Ксения Бахарева

Кооп стоп

Криминальная драма

© Бахарева К., 2020

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2020

⁂

Все имена и события, описанные в книге, являются исключительно плодом фантазии автора, все совпадения случайны.

1

Утро в середине лета 1971 года Анне Ивановне далось мучительно. Еще с вечера она погладила Фиме постиранную накрахмаленную белоснежную рубашку, старательно проутюжила стрелки на выходных брюках, но встать и приготовить мужу завтрак, когда невыносимо болит зуб, было невероятно тяжело. Всю ночь напролет эта боль не давала уснуть, как ни пыталась отвлечься она, считая до полчетвертого. И потом что только ни делала – полоскала больной зуб настоем ромашки, прополисом, спиртом, как когда-то учила любимая тетя Клава, однако острая пронизывающая боль не унималась. С раскалывающейся головой Анна Ивановна усилием воли влезла в халат и, шаркая тапочками, двинулась на кухню ставить чайник.

– Фима, мне нужно к доктору!

В ответ из ванной комнаты только гремел брызгами душ.

– Ты слышишь, Фима, мне нужно к доктору! Ты будешь яичницу?

– Буду, Аннушка, мне глазунью!

– Ну конечно, про завтрак он сразу слышит, – пробормотала женщина, доставая чугунную сковороду из духовки.

И колбасная нарезка из ароматных деликатесов на столе, и скворчащая глазунья, что глядела на Анну Ивановну во все три глаза, никак не могли унять зубную боль.

– Фима, мне нужно к доктору! – повторила, распаляясь, Анна Ивановна, глядя, как муж расправляется с завтраком. На округлившийся животик мужа упала капля растекшегося желтка, едва не задев сияющую белизной майку, названную в народе майкой-алкоголичкой.

– Аннушка, ты опять беременна?

– Очень смешно. Прошу тебя, позвони стоматологу!

– Анюта, ты же знаешь, какой сегодня день, у меня ревизоры! Машины не будет!

– Разве нельзя взять другую?

– А может, ты вызовешь скорую? Или поедешь на троллейбусе?

– Ну как ты можешь, Фима! У твоей жены болит зуб, а тебе хоть бы что! Правильно говорила твоя мать, царствие ей небесное, на тебе где сядешь, там и слезешь! У меня мысли путаются – да, я тебе не нужна, когда у меня возникают какие-то проблемы! Чтоб ты хоть на минуточку понял, я не спала всю ночь, а все-таки встала и приготовила тебе завтрак! Господи, ну за что мне все это!

– Аннушка, не надо так волноваться! Я, конечно же, позвоню и пришлю за тобой машину!

Пока просьба жены, за несколько минут превратившаяся в истерику, окончательно не испортила настроение, расправившись с утренней трапезой, Фима нервно набрал номер телефона.

– Барышня, соедините меня с Рудольфом… Да, спасибо, жду.

Ожидая ответа, Фима надел наглаженную рубашку, галстук, застегнул запонки. Наконец на другом конце провода ответили:

– Алло, Рудольф у телефона!

– Рудик, это Фима Рыжиков, назначь время для моей жены! Сегодня! У нее острая боль!

– Фима, только завтра! Я не в городе!

– Значит, потерпит до завтра!

2

Выскочив из подъезда, Фима Рыжиков, едва успев намочить ноги от проливного утреннего дождя, юркнул в служебный автомобиль. «Несмотря ни на что, в эту весеннюю пору дождь не сможет омрачить мне обедню», – буркнул про себя Фима и приказал водителю побыстрей рулить к заготовительной конторе. Фима спешил подготовиться к важной встрече с представителями партийной верхушки и будущими ревизорами. За окнами автомобиля мелькала молодая листва густо посаженных деревьев. Горожане, снующие туда-сюда по делам, мало привлекали внимание Фимы, как и дежурные фразы водителя. Фима расчетливо прикидывал в уме, чего, кому и сколько нужно успеть передать, чтобы погасить внезапно назревшую бурю. Он проделывал это сотни раз, раздавая подарки номенклатурным работникам разных мастей и ревизорам, готовым за продуктовый или коньячный паек поставить нужную подпись там, где требуется, не замечая ничего лишнего. Но сегодня Фиму почему-то не покидало необъяснимое чувство тревоги. И дело было вовсе не в том, что с самого утра его любимая Аннушка скатилась до истерики, что на природе, где предстоит встречать важных людей, скамейки будут мокрыми от дождя… Он давно уже ничего не боялся и спал крепко и спокойно, так почему же сегодня так муторно на душе? Неужто от того, что в прошлый раз на него положила глаз одна почтенная дама и он позволил себе лишнего? Можно было бы списать неуклюжую и гадкую связь на алкоголь, но после дурацкого флирта дама несколько раз звонила в контору, явно добиваясь продолжения… Примерный доселе семьянин от подобной навязчивости старался убежать, но как бы не навредить делу грубым отказом партийному лидеру в юбке?

Все мужчины в семье Рыжиковых становились бухгалтерами, эта участь постигла и отца Фимы. Стоит ли удивляться, что мальчик с юного возраста научился не просто считать костяшки на семейной реликвии, искусно вырезанных прадедом деревянных счетах, – выполнял все базовые арифметические операции: сложение, вычитание и даже умножение с делением, а бумажные купюры и вовсе считал с такой непостижимой скоростью, что эдакому мастерству могли позавидовать как работники сберегательных касс, так и авторитетные шулеры. Впрочем, по стопам своих предков Фима не пошел, смущала мизерная заработная плата, разумеется, если служить честно. А поскольку Ефим Ильич в силу своего характера слыл человеком чрезвычайно мягким, услужливым, но трусливым, нарушать закон в начале карьеры, да еще в одиночку, воровством, приписками или каким-то иным способом было не для него. Как это часто бывает, помогла случайная встреча, определившая дальнейшую судьбу Фимы Рыжикова. Однажды в магазине юноша стал свидетелем скандала с продавщицей, которая, ничтоже сумняшеся, обсчитала пожилую покупательницу, и поскольку обе дамы были так взволнованы, что позабыли арифметику, Фима с присущим ему изяществом подсчитал все верно и разрулил конфуз до прихода начальства. За филигранным движением пальцев при подсчете доверенных Фиме купюр, как и за всем происходящим, наблюдал руководитель местной кооперативной торговли, так что очень скоро Рыжиков был принят на работу на склад заготовителей Оршицкой районной потребительской кооперации, в которой через несколько лет дослужился до заведующего складом.

Машина остановилась во дворе заготовительной конторы Оршицкого райпотребсоюза, Фима выскочил, забыв про свой затертый кожаный портфель:

– Толян, жди, скоро поедем!

– Ефим Ильич, портфель!

– Ах да, спасибо, – Фима вернулся за портфелем, мельком бросая взгляд на уже припаркованную «Волгу» начальства.

К этому времени секретарша уже успела разложить у входа в кабинет начальника заготовительной конторы пухлые свертки с провизией. Фиме оставалось дать команду рабочим на загрузку со склада ящиков с французским элитным коньяком и приготовленной снедью для банкета на природе.

– Люсенька, сообразите что-нибудь этакое, чтобы постелить на скамейки, – все мокрое от дождя!

– Ефим Ильич, а может, ресторан заказать, он совсем рядом от вашего излюбленного места?

– Поздно, Люся, не успеем, – Фима на ходу прикинул, всего ли хватит для банкета, и приказал грузить продукты по машинам.

Майский дождь закончился весьма кстати, и весеннее солнце почти успело высушить молодую листву. Уже через полчаса слегка влажные скамейки лишь напоминали об утреннем ливне.

– Видать, и накрывать не придется лавки клеенками, скоро все высохнет… А вдруг опять закапает? – прикидывал Фима, одновременно командуя грузчиками и официантами, нанятыми на обслуживание вечера на природе.

– Так, девчата, вот еще что: нарежьте мясных деликатесов, да не скупитесь! За хорошую работу и вам достанется! Не понимаю: стелить клеенку или не стелить…

Девицы в колпаках и передниках тут же засуетились, тонко нарезая фирменные колбасы с деликатесными рулетами, украшая тарелки розочками из вареной морковки и ароматной ветчины. Поодаль раздался торжественный звон бутылок, вероятно, редкого французского коньяка. Как бы опомнившись, Фима откупорил одну из них, наполнил карманную походную рюмку, выпил залпом и, морщась, занюхал лимоном:

– Французский, армянский – все из одной бочки!

Из-за поворота показалась сверкающая на ярком солнце бежевая 21-я «Волга».

– Ребятки, мигом заканчиваем, шеф едет!

Шедевр отечественного автопрома въехал на пятачок меж двух березок рядом с импровизированной банкетной поляной. Стремительность в линии кузова, декоративный контур заднего крыла, ниспадающий багажник, антенна по центру крыши и сверкающая на солнце порывистая фигурка оленя на капоте излучали почти буржуазную роскошь. Не менее роскошно выглядел и владелец автомобиля в длинном светлом плаще и неотъемлемой части модного гардероба тонком свитере с воротником-стойкой.

Как только в пышущей глянцем щеголеватой легковушке заглох мотор, Фима по-лакейски отворил дверцу:

– Марк Наумыч! Как я рад вас видеть! К приему высоких гостей все готово!

– Да ты, Ефим Ильич, я гляжу, тоже уже готов!

– Ну что вы, Наумыч, как можно, я, так сказать, только пробу снял. И что я вам скажу – армянский от французского, да еще отборного, можно отличить только по внушительной цене!

За шефской «Волгой» прибыли несколько «Москвичей», и на открытую поляну гурьбой высыпали коллеги из Оршицкой районной потребкооперации.

– Фима, видать, сегодня не простые ревизоры пожалуют, раз ты тут так расстарался, – подал руку еще один Фима, он же директор районной заготовительной конторы Ефим Шлесинберг.

– Да уж, наш Наумыч толковый, хитрый и умелый, знает, с кем устанавливать связи, на кого опереться и кого подкормить в нужный момент для всеобщего блага.

Через полчаса накрытые столы на вытоптанной поляне ломились от изысканных блюд, а собравшаяся вокруг партийная элита из области громко чокалась с устроителями импровизированного банкета на природе. Чуть поодаль томились ревизоры – после роскошной вечеринки за городом им предстоит проверить Оршицкую районную потребительскую кооперацию на предмет всяческих торговых нарушений. На правах хозяина первым слово взял Марк Наумович.

– Дорогие друзья! Система потребкооперации в СССР создавалась для того, чтобы в сельской местности организовать настоящую торговлю, без дефицита, так сказать. Но наша работа – это не только склады, где хранятся закупленные у населения продукты, не только перерабатывающие цеха, скотобойни, колбасные цеха и магазины. Наша цель – создание огромной хозяйственной системы, в которой руководящая и направляющая роль принадлежит вам, мои дорогие гости! За вас!

Трудно сказать, кто больше верил в слова тостующего: сам ли, излучая дикую усталость, верноподданные его или все-таки многочисленные властные любители халявы.

После третьей рюмки первый секретарь Витебского обкома партии звякнул рюмкой коньяка, зацепил вилкой сочную буженину и, не сильно прожевывая, молвил:

– Я слышал, что твой райпотребсоюз признан лучшим в Союзе. Мне даже по секрету сообщили: скоро в гости к тебе сам Косыгин пожалует!

Марк Наумович от нежданной новости поперхнулся.

– Готов встретить высокое начальство на высшем уровне?

– Ну что вы, Владимир Николаевич, мы никогда не подводили, – затянулся сигареткой Наумыч.

– Только не вздумай курить при нем.

– Не выносит дыма?

– Легенды рассказывают про министра. Будто бы он бросил курить сразу после войны. И как-то, принимая построенную табачную фабрику где-то в Грузии, попросил у директора сигарету. Тот почтительно протянул высокому гостю пачку американских, которые курил сам. Косыгин внимательно посмотрел на директора, развернулся и уехал. Ему стало ясно, что фабрика высоким требованиям не соответствует, а ее директор явно на посту оказался по ошибке.

– Ну, мы точно на своем месте, и у нас американских колбас Косыгину никто не предложит! – парировал Марк Наумович под общий хохот коллег.

Тем временем Фима искал повод укрыться от глаз уже известной ему грузной дамы, сопровождавшей партийного руководителя области, однако чем больше он старался исчезнуть из ее поля зрения, тем настойчивее не ведающая отказов женщина к нему приближалась:

– Ефим Ильич, ваше здоровье! – еще немного, и подвыпившая дама может просто повиснуть на Фимином плече.

– Минуточку, извиняюсь, я сейчас…

Фима ускользнул, дабы вновь не перебрать лишку и, пока при памяти, раздать драгоценные продуктовые наборы не менее драгоценным гостям. По давней кооператорской традиции – чтобы и дальше работа спорилась, полагалось нагрузить высоких покровителей не только французским коньяком, но и отменной колбаской. И завтра, когда для реагирования на очередную анонимку прибудут ревизоры в потребительскую кооперацию и составят акты о мелких недостатках, они с легким сердцем и сытым желудком подпишут необходимые бумаги, а в огромной системе по перемещению благ туда, где их нет, но есть деньги, все начнется сначала.

– Ну что ж ты весь вечер от меня уворачиваешься? – не успел Фима рассовать подарки, как перед ним нарисовалась все та же партийная грузная дама.

– Нет, ну что вы… просто занят немножко… Простите… прости, голубушка! – бормотал Фима, пытаясь вспомнить, как зовут навязчивую знакомую, с которой давеча на пьяную голову позволил себе лишнего.

– Как стемнеет, освободишься? – напирала партократка с пышной грудью и высокой куксой. Обливаясь потом, столбенея, Фима изо всех сил старался придумать хоть какую-нибудь отмазку, но, так ничего и не придумав, безнадежно выдохнул:

– Да, дорогуша, как стемнеет, непременно… освобожусь.

Ловко затесавшись между многочисленной жующей публики, Фима устремился искать водителя, ибо отлично понимал: он не настолько пьян, чтобы и дальше совершать глупейшие поступки. И потом, Рыжиков всегда был примерным семьянином, прекрасно обеспечивающим семью. «Боже мой, ну как можно? Променять красавицу Аннушку на эту огромную бабу-цербера, да еще с такими связями! Скандала не оберешься!»

Неожиданно быстро уносившему ноги бедняге на глаза попался Ефим Шлесинберг, и это могло стать спасением. В свои 38 лет тезка так до сих пор не женился, поскольку все детство, отрочество и юность был маменькиным сынком, а когда внезапно родительницы не стало, самостоятельно найти спутницу жизни оказалось выше его сил. Нравились ему в основном женщины властные и рослые, слегка напоминающие маменьку, но подойти к ним не хватало духу.

– Тезка, я могу помочь тебе со свиданием с одной напористой партийной дамой средних лет, при хорошей должности и связях!

– Хорошенькая?

– Ну разве это главное? Вспомни, когда в последний раз ты притрагивался к женской груди? Пять или десять лет тому назад? – Фима старался бить по самому больному. – Прямо сегодня, как стемнеет, у того дуба тебя будет ждать ОНА! – в этот момент Фима заметил своего водителя и, не дожидаясь ответа, ринулся в его сторону.

– А как ее зовут? – успел вдогонку прокричать Шлесинберг.

– Вот и познакомишься, – садясь в автомобиль, вымолвил Фима, но маменькиному сынку уже не суждено было это услышать. – Домой, Толян, живо! Устал что-то я сегодня.

3

Сутки напролет промучившись от зубной боли, Анна Ивановна, вынужденная ожидать визита к врачу еще столько же, нашла в закромах мужа дорогой коньяк и, осушив половину бутылки, уснула на диване.

К тридцати годам ухоженная женщина в самом расцвете сил добилась всего, чего хотела, – тихого и обеспеченного замужества, которое позволяло не работать и наслаждаться жизнью.

Ее отец, талантливый и остроумный театральный режиссер, умер, когда девочке едва исполнилось десять. Оставшись с двумя детьми на руках, мать Аннушки, недолго думая, чтобы как-то свести концы с концами, одну комнату в столичной трехкомнатной квартире сдала квартирантке, студентке института иностранных языков. Жилица была невероятно стройна, красива и ухоженна, но главное – одевалась в модные импортные вещи, чем вызвала в маленькой Аннушке не только восхищение, но и простую зависть. Девочка ненароком наблюдала за студенткой и училась тонкому искусству ухаживать за волосами и кожей. Райское время начиналось, когда квартирантка отправлялась в институт, – тогда Аннушка проникала в ее обитель, брала косметику, духи и устраивала примерку всего того, что висело в шкафу. Когда девочке исполнилось тринадцать, и она стала похожа на девушку, чопорное материнское воспитание не смогло сломить вырывающийся наружу дух экстравагантного авантюризма, который, по всей вероятности, она унаследовала от отца.

Аннушка забралась в чужую обитель тот час же, как только квартирантка уехала на каникулы в Сочи. Черное шикарное платье с четко очерченной талией и летящий роскошный подол, напоминающий раскрывающийся бутон цветка, высокий каблук, изысканный желтый плащ и писк сезона – миниатюрная шляпка – добавили шарма к умело накрученным локонам, искусно нанесенной декоративной косметике, превратив неуклюжего тринадцатилетнего подростка в обворожительную даму лет двадцати пяти.

В свой первый выход в свет, отправившись в центр Минска к институту иностранных языков, ибо в ее понимании только там можно было встретить настоящего английского денди, Аннушка тут же познакомилась с усатым студентом четвертого курса в однобортном пальто с бархатным воротником. Будущий переводчик Валерий недавно вернулся из Лондона, где на протяжении двух месяцев не без протекции отца-дипломата проходил практику. Денди отметил Аннушкину экстравагантную внешность и тут же пригласил на свидание. Целую неделю тринадцатилетняя школьница пудрила мозги студенту четвертого курса, бегая на свидание в обновках «француженки» из местного иняза, пока на пути не повстречалась соседка Алла из десятого класса, по уши влюбленная в Валерия с прошлого лета, в бытность пребывания в пионерском лагере, где «лондонский денди» подрабатывал в качестве вожатого. Усатый рослый парень в модном слегка расклешенном пиджаке из темного сукна и белоснежной рубашке симпатизировал Алле, но встречаться с десятиклассницей наотрез отказался по причине ее несовершеннолетия.

Когда страшная тайна актерского мастерства Аннушки раскрылась, обманутого Валерия и след простыл. А вскоре вернулась из Сочи квартирантка и обнаружила на своих одеждах признаки чужой носки. Ларчик закрылся просто, потому что студентка съехала на другую квартиру.

Однако Аннушка тосковала недолго. Окончив восемь классов минской средней школы, она окончательно вышла из-под маминого контроля, сбежав в Москву. Три месяца гастролировала девчонка, покупая и продавая с наваром заморские шмотки, пока, наконец, за фарцовку не угодила за решетку. Из колонии для несовершеннолетних была выслана в районный городок под названием Оршица, где вскоре познакомилась с Фимой, очаровала его и вышла замуж, родив двух прелестных детишек. Через несколько лет Фима стал заведующим овощным складом Оршицкой районной заготовительной конторы, и теперь у Аннушки появилось все, о чем можно было только мечтать: парижские журналы мод и великолепная модистка в ателье, шубы, кольца, чешский сервиз и мебельный гарнитур. К тому же няня, присматривающая за детьми на даче в Молдавии, освободила ее на полгода и от воспитания отпрысков. Единственное, что удручало в эти дни, – зубная боль.

Фима, обнаружив спящую жену на диване рядом с полупустой бутылкой коньяка, заботливо перенес ее в спальню и укрыл одеялом. Завтра водитель отвезет Аннушку к Рудику, который все сделает хорошо, потому что Фима ему весьма полезен.

– Принес, что я просил? – с порога вместо привычного приветствия спросил у Фимы Рудик, одновременно указывая Аннушке на кресло стоматолога. – Я договорился, ваш доктор придет через минуту!

– Обижаешь, как можно забыть, держи! – протянул Фима небольшой сверток из грубой льняной ткани. Рудик развернул его, утвердительно кивнул. В этот момент зашел стоматолог и занялся больным зубом Аннушки.

– Иди работай, через час водителя пришлешь за женой!

Когда-то Рудольф Раскин служил чиновником райисполкома небольшого сибирского городка, что позволило ему через несколько лет по блату устроиться на более прибыльную должность заведующего продуктовой базы. Но навыков в торговом деле не хватило, и за растрату он получил 10 лет колонии. От звонка до звонка отсидев в местах не столь отдаленных, на свободе сделал себе новый паспорт, чтобы переехать в другой город и с легким сердцем заняться новой деятельностью. Специальность зубного техника от нечего делать приобрел на зоне. И теперь Раскин промышлял тихой нелегальной практикой в Оршице, покупая золото для коронок у частных лиц, потому что хорошо знал, что золотые червонцы царской чеканки, которые принес Рудику Фима, был, есть и будет лучшим материалом для зубных коронок.

4

Марк Наумович Бородин, несмотря на вчерашнее застолье на природе, в конторе Оршицкой райпотребкооперации был к семи утра. В конце месяца спущенный с верху план горел, и, как всегда, хозяин спасал положение – надо было срочно ехать в столицу в головное предприятие выбивать дефицит. Личный водитель уже подготовил служебную «Волгу» к далекому маршруту, заботливо помыв и заправив, потому что твердо знал: к девяти часам они непременно должны прибыть в столичный Коопсоюз.

Скромный детдомовец Саша пришел в потребкооперацию в 20 лет, первые два года поработал за баранкой грузовика, но потом был замечен и переведен на «Волгу» в качестве личного водителя шефа.

Надо сказать, что Наумыч давно относился к своему водителю по-отечески. И не только потому, что тот был круглым сиротой, этот факт, конечно же, накладывал отпечаток, но главным было то, что Бородин всегда мечтал о сыне, которому можно было бы передать по наследству дело всей жизни. Но не случилось – любящая жена Соня подарила ему трех очаровательных дочерей. Трудно представить, что когда-нибудь прелестные изящные барышни смогут подхватить весьма тяжелую торговую ношу. С первых дней появления Саши в конторе Марк узнавал в нем себя молодого, без чьей-либо поддержки, голодного до любой работы. Вот и сейчас, сев в машину, тут же заботливо спросил:

– Успел поесть?

– Не волнуйтесь, Марк Наумович.

– Знаю, что голоден, вот, возьми, жена докторской колбаски положила. Нам с тобой на дорожку.

– Спасибо, Марк Наумович!

Саша начальника уважал безмерно, потому как, несмотря на высокий пост, был он настоящим трудягой и простым мужиком, хоть выглядел элегантно и порой общался с разными уважаемыми людьми, надутыми от собственной значимости.

По пути они на ходу перекусили, запили питьевой водой и аккурат к началу рабочего дня оказались в столице.

– Ну не знаю, как тебе план спасти, Наумыч, не знаю! – бушевал председатель Коопсоюза в ответ на настойчивые предложения Бородина.

– Посмотри бумаги, Николаич, мне позарез надо, может, где-то что-то и отыщется!

– Ну нету! – продолжал орать Николаич, когда зазвонил громадный черный телефон.

– Соколов слушает. Где? Почему не отправили? Для кого оставляли? А что мне теперь с этим делать? Вы за это ответите!

Председатель положил трубку, несколько секунд размышлял молча, глядя в грустные глаза Бородину.

– Что случилось?

– Два вагона водки застряли! Постой… Ты в рубашке, что ли, родился? Договоришься с Климовичами? К утру справишься?

– Николаич, какой вопрос, выписывай!

С выписанными накладными Марк Наумович с Сашей пулей полетели в Климовичи, там договорились об экстренном переводе застрявших по неизвестной причине двух вагонов с водкой, и к следующему утру груз был в Оршицком райпотребсоюзе. Оставалось лишь развезти ящики с сорокаградусной по магазинам города. Так что и в этот раз, впрочем, как и всегда, нарисованный в высших утопических социалистических мечтах и спущенный до низу план был выполнен.

Следующим утром работавшие на предприятии ревизоры выявили в кассе райпотребсоюза большую недостачу. Стало понятно, что простым подписанием акта не отделаешься. Фима топал по коридору, чтобы сообщить Бородину это неприятное известие, но неожиданно столкнулся с Ефимом Шлесинбергом.

– Как свидание, тезка?

– Даже разговаривать не хочу с тобой!

– А что случилось? Тебе не удалось познакомиться поближе?

– Вера Андреевна передавала горячий привет с обещаниями, что тебе не поздоровится. Она не привыкла, что мужики ей отказывают!

– Вспомнил! Вера Андреевна, как я мог забыть! Я-то думал, ты меня заменишь!

– Слушай, мы же тезки, а не молочные братья! Как видишь, незаменимые есть, так что неприятности тебе обеспечены…

– Да ладно! – отшутился Фима, но на душе сразу стало гадко и тревожно. «Эта Вера Андреевна может мне испортить всю обедню! Вот ведь влип: казнить нельзя помиловать, понимаешь!» – подумал Фима, открывая дверь.

– Наумыч, ревизоры выявили недостачу в магазине.

– Сколько?

– Тысяча рублей с копейками.

– Как такую сумму можно не заметить, ты мне скажи? Кто бухгалтер? – вскипел Бородин из-за безалаберности.

– Вильма Акулина.

– Опять Вильма? В прошлый раз ее мало проучили? Уволю!

– Нельзя ее увольнять… Слишком много знает… И потом, сын у нее инвалид, муж спился совсем…

– И что же? Из-за этого можно воровать? Пусть придет ко мне.

Через полчаса рыжая кудрявая бестия бросилась в ноги Бородину, по случайности либо по хитрому умыслу на мгновенье неприлично оголив упругую грудь:

– Прости, Марк Наумыч, бес попутал!

– Ты и в прошлый раз прощения просила! Тебе прощение мое зачем? Совести ведь как не было, так и нет! Прикрываешься бедой, а срам весь наружу… Не плевать в колодец, из которого воду пить, тебя никто не учил? Пожалею опять, прощу, так ведь все равно рано или поздно в тюрьме окажешься… Кто тогда твоего сына…

Вильма залилась слезами, веснушчатая кожа на ее лице покраснела и вспухла, отчего Фима, наблюдавший сцену со стороны, брезгливо дернул плечом.

Бородин не выносил бабских истерик:

– Вот что: надо будет, Фима, по родственникам с ней поездить, деньги собрать, чтоб погасили срочно, нельзя до суда доводить. Нет, постой, я сам поеду!

– Как скажете, Марк Наумович!

Председатель Оршицкого райпотребсоюза, пропустив вперед Вильму, вышел из конторы, чтобы отправиться к ее родным дядям и тетям – убеждать собрать деньги для срочного погашения недостачи и недоведения дела до суда.

– Садись в машину, Акулина! Разве так дела делаются? Ты думаешь, я всегда буду прощать твои недостачи? Не сто рублей, тысяча… Женщина, ты плохо кончишь! – шеф не кричал, но от низкого и в то же время убийственного приглушенного его тона бросало в дрожь.

– Извините меня, я не знаю, как это… – всхлипнула красная подчиненная, а Бородин уже не слушал, отстраненно наблюдая за благоухающим бело-розовым садом, разведенным прямо у ворот потребительской конторы.

– Знаешь, Вильма, за ворованное всегда приходится отвечать дважды… Смотри, как яблони цветут в этом году! Будет знатный урожай!

С детства он любил цветущие сады, еще с тех пор, когда маленьким мальчиком довелось гостить у родственников на даче в Кунцево. И стоял там на горе двухэтажный деревянный особняк со всеми коммунальными удобствами. До революции это была дача банкира Адольфа Юнкера, а при советах там соорудили сельсовет. Особняк совсем не был похож на неказистую деревенскую избу, к которой так привык Марк. Величественная постройка изобиловала множеством открытых резных террас, на которых взрослые степенно пили чай, наслаждаясь ароматами цветущих плодовых деревьев. Как-то с мальчишками залез он в сад за яблоками. Марк испугался поначалу, что влетит от изловившего его сторожа, другим-то удалось убежать, однако старик отвел мальчишку на террасу, где смотрители сельсовета напоили его чаем с вареньем да угостили яблоками. На всю жизнь Марк запомнил тот стыд, который испытал за, казалось бы, невинное воровство яблок.

Сам Марк Наумович Бородин родился в бедной еврейской семье в белорусском местечке Славное через пять лет после Октябрьской революции. Родители его, простые труженики, без академических степеней и образования, слыли честными, добрыми и порядочными людьми. Шестерых детей, в том числе одного приемного, воспитывали в тяжелом труде. Марк с малолетства ездил с отцом на заготовку дров, косить сено, а сестры помогали матери в домашней работе. Как только началась война, девятнадцатилетний Марк, не дожидаясь грядущей оккупации Беларуси, моментально организовал отъезд родных на телеге с единственным узелком пожитков. Большой дружной семье пришлось покинуть дом с нажитым добром и скотиной, чтобы три месяца скитаться по лесам, прячась от фашистов и спасаясь от бомбежек. В конце концов семья Захара Бородина оказалась в эвакуации в Курганской области, а Марк с семью классами образования и полученной специальностью слесаря ушел на войну защищать Родину. За ним последовали приемный брат и сестра Зоя.

Марк служил в разведроте, на фронте вступил в ряды КПСС. Освобождал Украину, Румынию и Венгрию, дошел до Берлина, и когда худой и лопоухий парень с глубокими черными глазами возвратился домой, на его груди сияли три медали и орден «Красной Звезды». Оказалось, что во время войны дом в поселке Славное разбомбили, и вернувшейся из эвакуации семье пришлось на несколько месяцев поселиться в холодной землянке. Вскоре он стал председателем колхоза, поступил на заочное отделение Московского кооперативного техникума и женился на скромной девушке, которая в годы войны тоже бесстрашно сражалась с врагом. У Марка Наумовича и его жены Сони родились три дочери.

Талантливого руководителя, настоящего хозяина трудно было не заметить. Став председателем Толочинского райпотребсоюза Витебской области, Бородин быстро вывел некогда убыточное предприятие на ведущие рубежи. И тогда Марку Наумовичу предложили возглавить Оршицкий райпотребсоюз. Но ему ли бояться начинать все сначала?

Председатель Оршицкого райпотребсоюза объездил с водителем три семьи родственников кассира Акулиной, страстно убеждая их помочь Вильме избежать наказания и погасить выявленную недостачу. Кто сто рублей, кто двести – так и собралась половина необходимой суммы. Остальное Марк Наумович приказал доложить из своего личного «фонда» и отправился в заготовительную контору!

5

Заведующий овощным складом заготовительной конторы Ефим Ильич Рыжиков, услышав дребезжащий звонок телефонного аппарата, долго смотрел на него в раздумье: снимать трубку или нет. И все же настойчивость абонента взяла верх.

– Алло, Рыжиков у аппарата!

Услышав знакомый грубый женский голос, Фима вспотел.

– Да, Вера Андреевна, простите великодушно, позавчера я чертовски устал и заснул прямо в машине… Да не вру я… Ну зачем вы так? Помилуйте, голубушка…

Фима положил трубку, опустившись на стул. «Вот привязалась, как банный лист. И не похож я на мужчину ее мечты. Чего ей надобно? Отомстит она мне… как же», – бурчал себе под нос Фима, не заметив, как в кабинет зашел Бородин.

– Что, Фима, какие-то проблемы?

– Доброго здоровьица, Марк Наумыч, все хорошо.

– Огурцы привезли?

– Конечно!

– Веди! Показывай!

На овощном складе пахло свежестью – в небольших деревянных ящиках красовались крепкие весенние зеленые огурчики с пупырышками, появившиеся в заготовительной конторе на несколько недель раньше других регионов. В стране тотального дефицита система кооперации при умелом руководстве давала неплохие результаты.

– Сегодня же, Фима, отгружай и пускай в торговлю! Проконтролируй! Кто там тебе жизнь омрачает?

– Так я это, глупость по пьянке сморозил…

– Почему-то я не удивлен. Сам разберешься?

– Да-да, разберусь, не волнуйтесь!

– Смотри мне, глупость он сморозил! Меньше на баб заглядывайся при жене-красавице! Вот что: пока я по делам поезжу, ты тоже в командировку отправляйся, к празднику надо затариться, «фонд» пополнить, так сказать.

И правда, после обеда заслуженный работник советской торговли и общественного питания, обладатель двух почетных грамот Верховного Совета БССР Марк Наумович Бородин вместе со своим верным водителем отбыл в далекую поездку в Закарпатье. Путь предстоял неблизкий – руководителя, сумевшего за несколько лет из отстающего Оршицкого райпотребсоюза сделать передовое предприятие в системе кооперации СССР, пригласили на праздник кооператоров в Ужгород. Родись этот человек в другое время и в другой стране, заработал бы миллионы. А пока и ему было чему поучиться у коллег, живущих в приграничных западных районах Советского Союза.

За окном мелькали зеленые луга, серые деревенские постройки, их сменяли глубокие белорусские леса и озера.

– До чего красиво, Сашка! Глаз не оторвать! И почему в такой богатой стране люди живут, будто рук и ног у них нет?

– Почему же нет?

– В магазинах такое убожество, везде пустые полки, сплошные дефициты! Чего проще навести порядок в народном хозяйстве, ведь четверть века прошло, как война окончилась!

– Наумыч, это только у вас, если запланировали прирост полтора процента в год, он и получается. А другим ведь ничего не надо, только б на диване лежать!

– Ну, ты-то не лежишь на диване, всю жизнь, почитай, баранку крутишь!

– Мне скучно лежать на диване, хочется что-то доброе делать!

По мере продвижения на запад скромные деревянные белорусские хаты сменились традиционными украинскими с крышей, покрытой соломой, камышом или мелкой дранкой. Все чаще рядом с сооружениями привычного крестьянского двора теперь встречались церкви, сельские управы да корчмы. Марк Наумович то и дело просил водителя остановиться, чтобы сфотографировать причудливые четырехскатные крыши на стропилах, которые крепились на венцах сруба, или на продольных балках, положенных поверху стен.

– Ты смотри, Сашка, какая красотища! Давно мечтаю вот такую избу построить у нас да корчму в ней сделать! А вкусно-то как готовят! – восхищался Бородин, отобедав с водителем в придорожном кафе с высокой крутой крышей и искусно украшенной галереей – пристройкой вдоль стен.

– Да, удачно постройка вписалась в окружающую среду, и мельница рядом, и церковь! Ничего не скажешь! А вкусно, потому что не воруют, а готовят, как для себя!

Магазинчики вдоль приграничной трассы в Хусте, Заречье и Мукачево впечатлили настолько, что Марк Бородин тут же пообещал себе поднять оршицкие пункты общественного питания на небывалый доселе европейский уровень.

Проехав без малого 20 часов кряду, командированные остановились в гостинице в Ужгороде, чтобы утром стать участниками праздника кооператоров, основанного Международным кооперативным альянсом еще в апреле 1922 года, а заодно и перенять опыт Закарпатского облпотребсоюза на многочисленных предприятиях с мощным экономическим потенциалом.

Поближе познакомившись с закарпатскими коллегами, разумеется, Бородину захотелось посетить профильные магазины и рестораны, кондитерские цеха, производственные, перерабатывающие и заготовительные структуры, а вместе с ними заглянуть и на скотобойные пункты и рынки. Но главная задача была в том, чтобы лично и напрямую, в обход, так сказать, планового директивного хозяйства, договориться о первоочередных поставках в Оршицкий район овощной и мясной продукции Закарпатья и без свидетелей рассчитаться за поставленные ранние огурчики наличными.

6

– Аннушка, я дома! – с порога крикнул Фима. – Собери саквояж, меня в командировку отправляют!

– Куда, Фимочка, на этот раз? – вышла на крик Анна Ивановна.

– В Кишинев!

– О! Привези мне коньяк! И что-нибудь красивое… Да и к детям непременно заедь!

– Я как раз за коньяком туда и направляюсь, но к детям вряд ли успею.

– А ты постарайся!

– Хорошо, Аннушка, я попробую, – не стал спорить Фима по причине отсутствия времени и бесполезности дальнейших пререканий. Кроме того, внутри до недавнего времени верного мужа буйствовало чувство вины и проснувшейся совести, которую и самому хотелось загладить до неузнаваемости.

Несколько лет назад Марк Наумович для удовлетворения непомерных аппетитов чиновников создал так называемый «благотворительный фонд Бородина» в пользу власть имущих. И теперь перед грядущими праздниками подчиненные для его пополнения командировались в соседние республики для покупки икры, осетрины и настоящей воблы, отборного коньяка и главного атрибута советского чиновника – ондатровых шапок. На этот раз по заданию шефа Ефиму Ильичу предстояло пополнить складские запасы французским коньяком.

В буйствующем всеми красками лета Кишиневе Фима неожиданно быстро затарился дефицитным коньяком, успел-таки добраться до Леовского района и повидаться с детьми, радостно повисшими на отце из-за длительного расставания. Привязавшаяся к детям няня, Нонна Марковна, угостила Фиму отличным белым виноградным вином и изысканной долмой в виноградных листьях.

Уплетая за обе щеки, Фима поймал себя на мысли: «Как же хорошо детям на свежем воздухе отдыхать, питаться овощами и фруктами, но все же надо бы домой их забрать, а то совсем отвыкнут от родителей». После чашки чая с вишневым вареньем Фима вернулся в Кишинев для важной встречи с давним знакомым – антикваром.

Седовласый хозяин антикварной лавки, что много лет существовала на углу тихой улочки в центре города, торговал живописью, фарфором, редкими книгами и мебелью.

– Фима, сколько лет, сколько зим!

– И не говорите, Владимир Карлович! Как здоровье, как жизнь?

Фима по-свойски юркнул за разноцветную занавеску, отделяющую антикварную лавку от приватного уголка хозяина.

– Твоими молитвами, кряхчу по-стариковски…

– Чем порадуете, Владимир Карлович?

– Есть для тебя кое-что, оставил, как знал, что приедешь.

Старик подошел к обшарпанному комоду и, снимая с шеи шнурок с ключом, выдвинул верхний ящик. В банке из-под башкирского меда под солнечным светом блеснули золотые монеты.

– Ого! Настоящие?

– Обижаешь… Парижский монетный двор. Червонцы царской чеканки… 1867 год. Отличием от монет российской чеканки служила одна звездочка на гурте.

Присвистнув от удовольствия, Фима принялся разглядывать антикварное золото с вензелем императора. Двуглавый орел с коронами на невиданных прежде монетах смотрел на заведующего склада. Перевернув орла на решку, Рыжиков прочитал: «Золотник 39 долей чистага золота».

– И сколько здесь?

– Тридцать три червонца. Будешь пересчитывать?

– Ну зачем же, Владимир Карлович, как можно вам не верить? – машинально произнес Фима и так же машинально молниеносно пересчитывал червонцы.

Рассчитавшись с антикваром, Фима заботливо завернул банку из-под башкирского меда в грубую льняную ткань, сунул сверток в саквояж и поспешил к машине.

7

Марк Наумович, вернувшись в пятом часу утра из командировки в Закарпатье, в восемь уже был на работе. По обыкновению, если он слишком поздно возвращался из дальней поездки, приказывал личному водителю выспаться, а сам в контору шел пешком. Сегодня должен был приехать очень важный гость со свитой, и нельзя ни в коем случае ударить лицом в грязь. Передовое производство – Оршицкий райпотребсоюз планировал посетить Косыгин.

Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, вопреки расхожим мнениям, больше любил заниматься не политикой, а экономикой, хотя на вершину государственной власти его поднял самый настоящий политический «дворцовый переворот» в октябре 1964 года, когда от руководства был отстранен Никита Хрущев. Начав трудовую деятельность в потребительской кооперации, Косыгин считал необходимым реформировать всю советскую экономику, сделав ее более свободной для проявления всяческой инициативы. Для претворения задуманного в жизнь начал проводить довольно успешную реформу, которая получила название «косыгинской». Эта передовая реформа была рассчитана на значительное расширение самостоятельности предприятий, возможность материального стимулирования труда и децентрализацию планирования. Что бы впоследствии ни писали историки, восьмая пятилетка 1966–1970 годов оказалась самой успешной в советской истории, получив гордый эпитет «золотая». Именно Косыгину удалось наладить массовое производство товаров широкого потребления, тем самым впервые после победы над фашизмом сместив акцент с военной тематики производства.

Марк Бородин провел высоких гостей во главе с Алексеем Николаевичем по районному потребсоюзу, показывая складские помещения, производственные заготовительные и колбасные цеха, магазины и кафе. Косыгин был сдержан, иногда резок в высказываниях, но весьма прост, без словопрений, восхвалений и подхалимства. Простота была не наигранной, а являлась сутью его как человека. И дело не в том, что он питался в кафе вместе со всеми, а в поведении, обращении с окружающими.

Была еще одна черта – интеллигентность, которая отличала Косыгина от многих партийных деятелей. Без пресловутого хамства власть имущих. Такая же интеллигентность отличала и Марка Бородина. Глубокий взгляд больших черных глаз был спокоен, казалось, при любых обстоятельствах, даже при встрече самой высокой делегации. К тому же нос с горбинкой придавал некий аристократизм.

Разумеется, они понравились друг другу. Вечером в ресторане, закрытом на спецобслуживание, Косыгин отпустил партийную свиту, утомившую пустопорожней дискуссией на тему роста потребительской кооперации. Он был немногословен, эрудиция, основанная на колоссальном опыте, позволяла быстро ориентироваться в обсуждаемых вопросах. Единственное, чего ему не хватало, так это знаний о сельском хозяйстве. Да он этого и не скрывал.

– Ты, Марк Наумыч, здесь настоящий хозяин. Все-то у тебя налажено, коллектив сплоченный, прибыль стране отличная, и народ кормишь. Как это тебе удается?

Марк Бородин только хмыкнул в ответ, пожимая плечами. Близко посаженные глаза не радовались нечаянной похвале, напротив, источали невиданную, почти собачью тоску, как будто только ему было ведомо, в какой тупик идет набравший бешеную скорость поезд.

– Алексей Николаевич, можно я спрошу? Почему в нашей стране так стремительно развивается дефицит?

– Все непросто. Видишь ли, рост благосостояния граждан оказался выше роста производства потребительских товаров, что и вызывает дефицит. К тому же мои противники в советском руководстве считают реформы экономики едва ли не отходом от ленинских принципов.

– А как же тогда быть с программой КПСС перехода к коммунизму к 1980 году?

– Меня это не касается, я в этом деле не участвовал.

– Но цифры-то откуда взяли? Ведь это же должно было через вас проходить?

– Нет, со мной не советовались.

– По-вашему, есть другие цифры?

– Какая разница, мы все равно не выполняем то, что написано.

– Тогда откуда взялся 1980 год?

Косыгин, не любивший ни Хрущева, ни Брежнева, лишь молча указал пальцем на потолок и перевел тему:

– То, что я увидел сегодня, порадовало. Слышал много, теперь увидел. Твой райпотребсоюз стал передовым в стране, и я намерен представлять твою кандидатуру на звание Героя Социалистического Труда.

Марк Наумович был польщен. Не то чтобы он стремился к наградам, но то дело, за которое радел, отдавал лучшие годы жизни, рано или поздно должно было дать плоды.

8

Вера Андреевна долго решала, как отомстить зарвавшемуся работнику райпотребкооперации Фиме, который так грубо отверг ее притязания. И придумала. Занимая ответственную партийную должность, она имела определенный вес в прямом и переносном смысле слова. Вера Андреевна направилась в ОБХСС к знакомому старшему оперуполномоченному Вячеславу Горунову. Фронтовик, танкист, человек старой закалки не сможет равнодушно пройти мимо воровства в Оршицком райпотребсоюзе. А в том, что оно имеется, Вера Андреевна не сомневалась: не единожды присутствовала на загородных посиделках, в которых отборный коньяк лился рекой. На трудовые доходы так не погуляешь.

Когда-то Вера Андреевна работала учителем русского языка в элитной советской школе. С годами обретя не только громогласный тембр голоса, но и внушительные формы, она завоевала непререкаемый авторитет, и ее продвинули по партийной линии по совместительству на должность секретаря партийной школьной ячейки. Вера Андреевна уже мечтала выстроить дальнейшую карьеру и дослужиться до директорства, а может, и того лучше – перейти в РОНО, как все внезапно оборвалось. Некая свободолюбивая ученица седьмого класса в сочинении на тему «Мой нелюбимый предмет» написала, что, дескать, ее учительница, то бишь она, Вера Андреевна, избила девочку линейкой по голове до крови, и отныне школьница не только боится учителя, но и ненавидит сей предмет. Разумеется, Вера Андреевна поставила за сочинение двойку и красным жирным фломастером на две страницы дневника оставила увесистую запись с требованием родителям срочно зайти в школу. Вскоре родительница возмутительницы спокойствия в школу пришла, и, не устраивая скандала, вывела Веру Андреевну на чистую воду, поскольку была главным редактором на телевидении. Нескольких точных фраз о крайне перевозбужденном состоянии педагога, оставляющего свои замечания размашистым почерком ярким фломастером на две страницы, оказалось достаточно, чтобы убедить учителя русского языка отойти от прежних притязаний. В результате Вера Андреевна получила строгий выговор с занесением в личное дело, перевыборы с должности секретаря партийной ячейки и предложение на увольнение по собственному желанию.

Однако не зря в народе говорят, что беда не приходит одна. Уволившись с работы, Вера Андреевна в неурочный час пришла домой и застала мужа, профсоюзного лидера камвольного комбината, в постели с молоденькой особой, время от времени исполнявшей обязанности его секретаря. Простить измены безвольному мужчине вдвое меньше ее ростом Вера Андреевна не смогла, но договорилась с использованием небольшой доли шантажа, что о разводе не может быть и речи, однако пусть муж идет куда хочет и живет с кем хочет, но непременно устроит ее на работу в какой-нибудь райком партии. Так бывшая учительница сначала оказалась в окружении районных партийных начальников, а вскоре и вовсе добилась повышения и перевелась в область.

Открыв дверь в кабинет старшего оперуполномоченного Горунова, Вера Андреевна с порога громогласно обрушила ворох информации:

– Ты должен их проверить, там такие махинации, там такие деньжищи, ты себе не представляешь, Вячеслав Николаевич!

– Вы о чем это, Вера Андреевна?

– Как о чем? Об Оршицком райпотребсоюзе!

Вячеслав Горунов поперхнулся:

– Как об Оршицком райпотребсоюзе? Известно ли вам, что я уже пытался не раз проверять их работу, но все всегда сводится к тому, что нет там никаких нарушений! И потом, знаете ли вы, что Бородина лично Косыгин представляет к награде – званию Героя Социалистического Труда!

– А когда это нас останавливало? Что, герой не может быть вором?

– Не может. Тогда это – не герой. Это я вам как фронтовик говорю. У меня нет никаких серьезных фактов, а интуицию к делу не пришьешь!

– Достану я тебе внушительные факты! Обещаю!

Вера Андреевна, удовлетворенная придуманным планом мести, уплыла восвояси, и ее нисколько не заботило, что отомстить она хотела только Фиме, а тут под раздачу могли попасть абсолютно все работники райпотребсоюза.

9

Свой коллектив в Оршицком райпотребсоюзе Бородин подбирал долго и тщательно, полагаясь не столько на личный опыт и интуицию, сколько на то, насколько можно доверять подчиненному. Сам он работал не покладая рук, этого же требовал от других. Где-то там, за забором райпотребкооперации, люди работали за одну зарплату независимо от того, сколько труда вкладывал тот или иной человек в дело. А Марк Наумович с детства верил в лозунг: «Кто не работает, тот не ест», хорошо понимая, что при равном распределении дохода нельзя добиться ни проявления инициативы, ни творческого подхода, ни сверхурочной прибыли.

Как настоящий хозяин своего дела, ранним утром за рабочим столом Бородин планировал рабочий день, плавно переходящий в ненормированный вечер.

Как только Вячеслав Горунов доложил руководству о результатах проверки Оршицкого райпотребсоюза, об этом сразу стало известно Егору Владимировичу Дунаенко, прокурору Витебской области.

– Марк Наумович, к вам Дунаенко! – внезапно нарушил тишину кабинета голос секретаря по селектору.

– Проси.

«Принесла нелегкая, – пронеслось в голове у Марка Наумовича. – И все же одно дело работать не покладая рук, а другое дело пробиться по партийной линии наверх и превратиться в пиявку, крепко присосавшуюся к крупной рыбе».

– Ну, здравствуй, Марк!

– Доброе утро, надеюсь, с хорошими вестями, Егор Владимирович?

– Как сказать… Тут очередная жалоба на тебя пришла. И мои рьяные бульдоги уже что-то накопали на твою кооперацию.

– Что на этот раз?

– Все как обычно. Людям глаза колет, если кто-то лучше них живет.

Прокурор области Егор Владимирович Дунаенко уже не раз клал на стол Бородину рапорты своих подчиненных, основанные на анонимках. В очередной раз Марк Наумович, пробежав глазами новый пасквиль, тяжело вздохнул:

– Тебе как обычно?

– Можешь еще что-нибудь добавить, у супруги день рождения на носу.

Марк Наумович достал талмуд из нижнего ящика стола, открыл его на середине и что-то пометил карандашом. Молча нажал клавишу на селекторе.

– Люсенька, скажите, Фима вернулся из Молдавии? Привез? Ну хорошо, тогда просите Бельковича ко мне!

Через несколько минут в кабинет постучался шарообразный Иосиф Моисеевич Белькович, заготовитель конторы.

– Звали, Марк Наумович?

– Да. Отпусти Егору Владимировичу из «фонда», все как обычно, да еще добавь пару бутылок коньяка.

– Будет сделано.

– Что-то еще? – усталыми глазами посмотрел Бородин на прокурора.

– Нет, нет, спасибо, дорогой, не волнуйся, все будет шито-крыто.

Белькович проводил прокурора на склад. Взяв журнал, выписал полный набор дефицита за счет «фонда». Егор Владимирович, прихватив полный саквояж, исчез. Очередной отказ в возбуждении уголовного дела стоил три кило свинины, три кило говядины несколько колец деревенской колбаски, батон буженины, по четыре банки зеленого горошка и маринованных огурчиков, две банки черной икры и пять бутылок французского коньяка. Разумеется бесплатно, ибо на зарплату прокурора в 95 советских рублей особо не забалуешь.

Вернувшись из Молдавии, Фима, сдав привезенный товар на склад «фонда Бородина», наконец приступил к прямым обязанностям.

– Сколько с Украины огурцов прибыло? – зайдя на склад овощной продукции, поинтересовался Фима у Бориса Гринберга, заведующего овощным складом потребсоюза.

– Еще разгружают. Сорок ящиков пока, а там еще столько же, – не отвлекаясь от бумаг, буркнул в ответ заведующий складом.

Фима по-хозяйски подошел к огурцам, взял на пробу:

– Вкусный, не горчит. По рублю оформляй, 10 копеек на гниль спишешь.

– Не будут шуметь сдатчики?

– А куда им деваться, обратно же не поедут. Боря, ну что такое в наше время 10 копеек?

– По рублю так по рублю!

– Что еще?

– Редиска есть и капуста.

– Посмотрим… Будут стонать, на три дня задержишь. Скажешь, места нет в хранилище.

Фима вышел во двор конторы, где разгружались овощи, пожал сдатчикам руки и отправился восвояси.

Он спешил обрадовать Аннушку приобретенным невероятно дефицитным плащиком из итальянской болоньи. Жена много раз просила достать этот писк моды, поскольку дама, ставшая обладательницей такого плаща, считалась модницей, которая «умеет жить». Обычно привозили такие плащи контрабандой из Финляндии, но Фиме удалось за большие деньги купить модный товар в Молдавии у местного фарцовщика.

– Аннушка, я дома! – с порога крикнул Фима, доставая из саквояжа заветный сверток с болоньевым плащом. – Дорогая, смотри, что я тебе привез!

Аннушка на радостях тут же бросилась примерять обновку, битый час крутилась перед зеркалом, любуясь и восхищаясь… пока Фима рассказывал в подробностях про то, как он навещал детей в Молдавии. Аннушка настолько была увлечена собой, что будто и не слышала его рассказ. Советской женщине хотелось не только одеться, но и выделиться из общей серой массы с помощью яркой иностранной одежды.

– Надо бы сходить в исполком, узнать, что там с очередью на машину, – вдруг промолвила Аннушка, продолжая смотреться в зеркало. – В таком плаще надо ездить в машине! Ну правда, скажи, Фима! Завтра же пойду в салон в нем!

– Завтра дождя не будет, дорогая!

– А я думаю, ради такого случая, он обязательно пойдет!

И, правда, чего не сделаешь ради любимой женщины – на следующий день пошел дождь. Аннушка попросила, и он пошел. В черном болоньевом фирменном плаще она с гордым видом вплыла в салон красоты, но, когда снимала обновку у зеркала, ее взгляд остановился на… точно таком же плаще! Радость причастности к высшей касте улетучилась вмиг. Анна покрылась красными пятнами от волнения и возмущения, но подошла к нахальной сопернице с вопросом, откуда, мол, товар и как она посмела надеть точно такой же модный прикид.

– Да не волнуйтесь, не контрабанда, – парировала блондинка. – Мне из Грузии привезли, там цеховики организовали нелегальное производство, они закупают ткань и лейблы в Италии.

– Не может быть, мне только вчера муж привез из Молдавии, – не унималась Анна.

– Ну что делать, могу предложить сравнить лейблы и швы – в итальянских оригиналах обычно не видно потайных швов, все под подкладкой зашито.

Женщины сняли обновки и принялись пристально рассматривать изнанку болоньи, не обращая внимания на ожидающего клиентов мастера по женским прическам. И очень скоро Анна поняла, что и тот, и другой плащ шиты в одном подпольном цехе, и, может быть, где-то в Грузии.

– Обманули мужа, обманули, – чуть не плача причитала Анна, сидя в кресле парикмахера. – А все потому, что давно надо было достать такой плащ, а не тогда, когда эти халтурщики свое производство наладили! И теперь мне опять ходить серой мышью? Как все?

Основным недостатком директивного планирования, как известно, являлась замедленная реакция на изменение научно-технического прогресса и моды в нашей быстротекущей жизни. Пройдет еще немного времени, и советское правительство, мыслящее масштабными «миллионами», решит не отставать, а идти в ногу со временем, и наладит свое производство болоньевых плащей. И вскоре все магазины будут забиты такими обновками, но их уже мало кто будет покупать.

10

Ранним утром заготовители потребительской кооперации Ефим Андреевич Шлесинберг и Иосиф Моисеевич Белькович выехали в Гродненскую область на закупку и заготовку рогатого скота. Для этих целей им всегда выписывались под отчет крупные суммы. Несколько часов пути на тарахтящем грузовике – и заготовители очутились на деревенском базаре, на котором столпились сдатчики, их большеглазые коровы да упитанные бычки.

– Здорово, мужики! Как сегодня товар?

– Смотри, уважаемый, все как на подбор.

Шлесинберг подошел к давнему знакомому деревенскому старику Митричу и его коровам, а Белькович, заметив неподалеку несколько крепких бычков, двинулся дальше.

– Хороша Зорька, хороша. Что просишь?

– Пятьсот рублей, не обижу, хороший товар.

– Да ты что, Митрич, з глузду з’ехаў? Ты где такое видел? Я что, похож на капиталиста? 100 рублей – красная цена!

– Ефим Андреевич, не дай помереть с голоду семье, какие сто рублей! Я ж сколько кормил свою Зорьку-то, смотри, какая упитанная.

– Аж ребра торчат, упитанная! 100 рублей – и дело с концом. А вот еще ту куплю – за две 200 отдам! Когда такие деньги видел, Митрич? Соглашайся!

Митрич еще несколько минут попыхтел, но согласился. И правда, семью кормить надо, другие и этого не дадут, а если и дадут, то через год. А тут можно прямо сегодня получить заветные деньжищи.

– Забирай Зорьку и Венеру! – прогундел Митрич.

– Скрестили арбуз с тараканами, на самом деле Венера? – усмехнулся Шлесинберг. – Вот тебе 200 рублей – и дело с концом!

Вдалеке базара торговался Белькович, наступая массой тела и громогласным баритоном на тщедушного мужичонку с бородкой:

– Слушай, это – не телятина, а старая говядина!

– Эй, мил человек, что ты говоришь, слушай, этот теленок только сегодня утром бегал за коровой.

– Так он не за молоком бегал! Наверное, за чем-то другим! – под общий гогот базара парировал Белькович, подходя к привязанной за веревку животине:

– Ну что, коровка, что ты мне сегодня дашь – молочка или говядинки?

Белькович заплатил за корову, погрузил в машину и направился дальше. Обладая полной свободой при закупке рогатого скота, он, как обычно, снижал вес и цену до неприличия, пока не нарвался на здорового крестьянина, готового постоять за себя и за свою упитанную корову:

– За 100 рублей иди кабанам хвосты крутить! 100 рублей он мне предлагает!

– Так твоя корова не стоит больше, уж я-то знаю!

Вскоре у мужиков аргументы закончились, в бой пустили кулаки, так что следующая покупка рогатого скота закончилась дракой.

Уже вечером в чайной всех продавцов и заготовителей примерила водка. У каждого нашелся повод отпраздновать и забыть нанесенные за день обиды. Теперь мужики, гремя стаканами, хвастались друг перед другом, сколько заработали за один базарный день. И на самом деле было уже не важно, кто и кого на этот раз обхитрил…

Иосиф Моисеевич Белькович вернулся из командировки довольным: ему удалось заработать приличные деньги. И теперь он, имея полную свободу сдать в контору мясо по фактическому весу, выписывал на неучтенный вес фиктивные квитанции. А если учесть, что конина и субпродукты имели практически ту же цену, – как минимум 800 рублей чистой прибыли за два дня командировки Иосиф Моисеевич точно урвал!

Сидя в частном деревянном доме на завалинке, он писал на листках ученической тетради примитивные документы с огромным количеством грамматических ошибок. За неполные семь классов образования в средней школе Белькович не успел овладеть грамотой в полной мере. Однако, чтобы при проверке не подкопались ревизоры, понятное дело – надо бумажки оформлять по всем правилам, но на вымышленных лиц. Вряд ли в силу своей необразованности он читал когда-либо гоголевские «Мертвые души», но в смекалке накопления денег, не проходивших через бухгалтерию, ему было не отказать.

Обслюнявив синий химический карандаш, Белькович старательно выводил последнюю подпись на состряпанном документе, как за спиной показалась голова супруги.

– Я смотрю, денег прибавилось в семье! Йеся, купи мне шубу! Я давеча в универмаге видела, что новые завезли!

– Ну скажи мне, Марго, на кой тебе четыре шубы? – не отрываясь от ученической тетрадки, пропыхтел Белькович.

– Так я в комиссионку норковую отнесу…

– И ты хочешь сказать, что все в районе будут знать, что у тебя четыре шубы? Ты смерти моей хочешь? Или чтоб я на нарах ошивался? – от нервного напряжения огромный пивной живот Бельковича стал перекатываться то влево, то вправо.

– Ну тогда давай на море съездим! Так давно не были! – не унималась Марго.

– А три месяца назад кто вернулся из Пицунды? Отстань, не гневи Бога, у нас скоро очередь на машину подойдет.

– Ты бы уже давно купил машину, чуть переплатив без очереди!

– Чтобы навлечь ревизоров на проверку? Откуда, черт возьми, у Бельковича такие доходы? Спасибо, матушка, уважила! Иди лучше не стол накрывай, есть хочу!

Марго скривила лицо в недовольной гримасе, но делать нечего, надо подчиниться главному кормильцу. Обладательница пышных форм отправилась на летнюю кухню греметь тарелками, ибо только так и можно было выказать недовольство решением мужа отказать в покупке новой шубы.

Иосиф Моисеевич тем временем закончил мусолить документ, достал из кармана аккуратно свернутые в трубочку купюры и, сложив деньги в стеклянную литровую банку, спрятал в деревянном туалете под крышу.

– Водки налей! – прогундел Белькович, глядя на поставленную перед ним тарелку ароматных свежих щей. Марго, по-прежнему дуясь и играя в молчанку, беспрекословно налила 70-граммовую рюмку и стукнула ею по столу, словно сваю вбила.

– Полегче на поворотах, ишь надулась, шубу ей подавай! – прокричал было заготовитель, но тут же поперхнулся ложкой горячего супа, увидев перед собой на веранде соседа Виктора Абрамовича Манько. «Вот нюх у человека, как только где сто грамм наливают, он тут как тут!»

– Здорово живешь, Йеся, извини, я на минутку!

– Присаживайся, соседушка, – поменяла гнев на милость Марго, доставая тарелку из шифоньера для нежданного гостя. – Щи свеженькие, попробуй!

– Благодарствую, Маргарита Павловна, не откажусь, коли так!

– Рюмочку?

– Что ты спрашиваешь, Марго, когда Виктор Абрамович от рюмочки отказывался?

– Спасибо, соседушка, вот жена у тебя, Иосиф Моисеевич, загляденье! Понятливая! Заботливая!

– Будь здоров и не кашляй! Да не заглядывайся! – буркнул Белькович, недовольно чокаясь с соседом.

Уже через полчаса два соседа, сидя на завалинке после сытного обеда и выпитой поллитры, рассуждали на тему: «Ты меня уважаешь?». Горячительная влага согрела не только трубы, но и душу, поэтому обычно грозный Белькович раздобрел, обмяк и растаял при одной только мысли, что какую-нибудь бумажечку можно оформить и на соседа. Не зря же он ему водку наливал!

– Абрамыч, на, подпишись за моего кабана!

– Давай, – охотно согласился сосед. – А где?

– Вот тут!

Сосед подписал акт на фиктивную сдачу кабана от своего имени, и теперь Белькович с легкостью мог отчитаться, что он получил за выращенную скотину 274 рубля и 25 копеек.

11

Вера Андреевна шла по дороге, переступая через не высохшие после дождя грязные лужи. Она направлялась к оперуполномоченному Горунову, чтобы узнать новости о судьбе своей анонимки про деятельность Оршицкого райпотребсоюза. Судя по всему, какое-то движение анонимка уже должна была получить, и женщина, мечтающая наказать нерадивого мужичка, отказавшего ей, пребывала в приподнятом настроении от предвкушения услышать подробности об осуществленной мести. Вдруг вдалеке у магазина она заметила две до боли знакомые фигуры – бывший муж с новой пассией направлялся в сторону автомобиля с покупками.

У Веры Андреевны защемило в груди от обиды – не столько от того, что ее какое-то время назад оставил муж, а скорее потому, как он заметно преобразился рядом с молодой женщиной. Он и сам помолодел, постройнел, оттого казался выше ростом и – о Боже – стал элегантным и обходительным с дамой, чего в прежней жизни за ним не водилось. Когда это он открывал двери автомобиля перед ней? В их жизни и автомобиля-то никогда не было, так, считанные поездки в такси. «Что он в ней такого нашел, чего нет во мне, образованной и уверенной в себе? Ничего, ничего… погуляешь и вернешься, кобелина…» – думалось Вере Андреевне, на мгновенье остановившейся на перекрестке. Хорошее настроение от предвкушения мести заведующему овощным складом заготовительной конторы растворилось как дым, и теперь уже грузная дама в скромном серо-черном одеянии, не глядя по сторонам, зашаркала на стоптанных каблуках в сторону районного отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности.

– Ну что, Вячеслав, чем порадуешь?

– Да ничем, Вера Андреевна, не могу вас порадовать. Рапорт я подал, но прокурор оставил его без движения. Недостаточно фактов. А улик и вовсе нет! – недовольно бурчал себе под нос Горунов, приглашая Веру Андреевну присесть.

– Значит, надо организовать серию анонимок, одной не поверили, а сотне поверят!

– Ох, да где ж их взять? Да еще чтоб не под копирку?

– Нам надо, мы найдем! – парировала женщина, не привыкшая отступать перед трудностями.

Горунов отлично понимал всю безвыходность ситуации с анонимками, уж больно влиятельная контора районная потребкооперация во главе с без пяти минут Героем Социалистического Труда Марком Наумовичем Бородиным. К тому же ему непонятно было, что движет этой властной партийной дамой: уж явно не желание вывести всех преступников на чистую воду. Чем ей насолил Бородин? Или кто-то иной? Хотя, безусловно, зацепиться в деле было за что, поскольку, по сравнению с государственной торговлей с ее бесконечным товарным дефицитом, в этой конторе всегда было чем поживиться. Сама система потребительской кооперации позволяла получать большие деньги всем, кто работал в этой сфере. И все же не пойман – не вор, а как поймать, если на любые проверки посылаются прикормленные ревизоры? И прокурор не дает вникнуть в дело. Горунов не только носом, всем нутром чувствовал, что в кооперации происходит хищение в особо крупных размерах, которое, как известно, не может осуществляться в одиночку. И здесь наверняка действует круговая порука, но пока нет сотни анонимок, делать нечего. Остается только бороться с мелкими рыбешками, на которых не наложит вето прокурор.

12

Марк Наумович возвращался домой затемно, и потому не всегда его с ужином дожидались жена Соня и дочери.

– Ужинать будешь? Я разогрею.

– Устал, чаю бы попил, только умоюсь.

В настенном зеркале ванной комнаты отражались усталые глаза пятидесятилетнего мужчины, который все чаще не понимал череду событий, не соответствующих придуманному им самим идеальному устройству мира. Смыв с себя суету дня, Марк Наумович зашел на кухню и ахнул от удивления. На столе горели праздничные свечи и стоял любимый киевский торт.

– Праздник?

– Девочки не дождались, ушли спать. Какой день сегодня, не помнишь?

– Нет.

– Наша с тобой годовщина.

– Милая, прости, забыл.

Как часто он помнил о своих обязанностях, судьбах и проблемах начальства и подчиненных, забывая о таких простых семейных и дорогих сердцу вещах. И теперь, стыдясь забывчивости, он молча поцеловал любимую спутницу жизни. От нахлынувших воспоминаний молодости, прошедшей в годы военного лихолетья, деревенской нищеты и постоянного изнурительного труда, он размяк, поддаваясь, казалось бы, позабытому острому романтическому чувству любви к самой дорогой женщине на свете, как будто дарованной свыше.

Соня после рождения детей работала библиотекарем, она всегда много читала, а потому была интересной собеседницей даже в самом образованном обществе. Кроме необыкновенной начитанности, обладала удивительной интуицией предстоящих событий, как будто видела то, что непременно сбудется. И чувствовала людей как никто другой.

– Какой груз ты несешь, зачем обременяешь себя мрачными мыслями?

– Не понимаю, что происходит вокруг, устал без толку крутиться и ничего не получать взамен.

– А что ты хочешь взамен?

– Не понимаю, почему все хотят только брать и ничего не отдавать, – устало гладил жене руку Марк Наумович.

– Ты отдаешь, этим пользуются все, кто тебя знает. Разве этого мало? Что же тебя тяготит?

– Разве мы за это воевали? Почему все так?

– Как?

– Из-под полы, все по принципу: ты – мне, я – тебе. Откуда этот чертов дефицит во всем? Схватить на халяву и удрать поскорей?

– Видишь ли, еще на заре советской власти, когда встал вопрос о модернизации страны, теоретики и большевистские лидеры решали, как следует развиваться советской экономике. Кто-то предлагал стратегию сбалансированного роста с постепенным расширением государственной и коллективной собственности, разумное рыночное распределение и привлечение зарубежной технологии. А кто-то выступал за рост экономики по ускоренной программе по директивному управлению, когда все подчинено государственному планированию и жесткому ограничению в потреблении. Победило то, что проще, ведь к власти пришли необразованные в большинстве своем люди.

– Это понятно. Государство говорит мне, что надо производить, какого качества и в каком количестве. И куда товар потом направить на реализацию. При этом никто не считает, как расходуются ресурсы на производстве, как и в какие сроки продукт продается или не продается, никто ни за что не отвечает.

– Кроме руководителей страны.

– А они-то за что отвечают? Давно живут при коммунизме.

– Но ты-то смог на предприятии построить эффективную систему!

– Только при всей строгой системе Госплана государство эффективность моего предприятия никак не может контролировать! Всем контролерам нужно только побольше мяса, колбасы да коньяка с черной икрой! А как идти в ногу со временем? Как морально устаревшие станки поменять на новые, чтобы произвести новый товар? Пока они наверху согласуют мои прошения, товар устаревает до рождения!

– В этом и есть парадокс директивной экономики! Все население занято, производства загружены, а везде дефицит. И никакого стимула в экономии. Марк, ты просто устал, тебе надо отдохнуть, все наладится, вот увидишь! Давай спать!

– Да, милая Соня, прости, я действительно устал, – Марк обнял жену и нежно поцеловал.

13

Утро пятницы у Марка Наумовича выдалось нервным. Не прошло и недели с прошлого выезда на природу, как его пришлось организовывать вновь: опять по телефону потревожило начальство – высокопоставленные чиновники, которым подавай стерлядь, воблу и икру. И снова приходится выполнять их волю. Да еще из канцелярии продублировали: смотри, Наумыч, не подкачай! Конечно, Наумыч организует прием, как положено. И чем выше начальство, тем больше требований, продиктованных сверху.

«Придет большой партийный босс, досыта поест, вдоволь попьет и решит еще что-то с собой прихватить. И без всякой оплаты. А кто-то должен это списывать, кто-то должен за все платить! И отказать нельзя – хуже будет, не отказать – будет ли лучше?» – Бородина одолевали невеселые думы, пока по селектору секретарь Люсенька не сообщила:

– Марк Наумович! К вам посетители!

– Кто еще?

– Глузин и Антонов.

– Что им нужно? Не до них!

– Подписать документы, Марк Наумович!

– Хм, пусть войдут…

Заместитель директора заготконторы Илья Глузин, слегка оттолкнув заведующего убойной площадки Александра Антонова, первым протиснулся в дверной проем:

– Наумыч, тут это…

– Что тебе подписать, Илья Исаакович?

– Вот, – протянул бумагу Глузин.

Марк Наумович, бегло просмотрев написанный химическим карандашом текст, взорвался:

– Какие 12 тощих поросят? На какой откорм? Ты меня в гроб загнать хочешь? В прошлом месяце было 12, в позапрошлом – 12, ты другие цифры знаешь? Или у тебя все по 12?

– Так ведь по партиям, Марк Наумович!

– Ты хочешь сказать, что отдал на откорм 36 поросят? А если проверят это Смольянское сельпо? Вы головой подумать можете на несколько шагов вперед? Не можете красть по-тихому? Надо, чтобы все все видели, а вам за это ничего не было?

– Не волнуйся, Наумыч, мы договорились!

– Договорились… – ехидно передразнил Марк Глузина, – и ты везде подписывал, Антонов?

– Так точно, Марк Наумович, наше дело маленькое. Очень скоро мы от них получим 12 откормленных подсвинков.

– На бумаге, Антонов! На бумаге! Идите уже, дайте подумать, что с этим делать! Прямо по Герцену: «Кто виноват?» и «Что делать?», честное слово!

С одной стороны, и Глузин, и Антонов, думал Бородин, элементарный страх потеряли в необузданной и безнаказанной наживе по оформлению бестоварных документов, с другой, практически точно так же ведут себя партийные и милицейско-прокурорские боссы, бесконечно берущие со складов райпотребсоюза дефицитные продукты чуть ли не на тысячу рублей, «забыв» уплатить в кассу. Как же потом простому руководителю дебет с кредитом сводить? Есть ли здесь какой-то иной выход? Сегодня на очередной вылазке на природу будет съедено 12 подсвинков, а если не съедено, то захвачено с собой! И где больший обман? Кстати, пора подумать о фуршете на природе.

Марк Наумович отправился не столько с инспекцией в колбасный цех, а чтобы самому выбрать к званому ужину что-нибудь стоящее из ассортимента колбас и ветчины.

– Нонна Петровна, не слишком ли ты много свиной шкурки в фарш добавляешь? – своим вопросом из-за угла Бородин застал мастера-фаршесоставителя врасплох, и Нонна Петровна Данильченко от неожиданности уронила шматок шкуры на пол.

– Ну что вы, Марк Наумыч, все пугаете?

– А как ревизор из-за угла спросит? Сама-то ешь такую колбасу?

– Да кто ж ее будет есть? Для своих не кладем! А в магазине все купят, не успеваем коптить!

– Вот именно! В прошлый раз Фима навыбирал «деликатесов», я на банкете чуть не отравился – не докапчиваете колбасу! Уволю к чертовой матери!

– Ну что вы ругаетесь, Наумыч? – вышла на шум заведующая колбасным цехом Елизавета Киршевич. Но Бородин не унимался:

– И воду добавляете сверх нормы! Ну что вы как жулики! Кругом обман!

– Так ведь все спросом пользуется! Магазины разрывают на части, им все мало, народ любую колбасу сметает с прилавков! – парировала Киршевич.

– Так вы скоро бумагу в нее засунете! Когда же вы будете работать без нарушения технологии, с соблюдением всех ГОСТов? Покажи мне, что можно взять для банкета!

Киршевич расторопно провела Марка Наумовича в свой кабинет, и там уже глава Оршицкого райпотребсоюза смог выбрать те мясные деликатесы, за которые не пришлось бы краснеть на природе перед очередной партией руководящих боссов.

– Пробуйте, Марк Наумыч! Пробуйте! Это очень вкусно, все будут довольны! – пыталась услужить Киршевич.

На этот раз выездной фуршет был запланирован в уютном ресторанчике на окраине города. Лето полным ходом вступило в законные права, на крупных березовых ветках струились витиеватые сережки, и соловьи занялись привычными для теплой поры распевными трелями.

Как только официантки в фирменных фартучках успели расставить по столам нарезки из мясных деликатесов, в зале появились гости – следователи прокуратуры во главе с прокурором области Егором Владимировичем Дунаенко. За ними пожаловала районная партийная элита, которая обычно выпивала элитного коньяка не меньше работников правоохранительных органов.

– За Марка Наумовича!

– За Егора Владимировича!

– За нашу доблестную коммунистическую партию! – поминутно раздавались тосты со всех сторон.

Через полчаса безудержных возлияний Дунаенко взглядом встретился с Бельковичем, подавая знак, чтобы тот вышел на улицу.

– Пойдем покурим! Разговор есть, Иосиф Моисеевич!

У придорожной березки Егор Владимирович смачно затянулся, изящно выпустил клубок дыма, похлопывая по плечу Бельковича:

– Ну что, Моисеич, опять на тебя анонимка пришла!

– На меня? – испуганно отреагировал Белькович. – Я-то что сделал?

– Как видно, не дают честным гражданам покоя твои деньжищи, которые ты хапаешь днем и ночью!

– Да что ж им не живется спокойно, этим честным гражданам! Что я могу для вас сделать?

– Мне костюм нужен, понимаешь, скоро коллегия.

– Так ведь нельзя, Егор Владимирович, на каждую коллегию в новом костюме являться, эдак и на вас анонимы найдутся!

– Молчи, дурак! Не найдутся, мои тылы крепки!

– Не волнуйся, Егор Владимирович, будет у тебя костюм! Завтра позвоню!

– Ну, пойдем выпьем, что ли, – довольный результатом переговоров прокурор, приобняв Бельковича, побрел в ресторан за добавкой.

Весь вечер Фима дергался, ожидая увидеть ту, чья нога чуть ли не сорок пятого размера могла растоптать кого угодно. К счастью, Вера Андреевна не появилась, может быть, оттого, что крупных партийных боссов на встрече не предвиделось. А мелкая рыбешка ее никогда не интересовала. Потихоньку пьянящий напиток ударил в голову, и Ефим Ильич Рыжиков осмелел. Давненько он мечтал об автомобиле и даже стоял в очереди в исполкоме на его получение, но очередь могла продлиться и год, и два, и пять лет, а любимой Аннушке, давеча обиженной на второсортный болоньевый плащ, привезенный из Молдавии, очень хотелось приобрести машину как можно скорее. Фима приметил, что за дальним столом сидит человек из райисполкома по фамилии Завьялов. Это ли не случай, когда можно запросто к нему подойти и попросить о внеочередной покупке – автомобили в советское время, дорогой читатель, распределялись по квотам, утверждаемым в исполкомах.

– Добрый вечер! – Фима решительно присел рядом с исполкомовским клерком.

– Добрый! Чем обязан?

– Игорь Николаевич, ну что вы так грозно настроены?

– Как обычно, вам-то что?

– Хороший вечер, а вы один!

– Вы меня на танец хотите пригласить? – проминорил клерк, прожевывая кусок шницеля по-министерски.

– Ну что вы! Просто компанию хотел составить. Позвольте представиться, Рыжиков Ефим Ильич, заведующий овощным складом райпотребсоюза.

– Что просить будете? – брезгливо поморщился Завьялов.

– Ну что вы, как можно! Просить – это когда нечего дать взамен.

– И что же вы можете мне дать?

– Да что угодно! Помидорчики, огурчики, свинину, баранину, икру, коньяк…

– А что же желаете получить взамен?

– Автомобиль… – пролепетал Рыжиков.

Завьялов вытаращил глаза:

– Вы в своем уме? Я не председатель исполкома, я ничего не решаю!

– Ну вы же в комиссии! Поймите, я стою в очереди на «Запорожец», но с таким успехом я буду ждать еще лет пять! Я прошу вас, помогите, – Рыжиков переставил стул поближе, накаляя просьбу до предела, – подвиньте мою очередь, благодарность будет безграничной! Что хотите требуйте взамен!

Не меняя брезгливого выражения на лице, Завьялов с невозмутимым видом достал перьевую ручку из внутреннего кармана пиджака и написал что-то на бумажной салфетке.

Фима, увидев круглую сумму, выведенную на тонкой бумаге, присвистнул. Игорь Николаевич добавил:

– Вы, как вас там…

– Ефим Ильич.

– Да, Ефим Ильич, вы член партии?

– А при чем тут партия?

– Только членам партии можно подвинуть очередь. К тому же вы должны понимать, что я – не один в комиссии.

– Хорошо, я понимаю, все будет. Не волнуйтесь.

– Заседание через неделю, готовьтесь.

Фима вытер испарину со лба, расшаркался и удалился к своему столу, тут же выпив залпом рюмку коньяка.

Вскоре банкет превратился в пьянку, нарезки буженины и ветчины перекочевали в сумки официантов, а Егор Владимирович бухнулся физиономией в недоеденный салат оливье. Бородин был готов к такому повороту событий:

– Фима, проконтролируй, чтобы Дунаенко здесь не остался. Ты же знаешь, что делать? Да, и раздай продуктовые наборы страждущим!

– Да, Марк Наумыч, будет сделано, не волнуйся!

Конечно, сложно оправдать хищение сотен тысяч советских рублей какими-то банкетами и взятками, в результате которых правоохранительные органы закрывали глаза на многочисленные анонимки, подробнейшим образом расписывавшие правонарушения работников райпотребсоюза. Всякий раз, когда ОБХСС инициировал по анонимному сигналу проверку, работа заканчивалась очередной попойкой, и лучший в СССР райпотребсоюз мог процветать и дальше многие годы.

14

С вечера Фима Рыжиков завел будильник на шесть утра. И, как только прозвенел звонок, встал удивительно легко, в отличном расположении духа, несмотря на вчерашнее пиршество в придорожном ресторане. Тихонько, чтобы не разбудить Аннушку, пробрался на кухню, нашел в холодильнике бутылку кефира и, слегка надавив на зеленую крышечку из фольги, жадно отпил утоляющую жажду жидкость.

– Хорошо! – подумалось Фиме, не столько от выпитого кефира, сколько от бодрящей мысли о вчерашнем разговоре с исполкомовским служакой по поводу внеочередной покупки автомобиля. – Выложить придется кругленькую сумму, зато у Аннушки будет машина.

Внизу у подъезда Фиму уже поджидал водитель – необходимо срочно до начала рабочего дня вызволить из гаража райпотребкооперации прокурора Дунаенко, который по обыкновению на банкетах выпивал столько, что был не в состоянии доехать до дома без посторонней помощи.

Домчавшись быстро по пустынному утреннему городу, все же за воротами проходной они не были первыми – на стоянке перед бойней уже стоял припаркованный «Москвич»!

– Толян, кого еще нелегкая принесла спозаранку? – недоумевал Фима.

– Милицейская машина, Ефим Ильич.

– И что им надобно так рано?

– Понятно, что, – протянул водитель. – Они цели своего визита никогда не скрывают…

В этот момент массивные металлические двери бойни с грохотом открылись, в проеме показалась сначала одна голова, и вскоре двое мужчин в милицейской форме вынесли свиную тушу. Еле-еле дотащили ее до «Москвича», сделали несколько подходов к багажнику, примеряясь, какими частями лучше уложить неподъемную тяжесть. В конце концов, измазавшись, люди в форме справились с непростой задачей и захлопнули багажник автомобиля.

– Никого не боятся, ничего не стесняются… – прокомментировал водитель картину.

– Да! Получать халявные продукты у людей в погонах уже вошло в привычку…

– Ефим Ильич, а прокормить-то их несложно. У них зарплата – 80 рублей в месяц, а у заведующей колбасным цехом – 400… В день…

Тем временем в гараже на видавшем виды топчане сладким сном спал Егор Владимирович Дунаенко. И жалко было будить, но надо. Неровен час, придут люди на работу да увидят прокурора в непотребном виде.

– Егор Владимирович! Просыпаемся!

В ответ Дунаенко только громогласно всхрапнул. Несколько раз Фима дергал прокурора за усы, щекотал пятки, стучал по кругленькому животу, все тщетно: представитель силовой структуры спал мертвецким сном.

– Егор Владимирович, – не сразу нашелся Фима, – коньяк будете?

Слово «коньяк» прозвучало как магический пароль, и прокурор открыл опухшие глаза со словами:

– Шашки к бою! Буду, конечно!

Фима налил коньяк в припасенный для такого случая граненый 70-граммовый стаканчик. Через несколько минут после принятия чудодейственного лекарства похмельный синдром отступил, и больной, наконец, проснулся.

– Где я? – вытаращил глаза Дунаенко.

– У нас в гараже, Егор Владимирович! На своем любимом топчане!

– Ничего не помню! Ты меня отвозил?

– Да кто ж еще, конечно, я!

– Так, ты домой отвези, да собери что-нибудь с собой. Соображаешь?

– Ну конечно, как всегда?

– Как всегда, милый, как всегда, да побыстрей! А еще дай мне рублей сто!

– Как скажете, Егор Владимирович!

Фима сделал все, как просил прокурор: с ветерком отвез с водителем домой, не забыв про сумку продуктов, отборный коньячок и сто рублей. И к девяти часам утра прибыл на плановое совещание к Марку Наумовичу.

– Хорошо, что пришел, проходи, садись – приветствовал Фиму председатель собрания. – Все нормально? Успел?

Фима кивнул, окинув взглядом собравшийся за столом узкий круг, понял важность и конфиденциальность обсуждаемых вопросов.

– Доставил в лучшем виде, Марк Наумыч, не переживайте! – пристроился на стуле рядом с Фимой Шлесинбергом и Иосифом Бельковичем.

– В прошлом году, когда закупали вагон фундука у азербайджанцев, сколько всего было тонн? – продолжил совещание Бородин.

– Пять тонн, я точно помню, – вступил в беседу заведующий овощным складом Борис Гринберг.

– А сколько получили от реализации излишков, Вильма?

– Больше пяти тысяч рублей, Марк Наумыч. – преданно добавила бухгалтер Акулина, памятуя, как намедни Бородин помог ей справиться с растратой.

– Значит, так. Глузин, Шлесинберг, Гринберг и Белькович! Вы должны повторить ситуацию. Только на этот раз надо выручить восемь тысяч. Вильма, проследишь!

– А оформлять как в прошлый раз? – заикнулась Акулина.

– А как в прошлый раз оформляли?

– По документам вагон проходил как картошка.

– Ну и отлично. Картошка, так картошка. Да, и сразу, Фима, Борис, предупредите завмагов, чтобы побыстрей реализовали товар. За сколько дней обернетесь?

– Дней за пять сделаем, – откликнулся Глузин.

– Итак, несколько вагонов надо взять под картошку. А там виноград, хурма – все, что поспеет к этому времени в солнечном Азербайджане! И вот еще что! Фима, ты у нас по Молдавии работаешь, выясни, когда можно яблоки забирать, сколько тонн. Почем берем?

– По 3–5 копеек за кило, в зависимости от сорта.

– Это хорошо. Я на неделе в Мурманск съезжу – договорюсь о поставках яблок по 25 копеек. Надо выходить из положения во времена дефицита. И пусть на севере нашей необъятной родины люди молдавские яблочки попробуют в кои-то веки. Тем более транспортные расходы мизерные. Иосиф Моисеевич, что у нас по неучтенной колбасе?

– Все нормально, Марк Наумыч. Дыры залатаем.

– Вильма, договорись через своих людей в сберкассе, чтобы впредь выдавали деньги в сторублевых купюрах. Нельзя скапливать очередь…

– Хорошо, обязательно.

– Ну все, пожалуй, идите работать!

15

Оперуполномоченный ОБХСС Вячеслав Горунов изучал за рабочим столом многочисленные анонимки, переданные жаждущей мести Верой Андреевной, из которых узнал, как однажды у одного работника Оршицкой райпотребкооперации в магазине из кошелька выпало десять сторублевых купюр, а еще такую же картину некий пассажир углядел в автобусе. Все было написано, словно под копирку, и фактов, подтверждающих что-либо конкретное, как не было, так и нет. Любой акт о проведенной ревизии приложи – и все обвинения растают, как дым.

– Все не то, нет серьезных зацепок, Вера Андреевна.

– Вы что, ничего не можете сделать? – грозно надавила авторитетной грудью на стол партийная дама.

– Ну почему же? Я могу проследить за отдельными гражданами славного коллектива под названием «райпотребкооперация». И кое-какие соображения у меня на этот счет уже есть. Если у них много денег, они должны их куда-то тратить. А куда? Квартиры не продаются, машины по очереди, шубы и бриллианты у всех на виду.

– Уверена, голубчик, вы знаете свое дело, но, может быть, вам нужна помощь?

– Ну что вы, Вера Андреевна, оставьте это мне и моим коллегам.

– Ваши-то коллеги тоже, небось, на загородных пирушках у Бородина бывают!

– Ничего, мы найдем тех, кто не бывает. Идите с миром, все будет хорошо, не волнуйтесь!

Спровадив надоедливую даму, Горунов занялся папкой, занимавшей его последнюю неделю. Идею оперуполномоченному ОБХСС подбросил давний осведомитель. Речь шла о зубном технике Рудольфе Раскине, который, занимаясь полулегальной практикой, незаконно скупал золото для коронок у частных лиц. Как раз сегодня утром Горунов получил ответ на запрос, посланный в небольшой сибирский городок Минусинск. Когда-то человек по фамилии Броутман служил чиновником райисполкома в Минусинске, налаженные связи позволили ему через несколько лет по блату устроиться на более прибыльную должность заведующего продуктовой базы. Но навыков в торговом деле Броутману не хватило, и за растрату он получил 10 лет колонии, где овладел специальностью зубного техника. Перед Горуновым лежали две фотографии фигуранта, отличительной особенностью которых был только возраст. Вне всяких сомнений: Раскин и Броутман – одно лицо. Нетрудно догадаться, что, выйдя на свободу, Рудольф сделал себе новый паспорт, для того чтобы переехать в другой город и заняться новой деятельностью.

Еще на заре советской власти государство получило монопольное право на покупку и продажу золота и других драгоценных металлов. Исключительное право совершать на территории СССР подобные сделки было предоставлено лишь Госбанку. А скупкой золота, платины и металлов платиновой группы могло заниматься только Министерство финансов СССР. Стоит заметить, что за нарушение правил о валютных операциях и сделках с драгметаллами советский человек мог угодить за решетку на 5 или даже 15 лет с конфискацией имущества, а то и вовсе по 88-й статье Уголовного Кодекса в редакции 1960 года суд мог приговорить беднягу к смертной казни, тем более что в шестидесятых годах в СССР уже прошли показательные суды над группой Рокотова, которого расстреляли вместе с подельниками Файбишенко и Яковлевым за фарцовку и незаконные валютные операции.

Увы, оперативный обыск на квартире у Раскина ничего не дал. Прошедший зону зубной техник был умен, хитер и лишних слов на ветер не бросал, поскольку твердо уверовал в то, что чистосердечное признание лишь усугубляет вину и добавляет срок наказания.

– У кого скупаешь золото? – с пристрастием допрашивал его Горунов.

– Что вы, гражданин начальник, каждый со своим приходит, кто кольцо принесет, кто старую коронку бабушкину. Мое дело – маленькое.

Худое острое лицо Раскина не выражало ни капли беспокойства и напряжения, и если бы под рукой оказался «полиграф», так называемый детектор лжи, все равно Раскин выкрутился бы, подумалось Горунову.

– Ничего, у меня время есть, проколешься когда-нибудь, Раскин, или, как там тебя, Броутман! Даю слово, я тебя посажу!

– А вы меня не пугайте, гражданин начальник, пуганый. Я свое отсидел! – зубной техник сверкнул потемневшими от ненависти глазами.

– Ты-то за растрату сидел, а если я у тебя золото найду, исключительная мера светит, так что думай, как себя правильно вести! Только не долго думай, не опоздай с раскаянием… – Горунов хлопнул дверью, за ним последовали понятые и парочка оперов.

– Спасибо, товарищи. Отсутствие результата – это тоже результат.

По дороге в отдел Горунов думал о том, что не может человек, когда-то осужденный за экономическое преступление, измениться, даже если отмотал приличный срок. Надо бы надавить на осведомителей – пусть разузнают о клиентах Раскина-Броутмана: куда ходит, с кем дружбу водит, есть ли у него деньги. Уверен, клубочек куда-нибудь выведет. А пока надо подсунуть Раскину живца – надежного потенциального клиента, которому срочно надо поставить золотую коронку.

16

Перед тем как отправиться на любимой 21-й «Волге» в Мурманск договариваться о поставке новой партии яблок, Марк Наумович с Сашей ненароком заглянули в детский дом, в котором по странному совпадению некогда воспитывался и верный водитель Бородина. Несколько ящиков молдавских яблок и закарпатских огурцов, колбаса и конфеты в подарок детям-сиротам – это самое малое, что удалось прихватить с собой. И в таком спонтанном визите не было наносного позерства. Марк Наумович не мог пройти мимо судьбы девочки, живущей в доме по соседству, у которой погиб отец, а спившуюся от горя мать лишили родительских прав.

– Мария Петровна, мне бы с Леночкой повидаться! – после выгрузки подарков Бородин заглянул в кабинет директора детского дома, в котором теперь воспитывалась маленькая соседка.

– Она вас ждет! Спасибо огромное за вашу заботу! Я провожу…

Марк Наумович наклонился к Леночке, обнял ее, погладил по редким волосикам.

– Ну как ты? Нашла друзей?

– Нет… – посмотрела на взрослого соседа худенькая Леночка изумрудными глазами.

– Ничего, найдешь скоро. Этот заяц поможет поскорей подружиться с кем-нибудь.

– Зайка от мамы?

– Конечно, Леночка! От мамы!

– Она скоро приедет за мной?

– Конечно, вылечится и приедет! Обязательно!

Леночка прижала зайку к груди и долго махала вдогонку светлой ускользающей «Волге».

Фима вытянул деньги из антресольной заначки, решившись на визит в исполком, пока чиновник не пошел в отказ. Конверт получился внушительный из-за двадцатипятирублевых купюр, менять же в сберегательной кассе на более крупный эквивалент Рыжиков струсил, боясь навлечь ненужные подозрения.

На ватных ногах он еле добрел до нужного кабинета в исполкоме и, заглянув в дверь, испугался еще больше. В просторной комнате за четырьмя письменными столами сидели одинаковые серые люди в одинаковых серых костюмах. У Фимы, ни разу в жизни не подносившего взятку, потемнело в глазах. Одно дело в кооперативе дурить колхозников с неправильными гирями, когда никто не видит, а тут все на ладони, неровен час застукают – и прощай свобода! Стоя в коридоре, Фима слушал, как лихорадочно стучит сердце, отдаваясь в висках.

– Что же, Ефим Ильич, не заходите? – проходя мимо, ласково прощебетал Завьялов, открывая дверь в соседний кабинет.

– Я, наверное, кабинет перепутал, – еще не отошел от волнения Фима, подумав: «Как можно девятку с восьмеркой перепутать, вот дурак!»

Завьялов, в кабинете которого было на удивление пусто, в предвкушении получения астрономической суммы был вежлив и спокоен.

– Принесли заявление?

– Какое?

– Ну, вы же автомобиль желали, насколько я помню?

– Да, так я же писал!

– Где я его искать буду? В статистическом управлении?

– Почему в статистическом управлении?

– Потому что это там все подсчитано, подколото. Так принесли заявление?

– Нет, я сейчас… напишу…

– Вот бумага, ручка, пишите!

Невозмутимый клерк терпеливо дождался, пока Фима напишет заявление.

– И подпись!

– Поставил!

– Голубчик, это – не подпись, это – каракули!

– А! – наконец сообразил Фима, доставая из портфеля увесистый конверт.

– Так получше. И характеристику с работы принесите, это обязательно, положительную, разумеется! – Завьялов заглянул в конверт, проверил, нет ли там «куклы», то бишь нарезанной бумаги под формат денежной купюры, и положил в сейф.

– Сделаю все, что в моих силах, характеристика за вами!

Фима поплелся к машине с ощущением, будто разгрузил вагон. И все же дело было сделано, теперь оставалось только ждать, когда сработает занесенный конверт.

17

Горунов, интуитивно чувствуя запах удачи, несколько дней буквально рыл землю в поисках весомых доказательств противоправной деятельности Раскина. Он встретился с несколькими осведомителями, поручив одному из них деликатное дело по поиску живца. Еще один информатор поведал оперуполномоченному, что на днях в стоматологическую клинику к известному зубному технику приходила Анна Ивановна, супруга Ефима Ильича Рыжикова, заведующего овощным складом заготовительной конторы. Да и сам Рыжиков, по слухам, частенько наведывался к Раскину.

Кроме того, Горунов отправился по оршицким магазинам потребительской кооперации и вскоре, объездив практически все сельпо района, обнаружил удивительную закономерность: в этих магазинах не было пустых полок, более того, там торговали разнообразными фруктами и овощами, приличным ассортиментом копченых колбас, ветчины, сосисок и сушеными дарами леса. Магазины кооперации существенно отличались от государственных, при этом в потребительской торговле Горунов заметил, как продавцы торгуют дефицитным товаром из-под полы. Однако перед ним не стояла задача выловить мелкую рыбешку, на этот раз он обязан был выйти на акулу, и не ради очередной звездочки на погонах, а потому, что за державу обидно: кто-то живет на одну зарплату, а кому-то удается по тысяче рублей заколачивать!

В конце недели Горунов набрел на сдатчиков сельскохозяйственной продукции, которые в один голос стали жаловаться на заготовителей Оршицкой потребительской кооперации:

– Там одно жулье и обман!

– Это почему?

– Я привез огурцы, день мурыжат, два, три, не принимают свежие, дождутся, собаки, пока они начнут гнить и вянуть. И тогда уже по самой мизерной цене возьмут, чтобы в магазине втридорога продать. Жулики! Себе карманы набивают!

– Почему вы не заявите в органы?

– Так они нас и накажут! Кто будет разбираться?

– А анонимно?

– Это как, мил человек?

– Без подписи!

– Стучать что ли? Не…

– Ну почему стучать… Информировать, сигнализировать…

– Так все равно догадаются, кто писал! И накажут! Мы люди маленькие…

Вне всяких сомнений, в Оршицкой районной потребительской кооперации, как думал Горунов, люди зарабатывают немалые деньги, иначе за чей счет время от времени пиршества на природе устраивают? Вот и прокуратура оттуда не вылазит во главе с Дунаенко… Сколько раз писал рапорты прокурору, никакой реакции! Нет, на этот раз он поступит по-другому!

Проверив работников райпотребсоюза и собрав увесистую папку прямых и косвенных доказательств хищений в Оршицкой потребительской кооперации, Горунов отправился в первичную партийную организацию: уж там-то должны отреагировать на сигнал! Но ответ, который оперуполномоченный ОБХСС услышал от секретаря партийной ячейки, ошеломил:

– Вы член партии?

– Нет.

– А какое тогда имели право обращаться в партийную организацию, да еще и документы собирать на уважаемых людей? Для чего? Вы полагаете, мы что-то будем проверять?

– Как же так? Ведь у вас под носом совершаются хищения!

– Не вам судить, не вам!

– Вы же сами всегда говорите, что члены партии – кристально честные люди!

– Вот именно! Подите вон!

Решительный и честный старший лейтенант Горунов не привык отступать, когда ему указывают на дверь, и отправился в следующую вышестоящую инстанцию – горком партии. Там папкой заинтересовались. Правда, на следующий день его вызвал непосредственный начальник, поблагодарил за усердие и попросил дальше ничего не предпринимать. Вскоре Горунов понял, что папку положили под сукно, то есть в долгий ящик.

К тому же практически все коллеги стали коситься в сторону Горунова, будто опасаясь какой-то очередной выходки, и перешептываться, глядя ему вслед. Так рьяный к честной и ответственной работе старший оперуполномоченный Вячеслав Горунов попал в черный список неблагонадежных. Отныне ему не поручали важных дел, еще и выговор влепили за мелкую оплошность. Впрочем, вряд ли мнение коллег когда-либо интересовали Горунова. Он был уверен: скоро себя покажет в самом лучшем виде.

18

В середине лета, к концу жаркого рабочего дня в дверь кабинета Горунова робко постучали.

– Входите!

– Добрый вечер вам, мил человек! – протиснулась голова крупной женщины в платке. Старший оперуполномоченный ОБХСС уж было подумал, что вновь Вера Андреевна пришла по его душу: с недавних пор стал ее побаиваться и избегать, поскольку порадовать было нечем.

Но на пороге стояла немолодая деревенская баба в длинной ситцевой юбке в беленький мелкий цветочек на темном фоне и плотном коричневом жилете, надетом поверх льняной рубахи-вышиванки. Посетительница, казалось, сошла с картины прошлого века, по крайней мере, именно так одевались женщины на селе в то время. Из-под платка выбилась мокрая прядь негустых волос, пот капал со лба, и непонятно было, то ли от июльской жары выступила испарина, то ли от волнительного визита в ОБХСС.

– Вы ко мне? – изумился Горунов.

– К тебе, мил человек! Это ж что такое делается!

– С чем пришли, женщина? Как зовут вас?

– Клавдия я, Клавдия Петровна. Убираюсь я.

– Уборщица?

– Ну да. Убираюсь. На пенсii даўно, а тут дочка прыхварэла троху, небарака, дык я на падмогу ёй. Давеча пол мыла ў кабiнетах, позна было ўжо, каровы да хаты, мусiць, пайшлi ўжо, цёмна, а тут гляджу, дзверы ў адным кабiнеце не зачынены, святло адтуль iдзе, падышла, думала, хто пра свет забыўся, а тут, гляджу, адзiн аднаму свёртак грошай передае i кажа: «Тут усяго 12 тысяч!» – у женщины округлились глаза.

– Клавдия Петровна, – медленно, стараясь не спугнуть и без того перепуганную бабу, прошептал Горунов, – а где, где вы прибираетесь?

– Дык у гэтым, як яго, сельсавеце!

– Райисполкоме?

– Так, iспалкоме.

– В каком кабинете дело было, вспомните?

– Як жа не ўспомнiць, у мяне память добрая!

– А куда деньги, те 12 тысяч, про которые разговор был, дели?

– У сейф палажылi, гаворыць: «Пущай у тебя пока полежит, для сохранности». Я ледзь ногi ўнесла, мiл чалавек! Як жа гэта! Разве ж можна!

– Не волнуйтесь, Клавдия Петровна, давайте мы все запишем, а кто в том кабинете был, вы знаете?

– Дык адкуль, я ж дачцэ дапамагаю!

– Вы мне дверь того кабинета покажете?

– Пакажу, мiл чалавек, пакажу!

Окрыленный нежданной удачей, Горунов, заручившись одобрением начальства, ордером на обыск и двумя понятыми, на следующий день вошел в кабинет, показанный Клавдией Петровной.

– Завьялов Игорь Николаевич?

– Так точно! Что вам угодно?

– Старший оперуполномоченный ОБХСС Горунов. У меня ордер на обыск в вашем кабинете. Будьте любезны, откройте сейф.

– В чем, собственно, дело?

– Сейчас узнаете. Открывайте!

Губы Завьялова слегка задрожали, глаза выдали волнение, но он взял себя в руки, успокоился:

– Я должен сообщить начальству о ваших действиях, – Завьялов стал крутить диск телефона, но Горунов опередил:

– Не надо, Игорь Николаевич, открывайте!

Завьялов достал из кармана связку ключей, выбрал самый длинный и попытался вставить в замочную скважину сейфа, однако ключ упал на пол.

– Давайте помогу! – нетерпеливо произнес Горунов, подбирая ключ.

Открывшаяся массивная дверца сейфа обнажила содержимое, состоявшее из нескольких папок и четырех пачек советских банкнот.

– Ваши деньги?

– Нет, мне надо их передать!

– Объясните, каким образом деньги оказались в сейфе?

Завьялов, опустившись на стоявший поодаль стул, издал звук, одновременно похожий и на жалобный стон собаки, и на победный рык льва.

– Меня попросили передать! Это не мои! Не мои! – кричал он, понимая трагичность ситуации.

– Гражданин Завьялов, вы задержаны по подозрению во взяточничестве. Следуйте за мной, – скомандовал Горунов, после того как на руках у чиновника защелкнулись браслеты.

19

Вернувшись из Мурманска, в котором Марк Бородин договорился о поставках нескольких тонн яблок из белорусской, точнее, из молдавской глубинки, председателя Оршицкого райпотребсоюза застал сюрприз – юбилей высокопоставленного работника Витебского облпотребсоюза Евгения Викторовича Жаркова. И это Бородина явно не обрадовало: едва залатали одну дыру, тут же возникла новая. А что делать? Для поддержания авторитета и множества связей с ответственными работниками необходимо постоянно делиться. Это означало только одно: опять банкет и подношения из «фонда».

– Люсенька, позовите Бельковича и Глузина ко мне!

– Глузин, Марк Наумович, еще из Азербайджана не вернулся!

– А Рыжиков?

– Его тоже нет на месте!

– Пусть хоть Белькович придет, срочно!

Вскоре в кабинет председателя протиснулся Белькович:

– Вызывал, Наумыч?

– Да, жду. Вот что. У Жаркова юбилей!

– Да что ты! И сколько ему?

– Да какая разница! Надо что-то дарить!

– Кабана подарим, чем не подарок на юбилей? – вспотевший Белькович присел, неловко пристраивая откормленный, живот.

– Неплохая мысль, вот и займись делом! Да, еще надо выяснить, кто будет из высоких лиц. Коньяк, икра, балык… В общем, ты знаешь, бери из «фонда», да не забудь в книге пометить.

Белькович нехотя встал и поплелся исполнять поручение начальника, от которого зависело все.

Через несколько дней гуляния повторились в ресторане на окраине города. На сей раз поздравить юбиляра приехали начальники из Витебска и местное начальство в лице первого секретаря Оршицкого райкома Николая Ивашова, председателя Оршицкого исполкома Николая Прищепо. Разумеется, прибыл и сам юбиляр. В зависимости от статуса начальника и его личной благосклонности к райпотребсоюзу Бородин дал указание поднести каждому столько-то бутылок коньяка, экспортной водки или вина.

– Как ты думаешь, Евгений Викторович, юбиляр ты наш, почему в городишке провинциальном райпотребсоюз процветает? А я отвечу! Не перевелись на земле белорусской опытные руководители-самородки, – молвил тост за здоровье Бородина Николай Ивашов.

– Надо присылать к тебе, Марк Наумович, делегации опыт перенимать! – вторил ему Николай Прищепо.

– Так уж присылают чуть не каждую неделю! Отбоя нет! – отшучивался Бородин с собачьей грустью в глазах.

Венцом праздника под всеобщее улюлюканье стал вынос кабана – подарка юбиляру.

– Ты с ума сошел, Марк Наумович! – крикнул довольный Евгений Викторович, но распорядился тут же унести откормленного хряка в служебную машину.

Боясь встретиться с грозной Верой Андреевной, Рыжиков подъехал на торжество к шапочному разбору, чтобы проконтролировать отправку высоких чиновников по домам. Но, как назло, у самого входа столкнулся с партийной дамой.

– Фима, вы здесь? – сменила гнев на милость Вера Андреевна. – Я уж и не надеялась вас увидеть.

– Простите, очень спешу, – трусливо пролепетал Рыжиков.

Когда женщина поняла, что Фима по-прежнему ее избегает, от милости не осталось и следа.

– Очень скоро, Фима, вы поплатитесь за подобное неучтивое поведение! – в мстительном гневе голос Веры Андреевны стал похож на лай огромной собаки.

– Вы мне угрожаете? Ну почему? Чем я провинился перед вами, голубушка?

– Скоро, Рыжиков, скоро вас настигнет возмездие!

– Чушь какая! Поймите! Я не могу вам оказывать знаки внимания! Я женат! То была ошибка!

– Ошибка? Да как вы смеете? Нахал! Невежа! Быдло! Я вас не желаю знать! – гаркнула Вера Андреевна, и то ли от грозного крика, то ли от внезапного порыва ветра упало и покатилось прочь помойное ведро у парадного подъезда ресторана.

– Что с тобой, Фима? Ты как будто привидение встретил! – вышел подышать Марк Наумович.

– Уж лучше бы привидение… Обидеть даму может каждый, – не каждый может убежать…

– Проблемы?

– Не волнуйтесь, Наумыч, это личное.

– Ну, смотри сам. Проверь тут все, как всегда. Я уехал, – пожал плечами Бородин и умчался на «Волге», чтобы рано утром отправиться в следующую командировку, на этот раз в Пярну.

20

Крупный рыбоконсервный комбинат в эстонском городе Пярну был построен в послевоенные годы. В середине шестидесятых годов директором на градообразующем комбинате стал однополчанин Бородина – Отто Райнис, сумевший добиться на предприятии невероятных успехов.

– Как я рад тебя видеть, Марк! Молодец, что приехал! Устал с дороги, или пойдем покажу тебе свое царство-государство?

– Не устал, Отто, водитель устал, отпущу его в гостиницу и пойдем…

– Что ты, какая гостиница! Сейчас организую – я же тут как рыба в воде.

Светловолосый мужчина с длинным прямым носом и ясными голубыми глазами в элегантном костюме тут же по селектору связался с секретарем и определил белорусских гостей в местный санаторий «Эстония».

– Извини, хотел пристроить тебя в специальный санаторий, где обычно отдыхают советские космонавты, но сейчас самый разгар сезона, все занято. Знаешь, Пярну не так давно стал курортом общегосударственного значения! Но в «Эстонии» тоже неплохо, я думаю, тебе понравится. Пусть водитель едет, устраивается, а мы с тобой пройдемся.

Слегка убеленный сединой Райнис не без гордости провел небольшую экскурсию по рыбопромышленному предприятию, и Бородин по-хорошему позавидовал давнему другу, с которым в окопах пришлось пережить страшные дни войны.

– Чисто у тебя, красиво и слаженно…

– А рыба ждать не любит! Да и у эстонцев порядок в крови, как у моей мамы: в доме должно пахнуть пирогами, а на столе чистая скатерть лежать. Ну что, выбрал, что брать будешь? Шпроты, салака, сайра, треска, да и икра есть! Все доставим в лучшем виде! Пойдем, вкусными шпротами горячего копчения угощу! И великолепным пивом! Знаешь, у нас пиво очень хорошее. Местное, островное, красным зовут…

– Слушай, друг, не нравится рыба? – с изумлением смотрел Отто на Марка, сидя в маленьком уютном кафе на берегу Балтийского моря.

– Что ты, очень вкусно…

– А глаза почему грустные?

– Когда они были веселыми? Разве воевали мы с веселыми глазами? – по столу длинные музыкальные пальцы перебирали фортепианное соло.

– Что ты сравниваешь, 25 лет прошло, как прогнали фашистов, сейчас-то чего грустить? Живы остались!

– Это конечно, живы. Скажи мне, Отто, ты много работаешь, тебя уважают, доволен тем, что у тебя есть?

– А что? Все хорошо, Марк! Хороший дом, жена, дети выросли, есть любимые собаки. Колли… Люблю с ними по утрам бегать!

– Молодец, у меня тоже как будто все нормально. Я не об этом.

– А о чем? Как это у вас говорят, «лучше синица в руке, чем журавль в небе»?

– Об этом тоже. Ты не замечал, что принцип «кто не работает, тот не ест» давно не актуален в нашей стране? Почему для того, чтобы хорошо жить, надо непременно выкручиваться, что-то доставать, кому-то что-то дарить, устраивать… Почему нельзя просто жить и работать, а не налаживать связи, выколачивать планы, а потом их стараться не срывать?

– Тебя на философию потянуло? Или кризис среднего возраста почувствовал? Что тебя гложет?

– Да ничего, это я так, пиво расслабило. Устал, не оттого, что много работаю, устал не видеть результата своего труда. Все хотят на дармовщинку в рай попасть.

– Ты себя не идеализируй. Ты тоже пользуешься благами!

– Я это заработал своим горбом!

– Друг, ты живешь в этой системе, и плохо тому, кто из нее выпадает. Конечно, на Западе ты бы уже миллион заработал. Но знаешь, как-то знаменитый американский финансист Рокфеллер сказал: «Если ваша единственная цель – стать богатым, вы никогда не достигнете ее».

– Никогда не хотел быть богатым, – и без того близко посаженные черные глаза стали ближе и сосредоточенней. – Хотел иметь дело, которое можно было бы передать детям, как когда-то было в царской России, до революции.

– Эко тебя занесло! Тогда ты не в той стране родился и не в то время! Пойдем лучше прогуляемся!

Они шли по тихой узкой улочке, наслаждаясь приятным морским бризом и еле слышным шумом волн. Двухэтажные дома, выстроенные в разных стилях, смотрелись не вычурными, а скорее, ухоженными, с множеством палисадников и приоконных горшков с высаженными цветами.

– Когда-то Пярну назывался на русский манер Пернов, в начале XVIII века после Северной войны город перешел во владение русской империи. Здесь проживал Абрам Ганнибал – прадед Пушкина и сподвижник Петра Первого.

– Не знал.

– И сейчас многие известные люди облюбовали Пярну. Долгие годы здесь отдыхал выдающийся скрипач Давид Ойстрах с семьей. Вот на этой улице они жили – улице Муули… Ты не переживай, дружище, все образуется…

– Да, конечно, прости за философские темы. Знаешь, скоро мне звание Героя Социалистического Труда должны присвоить. Косыгин недавно приезжал…

– Вот видишь! И передашь свое дело, когда время придет! У тебя три замечательные дочки! Выйдут замуж, зятья пойдут, внуки…

– Придет оно, это время?

– Не переживай, придет… Никому зла не делал, жизнь тебя не обманет.

21

Горунов не спал всю ночь. Глядя на округлую луну в распахнутом окне, он нервно курил сигарету за сигаретой. Накануне вечером опер ОБХСС встретился с осведомителем Кешей, который поведал интереснейшую информацию. Несколько дней тот следил за Раскиным, незаметно таскаясь повсюду. За время слежки зубной техник ничем особенным себя не выдал: в магазине больших денег не тратил, на рынке тоже, в ресторанах не был, раз в такси прокатился, но что в том преступного? Одевался элегантно, но не броско, так, один костюмчик серенький, правда, не из дешевых. С прекрасным полом не общался, на работу и с работы являлся вовремя. И, кажется, тихий и скромный советский гражданин, не к чему придраться. Но Кеша догадался зайти в стоматологическую клинику. Записавшись на прием, он присел в длинном белом коридоре с розовой каемкой на казенную кушетку в ожидании указанного времени приема.

В осведомители к Горунову Кеша попал достаточно давно за мелкую спекуляцию и, как это обычно бывает с правоохранительными органами, пошел на сотрудничество ради свободы. Почему-то с виду не очень привлекательное дело так увлекло его, что порой новоявленный осведомитель и сам уже представлял себя милиционером-сыщиком. Сидя в очереди, Кеша не страшился вставить давно выпавший зуб и, если потребуется, потратить таким образом собственную энную сумму на праведное дело.

Вокруг сидели иные страждущие починить челюсти в лице седовласого мужчины и трех почтенных дам. Кеша окинул взглядом всех присутствующих, остановившись на чересчур расфуфыренной клиентке, сидевшей по соседству. Золотая цепь с внушительным кулоном и драгоценным ограненным камнем на дряблом декольте, бряцающие увесистые серьги в ушах, окольцованные золотыми перстнями разбухшие пальцы свидетельствовали не столько о достатке обладательницы украшений, сколько о бездарном вложении внезапно свалившегося на начесанную голову богатства. Кеша перевел взгляд на седовласого мужчину, читающего журнал «Знание – сила», и на двух скучающих дам, сидевших напротив. Вдруг повисшую тишину коридора, в которой слышалось только тиканье настенных часов, нарушил стук каблуков, и к очереди присоединилась прехорошенькая блондинка средних лет.

– Ираида Марковна, как я рада вас видеть!

– Ой, Милочка, какими судьбами? Как папа? Что, вы тоже к нему? – вопрошала Ираида Марковна, указывая на соседнюю дверь стоматолога.

– Спасибо, все хорошо с папой, орехи недавно неудачно поела, теперь надо что-то делать, – и, переходя на шепот, блондинка продолжила, – Рудик сказал принести материал, чтоб быстрее было и качественнее.

– Что вы подразумеваете под материалом?

– У нас есть золотые монетки царской чеканки, Рудик сказал, весьма качественный металл. Держаться будет до ста лет!

Женщины стали шептаться еще тише, так что, как ни старался Кеша, больше ничего не услышал. Правда, и того, что узнал, было вполне достаточно, чтобы незаметно удалиться и бежать со всех ног к Горунову. Шальной осведомитель с ходу вывалил оперу информацию про золотые монеты царской чеканки, не забыв описать в красках всех действующих лиц коридора стоматологической клиники.

И теперь, глядя в слегка освещенное луной ночное небо, Горунов размышлял о том, как следует распорядиться полученной информацией. Вряд ли будет толк от живца, посланного в стоматологическую клинику к осторожному Рудику, если тот рассчитывает только на своих клиентов и материал из драгоценных золотых монет царской чеканки. Человек, отбывший десять лет в местах не столь отдаленных, чужого близко не подпустит. Кроме того, даже если операция на «живца» даст какой-то положительный результат и Раскина, что маловероятно, удастся взять с поличным, где гарантия, что дело у Горунова не заберет КГБ, не дождавшись, пока он доведет его до логического конца и разгонит шайку-лейку Оршицкого райпотребсоюза во главе с Бородиным? Честный и убежденный коммунист Горунов уже стал посмешищем в глазах коллег за бесконечные рапорты начальству и множество обращений в партийные органы по поводу устоявшихся хищений в особо крупных размерах в Оршицкой потребительской кооперации. Так что же изменится, если к обращениям добавится еще одно? Ничего. И что тогда? Молчать и наблюдать за круговой порукой? А как же коммунистические принципы, идеи? Не спалось взволнованному оперу ОБХСС. Должна же где-то быть управа на жуликов? Только где? Нет правды на земле, но нет ее и выше? Выше, выше, выше… стоп! В ЦК КПБ, лично Машерову! Причем не по почте, а лично отвезти в приемную первого лица БССР!

От внезапно найденного решения Горунов испугался и разволновался пуще прежнего и все же, докурив последнюю сигарету, пошел писать в четвертом часу утра развернутую жалобу в ЦК о том, что в системе райпотребкооперации процветают жульничество и воровство.

Он проснулся в восемь утра разбитым, вспомнил о ночных бдениях и волнениях, но найденный выход, казалось, придал смысл и ускорение холодному душу, включению газовой конфорки и завариванию кофе в турке. На работе Горунов написал заявление на отгул, с легкостью подписал у начальства и отправился на поезде в Минск.

Во втором подъезде здания Центрального комитета Коммунистической партии Белоруссии у Горунова спросили паспорт и служебное удостоверение старшего оперуполномоченного ОБХСС Оршицкого РОВД, пометили в журнале обращений его фамилию и бесхитростно взяли увесистый конверт, адресованный лично Петру Мироновичу Машерову. Что делать дальше, Горунов не представлял. В Александровском сквере у Купаловского театра, посидев на лавочке у круглого фонтана со скульптурной группой, в которой мальчик играет с лебедем, он насладился игрой малышки в сарафане в горошек и ее заботливой бабушкой, побродил по центральной площади, где по праздникам обычно проходили парады и со специально выстроенной мраморной трибуны махал рукой проходившим мимо трудящимся сам Петр Миронович. Горунов такие картинки обычно видел по телевизору и теперь узнал темно-вишневые трибуны и широкий Ленинский проспект. Вокруг туда-сюда сновали озабоченные будничными мыслями советские люди, и никому не было дела до настоящего подвига, несколько минут назад совершенного простым милиционером Горуновым. Ощущение выполненного долга с ветерком понесло по проспекту в сторону вокзала пешком, и вскоре он наткнулся на длинную очередь в книжный магазин. Ему никогда не приходилось видеть ничего подобного! Нет, конечно, очереди привычно вошли в его сознание чуть ли не с молоком матери, но это были очереди за колбасой или апельсинами, в крайнем случае за бананами. Но чтобы люди по сто человек собирались в очередь за книгами – такая картина разворачивалась на глазах у милиционера впервые. Вячеслав Горунов пристроился за крайним мужчиной в крупных роговых очках, поинтересовался, какой дефицит пригнал в центр столицы столько народу.

– «Приключения Томека» Альфреда Шклярского выбросили.

Глагол «выбросили» Горунову был понятен, чего нельзя было сказать о незнакомом Альфреде Шклярском и каких-то его «Приключениях». Мужчина в очках, прочитав недоумение в глазах Горунова, пояснил:

– Это польский писатель, пользующийся огромной популярностью во всем мире. Он пишет серию приключенческой литературы о мальчике по имени Томек, который путешествует по Африке или по стране кенгуру. Мои дети просто до дыр зачитывают!

Не успел мужчина договорить, как кто-то бросил клич, что всем может не хватить популярного издания, и у магазина началась настоящая давка.

«Вот жизнь, толкаются, как тараканы в банке!» – подумал Горунов и поплелся по направлению к вокзалу. Трясясь в плацкартном вагоне, долго думал о том, чем ему предстоит теперь заняться. Было бы здорово попутешествовать по Австралии, как литературный польский мальчик Томек, но кто ж его, простого советского милиционера, туда пустит. Вот если вдруг наградят за совершенный героический подвиг по поимке государственных преступников, расхитителей социалистической собственности, то он, пожалуй, попросит разрешения, может, и пустят в далекую Австралию посмотреть на кенгуру…

В Оршице он неторопливо прошел через привокзальную площадь по направлению к дому, перед светофором закурил сигарету и, как только загорелся зеленый свет, ступил на проезжую часть. Неожиданно на большой скорости из-за угла выскочил груженный яблоками громыхающий грузовик, Горунов попытался увернуться, но было поздно. От мощного удара милиционера отбросило на середину дороги, какое-то время он был в сознании. Вокруг собрались зеваки, кто-то кричал, что надобно вызвать скорую, водитель грузовика принялся собирать разбросанные по проезжей части яблоки. А Горунов, глядя на синее небо, почувствовал необыкновенную легкость, представляя себя верхом на лошади в австралийской прерии, скачущим вместе с забавными кенгуру…

22

Тихон Яковлевич Киселев, не так давно назначенный Председателем Совета Министров БССР, мечтал осуществить в Минске грандиозное строительство – метрополитен. Как правило, в СССР этой чести удостаивались только города-миллионеры, то есть те, в которых население достигло миллиона человек, к примеру, Свердловск, Тбилиси или Куйбышев, а в столице Беларуси к началу семидесятых годов проживало пока только порядка 850 тысяч. И все же Тихон Яковлевич рассчитывал на поддержку первого лица республики, поскольку в первую пятилетку его правления ВВП БССР увеличился чуть ли не на 60 процентов, закрепив за белорусской республикой образ добросовестного и современного промышленного края с разветвленной индустриализацией, не связанной с первичной переработкой или добычей полезных ископаемых. Конечно, метрополитен в Минске если и мог быть, то неглубоким из-за плавучих грунтовых вод, но как бы он решил транспортные задачи города! Тихон Яковлевич, бывая в московском метро, буквально заболел идеей строительства метрополитена в Минске. Именно с целью изложения новой идеи он вошел в кабинет первого лица республики, с которым бок о бок работал не первый год.

Петр Миронович, выслушав доклад, неторопливо отложил в сторону увесистую папку, за изучением которой застал его Тихон Яковлевич:

– Это ж Брежневу надо не раз поклониться! Только он может все решить!

– Так и поклонимся, Петр Миронович, какие наши годы! У нас есть, чем похвалиться перед Москвой! Считай, передовая республика, какая промышленность, какие дороги! И потом: я знаю многих министров, сумею вопрос решить положительно, не сомневайтесь! Мы еще с вами первый камень на строительной площадке заложим! Мне бы только вашей поддержкой заручиться!

– Я только за, но надо подсчитать, во что это строительство выльется, прежде чем в Москву ехать, чтобы о конкретных цифрах разговаривать.

– Вот и чудненько! Спасибо тебе, Петр Миронович! – на бегу бросил Тихон Яковлевич, в дверях столкнувшись с Никулкиным, с недавнего времени назначенным председателем КГБ при Совете Министров БССР.

– Доброго здоровьица, Яков Прокопьевич! Какими судьбами с утра пораньше?

– Да вот, Сам вызвал по срочному делу! – парировал Никулкин.

«Нечасто Петр Миронович приглашает в кабинет для личной беседы таких людей», – удивился Киселев, но не придал встрече особого значения, поскольку своих дум в голове было предостаточно.

– Звали, Петр Миронович?

– Хорошо, что пришел, Яков Прокопьевич! Присаживайся! Времени в обрез, так что перейду сразу к делу. Тут мне папку передали удивительную о хищениях в особо крупных размерах на одном предприятии в Оршице. Изучите и дайте мне знать!

– Откуда папка, могу поинтересоваться?

– Так и я подумал, что странно: милиционер один местный лично привез, на месте не смог добиться ничего. Круговая порука, говорит. Вы представляете, если это правда? Не может быть, чтобы в нашем прогрессивном обществе, победившем фашизм, под боком работали такие нечистые на руку граждане! Вы у нас человек новый, вам и карты в руки. Хотя в системе государственной безопасности опыта у вас предостаточно. Вы будете объективны, я думаю…

– Изучу непременно, будьте уверены!

– И помните: вопрос у меня на контроле, держите в курсе.

– Непременно!

Вернувшись в свое ведомство, Никулкин вызвал начальника оперативного отдела и вручил драгоценную папку.

– Ознакомьтесь и секретной почтой перешлите в Управление Комитета государственной безопасности по Витебской области. Пусть там создают следственную группу, командируют в Оршицу. Работать аккуратно, встречу с дотошным опером организовать, пусть расскажет и покажет все, что знает…

– Слушаюсь!

– Да, и не забудьте: операция под грифом «совершенно секретно», вполне вероятно, что в деле высокие чины замешаны, при должностях и погонах. Докладывать тут же! Дело на контроле у первого лица.

– Есть! Разрешите идти?

– Идите.

23

Начальник следственной группы капитан Сергей Беспалов, прибывший по месту назначения из области, открыл глухую массивную деревянную дверь в небольшом здании Оршицкого районного отдела Комитета государственной безопасности. Предъявив служебное удостоверение, худощавый чекист в неброском коричневом костюме прошелся по коридору к скуластому облысевшему начальнику, который, судя по всему, был уже в курсе цели визита Беспалова:

– Да, к сожалению, как ни пытаются оршицкие потребительские кооператоры вести добропорядочную жизнь небезызвестного Корейко, слухи о неучтенном дефиците расползаются через анонимки, – начальник райотдела кивком головы пригласил Беспалова присесть на потрепанный стул.

– А что же вы бездействовали?

– Товарищ капитан, мы подключились не так давно, это правда, но большую работу провел старший оперуполномоченный ОБХХС Горунов. Тут, вне всякого сомнения, были сложности, как вам объяснить… Завязаны в деле непростые люди…

– Да, верхушка области, и партийная, и правоохранительная…Тем более вы должны были отреагировать вовремя. Впрочем, сейчас уже бессмысленно толковать об этом.

– Да, но могу дополнить: у нас ведь как? Все распределяется, надо отстоять огромное количество лет в очереди на машину или квартиру. Но есть люди, готовые заплатить больше в несколько раз и получить все сразу. Так вот, Горуновым проведено одно любопытное задержание в местном райисполкоме. Я имею в виду некоего Завьялова, у которого в сейфе была обнаружена крупная сумма. Разумеется, дело тут же передали в наше ведомство, на допросах на вопрос о происхождении денег этот довольно мелкий служащий исполнительной власти поначалу твердил, что деньги ему не принадлежат, они предназначались для какого-то высокого начальника, а вскоре задержанный раскололся: в сейфе оказалась взятка для приобретения автомобиля вне очереди. И вы знаете, кто взяткодатель?

– Даже не представляю… Нет, подождите, дайте угадаю, кто-то из сотрудников районной потребительской кооперации? Неужто сам Бородин?

– Почти, некто Рыжиков Ефим Ильич, заведующий овощным складом райпотребкооперации.

– Похоже, надо разматывать клубочек и дальше. Пойду-ка я встречусь с этим героем – Горуновым. Нужны подробности.

– Желаю успеха!

У парадного подъезда Оршицкого РОВД было на удивление многолюдно. Целыми шеренгами люди, в большинстве своем в форме, то заходили вовнутрь здания, то выходили. Причину столпотворения Беспалов понял сразу же, как только оказался в холле: на столе, покрытом красной скатертью, стояла большая ваза с гвоздиками, а рядом – портрет в черной рамке со значившейся под ней фамилией: Горунов Вячеслав Александрович…

– Что случилось? – почти шепотом обратился Беспалов к стоящему рядом милиционеру.

– Грузовик сбил, прямо на пешеходном переходе… Честный был милиционер, принципиальный, все правду искал… Светлая память…

– Кому-то сильно помешал… – вздохнул Беспалов и вышел на воздух.

Дело усложнялось. Теперь, кроме пресловутой папки с развернутой жалобой, переданной покойным в ЦК партии, да серии анонимок, у чекиста ничего нет. Похоже, надо начинать все сначала, к тому же осторожно, чтобы не наткнуться на заинтересованных высоких чиновников и не повторить судьбу Горунова. К обеду у Беспалова должны объявиться четверо помощников, по приказу командированных в состав только что созданной следственной группы, и тогда можно будет начать с Рудольфа Раскина.

24

Беспалов с прибывшими коллегами шел нога в ногу по белому с розовой окантовкой пустынному длинному коридору стоматологической клиники. Остановившись у двери напротив распахнутого окна, в котором еще играло утреннее солнце и дул прохладный ветерок, чекисты притормозили, прислушиваясь, как за стеной зудит стоматологический агрегат. В поисках зубного техника Беспалов заглянул в кабинет, в котором на кресле возлежало грузное тело знакомой нам уже Ираиды Марковны, а над ней склонился щуплый доктор в белом халате. Из транзистора доносился сладкий голос Анны Герман о том, как где-то далеко от дома светит незнакомая звезда, которая никак не может соединить оторванные друг от друга любящие сердца.

– Как найти Раскина, не подскажете? – поинтересовался Беспалов.

– В конце коридора под лестницей, там он был полчаса назад, – не отвлекаясь от работы, буркнул стоматолог.

Тихо подкравшись к маленькому кабинету под лестницей, Беспалов открыл дверь как раз в тот момент, когда Раскин что-то прятал за батареей.

– Не надо этого делать, Раскин, или, как вас там, Броутман Рудольф Александрович!

Опешив от неожиданности, Рудик отскочил от батареи, тут же нашелся и прыгнул на высокий подоконник, пытаясь открыть окно. Но Беспалов крепкой хваткой заломил руку, а подоспевшие коллеги надели наручники.

– Что же мы там прятали от глаз честных советских граждан? – Беспалов нагнулся к батарее и извлек небольшой тряпичный сверток, в котором позвякивали кусочки золота. – Вот и неопровержимые доказательства… Раскин Рудольф Александрович, вы задержаны! Семен, зовите понятых! Откуда это у вас?

Рудику, прошедшему многолетнюю школу отсидки, следовало бы молчать, но после пары тумаков в живот он с ненавистью процедил:

– Фимы Рыжикова золото…

– Уведите! – скомандовал Беспалов.

Не теряя драгоценного времени после задержания Раскина-Броутмана оперативно-следственная группа отправилась на квартиру к Рыжикову.

Анна Ивановна, услышав звонок в дверь лежа в постели, не спеша накинула короткий халатик, сунула соблазнительные ножки в модные в этом сезоне мягкие на небольшом каблучке тапочки с розовыми помпонами и со словом «иду-уууу…» неторопливо направилась открывать входную дверь. К ее изумлению, на пороге стояли четверо крепких мужчин в затрапезных практически одинаковых костюмах, один из которых тут же раскрыл перед хозяйкой служебное удостоверение. Правда, подобная проявленная Беспаловым простая формальность для Аннушки показалась никчемной, поскольку она сразу поняла, кто и зачем пожаловал к ним домой в полуденный час.

– Ефим Ильич сейчас на работе, я так понимаю, вам он нужен? Он придет не скоро…

– Разумеется…Как вас?

– Анна Ивановна я…

– Разумеется, Анна Ивановна, нам нужен ваш супруг, а еще у нас есть ордер на обыск…

Аннушка в розовом халатике безропотно, поджав ноги, села в кресло в гостиной, пододвинула поближе телефон, собираясь набрать номер Фимы, но человек в штатском тут же положил руку на рычаг телефонного аппарата.

– Не надо глупостей, Анна Ивановна!

Очень скоро недавно прибранная квартира превратилась в настоящий бедлам с напоминающей мусорную свалку горой разбросанных книг и поздравительных открыток. Полагаясь на интуицию, Аннушка сидела молча, изо всех сил стараясь не волноваться и не злить непрошенных гостей. В случае ареста Фимы ей понадобится много сил и денег. Разумеется, женщина понимала, теперь ее жизнь не будет прежней, но показывать слабость перед страшными людьми из комитета она не будет.

Между тем Беспалов отправил коллег обыскивать другие полные изобилия комнаты, а сам перешел к дружественному допросу.

– Анна Ивановна, я вижу, живете вы небедно…

– Ну что вы, нормально живем, небогато…

– Кому как. На какие деньги?

– Вы же знаете, Ефим Ильич работает!

Аннушка, по малолетству попавшая за решетку, не спешила удовлетворять любопытство людей из комитета. Отлично понимая поговорку: «Молчание – золото», она и сама вела себя как золотце: удобно расположившись в кресле, ничего лишнего не произносила, и для того, чтобы как-то себя занять и напустить на красивое личико эффект безразличия, начала подпиливать маникюрной пилочкой изящные ноготки.

– Товарищ чекист, может, кофе желаете? – не отвлекаясь от маникюрного занятия, произнесла Аннушка.

– Вы слышите, что я у вас спрашиваю? Откуда в вашей семье такие деньги?

– Спросите у мужа…

В этот момент из соседней комнаты вышел высокий лобастый человек по имени Семен и взволнованно позвал Беспалова.

– Товарищ капитан, вы должны это видеть!

– Что там, Семен? – нехотя оторвался Беспалов от приятного разговора с красивой женщиной, но все же из чувства долга последовал за ним. У настежь раскрытого громоздкого платяного шкафа с выдвинутыми ящичками Семен держал в руках тряпицу из грубого льняного полотна натурального цвета.

– Что это?

– Золото, товарищ капитан. Золотые монеты 1867 года!

Что-то подобное Беспалов и ожидал обнаружить в ходе обыска квартиры Рыжикова, но от такого подарка судьбы удивленно присвистнул, глядя на развернутую тряпицу с пригоршней золотых монет царской чеканки.

– На экспертизу! – скомандовал без лишних слов Беспалов. – Хозяина квартиры тихо ждем здесь, чтобы не спугнуть.

Капитан хладнокровно вернулся к Аннушке, старательно скрывая от дамы в мягком халатике обнаруженную Семеном находку:

– Анна Ивановна, а какие-нибудь запрещенные вещи хранятся в квартире?

– Что вы имеете в виду? – Аннушка приступила к обработке самого маленького ногтя левой руки.

– Валюта, например, золото…

– У меня есть парочка золотых колец в шкатулке, но разве это запрещено? – блондинка с глуповатым видом пыталась состроить из себя невинное создание.

– Вы где-нибудь работаете?

– Разве я похожа на работающую женщину? У нас в семье один кормилец.

– Что вы делаете дома?

– Воспитываю двух очаровательных сорванцов – наших деток!

– Где же они, эти очаровашки?

– В данный момент у бабушки в Молдавии, отвезли на летние каникулы.

– Вы что-то говорили про кофе?

– Пройдемте на кухню, заварю чашечку ароматного напитка…

Не теряя самообладания, Аннушка продефилировала на кухню, достала из тумбочки чашку и поставила чайник на плиту. Насыпая в турку ложку кофе, она с тревогой размышляла о том, что могли найти в спальне эти люди. И, судя по всему, находка может потянуть за собой Фиму, а как его предупредить, если капитан безотрывно следит за ней, не давая даже набрать номер телефона? С чашкой в руке Аннушка выглянула в окно – по двору медленно шла грузная женщина с тяжелой сумкой, и некому было ей помочь… Аннушке вдруг вспомнилась давняя щемящая сцена в колонии для несовершеннолетних, где она отбывала наказание: в день предстоящего свидания с матерью она так же неотрывно смотрела в окно, и вдруг через металлические ограждения увидела старушку, которая волокла тяжелую ношу. В этой бедняжке было что-то до боли знакомое – Анна не сразу признала в сгорбившейся женской фигуре мать, внезапно постаревшую от горя и стыда за непутевую дочь. Вот и эта грузная дама тащит неподъемную кладь к какому-то неблагодарному и избалованному чаду, и некому ей помочь. Впрочем, кто бы сейчас помог Аннушке?

Закипел чайник. Не выключая газ, в тикающей стрелками часов тишине Анна заварила кофе. В висках стучало пробивающееся волнение от предчувствия настоящей беды.

– У вас замечательный кофе! Где брали?

– В магазине. Пейте на здоровье, – с поддельным добродушием пожелала Анна.

25

Фима, возвращаясь с работы в кромешной темноте, еще на подходе к дому заметил горящие окна в квартире. Подумал: «Неужто нежданные гости нагрянули?». Предчувствие не обмануло: нежеланные гости пришли за Фимой.

– Добрый вечер, – растерянно моргал глазами Рыжиков, стоя в прихожей, глядя на угрюмых коротко стриженных амбалов в помятых коричневых костюмах. Фима хотел было дернуться назад, но вспомнил про дорогую супругу, тем более что один стриженый моментально оказался у двери за спиной.

– Ефим Ильич Рыжиков? Капитан госбезопасности Беспалов. Вам придется проехать с нами, – предъявил служебное удостоверение начальник оперативно-следственной группы.

– Что случилось? – сразу все понял Рыжиков, заметив в руке капитана знакомый сверток из льняной ткани.

Осознавшая печальный поворот событий Аннушка с нахлынувшими слезами бросилась на шею мужу:

– Фима! Как же так!

– Успокойся, Аннушка, все будет хорошо, не волнуйся и береги детей…

– Да-да, конечно, вот я собрала на первое время, – вытирая слезы, Аннушка передала мужу матерчатую сумку с нехитрыми пожитками.

На первом же допросе в мрачном кабинете Фима понял, что задержан за нарушение правил о валютных операциях и спекуляцию валютными ценностями, во всяком случае, именно так звучало обвинение в его адрес. Но одних обвинений, разумеется, было недостаточно, и теперь Беспалов пытался выяснить, откуда у Фимы в спальне появилось царское золото.

– Что вы можете сказать о том, как в вашу спальню попали золотые монеты?

– Купил.

– Где, когда, у кого?

– Не помню, на рынке, наверное. Оно ж недорогое…

– Недорогое? Монеты царской чеканки 1867–1868 годов? – к этому моменту криминалисты успели доложить Беспалову о результатах экспертизы.

– Скажите, Рыжиков, откуда у заведующего овощным складом заготовительной конторы с официальной зарплатой в 100 рублей деньги, на которые вы в состоянии купить царские золотые червонцы? Воруете? На самом деле думаете, что я мучаюсь вопросом, откуда у вас такие средства? Не понимаете всю серьезность вашего положения! Неужели не знаете, что вам грозит? В Советском Союзе за такие преступления карают смертной казнью! Говорите, откуда монеты!

Фима с малолетства умел филигранно считать деньги, сумел построить свою жизнь в неплохом достатке, но не бояться сильных мира сего он так и не научился.

– Купил в Кишиневе у антиквара, – тихо выдохнул Фима с огорчением.

– Сколько штук?

– Тридцать три червонца.

– Где остальные монеты?

– Зубы жене делали, я одному зубному технику отдал…

– У зубного техника фамилия не Раскин, случайно?

– Если вы все знаете, зачем спрашиваете?

– Надеюсь, вы понимаете, отпираться бесполезно, поэтому жду подробного рассказа.

Беспалов встал, направил единственную включенную лампу в глаза Рыжикову и подал знак человеку, сидящему за столом в углу. Как только испуганный Фима начал говорить, человек без лица застучал на пишущей машинке. Задержанный рассказал как на духу про поездки в Кишинев, о том, как впервые встретился с антикваром, что экономил на командировочных расходах и выкраивал на покупку золотых монет для протезирования. Единственное, что утаил, это ежемесячные таинственные появления денег в кошельке.

В это же время в другом кабинете на допросе молчал Раскин, он же Броутман, наученный горьким опытом, что чистосердечное признание лишь усугубляет вину и добавляет срок. Ни хороший, ни плохой следователь не добились от бедняги хоть какого-нибудь результата, ибо к бранным словам и пыткам Рудик привык, отбывая десятилетний срок в далекой сибирской колонии.

26

Ранним утром Марк Наумович искупался в обжигающе холодном Балтийском море, присел на гладкий бело-желтый песок и закурил, наблюдая за одинокой фигурой, плывущей к берегу где-то там вдалеке. В накатывающихся темно-синих волнах с белыми барашками голова то исчезала, то появлялась вновь. Вдруг яркие лучи солнца осветили водную стихию, а человек исчез. Какое-то время Бородин с тревогой вглядывался в морскую даль, но, толком так никого и не заметив, бросился спасать тонущего пловца. Мигом доплыл до места, где голова человека появлялась в последний раз, несколько раз нырнул в прозрачную воду и, наконец, заметил ниспадающую сгорбленную, ослабленную фигуру немолодого мужчины. Схватил за волосы и потащил к пустынному берегу, чтобы там, на песке, заставить утопленника вернуться к жизни. Марк с детства помнил нехитрые упражнения «рот в рот», так что ему понадобилось всего несколько минут усердных движений, чтобы из легких бедняги выплеснулся поток воды, и он начал дышать. На большеглазом лице седовласого человека появилась вымученная улыбка.

– Спаситель мой, спасибо вам, любезный…

– Да не за что, – присел рядом Марк, – как-то вы далеко заплываете, беспечно для своего возраста, милейший…

– Думал, не доплыву, так и не доплыл… Разрешите представиться, Давид Зиновьевич Гольдман собственной персоной!

– А я – Марк Наумович! Как вы себя чувствуете?

– Для живого утопленника вполне сносно, – старик тяжело вздохнул и замолчал. Прищурившиеся глаза и легкое дрожание ноздрей выдали волнение.

– Ради такого повода, по случаю удачного спасения, предлагаю пропустить стаканчик! – приподнялся Гольдман.

– Прямо с раннего утра? И часто это с вами?

– Никогда прежде. Но все когда-нибудь бывает впервые. Как и мое второе рождение, так что, Марк Наумович, прошу пройти в одно местечко, вам непременно понравится!

Старик разлил вино по стаканам, не дожидаясь тоста за здравие, чокнулся со случайным собутыльником и выпил залпом. Тут же налил второй стакан.

– Чем занимаетесь, Марк Наумович?

– Руковожу предприятием в одном белорусском городке.

– Ну раз руководите, значит, – коммунист. А я – пенсионер, презирающий уродливую коммунистическую идею, которая превратила людей в мелких муравьев.

– Что вы такое говорите, Давид Зиновьевич!

– Да-да, я презираю идею коммунистического равенства как идею низкого равенства, которая поощряет невежество, тупость и самодовольство, тем самым создавая новую разновидность homo sapiens.

– Разве можно такие вещи говорить? Вы не боитесь, что вас посадят?

– Ну посадят, и что? В тюрьме тоже люди живут. И порой они более свободны, чем те притворные и приторные муравьи, которые снуют туда-сюда и орут о полном равенстве на страницах вашей газеты «Правда».

– Честно говоря, я не читаю советских газет… Но что вас подвигло на такие… запретные мысли?

– Долгая жизнь старого еврея. Вот вы, много ли работаете?

– Да, каюсь, много…

– Неужели вы не желали получить истинное вознаграждение за свой труд? Не в почетных грамотах и прочих званиях, а, так сказать, по заслугам? Вам же в лучшем случае премию выпишут на сто рублей больше!

– Звание Героя Социалистического Труда должны вот-вот присвоить.

– И что, это по заслугам? Это звание вы внукам оставите в наследство?

– Внуки пускай сами авторитет зарабатывают… У вас что-то отняли? Откуда такая злость к Советам?

– Дело не в том, что у меня или у моей семьи отняли имения, дома, золото, недостаточно искусно спрятанное в клозете. Дело в том, что у меня отняли идею… частной собственности на землю. Чтобы мне хотелось работать и совершать грандиозные проекты не во имя мертворожденной идеи, а во имя закона собственной совести. Как работали наши деды до революции? На совесть! И только совесть могла подсказать, что не так, никакая цензура им не ставила преграды…

– А я думаю, что надо просто не лезть туда, куда не просят, и будет вам и почет, и уважение.

– И однажды придет день, когда у вас все отнимут и раздавят, как маленького муравья…

Распрощавшись с чудным стариком, Марк Наумович долго размышлял о том, о чем вслух всегда боялся говорить. Так ли свободен он в своих мечтах? Неужто нужно дожить до пенсионного возраста, чтобы начать рьяно и смело разглагольствовать на подобные запретные темы? Неужто за антисоветские разговоры даже пенсионера могут посадить в психушку и объявить душевнобольным? Впрочем, назавтра эти грустные мысли улетучились…

Великолепно отдохнув несколько дней на балтийском взморье, Марк Наумович перед отъездом заглянул попрощаться с фронтовым другом Отто Райнисом.

– Спасибо, дружище, за прекрасный прием! Теперь мои коллеги приедут за рыбой, уж не подведи со сроками.

– Не волнуйся, Марк, все отпущу в лучшем виде.

Водитель завел «Волгу» и покатил по добротным эстонским дорогам, то и дело останавливаясь по просьбе Наумыча, дабы запечатлеть на фото необычайно красивые дома с ухоженными приусадебными участками, сельские маленькие магазинчики да современные придорожные рестораны. Глядя на эту красоту, Марк вспоминал слова спасенного им старого еврея… И все-таки не прав был озлобленный старик, утверждавший, что ничтожно малая полученная премия или присвоенное звание никак не отражают приложенный человеческий труд… Бородин готовился к вручению высокой награды, и мысль эта окрыляла и как никогда вдохновляла на дальнейшую реализацию еще более успешных проектов.

27

Утром следующего дня начальник оперативно-следственной группы Беспалов собрал коллег районного отдела госбезопасности для выработки стратегии и тактики в дальнейшем расследовании. Разумеется, накануне он не поверил в сказки Рыжикова об экономии командировочных расходов для протезирования зубов его семейства.

Зоркий взгляд отличал молодого рьяного лейтенанта Туровича, и опытный физиогномист Беспалов тут же интуитивно почувствовал, что на этого участника группы можно возлагать большие надежды.

– Итак, товарищи! Понятно, канал купли-продажи золотых царских червонцев был постоянным, как постоянным был и доход Рыжикова на предприятии потребительской кооперации. Однако, как это доказать, если все предыдущие проверки сводились к нулю из-за особой заинтересованности и ревизоров, и прокуроров? Давайте решать, с чего начать работу на предприятии, чтобы не дошло до Бородина и других заинтересованных высокопоставленных лиц, – Беспалов дал затравку для мозгового штурма.

– Сергей Александрович, все на поверхности, – тут же сказал Турович, – надо подобрать группу ревизоров, которые никогда раньше не были участниками проверок, к примеру, из Минска, и далее все проводить в секретном порядке, выехать, опечатать…

– Как, скажи на милость, все опечатать так, чтобы не было известно Бородину?

– Надо работать молниеносно, пока он в отъезде! – настаивал Турович.

– А где он?

– В Пярну, вернется через несколько дней.

– Может быть, ты знаешь, что он там делает?

– Связи налаживает, там дружок у него фронтовой.

– Понятно, есть другие предложения?

– Дождаться, когда вернется Бородин, задержать и работать спокойно. И секретов никаких не надо делать – высказался старший лейтенант Бегинин.

– Старлей, это грубо. У нас нет никаких доказательств, кроме пресловутой развернутой жалобы Горунова, за которую, кстати, вполне возможно, он расплатился собственной жизнью. Значит, работаем по первому варианту. Турович, связывайся с Минском, пусть срочно командируют опытных ревизоров, работаем тихо и быстро.

На следующее утро оперативно-следственная группа во главе с капитаном Беспаловым вместе со столичными ревизорами беспрепятственно пересекла пропускной пункт Оршицкого райпотребсоюза. С каждого работника взяли подписку о неразглашении и молниеносно опечатали документацию предприятия. Начатая скрупулезная проверка позволила вникнуть в квитанции заготовителей, на исследование которых тут же выехали на места заготовок ревизоры. И пока те собирали папки с квитанциями и прочими важными бумажками, на овощном складе Беспалов с Туровичем обратили внимание на гири. То есть для глаз обычного человека они были вполне заурядными, но характерные отметины на каждой из них свидетельствовали о принадлежности к некой иной пудометрической системе.

– Похоже, использование поддельных гирь здесь вошло в привычку…

Несколько нехитрых манипуляций вскоре убедили капитана в том, что в одной гире вместо килограмма – на 100 граммов больше, а в другой, наоборот, меньше. Та же история обнаружилась и в колбасном цехе.

– Ищу приличную работу, но чтоб не связана с трудом… Товарищ капитан, это же сколько можно наворовать за один день обвеса? А за месяц? А за год? – пораженный Турович не мог поверить в очевидное.

– Вот ты живешь на свои 95 рэ в месяц, а тут по 400 рубликов можно заколачивать!

– Только недолго…

Вскоре были получены данные о многочисленной неучтенной продукции от сдатчиков с Украины. Размах хищений в начатом расследовании ошеломил. Как только возбудили уголовное дело за номером 92, тут же окрещенное «делом Бородина», оно попало под особый контроль к Петру Миронову Машерову. Ежечасно Беспалову приходилось докладывать наверх о каждом своем шаге. Последовали многочисленные аресты, вслед за Рыжиковым были задержаны: директор Оршицкой райзаготконторы Ефим Шлесинберг, заведующий овощным складом Борис Гринберг, заместитель директора заготконторы Илья Глузин и заготовитель Иосиф Белькович, заведующие складами Мота Крансберг, Виктор Манько, Моисей Каганович, бухгалтер Вильма Акулина, бухгалтер-кассир Яков Груздиков, заведующий убойной площадкой Александр Антонов, заведующая колбасным цехом Елизавета Киршевич, мастер-фаршесоставитель Нонна Данильченко, инструктор по утильной группе Иосиф Перлов, заготовители Семен Тритутин, Адам Ларвинский, Иван Скотников… Всего арестованными по делу Оршицкого райпотребсоюза оказались 22 человека, которых без лишнего шума перевезли в Минск в СИЗО КГБ, еще при Сталине названное в народе «американкой».

Тем временем по направлению к дому по извилистым западным дорогам Советского Союза мчалась 21-я «Волга». Позади остались ухоженные сельские дворики Прибалтики, их сменили сочные хвойные белорусские леса да небольшие деревушки с покосившимися деревянными хатками. То и дело на дорогу забредали неторопливые черно-белые колхозные коровы, преграждая путь транспорту.

Марк Наумович погружался в мысли, вспоминая о спасенном намедни странном одиноком старике, обозленном не только на коммунистический строй, но и на весь мир. И не то чтоб нравились Марку его крамольные мысли, он давно чувствовал, что прав старик во многом… Может быть, когда-то, на заре революции, людьми, желавшими переустройства мира, двигали идеи справедливого равенства, но через годы и расстояния все забылось и сменилось лживостью лозунгов, кардинально отличавшихся от реальной жизни. Появился пласт людей, живущих параллельной жизнью с простым народом, и никогда их пути не пересекаются, словно ходят они по разным улицам… Как будто существуют в этом советском мире разные расы… И почему все это происходит в стране, победившей фашизм?

– Саша, останови. Давай искупаемся! – отвлекся от философских мыслей Бородин, заметив недалеко от дороги озеро.

Марк Наумович в считанные минуты сбросил с себя легкие льняные брюки, а сверху прикрыл их белоснежной рубашкой. Нырнув в прохладную чистую воду, долго плыл под водой с открытыми глазами, пока нехватка воздуха не вытолкнула его наружу. Рядом плескался Сашка, ныряя и отряхиваясь, словно дрессированный пес.

– Люблю такие командировки, Марк Наумович, прямо как в отпуске побывал, а напоследок и в наших озерах поплавать можно! Куда в следующий раз поедем?

– В Москву, Сашка, поедем, за звездой Героя Социалистического Труда!

– Здорово! Честное слово, заслужили! Вон как при вас район расцвел – самое передовое хозяйство в нашей необъятной стране!

– Ладно, парень, пора ехать… Дел по горло. Сначала заскочим в контору, а уж потом домой!

– Будет сделано, Марк Наумович!

Как только водитель припарковал «Волгу» под согнувшимися от плодов яблонями за воротами Оршицкой районной потребительской кооперации, к без пяти минут Герою Социалистического Труда подошли двое в штатском и грубо пересадили в «Москвич». Накануне арест Марка Бородина Беспалов согласовал с первым лицом республики в ЦК КПБ – Петр Миронович выдал КГБ карт-бланш на проведение всех необходимых оперативных действий.

Бородин все понял без лишних объяснений. Момент для ареста выбран правильно, поскольку окажись он через неделю с высокой наградой, шумихи и неудобств было бы в сто крат больше. «Жаль, с Соней не довелось попрощаться, – подумалось Марку. – Все на работу спешил…»

28

Меж тем на первых допросах Турович битый час пытался добиться у арестованного Манько адекватных ответов на подписанную им расписку о сдаче кабана. Любому, даже самому необразованному фигуранту уголовного дела было ясно, что кража социалистической собственности карается в Советском Союзе очень строго, вплоть до расстрела. Стоит ли удивляться, что скрыть от следствия правду Манько даже не пытался?

– Гражданин Манько, когда вы сдали кабана Бельковичу, сколько он заплатил? – в который раз допытывался Турович у арестованного.

– Не понял…

– Сколько получили денег?

– Каких денег?

– Расписка в деле имеется, что вы получили 274 рубля и 25 копеек.

Виктор Абрамович, сидя на краешке деревянного стула, с минуту таращил глаза на следователя в недоумении, а потом затараторил:

– Так я это… леший его бери… я кабана Бельковичу не сдавал и денег не получал. Он сосед мой. Я к нему домой частенько приходил, водочки выпить, супчика поесть – жена у него вкусно готовит. Эту бумажку он предложил подписать, а я кабана не сдавал, гражданин начальник!

– А кто деньги за кабана получал?

– Вы у него спросите, а я не знаю, кто получал эти 274 рубля и 25 копеек. Кабы мне такие деньжищи…

– Сколько вы таких расписок подписали?

– Не помню, гражданин начальник, честное слово не помню! Как Белькович с заготовок приезжал, так и подписывал… когда выпью…

– А что помнишь? Откуда у тебя гиря с заводским обозначением «АЛМЗ»?

– Так это, лет десять, как появилась. Сало я тогда сдавал, взвесил, а в магазине оказалось не 108 кг, а почти на 10 меньше. Тогда проверил гирю – вместо килограмма в ней оказалось 1 килограмм 100 граммов. Так и стал пользоваться. Лет пять назад вместе с Шустером Ефимом принимали мясо от Моты Крансберга. Мота стал кричать на меня, обвинять, что я жулик, и, обозлившись, рубанул топором по гире, с тех пор на ней отметина и осталась.

За несколько дней, проведенных в камере, Фима Рыжиков никак не мог обуздать навязчивые мысли не о своем страшном будущем, а о дальнейшей судьбе детей и любимой Аннушки. Ей, привыкшей к салонам красоты, одетой по последней моде, отныне придется искать работу. А кто возьмет, ежели она никогда не работала? Как теперь она вырастит детей?

– Закурить есть? – отвлек от нервных мыслей сокамерник Алексей.

Фима утвердительно кивнул и полез в тумбочку за папиросами.

– За что тебя?

– За царское золото…

– Что, есть такое?

– Нашел, как видишь…

Алексей с уважением покосился на Фиму, сумевшего где-то достать неизвестно как сохранившееся царское золото. Он-то по молодости и недомыслию очутился на нарах из-за простого любопытства – на выставке решился подойти к американцу, чтоб потренировать школьные углубленные познания в английском языке. Потренировался…

За дверью что-то стукнуло, лязгнуло, потом на секунду стихло, поскольку конвоир заглянул в глазок, затем железные засовы с грохотом открылись, и раздался четкий командный голос.

– Рыжиков, на выход!

– С вещами? – попытался выдать желаемое за действительное Рыжиков.

– К следователю, шутник!

По длинному наводящему ужас коридору Фима брел, оглядываясь по сторонам: уж больно узкими и высокими они были. И его, маленького человечка под следствием, как будто придавливало громадное плоское пространство и мешало сосредоточиться на предстоящей встрече со следователем.

– Пошевеливайся! Заждались тебя, – ткнул конвоир в спину чем-то тяжелым. – Насмотришься еще, налюбуешься…

В кабинете сидящий за столом Беспалов указал на прибитый по центру пошарпанный табурет.

– Продолжим беседу. Вы, конечно, понимаете, что в сказку о ваших трудовых накоплениях никто не верит. Тем более, кроме вас, Ефим Ильич, арестовано еще человек двадцать из коллектива Оршицкой райпотребкооперации. Расследование уголовного дела по многочисленным фактам хищения социалистической собственности в самом разгаре. Советую не молоть чушь, а говорить по существу. Откуда доходы?

Фима почувствовал, как учащенно забилось сердце, отдаваясь в кадыке, в горле пересохло, оттого голос получился охрипшим, так что он и сам не узнал своего тембра.

– От сдатчиков сельскохозяйственной продукции. Они привозят огурцы, помидоры, яблоки… А я им цену занижаю, – почти шепотом признавался Фима.

– Что ж они, не знают, сколько огурцы стоят?

– Да знают, но я-то не сразу их принимаю. Промурыжу несколько дней, дождусь, пока товар подойдет к исходу реализации. Сдатчикам некуда деваться, им быстрее домой ехать надо.

– Сколько от таких махинаций получалось? Смелее, Ефим Ильич, небось со сдатчиками вы жестче разговаривали?

– По-разному.

– И все-таки?

– Летом по 400 рублей, зимой все зависело от командировок.

– Куда?

– В Молдавию, Узбекистан…

– И что вы там делали?

– Вагоны заказывали… Фрукты перевозили – хурму, виноград, дыни…

– Как на вагонах можно заработать было?

– По-разному. Там инжир, виноград, хурму и орехи покупаешь по одной цене, здесь продаешь по другой…

– Спекулянты обыкновенные! Вот что я вам скажу! Хорошо, куда ваши 400 рублей в месяц расходились?

– Так не в месяц, в день…

– Что в день? – не понял Беспалов.

– 400 рэ в день, но только летом и осенью. Зимой поменьше…

Беспалов побелел от неожиданно нахлынувшего непонимания несправедливого устройства мира:

– Как в день? У меня, старшего следователя по особо важным делам с высшим юридическим образованием, 95 рублей в месяц, а у тебя, Рыжиков, с пятью классами сельской школы – 12 000? Нет, Рыжиков, ты за это ответишь!

– Уже отвечаю, гражданин начальник… Не 12, тысяч 10… с выходными…

– Зачем тебе столько денег?

– Денег много не бывает! – понемногу осмелел Рыжиков.

Беспалов в бешенстве нажал кнопку на столе и, как только появился конвоир, процедил:

– Уведите арестованного!

Фима растянулся на шконке, вполне удовлетворенный своим поведением на допросе у следователя. Пусть у него забрали все припрятанное золото царской чеканки, пусть пропала взятка на покупку автомобиля в обход очереди, но он раскаялся в содеянном и рассказал все, как есть. Или почти все. И это обязательно зачтется, никто не посмеет его расстрелять. Он ведь не уголовник, никого не убивал, просто немножко денег оставлял для себя, для семьи, разве за это расстреливают?

Размышляя так, Ефим Ильич почувствовал голод и потянулся к тумбочке за кусочком копченой колбаски, переданной намедни из старых запасов заботливой женой.

– Фима, что грызешь под подушкой? Колбаску ворованную? Товарищам предложить забыл? – нарушил всеобщую дрему сосед по нарам, которого в камере все звали Петровичем.

– Да, Фима, как-то некрасиво получается, – поддержал Петровича Алексей.

– Ты не помнишь, что Ленин наказывал делиться?

– А Сталин – иметь свое… У меня последняя колбаса, больше нет, – трусливо оправдывался Фима, не желая делиться последним.

– Кому ты рассказываешь? Кто поверит жиду? – Петрович встал, подошел к Фиминой тумбочке и открыл ящичек. – Вот кого раскулачивать пора! Это ж надо, какой гаденыш! Посмотрите, и чай у него есть, и сахар, и пряники! Фима, ты не слышал, как мы все скидывались на общак? Тебе рассказать, для чего он придуман? Вот у тебя, к примеру, есть продукты сегодня, а завтра их не будет, что будешь есть? Вот для этого, Фима, люди и собирают общий стол, чтобы помогать ближнему…

Петрович взял пачки отборного чая, сахара и кусок качественной сырокопченой колбасы из тумбочки Рыжикова и положил в центр стола.

– Нет, не трогай! Мое! – закричал Фима, понимая, что у него отбирают последнее. – Это все, что у меня есть, и больше не будет! Я уже все отдал! – Фима метнулся к общему столу, забирая назад колбасу, крупнолистовой цейлонский чай и пачку кускового сахара.

– Да подавись ты своей колбасой, гаденыш!

Фима лег, молча дожевал колбасу, не подавившись, и уснул беспокойным сном, в котором у него отбирали то деньги, то золото, то колбасу с огурцами.

29

Известие о неимоверном количестве нетрудовых доходов в Оршицком райпотребсоюзе так взволновало Беспалова, что он, взмокший от переживаний, с порога предложил Туровичу выпить по бокалу пивка. Наконец-то у него появилась возможность по-настоящему отличиться! Нет, он, конечно, весьма уважаемый следователь в конторе, но, как говорится, шпионов не ловил, а специализировался на расследовании дел, связанных с контрабандой предметов старины и культурных ценностей. Но теперь-то все будет по-другому! О Беспалове заговорят во всеуслышание, отныне ему будут поручать самые громкие расследования, и он все-таки получит очередное звание! А там можно и до генерала дослужиться!

В пивной за углом, стуча воблой по столу и попивая пиво, разбавленное водкой, Беспалов поведал подчиненному самую страшную историю о том, как можно зарабатывать в Советском Союзе, при этом ничего не делая.

– Так это ж чистая спекуляция, Сергей Александрович! Теперь-то они ответят по закону!

– Представляешь, рядовые сотрудники потребкооперации с семью, пятью, а то и вовсе с двумя классами образования получали по 10 тысяч рублей в месяц! А мы с тобой после высшей школы в сто раз меньше…

– Зато мы с вами их теперь посадим, а по 91-й статье им еще и высшая мера светит. К тому же, товарищ капитан, куда они могли потратить эти деньги? Не представляете, какие это несчастные люди!

– Это еще почему? – не понял затуманенный амбициозными мечтами о повышении и «подогретый» пивом Беспалов.

– Потому, что самая большая трагедия их в том, что наворовать-то смогли, а потратить в условиях советского дефицита – нет. Даже на покупку «Запорожца» требуется разрешение исполкома. Норковые шубы, ондатровые шапки, коньяки, икра… и все! Куда потратить остальное, если квартиры не продаются? А купить автомобиль могут только члены КПСС с незапятнанной репутацией. Остаются лишь незначительные удовольствия «по блату», вроде брильянтовых колье для жены или любовницы, да и то в маленьком городишке бриллианты надо прятать от глаз людских, чтоб соседи не настучали куда следует.

– Подожди, я им покажу, как воровать у государства! Они мне за все ответят…

Ночью Беспалов, лежа на одиноком холостяцком раскладном диване, долго бредил славным карьерным ростом, то и дело повторяя фразу: «Они мне за все ответят». И снились ему коровы на бойне, колбасные обрезки в цеху да горы гниющих огурцов на каком-то складе. Утром, проснувшись в холодном поту, измученный жаждой от вчерашнего возлияния, Беспалов пошарил в пустом холодильнике, погрыз пересохший кусок сыра и заварил крепкий чай. От больной с похмелья головы ему еще более захотелось отомстить оршицкой шайке воров, из-за которых в советской стране долго не получится прийти к светлому коммунистическому завтра.

Молодой здоровый организм Туровича, напротив, не давал сбоя. С утра пораньше в следственном изоляторе бодрым голосом он начал допрашивать арестованного крупного заготовителя Иосифа Бельковича.

– Год рождения?

– 1924-й.

– Национальность?

– На кой она тебе?

– Национальность?

– Еврей…

– Образование?

– 7 классов.

– Судимость?

– В 1950-м был осужден за хищение государственного имущества.

– Срок?

– Пятнашка… – простонал Белькович, ковыряя пальцем отметину на обшарпанном столе.

– Рассказывайте!

– Что, гражданин начальник?

– Про нетрудовые доходы, Белькович, и не валяйте ваньку!

– Так это… Главные нетрудовые доходы мы получали от животноводческой продукции…

– Конкретней!

– Уменьшали вес и упитанность скота, нарушали нормы выхода мяса после убоя…

– Дальше…

– Излишки мяса при обвалке и жиловке… не учитывали, списывали убыль…

Белькович рассказал все как на духу про свои и чужие нетрудовые доходы, про обман сдатчиков, хитрую торговлю на рынках, про скидки на гниль, засоренность и влажность. Вспомнил, как занижали вес шкур и сортность мяса, закупали кожевенное сырье… без документов, недогружали товар… Говорил сбивчиво и в то же время боясь остановиться, как будто от невынужденной паузы зависело, оборвется ли его жизнь.

– Водички можно попросить?

– Отчего ж нельзя, можно, – Турович подал стакан с водой взволнованному фигуранту дела.

– И так каждый набивал свои карманы?

– Ну набивал, так и организация имела прибыль, и проверки показывали, что все благополучно!

– Почему?

– Подкармливали всех.

– Как? Конкретные примеры есть?

– Все не упомнить… Скажем, не так давно мы с Глузиным кабана подарили на юбилей ответственному работнику Витебского облпотребсоюза Евгению Викторовичу Жаркову. У Марка Бородина есть свой специальный «фонд», мы туда премиальные сдавали… раз в месяц.

– Какой еще «фонд»? – не понял чекист.

– «Фонд Бородина», со складом дефицитных продуктов. Икра, балык, астраханская вобла, спиртное дорогое, норковые шапки отпускаются только по личному распоряжению шефа.

– И кому они отпускаются?

– Нетрудно догадаться, гражданин начальник! Только в этом году мы раздали должностным лицам около 800 бутылок французского коньяка, экспортной водки и шампанского.

– Кому они достались?

– Ответственным партийным работникам областного, районного масштаба, прокурору Оршицкого района.

– Проверим. А вы куда нетрудовые доходы прятали?

– Под домом…

– Каким домом?

– Своим, под тротуаром…

– Прямо под асфальтом клад устроили? – брови Туровича в изумлении поползли вверх. – Придется показать! И без глупостей!

– Я же не отказываюсь, понимаю, гражданин начальник! – бормотал Белькович, отвесив нижнюю губу.

Через несколько дней Турович повел Иосифа Бельковича на следственный эксперимент к частному дому по улице Перекопской. Грузный заготовитель медленно шел к родному очагу, в котором прожил счастливо не один десяток лет. Сколько прекрасных мгновений, сколько радости дарила ему верная жена! И сейчас он все, что угодно, отдал бы за то, чтобы отведать ее невероятно вкусный борщ! Разве могут сравниться бездушно запрятанные деньги со щемящим чувством потерянного счастья?

Отворив калитку, Белькович, недолго думая, показал место тайника в асфальтированном тротуаре у крыльца и мельком бросил взгляд на окно, в котором за занавеской углядел заплаканные глаза жены.

– Здесь? Вы уверены?

– Да, гражданин начальник! – Иосиф во второй раз указал место и тотчас перевел взгляд на окошко, но за занавеской увидел только бритый затылок чекиста.

Несколько рабочих принялись вскрывать асфальт у крыльца и вскоре обнаружили кухонную кастрюльку, а в ней баночку из-под башкирского меда, в которой хранились не советские рубли, а золотые монеты царской чеканки 1897, 1898, 1899 годов. Золото в банке казалось Бельковичу единственно разумным вложением денег – жить приходилось на одну зарплату, чтобы бдительные соседи не заподозрили неладное.

– Подтверждаете, что тайник выдаете добровольно?

– Подтверждаю…

– Есть ли на территории участка какие-то другие тайники? Все ли сокровища найдены?

– В туалете под крышей посмотрите…

– Почему именно там?

– Больше негде было…

Рьяные помощники Туровича бросились к постройке и вскоре извлекли из деревянной крыши банку с золотыми монетами. Были где-то на участке и другие золотые захоронения, но то ли от волнения, то ли от возрастного склероза у Бельковича память отшибло напрочь. «А вдруг не будут весь участок перекапывать, когда меня расстреляют, жена найдет тайник и будет на что жить в старости!» – мелькнуло в голове упитанного вчерашнего заготовителя, и на очередной вопрос о наличии других сокровищ он ответил отрицательно. Теплилась надежда увидеть дорогую супругу еще раз, однако в окне за занавесками торчал все тот же силуэт чекиста. Бельковичу подумалось вдруг, не показалось ли, что видел заплаканное лицо благоверной, с которой прожил в любви и согласии не один десяток лет. В груди и вовсе защемило от мысли, что, возможно, видел ее в последний раз.

По дороге в столичный следственный изолятор арестованный Белькович проклинал и прошлую жизнь, и настоящую, поскольку света в конце тоннеля ожидать не приходилось. Жаль было и себя, согрешившего, в своем необузданном желании богатого дома и сытой устроенной жизни, и ни в чем не повинную семью. Хотя почему неповинную? Домочадцы быстро привыкли к большим деньгам и недоумевали, когда их не было, что вновь толкало Бельковича на кооперативное добывание средств.

30

За несколько бесконечных суток, проведенных Елизаветой Киршевич в «музыкальной шкатулке», она отвыкла от темноты, голова гудела и плохо соображала, ноги то и дело подкашивались, теряя тапки. Конвойный вел арестованную по длинному темному коридору, который по ходу движения из узкого проема, рассчитанного на прохождение одной персоны, расширялся поначалу до метра, а вскоре и вовсе до двух. Кабинет следователя сильно пропах валерьянкой, отчего подследственной на мгновенье стало легче дышать.

Щуплый седовласый следователь госбезопасности сидел спиной к запыленному окну у потертого стола. Привычным жестом он указал испуганной бывшей сотруднице районной потребкооперации на прибитую наглухо деревянную табуретку.

– Фамилия?

– Киршевич, – дрожащим от страха голосом пролепетала Елизавета Юрьевна.

– Должность?

– Заведующая колбасным цехом…

Голос взволнованной женщины становился глуше.

– Вам понятно, почему задержаны? Чего молчишь? Колбаса поперек горла стала?

Елизавета вдруг заметила на грязном стекле перебирающую лапками черно-синюю муху, запутавшуюся в паутине. И такой тщедушной отныне показалась ей жизнь, похожая на барахтанье непутевой мухи на невымытом стекле, так жалко стало себя, что слезы полились рекой.

– На вот, выпей, успокойся, – капитан поставил перед Киршевич стакан воды. – Что сделано – то сделано, – не то чтобы проникся Беспалов к внезапной женской слабости, по многолетнему опыту чекисту стало понятно, что давить на даму нет никаких оснований. Спекулянтка сама все расскажет, прямо сейчас.

Елизавета Киршевич призналась, что накопленные деньги не тратила, ибо со дня на день ожидала ареста и понимала, что украденное все равно придется отдать.

– На чем воровали?

Женщина, отпив воды, начала понемногу успокаиваться.

– Много хитростей в торговле.

– Например?

– Сверх нормы в мясной фарш, к примеру, добавляли свиную шкурку и воду… Недокапчивали изделия, колбаса поэтому больше весила.

– Вот тебе лист. Давай, голубушка, пиши все как на духу.

Киршевич, не сильно преуспевшая в грамоте, нацарапала, что казалось важным, прислушиваясь к каждому шороху за спиной и вздрагивая от любого звука в коридоре. Прощаясь с жизнью, она припомнила и «фонд Бородина», и специальные гири при взвешивании-обвешивании, и завышенные веса тары, и фиктивную температуру мяса, а так же иные хитрости, популярные в торговле во все времена.

Стоит ли удивляться, что первые же встречи с арестованными позволили говорить о размере хищений народного добра в сотни тысяч рублей. Статья 91-1 «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах» предусматривала в СССР наказание вплоть до смертной казни. Зная об этом, арестованные пытались купить себе жизнь ценой чистосердечного признания.

Так что после нескольких десятков допросов фигурантов громкого дела Беспалов был в курсе практически всей жизни в Оршицкой потребкооперации. Он нарочно томил в камере следственного изолятора главного идеолога и руководителя райпотребсоюза Марка Бородина, чтобы на первой же личной встрече пригвоздить его по делу и за дело.

Внедренная в камеру «шестерка» попыталась втереться в доверие к председателю Оршицкой кооперации, но каких-либо результатов популярный чекистский метод не дал – подсадная утка в лице экономиста и взяточника «Шурика» была расколота Марком на мелочи, когда конвоир подбросил бедняге пачку папирос. Отличный психолог и физиогномист Марк Наумович тут же сделал вывод и держался подальше от «своего» человечка в случайной компании. К тому же ему, привыкшему думать, анализировать и предугадывать на несколько шагов вперед, если не все, то многое стало понятно в момент задержания. Для того чтобы надеть наручники на такого известного человека, как он, к тому же представленного к высочайшей награде, нужно было иметь веские основания, подкрепленные приказом вышестоящего начальства. А вышестоящее начальство, зная, что Марк водит дружбу с председателем советского правительства Косыгиным, не решилось бы на арест без позволения Машерова. И если карательная система уже запущена, отмотать пленку назад не удастся, даже самому лучшему и дорогому адвокату. И это означает только одно: молчать и не прибавлять срок глупыми признаниями.

Прошедший все круги ада во время войны Бородин был готов к любому неискушенному быту, руководствуясь оптимистическим правилом: и в тюрьме люди живут. Не теряя самообладания, держался спокойно, особняком, стараясь не выделяться и никому в друзья не навязываться.

Как только в кабинет, специально отведенный для допросов, конвоир ввел Марка Бородина, Беспалов почувствовал себя крайне неуютно. И дело было даже не в том, какими жгучими узко посаженными большими глазами рассматривал его подследственный: черный глубокий взгляд был рядом и не здесь. Казалось, главного фигуранта дела вовсе не волнует, что с ним будет далее. Беспалов не мог понять, почему Бородина не пугала перспектива быть расстрелянным по приговору суда. Он даже позавидовал неиссякаемой стойкости духа этого худощавого человека с невероятно длинными изящными пальцами.

– Итак, Марк Наумович, мне известно, какое воровство процветало на вашем предприятии. Механизм громадного хищения социалистической собственности в общих чертах понятен. Мне хочется узнать конкретно ваши цели, для чего обкрадывали государство?

– Я бы не стал называть это воровством. Всегда все делал во благо общего дела, устраняя дефицит. В моих самых далеких сельских магазинах в любое время года можно купить любые продукты.

– В твоих? У тебя что, частная собственность? – от неожиданно нахального признания арестованного Беспалов перешел на «ты».

– Нет, конечно, кооперативная и государственная, – безучастно парировал Бородин.

– При устранении так называемого дефицита вы стали обыкновенным спекулянтом. Даже некий «фонд» создали, назвав его своим именем. Кто получал продукты из этого «фонда»?

– Те, от кого зависело наше будущее. Сильные мира сего так привыкли получать бесплатные продуктовые наборы, что без подношений разговор не начинался.

– Вы так покупали результаты многочисленных ревизий? Может, и звание Героя Социалистического Труда вам по блату могло достаться, если бы не вмешалось правосудие?

– Правосудие, говорите… Для того, чтобы райпотребсоюз работал, выполнял и перевыполнял план, я работал как вол, денно и нощно. И всегда находились те, кто хотел просто воспользоваться результатами моего труда.

– Вы кого имеете в виду?

– Все тех же, кто получал бесплатные продукты из «фонда».

– А почему они получали продукты бесплатно?

– Потому что привыкли «забывать» платить. Возьмут на тысячу рублей колбасы, коньяка, икры да мяса, пообещают вернуть деньги и забудут. Не пойдешь ведь к первому секретарю с вопросом: «А когда вы вернете денежки?»

– Что вы себе позволяете, какому первому секретарю?

– И первому, и второму, и прокурору, и начальнику городской милиции, областной и далее по списку.

– И вы можете это чем-то подтвердить?

– Разумеется, есть журналы, в которых указаны фамилии, даты и количество отпущенного товара. Проверяйте! У меня все записано и учтено до последней копейки.

– То есть вы хотите сказать, что все эти уважаемые люди приняли участие вместе с вами в очень серьезном преступлении – хищении государственного имущества в особо крупных размерах? Вы понимаете, что несете? Хотите сказать, что в ваших журналах учета продуктов есть подписи уважаемых людей как подтверждение, что они покупали у вас продукты?

– Эти люди никогда не любили расписываться…

– Нет? Таких журналов я вам целый вагон состряпаю!

– В ваших силах устроить очные ставки с людьми, за которых мне предлагают нести ответственность.

– Кто мне позволит вызвать высоких начальников на допрос и очную ставку, как вы себе это представляете? Кто будет расследовать преступление и предъявлять обвинение членам правительства? Советский суд, равно как и советское правительство, имеют свою непоколебимую точку зрения на это уголовное дело.

– Предлагаете мне молчать? Проверьте журналы, там все видно. Опросите моих сотрудников. А пока я бы хотел напомнить, что я имею право на адвоката.

– Вот твой адвокат, – Беспалов раздраженно вскинул руку в сторону темного угла, в котором едва можно было рассмотреть сгорбленную фигуру человека в форме, слово в слово каллиграфическим почерком записывающего происходящее на бумагу. Бородин медленно повернул голову в сторону мрачной фигуры и невозмутимо произнес:

– И все-таки я настаиваю на адвокате.

– Будет тебе адвокат, раз уж ты такой умный. На вот, распишись!

Марк Наумович пробежал глазами стенограмму допроса, тут же понял, что громкие фамилии вышестоящего начальства, видных партийных деятелей сгорбленная фигура не зафиксировала в протокол.

– Здесь неполная информация. Нет фамилий Дунаенко, Ивашова, Прищепы, Соколова, Жарова, Кузьмина…

– Правильно, еще бы про очную ставку написать… Подписывай!

– Я не буду подписывать, протокол неполный.

– И не надо! Сейчас не подпишешь, потом подпишешь, адвоката ему захотелось, спекулянт несчастный! Дружбу с Косыгиным он водит, понимаешь! И не смотри на меня так! – Беспалова вывел из себя спокойный пронизывающий жгучий взгляд, как будто все понимающий и знающий наперед. – Конвой! Уведите арестованного!

– Ты прекрасно знаешь, капитан, мне нет смысла что-либо придумывать, – обронил фразу Бородин, выходя под конвоем из кабинета для допросов.

31

Вызванный в кабинет к председателю КГБ при Совете Министров БССР Никулкину для личного доклада начальник оперативно-следственной группы Беспалов, пробираясь по длинному коридору, пытался собраться с мыслями, мучаясь главным вопросом: говорить ли про высокое начальство, партийное и правоохранительное, замешанное в деле Бородина? Накануне из соображений собственной безопасности и дабы не навредить дальнейшей карьере он приказал стенографисту не указывать каких-либо фамилий, прозвучавших в ходе допроса основного фигуранта дела № 92.

Но Беспалов также был осведомлен, что в кабинете для допросов работает прослушка, и наверняка главному лицу ведомства уже известно, какие фамилии озвучил Бородин. Разумеется, правильнее будет посоветоваться с генералом о стратегии и тактике дальнейшего поведения следователя с бывшим руководителем Оршицкого райпотребсоюза.

– Товарищ генерал, разрешите?

– Входите, Беспалов, я вас жду. Чем порадуете?

– Дело о группе расхитителей в особо крупных размерах во главе с бывшим председателем Оршицкой райпотребкооперации Марком Наумовичем Бородиным. Основная фабула преступления состоит в спекуляции, неучтенных тоннах мяса, овощей и фруктов, поддельных документах, а также в подборе своих людей на ответственные должности, увольнении с работы честных тружеников, пытавшихся вести борьбу с расхитителями. Все это долго позволяло уходить от разоблачения. Установлено, что Крансберг, Манько и Перлов систематически передавали Бородину долю похищенных средств. Каждую неделю ему на квартиру доставляли бесплатно по 3 кг мяса, перед праздниками по 5–6 кг. Но все меркнет в сравнении с размерами подкупа чиновников. Для этой цели еще в 1964 году был создан так называемый «фонд Бородина», «благотворительный», в пользу власть имущих. В ходе следствия выяснилось, что молчание должностных лиц Витебской области, от которых зависело благополучие Оршицкого райпотребсоюза, было куплено за деньги, услуги и подношения. Группа расхитителей арестована, всего 22 человека, практически все еврейской национальности.

– Почему все евреи?

– Не могу знать, товарищ генерал!

– Давай, покороче и не так официально! Много фамилий Бородин назвал?

– Так точно! Многие высокопоставленные чиновники БССР оказались связаны с группой расхитителей. Яков Прокопьевич, за четыре года «фонд Бородина» бесплатно раздал должностным лицам 3 тонны говядины, столько же свинины, 700 кг говяжьей печенки, 240 кг рульки. Огурцы, помидоры, яблоки исчисляются тоннами.

– Так, Беспалов, гриф секретности на деле есть? Пока нигде фамилии громкие не указывай, подумаю, что делать. Но болтать об этом нельзя, ты же понимаешь.

– Так ведь Бородину не прикажешь молчать, он же вину не признает…

– Ладно, иди, у тебя там ЧП, разберись со своими арестованными.

– Слушаюсь!

Капитан Беспалов поспешил в больничку следственного изолятора, в котором, по словам генерала, уже работал старший лейтенант Бегинин.

– Доложите, что случилось, старлей? – с порога приказал Беспалов, буквально на полуслове оборвав сбивчивый рассказ главного врача больницы Аллы Александровны Сидорович.

– Товарищ капитан, у нас ЧП! – громогласно по стойке «смирно» отрапортовал Бегинин, и слегка затуманенные заплывшие глазки радостно подмигнули прибывшему начальнику оперативно-следственной группы.

– Не понимаю причины твоей радости, Бегинин! О происшествии мне сам генерал рассказал! Почему я узнаю последним?

– Товарищ капитан, вас же к генералу вызвали!

– Давай по существу! Что произошло и когда?

– Бухгалтер Евтухович, проходящая по делу № 92 по обвинению в подделке документов, находясь в больничке следственного изолятора, сошла с ума. И теперь абсолютно голая баба сидит на койке и ржет.

– С какой стати бухгалтер находилась на больничной койке? – прервал доклад Беспалов.

– Несколько раз ее вынимали из петли, откачивали в реанимации, когда женщина глотала люминал.

– Бегинин, тебе было поручено допросить Евтухович, а ты мне говоришь, что арестованную несколько раз из петли вынимали! Где она могла взять петлю? Кто помог сделать петлю? Почему оставили без внимания? И, наконец, как женщине удалось достать люминал? Старлей! Я тебя спрашиваю! Под трибунал отдам! Успел допросить Евтухович?

– Так точно, только устно! Не успел, товарищ капитан! Чуть надавил на бабу на допросе, она тут же в обморок. Откачал еле-еле, водички, валерьянки дал, в камеру доставил. А ночью она в петлю полезла. Хорошо еще, одна подследственная в камере проснулась и закричала, вертухаи быстро сориентировались, из петли достали, а когда ушли, Евтухович опять за свое. Из простыни, зараза, сплела петлю…

– Бегинин, пиши рапорт о том, что случилось, буду докладывать начальству о твоем служебном несоответствии.

– Есть…

– Майор Сидорович! Откуда у подследственной люминал?

– Не могу знать, товарищ капитан!

– У кого был доступ к лекарствам, всех ко мне!

– Слушаюсь!

– Что сейчас с Евтухович?

– Вызвали психиатра, он вколол успокоительное, она заснула, на подследственную надели смирительную рубаху, машину вызвали, ждем Вашего разрешения отправить арестованную в Новинки в психиатрическую лечебницу.

– Мне необходимо переговорить с психиатром. И вам, соответственно, тоже нужно написать рапорт.

– Слушаюсь. Пройдемте в палату.

В палате на панцирной койке спала измученная женщина в смирительной рубахе, с красно-черной отметиной на шее, а рядом на ветхом стульчике, слегка постукивая маленьким молотком по коленке, восседал со слегка убеленными сединой усами лысоватый психиатр в круглых очках.

– Капитан Беспалов, начальник оперативно-следственной группы, – представился Сергей Александрович, протянув руку человеку в белом халате.

– Доктор Шустовский, – незамедлительно отозвался и поднялся со стула психиатр. – Я, собственно, вас ждал. Что вы хотите от меня услышать?

– Правдоподобен ли диагноз и не могли ли арестованной помочь совершить суицид? – Беспалов легонько взял за руку доктора Шустовского и направил к выходу.

– Молодой человек, о том, что кто-то мог помочь в суициде, не может быть и речи. Бежняжка хотела свести счеты с жизнью и делала это не однажды. Если бы кто-то и хотел помочь даме отправиться на тот свет, то изобрел бы, потерпев фиаско в первый раз, какой-то иной способ. Времени в больнице для этого, думаю, предостаточно. И потом, разве она единственный человек, владеющий ценной информацией? Насколько я мог услышать от больной – арестованы все члены этого кооператива (вам, голубчик, видней, какого именно!) А уже после того, как она откушала фенобарбитал, в народе более известный под названием «люминал», и пациентку вернули к жизни в реанимации, шанс на то, что она станет полезной в следствии и на суде, честное слово, минимальный.

– А точнее?

– Один шанс из тысячи. И любой адвокат сможет опровергнуть показания больной, поверьте. Самое малое побочное явление – это нарушение процесса мышления. Постоянная тревога, галлюцинации и кошмарные сновидения пациентка себе обеспечила… Сейчас она спит, а проснется уже в Новинках.

– Что у нее с веками, почему такие опухшие?

– Возможно, это аллергическая реакция на фенобарбитал.

– До того, как уснула, как Евтухович себя вела?

– Ваш старлей рассказывал, будто бы она без одежды разгуливала и смеялась. Видимо, сказывалось возбуждение… Такой картины застать не удалось, при мне больная была в спутанном сознании, буйной, кричала что-то невнятное и порывалась выйти вон. Насколько я понимаю, даме весьма серьезные обвинения были выдвинуты, за это по головке не погладят, вот и не выдержала стресса… Заключение я уже написал, так что, если у вас ко мне больше нет вопросов, удалюсь с вашего позволения.

– Да-да, спасибо, всего доброго.

– И вам не хворать, – доктор засеменил быстрым шагом к выходу, а Беспалов в кабинете главного врача продолжил выяснять обстоятельства получения доступа подследственной к люминалу. Три перепуганные женщины в белых халатах несколько минут доказывали капитану, что ни в чем не виноваты. Хотя вскоре оказалось, что накануне инцидента у Евтухович сильно болела голова, и одна сердобольная медсестра для арестованной искала в шкафу анальгин.

– Милочка, хотите сказать, что перепутали анальгин с люминалом?

– Нет, что вы! Просто в один момент повернулась к телефону. Я допускаю, что Евтухович сама взяла из открытого шкафа лекарство.

– Ваша преступная халатность могла привести к летальному исходу важного фигуранта уголовного дела! Нарушены инструкции – при любых обстоятельствах вы не имели права оставлять шкаф открытым! Это же больница СИЗО КГБ, а не профилакторий! Почему не доложили? Впрочем, вас это уже не спасет! Рапорт мне на стол, немедленно!

Разумеется, Беспалов орал на медицинскую сестру от тупого бессилия, ибо кому, как не ему, было хорошо известно, что в этой ситуации никому не удастся избежать наказания. Что-что, а карательная система в конторе отработана отлично. Упустить главного бухгалтера с двойной бухгалтерией предприятия и черными схемами учета! Непростительная ошибка следствия неминуемо ударит не только по самолюбию, но и по дальнейшей карьере капитана, три года ожидающего повышения в должности… С досады Беспалов вышел на свежий воздух. На непослушных ногах отправился перевести дух в скверик, расположенный напротив главной конторы, и опустился на пустую деревянную скамейку. Рядом сновали прохожие, молодые мамаши прогуливали чад в колясках, бабули с внуками кормили прожорливых городских голубей. Светило постепенно теряющее тепло сентябрьское солнце, под ногами уже шуршали опавшие листья, завершая очередной цикл природного увядания. Через полчаса дышать Беспалову стало легче, постепенно вернулось оптимистическое восприятие мира и вера в удачное завершение следствия по вверенному ему уголовному делу.

32

Молодой и смышленый лейтенант Турович вот уже полчаса разглядывал пять тысяч советских рублей, разложенных на письменном столе. Ровно двести штук аккуратных фиолетовых двадцатипятирублевок с изображением профиля вождя мирового пролетариата Ленина стройным прямоугольником едва уместились на гладкой поверхности. Младший лейтенант, безусловно, был глубоко идейным человеком, иначе как бы он пошел служить в органы государственной безопасности, и все же сумма, равная его четырехлетнему заработку, не могла не взволновать честного юношу. Он то и дело хватался за купюру справа, поднимал к свету, изучая на предмет подлинности, бережно укладывал обратно и тут же дотрагивался до крайнего левого дензнака, принюхивался, словно к дорогим духам, благоухающим невероятно приятным ароматом, и вновь укладывал в стройный прямоугольный ряд. Каким бы честным и порядочным парнем он ни был, в идейную голову никак не могло прийти оправдание столь малой оценки его великого труда по поимке и изобличению преступников в виде сторублевого оклада после пяти лет выдающейся учебы на юридическом факультете государственного университета.

– А-а, ты здесь, – внезапно оторвал лейтенанта от философии о смысле бытия Беспалов. – Ленинскую премию выдали?

– Все шутите, товарищ капитан! Жена подследственного Глузина принесла, желая облегчить участь благоверного.

– Да ты что! – встрепенулся Беспалов, тут же забыв про утреннюю неудачу со свихнувшейся Евтухович. – А что же сам Глузин?

– Сдался. Тут же написал заявление, в котором рассказал, что спрятал банку с деньгами в могиле.

Беспалов пробежал глазами заявление бывшего заместителя директора Оршицкой заготовительной конторы беспартийного Ильи Глузина, 1925 года рождения, еврея с шестью классами образования, отца троих детей, припрятавшего награбленное у могилы на местном еврейском захоронении.

– Почему прятали деньги на кладбище?

– Там их вовек не найти, потому что, скажем, при обыске могут рыться на огороде, в усадьбе. А кто будет рыться в могиле?

– Все вроде с виду в шоколаде, но если внюхаться, то нет… Вот что, Турович, хватит пялиться на чужие ворованные деньги, оформляй, сдавай и в путь… на Оршицкое еврейское кладбище. Не забудь прихватить подследственного Глузина, для чистоты следственного эксперимента возьмем с собой кинокамеру с оператором. Пусть запечатлеет уникальные кадры раскопок тайных вкладов беспроцентного банка по-оршицки.

Громогласный старенький ГАЗ-69, исколесив по извилистой витебской дороге более двух сотен километров, задребезжал, профыркал несколько раз и остановился на окраине Оршицы у еврейского кладбища, окруженного старыми большими соснами. Турович вышел первым, размял затекшие от долгой поездки ноги и вывел из автомобиля сгорбленного человека в наручниках. За ними последовал оператор, попросив несколько минут, чтобы приготовиться к съемке, и, когда заработал тарахтящий мотор кинокамеры, группа во главе с Беспаловым двинулась вглубь кладбища. Глузин в наручниках шагал медленно, наслаждаясь условной свободой, свежим воздухом и возможностью хоть как-то искупить вину перед государством. Несколько раз бывший заместитель директора Оршицкой заготовительной конторы останавливался то у одной могилы, то у второй, тем самым вводя в заблуждение всех собравшихся. Скорее всего остановки были вызваны вниманием арестованного к могилам своих родственников, дальних и близких: на каменных плитах то там, то сям значилась фамилия Глузиных… В конце концов Илья Исаакович остановился у очередной могилы, в которой покоился прах некоего Глузина, опустился на одно колено, потрогал рыхлую землю у маленькой сосеночки, растущей по соседству, попросил проткнуть землю палкой и величественно изрек:

– Здесь надо рыть.

Беспалов дал знак помощникам, те с азартом взялись за приготовленные нехитрые инструменты и принялись копать. Вскоре на глубине полуметра лопаты уткнулись во что-то металлическое.

– Что там? – поинтересовался Беспалов.

– Кастрюля, товарищ капитан, обыкновенная алюминиевая кастрюля. – Турович расчистил отрытый клад от сухой земли, отодвигаясь в сторону, чтобы стрекочущая кинокамера смогла запечатлеть, как он будет доставать содержимое кухонной утвари, снял крышку и достал из кастрюли некий предмет, завернутый в тряпку.

– Разворачивай, не тяни! – бросил приказ Беспалов остановившемуся в нерешительности Туровичу.

Присутствующим на уникальном следственном эксперименте открылась обыкновенная стеклянная банка с полиэтиленовой крышкой, для верности залитая смолой, а в банке скрученные в рулоны полновесные советские сотенные банкноты.

– Вот это да! Храните денежки в сберегательной банке! – присвистнул оператор.

– Снял? – стараясь не обращать внимания на всеобщее ликование, спросил Беспалов.

– Так точно! – отрезвел оператор.

– Глузин! Это все? Может быть, где-то еще есть подобные захоронения?

– Может, и есть! Разве все упомнишь? – буркнул арестованный и уставился на гранитную плиту, под которой покоились останки его родственника.

– Как знаешь, – недовольно усмехнулся Беспалов и тут же приказал садиться в машину.

– Погоди, начальник, – спохватился Глузин.

– Что-то вспомнил?

– Да, тут недалеко.

– Опять на кладбище? – Беспалов волновался, поскольку хотел успеть отрыть спрятанное засветло: не то чтобы он побаивался темноты в таких местах, просто оператор без дополнительного света снять очередную выемку зарытого клада не сможет. А осветительные приборы, даже если бы они и были в наличии, подключить на заброшенном кладбище негде.

– Шагов триста будет севернее от сосны.

– А что ж сразу не вспомнил?

– Память отшибло маленько, гражданин начальник! На кой мне на том свете деньги?

– Правильно говоришь, Глузин, незачем. Пошли, показывай дорогу!

И правда, вскоре похожую банку отрыли в трехстах метрах от первого тайника под такой же небольшой разлапистой сосенкой. Две «сберегательные банки» в общей сложности потянули на сорок тысяч рублей каждая.

– Ну а на своем участке не зарывал, Глузин?

– Почему не зарывал? Зарывал!

– Зарывал? Такие же стеклянные банки?

– По-разному бывало.

– Хочешь со своими повидаться? – нашелся Беспалов.

– Отчего ж не хочу…

– Вспоминай тогда, где прятал деньги?

– Так не деньги, гражданин начальник, монеты золотые.

– Где?

– На моем участке, в огороде.

– Едем!

Не прошло и получаса, как темно-зеленый ГАЗ-69 остановился у калитки уютного деревянного дома Глузиных, и через запыленное стекло автомобиля Илья Исаакович в одно мгновенье успел заметить, как жена копает в огороде картошку. Из-под белого платка торчали мокрые от пота пряди сбившихся волос, задранный подол юбки оголил загорелые не по годам крепкие колени, расставленные на ширину плеч между плетеной корзиной с убранными клубнями. И было в этой картине что-то до боли привычное, будничное, как будто ничего не изменилось в крестьянской жизни, с той лишь разницей, что это он по обыкновению копал картошку, стараясь уберечь благоверную от тяжкого труда. Разумеется, отныне супруге придется привыкать все делать самой, и привыкнет она очень скоро, если этого уже не случилось, ибо и сейчас заметно, с каким умением она нагибается за очередным овощем. А его, уважаемого всеми Ильи Исааковича, нет рядом. Как будто стерли ластиком, исключили из жизни… Отчего? Разве не для нее он старался добывать средства, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались? Неужто такой судьбы он желал, когда горбатился на Бородина и товарищей? И что видел в жизни, кроме тяжелого труда?

– Ну, что замер? Идешь на очередные раскопки? – отвлек его от грустных мыслей Беспалов.

– Гражданин начальник! Дозвольте без наручников идти! Там же жена моя, как перед ней показаться в таких браслетах? Не сумневайтесь, не сбегу, некуда мне…

Турович с Беспаловым переглянулись, капитан утвердительно кивнул, и лейтенант достал из кармана ключ от наручников.

– Пусть идет…

Глузин робко ступил на землю запыленными от кладбищенских раскопок кирзовыми сапогами и, постояв с минуту в нерешительности, двинулся в сторону калитки. Залаяла собака, не узнав хозяина в тюремной робе, на лай из огорода прибежала жена и со слезами бросилась мужу в ноги.

– Я знала, мне сон приснился, что вернешься скоро…

– Ну что ты, Наталья, хватит, не плачь…

– Как это, Илюшенька, как не плакать! Отпустили, что ли? Я же была там на днях, денег привезла, что нашла за печкой… Верила, что все будет хорошо, деньги помогли, правда? – обнимая и целуя в небритые щеки супруга, женщина вытирала накатившие от нежданного счастья слезы. – Вот картошку без тебя стала копать…

– Сын с дочкой где?

– В Минск поехали, адвоката искать, – Наталья вытерла пыль со лба и тут же осунулась, заметив у забора группу незнакомых мужчин в штатском.

– Это с тобой?

– Да, Наташа, со мной. Меня не отпустили, как видишь, просто разрешили повидаться, проститься, взять кое-что на огороде…

– Ирод ты, несчастный! Проститься! Это как? – остолбенела Наталья. – Что взять на огороде? Картошку? Зачем это?

– Не волнуйся, я знаю, что делаю.

Беспалов, выждав несколько минут, дабы не мешать подследственному выяснить отношения с супругой, наконец дал команду двигаться прямо к Глузиным.

– Здравствуйте, хозяюшка! Наталья Павловна, если не ошибаюсь? – на правах знакомого после недавней добровольной выдачи денег первым вступил в разговор Турович.

– И вам не хворать, – отрезала Наталья, тотчас выпрямилась, замкнулась, постояла в нерешительности немного, а потом молча вошла в дом, чтобы не расплакаться и не схватить от нахлынувшего отчаяния за грудки непрошенных гостей.

Переборов уныние, арестованный направился в сторону огорода, прихватив у сарая лопату. Подоспевший Турович по узкой тропинке поплелся следом, и остальные товарищи в штатском во главе с Беспаловым не заставили себя долго ждать. Какое-то время Илья Исаакович тыкал лопатой в различные кочки огорода, обходя стороной лишь высохшую и не убранную пока ботву, пока, наконец, не нащупал то, что искал.

– Здесь.

– Давай, копай, что остановился в нерешительности? Кто-то картошку выкапывает, а тебе судьбой уготовано вырыть то, что награбил у честного народа. Другого случая больше не представится, – раздухарился Беспалов. – Включайте камеру, сейчас будет интересное кино.

Застрекотал мотор, и Глузин со всего размаху всадил лопату в сухую землю, несколько раз откинул плодородный слой, пока не образовалась яма глубиной в полметра, уткнулся в мягкую тряпицу, некогда служившую портянкой.

– Гражданин начальник, оно самое! – подследственный протянул грязный кусок ткани Беспалову.

– Разворачивай, не стесняйся!

Из развернутой портянки показалась небольшая жестяная банка из-под растворимого кофе, в которой покоились уже знакомые Беспалову золотые монеты царской чеканки.

– Сколько здесь, Глузин?

– Не могу знать, забыл… прости Господи… – простонал Глузин и сел на землю. За сегодняшний день он так устал, что готов был прилечь даже на тюремных нарах, не говоря уже про нагретую осенним солнышком плодородную земельку родного огорода.

– Господи, ведь расстреляют, ей-богу, расстреляют, – беспомощно застонал Глузин и зарыдал что есть мочи. Сгорбленный мужик долго тряс плечами, только уже беззвучно, пока Турович с Беспаловым пересчитывали отрытые золотые монеты.

33

С тех пор как арестовали Фиму, Аннушка потеряла всякий покой и сон. Днем она как-то спасалась неуемной материнской заботой о своих малолетних ребятишках, которые к началу учебного года вернулись из Молдавии, а ночью, как только закрывала глаза, тут же всплывали картины счастливой семейной жизни, в которой Фима окружал ее бесконечной теплотой и заботой. Как же теперь Аннушке хотелось все вернуть, исправив бесконечные женские капризы! Сколько, должно быть, страданий она причинила ему упреками в жажде иметь исключительно модную обновку! Отныне наиболее часто упоминаемой поговоркой у Аннушки стало: «Что имеем, не храним, а потерявши – плачем…» По ночам вчерашняя модница давала волю нахлынувшим чувствам и рыдала в подушку. Смятая постель превратилась в сырое месиво, но стирать соленую от горьких слез простыню не было никакого желания. Деньги давно закончились, женщина даже не сумела рассчитаться за последний месяц с молдавской няней. В холодильнике уже несколько дней было пусто, две недели кряду они с детьми ели одну картошку, которая тоже скоро закончится. После обыска в квартире Аннушка облазила все шкафы и антресоли в надежде найти хоть какую-нибудь заначку мужа, но тщетно – бритоголовые ищейки вынесли все подчистую. Предвидя такой поворот событий, Рыжикова пошла искать работу. Ей казалось, что все, чему она научилась по малолетству в колонии, теперь уж точно могло пригодиться, однако в таком небольшом городке, как Оршица, где все про всех все знают, Аннушка обошла все ателье, парикмахерские и кафе, но везде ей было отказано даже в месте уборщицы и посудомойки. Более того, идя по городским улицам, женщина постоянно чувствовала себя униженной и прокаженной, какие-то люди то и дело указывали на нее пальцем, обзывая воровкой и крича вслед нецензурную брань; более воспитанные прохожие перешептывались и сторонились, переходя на другую сторону. А подруги, с которыми Аннушка совсем недавно делилась последними сплетнями и журналами мод, и вовсе отвернулись, не желая поддерживать внезапно оказавшуюся в беде женщину ни материально, ни морально. Поняв истинную цену такой «дружбы», Аннушка, крепко сжав зубы, ничего хорошего не ждала, а привыкала терпеть во имя детей, коих надо вырастить, несмотря на тяжелые удары судьбы.

Дети, остро чувствуя потерю кормильца, стали вдруг тихими и послушными: младшая Роза исправно без истерик утром вставала и безропотно шла в детский сад, а старший Борис напрочь замкнулся в себе, переживая не только необъяснимо долгую командировку отца, но и по непонятным причинам объявленный ему в классе бойкот. А несколько дней назад мальчик и вовсе вернулся из школы с подбитым глазом и порванной курточкой. Какого-либо внятного объяснения произошедшего Аннушка не добилась, кроме возникшего вдруг у сына заикания в момент волнения. К тому же постоянное нервное напряжение вылилось в то, что десятилетний мальчик стал мочиться в постель. Рыжикова попыталась показать Бориса доктору, но в поликлинике женщину отправили искать лечение в столице.

Близкая к отчаянию Аннушка хотела было продать какие-то экстравагантные вещи знакомым, но те, обозвав спекулянткой, тоже отвернулись. Единственные, с кем можно было хоть как-то поддерживать отношения, так это с такими же «друзьями» по несчастью, то есть с женами арестованных по уголовному делу № 92. Однако и тут вчерашние ухоженные высокомерные дамы пытались с гордо поднятой головой пережить горе в одиночку, то ли в своеобразной защитной реакции не желая выносить сор из избы, не опускаясь до бабских сплетен, то ли от боязни быть отверженными женами сослуживцев мужа в том числе.

Оказавшись в полном вакууме, Аннушка собрала дорожную сумку из модных вещей, написала записку сыну с просьбой забрать Розу из детского садика на тот случай, если придется задержаться, и отправилась на вокзал. Рыжиковой пришла в голову мысль, что в соседнем Толочине вряд ли люди будут посвящены в особенности ее нынешнего положения.

От наступившей осени веяло если не финалом, то определенным завершением некоего жизненного этапа, из которого надо было выбираться без ощутимых потерь. Чтобы не встретиться ненароком с очередными злыми и завистливыми людьми, Аннушка подняла воротник, втянула голову, покрытую шляпой, в шею, сгорбилась вся, точно восьмидесятилетняя старушка, и побрела, не поднимая виноватых глаз. Под ногами шуршали опавшие листья красно-желтых кленов, кое-где угадывалась метла дворника, собравшая пожухлую листву в небольшие кучки, с ними заигрывал холодный ветер, то и дело подбрасывая вверх жухло-коричневый мягкий ковер.

– Неужто бежать собралась, голубушка? – громогласно остановила Аннушку Вера Андреевна.

Перепуганная от внезапного напора Рыжикова осмотрелась по сторонам:

– Мы знакомы?

– С мужем твоим я знакома… Была… Куда собралась?

– Вам-то что?

– Я говорила, что этим все закончится, – не обращая внимания на попытку огрызнуться, продолжила наступление Вера Андреевна. – Вещички собрала? Сбегаешь от ответственности?

– Продать хотела… от какой ответственности?.. Детям есть нечего, – внезапно расплакалась Аннушка.

– Давай присядем, поговорим, – расчувствовалась властная партийная дама.

– Что за вещички?

– Мои вещи, почти новые… Муж дарил… Деньги очень нужны…

– Детям, говоришь, есть нечего? А работать не пробовала?

– Не берут нигде…

– Понятно. Покажи, что там у тебя!

Устав бороться с неприятностями в одиночку, Аннушка неожиданно для самой себя вдруг подчинилась грузной большой женщине, о которой никогда не слыхивала прежде, открыла кожаную дорожную сумку и достала почти новый югославский мохеровый пуловер, который прошлой весной Фима привез из очередной командировки.

– Неплохая вещица, жаль, маловат пуловер-то. Еще что есть? – Вера Андреевна без стеснения засунула руку в сумку и достала несколько импортных тряпок. – Сколько просишь?

– Сколько дадите. Говорю же, детей надо кормить, во время обыска все забрали: и деньги, и драгоценности, – тихо прошептала Рыжикова, от стыда отводя в сторону заплаканные глаза.

– Вот что сделаем. Сейчас пойдем ко мне, тут недалеко, там все решим…

– Зачем это?

– Не волнуйся, все будет хорошо…

Чашка свежезаваренного ароматного кофе с пирожным на несколько минут вернула Аннушку к ощущению прекрасности бытия. Сердечко молниеносно оттаяло, и она принялась рассказывать новой знакомой о невыносимой черной полосе в жизни – как тяжело одной справляться с двумя детьми, которые тоже мучаются от долгого отсутствия папы, как раньше она многого не ценила, что делал для семьи Ефим Ильич. В свою очередь, от щемящего рассказа о голодающих и страдающих детях сердце Веры Андреевны растаяло, она пообещала тихонечко продать чуть поношенные модные вещицы в обкоме партии, где бывшая учительница до сих пор служила.

– Давай коньячка хряпнем?

– Вера Андреевна, так ведь рано еще!

– Для такого дела и не рано совсем! У меня есть французский, твой, между прочим, дарил!

Как только обжигающая жидкость попала вовнутрь и согрела тоскующие по разным причинам женские души, они завели, точнее, завыли традиционное «Расцветали яблони и груши…», обнялись и заплакали, со слезами выливая наружу накопившуюся боль и отчаяние.

– Свидание с Ефимом Ильичом не просила? – подняла голову Вера Андреевна.

– Просила, Вера Андреевна, но мне отказали, говорят, пока следствие идет, не положено… Следователь сказал, ему смертная казнь грозит.

– Да что ты! – в один миг упало сердце у Веры Андреевны. – Кто мог подумать! И за что? Да не может такого быть! Я должна вмешаться, голубушка, определенно…

И правда, чуть позже Вера Андреевна, действительно, сдержит слово и вмешается, попросив для Аннушки свидание с мужем, а потом и тряпки импортные двинет по спекулятивной цене коллегам по партийному цеху. И деньги передаст Рыжиковой, во всяком случае какую-то часть, а та будет рада и такой малой доле, чтобы купить детям еды. И начальник оперативно-следственной группы по уголовному делу № 92 Беспалов вызовет Рыжикову на свидание с мужем, но только не по причине просительного звонка от Веры Андреевны, а чтобы надавить на Фиму и уговорить его вспомнить про тайные вклады в стеклянных банках.

34

Фима замер, глядя на осунувшееся лицо сидящей напротив Аннушки. Как давно он мечтал хоть мельком, хоть одним глазком увидеть родную и любимую женщину. Но как преобразилась она за несколько тяжелых недель! Уже нет в ней былого лоска, волосы гладко уложены в пучок, мрачная неприметная юбка и скромная серая кофта на глухих пуговках, казалось, навсегда похоронили еще совсем недавно самую модную в городе леди с капризным ротиком, соблазнительным декольте и шикарной прической. Нет, она нисколько не утратила красоты в этом мышином обличье, напротив, только сейчас Фима почувствовал, как скучал по ней…

Аннушка долго ничего не говорила, только молча вытирала неугомонные горькие слезы. А он смотрел на жену, желая обнять, да стеклянная перегородка не давала.

– Как дети? – спросил в трубку Фима.

Аннушка утвердительно кивнула, и неудержимые соленые горошины полились пуще прежнего.

– Не плачь, Аннушка, не плачь! Все будет хорошо.

Анна Ивановна взяла себя в руки и выдавила:

– Фима, нам не на что жить, на работу меня не берут, дома денег нет, все ли забрали? Может быть, где-то что-то можно найти?

– Подумаю, может, что и вспомню…

Фима, расчувствовавшись от жалости к Аннушке, было собрался поведать последний секрет, но тут же понял, если сейчас расколется и расскажет про тайник, припрятанный на черный день, то, к гадалке не ходи, достанется он вовсе не Аннушке с детьми, а государственной казне. Впрочем, как открыться и поведать секрет жене, он не имел понятия. Разговор прослушивается, письма прочитываются цензурой, нет даже предположения, каким образом он может помочь. Да и ему самому помощь нужна…

Беспалов с Туровичем несколько раз прокручивали пленку с записью свидания Рыжикова с женой, в особенности тот момент, где, казалось, Ефим Ильич вот-вот расколется про тайник с деньгами.

– Слышите, Сергей Александрович, он сказал: «Подумаю, может, что и вспомню…»

– Давай еще раз…

– Да, и пауза, видимо, сообразил… Значит, надо дожимать…

– Пусть допросят, пожестче…

По окончании свидания, не добавившего ясности следствию, Фиму повели на очередной допрос. Лысый человек в штатском тут же огромными кулаками сбил подследственного с ног и начал колотить ногами в живот, по голове и спине с такой неистовой силой, будто забивал железобетонные сваи в землю. В конце концов Фима, укрывая разбитую и окровавленную голову руками, подполз к столу и на коленях стал упрашивать громилу больше не бить, поскольку вспомнил, где припрятал деньги и драгоценности…

Сломанной рукой Фима подписал протокол, надиктованный лысому громиле Семену. Таким образом он рассказал про место последнего тайника и зарыдал от причиненной боли, унижения и безнадеги. Еле-еле Ефим Ильич добрался до нар, укрылся одеялом и долго-долго пролежал неподвижно, пока не наступила ночь, принесшая Фиме куда большие страдания.

Он проснулся от внезапной боли, но то была не привычная ноющая боль от причиненных побоев, а резкая, как будто что-то разорвалось внутри. Боль была куда более унизительна и беспощадна, поскольку в наступившей кромешной темноте его кто-то насиловал. Пытаясь вывернуться Фима дернулся и заорал, понимая, что обе руки крепко привязаны к нарам. Чей-то кулак затолкнул жертве в рот кляп, чтоб не орал впредь, глаза от боли вылезали из орбит. Сколько продолжалось насилие, он не мог понять, один мужлан сменял другого, наслаждаясь и хвастаясь удовлетворенной похотью, пока, наконец, не потерял сознание.

Очнулся Фима на больничной койке с твердым желанием свести счеты с жизнью. Он хорошо понимал: теперь его место у параши, только такую роль отверженного отныне ему отведут в любой камере. И все же поганое это чувство было ничтожным по сравнению с тем унижением, которое он испытал прошлой ночью. Не рука сломана, не прежняя сытая жизнь, это его душу сломали, и, как видно, навсегда.

35

Несколько недель жена арестованного Марка Бородина Соня не теряла самообладания, поскольку помнила разные времена, которые переживала когда-то ее семья, да и военное лихолетье приучило верить и ждать. Откуда в маленькой хрупкой женщине с темно-каштановыми кудрявыми волосами было столько сил, никому не известно.

Три дочери, уже взрослые, учились в Минске. Слава Богу, на дворе был не 1937 год, им не приходилось расплачиваться за несправедливый арест Марка собственной свободой. Девчонки помогали как могли, собирая продукты и сигареты для посылки арестованному отцу. Так что Соня сосредоточилась на поисках встреч с сильными мира сего и, разумеется, знакомого адвоката, адрес которого нашла в записной книжке мужа.

– Здравствуйте, Василий Маркович! – пролепетала Соня открывшему дверь пожилому человеку в длинном халате.

– Добрый вечер, милочка, чем обязан?

– Я – Соня. Жена Марка Наумовича Бородина…

– Ах, извините, не узнал сразу в темноте… Проходите, что ж мы стоим…

Соня проскользнула в длинный коридор квартиры и последовала за хозяином в гостиную.

– Что случилось?

– Марка арестовали…

– Это какая-то ошибка? Его же к награде представили высокой! Нет, этого не может быть!

– Василий Маркович, ему нужен адвокат…

Василий Маркович Водкин обычно помогал многим знакомым Марка, но в то, что помощь понадобится самому Марку, не мог поверить.

– Когда это случилось?

– Месяц назад, когда возвращался из командировки в Пярну, за неделю до присвоения звания Героя Социалистического Труда.

– Значит, согласовали наверху. В чем обвиняют?

– В хищении социалистической собственности. У нас был обыск в квартире…

– Нашли что-нибудь?

– Нет, а что должны были найти? Марк ничего не крал!

– Сама как? Как дети?

– У нас все в порядке, работаю, девочки в Минске, учатся, помогают…

– Что думаешь делать?

– Хотела встретиться с высокопоставленными чиновниками, с которыми он общался, прокурором Дунаенко…

– Зачем? Они-то в первую очередь запрячут голову в песок и побегут, как крысы с тонущего корабля.

– Что тогда?

– Встречусь с ним… и тогда решим, что делать.

– Вам дадут свидание? Мне не разрешили.

– Дадут как его адвокату, и тебе разрешат увидеться, коль денег не нашли в квартире. Будут уговаривать отдать деньги.

– Какие?

– Марка деньги будут заставлять отдать…

– У меня нет денег даже вам заплатить за услуги адвоката…

– Вот об этом, Сонечка, не волнуйся. Мне Марк не раз помогал. Деньги в нашей стране не главное. Возвращайся домой, отдохни, вид у тебя усталый, не переживай…

Соня все же не послушалась Василия Марковича и отправилась на следующий день к прокурору Дунаенко, но женщину не пустили дальше приемной. Очевидно, прав оказался старый адвокат: теперь знакомые чиновники разбегутся, как тараканы, на их помощь рассчитывать не приходится.

36

Начальник следственной группы капитан Беспалов вызвал на очередной допрос бывшего заведующего овощным складом райпотребсоюза Бориса Ефимовича Гринберга. Крупный человек с махровыми бровями, рыжими бакенбардами, большим животом и опытом работы был не так прост, как иные фигуранты уголовного дела. Битый час Сергей Александрович уговаривал, внушал, что надо возмещать похищенное, чтобы искупить содеянное, на кону ведь собственная жизнь, но тот держался стойко и до сих пор не сдал ни копейки.

Беспалов даже пошел на очередную хитрость, вызвав на свидание с Гринбергом его жену-старушку, пропагандируя, что надо помогать следствию, но та, видимо, памятуя о военном лихолетье, тоже держалась как настоящая партизанка. Мол, она знает лишь то, что муж ее в последнее время работал кладовщиком в заготовительной конторе, чем конкретно занимался – ей неведомо, поскольку никогда ничем не делился, так что о каких-либо фактах преступной деятельности с его стороны старушке неизвестно. Как неведомо ей, какую он на самом деле получал зарплату, кроме официальной в 60 рублей в месяц.

Проведя в камерах несколько недель, другие обвиняемые по очереди начинали сдавать похищенное. Поначалу в доход государства поступали небольшие суммы – от 500 рублей до 3–5 тысяч. Арестованные клялись, что больше у них ничего нет, но размер реального ущерба уже был подсчитан ревизорами, по версии которых государственная казна недополучила 824 432 рубля и 99 копеек. Таким образом по самым приблизительным подсчетам получалось, что у каждого подследственного в среднем на огороде, в доме или на кладбище припрятано около 50 тысяч рублей.

Долго смеялся оперуполномоченный Турович над заведующим кожевенным складом Моисеем Кагановичем, который, как оказалось, хранил ценности в старом чемодане (это слово он писал через у – «чумадан») в подвале у ничего не подозревающих родственников. Ободранная фибровая обивка скрывала семь золотых механических часов, мех выдры, воротники из черно-бурой лисы и котика, две мужские шапки из нерпы, пару сережек с бриллиантами и около десятка золотых ювелирных украшений попроще.

Спустя три недели после злосчастной поездки домой Илья Глузин выдал место еще одного тайника – «беспроцентная» стеклянная банка с сорока тысячами рублей двадцатипятирублевыми купюрами оказалась запрятанной на приусадебном участке у родственника по фамилии Шустер. Вскоре знакомые золотые монеты царской чеканки обнаружились и в огороде у Моты Крансберга.

Так что на очередной встрече с председателем КГБ при Совете Министров БССР генералом Никулкиным, у которого следствие по уголовному делу № 92 было на личном контроле, поскольку им живо интересовался и Первый секретарь ЦК КПБ Машеров, Беспалов с квитанцией в руке на общую сумму в 65 029 советских рублей, сданных Бельковичем, докладывал об успешном продвижении следствия.

– Кто больше всего возместил ущерб?

– Белькович, товарищ генерал.

– И где же он хранил сбережения?

– На огороде, даже все тайники толком не помнил! У него их много было. Жена подсказала…

– Как вам кажется, все ли банки найдены?

– Думаю, не все, потому что у этой шайки-лейки неучтенными были сотни тысяч.

– А кто не сдал?

– Бородин ни копейки не сдал, товарищ генерал.

– Плохо работали с ним?

– Что вы, разные тактики применяли, но он опытный жулик, изворотливый, у него были все данные бухгалтерии, отдельный «фонд» создан для отчислений.

– Вот именно! Так что надо продолжить работу с ним, его семьей, окружением…

– Товарищ генерал, допросили личного водителя. Некий Александр Горский, из детдома, по его словам, воровали в основном заготовители, заведующие складами. Кто мог красть, немножечко крали. Но сам Бородин не крал – водитель такого не видел…

– Бородин Горского после детдома подобрал, и ты хочешь, чтобы он его топил? Так не бывает… И потом, если Бородин не крал, что он – сливки не собирал? Обыски в квартире проводили?

– Так точно!

– Жену допрашивали? Родственников? Может, у него где-то дальние родственники живут…

– Проверим, товарищ генерал!

– Проверяйте, мне надо наверх докладывать! Свободен!

Беспалов отправился восвояси разузнавать, каким образом еще можно повлиять на несознательного жулика Бородина.

37

Старший лейтенант Турович, отправившись в служебную командировку в Подмосковье к дальним родственникам Бородина, сошел на железнодорожной станции Кунцево и огляделся. Несколько минут назад по перрону сновали дачники с корзинами в надежде наполнить их собранным выращенным урожаем, вслед уходящему поезду лаяли бродячие дворняги, а теперь все опустело, только ветер шумел вокруг пожелтевших верхушек берез и осин. Куда идти дальше, Турович понятия не имел: и слева и справа от железнодорожного полотна вдоль леса виднелись узкие тропинки, но какая из них могла привезти к искомой даче, предположить было сложно. Заметив одинокую фигуру в плаще защитного цвета в дальнем конце перрона, он поспешил за помощью.

– Добрый день, не подскажете, как к дачному поселку Кунцево выйти?

– Их тут несколько, вам к какому? Старому или новому?

– Мне, по всей вероятности, к старому, там, где Кунцевский райисполком, – отрапортовал Турович.

– Это теперь исполком, а раньше, до революции, была дача банкира Адольфа Юнкера, известного в России буржуя. Однако здесь теперь нечасто вспоминают это имя, сразу после национализации о нем позабыли. Только такие старые люди, как я, помнят…

– Вы что же, родственник банкира?

– Ну, в каком-то смысле мы все родственники, хотя какая разница теперь… Вам, молодой человек, налево, дойдете до поселка и в самом центре увидите двухэтажный особняк.

– Спасибо!

Турович поспешил свернуть на узкую протоптанную тропинку и минут через десять уперся глазами в памятную вывеску, которая свидетельствовала о том, что в этом доме в 1918–1920 годах бывал на совещаниях и конференциях вождь мирового пролетариата.

– Извините, товарищ Турович, что не удалось встретить на вокзале, – незаметно подкрался коллега из столичного ведомства. – Поздно сообщили, а по Москве даже на служебном транспорте быстро не получается. Разрешите представиться, лейтенант госбезопасности Прокофьев.

– Здравствуйте, лейтенант. Что же на даче известного банкира делал Ленин?

– Вам уже известно про банкира? Похвально. На самом деле нас интересует совсем иное здание неподалеку – видите, на пригорке виднеется деревянный двухэтажный особняк? Там и живут родственники человека, которым вы интересуетесь. Троюродным дядей приходится, по всей видимости.

Чекисты подошли поближе к крепко сбитому забору особняка семейства Троекуровых. На двадцати пяти сотках раскинулся густо посаженный фруктовый сад, на яблонях которого красовались краснощекие крупные плоды. Опавшие листья оголили стволы деревьев, кустарников, и деревянный особняк, построенный в старом русском стиле с множеством открытых террас, на которых, надо полагать, хозяева распивали чаи в хорошую погоду, открылся во всей красе.

Гости отворили калитку, залаяла собака, из-за оконной занавески тут же выглянула немолодая женщина и спряталась. Через минуту на крыльце показался хозяин в кирзовых сапогах.

– Товарищ Троекуров? – поинтересовался Прокофьев, продемонстрировав служебное удостоверение. – Иван Аркадьевич, товарищ к вам из Минска прибыл, у него к вам несколько вопросов.

– Проходите, коли так, в дом, – холодно отреагировал Троекуров.

В доме пахло пирогами, недавно вымытым полом и натопленной печью. У парадной двери Турович аккуратно снял ботинки, изрядно испачканные лесными тропами, спрятал обнаруженную только что дырку на носке и осторожно прошел в гостиную. Хозяин молча указал на стулья посреди комнаты у покрытого белоснежной скатертью круглого стола.

– Чаю?

– Не откажусь, спасибо! – Турович попытался навести контакт с Троекуровым.

– Мила, будь добра, принеси гостям чаю, – властно скомандовал Иван Аркадьевич.

Через несколько минут молчания женщина с гладко зачесанными волосами поставила на стол поднос с красными в белый горошек чайными чашками, заварник и розетку с вареньем.

Троекуров благодарно кивнул помощнице и прервал молчание:

– Так что же вас интересует?

– Нас интересует, Иван Аркадьевич, бывал ли здесь ваш родственник Бородин Марк Наумович.

– Конечно, с малолетства, чуть ли не каждое лето. А что такое?

– В последнее время давно ли бывал и как часто?

– И в последнее время навещал… А что такое?

– Мог ли он случайно или специально оставить здесь какие-то деньги, драгоценности?..

– Знаете, молодой человек, я пенсионер союзного значения, у меня большая пенсия, кроме того, пишу мемуары, публикуюсь, у меня солидные гонорары, – начал терять терпение Троекуров, – можете мне сказать, что случилось?

– Дело в том, что Марк Наумович арестован, ему предъявлено обвинение в организации хищения социалистической собственности в особо крупных размерах – в целом он с подельниками похитил у государства около миллиона рублей, всем им грозит высшая мера наказания.

– Господи, – растерялся Троекуров.

– Может быть, вспомните, оставлял ли Бородин какие-либо тайники здесь на участке или в доме? Помогая следствию, вы можете спасти ему жизнь.

– Нет, уважаемый, ничем, к сожалению, я вам не помогу, поскольку ничего Марк у нас не прятал. Я бы очень хотел помочь следствию, но, боюсь, не по адресу вы обратились. Марк никогда не брал чужого, разве что в детстве, когда ему было лет десять, однажды залез к соседям за яблоками, его поймали и не пристыдили, наоборот, угостили яблоками и чаем с вареньем. Насколько я помню, он на всю жизнь запомнил урок, что воровство, как и любое преступление, должно быть наказано.

– Что ж это за наказание – чай с вареньем?

– Если человек совестливый, ему стыдно станет за свой проступок, будет переживать, тем самым искупая вину. Уж коль люди вместо упреков к нему со всем уважением, то, поверьте, стыд проявится молниеносно.

– Уверены, что на вашем участке нет тайников? – прервал философию Троекурова Турович.

– Абсолютно, впрочем, вы можете привезти ордер на обыск и проверить. Но я вас уверяю, потратите зря время. Марк никогда ничем подобным не стал бы заниматься. Это какая-то ошибка.

– Время покажет, кто ошибается. Что ж, не будем вас утомлять.

Турович поблагодарил за чай и удалился первым, не желая, чтобы кто-то заметил дырку на носке.

Некоторое время в шумном вагоне он размышлял над тем, как можно заставить Бородина сдать награбленное, но, выйдя из электрички, распрощался на Белорусском вокзале с Прокофьевым и тут же уснул в скором поезде мертвецким сном.

38

Возвращаясь из прогулочного дворика, Бородин за порогом камеры неожиданно растянулся на чем-то скользком. Заныло разбитое правое колено, но самое неприятное и унизительное было в брошенной на пол прямо перед носом мокрой половой тряпке, издававшей едкий запах мочи. Бывалому человеку нетрудно было догадаться, чьих рук эта мелкая пакость: вот уже несколько недель к нему цеплялся так называемый «смотрящий» в хате – непонятно каким ветром оказавшийся в камере КГБ уголовник по кличке Топор. Погоняло свое он получил давно за характерную отметину на щеке, полученную ударом топора за неудачное ограбление на рынке. Сам-то Топор, разумеется, в подобной мелкой пакости пачкаться не стал бы, а вот подослать очередную шестерку, чтобы лишний раз показать, кто в доме хозяин, было в его стиле.

Под всеобщий гогот сидельцев Топор оживился:

– Кто-то у нас на…сал прямо на бороденку всемогущему жиду?

– А может он сам и обо…цался? – подпел «смотрящему» экономист и взяточник Шурик.

– Нет, Шуряк, жиды на такое не способны, они – само терпение, им бы только убирать за тем, кто на…сал! – Топор вплотную подошел к Марку Наумовичу, пытавшемуся отмыться после неудачного падения у умывальника, приставил нож к горлу со словами:

– Быстро убери тряпку, жидовская морда!

Бородин несколько секунд стоял молча, раздумывая, что делать, а потом молниеносно подсек наглого обидчика под колено, отбрасывая нож к двери, заломал руку за спину и положил на пол.

– Я таких, как ты, в сорок втором давил, как блох! Не успокоишься, я помогу успокоиться навеки! – Бородин давил на горло Топору до тех пор, пока тот не захрипел, но тут металлические двери загрохотали и послышался мерзкий голос вертухая:

– Бородин, на выход! Что тут у вас? Быстро убрать, пока в карцер не попали!

Топор отряхнулся и прошипел уходящему Бородину:

– Ты труп!

На свидании с личным адвокатом Марк Наумович ни словом не обмолвился о тех условиях, в которых он содержался последние несколько недель, – любая подобная запрещенная информация грозила тут же прекратить долгожданную встречу. Опытный юрист Василий Маркович был давним знакомым Бородина, но к услугам в качестве адвоката Бородин прибегал впервые, да и то не без помощи жены Сони.

Импортный серый твидовый костюм-тройка на фоне белого воротничка-стойки безупречной сорочки, импозантная внешность седого уверенного в себе человека казались в обшарпанном кабинете для допросов чем-то нелепым и космическим.

– Как моя семья, Василий Маркович?

– Все более-менее сносно, учитывая обстоятельства. Соню с работы не попросили, времена не те, дети здоровы… Вам приветы большие и надежды на лучшее. Следствие добивается от вас чистосердечного признания, выдачи денег, золота. От этого зависит ваша жизнь, увы…

– Я не могу отдать то, чего не брал. Многочисленные обыски и проверки ведь результатов не дали?

– Нет…

– Денег и богатства нет. Вам хорошо известно, что я с семьей жил на свою зарплату и зарплату жены, которая работала в библиотеке. Вся прибыль шла на расширение производства. Я виновен только в том, что работал в этой системе. А система не прощает тех, кто выше ее.

– И все же я советую вспомнить моменты, связанные с высокопоставленными людьми, подарки какие-то, быть может, взятки…

– Вы думаете, это поможет, коль велико желание меня утопить? И потом, когда пахнет жареным, «нужные» люди никогда не спешат на помощь, чтобы не утонуть самим, неужели это не ясно как божий день?

– А Косыгин? Вы ведь дружны были с ним?

– И здесь ключевое слово «были». Вы полагаете, с ним не был согласован мой арест?

– Ну надо же что-то делать, Марк Наумович!

– Думайте, Василий Маркович, вы – опытный адвокат! Теперь моя судьба в ваших руках. Мне здесь долго не протянуть.

В два часа ночи Марка вызвали на допрос. В это время Бородин не спал, поскольку был готов бодрствовать из-за стычки с Топором, от него теперь можно было ожидать чего угодно. Молодой и рьяный чекист Турович встретил подследственного ласково, даже чаю предложил выпить… и поговорить по душам. Однако прозорливому подследственному показалось последним делом попадаться на крючок следователя из системы, и от эдакой гуманности напоказ Марк отказался.

– Курите? Угощайтесь!

– Спасибо, у меня свои есть.

– Так у вас «Прима» небось, неужто от сигареты с фильтром откажетесь?

– Я на фронте привык без фильтра.

– Ну, как знаете… Марк Наумович, а вам привет от вашего дядюшки – Троекурова Ивана Аркадьевича.

– Интересно. Благодарствую. И там искали, но не нашли…

– Ну не совсем, просто спросили пока, но, если понадобится, отыщем и иголку в стогу сена.

– Трудно отыскать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.

– Вы шутите? Вашему самообладанию можно позавидовать! Так, может, вы сами вспомните, где спрятали награбленные деньги?

– И рад бы вам помочь, да нечем. Не прятал я того, чего нет. Все вкладывал в производство и помогал нужным людям. Вы слышали поговорку: не подмажешь, не поедешь? Это как раз тот вариант.

– Это кто же, по-вашему, нужные люди?

– Должностные лица и представители власти. Мы собирали подарки – наборы из дефицитных продуктов, которые развозили по квартирам руководства области. К примеру, руководителю бюро товарных экспертиз Всесоюзной торговой палаты Пашкевичу, председателю Витебского облпотребсоюза Жаркову, потом в Минск Соколову, главе нашего ведомства, первому секретарю обкома партии, прокурору области Дунаенко и простым сотрудникам прокуратуры, работникам ОБХСС и ГАИ. Фамилии громкие, и вам они хорошо известны. От них зависело, насколько долго и успешно мы будем работать…

– Я понял, вы таким образом покупали результаты проверок…

– Называйте как хотите, но все эти люди давно привыкли к подношениям, полагая, что за просто так и прыщ не вскочит.

– Давайте попробуем подсчитать – мне же надо отразить это в протоколе.

– За все годы это примерно 25 тысяч рублей, не больше. Да еще 1820 на покупку мотоцикла, холодильника, магнитофона для подкупа чиновников…

– Из похищенных 750 тысяч рублей всего 25? Не смешите меня, Марк Наумович!

– И все же… Мне добавить нечего.

– Посмотрим. Нам некуда спешить. Увести! – раздраженно скомандовал Турович конвоиру.

39

Беспалов сменил Туровича в три часа ночи и тут же вызвал на очередной допрос Бородина. Надо полагать, отныне тактика следствия будет такой – не давать спать главному фигуранту уголовного дела № 92 бесконечными беседами, суть которых сводилась к одному вопросу: где деньги? Вопросы тысячу раз повторялись и повторялись в расчете на усталость, озлобленность подследственного и случайную оговорку на подсознательном уровне. Как долго продолжалась беседа седого нервного следователя, Марк не мог сообразить: уставшие глаза слипались, страшно хотелось спать, и все же изнурительное времяпрепровождение в кабинете для допросов в какой-то мере избавляло от назойливых притязаний «смотрящего» Топора. А следователь по особо важным делам Беспалов раздражался все больше: самый главный идеолог и спекулянт слишком много себе позволяет.

– Сколько будешь притворяться, Бородин? Неужели до сих пор не понял, что ты не жилец на этом свете! Вышка светит! – Беспалов в отчаянии схватил жертву за кудрявые пряди волос.

– Сдохнешь, как крыса! Ты и есть самая настоящая крыса, махровая жидовская крыса, которая наживается на простых смертных гражданах! Ты – жалкая вонючая крыса, которая подрывает устои нашего государства! Я сгною тебя в карцере, вернешь все до копейки!

– Поживем – увидим, – прошептал Марк, проглотив накатившую слюну.

Последовал удар под дых, еще один, и еще… Упав со стула, Марк закрыл голову руками и прижал ноги к животу, пока сапоги капитана безжалостно избивали его тело. Вдруг чьи-то крепкие руки подхватили обвиняемого и впечатали в стену.

Очнулся Марк Наумович от воды, которую кто-то плеснул на его окровавленное лицо. Облизав засохшие губы, он попытался понять, сколько пролежал без сознания. В окне за решеткой ярко светила яйцеобразная луна, в коридоре едва слышны были шаги конвоира.

– Очнулся? Вспомнил, где деньги?

– У меня их нет…

– Ничего, скоро и не такие секреты раскроешь! Конвой! В карцер!

Под утро, чтобы наконец выбить признание из упрямого и самоуверенного кооператора, Беспалов решил использовать еще один надежный метод: посадить Бородина в карцер с большими голодными крысами.

В весьма ограниченном пространстве на холодном цементном полу невозможно было спать лежа, разве что присесть на корточки. Глаза слипались, тело ныло, то тут, то там сочилась кровь. В конце концов, Бородин уснул на несколько минут, пока не почувствовал, как чьи-то зубы впились в его мягкое место. Молниеносно арестант схватил животное за хвост и со всей дури ударил об стену. В это же время кто-то невидимый укусил его за и без того израненную ногу.

«Крысы! Здесь полно крыс!» – догадался Бородин и попытался подняться, уразумев, что бороться с огромными черными крысами придется стоя. В кромешной тьме карцера трудно было понять, в какой момент нападет на него та или иная голодная бестия. Марк дождался, пока какая-нибудь крыса не вопьется в ногу, схватил ее за хвост и, насколько позволял размах руки, вбил в стену. В это время на него напали другие не менее голодные особи. Марк Наумович, потеряв счет времени, не мог понять, сколько продолжалась борьба. От приобретенного годами чувства самосохранения Бородин даже испытал некоторый прилив адреналина, а потом, обессиленный, присел на корточки, прислушиваясь к ноющим искусанным ногам, пытаясь понять, всех ли гадов изничтожил, однако, как только глаза сомкнулись, послышалась сирена и включился мигающий ослепляющий свет. Через определенное время Марку послышалась музыка в ушах, и он понял, почему в народе карцер назвали музыкальной шкатулкой. Казалось, вот-вот он не выдержит пыток и тронется умом… Но силы Марка не были изведаны до конца…

40

Наконец железная дверь карцера открылась, Бородина вновь повели на допрос к Туровичу. «Добрый» следователь в который раз попытался расколоть Марка Наумовича на деньги, скромно извиняясь, что порой следственной группе приходится прибегать к не самым красивым методам, но для достижения результата, как известно, все средства хороши.

– Сколько бы меня ни пытали, ничего нового не скажу. Денег у меня нет.

– Куда ж они делись? К вам же стекались все финансовые ручейки!

– Не понимаю, о чем вы, – спокойно, глядя в глаза, упорствовал Марк Наумович. Его глаза ввалились, нос с легкой горбинкой заострился, избитое лицо светилось ссадинами и синяками, но дух не был сломлен. – Я говорил уже, что виноват лишь тем, что с малолетства вкалывал, был хозяином своего дела и делал людям добро.

– Спекулянт, ты и крыса, всю жизнь наживался на людях! Добро он делал! – малая часть наигранной доброты испарилась, и Турович набросился на Бородина со словами:

– Опять в карцер хочешь? Смотрите, праведника из себя изображает! Конвой!

Путь до следующего карцера оказался длиннее, поскольку на этот раз на Марка надели смирительную рубашку, подобную той, какую обычно используют для душевнобольных в психиатрической лечебнице. Для чего был нужен такой белый наряд с длинными рукавами, завязанными на спине, Марк Наумович понял лишь тогда, когда в очередном карцере его облили ледяной водой: так достигался эффект, будто грудная клетка зажата между буферами вагонов. Зубы стучали, голова разламывалась. Из-за нескольких суток без сна земля уходила из-под ног. Бородин закрыл ввалившиеся глаза и как будто наяву увидел картину из военного прошлого.

Холодной осенью они попали в окружение и четвертые сутки пробивались к своим через топкое болото, затянутое обманчивой зеленой тиной. По ночам холод пронизывал до костей, а к рассвету туман покрывал трясину на расстоянии вытянутой руки. Надо было как-то идти вперед, немец был совсем рядом, пули свистели то тут, то там. После кровопролитных боев от разве дроты осталось всего двое. Девятнадцатилетний Марк нащупал палкой небольшую твердую кочку, присел на нее и тихо позвал сержанта Полякова. Старший товарищ всегда помогал Марку не только житейской мудростью, но и крепким словцом, исполненным с нескончаемым оптимизмом.

– Холера ясная, так бы на бабу вскочить, как ты на кочку взобрался!

– Василий Степанович, здесь хоть можно немного отдохнуть, иначе точно увязнем в болоте.

– Не боись, Марк, нас пуля не берет, и болоту мы не нужны! На вот, подкрепись!

Степаныч нащупал на кочке кустик со студеной клюквой и протянул товарищу. От съеденной горсти кислой подмороженной ягоды Марка разморило и потянуло в сон. Согнувшись в три погибели, чтобы не упасть с насиженного клочка земли в болото, он сомкнул веки и уснул.

Очнулся Марк Наумович от внезапно вылитого на него очередного ведра ледяной воды. Все нутро дрожало, вытереть капли со щек удавалось только движением плеча. Перебитые ребра ныли. Ноги примерзли к полу и налились неимоверной тяжестью. Пытаясь хоть как-то согреться, Марк Наумович попытался подняться и опуститься на корточки.

– Не спать, Марк! – шепотом прокричал под ухом сержант Поляков. Марк открыл глаза и увидел перед собой ясное небо. Морозным утром туман рассеялся, обнажив голые тощие осины, вросшие в черно-зеленое болото, и покрытые мхом торчащие мелкие кочки. Метрах в ста на маленьком клочке твердой земли Марк заметил тело немецкого солдата, то ли спящего, то ли мертвого. Зажав в руке длинную палку он лежал на спине весь грязный, сапогами увязнув в болотной массе.

– Холера ясна, фриц живой или мертвый?

– Вероятней всего, ему удалось выбраться из трясины и теперь, выбившись из сил, он уснул.

– Давай по-тихому подберемся к нему.

– Как? Перепрыгнем через трясину? Степаныч, засосет!

– Меня моя земля бережет, пусть фриц боится!

И правда, сержант Поляков, вдвое старше Марка, ловкими прыжками в обход по краю почти обогнул болото, но перед самой кочкой, на которой примостился немец, не удержался и упал в трясину. Немец вскочил и, не раздумывая, конец палки сунул Степанычу. Сержант, по пояс провалившийся в черную топь, уцепился за спасательный кий, но силы явно были неравны: фриц был молод и тощ, а сержант мокр и грузен.

– Степаныч! Держись! – прокричал Марк и двинулся по проторенному пути. В несколько прыжков он был у цели, на одном клочке земли рядом с немцем. Они вдвоем уцепились за палку и смогли вытянуть сержанта из вязкого болота. В благодарность Василий Степанович пожал руку тому, кого следовало бы считать врагом.

Парень с большими наивными голубыми глазами в грязной немецкой форме вытер замерзшие руки об землю, достал из нагрудного кармана фотокарточку, показывая Марку и Василию Степановичу. На пожелтевшем снимке красовалась молоденькая фройляйн со светлыми волосами.

– Meine Verlobte…

– Красивая девушка! Невеста?

– Mein Favorit.

– Да, война… сделала всех нас врагами. И что, я теперь должен убивать моего спасителя, Марк? – почесал затылок Степаныч. Марк тоже не мог найти в себе чувства ненависти, которое обычно испытывают к настоящему врагу. Юный парнишка, такой же, как он, вынужден был идти воевать…

– Nein, es ist nicht notwendig, Hans, du sollst nicht töten! (Нет, Ганс, не надо, не убивай!) – крикнул молодой фриц, и тут Марк заметил направленное на него дуло пистолета. Степаныч рванул вперед, прикрывая собой Марка, и упал прямо на своего молодого товарища. Лежа под сержантом, Марк быстро достал пистолет и двумя выстрелами прикончил обоих немцев.

– Живи, Марк, живи… Пожалуйста… – прошептал Степаныч и умер.

Марк Наумович очнулся от жара. Тело ныло и горело, но смирительная рубаха не давала возможность снять с себя мокрое… Какое-то время он бредил, пока, наконец, из карцера Бородина не отправили на больничную койку, где он долго в бреду повторял: «Живи, Марк, живи…»

41

Беспалов, в очередной раз вернувшись от генерала Никулкина, был в подавленном состоянии. Генерал орал и требовал усилить давление, а как его усилить, если и так Бородина довели до полного истощения и в сухом остатке результат получили нулевой? С таким же успехом можно было ничего не докладывать о продвижении в расследовании, коль главный фигурант дела, несмотря на чудовищное физическое и моральное давление, до сих пор не вернул государству ни копейки. Оставалось только вызывать на допросы крупных чиновников, которые на протяжении долгого времени получали денежные суммы и бесплатные продуктовые наборы за лоббирование интересов Оршицкого райпотребсоюза.

Вот уже в уголовном деле № 92, первом деле в БССР по взяткам, которым занялось КГБ, названо более 20 влиятельных лиц Витебской области и Минска. И, разумеется, в рамках расследования показания должны были дать все, кому дарили подарки обвиняемые. Делать нечего, пора переходить к допросам номенклатуры, тем более генерал на такие действия дал прямые указания.

Допросы проходили нервно не без угроз, шантажа и слез высокопоставленных свидетелей, которых по взмаху руки первого лица республики легко можно было переквалифицировать в обвиняемых. Обмороки должностных лиц случались по нескольку раз в день, кабинеты следователей пропахли валерьянкой, однако следствие далеко не продвинулось. Вопреки ожиданиям, высокопоставленные партийные и правоохранительные чиновники, спасая свою жизнь, наперебой сообщали, каким талантливым был предприниматель-хозяйственник Марк Наумович Бородин и его подчиненные.

Тем не менее Беспалову удалось из уголовного дела выделить материалы проверки в отдельное производство в отношении Дунаенко, Жаркова, Пашкевича, Прищепы и Ивашова. Несмотря на гриф особой секретности в деле, бросавшего тень на руководящую роль коммунистической партии, заместитель председателя облисполкома Витебской области получил выговор по партийной линии. Очень скоро в Оршице и Витебске начались увольнения. Зарвавшихся чиновников понизили в должностях, после чего они «компенсировали» нанесенный государству ущерб, сдав в КГБ по 200–300 рублей, недоплаченных за полученные из «фонда Бородина» продукты. После чего обвиняемые, потерявшие было всякую надежду на помощь «нужных лиц», дабы искупить свою вину, вспоминали новые эпизоды передачи дефицитных подачек.

Председатель КГБ при Совете Министров БССР генерал Никулкин тихонько открыл дверь кабинета Первого секретаря ЦК КПБ. Первый человек в республике задумчиво смотрел в окно.

– Петр Миронович, вызывали?

– Да, Яков Прокопьевич, давно вас жду. Что слышно по оршицкому делу? Какие новости?

– 139 томов уголовного дела под грифом «совершенно секретно». Расследование близится к финалу, в рамках дела следователи опросили почти 16 тысяч человек. За несколько лет группе расхитителей социалистической собственности во главе с Бородиным удалось похитить почти миллион рублей. Половина внушительной суммы возвращена в ходе следствия: золото в монетах царской чеканки на 800 рублей, 2 автомашины, 8 домостроений. И только Бородин не сдал ни копейки.

– Почему? Плохо работали с ним?

– Нет, Петр Миронович, давление оказывали самое тяжелое, пристрастное, вплоть до угроз смертной казни, но безрезультатно. Однако следствие вышло на минских чиновников, которых прикормил Бородин. Подозреваемых стало слишком много, чтобы говорить о «недостатках на местах».

– Вот что я думаю, Яков Прокопьевич, давайте не будем делать новые показательные процессы. Все дела в отношении должностных лиц прекратим, они уже и так пострадали, коль их понизили в должности или уволили. Чтобы другим неповадно было, давайте к уголовной ответственности привлечем более мелких руководителей – председателей колхозов, которые помогали заготовителям укрывать излишки продукции, бухгалтеров, ведших двойные ведомости, шоферов, подвозивших «левую» продукцию на склады райпотребсоюза.

– Вас понял, Петр Миронович, будет сделано!

Генерал Никулкин по возвращению в свое ведомство вызвал Беспалова, поблагодарил за успешное окончание расследования и приказал дело № 92 передать в суд.

– Что-то еще? – вздернул брови генерал, нехотя отрываясь от папки с документами.

– Товарищ генерал, я бы хотел попросить о повышении в звании… – робко начал Беспалов…

– Не время, капитан, не время… Так много лиц себя запятнало, вы же не хотите выехать на белом коне за счет этой грязи? Вот если бы Бородин сдал награбленное…Так что по большому счету вам даже премия не светит… Вы свободны!

42

Громкий судебный процесс, начавшийся в Верховном Суде БССР, обещал быть показательно жестким, поскольку каждому из двадцати обвиняемых, оказавшихся на скамье подсудимых, грозила смертная казнь. Накануне Василий Маркович Водкин, поначалу взявшийся защищать Марка Наумовича, отказался быть его адвокатом, сказав недоумевающим родственникам:

– Вы ничего не знаете и не понимаете. У меня семья и дети, я хочу здесь жить и работать, а Марку Наумовичу ни один адвокат не поможет.

На первое судебное слушание Бородина привезли из больницы следственного изолятора, предварительно подлатав синяки и ссадины.

Обвиняемые, сидя на скамейках за решеткой, нервно прятали от пришедших родственников заплаканные глаза. Многие месяцы, проведенные в следственном изоляторе, сказались на их нервной системе не самым лучшим образом. Аннушке не однажды делали замечания за бесконечные попытки заговорить с мужем, Ефимом Ильичом, который, в отличие от многих, сидел потерянным и безучастным ко всему происходящему.

Жена Бородина Соня до последнего наивно верила в справедливость и считала, что суду можно что-то доказать. Родственники и свидетели, приглашенные в зал заседаний, уверяли, что Бородин на редкость честный, добрый, отзывчивый и умный человек. Никогда Марк Наумович не оставался равнодушным к людям, всегда проявляя участие и заботу. И никогда ничего не крал. Водитель Саша, которого Бородин некогда пригрел после детского дома, посчитал, что человек пострадал ни за что, потому что слишком много на себя брал, а надо было не лезть вперед.

– Если бы был, как все, в трамвае посередине – ничего бы ему не было.

Надо признать, в суде вообще никто про Бородина плохо не говорил. Свидетельские показания были таковы, что Марка Наумовича можно было бы освободить прямо в зале суда, а если учесть его боевые заслуги и награды, то и вовсе наградить, как героя.

Бородин сказал, что напишет всем руководителям, всем председателям колхозов и совхозов инструкцию, как вести себя, чтобы в один «прекрасный» день не оказаться на скамье подсудимых. Взяв на себя роль адвоката, Марк защищался сам, тщетно пытаясь что-то доказать судьям, заранее знавшим исход дела, уверенными в том, что Марк Наумович Бородин – беспринципное чудовище, укравшее огромное количество денег, поскольку в его торговой деятельности применялись самые изощренные методы хищений. В основу обвинения легли результаты проверок ревизионной комиссии, отразившей на бумаге многочисленные нарушения правил советской торговли при закупках в совхозах, колхозах и у населения скота, овощей и фруктов. Суд установил, что в потребительской кооперации при переработке занижались вес и упитанность скота, нормы выходов мяса после убоя, не приходовались излишки мяса при обвалке и жиловке, добавлялись в мясной фарш свиная шкурка и вода сверх нормы, не докапчивались колбасные изделия. Следователи доказали, что на предприятии использовались поддельные весовые гири, завышался вес тары, необоснованно списывались естественная убыль, скидки на гниль, засоренность и влажность, а также фиктивно изменялась температура мяса, занижался вес шкур и сортность мяса, закупалось кожевенное сырье без документов, недогружался товар в адрес потребителей и другие махинации, коих в торговле множество…

Процесс по «делу Бородина» длился в Верховном суде почти полгода. Все это время обвиняемые нервно ожидали скорбной участи, ибо многое указывало на то, что группе расхитителей грозит смертная казнь. Однако самый гуманный советский суд не стал оценивать действия лиц, которые проходили по уголовному делу всего лишь свидетелями, к тому же некоторые высокопоставленные чиновники не явились в зал заседаний, сославшись на болезни. В итоге, вопреки ожиданиям, никого из двадцати обвиняемых не расстреляли… Чистосердечные признания фигурантов дела принесли ожидаемый результат? Может быть, нельзя же было допустить волнений народа…

Бородин, услышав приговор Верховного суда БССР – 15 лет, первые пять из которых он должен провести в тюрьме, остальные в колонии, закрыл глаза и дал волю скупым слезам. Его верная жена Соня, наоборот, рыдала в голос, обещая, что будет писать апелляционные письма с просьбой разобраться в деле. Столько же получили Рыжиков, Шлесинберг, Крансберг, Каганович. 12 лет лишения свободы получили Гринберг, Антонов и Груздиков. Остальных, за исключением двух рабочих, приговорили к 10 годам.

43

Целый год Бородин провел в пересылочном «Вологодском пятаке» – так называлась колония, расположенная в бывшем Кирилло-Новоезерском монастыре на Огненном острове. После Октябрьской революции здесь содержались в основном «враги революции», а после смерти Сталина колонию превратили в обычную тюрьму для опасных преступников.

Постепенно Марк Наумович привык к жизни в заключении рядом с бандитами и убийцами. Усвоив тюремные законы, ни с кем не ссорился и ни с кем не сближался. Самым тяжелым оказалось для вчерашнего руководителя Оршицкого райпотребсоюза получать письма из дома и осознавать, что теперь ничем не может помочь детям и жене, в одночасье лишившимся основной опоры в семье. Разумеется, в письмах Соня не жаловалась, но оттого-то бывало еще горше на душе, ибо Марк прекрасно понимал, как ей тяжело, как отвернулись так называемые друзья-товарищи, боясь не только протянуть руку помощи, но и просто поздороваться, проходя мимо по улице: трудно ждать великодушия и помощи от людей в условиях безнадежного страха, чтобы в одночасье не оказаться по другую сторону закона. И Сонина жизнь отныне превратилась в экономную жизнь от посылки до посылки в молитвах за мужа.

Перед отправкой на край света в исправительно-трудовой лагерь судьба еще раз свела Марка с Фимой Рыжиковым.

– Фима! Ты ли это? – удивился Марк, заметив в столовой бывшего подчиненного. Тюремная реальность прошлась по Рыжикову катком, и теперь из некогда добродушного семьянина он превратился в отощавшего сломленного загнанного зверька, над которым издеваются сидельцы.

– Присаживайся! – пригласил Марк за стол.

– Не стоит, Марк Наумович, нельзя мне с вами, зашкваренный я, – пролепетал Фима.

– Садись, не говори ерунды…

– Неправильно это, Бородин, – сказал басовитый сосед по столу, – не по закону и не по понятиям.

– Я не уголовник, чтобы соблюдать ваши законы!

– При всем уважении, Бородин, ты не один живешь, в обществе.

– Ветрогон, неужто не знаешь, что сижу я от того, что всегда был выше системы? Садись, Фима, не бойся, – стоял на своем упрямый Марк Наумович.

– Я тебя предупредил, – пробасил сосед, поднимаясь со стула. Фима осторожно присел рядом с Марком, но не успел притронуться к баланде, как грозный бас хлопнул по алюминиевой миске кружкой со всей силой так, что тарелка полетела вверх, обрызгивая на лету содержимым всех окружающих зэков.

– Сиди, Фима, не рыпайся, на вот, мою пайку ешь, – невозмутимо продолжал Марк.

– А вы как же?

– У меня тушенка есть, не останусь голодным… Не бузи, Ветрогон, не тревожься, – обернулся Бородин к басовитому соседу, – уезжаю я скоро в далекие края, дай с товарищем поговорить без нервов. И запомни: я не уголовник и в шкварки ваши не играю. Ну как ты, Фима? Переживаешь? – сбавил обороты Бородин.

– Да, Марк Наумович, сломали меня, опустили, еще в изоляторе…

– Кто?

– Да, почитай, вся хата. Сначала лысый следак избил, без сил был, вот и воспользовались слабостью.

– И ты раскис на всю жизнь? Фима, полтора года прошло!

– Так ведь коли один раз продырявили, не зарастет дырка никогда. Как говорится, наше место у параши.

– И ты согласился со всем? Ну, предположим, тогда у тебя сил не было, а сейчас? Так и будешь подставлять всем желающим?

– А что делать?

– Ты мужик или кто? Соберись и перестань стонать. Борись, Фима, главное – живы остались…

Через несколько дней Марка отправили в исправительно-трудовой лагерь по этапу на конец света, куда ни доехать, ни дойти и даже самолетом не долететь. По берегам сплошных озер тянулись склады бревен и досок, где-то проглядывали рельсы узкоколейки, прикрывая мокрый лесок и болотную топь. Глухой, заброшенный край без станций и названий уперся, наконец, в длинный забор с колючей проволокой.

44

Холодные бараки источали затхлость и сырость, в каждом таком строении содержалось по 130–140 зэков. Принцип существования в лагере мало чем отличался от тюремного, разве что только пространства было больше в отряде и на территории. А когда после обязательного карантина Бородин приступил к работе на лесоповале, так и вовсе сплошные просторы вокруг опьянили, потому что напомнили белорусские леса, только все это было безлюдным и угрюмым.

К глухой заброшенной стороне и тяжелому труду Марк быстро привык, с детства не слыл лентяем, несмотря на худобу и жилистость, всегда легко вставал в строй и отряд не подводил. Кроме того, в нелегком изнурительном труде легче было избавиться от грустных мыслей и тоски по дому. Марк поставил перед собой задачу, как на войне: выжить. И вскоре Бородин, самый старший в отряде, своим умом, рассудительностью и покладистостью заслужил непререкаемый авторитет, так что зэки позабыли про кличку и называли Марка Наумовича исключительно по имени-отчеству. Да что там зэки! Сотрудники ВОХРа, или попросту «вертухаи», тоже относились к Марку со всем уважением.

Прилетая на край света вертолетом, раз в год Марка навещала Соня, всячески пыталась поддержать домашними пирожками, невесть как сохранившими семейное тепло. Да и положенные раз в полгода посылки помогали выжить на скудном лагерном пайке.

Шли годы. Бородин примерно мотал срок. Однажды, через девять лет изнурительного труда на лесоповале, Марка Наумовича вызвал начальник лагеря полковник Дыханов.

– Тебе, Марк Наумович, когда на условно-досрочное подавать документы?

– Через год.

– Возраст уже не тот, чтобы тяжелым трудом развлекаться, понимаю. Вот что! Давай-ка переведем тебя в столовую, будешь заведующим.

– Спасибо, гражданин начальник!

– Спасибо я тебе скажу, если не будешь красть продукты, как твой предшественник, и посуда засияет чистотой!

– Не волнуйтесь, гражданин начальник, все будет сделано!

Бородин с прежним энтузиазмом взялся за новую работу, вместе с несколькими помощниками отчистив до блеска стены, столы и стулья лагерной столовой. Теперь он часто вспоминал, как давным-давно с водителем фотографировал невероятно красивые шикарные рестораны и кафе в Закарпатье и Прибалтике. Наконец и у него появилась возможность осуществить давнюю мечту и превратить унылое заведение для зэков в подобие настоящего кафе. Для этого Марк Наумович позвал местного художника, отбывающего наказание за убийство матери, разрисовать стены яркими пейзажами. Хозяйственная обслуга отчистила котлы и посуду, да и меню сразу же стало разнообразней.

Разумеется, труд на кухне был легче лесоповала, только ежедневная чистка картофеля изнуряла и изматывала. Через несколько месяцев от очистки и резки корнеплодов руки, постоянно находясь в холодной воде, покраснели, одеревенели и опухли. Несколько весенних дней 1981 года пытливый ум заключенного Бородина неустанно работал над усовершенствованием этого нудного процесса, пока не выдал механизм, позволяющий резать овощи. В полую цилиндрическую камеру, сооруженную из старого прохудившегося котла, Марк Наумович вмонтировал выточенные ножи, подточил, филигранно подогнал и – вуаля! Оставалось только тщательно мыть картошку, чтобы чистить и резать на изобретенном механизме. Марк Бородин своему изобретению радовался, как ребенок. Наконец-то он сделал что-то полезное для людей! Обнимаясь с блаженным Борисом, которого Марк полгода опекал на кухне, в ликовании они буквально выкатились в общий зал как раз в то время, когда туда строем вошли несколько отрядов. И тут Марк увидел знакомую отметину на щеке Топора. Многолетний узник лагерей был все таким же тощим и наглым. Новичок вгляделся в радостную парочку, прищурился, узнав давнего знакомца.

– Неужто с Бородиным довелось встретиться? – пробормотал уголовник, только что переведенный из другого лагеря за «примерные» заслуги.

– Пересекались? – поинтересовался зэк по соседству.

– Было дело… Он здесь кем?

– Заведующий столовки. Правильный мужик. Скоро по амнистии на условно-досрочное выйдет.

– Посмотрим, какая амнистия ему светит, – Топор взял тарелку с супом и отправился за стол.

45

От изобретенной Бородиным овощерезки были в восторге не только зэки, но и сотрудники лагеря во главе с начальником, полковником Дыхановым. Весть о толковом Кулибине и его новаторстве быстро облетела все места не столь отдаленные, и потянулись в забытый Богом исправительно-трудовой лагерь делегации за обменом опытом. Чуть ли не каждую неделю Бородин с гордостью демонстрировал свое изобретение людям в погонах и без.

Холодным ветряным майским днем, накануне Дня Победы, на служебном вертолете пожаловала в лагерь и высокая комиссия из Москвы во главе с майором государственной безопасности Шевелевым.

– Майор госбезопасности Шевелев, – входя в кабинет к начальнику полковнику Дыханову, представился гость с полупрозрачными светлыми глазами. – Слышал про вашего Кулибина, на амнистию настроился?

– Да, у Бородина характеристика положительная, рекомендовал его на УДО.

– И документы уже отправил?

– Да.

– Не боишься? Он ведь и здесь не сидит тихо, а на воле подавно будет бороться за справедливость.

– Какая к черту справедливость, десятый год человек сидит…

– Ты не спеши с выводами. Он так и не сдал государству деньги. А украден был миллион советских рублей!

– Стал бы он с такими деньгами 10 лет трубить на зоне от звонка до звонка! Правильный мужик, авторитет, его здесь уважают не за красивые слова, а за дело.

– Я знаком с его делом, из-за грифа секретности оно до сих пор полно слухов и тайн, были замешаны высокопоставленные начальники, а они до сих пор у власти. Кое-кто даже пошел на повышение по партийной линии.

– И что с того? Майор, они-то не сели, как Бородин…

– Полковник! Рекомендую не спешить с УДО, всегда можешь отозвать рапорт. Вызови ко мне, хочу потолковать.

– Вызывали, гражданин начальник? – приоткрыл дверь начальника колонии Марк Наумович.

– Вызывал. Вот познакомься, майор госбезопасности Шевелев из Москвы пожаловал, решил с тобой лично познакомиться.

Бородин напрягся, вспоминая «тесное» общение с чекистами во время следствия.

– Вот ты какой, Бородин! О тебе столько легенд рассказывают! Не уж-то и в правду на условно-досрочное метишь? Чайку выпьешь со мной?

– Спасибо, у меня свой есть в отряде.

– Такого, как у меня нет – зеленый, китайский, крупнолистовой. Я слышал, вы спец по дефициту, не можете не оценить вкус…

Шевелев достал из кожаного дипломата пачку зеленого чая, налил кипяток в две алюминиевые кружки, одним неприличным жестом указывая полковнику Дыханову удалиться, чтобы поговорить с зэком без свидетелей.

– Курить будете? Угощайтесь! – майор достал пачку Мальборо. – Представляете, с этого года на Кишиневской табачной фабрике стали производить лицензионные сигареты Мальборо…

– Спасибо, не хочу привыкать к роскоши.

– Не упрямьтесь, берите всю пачку, известно, в колонии сигареты подороже золотых монет царской чеканки, – Шевелев бросил табачную новинку прямо в тело Бородина.

– Благодарю.

– Зажигалка в подарок от Беспалова, берите, не стесняйтесь, он спрашивал о вас.

– Я, признаться, совсем позабыл о капитане…

– Да-да, капитан так и остался капитаном, в отставке уже, на пенсии.

– Рад слышать…

Майор повернулся к Бородину спиной, открыл жестяную банку китайского чая, заварил по две жмени в кружки, и пока тот прикуривал, тайком что-то сыпанул в банку импортного напитка.

– Осужденный Бородин, насколько я помню, вы так и не сдали государству ни копейки из украденных вами денег.

– У меня нет тайников, вы прекрасно это знаете, семья моя живет впроголодь…

– В эту сказку я никогда не поверю. Стоит вам условно освободиться, отыщите спрятанный клад и поминай как звали? Так ли вы заслуживаете УДО? Может, стоит в тюрьме устроить небольшую провокацию, в результате которой один зэк случайно пырнет другого?

– Угрожаете? Вам-то что я сделал? Зачем вашему ведомству портить статистику? Не тот случай, майор. Я не уголовник, просто человек, которому не повезло родиться в свое время.

– Да, я слышал, вы пытались бороться с системой, за что и пострадали. Мое ведомство здесь ни при чем… Пейте чай, Бородин, не стесняйтесь!

Марк Наумович хлебнул горячего зеленого чая.

– И правда, вкусный…

– Дарю… Я сегодня добрый… – чекист бросил в Бородина жестяную банку чая. – А пока и мне хотелось бы увидеть это чудо техники.

– Пойдемте, здесь недалеко, если полковник Дыханов разрешит.

Майор Шевелев с любопытством поглядел на овощерезку Бородина, работу которой продемонстрировал придурковатый человечек маленького роста по имени Борис. Прошелся по чистой кухне и разрисованной столовой, задержался на несколько минут в бараке, пообщавшись с Топором и несколькими зэками, а затем отправился в Москву.

Утро праздничного дня 9 мая 1981 года выдалось солнечным, но холодным. По лагерному репродуктору громко звучали бравые песни в честь Великой Победы над фашистской Германией. Топор, застилая шконку перед завтраком, на секунду блеснул на солнце лезвием и спрятал нож в рукав.

– Что, брат, счеты решил свести с Бородиным? – не вовремя пристал сосед по нарам.

– Не твое дело, сиди тихо, а то следом пойдешь… – огрызнулся Топор и направился на утреннюю перекличку.

В столовой он долго всматривался в движение по кухне, но кроме придурковатого Бориса долго никого не замечал. Наконец Бородин появился совсем рядом. Встав из-за стола, он направился к выходу, и Топор, оставив недоеденной пайку, шустро последовал за ним. Когда до жертвы оставался метр с небольшим, Марк внезапно весь почернел, упал на пол, а изо рта пошла пена. Топор и сам не понял, что произошло.

– Ты что, придурок? Ты что наделал? Ты его зарезал? Я видел у тебя нож! – подскочил сосед Топора и схватил того за грудки. – Скотина, знаешь, на кого ты руку поднял? Он ведь никому ничего плохого не делал…

– Да не я это, – пытался убедить скопившуюся вокруг толпу зэков Топор, – Не я!

– Что случилось? Кто это сделал? – подбежал сотрудник ВОХРа.

Разъяренные зэки тут же набросились на уголовника по кличке Топор, и в момент потасовки из его рукава выпал нож.

– В карцер его! – скомандовал дежурный вертухай.

Откуда ни возьмись на бездыханное тело Марка упал заплаканный Борис:

– Отравили, ироды, отравили! – тело маленького Бориса содрогалось от рыданий.

Марка похоронили еще до того, как жена Соня и родственники добрались на вертолете до безлюдного краешка земли. Почти два километра зэки с почетом несли гроб на руках. Чернота с лица Бородина исчезла, а появившаяся холодная бледность излучала спокойствие.

Соне, оплакивающей мужа, начальник лагеря полковник Дыханов выразил соболезнования и передал заключение врача, из которого следовало, что Марк Наумович Бородин, 1924 года рождения, осужденный на 15 лет за хищение социалистической собственности, скончался 9 мая 1981 года от инфаркта.

Насколько можно было верить заключению лагерного врача, если не было вскрытия, Соня не знала, как неведомы были ей и судьбы остальных фигурантов уголовного дела под номером 92 под грифом «совершенно секретно».

Под винтом вертолета простиралась то бесконечная водная гладь, то глухие непролазные болотные топи, то огромные сосны, способные уничтожить не одну человеческую жизнь, так похожую на жизнь муравьев…

Content

Ксения Бахарева
Кооп стоп
Криминальная драма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45