тысяч рублей, где их теперь взять? Ничего путного Фурман не придумал, кроме как пойти вечером к Мазе и поклониться в ноги, умоляя дать больше времени на сбор всей суммы.

С замиранием сердца Фурман подъехал вечером к дому Мазовецкого, припарковал машину у подъезда, поднялся к 35-й квартире и тихо постучал.

— Принес, Евгений Абрамович, молодец, а я уж подумал, что ты и впрямь фуфлыжник, — весело встретил Маза Фурмана. — Ну, проходи…

Фурман бухнулся на колени у ног катранщика прямо на пороге.

— Прости, дружище, не смог так быстро найти деньги, прости, дорогой, дай мне срок месяц, я все отдам, честное слово!

— Да ты и впрямь фуфлыжник, я-то подумал, ты — человек чести, какое честное слово, грош цена ему, жидяра! — И Маза, для которого выбивание карточных долгов давно стало уже привычным делом, повалил Фурмана на пол и несколько раз ударил ногами в живот.

— Скотина, ты не понял, что я не благотворительный фонд и не банк, чтобы кредитовать клиента под проценты, просто хочу, чтобы мне вернули то, что я выиграл.

— Прости, Никита, дай мне месяц, — жалобно простонал Фурман, закрывая руками голову, а Маза, все более распаляясь, колотил ногами куда попало.

У Фурмана носом пошла кровь, разбитая губа распухла, под глазом проявился солидный фингал.

Наконец Маза остановился и, пошарив по карманам жертвы, нашел ключи от «Жигулей».

— Где машина?

— Во дворе у подъезда…

Маза выглянул в окно и заметил припаркованные у фонарного столба желтые «Жигули» пятой модели.

— Желтая?

— Ага.

— Документы где?

— В бардачке…

— Забираю машину и дело сделано. Пошел вон, фуфлыжник! Больше с тобой никто играть не сядет!

9

На следующий день Мазовецкий отправился в комиссионку, чтобы продать отвоеванный с боем автомобиль, а семейство Фурмана скрылось в неизвестном направлении от греха подальше.

Отпраздновать сорванный куш игрок пригласил Данилу в самый дорогой ресторан города. Шампанское лилось через край вперемешку с перспективами от предстоящих игр в четыре руки.

Закусывая бутербродом с черной икрой, Никита в белой шелковой рубахе размахивал наколотым на вилку маринованным грибочком, запивал студеной водочкой, рисуя бывшему однокласснику картину потрясающего вкуса свободы, которую можно купить только за деньги, и бесконечных путешествий по бескрайнему Советскому Союзу.

— Старик, со мной не пропадешь! Я тебе обещаю! Знаешь, сидя в этой дыре, ты никогда не увидишь ни завораживающих вершин Арарата, ни высокого неба над сибирской тайгой, ни бескрайних волжских степей с табунами необъезженных лошадей. — Никита взмахнул рукой, словно хлыстом ударил по лошади. — И не бывать тебе в самых больших каменных джунглях…

— Так ты романтик, я погляжу, — уныло ковырял вилкой бефстроганов Данила, не понимая, каким образом ему можно будет увидеть все описанные выше красоты.

— Да! Но романтику без денег постичь невозможно! А если представить на минуточку, что набирающая силу перестройка Горбачева сможет уничтожить железный занавес, то для нас откроется настоящий Запад. А там!.. — Никита воодушевленно закатил глаза, прозрачными кружочками филигранно выпуская из себя дым от ментоловой сигареты.

— Я-то здесь при чем? — не унимался Данила.

— Как при чем? Мы с тобой можем такие горы свернуть! Ты же понимаешь, я здесь ненадолго…

— Послушай, я же не один живу на свете. У меня есть Маринка, дочка ее Оксанка…

— Но ты же не собираешься жениться?

— Пока не планировал.

— Значит, один… Пока хомут на себя не надел. Давай выпьем за наше счастливое будущее!

— А давай! — опьяневший Данила привстал, чтобы дотянуться до Никиты, но не удержался на ногах и свалился.

— О, старик, пора по домам, тебе уже хватит, я отвезу…

— На чем?

— На такси…

Красивая жизнь Мазовецкого продолжала набирать обороты. Обладая великолепным математическим умом, еще в школе он быстро приобщился к картам, легко обыгрывая сверстников и забулдыг в родном дворе. А когда Никите исполнилось пятнадцать, к ним в гости пожаловал родной брат отца, дядя Веня, который перевернул все представления Никиты о смысле жизни.

В отличие от простых работяг — родителей мальчишки — дядя Веня всегда был подчеркнуто элегантен: в дорогом костюме или фирменных джинсах, мягких атласных сорочках и великолепных кожаных туфлях, сшитых по индивидуальному заказу у какого-то знаменитого сапожника. Еле уловимый изысканный мужской парфюм Вениамина дополнял непривычную для небольшого районного города модную стрижку паж на удлиненных волосах. На тонких длинных пальцах дяди всегда красовался перстень с драгоценным камнем, а на шее — толстая золотая цепь с крестиком.

В голове мальчика не укладывалось, как два родных брата могут быть абсолютно противоположными друг другу по манере одеваться, образу жизни и духу.

Однажды Никита заметил, каким образом дядя Веня искусно начесывает колоду, и по наивности предложил сыграть в «очко».

— Милый мой племянник, никогда не садись играть в карты с незнакомыми людьми! — на мгновенье перестал тасовать колоду дядя Веня.

— Почему?

— Обуют непременно.

— Это мы еще посмотрим, кто кого. Мне во дворе равных нет. И потом, кто здесь незнакомый?

— Ты меня видишь четвертый день. Но только видишь, разве ты меня узнал?

— Как это?

— Что ты знаешь обо мне, кроме того, что видишь? Ладно, к чему утомлять скучной философией юного племянника, садись, посмотрим, крепкий ли ты игрок.

— А я на интерес играю всегда.

— Это правильно… И что, у тебя есть деньги?

— Есть, дядя Веня.

— Покажи…

— Вот, — Никита вытянул из кармана брюк собранные на дворовых выигрышах мятые купюры из трешек, десяток и рублей.

— Ну что ж… Начнем по шагу в рубль.

Держа «контрольку», чтобы помеченный туз располагался в колоде в определенном месте, дядя Веня мог контролировать эту карту и знать, в какой момент и кому из них двоих она достанется. В два счета опытный игрок обыграл племянника, а тот и не заметил шулерства.

— Ваша взяла, — удивленно прошептал Никита, отдавая деньги.

— Нет, дорогой мой, это просто ловкость рук. Эта ловкость и есть настоящая профессия. Смотри, чтобы на ощупь узнать карту, достаточно провести ногтем по кромке или чуть-чуть загнуть вовнутрь левый угол. И как бы ни тасовалась колода, для меня всегда есть отличие в слегка подрезанной с двух краев в виде трапеции карте.

— Значит, вы — шулер?

— Ну, я бы так грубо не выражался. Я — катранщик, впрочем, ты мал еще для того, чтобы познакомиться с этим делом вплотную.

— Это как?

— Подрастешь, узнаешь… А деньги я возьму не потому, что у меня их нет. А чтобы ты понял: карточный долг — это святое. Отдавать его нужно всегда и при любых обстоятельствах.

— Кто такие катранщики?

— Это вершина иерархии карточных шулеров, элита среди игроков, наделенная по неписанным законам особыми полномочиями.

— Дядя Веня, научите меня этому искусству!

— Мал ты еще, да и мне пора ехать по делам.

— Куда вы сейчас?

— В одно незасвеченное место…

Тем же вечером дядя Веня собрал небольшой кожаный коричневый чемодан, похожий на импортный саквояж, попрощался с родственниками и отправился на вокзал, а Никита, прихватив свои сбережения и накинув сумку через плечо, тайком последовал за ним. Прячась за столбом в зале ожидания, он услышал, в какой вагон Вениамин взял билет на поезд до Ростова-на-Дону, и купил билет в то же купе.

Поезд отходил через час, но Никита не спешил показываться дяде на глаза, опасаясь гнева и последующей высадки на перрон. Лишь когда скорый поезд Минск — Ростов-на-Дону набрал приличную скорость, пятнадцатилетний мальчишка открыл дверь в купе, в котором расположился дядя Веня.

— Вот и я!

— Никита! Ты что здесь делаешь? — удивленно оторвался от нарезки колбаски под коньячок дядя Веня.

— Я с вами, буду у вас учиться!

— Милок, учатся в школе, а я пока в учителя не нанимался. Мать в курсе?

— Нет, не отпустила бы.

— И правильно сделала бы. Куда ты, зачем сорвался?

— Хочу как вы…

— Хочу, хочу… А ты спроси, чего хочу я?

— А чего вы хотите?

— Чтобы ты пошел куда подальше, иначе всю малину испортишь.

— Дядя Веня, все буду делать, что скажете, только возьмите меня, вам же смена нужна!

— Я вроде не стар еще! Да и зачем мне такой хомут на шею?

— Все равно домой не вернусь, вольюсь в какую-нибудь компанию и стану «гусаром», гастролирующим в поездах дальнего следования.

— Поймают, в тюрьму посадят… Зачем тебе такая жизнь? Ты же увидел только айсберг, а то, что спрятано в глубине, — омут и трясина, которая засосет и перекроит не только твою жизнь, но и тебя всего самого до мозга костей. Рано или поздно ты непременно окажешься в проигрыше, на нарах.

— Меня не поймают, я фартовый.

— Ладно, колбаски поешь, минералки выпей, на неделю возьму, а там домой отправлю. Как приедем, сразу матери позвони!

— А коньячку можно?

— Мал ты еще коньяк пить. Ладно, что я не понимаю? Давай по маленькой! За удачу, фартовый!

Дядька с племянничком чокнулись, закусили, у парня глазки заблестели и развязался язык:

— Я буду, как вы, катранщиком.

— Кишка тонка, малый. Надо такие университеты пройти, что тебе и не снилось… Ладно, спать, что-то я устал от новостей.

Дядя Веня расстелил дорожную постель, скинул атласную сорочку, обнажив живописную татуировку с куполами на спине.

— Вижу теперь, какие университеты вы прошли…

— И не дай Бог тебе по этой дорожке пройти! Давай спать, завтра поговорим, путь долгим будет.

10

Дядя Веня, сняв квартиру в частном секторе глухого центра Ростова-на-Дону, долго присматривался к пацану, брал с собой на деловые встречи по организации очередной крупной игры, показывал шулерские кругляки, коробочки и коцки:

— Смотри, пацан, здесь на лицевой стороне у четырех тузов и четырех десяток есть заметная шероховатость в одном направлении, в отличие от остальных карт, у которых такая шероховатость есть, но только с тыльной стороны и в другом направлении. Как только ты начнешь тасовать колоду, покоцаные карты слипнутся, и ты сразу поймешь, какая карта у тебя под рукой. Понял?

— Кажется…

— Пробуй.

Вениамин учил метать фальшивую тасовку, ловко прятать карту, демонстрировал, как издревле знающие игроки помечали карты, используя расплавленный парафин, в который опускались все углы карты, при этом самые важные тузы могли опускаться на больший или меньший угол, что позволяло игроку безошибочно определить их значение.

Через неделю, посчитав, что достаточно исполнил роль учителя, дядя посадил племянника на поезд обратно в родной город, ибо брат в жизни не простит, если он испортит жизнь его сыну. Однако Никита, уже испробовавший прелесть безудержной свободы, спрыгнул с поезда, как только тот тронулся с места, и очень быстро влился в привокзальную компанию местных шулеров, спекулируя высоким званием родного дядьки, глубокоуважаемого в шулерском мире «катранщика» Вениамина.

В роли «зазывалы» на вокзале обычно работала красавица Танюша. С томным видом в коротком платье она стояла молча, прислонившись к мраморному столбу, и мяла колоду карт. В толпе коротающих свободное время пассажиров всегда находился азартный человек, которому хотелось познакомиться с длинноногой девицей и поиграть в дурачка. Вскоре к жертве присоединялся Никита, Танечка сразу же проигрывала, вместо нее в игру вступал еще один компаньон, а за спиной появлялись подсказчики, суфлирующие мимикой, жестами и репликами, смысл которых доходил только до посвященных лиц.

Впрочем, очень скоро эта игра Мазовецкому наскучила, потому как попадались на дешевые уловки привокзальных карточных шулеров не самые умные люди.

И Никита подался в компанию «автомобильных» катал.

Вычислив денежного человека, который хотел доехать на такси до Белой Калитвы или Новочеркасска, водитель по кличке Усатый предлагал довести с ветерком за очень скромную сумму, раз в пять меньше, чем у таксистов. По пути подбирал желающих, чтобы окупить поездку, только попутчики попадались, разумеется, из числа компаньонов, к примеру, Никита с товарищем. В результате человек оказывался на заднем сиденье у левого окна, при этом, как правило, рычажок дверного замка в автомобиле был сломан или вовсе отсутствовал. Завязывался разговор с земляком, который мог оказаться и с севера, и с юга, а Усатый, разумеется, там уже побывал лет пять назад, и люди ему там понравились очень, гостеприимные и радушные.

После подобного вступительного текста Никита ненароком доставал колоду карт и показывал фокус. Озвучивалось предложение поиграть, чтобы скоротать время в пути. Поначалу играли по маленькой, нередко давая выиграть незначительную сумму, но дальше возникала патовая ситуация, требующая увеличения ставок, а потом и вовсе доходило до астрономических сумм, так что жертва выходила из игры по причине отсутствия таких денег, зато у партнеров они имелись. В результате денежный мешок оказывался пустым.

Вскоре слухи о появившемся на рынке карточных услуг игроке Никите Мазовецком, получившем кличку Маза, дошли до глубокоуважаемого родного дяди Вениамина. Опытный «катранщик» вынужден был отыскать пацана и взять под свое крыло, поставив в известность родителей, потерявших всякую надежду увидеть сына живым.

Несколько лет кряду Маза катался с дядей по большим городам, помогая устраивать игры с профессиональными шулерами из Прибалтики, Ростова-на-Дону, Москвы и Ленинграда в незасвеченных «катранах» в ресторанах, на дачах или квартирах. Дядя Веня обучил парня всем тем премудростям картежного дела, в которые когда-то его самого посвятил старик Семён в Вологодской пересыльной тюрьме.

11

Марина совсем измучилась, глядя, как за неделю изменился Данила. Отныне целыми днями и вечерами он пропадал в соседнем доме у бывшего одноклассника. Приходил поздно, порой совсем пьяный, а иногда и вовсе оставался ночевать в другом месте.

Со спичечной фабрики из-за прогулов его уволили, но деньги почему-то не исчезли. Марина чувствовала, что внезапные перемены связаны с криминалом, пробовала поговорить по душам, но, нервничая, срывалась на крик и слезы, как результат, вместо разговора получалась ругань, которая и по сей день встречается в половине постсоветских семей. В итоге оба замкнулись в себе, молча отдаляясь друг от друга, а в отношениях появилась пугающая трещина.

Сложившаяся ситуация тяготила и Федорова. С одной стороны, стыдился, что перестал уделять Марине с Оксанкой должное внимание, а с другой — хотел быть поближе к разодетым по последней моде игрокам, у которых много денег, свободы, шампанского, красивых барышень и экстравагантных замашек. Данила не понимал, как разорвать этот круг противоречий.

Однажды, пытаясь загладить вину, пригласил Марину вечером сходить в кино, но тут, как на зло, позвонил Никита с предложением очередной вечерней игры с новым клиентом, и Федоров побежал к нему, как собачка, забыв про Марину и про все на свете.

— Старик, сегодня игра у Гарика Василевича. Он в соседней школе учился. Помнишь его?

— Наверное…

— Неважно. Играем в очко, как обычно, в одни руки. Первый шаг — подпоить и уговорить сесть за стол. За шампанским?

— Пошли.

Очкастый Гарик Василевич встретил приятелей возбужденно, словно и сам уже подогрелся в предвкушении азартной игры.

— О, шампанское! Здорово, молодцы, что пришли! Проходите!

Игроки расположились на креслах у низкого лакированного журнального столика, выпили по одному бокалу игристого напитка, по второму, поговорили про жизнь Гарика, который после школы трудился официантом в местном обшарпанном ресторане у вокзала.

— Ну что, поиграем? — предложил Маза, интуитивно не желая упустить азарт.

— А давайте! В очко? — подыграл Данила.

— Предлагаю ставку в банке 100 рублей.

— Согласен!

Данила ловко перетасовал колоду и сдал.

Внимательно наблюдая за Гариком, Маза моментально раскусил его карты, поскольку очкастый соперник, явный новичок, излучал напускное равнодушие и подчеркнутую уверенность. И бывалый «катранщик», словно удав, прежде чем заглотить жертву, решил подпустить ее к себе поближе.

— Еще! — встрепенулся Гарик от сданной третьей карты.

— И мне! Поздравляю, у тебя очко. Продолжим?

— Ну, конечно! — согласился хозяин квартиры, окрыленный первым успехом.

Благополучно выиграв в нескольких заходах, очкастый успокоился, почувствовав фарт, разомлел и предложил выпить еще по паре бокалов шампанского. Маза только этого и ждал. Теперь ставки возросли. Поскольку игра на деньги, особенно большие, — стрессовая ситуация с выбросом адреналина, на которую человек реагирует типично, — Никита по суетливым жестам вспотевшего Гарика, мимике и возбужденному голосу моментально догадался, что на этот раз новичку Василевичу катит крупная масть. И при очередной раздаче Федоров помог Мазовецкому, незаметно передавая карты, и очень быстро, за каких-то полчаса при ставке в банке 100 рублей, Маза выиграл у Василевича 4 300, а у Данилы — 1 200 рублей.

И ту и другую кабалу он посчитал реальной, и так называемую помощь в одни руки списывать со счетов не собирался, поскольку это было не в его правилах.

— Финита, Гарик, за тобой кабала — 4 тысячи 300 рублей.

Отдашь через неделю, и мне, надеюсь, не понадобится тебя разыскивать. Принесешь сам. Шампанского?

— Мне хватит, спасибо… — Гарик с запотевшими стеклами очков опустошенно сел на диван и закрыл глаза.

Маза налил бокал прозрачного искристого шампанского, победно выпил залпом.

— Не провожай нас, мы сами… пока… не скучай…

На лестничной площадке Данила набросился на Мазовецкого с вопросом:

— Никита, объясни, почему и я в кабалу попал? Я же тебе помог играть в одни руки, при чем здесь 1 200 рублей, почему должен их отдавать? С какой стати?

— Данила, старина, это же карточный долг, а долг платежом красен. И нет разницы в одни руки, в две или четыре. Ты мне должен 1 200 рублей, и срок — неделя! Дело сделано, гуд бай!

У моментально отрезвевшего Федорова зачесались кулаки, кровь прилила к лицу. Работу он бросил, выигрыша нет, как отдавать 1 200 рублей, не представляет, а наглого шулера в шикарном костюме уже и след простыл.

Пошатываясь, Данила добрел до дома и упал на диван, уткнувшись в толстую пуховую подушку.

Несколько дней он молча лежал в постели, тупо уставившись в потолок, размышляя, что делать дальше. В итоге решил помириться с Мариной, не потому, что понадобилось поделиться наболевшим, просто с любимым человеком как-то легче пережить трудности.

Как раньше, с цветами, встретил ее после работы, обнял, сказав: «Прости», но трещина сама собой не срослась, поскольку в мыслях Данила по-прежнему витал вокруг проигранных денег. Марина была уверена, что с ним произошло что-то ужасное, тянуть же из него информацию боялась из-за нежелания натолкнуться на грубость. И все же ей очень хотелось помочь Даниле, который, как полагала, запутался по глупости и доверчивости. Как это сделать, если ничего не рассказывает, не понимала, только прижималась поближе и гладила крепкую мужскую руку.

12

В назначенный Мазой день расплаты Василевич не появился, после угроз по телефону катранщик начал действовать жестче. Дверь открыла девушка в коротком банном халате:

— Вам кого?

— Это как получится, — Маза грубо оттолкнул девушку и прошел в комнату.

На диване у бордового настенного ковра лежал пьяный полураздетый Василевич, окруженный окурками, пеплом и пустыми бутылками из-под дешевой водки. Маза тряхнул пару раз должника, но быстро понял всю бесполезность затеи, поскольку Гарик пребывал в абсолютно неадекватном состоянии.

— Давно он так?

— Пятый день уже. Не знаю, что с ним делать.

— А ты кто?

— Люба.

— Так, Люба, тащим его в ванную.

— Зачем?

— Там узнаешь, давай, помогай!

Вдвоем они затащили Гарика в ванную, Маза перегнул грузное тело через бортик, включил холодную воду и направил ледяную струю на голову. Сначала тот замычал, потом вскрикнул и через несколько минут понемногу стал приходить в себя.

— Что ты делаешь?

— Привожу в чувство.

— Ой, не надо, холодно же!

— А я думал, приятно. Решил спрятаться от меня в астрале? Не выйдет! Я просил тебя вовремя принести деньги? Где они? Почему должен за тобой бегать?

— Отдам, Никита, честное слово, у меня нет сейчас таких денег! — спьяну лепетал Гарик.

— То, что ты — фуфлыжник, я уже понял. А с фуфлыжником надо поступать соответствующим образом!

— Дай выпить! — завопил должник.

— Теперь только воду!

Маза взял стул, усадил на него Гарика, дал попить и начал привязывать заранее приготовленными веревками.

— Что ты делаешь?

— Скоро узнаешь… Люба твоя девушка?

— Нет, сестра…

— Тем лучше…

Маза отыскал глазами простынь, оторвал кусок тряпки и заткнул Гарику рот, чтобы не орал. Быстро подошел к Любе, задрал ее короткий халат, приспустив белье.

— Что вы делаете? — вскрикнула Люба и оттолкнула непрошеного гостя, с ужасом глядя в глаза Гарику.

Но Маза словно зверь набросился на слабую добычу, одной рукой зажал девчонке рот, прижав и нагнув ее тело к столу, другой рукой расстегнул ширинку и пристроился к сестре на глазах у отрезвевшего братца. Люба пыталась кричать, но из-за закрытого рта слышно было только ее мучительное нытье. Сколько продолжалось изнасилование младшей сестры, Гарик не понял, от ужаса у него потекли слезы.

Когда все закончилось, девочка с воплями закрылась в ванной, а Маза вытащил кляп изо рта должника.

— Надеюсь, ты понял, кабалу надо отдавать вовремя. Заявишь в милицию — найду и голову отрежу. И не только тебе. Будешь пить, а не деньги искать, накажу, и не так, как сегодня. Срок — неделя. Не отдашь — станет только хуже. Всю жизнь на меня горбатиться будешь, как ишак!

Маза хлопнул дверью, а привязанный Гарик принялся ерзать на стуле, то поднимая руки вверх, то опуская, чтобы как-то ослабить веревку. Наконец, натерев мозоли, он смог освободиться от веревочных оков. Встал со стула, размял затекшие конечности, но, услышав рев сестры в ванной, не долго думая, взобрался на стул, привязал веревку к люстре. Набросив петлю на шею, простился с глупой жизнью, закончившейся с таким позором, одной ногой выбил стул и повис. Через несколько секунд наверху что-то треснуло, затем еще раз. Старый крюк, на котором крепилась люстра, не выдержав веса самоубийцы, оборвался, и Гарик с грохотом рухнул вниз. На шум из ванны выскочила заплаканная Люба, обняла чудом оставшегося в живых брата, и они долго еще рыдали, пытаясь забыть весь тот ужас, который им довелось пережить за последний час.

13

Жестоко наказав одного фуфлыжника, Маза принялся за второго. Несколько дней в одно и то же время звонил по телефону Даниле и требовал рассчитаться по долгам.

— Никита, клянусь, я найду эти деньги, надо кое-что продать, только мне нужна отсрочка, — шептал в трубку Данила, чтобы никого не разбудить.

— Сколько?

— Дней пять, думаю.

— А если ты опять меня надуришь?

— Нет, я найду, точно найду, поверь!

— Пять дней, ты сам назвал срок. Не нарывайся на неприятности!

Федоров замкнулся в себе, не видя выхода, перестал есть и спать, нервно слоняясь по квартире.

— Что с тобой? — пыталась поговорить с ним Марина.

— Отстань, у меня неприятности.

— Какие? Может быть, я могу что-то сделать?

— Марина, чем ты можешь помочь?

— Не знаю, расскажи, тебе станет легче. Я же вижу, каким ты стал угрюмым и подавленным. Скажи, что случилось?

— Какая разница? Я сам решу свои проблемы, не доставай меня!

Даниле казалось, что если напиться, проблемы отступят сами собой, но на завтра все опять повторялось, только уже с больной головой.

Он попробовал устроиться на прежнюю работу на Борисовскую спичечную фабрику, но ему отказали из-за прошлых прогулов, обозвав ненадежным тунеядствующим элементом. К родителям обращаться бесполезно, у них никогда не было таких денег, за бабушкин домик в деревне не дали бы и ломаного гроша, и Данила не придумал ничего лучшего, как утром купить бутылку дешевого портвейна и отправиться к товарищу по несчастью Гарику Василевичу.

— О! Смотрите, кто к нам пришел! Бить будешь или насиловать? — с ироничной кривой усмешкой встретил он утреннего гостя с портвейном.

— Что ты говоришь, Гарик, я пришел посоветоваться.

— У нас, разумеется, страна советов, мы всем бесплатно советы раздаем. Проходи. Я пить не буду, не могу больше.

Данила наткнулся в комнате на лежащую посередине разбитую люстру с привязанной к крючку веревкой и все понял.

— Приходил?

— Приходил. Угрожал, а потом связал и на моих глазах младшую сестру… Данила, ей только пятнадцать!

— Как же ты позволил?

— Со связанными руками и кляпом во рту особо не забалуешь. Как теперь жить? После этого я пытался свести счеты с жизнью, но и тут невезуха — люстра упала вместе со мной! А девочка моя плачет по ночам! И заикаться начала!

— А сейчас она где?

— В школе.

— Что думаешь делать?

— Не знаю, в ресторане у парня одного хотел занять, но у него только тысяча есть.

— Ладно, бывай.

— А ты что хотел?

— Да ничего, все нормально, живи пока, Гарик, ищи выход…

Побывав у Василевича, Данила осознал, что Маза ни перед чем не остановится ради того, чтобы выбить выигранный куш. Надо срочно искать выход, для начала в целях безопасности рассказать обо всем Маринке, дабы берегла себя и Оксанку.

Данила вернулся домой, перемыл грязную посуду, пропылесосил в квартире, прибрал в комнате за пьяным отцом и даже вынес мусор, но на часах было только четыре часа дня. До конца рабочего дня Марины оставалось 120 минут, поэтому решил сначала забрать из садика Оксанку, чтобы вместе с ребенком пойти к магазину.

— Даня, а чё ты так лано меня забилаешь? — с раскрасневшимися щечками после дневного сна девочка пыталась попасть ножкой в неподдающиеся колготы.

— Мы с тобой, Оксанка, маму пойдем встречать с работы! — Данила достал из шкафчика розовые сапожки, пытаясь расстегнуть тугую застежку на детской обувке.

— Я никогда не была у мамы на лаботе. А ты мне сосульку купишь?

— Куплю, малышка, куплю!

— Я не малышка, я уже большая!

— Ты моя умница! — он обнял ребенка, застегнул курточку и, взяв за руку, повел на улицу.

Шли они медленно, по пути заглянув на недавно отстроенную детскую площадку, где девочка покаталась на качелях. Оксанка тихо напевала песенку про розового слоненка, который жил рядом с баобабами, и тревожные мысли, окутавшие Данилу, на время отступили. «Как было бы здорово, если бы они втроем летом отправились на Черное море, купались и загорали!» И вдруг, обернувшись, Федоров заметил Мазу. «Он ведь специально следил за мной, хотя вчера договорились, что подождет еще пять дней! И, конечно же, не скрывался, хотел, чтобы я его заметил!»

Как долго шулер шел на приличном расстоянии от них, мужчина не знал, но безмятежная беззаботность улетучилась, словно утренняя роса при ярком солнце, и так жалко стало своих любимых женщин, такая безысходная тоска охватила, что захотелось пнуть со всей силы пень, невесть каким образом оказавшийся на пути. Данила лупасил по старому трухлявому куску дерева со всей силы, так что вскоре с виду крепкий еще пень превратился в труху.

— Даня, ты злой?

— Да, Оксанка, я — злой, но маме об этом не скажем. Пойдем!

— Случилось чего? — встревожилась Маринка от неожиданного появления в магазине Данилы с Оксанкой.

— Нет, все нормально, нам бы сосульку! — широко улыбнулся Федоров. — Мы тебя встречать пришли!

— Что так? Я уже и подзабыла, как это бывает! — с иронией парировала женщина, доставая с верхней полки длинную сосульку, завернутую в полосатый целлофан.

— Не волнуйся, я все исправлю, вот увидишь!

— Еще бы знать, каким образом ты это сделаешь?

— Давай прогуляемся. Все будет как раньше, я уверен!

По дороге домой Федоров наконец решился на разговор:

— Может, конечно, поздновато, но все же хочу сказать тебе: у меня неприятности…

— Об этом и говорить не надо, и так понятно, и не только мне.

— Кому еще?

— Матери твоей, думаешь, не замечает подавленности? Ты же все время молчишь…

— Да, Маринка, я проиграл в карты крупную сумму.

— Сколько?

— 1 200 рублей…

— Вот это да! Год пахать надо!

— Понимаешь, как-то незаметно получилось. Сначала шампанское, разговоры о романтике, красивой жизни, и меня потянуло к нему, ты его не знаешь, мы с ним учились вместе.

— Кажется, его зовут Никитой?

— Да, теперь у него кличка Маза. Он попросил об услуге, поиграть в одни руки.

— Я правильно понимаю, что ты помогал этому шулеру какую-то жертву обвести вокруг пальца?

— Ну да… Только Маза посчитал, что не только Гарик ему должен, но и я. Но это же нечестно!

— А помогать нахлобучить Гарика честно? Даня, о чем ты? И что теперь?

— Он требует с меня долг, иначе…

— Что?

— Он может действовать очень жестко… У меня есть пять дней, теперь уже четыре с половиной…

— Что собираешься делать?

— Искать деньги. Твои родители не могут помочь?

— Мои родители только начинают приходить в себя после пожара. И потом, мой отец — офицер госбезопасности в запасе — никогда не станет помогать преступнику. А шулер — это преступник.

— Понятно… Я просто так спросил…

— Может, в сберегательном банке ссуду попробовать взять, но за пять дней не управишься…

— В сбербанке нужны гарантии, а у меня даже работы сейчас нет. Марина, я рассказал тебе для того, чтобы ты с Оксанкой была осторожней.

— Ходить по улицам и оглядываться? Что это даст?

Данила невольно обернулся, ему показалось, что за стволом дерева только что спрятался знакомый силуэт. Метнулся к дубу, но там никого не оказалось. «Показалось», — подумалось мужчине, и он продолжил:

— Не открывать дверь на любой звонок, не оставлять на улице Оксанку одну и так далее… Ну что мне тебе рассказывать?

— Хорошо, что будет, если ты не отдашь долг?

— Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю, дорогая, не волнуйся! — Данила обнял Марину, поцеловал и прижался крепко…

14

Несмотря на данный Федорову пятидневный срок для уплаты карточного долга, Маза и не думал расслабляться. Не теряя времени даром, занялся сбором информации о семье должника, месте работы и маршрутах передвижения всех обитателей 26-й квартиры дома напротив. Он должен был хорошо подготовиться в случае отказа очередного фуфлыжника платить кабалу.

Каждый вечер ровно в одиннадцать Мазовецкий настойчиво звонил по телефону и хмельным голосом напоминал Даниле:

— Ну что, фуфлыжник, когда ждать расплаты?

— Мы же договорились, Никита…

— Вдруг ты забыл?

— Не волнуйся, я достану деньги.

— Я так понимаю, что еще не достал… Как вы меня все достали!

Садитесь катать колоду, а денежек-то — шиш с маслом! Тебе придется заплатить. Смотри, пожалеешь, что со мной связался!

— Уже жалею…

И все же, несмотря на клятвенные обещания, денег Данила не нашел ни на пятый день, ни на шестой. И однажды шулер подкараулил своего должника в темном подъезде и избил до полусмерти увесистой арматурой. С переломанным носом, кровавыми подтеками по всему телу, на карачках Федоров добрался до квартиры, но вызывать врача наотрез отказался.

Несколько дней Данила зализывал раны, отлеживаясь на диване. Однако теперь Маза трезвонил не только по вечерам, но и по ночам, угрожая всем членам семейства жестокой расправой. Устав от бесконечных ночных трелей, Марина попыталась выключить звук, аппарат фыркнул пару раз, понизил тембр до густого баса, но окончательно не выключился. Отныне в кромешной темноте посреди ночной тишины его низкое густое дребезжание не давало спать еще больше. Укрываясь подушкой и одеялом, женщина никак не могла уснуть и, отчаявшись, наконец, подошла к телефону.

— Дорогуша, я ведь не только ему голову отрежу, но и тебе, и твоей соплячке! Будет лучше, если ты ему поможешь рассчитаться по долгам.

— Послушайте, как вас там, Никита, это как-то нелепо, мы в ваших разборках каким образом замешаны? Что мы вам сделали?

— Вы — ничего, а он платить должен.

В конце концов, Марина с мясом выдернула шнур из розетки и от отчаяния разбила телефонный аппарат. Скромно устроившись в маленькой кухне на обшарпанной табуретке, Вера Иосифовна тихо плакала и причитала, кляня беспутного сынка, подарившего на старости лет Федоровым такие неразрешимые проблемы.

Угнетенный и подавленный, Данила молча лежал на продавленном диване с отсутствующим видом, уставившись в потолок, однако каждому, кто хоть немного знал его, было понятно, что он пытается придумать выход. И только двоим домочадцам квартиры номер 26 спалось крепко: оберегаемой всеми трехлетней белокурой Оксанке да спящему сном младенца алкоголику Федору Васильевичу.

Измучившись от постоянного страха и нервного недосыпания, Марина неделю вздрагивала от любого постороннего звука. Ранним утром, прежде чем выйти из квартиры, долго вглядывалась в окно и в дверной глазок. Только убедившись в полной безопасности, вместе с дочкой осторожно спускалась по лестнице и выходила из подъезда.

По дороге в детский сад молодая мамочка из чувства самосохранения каждый раз пыталась пристроиться к какой-нибудь женщине с прогулочной коляской, понимая, что наглый шулер не посмеет напасть при свидетелях. И только когда ребенок оказывался в саду, Марина чуть-чуть расслаблялась, но шла к магазину, украдкой прихватив придорожный увесистый булыжник.

На работе все валилось из рук. В нервном напряжении Марина крикливо отыгрывалась на надоедливых посетителях, к тому же в каждом покупателе мужского пола ей мерещился вездесущий Маза.

— Дочка, что с тобой происходит? Тебя как будто обидел кто? — не узнала Марина и собственного отца.

— Тебе показалось, все хорошо, просто сегодня сильно голова болит, — опасаясь, что шулер, неслучайно оказавшись поблизости, может узнать родителя, ответила она. — Как вы поживаете? Что-нибудь нужно?

— Молока бутылку, дочка, мне дай, да масло сливочное мать просила. У тебя точно все хорошо?

— Ну конечно, не волнуйся, иди, не переживай…

Постепенно паника, охватившая каждую клеточку организма, стала невыносимой. Умом Марина ясно понимала, что из этого тупика не может быть безболезненного выхода, поскольку Даниле денег взять негде, да и что он может придумать, тупо лежа на диване. И все же робкая, еле теплящаяся надежда на счастливый исход на какое-то время заслоняла страх перед нахальным катранщиком, и ей хотелось помочь Федорову, как когда-то он в трудную минуту протянул ей руку, ибо что не сделает любящая женщина ради мужчины, даже если для спасения понадобится пожертвовать своим благополучием.

15

В пепельнице слегка дымился непотушенный окурок тонкой импортной сигареты с ментолом, а рядом на смятой постели возлежала, прикрываясь простынкой, девушка по вызову. Маза с громким хлопком открыл бутылку «Советского шампанского» и разлил по бокалам.

— Выпьешь?

— Охотно… Люблю шампанское, особенно по утрам…

Не поднимая головы, она потянулась к бокалу, и крупно завитые локоны красивой шатенки рассыпались по подушке. Насладившись шипучим напитком, Маза нежно провел двумя пальцами от тонкой девичьей шеи до оголенных лопаток.

— Жанна, ты должна кое-что для меня сделать…

— Ты же знаешь, Никита, после того, как ты спас меня от ментовки, я тебе по гроб жизни обязана.

— Мой дядька любил повторять: ни одно благодеяние не остается безнаказанным. Я к тому, что ты, быть может, уже забыла о своем трагикомическом спасении…

— Разве такое забывается? — Жанна закрыла густо накрашенные глаза, чувствуя, как хмель пробирается в голову.

Пару лет назад, когда она оказалась в столице и не поступила в институт, решила, что возвращаться в маленький провинциальный городок нет смысла, кроме пьющих родителей больше ее там никто не ждал. И однажды, выйдя на Парковую магистраль из университетского общежития, куда ее поселили на время вступительных экзаменов, девушка столкнулась с ухоженной красавицей на шпильках, с ног до головы разодетой в импортные дорогие шмотки.

Знакомые из общежития поведали, что девица работает неподалеку валютной проституткой в гостинице «Юбилейная». Недолго думая, Жанна решила в корне изменить провинциальное прозябание на яркую, загадочную жизнь валютчицы, пусть даже для этого придется торговать своим телом. «Неважно, чем торговать! Это лучше, чем продавать немытую картошку на борисовском рынке», — подумалось девушке, и она отправилась на поиски красавицы в гостиницу «Юбилейная».

Ждать пришлось до глубокого вечера, как только Жанна заприметила валютную красавицу, которая выходила из гостиницы, засеменила навстречу.

Девушка легкого поведения по имени Катя оказалась на редкость отзывчивой и пригласила к себе в гости на съемную квартиру. Усвоив несколько уроков макияжа и новомодного стиля одежды, Жанна получила безоговорочное согласие на работу у Ирины, которую все звали «мамочкой».

Вскоре несостоявшаяся абитуриентка вступила в союз валютных проституток и отдала долг отзывчивой Катерине за импортные вещи.

С этого времени и Жанна начала замечать восхищенные взгляды прохожих, в кошельке появились деньги, так что она могла позволить себе носить незаштопанные колготки под джинсами и ездить в такси.

Через несколько месяцев успешной работы на валютном поприще «мамочка» отправила Жанну в гостиницу к очередному богатому клиенту из Болгарии. А тот взял и умер в постели. В ужасе, прикрывшись простыней, она постучала в соседний номер и стала умолять о помощи холеного молодого парня в белой шелковой рубашке. Так она познакомилась с Никитой, который не только успокоил девушку, но и, угостив шампанским, отправил домой, а сам вызвал милицию, рассказав человеку в погонах, что его старый знакомый из Болгарии страдал стенокардией и выпил лишнего, ненадолго вырвавшись из-под постоянного присмотра ревнивой жены. Вот почему болгарину неожиданно стало плохо, Никита вызвал скорую, но было поздно: иностранный гость умер.

На следующее утро после трагического инцидента она вернулась в гостиницу, чтобы отблагодарить Мазовецкого, который спас от ненужных милицейских протоколов и возможного срока наказания за валютную проституцию и, не дай Бог, за непредумышленное убийство.

С тех пор, возвращаясь на малую родину, Никита каждый раз вызывал Жанну провести с ним незабываемый вечер, плавно переходящий в ночь.

Отвлекшись от нахлынувших воспоминаний, Жанна дотронулась до плеча своего спасителя:

— Что ты хотел?

— Хочу попросить тебя ребенка из садика забрать…

— Только и всего? Я не знала, что у тебя есть ребенок.

— У меня — нет. Это моего брата дочка.

— Хорошо, а когда?

— Сегодня, часиков в пять, когда воспитательницы детишек выводят погулять. Только оденешься не так, как всегда, чтобы не привлекать внимание бдительной общественности. Я приготовил тебе одежду, возьмешь в шкафу в коридоре…

— Сейчас посмотрю! — Жанна выпорхнула из-под простыни и на цыпочках прокралась к шкафу. — Боже мой, что за уродство? Как это можно носить?

— Милая, так одеваются все среднестатистические продавщицы нашего городка.

— Жуть, я такая нелепая в этом одеянии… — Жанна надела мешковатые джинсы, сильно зауженные книзу, поверх черную майку, серый плащ с большими накладными карманами и стоптанные кроссовки. — Может, еще платочек на голову, чтобы вообще никто не признал?

— Ты права, надо что-то на голову надеть, беретик возьмем.

— Настоящее пугало, честное слово, но что ни сделаешь ради мужчины, который когда-то спас от тюрьмы!

— Вот именно. Губы не крась, макияжа поменьше. Посмотри на фотографию девочки. Зовут Оксанка, ей три года. Вот эти сосульки с собой возьмешь, девочка их очень любит!

— Как скажешь!

16

В начале шестого Жанна, переодетая в привычный для города скромный серый плащ, джинсы с кроссовками и вязаный берет, подошла к игровой площадке у здания детского сада, быстро отыскала девочку:

— Оксанка, иди ко мне!

Девочка удивленно посмотрела на незнакомку:

— А вы кто?

— Я — твоя тетя, не помнишь меня?

— Нет… Счас моя мама плидет… — девочка присела в песочнице доделывать куличик.

— Мама попросила меня сегодня тебя забрать из садика, смотри, какую большую сосульку она тебе передала!

Оксанка взяла полосатую сосульку, развернула прилипшую целлофановую обертку и попробовала на вкус.

— Пойдем домой?

— Пойдем… — малышка дала руку «заботливой» тете, и они вместе направились к дому.

Через полчаса возле детского сада появилась Марина и, не найдя свою дочь на улице, подошла к воспитательнице в дутой спортивной куртке.

— Здравствуйте, а где Оксана?

— Вы же ее забрали!

— Как это?

— Я видела, как вы подошли к песочнице, в которой играл ваш ребенок, и ушли с ней домой.

— Вы в своем уме? Я только сейчас с работы иду! Кто забрал моего ребенка?

— Не делайте из меня дуру: вы же ее и забрали, даже переодеться успели…

— Подождите, вспомните, во что была одета женщина, которая забрала моего ребенка!

— В серый плащ, на голове вязаный берет, голубые джинсы, кажется… Все, как у вас, милочка!

— Я вызываю милицию, вы не понимаете: у меня украли ребенка!

— Что вы такое говорите, кому понадобилась девочка? Наверно, родственники забрали, кто-то на вас похожий…

Перепуганная Марина бросилась вовнутрь здания детского сада, чтобы позвонить Даниле, но вспомнила, что сама намедни вырвала шнур и разбила телефонный аппарат. Она рванула домой, все еще надеясь, что это какая-то ошибка: может, Данила забрал Оксанку или Вера Иосифовна, а может, бывший муж Алик решил таким образом поиграть на нервах? Не помня себя, она добежала до дома, через ступеньку допрыгала до третьего этажа и нажала на звонок.

— Оксанка дома?

Дверь открыл еле стоящий на ногах Федор Васильевич в майке-алкоголичке и длинных семейных трусах.

— Чё? — не понял вопроса хозяин.

— Оксанка дома? — закричала Марина.

— Пиво принесла? Чево орешь?

— Какое пиво, Федор Васильевич, у меня дочь пропала!

— Мы все пропали… Мне нужно пивка выпить! — еле слышно пробормотал плохо соображающий отец Данилы и нетвердой походкой вернулся в свою комнату.

Марина метнулась в квартиру, но там никого больше не было.

Холодея от ужаса, женщина выбежала на улицу, обыскала соседние дворы, но тщетно: загадочной тетки, так похожей на нее, и родной дочурки с белокурыми кудряшками нигде не было.

Марина вернулась к подъезду, заметив Веру Иосифовну и Данилу с сумками, подбежала к ним.

— У меня ребенка украли… — еле слышно прошептала Марина. — Я чувствую, это его рук дело! Ты слышишь, он украл ребенка! — в истерике закричала она, схватив за ворот куртки Данилу. — Как ты мог это допустить? Что мне теперь делать? А если с Оксанкой что-то случится? Ты же помнишь, он грозился голову нам всем отрезать!

Марина опустилась на скамейку и беззвучно зарыдала, сотрясаясь всем телом.

— Пошли к нему, он у меня ответит! — решительно схватил женщину за руку Данила.

В два счета они оказались у квартиры Мазовецкого.

— Послушай, урод, отдай ребенка, зачем ты вмешиваешь ее во взрослые дела? — накинулась обезумевшая Марина на открывшего дверь Мазу. — Где она?

— Спокойно, гражданочка, без шума и истерик. Вашего спиногрыза у меня нет. Это было бы слишком просто, я же предупреждал, что ничем хорошим это не закончится!

— Отдай девочку, Никита! Со мной можешь делать все, что захочешь, а девочку зачем мучить?

— Ее вы получите, когда вернете долг. Не вздумайте обращаться в милицию, тогда уж точно потеряете навсегда! Ей бы жить да жить… — усмехнулся Маза и захлопнул дверь перед обессилевшими от горя Мариной и Данилой.

17

Еще в подъезде Люба, пятнадцатилетняя сестра Гарика Василевича, услышала отчаянный плач ребенка, доносившийся из их квартиры.

— Гарик, о-о-о-откуда у-у-у нас ребенок? Чья э-э-э-эта девочка? — сильно заикаясь, с порога набросилась с расспросами сестра, морально и психологически до конца не успевшая справиться с совершенным над ней надругательством.

— Маза велел подержать у себя. У меня уже от этого крика голова разболелась. Успокой ее!

— Ка-а-а-ак Маза? Ты с ним о-о-о-опять? После всего, что о-о-о-он с-с-с-сделал? — Люба подошла к белокурой зареванной девчушке, подтянула спустившиеся до колен колготки, погладила по головке и прижала к себе, но малышка заплакала сильнее. — Ка-а-ак те-е-ебя зовут?

— Я к маме хочу! — громко запищала Оксанка, и слезы градом полились по пухлым раскрасневшимся щекам. — К маме! К маме! Ма-ме…

— Ти-и-ише, не плачь, д-д-д-девочка, если т-т-ты помнишь, г-г-г-где живешь, я т-т-т-тебя отведу… Т-т-т-ты не плачь, а то придет злой Маза и у-у-у меня ничего н-н-н-не п-п-п-получится.

Но девочка заплакала еще громче.

— Никуда ты ее не отведешь, мне Маза за ребенка обещал долг скостить.

— С-с-с ума с-с-с-сошел? Т-т-ты в тюрьму хочешь? Не п-п-п-понимаешь, что э-э-это п-п-п-преступление?

— А мне и так не жить, он меня все равно со света сживет. Или так прикончит, или эдак.

— А ребенок п-п-п-при чем? Т-т-тебе мало т-т-т-того, что он со мной с-с-с-сделал? Ненавижу его и т-т-т-тебя вместе с ним! Т-т-ты т-т-трус!

Люба отвела малышку на кухню, умыла и кое-как успокоила, пообещав отвезти домой, как только будет возможно, взяла на руки и поднесла к окну.

— П-п-п-покажи, в каком доме живешь?

— Я не знаю…

В этот момент в наступившей вечерней темноте Люба заметила Мазу, который, судя по всему, направлялся к ним.

— Т-т-тихо, поиграем в п-п-прятки, нам надо бежать, т-т-ты только молчи, иначе мы о-о-отсюда не выберемся, — прошептала Люба и тут же метнулась с ребенком в коридор, схватила куртку с ботинками, тихонько открыла дверь и укрылась вместе с Оксанкой на верхнем этаже.

Как только хлопнула дверь квартиры, девчонки сбежали вниз, на ходу оделись и помчались прочь. Дело усложнялось тем, что малышка не могла сообразить в темноте, где ее дом, так что им пришлось бежать к детскому садику, чтобы оттуда найти знакомую дорогу. Наконец Оксанка указала правильный путь, в страхе они добежали до ее дома, поднялись к 26-й квартире. Марина прижалась к испуганной Оксанке.

— Спасибо тебе, девочка! Где ты ее нашла?

— О-о-она у-у-у нас д-д-д-дома была, э-э-э-этот гад по-о-обе-щал долг простить, е-е-если брат д-д-девочку о-о-оставит.

— Значит, и тебе теперь туда нельзя! Оставайся у нас, завтра что-нибудь придумаем.

Утром, которое вечера мудренее, Марина отвезла Оксанку с Любой к своим родителям, пока не улягутся страсти, и вернулась домой.

— Данила, так больше продолжаться не может. Все эти угрозы рано или поздно могут осуществиться. Долго мы будем испытывать судьбу? Давай куда-нибудь уедем!

— Куда?

— Мне все равно. Ты понимаешь, что Оксанки могло уже не быть в живых, понимаешь, что это простая случайность? Нам повезло, что Люба подвернулась! Мы не можем больше жить в постоянном страхе, в диком психологическом давлении со стороны этого шулера. Денег таких ты никогда не найдешь, и долг не вернешь, а мы все страдаем. Пойми, любимый, я никогда не забуду, как ты помог мне в трудную минуту. Я очень тебя люблю и все сделаю для спасения нашей семьи… Но… давай уедем?

— Маришка, дорогая, потерпи еще немного, надо же какие-то деньги иметь, чтобы уехать… Мы же с ребенком… Прошу тебя, будь осторожна!

Мрачный Данила лег на диван, продолжая обдумывать слова Марины и свои соображения, как выйти из тупика. Рядом причитала Вера Иосифовна, у которой от переживаний разболелось сердце. И даже Федор Васильевич на время перестал глушить пиво, отвел Марину на кухню и стал советовать, как найти управу на катранщика.

18

Первые майские дни 1988 года выдались особенно теплыми, а весенняя пора с яркими лучами солнца и бурлящими ручейками после дождя неминуемо вселяла надежды на новую жизнь. Светлана, перепрыгивая через лужи, глядя на то, как распускается все вокруг, думала, что и у нее сегодня начинается новый период — взрослый.

Опаздывать в свой первый рабочий день никак нельзя. Ей хорошо известно, что вся почта из Минска приходит очень рано, и с самого утра Светлане, симпатичной деревенской девушке, только что успешно прошедшей практику, предстоит обработать, отсортировать и разгрузить на автомашины бесчисленное количество посылок и бандеролей, чтобы потом эти послания попали в самые отдаленные отделения связи. Именно поэтому она с волнением проснулась на 10 минут раньше будильника, быстро собралась и выскочила из общежития.

Вот и железнодорожный вокзал, а за ним — почтовый узел.

— Здравствуйте, тетя Зина!

Девушке сразу понравилась наставница. Немногословная провинциальная женщина с выщипанными дугами бровей и неровной помадой хорошо знала свое дело. И когда стеснительная Света впервые переступила порог старого здания, в считанные дни заботливо обучила практикантку всем премудростям профессии.

— Здравствуй, милочка!

Неторопливо переступая больными распухшими ногами, женщина поковыляла в зал обмена, в котором скопилось столько посылок и бандеролей, что и яблоку негде упасть. Девушка окинула взглядом сортировочную: это ж сколько нужно сил, чтобы все это перебросить на транспортер!

— Господи, теть Зин, откуда такая прорва посылок?

— Почта к нам идет по железной дороге, перед праздниками аж по двенадцать вагонов приходится разгружать. Так что не болтай, милочка. За работу! Скоро машина придет!

— Так, девоньки мои, все на месте? — в сортировочную заглянул начальник цеха Сергей Иванович. — Машина уже на подходе.

И в самом деле, минуту спустя в утренную тишину двора сортировочной с грохотом ворвался зеленый «ГАЗ-53», развернулся, задним ходом подъезжая к люковому окну, и резко заглох. Не теряя ни минуты, тетя Зина, приветственно кивнув знакомому водителю, нажала на кнопку, принуждая транспортер к движению из люкового окна к грузовику. Тем временем новоиспеченная работница сортировочной, не дожидаясь команды наставницы, шустро заскочила в кузов автомобиля, и началась погрузка. Тетя Зина привычными размеренными движениями подавала посылки на движущуюся ленту, а Светочка тем временем принимала почту с внешней стороны люкового окна в кузове автомобиля. Весенний ветерок в образовавшемся сквозняке порывисто играл с ее светлыми длинными прядями волос, то и дело закрывая и щекоча лицо девушки, однако работе это не мешало. Вчерашней деревенской девчонке понравилось ощущать себя приобщенной пусть к маленькому, но немаловажному и полезному делу. Она стала взрослой, в следующем месяце получит свою первую зарплату и обязательно купит туфли, приглянувшиеся в соседнем городском универмаге, и пойдет на танцы.

Ровно в 8.05 утра тетя Зина взяла очередную посылку, поставила на транспортер, нажала кнопку «пуск». Транспортер доставил посылку Светлане в кузов автомобиля, как вдруг раздался взрыв, по силе напоминающий разорвавшуюся бомбу. Множество обломков разлетелось в разные стороны, пробив массивную железобетонную стену и стальные листы, к которым крепились калориферы и шумопоглощающие плиты потолка сортировочной. В транспортерной ленте зияла огромная дыра.

Начальника цеха Сергея Ивановича взрывной волной отбросило от стола к окну вместе со стулом, на котором сидел, осколки стекла попадали ему на колени, и от сильных порезов он потерял сознание. От взрыва в здании со стороны железнодорожного вокзала выбило двери, а в трех раскрытых настежь люковых окнах вылетели стекла.

Несколько минут спустя начальник цеха пришел в сознание и увидел окровавленное лицо тети Зины. Очевидно, от взрыва у нее повредились роговицы глаз, поскольку женщина растерянно стояла посреди раскуроченной сортировочной и в истерике кричала, что ничего не видит. Превозмогая боль в изрезанных ногах, Сергей Иванович подхватил окровавленную женщину на руки и понес в комнату отдыха водителей. Сбежавшиеся работники почты тут же вызвали скорую помощь, заметив на лице пострадавшей какие-то черные мелкие точки. Зинаида продолжала кричать, пока прибывшие медики не вкололи ей успокоительное.

Обезумевший от ужаса водитель газика подбежал к врачам и позвал их к машине, в кузове которой в бессознательном состоянии находилась Светлана. Он попытался сделать ей искусственное дыхание, но все тщетно. Вскоре стало понятно, что основной удар пришелся на девятнадцатилетнюю девушку: металлическая пластина, начиненная взрывчаткой, пробила грудную клетку, и она погибла на месте.

19

Капитан Молчанов не успел насладиться утренним кофе, обдумывая грандиозные планы на единственный за последний месяц выходной, когда его срочно вызвали на службу. Несколько минут назад дежурному поступило лаконичное сообщение о том, что в одном районном городе под Минском на сортировочном участке почтамта произошел взрыв, есть жертвы. Поэтому следователь Комитета госбезопасности Молчанов, трясясь по ухабам в служебной машине, спешил из Минска в район на расследование преступления.

Почему выбор руководства пал именно на Александра Молчанова, было понятно: в прошлом месяце ему довелось пройти курс подготовки в расследовании подобных преступлений.

В конце 1980-х годов по Советскому Союзу уже гремели взрывы на площадях и вокзалах, в общественном транспорте, в том числе и метро. В терактах гибли ни в чем не повинные женщины, старики, дети. Подобные взрывы происходили все чаще, что больше уже походило на тенденцию, а не на чрезвычайные происшествия районного масштаба. Поэтому руководство Комитета государственной безопасности БССР централизованно организовало обучение следователей специфике, методике и тактике расследования подобных преступлений. Тем не менее, для благополучной белорусской республики сработавшее взрывное устройство прогремело сенсационно. Учитывая обстоятельства, руководство Управления КГБ БССР приняло решение о направлении для расследования взрыва капитана Молчанова.

На привокзальной площади районного городка Александр заметил не только сильные разрушения здания, но и столпившееся почтовое начальство. Разумеется, после происшествия все местное руководство топталось у места взрыва. Не по случайному ли совпадению на этот день в городском отделении связи было запланировано производственное совещание с руководителями структурных подразделений? Предчувствуя неприятный разговор с местными чиновниками, чекист направился к стоявшим неподалеку сотрудникам милиции.

— Капитан Молчанов, Комитет государственной безопасности БССР. Что здесь?

— Товарищ капитан, взрыв произошел в 8.05 утра. Двое пострадавших, одну женщину с ранениями роговицы глаз увезла скорая, второй, начальник цеха сортировки, от медицинской помощи отказался. Погибла девятнадцатилетняя Светлана Королева.

Молчанов взглянул на лежащее на асфальте тело хрупкой девушки, прикрытое простыней, и рыдающего рядом человека с перевязанными коленями.

— Пострадавших и свидетелей опросили?

— Так точно, здесь работает следователь областной прокуратуры, у него все протоколы допросов.

Капитан понимал, что 90 % успеха в расследовании подобных происшествий зависит от грамотно проведенного осмотра места взрыва.

— Первым делом закройте двери и окна, чтобы не проникал воздух, и удалите посторонних.

— А местное начальство?

— Ко всему прочему, — Молчанов сделал вид, что не слышал последних слов сержанта, — выставите охрану. Как правило, на чрезвычайные происшествия всегда сбегается много любопытных, включая начальников. Они реально никакой помощи не окажут, а только уничтожат следы, тем самым нанесут вред следственным действиям. Выполнять!

— Есть! — сержант отдал честь и устремился разгонять толпу зевак, включая представителей руководства.

Тем временем Молчанов уже осматривал разрушения: были обрушены бетонные потолочные перекрытия, практически полностью уничтожен транспортер, по которому подавались посылки, выбиты стекла и двери. Все это повлекло за собой и другие повреждения. Увидев масштабы, капитан решил, что на осмотр уйдет уйма времени, ибо такова специфика расследования подобных происшествий. Однако, заметив семенящую к нему грузную фигуру однокурсника, ныне следователя областной прокуратуры Потапова, понял, что в какой-то степени ему повезло.

— Здорово, Потапыч!

— И я рад тебя видеть. Вдвоем будет намного легче.

На месте взрыва густой пеленой стоял специфический запах, по которому экспертам предстояло определить тип и вид примененного взрывного устройства. А пока первым делом Молчанов с коллегой с особой скрупулезностью разложили по всему сортировочному участку почтамта кусочки лишенной жира и каких-либо примесей гигроскопической ваты, которая обладает удивительным свойством отлично впитывать не только воду, но и запахи.

— Что удалось узнать? — Молчанов понимал, что, пока он был в пути, Потапыч уже успел собрать кое-какую информацию.

— Практически вся почта приходит железнодорожным транспортом. Это 12 вагонов, и в течение суток всю корреспонденцию надо принять и обменять на поступившую из провинции, а принятые бандероли и посылки рассортировать и отправить по районам, а это 51 отделение связи: 14 отделений города и 37 районных. Работа здесь круглосуточная, смена происходит в 8 часов утра. Поток посылок большой, почтовых автомаршрутов много, на каждую машину уходит по 40 минут загрузки. Обменивают посылки с поездами на электротягачах, которые работают на зарядных аккумуляторах. Очевидцу происшествия, начальнику цеха Сергею Ивановичу Шабанову, показалось, что что-то произошло в аккумуляторе, накопились заряженные частицы.

— Чушь. По характеру разрушений сразу понятно, что взорвалась посылка. А свидетель Шабанов рассказал, каким образом обычно происходит загрузка посылок?

— Люковых окна три, поэтому загружаться одновременно могут три автомашины. Три почтальона, принимающих почту, находятся в кузове, а с внутренней стороны возле транспортера работают операторы связи. Транспортер выдвигается, часть его заходит в кузов автомашины, оператор стоит возле транспортера и подает посылки. И все это на расстоянии метра, чтобы почтальон не бегал, а брал посылку и ставил на транспортер.

— Как думаешь, жертва случайная?

— Скорей всего. Погибла Светлана Королева, всего девятнадцать лет от роду, приехала из Несвижа после окончания училища связи, прошла практику, сегодня у нее первый рабочий день по распределению. Молоденькая девушка принимала посылки в кузове грузовой машины, а опытный наставник Зинаида Казакова подавала. Одна из посылок, дойдя до середины транспортера, взорвалась. По признанию очевидца, взрыв был большой силы, рухнули все подвесные потолки, двери со стороны перрона выбило, а люковые окна раскрылись. Взрывчатка насквозь пробила не только кирпичную стену и транспортер, но и металл толщиной в 7 мм над окнами, где висел калорифер для обдува в зимнее время. Шабанов на несколько секунд потерял сознание, а когда очнулся, вытащил в комнату отдыха водителей окровавленную Казакову.

— Он же сам пострадал. Я видел, у него колени повреждены.

— Верно. Он пока в шоковом состоянии. Говорит, что подбежал к машине, а перепуганный водитель от неожиданности завелся и дернул ее вперед. Вскоре обнаружили, что Королева в кузове уже мертва. Постелили простыни, положили ее и накрыли сверху. Потом уже приехала скорая.

— Родным сообщили?

— Да. Родители и старший брат уже едут…

20

После прогремевшего взрыва капитану Молчанову и следователю областной прокуратуры Потапову для тщательного осмотра повреждений сортировочной и разлетевшихся осколков понадобилось без малого 5 часов.

— Прекрасно проведенный выходной… Давай, Потапыч, мусор собирать. Надо его исследовать в более благоприятных условиях. — Молчанов предусмотрительно несколько часов назад попросил сержанта приготовить несколько мешков.

— Да тут не меньше пяти мешков будет! — удивился предстоящей грязной работе Потапов, оттопырив и без того пухлую губу.

— Так точно…

Выставленная охрана удивленно наблюдала за тем, как долговязый капитан государственной безопасности в приличном костюме и грузный следователь в прокурорской форме сгребли весь мусор в мешки и подмели помещение, оставив совершенно чистый пол.

— Товарищ капитан, так ведь у нас уборщицы есть, зачем вы утруждаетесь?

— А затем, сержант, что в этом мусоре могут оказаться микрочастицы взрывного устройства либо другое доказательство, которое может повлиять на раскрытие преступления!

Бессонной ночью, копаясь в привезенном мусоре в кабинете городской прокуратуры, выделенном командировочным специалистам для расследования громкого преступления, Молчанов с Потаповым обнаружили, что от взорвавшейся посылки остались кусочки белой материи.

— В кабинете городской прокуратуры есть пинцет? — Молчанов уставился на неповоротливого следователя, порядком уставшего за две ночи.

— Найдем! — Потапов плюхнулся на стул и набрал номер телефона. — Пинцет мне в кабинет, срочно! — Чаю? У нас есть немного времени… Или чего покрепче?

— Покрепче! Иначе заснем и не отыщем иголку в стоге сена! — подмигнул Молчанов однокурснику, присаживаясь рядом.

Не вставая со стула, следователь потянулся к сейфу, открыл его, извлек начатую бутылку армянского коньяка и пару стаканов.

— А у нас в сейфах обычно хранятся секретные документы! — подколол Молчанов Потапова.

— А у нас нет секретов от государственной безопасности! В этом кабинете я частенько засиживался допоздна, но на целые сутки — впервые. Давай, Сашка, за успех нашего небезнадежного дела!

Коллеги чокнулись стаканами как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь.

— Войдите! — громогласно скомандовал Потапов, на правах временного хозяина кабинета тут же спрятав коньяк со стаканами под стол.

— Григорий Алексеевич, вы просили пинцет! Я принесла! — в дверях показалась миниатюрная молоденькая секретарша прокурора города в короткой форменной юбке.

— Спасибо, Лизонька, очень кстати! Теперь мы не будем спать целую ночь!

— Григорий Алексеевич, я же не виновата…

— А кто ж тебя винит? Это я, старый дурак, вместо того чтобы дома дрыхнуть под теплым одеялом, вынужден сутки напролет терпеть присутствие своего однокурсника. Ступай, Лиза, дело не ждет! А тебе спать пора!

— Да, действительно, коньяк стынет, — еще раз чокнулся стаканом Молчанов после того, как удалилась Лиза. — Теперь мозг начнет быстрее думать, и мы сотворим невозможное!

Вооружившись пинцетом, Потапов с Молчановым осторожно собрали все мелкие обрывки ткани, складывая так, чтобы соединить их в одно целое полотно. В результате вскоре удалось прочитать обратный адрес предполагаемого отправителя посылки.

— Я тебя поздравляю, Молчанов!

— Потапыч, рано радуешься!

— Почему?

— Похоже, отправитель посылки указал административное здание, жилых помещений в этом доме по улице Свердлова никогда не было. Это адрес Минского главпочтамта.

— Стало быть, кто-то написал вымышленный обратный адрес. Понятно, хотел остаться неизвестным… Чего стал? Давай складывать адрес получателя.

Буквально по миллиметрам они все-таки собрали и адрес того, кому было адресовано взрывное послание. Им оказался борисовчанин по фамилии Мазовецкий, проживающий в доме по улице 8 Марта. Полученная информация тут же была передана оперативным сотрудникам милиции. Кроме того, чтобы в последующем облегчить работу экспертам, найденные на месте происшествия провода, остатки от электрических круглых батареек Молчанов тщательно сложил отдельно.

21

Дерзкое преступление на сортировочном узле связи наделало много шума не только в районном городе, но и по всей республике. Погибла девятнадцатилетняя девушка, двое раненых. Капитан Молчанов шел по длинному коридору на доклад к председателю КГБ БССР генералу Балуеву, мысленно подводил предварительный итог двухдневной командировки в Борисов. Неужели теракт? Чекисты, оперативники уголовного розыска и сотрудники отдела по расследованию особо важных дел областной прокуратуры опросили большое количество людей. Вместе с Потаповым они выяснили, что накануне взрыва посылка была отправлена из Минского главпочтамта. Кстати, установить это оказалось несложно и работникам почты, поскольку по правилам эксплуатации почтовой связи посылки складываются отдельно от сопроводительных документов. И когда их сверили с бланками, прибывшими в тот роковой весенний день в город, одной посылки на месте не оказалось.

— Что собираешься предпринять, капитан? — грозно спросил генерал Балуев.

— Вениамин Георгиевич, я намерен провести следственный эксперимент — приглашу на Минский главпочтамт людей, которые накануне взрыва отправляли или получали посылки. Друг за другом поставлю в очередь, может, кто и вспомнит, кто в тот день находился рядом.

— А кому была адресована посылка?

— Не могу знать, товарищ генерал!

— А если это теракт, направленный на государственного или общественного деятеля? Есть результат экспертизы взрывного устройства?

— Товарищ генерал, ждем.

— Сколько еще ждать! Что мне докладывать наверх?

— Работаем, товарищ генерал!

— Работаете… Иди уже, капитан!

— Есть!

Молчанов прибыл на Минский почтамт вовремя. Оперативники, которых капитан позвал на помощь в проведении следственного эксперимента, едва успели проверить документы у всех, кто накануне взрыва так или иначе оказался в зале отправки бандеролей и посылок.

— Пригласили работников почтамта из нужной нам смены?

— Так точно, товарищ капитан!

И пока оперативные сотрудники пытались расставить в очередь всех граждан, вызванных на следственный эксперимент, капитан внимательно наблюдал за девушкой в соседнем окне: она вот-вот сорвется на крик из-за недовольного клиента!

Молчанов подошел к окну, раскрыл служебное удостоверение.

— Что тут у вас, красавица, чем-то могу помочь?

— Ой, даже не знаю, мужчина никак не желает вскрывать посылку, а нам запретили отправку в закрытом виде. Битый час втолковываю!

— Что вас не устраивает, гражданин?

— Я эту посылку пока гвоздями заколачивал, себе по пальцу стукнул, как потом ее опять закрою? — нервный отправитель продемонстрировал забинтованный палец на правой руке.

— Это не ваша забота, — вмешалась в разговор сотрудница почтамта, — найдется кому, главное — опись составьте!

— Что в посылке? — уточнил капитан.

— Да не знаю, что там! — мужчина терял терпение, — я же говорю, жена складывала! Сыну гостинцев собрала!

— Вот, товарищ капитан, как я могу заставить отправить посылку по правилам?

— Уважаемый, давайте вскроем посылку, сделаем опись содержимого, вы поставите свою подпись, что недозволенных вложений нет. Вы же не хотите иметь проблем с законом?

— Да-да, конечно, не хочу — только и вскрыть посылку у меня не получится…

— Сержант, подойдите сюда. Помогите мужчине с посылкой. Расписаться в описи у вас, надеюсь, получится?

Молчанов оставил недотепу на сержанта, а сам приблизился к окошку сотрудницы почтамта.

— Скажите, девушка, а вы работали 25 апреля?

— Да, — длинноволосая блондинка очаровательно улыбнулась капитану в благодарность за улаженный конфликт. — Это была наша смена.

— Ничего необычного не припомните?

— Да нет, все как всегда, это только потом стало известно, что в районном городке погибла девушка.

— Вы уже знаете?

— Сарафанное радио быстро работает. После этого взрыва наши сотрудники вот уже несколько дней не могут подходить к посылкам! Так Петрович, начальник смены, брал посылку и бросал, вторую бросал и кричал: «Чего вы боитесь?»

— А помните кого-нибудь, кто в тот день отправлял посылку?

— Вот сегодняшнего с перебинтованным пальцем мужика надолго запомню… А так, как их упомнить всех…

— Понятно. Сержант, что там в посылке?

— Ничего такого, товарищ капитан, сало, тушенка для сына служивого.

Молчанов окинул взглядом очередь следственного эксперимента.

— Ну что, милые дамы, вспоминаете, кто перед вами стоял? — протиснулся в образовавшийся просвет оперативник.

— Так это, парень с девушкой. У них еще была плохо зашита ткань, неаккуратно, приемщица ругалась поначалу, а потом сама все распорола и перешила белыми нитками, — припомнила полная женщина с высоким бюстом.

— Премного благодарен за помощь!

22

Тем временем Потапов в городской больнице допрашивал пострадавшую от взрыва Зинаиду Казакову. Напуганная женщина с повязкой на глазах лежала на кровати и тихо причитала, что теперь она ничего не видит и, по всей вероятности, останется слепой на всю жизнь. Она по-прежнему пребывала в шоке:

— Почему молодая погибла, а не я?

— Не волнуйтесь, Зинаида Андреевна, врач сказал, что видеть вы будете, он только очистил вам лицо и роговицу от серы, несколько деньков полежите, отдохнете. Успокоитесь, все заживет! Еще плясать на свадьбе дочери будете!

— У меня сын…

— Значит, у сына на свадьбе. Вы мне расскажите поминутно, что случилось. Это очень важно.

— Ох… Утром я пришла к 8 часам на работу, как обычно, в это время мы почту отправляем на район. Во двор заехала машина, я выдвинула транспортер, машина подъехала к люковому окну и начала грузиться. Почему молодая погибла, а не я?

— Кто был в машине?

— Водитель Гришка, Григорий Пантелеев, и наша новенькая девочка, только практику прошла, ой, мамочки, ей всего девятнадцать исполнилось! Светочка Королева… Хорошая такая девочка, веселая… Царствие небесное… Почему молодая погибла, а не я?

— Как она в машине оказалась?

— Так по транспортеру посылки отправляешь, а в машине кто-то должен принимать. Вот она, бедняжка, и нашла там свою смерть…

— Я так понимаю, вы стояли у транспортера? Сколько посылок успели поставить на ленту?

— Штук пять, не больше… А потом этот взрыв… Я не сразу поняла, что это посылка взорвалась. Думала, бомба упала сверху и все здание разорвало… Что-то в глаза попало, и я перестала видеть… А боль адская, хоть по полу катайся… На улице крики… Я кричала, а потом меня кто-то отнес в комнату для отдыха водителей, а там уже Сергей Иванович скорую вызвал… Мне укол сделали…

— Посылка эта где стояла?

— Там же, где и все. Как только почтовый состав из Минска приходит, у нас сортировочная вся заставлена ими.

— Ничего особенного в посылке на заметили?

— Нет, посылка как посылка… Белой тканью обшита… У нас же много посылок, мы их не тихонько кладем, могли быстро бросать на тележку, чтобы успеть вовремя. Представляете, мы ее взяли с вагона, бросили на тележку, привезли в здание, минут десять ехали. Приехали, пока разгрузили, опять же ее бросили, в сортировочной на пол положили, ночь еще была, а утром, когда мы ее начали грузить, на транспортер поставили, и она взорвалась. Это могло случиться когда угодно! Почему молодая погибла, а не я?

— Спасибо вам, Зинаида Андреевна, выздоравливайте.

— Спасибо, милок, ты уж убийцу этого отыщи и накажи за нашу Светку!

— Обязательно, я постараюсь…

Потапов вернулся в кабинет, чтобы ознакомиться с результатами экспертизы взрывного устройства, переданными Молчановым по факсу, из которых следовало, что в посылке сработало самодельное взрывное устройство, его автор — дилетант во взрывном деле. И еще бывший однокурсник передал заключение судебно-медицинской экспертизы по факту смерти Светланы Королевой.

— Приветствую! — недолго думая, Потапов набрал номер телефона Молчанова. — Получил от тебя результаты экспертиз. Думаешь, версия теракта отпадает?

— Конечно. Дело передают в городскую прокуратуру. Мы же установили адрес получателя. Оказывается, посылка была адресована карточному шулеру и могла взорваться в любой момент, потому что это самодельное взрывное устройство, изготовленное кустарным способом неким Кулибиным. Обладая некоторыми навыками, он смастерил такую штуку из металлической трубы, запаянной с двух концов, поместил внутрь взрывное устройство с круглыми электрическими батарейками, присоединенными проводами, сработать оно должно было в момент вскрытия посылки.

— Почему же тогда произошел взрыв на транспортере?

— Посылки сортировали Королева и Казакова. Одна поставила посылку на транспортер, который двигался под углом 30 градусов и подавал посылки через люковое окно в стоящий во дворе автомобиль. При этом направляющие валики транспортера создавали тряску, так что все подаваемые на ленту посылки и бандероли тряслись. Примерно на середине транспортера и произошло замыкание цепи. Таким образом, взрыв прогремел раньше времени, в результате погибла Королева. Молодой девушке просто не повезло: большой металлический осколок трубы попал ей в грудь и причинил травму, несовместимую с жизнью. А Казакова осталась жива только потому, что оказалась чуть дальше, поэтому и повреждений особых у нее нет.

— Ну что ж, понятно, дело за малым — найти Кулибина.

— Правда, искать его тебе уже не придется. Не менее важный сотрудник городской прокуратуры принимает дело, а ты, наконец, выспишься…

— Это вряд ли. Работа дураков любит, на мою голову тут же что-то другое найдется.

23

На заседании вновь созданной следственной группы городской прокуратуры во главе с опытным следователем Владимиром Георгиевичем Морозовым, без малого пятнадцать лет отдавшим служению Фемиде, оперативный сотрудник Латышев, которого перевели из Могилевской области за какую-то провинность, доложил, что у заядлого карточного игрока Никиты Мазовецкого, известного по кличке Маза, множество должников.

На третий день после чрезвычайного происшествия на почтовом узле связи версия карточного долга вышла на первый план, окончательно вытеснив теракт.

— Первым делом надо выяснить, с кем шулер играл в карты. Выигрывал ли большие суммы? Вымогал ли карточные долги? — Морозов давал наставления Латышеву. — Поедешь по этому адресу, познакомишься…

— А вам, товарищ Смирнов, — обратился руководитель оперативно-следственной группы к неповоротливому ленивому сотруднику прокуратуры, которого приходилось терпеть из-за высокопоставленного папаши в Министерстве юстиции БССР, — надо выяснить все телефонные контакты этого Мазовецкого и, соответственно, адреса проживания лиц, с которыми он общался.

— Слушаюсь!

— Это надо сделать сегодня!

— Почему, неужели горит? Рабочий день на исходе!

— Смирнов, я сказал сегодня, и без рассуждений, иначе мне придется жаловаться вашему отцу…

— Да иду я! — великовозрастный балбес с показным безразличием дернул пухлыми плечами, заправил взмокшую от горячего майского солнца помятую рубашку и нехотя встал с неудобного стула.

— Выполнять!

— Слушаюсь!

Старший лейтенант Александр Латышев без труда нашел дом Мазовецкого и остановился перед подъездом поговорить с пригревшейся на солнышке бабулькой с авоськой, потому как давно известно, что никто так объективно не наговорит всякой всячины, как соседи.

— Простите, вы из какой квартиры будете? — широко улыбнулся старший лейтенант, присаживаясь на скамейку.

— А тебе зачем, мил человек?

— А вот зачем, — Латышев показал бдительной старушке служебное удостоверение.

— Понятно, милиционер, значит… Я на третьем этаже живу, в тридцать второй квартире. Вот что я тебе скажу, милок, в тридцать пятую квартиру, как только съехали в деревню Тамара с Иннокентием, их сын, такой красивый, молодой, прям как барин расхаживает в белом длинном плаще, все водит кого-то в дом.

— И кого?

— Мужиков в основном. В наше время девок водили…

— Шумят?

— Да нет, не шумят. Тихо сидят, но по ночам.

— Чего ж вы не спите по ночам?

— Так бессонница у меня. Вот и не сплю. А они, молодые, почему не спят?

— А Тамара с Иннокентием давно в деревню уехали?

— Вот как сын вернулся, так и уехали… И тоже странно, как будто и не соскучились вовсе.

— Где ж он был-то?

— Да Бог его знает. Картежник, ходят слухи, он.

— Да что вы говорите?

— Точно.

— И где ж играет в карты?

— Кто его знает! Только пьет больно много, и все шампанское, бутылок пустых выносит почти каждый день пруд пруди, а пьяным не видела… Какой-то странный он, точно…

— Ну, спасибо вам, давайте помогу до квартиры авоську донести!

— Спасибо, милок, а то и правда, тяжко мне, ноги больные…

Латышев подхватил авоську, а потом и саму старушку под руку и дотащил до самой двери.

24

Дверь 35-й квартиры долго не открывали, но Латышев чувствовал, что там кто-то присматривается в глазок.

— Мазовецкий, открывай, чего затихарился, я же знаю, что ты дома. Из милиции я, старший лейтенант Латышев. Или мне дверь ломать?

Наконец дверь распахнулась, на пороге стоял молодой холеный человек в длинном махровом халате.

— Так вот ты какой, Мазовецкий-младший… — с неподдельным интересом разглядывал Латышев знакомые черты лица.

— Почему младший? Я один в семье.

— Шампанское с утра пьешь? — не обращая внимания на вопрос, Латышев по-хозяйски прошелся по стандартной хрущевской квартире с настенным ковром, цветным телевизором и секцией из крашенного шпона, остановившись у круглого стола, заставленного полупустыми бутылками из-под шампанского.

— А вы как будто не слышали, что меня пытались убить? — истерично завопил Никита.

— Так ты уже знаешь… Тем лучше.

— Что лучше? Я просто в шоке! Как вы можете так спокойно говорить об этом?

— Я за этим и пришел. Мне надо выяснить, кому ты мог так сильно насолить. Кто осмелился лишить жизни такого полезного для общества человека, как ты? И почему из-за тебя погибла девятнадцатилетняя девчонка, не успевшая даже познать, что такое настоящая жизнь.

— Понятия не имею, кто мог это сделать. И потом, мне соседка сказала, посылочка та из Минска была. Почему вы убийц в Минске не ищете?

— Ищем там, где надо. Если ты хочешь помочь следствию, милости просим. А ты похож на Вениамина…

— Вы знаете дядю Веню?

— Да… Приходилось пересекаться, давненько, правда… По его стопам пошел, говорят?

— Шампанского?

— Спасибо, я на работе.

— А я выпью. Мне что-то тошно…

— Выпей и рассказывай. С кем играл?

— Здесь или вообще по Союзу?

— Давай ограничимся пока ближним кругом. Но если не найдем убийцу, то, не волнуйся, дойдем и до Москвы, Ленинграда, Ростова-на-Дону и Одессы.

— Смотрю, вы хорошо владеете темой.

— Приходится, но ты не отвлекайся. Хотя нет, можешь отвлечься… Сделай-ка мне чайку! Зеленого! На улице жара, в самый раз испить горяченького.

— Так вам же еще жарче станет! — Маза принес чашку с благоухающим свежезаваренным напитком.

— Нет, дорогой, видно, мало ты физику в школе изучал, — как раз наоборот, но я не за тем пришел, чтобы тебя просвещать. Итак, с кем играл?

Латышев достал карманный блокнот, шариковую ручку и начал записывать.

— Марк Наумович Грассман, Николай Ведерников, Лёва из Питера, фамилию не знаю…

— Ты с ними здесь играл?

— Да, они приезжали… Сеня Скорпион из Москвы, мастер международного класса Толян Барбакару из Одессы, Маэстро из Баку, Евгений Абрамович Фурман, этот местный… Кто еще… Да, Фома из Петропавловска…

— Я смотрю, серьезные люди к тебе приезжали… И во что играли? В дурачка? В очко?

— Зачем? В преферанс. Хорошую игру надо долго и тщательно готовить.

— Выигрывал?

— По-разному бывало, но по-крупному я никогда не проигрывался, надо вовремя остановиться.

— Карточные долги возвращал?

— Всегда. Это же моя репутация. Кто потом со мной сядет играть, слухами земля полнится! Я не сажусь играть, если у меня в кармане нет пятидесяти штук.

— А тебе крупно проигрывали?

— Бывало… Вот Фурман не так давно проигрался, не смог совладать с азартом.

— Расплатился по долгам?

— Конечно, правда, не сразу.

— Хорошо, давай я по-другому поставлю вопрос: кто тебе не отдал карточный долг?

— А… эти калеки…

— Это кто?

— Да есть тут местные недоумки: Гарик Василевич и Федоров.

— И много должны?

— Так, пустяки, но сам факт: долг платежом красен, особенно карточный.

— Выбивал долги?

— А что толку, с них как с гуся вода, нищеброды…

— Ты же понимаешь, что я могу сейчас тебя арестовать?

— За что? Вы можете меня штрафануть рублей на пятьдесят и только.

— Я тебя за тунеядство могу посадить!

— Напугали! Мне тюрьма сейчас как спасение, коли убить кто-то надумал. Вы же не думаете, что убийца остановится на первой неудаче? — расстроенный Маза открыл бутылку шампанского и жадно приложился к зеленому горлышку. — Уж лучше быть тунеядцем, чем вкалывать за 30 копеек в день, как раб на галерах. Мне же игра дает свободу, вот что самое главное, а деньги — тьфу, бумажки, которые сегодня есть, а завтра нет.

— Главное, чтобы эту свободу ты не отнимал у других, когда долги выбиваешь. Ладно, заболтался я с тобой. Сиди пока дома, никуда не высовывайся, будет какая-то новая информация — звони, вот тебе мой номер. И закусывай хоть иногда, Мазовецкий-младший!

25

Поданный Морозову список телефонных абонентов от неповоротливого отпрыска министерского начальника Смирнова решительно отличался от списка Латышева лаконичностью и скудостью. Номера вызываемых абонентов потерпевшего Мазовецкого в основном были из числа администраторов гостиниц, ресторанов, диспетчеров таксопарков, вокзалов и прочей справочной информации.

— Шифруется, картежник, соблюдает конспирацию, из телефонных автоматов звонит, — предположил Латышев, сидя на очередном совещании у начальника оперативно-следственной группы Морозова.

— Поступим так: Смирнов, свяжись с Минским аэропортом и вокзалом и выясни по списку Латышева, когда к нам прилетали или приезжали эти заезжие гастролеры из Москвы, Ленинграда, Одессы, Петропавловска-Камчатского и Ростова-на-Дону. — А ты, Латышев, по местным адресам.

— Есть!

Первым в списке искомых местных фигурантов значился адрес Фурмана. Неказистую, утопающую в зелени деревянную постройку за высоким забором Латышев отыскал не сразу. Несколько раз поднимался на пригорок извилистой улочки, но заметил одноэтажный дом лишь остановившись покурить у разросшегося куста сирени. Латышев постучался в фигурную кованую калитку, но вскоре понял, что в стареньком доме с резными наличниками никого нет. Перелез через забор, заглянул в окошко и тут услышал окрик из соседнего двора:

— И чего вы там забыли? Нету их, уехали.

— Давно? — Латышев подошел поближе к соседскому забору, за которым коренастая женщина в белом платке развешивала постельное белье. — Давно, говорю, уехали?

— Так с месяц уже поди.

— Куда, не знаете?

— Понятия не имею. Собрались как-то внезапно, словно удирали от погони.

— А дети?

— А что дети? Вместе с ними, и я говорю мужу: куда это они намылились, не дождавшись конца учебного года?

— В какой, говорите, школе дети учились?

— Так ведь на соседней улице, в третьей школе, мой сын с их Аркашей в одном классе учился. Так, говорит, даже документы из школы не забрали… Он ведь, Евгений Абрамович этот, — торгаш, на базе продовольственной работал, накрал, поди, вот и сбежал от тюрьмы, окаянный…

— Спасибо вам! Пойду я!

— Вы часом не из милиции?

— С чего вы взяли?

— Так похож больно: и костюмчик серенький, и взгляд пронзительный, цепкий, да и выискиваете что-то… Вот я и решила, а что, не права?

— Да нет, как раз в точку…

— Товарищ милиционер, у меня третьего дня козу украли, помогите, а?

— Чем же я вам помогу, это надо к участковому обратиться с заявлением.

— Так я была у него, только он не телится, на кой ему мою козу искать, ему, видите ли, убийство раскрывать нужно. А кто ж мою козу искать будет?

— Так и мне, голубушка, тоже надо убийство раскрывать…

— Ой, мамочки, неужели Фурман этот убивец?

— Нет, что вы, не пугайтесь так! Спасибо, я пойду.

— Может, все-таки козу мою поищете? Уж больно много молока давала… Жалко Анфиску…

— Я зайду к участковому, потолкую с ним.

— Вот спасибо! Уважил бедную женщину!

Латышев по дороге в контору заглянул на соседнюю улицу в третью школу, в которой еще совсем недавно учились дети Фурмана, и узнал у директора, что, действительно, семья неожиданно куда-то уехала, не удосужившись забрать документы, ограничившись лишь уведомительным телефонным звонком.

— Такой скоропалительный отъезд Фурмана с семьей, похожий на бегство, свидетельствует, что ему есть что скрывать. Не мог он отправить посылку с Минского почтамта? — рассуждал Морозов после рапорта Латышева о проделанной работе.

— Мог, конечно, только под описание свидетелей, которые стояли в очереди перед отправкой злополучной посылки, не подходит. Там были молодые парень с девушкой, а Фурману уже сороковник стукнул.

— Он мог попросить кого-нибудь, — не отступал Морозов.

— Так ведь Мазовецкий говорит, что с ним Фурман расплатился. Мотив какой у него в таком случае?

— Саша, ты веришь этому шулеру? Кстати, я бы его арестовал, а то сбежит…

— Владимир Георгиевич, вы бы видели, как он напуган, сидит в доме тихо, как мышь. Давайте не будем спешить с арестом, он пока в полном бездействии, а на преступника может вывести. Так что успеем еще!

— Ладно, чеши к Федорову, а я возьму на себя Василевича.

Скорей бы отпускная кампания закончилась — работать не с кем…

26

Солнечным утром Вениамина Мазовецкого разбудил местный почтальон, принесший срочную телеграмму от жены родного брата Иннокентия: «никита беде тчк сможешь приезжай тчк тамара». Новость эта, хоть и мало было в ней приятного, вовсе не огорошила известного катранщика, ибо он давно предрекал нечто подобное своему племянничку, вздумавшему идти по рискованной тропе шулера. Вениамин поблагодарил за чашку крепкого кофе старика Михаила Спиридоновича, своего помощника по дому, быстро собрал походный кожаный саквояж и облачился в любимую белоснежную шелковую рубаху.

— Михаил Спиридонович, я уеду на несколько дней по делам, вы приберите тут, немного пошалил вчера, и про Рея моего не забудьте, кормите вовремя, воду меняйте, больно жарко нынче, да и на поводок не сажайте. Пусть бегает по травке сколько вздумается!

— Не волнуйтесь, Вениамин Александрович! Будет сделано! Вы уж поаккуратней в поездке-то! Берегите себя!

— Да буду, буду, не волнуйся, Михаил Спиридонович! Вызови-ка мне такси…

— На какое время? — старик бросил взгляд на остатки вчерашнего бурного застолья.

— А прямо сейчас и вызови. Я готов уже, только с Реем попрощаюсь…

Вениамин вышел в тенистый двор с развесистой виноградной лозой у высокого забора, отвязал любимого ризеншнауцера по кличке Рей и отправился к морю. Несколько крутых лестничных пролетов вниз пес мчался во всю прыть, увлекая за собой хозяина, но после команды «Рядом!» пару минут послушно шествовал чинно и благородно, чтобы, почуяв морской бриз, рвануть с еще большей прытью. Отпустив пса с поводка, Вениамин несколько минут наслаждался тем, как черный кудрявый любимец резвился в море, то и дело выскакивая и отряхиваясь, возвращался в морскую волну, выскакивал и вновь отряхивался, подбегая к хозяину все ближе и ближе.

— Ну все, молодец! Молодчина, Рейка! Пора! Пошли домой!

У желтого трехэтажного каменного особняка с высоким забором уже поджидало такси, и Вениамин, прихватив приготовленный саквояж с плащом, попрощался со стариком и собакой.

— В Симферополь? — приветствовал пассажира таксист.

— Пожалуй.

За окном замелькали высокие кипарисы, «Волга» понеслась вверх по витиеватому серпантину крымских дорог, оставляя в низине старый уютный Гурзуф и синее-синее Черное море.

В последнее время Вениамин отошел от дел, прикупив приличный особняк за высоким забором у самого моря, чтобы наслаждаться размеренной жизнью одинокого холостяка в обществе любимого пса и немногословного трудолюбивого помощника по дому Михаила Спиридоновича.

Три года он посвятил своему единственному племянничку, жаждущему обучиться карточному мастерству. И Никита благодаря Вениамину освоил, пожалуй, все премудрости этой тонкой профессии, преуспев не только во множестве шулерских приемов, но и в психологии игроков, в хладнокровном обуздании азарта и организации настоящих незасвеченных катранов на просторах необъятного Советского Союза. И все же пути их разошлись. Дядя Веня еще в самом начале пути предсказывал Никите не самые лучшие университеты и слишком дорогую цену, которую придется заплатить за приобретенный опыт изощренного мошенничества.

В тот вечер они играли в Одессе в одном шикарном катране, до которого пока еще не добралась милиция. За фасадом дорогого ресторана тянулся длинный коридор, ведущий в так называемый банкетный зал с глухими занавесами и старинными канделябрами на стенах. За большим круглым столом, покрытым бордовой бархатной скатертью, собрались известные люди в карточном мире, и только авторитетное поручительство Вениамина позволило некоторое время Никите вести себя в этой благородной компании непочтительно и крайне дерзко.

Безусый юнец предложил Лёве из Питера сыграть в одни руки, и когда тот помог проиграть потерявшему бдительность сопернику, повесил на него и этот долг. Лёва возмутился, не желая признавать подыгранные деньги, и Никита, пребывая в добром подпитии, устроил скандал и сбежал, а между тем приличным обществом карточный долг Лёвы признан не был. Удовлетворенный решением игроков тот не стал более рисковать и отправился восвояси. Казалось бы, конфликт исчерпан.

И все же темное пятно легло на плечи Вениамина, поскольку существование договора на игру в одни руки было не только не в его правилах, таких же принципов придерживался и самый авторитетный игрок Маэстро из Баку.

Уладив неприятный осадок штрафом и последующей филигранной игрой в покер, рассерженный дядя Веня вернулся в съемную квартиру под утро, тут же нетерпеливо сорвав одеяло с сонного Никиты.

— Ты чего, дядя Веня?

— Спишь, наглец?

— А что я сделал?

— Где Лёва?

— Надеюсь, на том свете…

— Что ты с ним сделал?

— Ножичком пырнул. Он же долг не признал… Значит, фуфлыжник…

— Ты забыл, в какое общество я тебя привел? Фуфлыжник не он, а ты! Никто не признал нечестный выигрыш! А ты, похоже, мой последний урок не усвоил.

— Почему это?

— Урок был в том, что не вся наша жизнь — игра. Надо уметь вовремя выходить из игры, чтобы не стать настоящей скотиной. Я не желаю более тебя знать. Убирайся! И моли Бога, чтобы Лёва остался в живых.

Выгнав зазнавшегося племянника, Вениамин отправился к Лёве в больницу скорой помощи.

— Ты как, старик?

— Бывало и лучше… Но жить буду, племянник твой — неопытный мочила…

— Тем лучше… Вот тебе на скорое выздоровление и короткую память, — Вениамин положил на тумбочку тысячу рублей. — Не держи зла на придурка…

— Постараюсь… Иногда мне кажется, что не иметь родственников — это счастье…

— Однако родню не выбирают.

— И то правда.

— Бывай, Лёва, и не болтай об этом инциденте.

Прилетев в Минск, первым делом Вениамин наведался в глухую деревню на хутор к родному брату Иннокентию и его жене Тамаре, которые поведали, что Никиту кто-то пытался убить, отправив на его адрес посылку со взрывным устройством. Вениамину и самому было интересно, чьих рук это дело, поскольку «талантливый» отпрыск мог напакостить где угодно и кому угодно. Но прикрывать нерадивого родственника он более не намерен…

27

Предусмотрительно оставив в соседнем дворе служебную машину, Владимир Георгиевич к дому, в котором жил Гарик Василевич, подошел не спеша, вглядываясь в окна, в одном из которых торчала чья-то очкастая физиономия.

— Игорь Василевич? — Морозов вопросительно поднял густые поседевшие брови.

— Он самый… — грустно промычал очкастый. — Вы, наверное, из милиции?

— Из прокуратуры. Следователь по особо важным делам Морозов.

— Давно вас жду.

— Что так?

— Наболело… Проходите…

Только сегодня Гарик, наконец, решил взять себя в руки. С самого утра совершил невероятное усилие, чтобы убрать постель и подвесить полуразбитую люстру. Дело было даже не в том, что в любой момент могли вернуться из отпуска родители, и Любе, его любимой сестренке, давно пора возвращаться домой.

Именно сегодня Гарик решительно заявил самому себе, что настало время перестать быть инфантильным хлюпиком перед напором наглого шулера. «Я тоже способен на поступок! Отныне не буду рабом каталы, униженно лакая воду из тазика, в котором тот мыл ноги, перестану по утрам бегать в магазин за шампанским в надежде, что Маза, смилостивится и скостит проклятый долг в четыре тысячи триста рублей. Пусть избивает до полусмерти, пусть даже до смерти, но унижения более не потерплю. Какую глупость еще совсем недавно я хотел совершить: свести счеты с жизнью! И кому от этого станет легче, разве только этому уроду Мазе», — думал Гарик, глядя в окно на недавно распустившиеся каштаны. И странное дело, как только карточный должник собрался с силами, жизнь как-то потихоньку начала налаживаться: Гарик созвонился с администратором ресторана, в котором работал, и договорился, что парень одолжит ему тысячу рублей. «И это только начало, выпутаюсь, не может быть, чтобы не выпутался… Вот и следователь пришел на помощь…»

— Один дома? — отвлек от героических мыслей Гарика Морозов.

— Да… Родители в отпуске, на днях возвращаются.

— Тебе человек по фамилии Мазовецкий знаком?

— О да…

— Играл с ним?

— Пришлось однажды…

— Много проиграл?

— Много…

— Сколько?

— Четыре тысячи триста…

— Отдал?

— Откуда? Только сейчас договорился, в долг возьму тысячу…

— А остальное?

— Там видно будет. Лечить меня станете?

— Скорее наоборот. Мазовецкий выбивал долг?

— А как же!

— Бил?

— И не только. Сестру пятнадцатилетнюю на моих глазах изнасиловал…

— А ты что?

— Что я? Повеситься хотел, но люстра не выдержала.

— Что ж не повторил трюк?

— Этот ублюдок издевается надо мной как хочет!

— И ты решил отомстить и убить его?

— Вы что? — поперхнулся от неожиданного вопроса Василевич. — Мазу убили?

— Да нет, он-то как раз жив, но погибла случайная девушка.

— Жаль, я бы хотел, чтобы он сдох. Но на такой поступок не способен. Считай, две или три недели пил беспробудно, раскис… Вы знаете, так нелепо проигрался, хитро затянул меня в игру одноклассничек, чтобы я еще когда-нибудь с кем-нибудь сел играть в карты!

— Я понял, на всякий случай не уезжай из города. Будь здоров и не кашляй!

— И вам не хворать!

28

Тем временем неповоротливый Смирнов проявил небывалые чудеса рвения и выведал, что все гастролеры, фигурирующие в списке Мазовецкого, в течение апреля прилетали в Минск самолетом или прибывали поездом, после проведенных в местном катране игр через пару дней благополучно отправлялись по своим делам. Исключение составил лишь москвич Семён Скорповский, по кличке Скорпион, задержанный за фарцовку возле столичного ГУМа и по этой причине пребывающий в следственном изоляторе.

Таким образом, версия о причастности заезжих катал к покушению на убийство отпала, по крайней мере, отступила на дальний план, поскольку мала доля вероятности, что именитые каталы могли нанять кого-то для устранения малоизвестного конкурента. Возможность такая все же существовала, но при этом каким-то невероятно загадочным виделся возможный мотив.

Оперуполномоченный Латышев отправился по адресу к Федоровым, однако в квартире номер 26 никого не оказалось. Опытный старший лейтенант по обыкновению собрал первичную информацию о жильцах этой квартиры у соседей. И поскольку он не мог предположить, где искать тунеядца Данилу, милиционер поспешил к продуктовому магазину, в котором работала его сожительница Марина Петрикова.

Как только Латышев показал служебное удостоверение симпатичной длинноволосой блондинке в джинсах, которые торчали из-под форменной одежды продавца, девушка побледнела и как подкошенная свалилась на стул.

— Я ждала вас, — еле слышно прошептала Марина, нервно царапая ногтями колено.

— Вас есть кому подменить? — пока еще не понимая сути признания, Латышев приготовился к серьезному разговору.

— Алевтина, — позвала Марина, не отрывая взгляд от милиционера, — подмени меня!

— Слушай, красавица, каждый должен нести свой портфель! — выглянула из подсобки бухгалтерша и осеклась, заметив незнакомца.

— Это за мной, из милиции, нам надо поговорить, — настаивала Марина.

— Да-да, говорите, идите в подсобку… — понимающе откликнулась Алевтина, и Латышеву показалось, что лишь ему одному неведомо, о чем будет предстоящая беседа.

— Вы курите?

— Да, немного… — Марина закурила «Орбиту», чтобы было легче начать непростой разговор. Дрожащий голос ее вдруг охрип и от напряжения стал на несколько тонов ниже.

— …Они играли где-то на квартирах, Данила крупно проигрался. Долг не мог отдать, а Мазовецкий угрожал… Угрожал пьяным голосом по телефону голову отрезать нам всем, несколько раз избил Данилу до полусмерти, а потом украл из детского садика мою трехлетнюю дочь. Ему какая-то девица помогла, переодевшись в похожую на мою одежду… Чудом моя девочка спаслась, благодаря сестре Василевича… Когда я услышала, что одна девушка убита, у меня жизнь наполовину кончилась. С этим страшно жить!

— Как вы узнали?

— Одна женщина в магазин прибежала, ей надо было добираться до работы через вокзал, где это случилось, и все рассказала. Я уже тогда поняла, что это наше. Она сказала, что погиб человек, двое пострадавших — мужчину взрывной волной со стула подняло и колени порезало стеклом, а женщина ослепла.

— Вы посылку отправляли на Минском почтамте?

— Да.

— Обратный адрес какой написали?

— Свердлова, 1.

— Почему?

— Чтобы нас не нашли…

— Кто был вместе с вами? Свидетели утверждают, что вы не были в одиночестве.

— Данила Федоров, мой муж.

— Но он вам не муж… Впрочем, это неважно… Уже по тому осколку, который лишил жизни девушку, было ясно, что это самодельное взрывное устройство. С учетом того, что оно должно было сработать при открытии, человек, который его изготовил, должен обладать определенными навыками. Кто делал взрывное устройство?

— Я…

— Откуда вы узнали, как его можно изготовить?

— Литературу читала, изучала… Литературы много, район у нас криминальный…

— Вы понимали, что посылка могла взорваться где угодно, в любой момент, как любое самодельное взрывное устройство?

— Нет, я думала, она взорвется, когда Мазовецкий посылку откроет… Выбор был такой: либо я, либо смерть. Сроки подгоняли, это тоже вселяло панику. Был такой мандраж, но я понимала: какая разница, сейчас она взорвется или нас чуть позже убьют. Выбора не было, либо так, либо так.

— У вас же ребенок есть, о нем вы не подумали?

— Глядя на то, как картежник издевается над Данилой, над всеми нами, я о ребенке не думала. Спасала свою семью. Дома посылку обшивала, но неправильно что-то сделала, и у меня ее не приняли. И такая вдруг появилась внутренняя радость, не приняли, значит, не получится, я поеду домой, ничего этого не будет. Уже была готова признать, что ничего не получается, но тут приемщица предложила: «Давайте мы ее обошьем сами!» И на почтамте сразу обшили посылку другой тканью поверх моей.

— Я вызываю наряд, потому что обязан вас арестовать.

— Понимаю… Надо сообщить моим родителям, чтобы они Оксанку из садика забрали…

— Я сообщу, не волнуйтесь, напишите номер телефона.

Вскоре прибывший наряд милиции увез задержанную Петрикову в изолятор временного содержания, а Латышев отправился за Данилой, пока молодой человек не сбежал в неизвестном направлении.

— Мне нужен Данила Федоров! — произнес Латышев открывшей дверь женщине в кухонном переднике поверх домашнего халата в разноцветный цветочек.

— А вы кто?

— Из милиции. Старший лейтенант Латышев.

— Ох… Я как-то и не сомневалась, что этим все и закончится… Проходите, сейчас он выйдет из ванной, — Вера Иосифовна не сопротивлялась уготованному сыну будущему.

— Мам, есть, что поесть? Здрасьте… — мокрый Данила вышел с полотенцем в руках и осекся, заметив нежданного гостя.

— Собирайся, Федоров, я за тобой!

— Понял, гражданин начальник, поесть успею? Там ведь не накормят?

— Валяй! И мне чайку налей в таком случае!

На маленькой кухне, пока Данила уплетал мамину котлету с макаронами, Латышев, попивая крепкий чаек с шоколадкой, поинтересовался, где тот работал в последнее время.

— На спичечной фабрике…

— Почему ушел?

— Платили мало, вот и ушел…

— Много проиграл Мазовецкому?

— Много… Да и не проиграл, а играл с ним в одни руки, а он, гад, все равно на меня долг повесил.

— Так ты еще и мошенник?

— Это почему еще? Я помог Мазе, только и всего.

— А кто взрывное устройство делал?

— Маринка.

— Откуда она могла знать, как его делать?

— Не знаю, начиталась книжек, должно быть.

— Чья идея была?

— Это она все придумала, чтобы меня спасти…

— И не жалко тебе ее? У нее же маленький ребенок!

— Она же не хотела, чтобы так случилось. Надо было как-то Мазу остановить…

— Но ты же мужик, что ж ты за бабью юбку прячешься?

— Я не прячусь… С чего Вы взяли? Ладно, пойду вещички соберу…

Заплаканная Вера Иосифовна наблюдала через распахнутое окно, как ее великовозрастную кровиночку в наручниках опять, как и много лет назад, провожали до милицейского УАЗика и увозили в сторону ИВС.

— Мать, дай пива! — потребовал вышедший из своей изолированной конуры временно протрезвевший Федор Васильевич. И Вера Иосифовна зарыдала пуще прежнего, понимая, что отныне она обречена на несчастную одинокую жизнь с деградирующим алкоголиком, жизнь, в которой больше не будет слышен детский смех кудрявой Оксанки.

29

Горячая кружка с крепким чаем остывала на казенном столе. Марина сидела неподвижно, уставившись на неизвестно каким образом оказавшуюся вмятину на алюминиевой посудине. Ей, безусловно, было жаль свою малолетнюю дочь, которую отныне будут воспитывать бабушка с дедушкой, но еще больше ей было жаль Данилу… Сердце разрывалось от одной мысли, что теперь ее любимого, ранее судимого, после гибели почтальонши ждет смертная казнь… Разве она может допустить это? Как же ей жить после этого? И Марине тогда жить незачем… А Оксанку воспитают родители, они еще не старые… Как-нибудь справятся…

— Петрикова, на выход! — скомандовал чей-то голос за массивной железной дверью с глазком.

— Руки за спину! Вперед! — обладатель все того же голоса подталкивал Марину в спину, ведя на допрос к следователю через длинные коридоры и множество металлических мрачных решетчатых дверей.

— Садись, Петрикова, — указал на прибитый к полу деревянный табурет в центре кабинета руководитель оперативно-следственной группы Морозов. — Курить будешь?

— Не откажусь…

— Графологическая экспертиза установила, что все надписи на посылке сделаны твоей рукой. В квартире Федорова найдены белая ткань и нитки. И свидетели на почтамте тебя опознали. Скажи, зачем тебе понадобилось убивать Мазовецкого?

— Я же говорила, Данила проиграл в карты Мазовецкому большую сумму, деньги не отдал, их у него не было. Последовали угрозы убийства, даже не то, что он убьет меня или Данилу. Он угрожал всей семье. По телефону пьяным голосом кричал, что голову отрежет. День ото дня Данила становился мрачнее тучи. Потом Мазовецкий его избил до полусмерти, выкрал мою дочь из детского садика. В конце концов, я придумала план мести. Конечно, мне было страшно за себя, за дочь, за Данилу. Но выбора не оставалось: либо я что-то придумаю, либо смерть. И чем дальше, тем все больше охватывала паника. Можно водички?

— Пей, конечно… Продолжай!

— Обладая некоторыми навыками, я смастерила нехитрое взрывное устройство, обшила посылку белой тканью и отвезла в Минск. Я понимала, чем это может закончиться, но страх победил. Когда услышала, что на почте погибла девушка, у меня жизнь кончилась. С этим страшно жить… Я была уверена, что нас найдут и наказание последует.

— Смотри, Петрикова, это снаряд длиной 40 см, а в диаметре 8 см. Эта бомба самодельного изготовления была в посылке?

— Да…

— Ты говорила, что это твоих рук дело, читала соответствующую литературу. Предположим, ты имеешь навыки пиротехника и смогла смастерить это взрывное устройство. Для этого ты должна была проникнуть на спичечную фабрику и похитить оттуда что?

— Не знаю…

— Как ты можешь не знать, если ты это изготовила? Тебе нужно было на спичечной фабрике достать… бертолетову соль. Хорошо, покажи мне, как должны прикрепляться провода, чтобы при открытии устройство сработало?

Петрикова недоуменно смотрела то на следователя, то на самодельный снаряд.

— Вот что я тебе скажу, Петрикова! Перестань строить из себя героиню и выгораживать Федорова! Это очень глупо! Я понял, тобой руководила мысль его спасти, но кто тебе поверит? Ведь это он работал на спичечной фабрике, а не ты! И это он вынес бертолетову соль и смастерил взрывное устройство! Из-за любви к мужчине и страха потерять его придумала план мести, но ты и понятия не имеешь, чем заканчиваются судимости! Ты не можешь даже представить, как в одночасье можешь сломать не только свою судьбу! Так что выкладывай всю правду!

— Скажу правду только в том случае, если он захочет. Если не разрешит, я не откажусь от своих показаний…

— Дуреха, все равно скажешь правду. У тебя выхода другого не будет…

Глубокой ночью Морозов отправил Петрикову в камеру, а сам добрался до следственного изолятора, где содержался Федоров, и взял у него записку, в которой оказалось всего два слова: «Говори правду».

На следующее утро, получив от следователя это послание, Петрикова поначалу подумала, что почерк подделали, но, прочитав записку, поняла, что это написал действительно Данила, и во всем призналась.

Марина хорошо помнила, как отговаривала его. Она не знала, были ли у любимого пиротехнические навыки, может, в детстве с мальчишками во дворе что-то придумывали, он не рассказывал. Она и не предполагала, что у него может возникнуть именно такой план… Но когда поделился с ней соображениями, стало страшно. И когда делал ЭТО, с кем-то консультировался, а затем просто поставил перед фактом… И попросил ее отвезти ЭТО в Минск…

— Даня, не надо этого делать! Разве не понимаешь, чем это все может закончиться?!

— Ты можешь предложить что-то другое? Он же не отстанет от нас! — настаивал Федоров.

Марина боялась, но еще хуже становилось от осознания, что Мазовецкий не отступит от намеченной цели, и трагедии в семье не избежать…

Когда погибла девушка, была уверена, что их найдут. Ей казалось, что Данилу ждет смертная казнь за преднамеренное убийство. А разве может быть иначе, если за спиной у него уже две судимости? И ничего, кроме высшей меры наказания, ему не светит. Ей-то ничего не будет, в крайнем случае, дадут минимальный условный срок, а Даниле непременно придется расплатиться жизнью.

— Предлагала ему взять вину на себя, я не судимая, не привлекали, дадут какой-то срок, а его убьют, но Даниле такой вариант пришелся не по душе.

— Что он тебе ответил?

— Сказал, что если его возьмут, все расскажет… Так что мы и не договорились толком, каждый думал о своем. Он себе молчит, я себе, было тяжело об этом разговаривать. Он, наверное, правильно действовал…

— Федоров оказался более прозорливым…

— Мне было страшно за него, казалось, что он обязательно должен умереть, потому что его могут приговорить к высшей мере… И это меня убивает…

— О себе больше думай, дочка… Тебе ребенка растить…

30

В пугающей ночной тишине слышно было, как медленно, монотонно капает вода из крана, чуть освещенного неяркой луной. В камере следственного изолятора Данила ворочался на тонком грязном матрасе, то и дело обнажая металлический панцирь кровати. Он чувствовал себя отверженным. С каждой каплей воды из него будто вытекала жизненная энергия, которая позволяла мириться с тем, что из-за него погибла молодая девушка. Как он мог допустить это? Уж лучше бы сам погиб, и теперь шулер мучился бы от сознания вины… Данила не желал кому-либо смерти, разве что извергу Мазовецкому. Но тот опять вышел сухим из воды… Не зря же армяне придумали поговорку: хочешь убить человека, рой могилу на свой рост. Вот и вырыл себе яму…

Следствие шло медленно. На допросах становилось все тяжелее от горького сознания неискупаемой вины. Да и после каждой встречи с государственным адвокатом, тягостно рассказывающим про нарастающее возмущение общественного мнения в газетах, Федоров не мог представить, как ему теперь жить. Совесть постоянно напоминала, что Данила безрассудно убил несчастную девчонку, да еще двоих сотрудников почты сделал калеками! Ведь у той девочки есть родители, которые оплакивают ее кончину… И каждый житель города теперь хочет наказать непутевого игрока по всей строгости закона, желая ему смерти… Да он и сам себе желает смерти, потому что такой психологически мучительный груз вынести на своих плечах совсем не просто. Всякий раз, как только закрывал глаза, пытаясь уснуть, перед глазами тотчас возникала злосчастная посылка, с грохотом передвигающаяся по транспортеру, которая вот-вот должна взорваться…

Он потерял аппетит, перестал спать, от нервного перенапряжения и отсутствия нормального сна руки его постоянно дрожали, щеки ввалились, оголив и без того круглые большие глаза затравленного зверя. И когда следователь попросил написать Марине записку, Федоров с легкостью нацарапал: «Говори правду!», ибо не мог представить, что из-за его бездумной глупости может сломаться еще одна жизнь…

Через месяц подследственного Федорова доставили в Новинки для прохождения психолого-психиатрической экспертизы. После нескольких утомительных бесед с врачом с использованием маленького молоточка, нервного и подавленного Данилу психиатры признали вменяемым, даже несмотря на случившуюся во время проведения экспертизы агрессивную истерику, после которой Федорову вкололи диазепам.

Очнувшись после успокоительного, главный фигурант уголовного дела проследил за медбратом, когда тот доставал из шкафчика транквилизатор, и той же ночью, дождавшись, когда дежурный медицинский персонал уснет или просто начнет клевать носом, Данила стащил ключ от заветного ящика с сильнодействующими препаратами.

Вернувшись в камеру следственного изолятора, Федоров выпил всю упаковку, в полном сознании лег на кровать, успокаивая себя, что мучения совести, наконец, закончатся, просто потому, что он уйдет в мир иной. Однако, вопреки ожиданиям, до смерти оказалось еще далеко: от выпитых транквилизаторов он впал в кому. Скорая медицинская помощь эффекта не дала, и обвиняемого в бессознательном состоянии срочно перевели в больницу МВД БССР.

После чрезвычайного происшествия у следствия появились дополнительные вопросы. Сам отравился или помогли? Имел ли к этому отношение Мазовецкий? Ведь карточные долги, как известно, не прощают. Морозов с Латышевым в срочном порядке изучали поведение сокамерников, и те по очереди давали показания, в подробностях описывая, что в тот вечер на самом деле случилось с Федоровым.

Все это время Марина пребывала в неведении. Лишь однажды при перемещении арестантов в следственном изоляторе нос к носу столкнулась с Мазовецким.

— Привет, подружка! — окликнул ее шулер.

Марина и не узнала его, если бы сам не поздоровался. Отныне она совсем его не боялась, к тому же показался совсем невзрачным в арестантской робе. О принадлежности Мазы к миру карточных шулеров свидетельствовала только татуировка на правой руке с изображением не одной карты, а выигрышной комбинации. Таким образом, наверное, хотел привлечь фортуну.

— Нашел подружку! — удивилась Марина, словно Мазовецкий был знаком с ней сто лет.

— А твой-то пытался на тот свет отправиться, только и это не получилось. За что ни возьмется — везде облом.

— Что с ним? — побелела Марина.

— В коме.

— Врешь!

— Сама у следака спроси.

— Разговорчики! — прекратил незаконное общение подследственных конвоир и подтолкнул Марину к выходу в прогулочный дворик.

На следующем допросе Морозов подтвердил информацию о состоянии здоровья Данилы, пытавшегося свести счеты с жизнью и ныне пребывающего в коме, и даже дал почитать заключение врачей из материалов уголовного дела.

— Как вы думаете, он выживет?

— Откуда ж мне знать, я — не Господь Бог.

Всю ночь, стоя в камере следственного изолятора на коленях, женщина шептала молитву о спасении любимого, обращаясь к маленькой иконке, подаренной соседкой, которая намедни вышла на волю. В монологе этом Марина просила о здравии Данилы простыми словами, поскольку не знала ни одной молитвы, обучаясь в советской атеистической школе. И то ли неправильная, но искренняя молитва помогла, то ли сила отчаянной женской любви дошла до сердца самоубийцы, то ли по случайному совпадению, но на 29-й день Данила очнулся, о чем Морозов не преминул сообщить подследственной Петриковой.

31

Разузнав в дежурной части адрес милицейского общежития, Вениамин направился к давнему знакомому старшему лейтенанту Латышеву.

— Венька, ты ли это? — открыв дверь комнаты, не поверил своим глазам Латышев.

— Я, Сашок, я, — Мазовецкий-старший протянул милиционеру бутылку водки.

— Ого! Финская… Ну, проходи в мои холостяцкие хоромы. Давненько мы с тобой не виделись. С тех самых пор, как ты сбежал, а меня турнули из Могилевского ГУВД за связь с уголовным элементом.

— Это я, что ли, — уголовный элемент?

Вениамин огляделся в казенной комнатушке с единственным стулом у стола и раскладным диваном.

— А то кто ж? Присаживайся… Выпьем за встречу?

— Ну я ж не греть напиток принес. Разливай. Скромно живешь, лейтенант Латышев…

— Старший лейтенант.

— Растешь не по дням, а по часам.

— Зато честно и ни от кого не бегаю.

— Так и я не бегаю. Но тебе, честному милиционеру, пора бы уже полковником быть или генералом…

— Не прав ты, Веня, честные милиционеры по земле ходят, а в генералы выбиваются кабинетные служки. Впрочем, я на судьбу не жалуюсь. Ты-то как?

— Я на покой ушел. Живу в Крыму.

— Один?

— Есть у меня один верный друг, и тот — собака.

— Тамара как?

— А что Тамара? Живет с братом моим…

— Все забыть не можешь?

— Да нет, все давно быльем поросло… Про Кислицкого слышал что-нибудь?

— На том свете уже, царство ему небесное. Он недолго праздновал победу: пить стал сильно, вскоре его выгнали из органов… Давай выпьем за твое здоровье!

— И за твое! — Вениамин чокнулся с Латышевым граненым стаканом, закусил соленым огурцом и погрузился в воспоминания…

В тот далекий вечер Вениамин с Тамарой, а были они тогда лет на двадцать моложе, отмечали в ресторане ее день рождения. Влюбленные молодые люди не замечали балаганной суеты вокруг, пока к имениннице не начал приставать пьяный мужлан в милицейской форме. Девушка поначалу скромно отбивалась от навязчивого гражданина, потом все же согласилась на танец. Опьяненный не столько ее красотой, сколько выпитой водкой, неуклюжий подполковник рухнул на напольную керамическую вазу, разбив себе губу. Но и это не остановило разухабистого милиционера, он на глазах у изумленной публики принялся щупать Тамару. Недолго терпел Вениамин. Встал из-за стола и нокаутировал пьяного подполковника. За сценой наблюдали несколько офицеров за соседним столиком, в том числе и младший лейтенант Александр Латышев.

— Тебя как звать, Илья Муромец? — поинтересовался младший лейтенант у защитника.

— Веней…

— А я — младший лейтенант Латышев. Извини, дружище, наш Кислицкий всегда такой, когда напьется. В честь дня советской милиции — грех не выпить. Не волнуйся, старик, тебе ничего не будет…

Но Латышев ошибся. Пьяный Кислицкий не сразу добрался домой, в объятия благоверной супруги он вернулся только через месяц, схлопотав по пути из ресторана бутылкой по голове.

С сотрясением мозга он провел на больничной койке несколько беспокойных недель, обвинив в избиении и нанесении увечий Вениамина Мазовецкого. Сколько ни пытался Латышев защитить обвиняемого в суде, но Мазовецкий получил три года лишения свободы. Из института народного хозяйства его выгнали, как только началось следствие по делу, а Тамара вскоре вышла замуж за родного братца Иннокентия.

С приговором суда не смирился, пожалуй, только Латышев, пытаясь доказать правоту Мазовецкого в бесчисленных апелляционных жалобах, тем самым навлекая на себя тень. В конце концов, перевели его в маленький районный город, а Вениамин в Вологодской пересыльной тюрьме попал под крыло старика Семёна, который обучил юношу всем премудростям карточной игры.

— Видел недавно твоего Никиту. Видать, по твоим стопам пошел. Гены пальцем не заткнешь! — Латышев отвлек Вениамина от воспоминаний.

— Я слышал, кто-то покушался на его жизнь. Не знаешь, кто хотел убить пацана?

— Отчего ж не знать? Как раз этим делом занимаюсь. Одноклассник Данила Федоров.

— Долги выбивал с него Никита?

— Верно. Тому нечем было крыть, вот и придумал соорудить кустарное взрывное устройство, но оно не там сработало. Девчонка погибла. Молоденькая, красивая. Никита тут за месяц хорошо развернулся — настоящий катран устроил в родительской квартире, пока те в деревне отдыхали, солидных людей вызывал со всего Союза. Мы поначалу разрабатывали версию заезжих гастролеров, а тут, как оказалось, все под боком… И далеко ходить не надо.

— Вы его взяли? Что ему грозит?

— Ранее не привлекался, как первоходке три года максимум светит за вымогательство. За изнасилование не осудят…

— Изнасилование?

— Пытаясь выбить долг с одноклассника, прямо у того на глазах обесчестил сестренку, которой едва исполнилось пятнадцать. Плюс избиение арматурой, запугивание должников, но по этим эпизодам заявлений нет. А на нет и суда нет…

— Вот так вчерашние друзья становятся врагами… Спасибо, Сашок! Пойду я.

— Чего заходил-то?

— Так просто, повидаться захотелось с честным милиционером.

32

Вениамин битый час сидел в местном привокзальном ресторане, ковыряя вилкой пережаренную подошву под названием «шницель по-министерски». Два часа назад он дозвонился старому приятелю и назначил встречу. Однако человек из прошлой жизни запаздывал не по своей воле: Вениамин попросил разыскать одного общего старого знакомца по игре в преферанс.

Наконец, у двери нарисовался лысоватый мужчина по прозвищу Дуб. Сие прозвище еще со школьной скамьи, как это часто бывает, досталось парню от сокращения фамилии Дубров, впрочем, справедливости ради стоит отметить, в этом случае прозвище никак не соответствовало сущности бывалого тонкого игрока, проживающего остаток жизни в завязке.

— Прости, старик, рад тебя видеть! Я отыскал Колю, но в плохом состоянии, рак у него, сдал совсем. Давно из дома не выходит, да и не встает с постели…

— В сознании?

— Да.

— Едем!

В полумраке длинной душной комнаты с темными велюровыми занавесками из катушечного магнитофона звучала приятная музыка в стиле соул в исполнении Шаде Аду. Вениамин не сразу приметил в углу на смятой постели с высокой подушкой в полудреме лежащего обтянутого кожей человека, больше напоминающего мумию.

— Ты всегда любил классную музыку, западными пластинками все шкафы до сих пор завалены? … Узнаешь? — Вениамин не сразу признал Коляна.

— Да как не признать, поди каждый день вспоминаю…

— По нужде или про должок забыть не можешь?

— Какая мне теперь нужда, жить осталось чуть… Кабы не сбежал тогда от ментов, сразу бы и отдал должок… Эх, Веня, постарел ты… Слышал, отошел от дел… Не стал бы слушать тебя тогда… Может, не накрыла меня эта чертова хвороба… Хотел же отдать долг… Да ты ж, как ветер, не сыскать… Возьми там, в тумбочке, с процентами, давно тебя ждал…

— Не надо, Коля. Мне деньги без надобности. Тебе сейчас они нужнее. — Вениамин присел рядом, неторопливо закурил трубку… — Благодарю тебя, Дуб, что помог организовать встречу… Ты не оставишь нас на пару минут? — Дождавшись, когда тот удалится, продолжил. — Да, Колян, задолжал ты мне… Коль снять хочешь грех с души, окажи услугу. И я прощу тебе должок.

— Если в силах буду… Что я должен сделать?

— Племянник мой за решеткой, скоро суд, хотел бы на процессе быть его адвокатом…

— Так я лежачий… Не встаю давно… — Колян закрыл глаза, застонал и зашелся в раздирающем кашле. — Это можно… Есть еще люди, которые добро помнят… И чтят старого игрока.

33

В здании городского суда на открытые слушания по громкому процессу собралось много народу. Среди потерпевших толпились группы сочувствующих зевак, любопытствующих соседей, дальних родственников и сослуживцев, желающих наказать виновных по всей строгости закона.

Пострадавшая от взрыва Зинаида Казакова тихонько устроилась в глубине зала заседаний, она больше месяца пролежала в больнице. Несмотря на то, что зрение восстановилось, от дальнейшей службы ее освободили, выплачивая, согласно советскому законодательству, пожизненную компенсацию за увечье, причиненное во время работы. Вскоре после трагических событий руководством почтового узла связи было принято решение о поощрении тех, кто находился в сортировочной. На то время это была немалая сумма — половина оклада, 65 рублей каждому.

В зале заседаний на скамье в первом ряду рядом с начальником цеха сортировочного узла связи Сергеем Шабановым расположились безутешные родители погибшей Светланы.

В решетчатую клетку под общее гудение зала провели Петрикову, Федорова и Мазовецкого. Сидя на скамье подсудимых, каждый из обвиняемых старался вести себя спокойно, если не отрешенно. Марина без слез не могла смотреть в сторону родителей погибшей девушки, к горлу то и дело подступал комок, который мешал отвечать на вопросы судьи и прокурора. Напустив на себя дутый авторитет, Мазовецкий на какое-то время попытался изобразить показную бодрость духа, впрочем, при более пристальном внимании не составляло труда заметить неподдельный страх в глазах и нервно дрожащие руки.

Данила, напротив, был совершенно спокоен, опасаясь повторения панической атаки, «добрые» дяди накачали его психотропными таблетками. Марину предупредили, что во время процесса обвиняемым запрещено переговариваться, но в самые тяжелые моменты, когда это было необходимо, они легонько дотрагивались друг до друга, тем самым помогая пережить страшные минуты судебного процесса.

Две недели слушаний тянулись бесконечно долго, изматывая душу и потерпевшим, и обвиняемым. Порой за целый день Марине не задавали ни одного вопроса. Накопившаяся усталость сжигала остатки жизненной энергии, глаза слипались от монотонного зачитывания бесконечных свидетельских показаний, но страшно за себя не было, поскольку адвокат убедила, что ее должны освободить в зале суда. Учитывая наличие малолетнего ребенка, раскаяние в содеянном, суд, скорее всего, ограничится условным сроком. И теперь Петрикова молилась только за то, чтобы любимому не назначили смертную казнь.

По середине судебного процесса у Никиты сменился адвокат: вместо умудренной опытом сердобольной женщины на защиту вымогателя встал его родной дядя Вениамин Мазовецкий. И трусливый катранщик тут же преобразился, к нему вернулась наглая ухмылка, уверенность в собственной исключительности и убежденность в мягком наказании.

Наконец, слушания по делу приблизились к финальной развязке, судье оставалось заслушать последние слова обвиняемых, уйти на перерыв и после огласить приговор.

В объявленный перерыв Вениамин зашел в стакан, так в криминальном мире прозвали комнату, в которой пребывал под охраной подсудимый.

— Милок, позволь переговорить со своим подзащитным без свидетелей? — обратился Мазовецкий-старший к охраннику.

— Не положено! — отрешенно отрапортовал человек в погонах.

— А так? — Вениамин вложил милиционеру в руку пачку денег.

— Дядя Веня, как думаешь, мне светит не больше трешки? — Никита перебирал пальцами, будто тасовал колоду карт.

— Сколь не учил тебя уму-разуму, так ничего ты и не понял…

— Они меня убить хотели! Придурки! Фуфлыжники!

— А ты не хотел?

— Так то ж за дело! Выйду на волю, все равно замочу!

— С такой философией тебе ни на зоне, ни на воле не выжить. Душа у тебя — червивое яблоко. Что-то я упустил…

Старый шулер открыл дипломат, незаметно блеснул лезвием ножа и воткнул племяннику в область печени.

— Зачем, дядя…

Вениамин вышел в коридор, попросил охрану несколько минут не беспокоить подсудимого и удалился по-английски.

Сидя в соседнем помещении Марина мучилась от головной боли и жажды, сколько ни просила милиционера принести стакан воды, ответ был одинаково жестким: «Не положено». Внезапно ее неумолимый охранник выбежал, до Марины донеслись чьи-то истошные крики, подсудимая несколько раз дернула защелкнутый на запястье браслет, но тщетно. Так и сидела весь перерыв, затянувшийся до бесконечности, с тревогой пытаясь понять, что случилось. Вопреки ожиданиям, после перерыва слушания не возобновились, их перенесли на другой день. Конвойный провел Марину по коридору, заляпанному кровью. Во внутреннем дворике здания суда рядом с воронком, который должен был доставить обвиняемых в следственный изолятор, стояла, распахнув дверцы, скорая помощь. Перед тем, как сесть в машину, женщине украдкой удалось заглянуть вовнутрь салона: с накрытых белой простыней носилок свисала рука с татуировкой выигрышной комбинации карт.

— Мазовецкий! — удивилась Марина, но ее тотчас подтолкнул к машине конвойный.

— Вот это бумеранг, Данила! — шептала по дороге в СИЗО Петрикова, ей было жаль шулера, несмотря на то, что еще недавно она сама желала ему смерти.

На следующий день был объявлен приговор: суд решил избежать исключительной меры наказания, осудив Данилу Федорова к 14 годам лишения свободы. Вопреки ожиданиям, Марине Петриковой не удалось избежать строгого наказания, как соучастница убийства, она должна провести в колонии общего режима 8 лет. И это стало настоящим шоком.

Уже в машине, по дороге в следственный изолятор, понемногу приходя в себя, Марина услышала от Данилы слова, которые впоследствии помогли ей выжить на зоне:

— Никогда не жди конца срока, надейся лишь на день освобождения, не думай ни о каких амнистиях… И у тебя все получится…

После пронзительного гудка автозака массивные черные решетки СИЗО раздвинулись, дверь отворилась, и Марина спустилась на ступеньку вниз, чтобы на ватных ногах под конвоем пройти в камеру следственного изолятора и начать новую, не самую лучшую страницу своей жизни, в которой уже не было места жертвенной любви к Даниле.

34

Настойчивый стук не сразу разбудил постояльца — в дверь провинциального номера люкс колотила расстроенная Тамара.

— Ты? — прикрывая растительность на груди шелковой ночной сорочкой, пробормотал сонный Вениамин.

— Войти можно?

— Входи, раз пришла. И как тебя впустили в такое позднее время? Не похоже на нравственные устои советской гостиницы. Извини, чаю не могу предложить. Ресторан давно закрыт…

— Они зверски убили моего мальчика прямо в зале суда, — женщина обреченно опустилась на кресло.

— Прими мои соболезнования, — Вениамин, наконец, справился с пуговицами на сорочке.

— Как ты можешь так спокойно об этом говорить? — женщина вытерла платком слезу.

— А что я могу сделать? Изменить его я не смог…

— Он, между прочим, твой сын…

— В некотором смысле да. Что ты сказала?

— Через месяц после того как тебя арестовали, я узнала, что беременна. Никита — твой сын.

— Почему же его воспитывал мой брат, а не я?

— А что мне было делать? Тебя осудили, рожать без мужа мне бы родители не позволили. Пришлось выйти замуж за твоего брата.

— В том, что ты не получила воспитания в институте благородных девиц, как это было у декабристских жен, я убедился сразу, как только ты выскочила замуж за Иннокентия. Тамара, я вышел на свободу через три года! Неужели тогда нельзя было исправить то, что натворила?

— Прости, Веня, я боялась. И потом, после освобождения ты стал совсем другим, чужим… То ли карты эти тебя испортили, то ли тюрьма…

— А как я должен был относиться, когда ты наставила мне рога с моим же братом? Может, ты вспомнишь, по какой причине я оказался в местах не столь отдаленных? Впрочем, я не хочу сейчас об этом говорить. Все быльем поросло…

— Веня, разве ты не мог помочь своему сыну, попавшему в беду?

— Не мог и не хотел! Во-первых, у него был шанс стать человеком. Во-вторых, то, что ты мне сейчас сказала, — ничего не меняет: он не мой сын, а сын того, кто его воспитал. У тебя нет сердца. Сделав меня несчастным, ты хочешь причинить боль еще одному человеку — моему брату? Он-то в чем виноват? Что случилось, то случилось. И не надо ничего менять. Я в течение последних трех лет пытался воздействовать на твоего сына, но тщетно. Он вырос с черной и черствой душой. Вполне возможно, что получилось это из-за лжи, в которую ты нас всех втравила. Так что, извини, но раскаяния я не чувствую. И не вздумай говорить что-либо Иннокентию. Впрочем, мне кажется, он и сам обо всем догадывается.

— Должно быть, ты прав… Пришло время рассчитываться за грехи… Прости за беспокойство, — женщина сняла с плеч наброшенный ситцевый платок, какое-то время теребила его в руках, но потом встала и молча вышла вон.

35

Прошло неполных четыре года. В канун длительного свидания с родными Марина никак не могла уснуть. За окном выл январский ветер, бушевала лютая метель, одинокий фонарь, качаясь из стороны в сторону, едва освещал заснеженный периметр перед столовой женской колонии общего режима. Марина, кутаясь в пуховый платок и замерзая на нарах, не пыталась открутить пленку назад, чтобы исправить то, что случилось, вспоминая парализовавший ее мысли страх весной 1988 года.

Тяжесть вины, с которой теперь ей придется уживаться всю оставшуюся жизнь, не замолить ни в какой церкви. И, пожалуй, к этой страшной тяжести она уже привыкла. Теперь пугало другое: как рассказать дочери обо всем, что случилось, ведь она еще мала, чтобы понять и не отвернуться от матери… Поначалу бабушка с дедушкой говорили девочке, что ее мама в больнице, так обычно говорят детям, но строить отношения с дочерью на вранье Марине было не по нутру, и она настояла на том, чтобы родители объяснили Оксанке, что ее мать находится в колонии. Сегодня Марина решила рассказать малышке обо всем, что случилось, глядя прямо в глаза.

— Не спится? — спросила соседка Ирина.

— Никак не могу успокоить нервишки… Думаю о том, как сложится завтрашний день.

— Все будет хорошо, не может быть по-другому, раз в такую погоду едут к тебе. Мне кажется, самое страшное в жизни, если от тебя отвернулись родные люди. Когда нет поддержки — ты никому не нужен. А тебе пишут письма, отправляют посылки, приезжают на свидание… Ты нужна им, значит, тебе легко будет все преодолеть.

Ирина, напротив, томилась в одиночестве, осужденная на восемь лет за растрату, в первое время она помогла подавленной Марине освоиться в колонии.

— Рядом с моей шконка пустует, не остыла еще от только что освобожденной, так что давай, новенькая, занимай место. И не кисни!

Марина безмолвно села на свободную шконку, бросив у ног мешок с личными вещами, и отрешенно уставилась в одну точку.

— Знаешь, что тебе скажу, подруга: здесь тоже люди есть, нужно просто оставаться человеком, и тогда тебе будет легко пережить срок.

И, правда, Марина быстро усвоила, что в женской колонии, в отличие от мужской, где выстроена строгая иерархия отношений, осужденные сильно разобщены, и так называемая женская дружба ограничивается двумя или тремя заключенными, не больше. В колонии прекрасной половины человечества сильно развито доносительство, именно оно гарантирует небольшие поблажки и хорошее отношение со стороны начальства. Каждая выбирает самостоятельно, с кем общаться или не общаться… И вскоре Марина разобралась, кто чем дышит и о чем думает. В интриги женщин цыганского происхождения не вмешивалась, использовать себя не позволяла, сама определила, с кем дружить и как прожить положенный срок.

— Знаешь, родители у меня пожилые. Я — поздний ребенок, мама родила меня в 36 лет, а папе было 40. У них разные резусы, поэтому долго не получалось забеременеть. Папа, пользуясь своим положением, работал в органах КГБ, повез мать в институт охраны материнства, где под наблюдением медиков мама меня родила. Я была единственная, долгожданная… И такая вот нехорошая дочь… Для родителей это был шок, папа переживал очень, вспоминал свои связи в органах госбезопасности. Говорил: «Мы тебе поможем, только скажи правду».

Дети не отвечают за родителей, и родители за детей после определенного возраста. И дочка тебя поймет… Вот увидишь…

Все утро Марина ждала, когда же ее вызовут на свидание, время тянулось невыносимо долго… И только перед обедом наконец услышала свою фамилию, накинула телогрейку, серый пуховый платок и посеменила в дальний маленький домик для трехдневных посещений родными.

Она не виделась с дочерью без малого четыре года… Сильно стучало сердце: как встретит ее Оксанка, не забыла ли? Но как только распахнулась дверь отведенной для свидания комнаты, повзрослевшая девочка с белокурыми кудряшками бросилась в объятия любимой мамочки. Тотчас слезы счастья полились из глаз Марины, она целовала и прижимала к себе Оксанку, словно боясь проснуться и не увидеть ребенка рядом.

Марина рассказала дочери, как и почему она оказалась в колонии, и не по годам взрослая, рассудительная девочка все поняла и не отвернулась от матери.

— Все это временно, дочка. Пройдет еще четыре года, и будет у нас с тобой уютный дом, — говорила Марина, прижимая к себе Оксанку. — А когда я освобожусь, мы с тобой поедем на море!

— Нет, мамочка, пусть лучше бабушка с дедушкой на море едут, а мы с тобой поедем к папе!

— Ты у меня уже взрослая! Как будто Бог надо мной посмеялся, какая я была глупая! Жила мечтами, а время все расставило по местам…

— А что же Данила твой? Пишет? — спросила Евдокия Петровна, как только Марина с матушкой вышли на кухню разогреть приготовленные домашние вкусности.

— Мне многие говорили, что я должна его возненавидеть, прошло почти четыре года, но ненависти во мне нет. Жизнь — она разная. Мы сейчас не вместе и вряд ли уже будем. Была обида какая-то сначала, а потом все успокоилось. Каждый человек живет так, как он хочет, и нет никаких обязательств и правил. Наверное, просто я разочаровалась в Даниле, и единственное мое спасение сейчас — дочка, не могу на нее нарадоваться. Я для себя все уяснила и ни о чем не жалею, разве только о той девушке, которая погибла… Но эту ношу мне суждено нести вечно.

С тех пор Евдокия Петровна с Оксанкой приезжали на длительное свидание к Марине каждый год, а когда с развалом Советского Союза осужденную перевели на вольное поселение, видеться получалось чаще. Марина не без гордости наблюдала, как взрослела дочь, снисходительно внимала ее советам и поражалась, насколько сильным и волевым характером она обладала. Отношения их нельзя было назвать многословными, но духовная близость связывала безусловно. И Марина понимала, ее родная девочка с белокурыми кудряшками по-настоящему спасает и лечит от травм.

Когда до освобождения Петриковой оставался год, от сердечного приступа умерла ее мама, и руководство отпустило Марину на похороны. К большому удивлению, с организацией скромных похорон помог отец Данилы, Федор Васильевич, к тому времени завязавший с выпивкой, потеряв львиную долю здоровья.

В день освобождения Марина Петрикова сменила темно-серую телогрейку на яркую болоньевую куртку и отправилась в Несвиж на засыпанное опавшими листьями городское кладбище, чтобы при помощи сторожа отыскать ухоженную могилку девятнадцатилетней Светланы Королевой. Смахнув пожухлую листву и аккуратно уложив на черный мраморный постамент белые астры, шепотом произносила она выученную в колонии молитву о прощении: так искупившая вину по закону пыталась искупить ее и по совести.

Внезапно налетевшая темная туча скрыла осеннее солнце, пошел мелкий дождик, смывая следы прошлых ошибок.

Заканчивался 1996 год, время, которое позже назовут периодом «лихих девяностых», когда взрывы и убийства станут чуть ли не обыденным явлением. У Марины начиналась новая жизнь, в которой отныне она надеялась только на себя и свою совесть.

Об авторе

Ксения Васильевна Бахарева родилась 5 февраля 1960 года в Минске. Окончила вечернее отделение факультета журналистики БГУ и с 17 лет на протяжении более тридцати пяти лет работала на белорусском телевидении. Автор и режиссер-постановщик документального цикла «Каникулы в историю» с народным артистом России Александром Галибиным (2012–2017). Создатель хроники криминальных происшествий «Зона Х», документальных телепроектов «Преступления века», «Несекретные материалы», автор более 100 документальных фильмов, в том числе полнометражного документального фильма «Притяжение Альберта Вейника», удостоенного награды Нью-Йоркского фестиваля лучших телефильмов и программ (2014). Лауреат Международного фестиваля «Золотой Георгий» (2006), Международного фестиваля кино и телепрограмм «Правопорядок и общество» (2003), лауреат Международного фестиваля «Детектив-фест» (2001), номинант Международного фестиваля «Златна ракла» в Пловдиве» (2006).

Автор нескольких книг в детективном жанре. Книга «Кооп стоп» вышла в 2019 году в издательстве «Четыре четверти».

Живет в Минске.

Content

Ксения Бахарева
Блуждающий бумеранг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Об авторе