Ксения Бахарева

Кооп-стоп

© Ксения Бахарева, 2017

© Оформление. ИПА «Регистр», 2017

© Распространение. ТОО «Электронная книгарня», 2017

* * *

Все события, описанные в книге, являются исключительно плодом фантазии автора, все совпадения случайны.

Кооп-стоп

Криминальная драма

1

Утро Анне Ивановне далось мучительно. Еще с вечера она погладила Фиме постиранную накрахмаленную рубашку, старательно смастерила стрелки на брюках. Но как сейчас встать и приготовить мужу завтрак, когда невыносимо болит зуб? Всю ночь напролет эта боль не давала Анне Ивановне уснуть, как ни пыталась отвлечься она, считая до полчетвертого. И потом что только не делала – полоскала больной зуб настоем ромашки, прополисом, спиртом, как когда-то учила любимая тетя Клава, однако острая пронизывающая боль никак не унималась. С раскалывающейся головой Анна Ивановна усилием воли влезла в халат и, шаркая тапочками, двинулась на кухню ставить чайник.

– Фима, мне нужно к доктору!

В ответ из ванной комнаты только гремел брызгами душ.

– Ты слышишь, Фима, мне нужно к доктору! Ты будешь яичницу?

– Буду, Аннушка, мне глазунью!

– Ну конечно, про завтрак он сразу слышит, – пробормотала Анна Ивановна, доставая чугунную сковороду из духовки.

И колбасная нарезка из ароматных деликатесов на столе, и скворчащая глазунья, что глядела на Анну Ивановну во все три глаза, никак не могли унять зубную боль.

– Фима, мне нужно к доктору! – распалилась Анна Ивановна, глядя, как муж расправляется с яичницей.

– Аннушка, ты опять беременна?

– Очень смешно. Прошу тебя, позвони стоматологу!

– Анюта, ты же знаешь, какой сегодня день, у меня ревизоры! У тебя не будет машины!

– Разве нельзя взять другую?

– А может, ты вызовешь скорую? Или поедешь на троллейбусе?

– Ну как ты можешь, Фима! У твоей жены болит зуб, а тебе хоть бы что! Правильно говорила твоя мать, царствие ей небесное, что на тебе где сядешь, там и слезешь! У меня мысли путаются – да, я тебе не нужна, когда у меня возникают какие-то проблемы! Чтоб ты хоть на минуточку понял, что я не спала всю ночь, а все-таки встала и приготовила тебе завтрак! Господи, ну за что мне все это!

– Аннушка, только не надо волноваться! Я, конечно же, позвоню и пришлю за тобой машину!

Расправившись с завтраком, Фима нервно набрал номер телефона.

– Барышня, соедините меня с Рудольфом… Да, спасибо, жду.

Ожидая ответа, Фима надел белоснежную рубашку, галстук, застегнул запонки. Наконец на другом конце провода ответили:

– Алло, Рудольф у телефона!

– Рудик, это Фима Рыжиков, назначь время для моей жены! Сегодня! У нее острая боль!

– Фима, только завтра! Я не в городе!

– Черт знает что!

2

Выскочив из подъезда, Фима Рыжиков, едва успев намочить ноги от проливного утреннего дождя, юркнул в служебный автомобиль. «В эту весеннюю пору дождь не сможет омрачить обедню», – подумал Фима и коротко приказал водителю побыстрей рулить к заготовительной конторе. Фима спешил подготовиться к важной встрече с представителями партийной верхушки и будущими ревизорами. За окнами автомобиля мелькала молодая листва густо посаженных деревьев. Горожане, снующие туда-сюда по делам, мало привлекали мысли Фимы, как и дежурные фразы водителя. Фима настойчиво прикидывал в уме, чего, кому и сколько нужно успеть передать, чтобы погасить внезапно назревшую бурю. Он проделывал это сотни раз, раздавая подарки номенклатурным работникам разных мастей и ревизорам, готовым за продуктовый и коньячный паек поставить нужную подпись там, где требуется, не замечая ничего лишнего. Но сегодня Фиму почему-то не покидало необъяснимое чувство тревоги. И дело было вовсе не в том, что на природе, где предстоит встречать важных людей, скамейки будут мокрыми от дождя… Он давно уже ничего не боялся и спал крепко и спокойно, так почему же сегодня так муторно на душе? Неужто от того, что в прошлый раз на него положила глаз одна почтенная дама и он позволил себе лишнего? Можно было бы списать неуклюжую связь на алкоголь, но после дурацкого флирта дама несколько раз звонила в контору, явно добиваясь продолжения… Примерный доселе семьянин от подобной навязчивости старался убежать, но как бы не навредить делу грубым отказом?

Машина остановилась во дворе заготовительной конторы Оршицкого райпотребсоюза, Фима выскочил, забыв про кожаный портфель:

– Толян, жди, скоро поедем!

– Ефим Ильич, портфель!

– Ах да, спасибо, – Фима вернулся за забытым портфелем, мельком бросая взгляд на уже припаркованную «Волгу» начальства.

У входа в кабинет секретарша успела разложить пухлые свертки с провизией. Фиме оставалось дать команду рабочим на загрузку ящиков с французским элитным коньяком и приготовленной снедью для банкета на природе.

– Люсенька, сообразите что-нибудь этакое для того, чтобы постелить на скамейки, – все мокрое от дождя!

– Ефим Ильич, а может, ресторан заказать, он совсем рядом от вашего излюбленного места?

– Поздно, Люся, не успеем, – Фима на ходу прикинул, всего ли хватит для банкета, и приказал грузить продукты по машинам.

Майский дождь закончился весьма кстати, и весеннее солнце почти успело высушить молодую листву. Уже через полчаса слегка влажные скамейки лишь немного напоминали об утреннем ливне.

– Видать, и накрывать не придется лавки клеенками, скоро все высохнет… А вдруг как опять закапает? – прикидывал Фима, одновременно командуя грузчиками и официантами, нанятыми на обслуживание вечера на природе.

– Так, девчата, вот еще что: нарежьте мясных деликатесов, да не скупитесь! За хорошую работу и вам достанется! Черт знает что: стелить клеенку или не стелить…

Девицы в фирменных колпаках и передниках засуетились, нарезая фирменные колбасы, деликатесные рулеты и ветчину. Поодаль раздался звон бутылок редкого французского коньяка. Как бы опомнившись, Фима откупорил одну из них, налил рюмку и, морщась, занюхал лимоном:

– Французский, армянский – все из одной бочки!

Из-за поворота показалась 21-я «Волга».

– Ребятки, мигом заканчиваем, шеф едет!

Машина остановилась, и Фима по-лакейски отворил шефу дверцу:

– Марк Наумыч! Как я рад вас видеть! К приему высоких гостей все готово!

– Да ты, Ефим Ильич, я гляжу, уже тоже готов!

– Ну что вы, Наумыч, как можно, я, так сказать, только пробу снял. И что я вам скажу – армянский от французского, да еще отборного можно отличить только по внушительной цене!

За шефской «Волгой» прибыли несколько «Москвичей», и на открытую поляну гурьбой высыпали коллеги из Оршицкой районной потребкооперации.

– Фима, видать, сегодня не простые ревизоры пожалуют, раз ты тут так расстарался, – подал руку еще один Фима, он же директор районной заготовительной конторы Ефим Шлесинберг.

– Да уж, наш Наумыч толковый, хитрый и умелый, знает, с кем устанавливать связи, на кого опереться и кого подкормить в нужный момент для всеобщего нашего блага.

Через полчаса накрытые столы на вытоптанной поляне ломились от изысканных блюд, а собравшаяся вокруг партийная элита из области громко чокалась с устроителями импровизированного банкета на природе. Чуть поодаль томились ревизоры – после красивой вечеринки за городом позже им предстоит проверить Оршицкую районную потребительскую кооперацию на предмет всяческих торговых нарушений. На правах хозяина первым слово взял Марк Наумович.

– Дорогие друзья! Система потребкооперации в СССР создавалась для того, чтобы в сельской местности организовать настоящую торговлю, без дефицита, так сказать. Но наша работа – это не только склады, где хранятся закупленные у населения продукты, не только перерабатывающие цеха, скотобойни, колбасные цеха и магазины. Наша цель – создание огромной хозяйственной системы, в которой руководящая и направляющая роль принадлежит вам, мои дорогие гости! За вас!

После третьей рюмки первый секретарь Витебского обкома партии звонко звякнул рюмкой коньяка, зацепил вилкой сочную буженину и не сильно прожевывая молвил:

– Я слышал, что твой райпотребсоюз признан лучшим в Союзе. Мне даже по секрету сообщили, что скоро в гости к тебе сам Косыгин пожалует!

Наумыч от такой новости чуть не поперхнулся.

– Готов встретить высокое начальство на высшем уровне?

– Ну что вы, Владимир Николаевич, мы-то никогда не подводили, – затянулся сигареткой Наумыч.

– Только ты не вздумай курить при нем.

– Не выносит дыма?

– Легенды рассказывают про министра. Будто бы он бросил курить папиросы сразу после войны. И как-то, принимая построенную табачную фабрику где-то в Грузии, попросил у директора сигарету. Тот почтительно протянул высокому гостю пачку американских сигарет, которые курил сам. Косыгин внимательно посмотрел на директора, развернулся и уехал. Ему стало ясно, что фабрика высоким требованиям не соответствует, а ее директор явно на посту оказался по ошибке.

– Ну, мы-то точно на своем месте, и у нас американских колбас Косыгину никто не предложит! – парировал Марк Наумович под общий хохот коллег.

Тем временем Фима искал повод укрыться от глаз уже известной ему грузной дамы, сопровождавшей партийного руководителя области, однако, чем больше он старался ускользнуть, тем настойчивее не ведающая отказов женщина к нему приближалась:

– Ефим Ильич, ваше здоровье! – еще немного, и подвыпившая дама может просто повиснуть на Фимином плече.

– Минуточку, извиняюсь, я сейчас…

Фима ускользнул, чтоб опять не перебрать лишку и, пока при памяти, раздать драгоценные продуктовые наборы не менее драгоценным гостям. По давней традиции – чтобы и дальше работа спорилась, полагалось нагрузить высоких покровителей не только французским коньяком, но и отменной колбаской. И завтра, когда для реагирования на очередную анонимку прибудут ревизоры в потребительскую кооперацию и составят акты о мелких недостатках, они с легким сердцем и сытой душой подпишут необходимые бумаги, а в огромной системе по перемещению благ туда, где их нет, но есть деньги, все начнется сначала.

– Ну что ж ты весь вечер от меня уворачиваешься? – не успел Фима рассовать подарки для всемогущих желудков, как перед его грудью нарисовалась все та же грузная дама.

– Нет, ну что вы… просто занят немножко… Простите… прости, голубушка! – бормотал Фима, пытаясь вспомнить, как зовут навязчивую знакомую, с которой давеча на пьяную голову позволил себе лишнего.

– Как стемнеет, освободишься? – напирала партократка с пышной грудью и высокой куксой. Обливаясь потом, столбенея, Фима изо всех сил старался придумать хоть какую-нибудь отмазку, но, так ничего и не придумав, безнадежно выдохнул:

– Да, дорогуша, как стемнеет, непременно… освобожусь.

Ловко затесавшись между многочисленной жующей публикой, Фима устремился искать водителя, ибо он не настолько пьян, чтобы и дальше совершать глупейшие поступки. И потом, Рыжиков всегда был примерным семьянином, прекрасно обеспечивающим семью. «Боже мой, ну как можно? Променять красавицу Аннушку на эту огромную бабу-цербера, да еще с такими связями! Скандала не оберешься!»

Неожиданно быстро уносившему ноги бедняге на глаза попался Ефим Шлесинберг, и это могло стать спасением. В свои 38 лет тезка так до сих пор и не женился, поскольку все детство, отрочество и юность был маменькиным сынком, а когда внезапно родительницы не стало, самостоятельно найти спутницу жизни оказалось выше его сил. Нравились ему в основном женщины властные и рослые, слегка напоминающие маменьку, но подойти к ним всегда не хватало духу.

– Тезка, я могу помочь тебе со свиданием с одной напористой партийной дамой средних лет, при хорошей должности и связях?

– Хорошенькая?

– Ну разве это главное? Вспомни, когда в последний раз ты ходил на свидание? Пять или десять лет тому назад? – Фима старался бить по самому больному комплексу Шлесинберга. – Прямо сегодня, как стемнеет, у того дуба тебя будет ждать ОНА! – в этот момент Фима заметил водителя и, не дожидаясь ответа, ринулся в его сторону.

– А как ее зовут? – успел вдогонку прокричать Шлесинберг.

– Вот и познакомишься, – садясь в служебный автомобиль, сказал Фима, но маменькиному сынку уже не суждено было это услышать. – Домой, Толян, живо! Устал что-то я сегодня.

3

Сутки напролет промучившись от зубной боли, Анна Ивановна, вынужденная ожидать визита к врачу до завтра, в конце концов нашла в закромах мужа дорогой коньяк и, осушив половину бутылки, уснула на диване.

К своим годам ухоженная женщина в самом расцвете сил добилась всего, чего хотела, – тихого и обеспеченного замужества, которое позволяло не работать и наслаждаться жизнью.

Ее отец, талантливый и остроумный театральный режиссер, умер, когда девочке едва исполнилось десять. Оставшись с двумя детьми на руках, мать Аннушки недолго думая, чтобы как-то свести концы с концами, одну комнату в столичной трехкомнатной квартире сдала квартирантке, студентке института иностранных языков. Жилица была невероятно стройна, красива и ухоженна, но главное – она одевалась в самые модные импортные вещи, чем вызвала в маленькой Аннушке не только восхищение, но и простую женскую зависть. Каждой клеточкой души девочка ненароком наблюдала за студенткой и училась искусству ухаживать за волосами и кожей. Самое райское время было, когда квартирантка отправлялась в институт – тогда Аннушка проникала в ее обитель, брала косметику, духи и устраивала примерки всего того, что висело в шкафу. Когда девочке исполнилось тринадцать и она стала похожа на девушку, чопорное материнское воспитание не смогло сломить вырывающийся наружу дух экстравагантного авантюризма, который, по всей вероятности, она унаследовала от отца.

Аннушка забралась в чужую обитель тот час же, как только квартирантка уехала на каникулы в Сочи. Черное шикарное платье с четко очерченной талией и летящий роскошный подол, напоминающий раскрывающихся бутон цветка, высокий каблук, изысканный желтый плащ и писк сезона – миниатюрная шляпка – вмиг добавили шарм к умело накрученным локонам, искусно нанесенной декоративной косметике, превратив неуклюжего тринадцатилетнего подростка в обворожительную даму лет двадцати пяти.

В свой первый выход в свет, отправившись в центр Минска к институту иностранных языков, ибо в ее понимании только там можно было встретить настоящего английского денди, Аннушка тут же познакомилась с усатым студентом четвертого курса в однобортном пальто с бархатным воротником. Будущий переводчик Валерий совсем недавно вернулся из Лондона, где на протяжении двух месяцев не без протекции отца-дипломата проходил практику. Денди отметил Аннушкину экстравагантную внешность и тут же пригласил на свидание. Целую неделю тринадцатилетняя школьница входила в роль и пудрила мозги студенту четвертого курса, бегая на свидание в разных обновках «француженки» из местного иняза, пока на пути не повстречалась соседка Алла из десятого класса, по уши влюбленная в Валерия с прошлого лета, в бытность пребывания в пионерском лагере, где «лондонский денди» подрабатывал в качестве вожатого. Усатый рослый парень в модном слегка расклешенном пиджаке из темного сукна и белоснежной рубашке весьма симпатизировал Алле, но встречаться с десятиклассницей наотрез отказался по причине ее несовершеннолетия.

Когда страшная тайна актерского мастерства тринадцатилетней Аннушки раскрылась, обманутого Валерия и след простыл. А вскоре вернулась из Сочи квартирантка и обнаружила на своих одеждах признаки чужой носки. Ларчик закрылся просто, потому что студентка съехала на другую квартиру.

Однако Аннушка тосковала недолго. Окончив восемь классов минской средней школы, она окончательно вышла из под маминого контроля, сбежав в Москву. Три месяца гастролировала девчонка, покупая и продавая с наваром заморские шмотки, пока, наконец, за фарцовку не угодила за решетку. Из колонии для несовершеннолетних Аннушка была выслана в районный городок под названием Оршица, где вскоре познакомилась с Фимой, очаровала его и вышла замуж, родив двух прелестных детишек. Через несколько лет Фима стал заведующим овощным складом Оршицкой районной заготовительной конторы, и теперь у Аннушки появилось все, о чем можно было только мечтать: парижские журналы мод и великолепная модистка в ателье, шубы, кольца, чешский сервиз и мебельный гарнитур. К тому же няня, присматривающая за детьми на даче в Молдавии, освободила Аннушку на полгода и от воспитания отпрысков. Единственное, что мешало и удручало женщину в эти дни, – это зубная боль.

Фима, обнаружив спящую жену на диване рядом с полупустой бутылкой коньяка, заботливо перенес ее в спальню и укрыл одеялом. Завтра водитель Аннушку отвезет к Рудику, а Рудик все всегда делает хорошо, потому что Фима тоже Рудику весьма полезен.

– Принес, что я просил? – с порога вместо привычного приветствия спросил у Фимы Рудик, одновременно указывая Аннушке на кресло стоматолога. – Я договорился, ваш доктор придет через минуту!

– Обижаешь, как можно забыть, держи! – протянул Фима небольшой сверток из грубой льняной ткани. Рудик еле заметно развернул его, утвердительно кивнул. В этот момент зашел стоматолог и занялся больным зубом Аннушки.

– Иди работай, через час водителя пришлешь за женой!

Когда-то Рудольф Раскин служил простым чиновником райисполкома небольшого сибирского городка, что позволило ему через несколько лет по блату устроиться на более прибыльную должность заведующего продуктовой базы. Но навыков в торговом деле Рудику не хватило, и за растрату он получил 10 лет колонии. От звонка до звонка отсидев в местах не столь отдаленных, уже на свободе он сделал себе новый паспорт для того, чтобы переехать в другой город и с легким сердцем заняться новой специальностью зубного техника, которую от нечего делать приобрел на зоне. И теперь Раскин занимался тихой нелегальной практикой в Оршице, покупая золото для коронок у частных лиц, потому что хорошо знал, что золотые червонцы царской чеканки, которые принес Рудику Фима, – был, есть и будет лучшим материалом для зубных коронок.

4

Марк Наумович Бородин, несмотря на вчерашнее застолье на природе, в конторе Оршицкой райпотребкооперации был к семи утра. В конце месяца спущенный с верху план горел, и, как всегда, хозяин спасал положение – надо было срочно ехать в столицу в головное предприятие выбивать дефицит. Личный водитель уже подготовил служебную «Волгу» к далекому маршруту, заботливо помыв и заправив, потому что твердо знал: к девяти часам они непременно должны прибыть в столичный Коопсоюз.

Скромный детдомовец Саша пришел в потребкооперацию в 20 лет, первых два года поработал за баранкой грузовика, но потом неожиданно был замечен и переведен на «Волгу» в качестве личного водителя шефа.

Надо сказать, что Наумыч давно относился к своему водителю по-отечески. И не только потому, что тот был круглым сиротой, этот факт, конечно же, накладывал свой отпечаток, но не был главным. А главное было то, что Бородин всегда мечтал о сыне, которому можно было бы передать по наследству дело всей жизни. Но не случилось – любящая жена Соня подарила ему трех очаровательных дочерей. Трудно было представить, что когда-нибудь прелестные изящные барышни смогут подхватить весьма тяжелую торговую ношу. С первых дней появления Саши в конторе Марк узнавал в нем себя молодого, без чьей-либо поддержки, голодного до любой работы. Вот и сейчас, сев в машину, тут же заботливо спросил:

– Успел поесть?

– Не волнуйтесь, Марк Наумович.

– Знаю, что голоден, вот, возьми, мне тут жена докторской колбаски положила. Нам с тобой на дорожку.

– Спасибо, Марк Наумович!

Саша начальника уважал безмерно, потому как, несмотря на высокий пост, был он настоящим трудягой и простым мужиком, хоть порой общался с самыми разными уважаемыми людьми и надутыми от собственной значимости шишками.

По пути они на ходу перекусили, запили питьевой водой и аккурат к началу рабочего дня оказались в столице.

– Ну не знаю, как тебе план спасти, Наумыч, не знаю! – кричал председатель Коопсоюза в ответ на настойчивые предложения Бородина.

– Ну посмотри бумаги, Николаич, мне позарез надо, может, где-то что-то и отыщется!

– Ну нету! – продолжал орать Николаич, когда зазвонил громадный черный телефон.

– Соколов слушает. Где? Почему не отправили? Для кого оставляли?.. А что мне теперь с этим делать? Вы за это ответите!.. Черт знает что такое! – председатель положил трубку и несколько секунд размышлял молча, глядя в грустные глаза Бородину.

– Что случилось?

– Два вагона водки застряли! Постой… Ты в рубашке, что ли, родился? Договоришься с Климовичами? К утру справишься?

– Николаич, какой вопрос, выписывай!

С выписанными накладными Марк Наумович с Сашей пулей полетели в Климовичи, там договарились об экстренном переводе застрявших по неизвестной причине двух груженных водкой вагонов, и к следующему утру груз был в Оршицком райпотребсоюзе. Оставалось лишь развезти ящики с сорокаградусной по магазинам города. Так что и в этот раз, впрочем, как и всегда, нарисованный в неких высших утопических социалистических мечтах и спущенный до низу план был выполнен.

Следующим утром работавшие на предприятии ревизоры выявили в кассе райпотребсоюза большую недостачу. Стало понятно, что простым подписанием акта в этом случае не отделаешься. Фима шел по коридору, чтобы сообщить Бородину неприятное известие, но неожиданно столкнулся с Ефимом Шлесинбергом.

– Ну как свидание, тезка?

– Даже разговаривать не хочу с тобой!

– А что случилось? Тебе не удалось познакомиться поближе?

– Вера Андреевна передавала тебе горячий привет с обещаниями, что тебе отныне не поздоровится. Она не привыкла, что какие-то мужики ей отказывают!

– Вспомнил! Вера Андреевна, как я мог забыть! Я-то думал, ты меня заменишь!

– Слушай, мы же тезки, а не молочные братья! Как видишь, незаменимые есть, так что неприятности тебе обеспечены…

– Да ладно! – отшутился Фима, но на душе его сразу стало гадко и тревожно. «Эта Вера Андреевна может мне испортить всю обедню! Вот ведь влип: казнить нельзя помиловать, понимаешь!» – подумал Фима, открывая дверь начальства.

– Наумыч, тут ревизоры выявили недостачу в магазине.

– Сколько?

– Тысяча рублей с копейками.

– Как такую сумму можно не заметить, ты мне скажи? Кто бухгалтер? – вскипел Бородин в виду глупейшей безалаберности на ровном месте.

– Вильма Акулина.

– Пусть придет ко мне. Вот что: надо будет, Фима, по родственникам поездить, деньги собрать, чтоб погасили срочно, нельзя до суда доводить. Нет, постой, я сам поеду!

– Как скажете, Марк Наумович!

Председатель Оршицкого райпотребсоюза, дождавшись Вильму Акулину, тут же вышел из конторы, чтобы отправиться к ее родным дядям и тетям– убеждать собрать деньги для срочного погашения недостачи и недоведения дела до суда.

– Садись в машину, счетовод! Разве так дела делаются? Как можно не досчитаться тысячи? – шеф не кричал, но от низкого и в то же время убийственного его тона бросало в дрожь.

– Извините меня, я не знаю, как это… – всхлипнула Вильма, а Бородин уже не слушал, отстраненно наблюдая за благоухающим бело-розовым садом, разведенным прямо у ворот потребительской конторы.

– Смотри, Сашка, как яблони цветут в этом году! Будет знатный урожай!

С детства он любил цветущие сады, еще с тех времен, когда маленьким мальчиком довелось ему отдыхать у родственников на даче в Кунцево. И стоял там на горе двухэтажный деревянный особняк со всеми коммунальными удобствами. До революции это была дача банкира Адольфа Юнкера, а при советах там соорудили сельсовет. Особняк совсем не был похож на неказистую деревенскую избу, к которой так привык Марк. Величественная постройка изобиловала множеством открытых резных террас, на которых взрослые степенно пили чай, наслаждаясь ароматами цветущих плодовых деревьев. Как-то с мальчишками залез он в сад за яблоками. Марк испугался поначалу, что влетит от изловившего его сторожа, другим-то удалось убежать, однако старик отвел мальчишку на террасу, где смотрители сельсовета напоили Марка чаем с вареньем да угостили яблоками. На всю жизнь Марк запомнил тот стыд, который он испытал за, казалось бы, невинное воровство яблок.

Сам Марк Наумович Бородин родился в бедной еврейской семье в белорусском местечке Славное через пять лет после Октябрьской революции. Родители его, простые труженики, без академических степеней и образования, слыли честными, добрыми и порядочными людьми. Шестерых детей, в том числе одного приемного, воспитывали в тяжелом труде. Марк с малолетства ездил с отцом пилить деревья для заготовки дров, косить сено, а сестры помогали матери в домашней работе. Как только началась война, девятнадцатилетний Марк, не дожидаясь грядущей оккупации Беларуси, моментально организовал отъезд родных на телеге с единственным узелком пожитков. Большой дружной семье пришлось покинуть дом с нажитым добром и скотиной, чтобы три месяца скитаться по лесам, прячась от фашистов и спасаясь от бомбежек. В конце концов семья Захара Бородина оказалась в эвакуации в Курганской области, а Марк с семью классами образования и полученной специальностью слесаря ушел на войну защищать Родину. За ним последовали приемный брат и сестра Соня.

Марк служил в разведроте, на фронте вступил в ряды КПСС. Освобождал Украину, Румынию и Венгрию, дошел до Берлина, и когда худой и лопоухий парень с глубокими большими черными глазами вернулся домой, на его груди сияли три медали и орден «Красная звезда». Оказалось, что во время войны дом в поселке Славное разбомбили, и вернувшейся из эвакуации семье пришлось на несколько месяцев поселиться в холодной землянке. Вскоре Марк стал председателем колхоза, поступил на заочное отделение Московского кооперативного техникума и женился на скромной девушке, которая в годы войны тоже бесстрашно сражалась с врагом. У Марка Наумовича и его жены Сони родились три дочери.

Талантливого руководителя, настоящего хозяина трудно было не заметить. Став председателем Толочинского райпотребсоюза Витебской области, Бородин очень скоро вывел некогда убыточное предприятие на ведущие рубежи. И тогда Марку Наумовичу предложили возглавить Оршицкий райпотребсоюз. Но ему ли бояться начинать все сначала?

Председатель Оршицкого райпотребсоюза объездил с водителем три семьи родственников кассира Акулиной, страстно убеждая их помочь Вильме избежать наказания и погасить выявленную недостачу. Кто сто рублей, кто двести– так и собралась половина необходимой суммы. Остальное Марк Наумович приказал доложить из своего личного «фонда».

– Давай, Сашка, заглянем в заготовительную контору!

5

Заведующий овощным складом заготовительной конторы Ефим Ильич Рыжиков, услышав дребезжащий звонок телефонного аппарата, долго смотрел на него в раздумье: снимать трубку или нет. И все же настойчивость абонента взяла верх.

– Алло, Рыжиков у аппарата!

Услышав знакомый грубый женский голос, Фима вспотел.

– Да, Вера Андреевна, простите великодушно, позавчера я чертовски устал и заснул прямо в машине… Да не вру я… Ну зачем вы так? Помилуйте, голубушка…

Фима положил трубку, опустившись на стул. «Вот привязалась, как банный лист к мокрой заднице. И не похож я на мужчину ее мечты. Чего ей надобно? Отомстит она мне… как же», – бурчал себе под нос Фима, не заметив, как в кабинет зашел Бородин.

– Что, Фима, какие проблемы?

– Доброго здоровьица, Марк Наумыч, все хорошо.

– Огурцы привезли?

– Конечно!

– Веди! Показывай!

На овощном складе пахло свежестью – в небольших деревянных ящиках красовались крепкие весенние зеленые огурчики с пупырышками, появившиеся в заготовительной конторе на несколько недель раньше других регионов. В стране тотального дефицита система кооперации при умелом руководстве давала неплохие результаты.

– Сегодня же, Фима, отгружай и пускай в торговлю! Проконтролируй! Кто там тебе жизнь омрачает?

– Так я это, глупость по пьянке сморозил…

– Почему-то я не удивлен? Сам разберешься?

– Да-да, разберусь, не волнуйтесь!

– Смотри мне, глупость он сморозил! Меньше на баб заглядывайся при жене-красавице! Вот что: пока я по делам поезжу, ты тоже в командировку отправляйся, к празднику надо затариться, фонд пополнить, так сказать.

И правда, после обеда заслуженный работник советской торговли и общественного питания, обладатель двух почетных грамот Верховного Совета БССР Марк Наумович Бородин вместе со своим верным водителем отбыл в далекую поездку в Закарпатье. Путь предстоял неблизкий – руководителя, сумевшего за несколько лет из отстающего Оршицкого райпотребсоюза сделать самое передовое предприятие в системе кооперации СССР, пригласили на праздник кооператоров в Ужгород. Родись этот человек в другое время и в другой стране, заработал бы миллионы. А пока и ему было чему поучиться у коллег, живущих в приграничных западных районах Советского Союза.

За окном мелькали свежие луга, серые деревенские постройки, их сменяли глубокие белорусские леса и озера.

– До чего красиво, Сашка! Глаз не оторвать! И почему в такой богатой стране люди живут, как будто рук и ног у них нет?

– Почему же нет?

– В магазинах такое убожество, везде пустые полки и сплошные дефициты! Чего проще навести порядок в народном хозяйстве, ведь четверть века прошло, как война окончилась!

– Наумыч, это только у вас, если запланировали прирост полтора процента в год, он и получается. А другим ведь ничего не надо, только б на диване лежать!

– Ну, ты-то не лежишь на диване, всю жизнь, почитай, баранку крутишь!

– А мне скучно лежать на диване, хочется что-то доброе делать!

По мере продвижения на запад скромные деревянные белорусские хаты сменились традиционными украинскими с крышей, покрытой соломой, камышом или мелкой дранкой. Все чаще рядом с сооружениями традиционного крестьянского двора теперь встречались церкви, сельские управы да корчмы. Марк Наумович то и дело просил водителя остановиться, чтобы сфотографировать причудливые четырехскатные крыши на стропилах, которые крепились на венцы сруба, или на продольных балках, положенных поверху стен.

– Ты смотри, Сашка, какая красотища, я мечтаю вот такую избу построить у нас да корчму в ней сделать! А вкусно-то как готовят! – восхищался Бородин, отобедав с водителем в придорожном кафе с высокой и крутой крышей и искусно украшенной галереей – пристройкой вдоль стен.

– Да, удачно постройка вписалось в окружающую среду, и мельница рядом и церковь! Ничего не скажешь! А вкусно, потому что не воруют, а готовят, как для себя!

Магазинчики вдоль приграничной трассы в Хусте, …Заречье и Мукачево впечатлили настолько, что Марк Бородин тут же пообещал себе поднять оршицкие пункты общественного питания на небывалый доселе европейский уровень.

Проехав без малого 20 часов кряду, командированные граждане остановились в гостинице в Ужгороде, чтобы утром стать участниками праздника кооператоров, основанного Международным кооперативным альянсом еще в апреле 1922 года, а заодно и перенять опыт Закарпатского облпотребсоюза на многочисленных предприятиях с мощным экономическим потенциалом.

Поближе познакомившись с закарпатскими коллегами, разумеется, Бородину захотелось посетить профильные магазины и рестораны, кондитерские цеха, производственные, перерабатывающие и заготовительные структуры, а вместе с ними заглянуть и на скотобойные пункты и рынки. Но определенно главная задача Бородина была в том, чтобы лично и напрямую, в обход так сказать планового директивного хозяйства, договориться о первоочередных поставках в Оршицкий район овощной и мясной продукции Закарпатья и без лишних свидетелей рассчитаться за поставленные ранние огурчики.

6

– Аннушка, я дома! – с порога крикнул Фима. – Собери мне саквояж, меня в командировку отправляют!

– Куда, Фимочка, на этот раз? – вышла на крик Анна Ивановна.

– В Кишинев!

– О! Привези мне коньяка! И что-нибудь красивое… Да и к детям непременно заедь!

– Я как раз за коньяком туда и направляюсь, но к детям вряд ли успею.

– А ты постарайся!

– Хорошо, Аннушка, я попробую, – не стал спорить Фима по причине отсутствия времени и бесполезности дальнейших пререканий.

Несколько лет назад Марк Бородин для непомерных аппетитов чиновников создал так называемый «благотворительный фонд Бородина» в пользу власть имущих. И теперь перед грядущими праздниками подчиненные Бородина для пополнения этого «фонда» командировались в соседние республики для покупки икры, осетрины и настоящей воблы, отборного коньяка и главного атрибута советского чиновника – ондатровых шапок. На этот раз по заданию шефа Ефиму Ильичу предстояло пополнить складские запасы французским коньяком.

Со своим бессменным водителем Фима быстро доехал до Кишинева, в котором уже полным ходом буйствовали краски лета, и затарился дефицитным коньяком. Неожиданно быстро справившись с поставленной задачей, Фима успел-таки повидаться с детьми, радостно повисшими на отце из-за длительного расставания. Привязавшаяся к детям няня, Нонна Марковна, угостила Фиму отличным белым виноградным вином и изысканной долмой в виноградных листьях.

Уплетая за обе щеки, Фима думал: «Как же хорошо детям на свежем воздухе отдыхать, питаться свежими овощами и фруктами, но все же надо бы домой их забрать, а то совсем отвыкнут от родителей». После чашки чая с вишневым вареньем, однако, Фима отправился на важную встречу с давним знакомым – антикваром.

– Фима, сколько лет, сколько зим!

– И не говорите, Владимир Карлович! Как здоровье, как жизнь?

Фима по-свойски юркнул за разноцветную занавеску, отделяющую антикварную лавку от приватного уголка хозяина.

– Твоими молитвами, кряхчу по-стариковски…

– Чем порадуете, Владимир Карлович?

– Есть для тебя кое-что, оставил, как будто знал, что приедешь.

Старик подошел к старому видавшему виды комоду и, снимая с шеи шнурок с ключом, выдвинул верхний ящик. В банке из-под башкирского меда под солнечным светом блеснули золотые монеты.

– Червонцы царской чеканки 1867 года.

Присвистнув от удовольствия, Фима принялся разглядывать антикварное золото.

– И сколько здесь?

– Тридцать три червонца. Будешь пересчитывать?

– Ну зачем же, Владимир Карлович, как можно вам не верить?

Рассчитавшись с антикваром, Фима заботливо завернул банку из-под башкирского меда в грубую льняную ткань, сунул сверток в саквояж и поспешил к машине.

7

И опять Марк Наумович, вернувшись в пятом часу утра из командировки в Закарпатье, в восемь уже был на работе. По обыкновению, если он слишком поздно возвращался из дальней поездки, приказывал личному водителю выспаться, а сам в контору шел пешком. Сегодня должен был приехать очень важный гость со свитой, и нельзя ни в коем случае ударить лицом в грязь. Передовое производство – Оршицкий райпотребсоюз планировал посетить Косыгин.

Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, вопреки расхожим мнениям, больше любил заниматься не политикой, а экономикой, хотя на вершину государственной власти его поднял самый настоящий политический «дворцовый переворот» в октябре 1964 года, когда от руководства был отстранен Никита Хрущев. Начав трудовую деятельность в потребительской кооперации, Косыгин считал необходимым реформировать всю советскую экономику, сделав ее более свободной для проявления всяческой инициативы. Для претворения задуманного в жизнь он начал проводить довольно успешную реформу, которая и получила название «косыгинской». Эта передовая реформа была рассчитана на значительное расширение самостоятельности предприятий, возможность материального стимулирования труда и, наконец, децентрализацию планирования. Что бы впоследствии ни писали историки, восьмая пятилетка 1966–1970 годов оказалась самой успешной в советской истории, получив гордый эпитет «золотая». Именно Косыгину удалось наладить массовое производство товаров широкого потребления, тем самым впервые после победы над фашизмом сместив акцент с военной тематики производства.

Марк Бородин провел высоких гостей во главе с Алексеем Николаевичем Косыгиным по районному потребсоюзу, показывая складские помещения, производственные заготовительные и колбасные цеха, магазины и кафе. Косыгин был сдержан, иногда резок в высказываниях, но весьма прост и не любил словопрений, восхвалений и подхалимства. Простота Косыгина была не наигранной, а сутью его как человека. И дело было не в том, что он питался в кафе вместе со всеми, а в его поведении, обращении с окружающими.

Была еще одна черта – интеллигентность, которая отличала Косыгина от многих партийных деятелей. Без пресловутого хамства власть имущих. Та же интеллигентность отличала и Марка Бородина. Глубокий взгляд больших черных глаз был спокоен, казалось бы, при любых обстоятельствах, даже при встрече самой высокой делегации. К тому же нос с горбинкой придавал некий аристократизм.

Разумеется, они понравились друг другу. Вечером в ресторане, закрытом на спецобслуживание, Косыгин настойчиво отпустил партийную свиту, утомившую пустопорожней дискуссией на тему роста потребительской кооперации. Он был немногословен, его эрудиция, основанная на колоссальном опыте, позволяла быстро ориентироваться в обсуждавшихся вопросах. Единственное, чего ему не хватало, так это знания сельского хозяйства. Да он этого и не скрывал.

– Ты, Марк Наумыч, здесь как настоящий хозяин. Все-то у тебя налажено, коллектив слаженный, прибыль стране отличная и народ кормишь. Как это тебе удается?

Марк Бородин только хмыкнул в ответ, пожимая плечами. Близко посаженные большие большие глаза не радовались нечаянной похвале, напротив – они источали некую-то невиданную почти собачью тоску, как будто только ему было ведомо, в какой тупик идет набравший бешеную скорость поезд.

– Алексей Николаевич, можно я спрошу? Почему в нашей стране так стремительно развивается дефицит? – поинтересовался Марк Наумович.

– Все непросто. Видишь ли, рост благосостояния граждан оказался выше роста производства потребительских товаров, что и вызывает дефицит. К тому же мои противники в советском руководстве считают реформы экономики едва ли не отходом от ленинских принципов.

– А как же тогда быть с программой КПСС перехода к коммунизму к 1980 году?

– Меня это не касается, я в этом деле не участвовал.

– Но цифры-то откуда взяли? Ведь это же должно было через вас проходить?

– Нет, со мной не советовались.

– По-вашему, есть другие цифры?

– Какая разница, мы все равно не выполняем то, что написано.

– Тогда откуда взялся 1980 год?

Косыгин, не любивший ни Хрущева, ни Брежнева, лишь молча указал пальцем на потолок и перевел тему:

– То, что я увидел сегодня, меня порадовало. Слышал много, теперь увидел. Твой райпотребсоюз стал самым передовым в стране, и я намерен представлять твою кандидатуру на звание Героя Социалистического Труда.

Марк Наумович был польщен. Не то чтобы он стремился к наградам, но то дело, за которое он радел, которому он отдавал лучшие годы жизни, рано или поздно должно было дать плоды.

8

Вера Андреевна долго думала, как отомстить зарвавшемуся работнику райпотребкооперации Фиме, который так грубо отверг ее притязания. И придумала. Будучи на ответственной партийной работе, она имела определенный вес в прямом и переносном смысле слова. Вера Андреевна направилась в ОБХСС к знакомому старшему оперуполномоченному Вячеславу Горунову. Фронтовик, танкист, человек старой закалки не сможет равнодушно пройти мимо воровства в Оршицком райпотребсоюзе. А в том, что оно имеется, Вера Андреевна не сомневалась: она не однажды присутствовала на загородных посиделках, в которых отборный коньяк лился рекой. На трудовые доходы так не погуляешь.

Когда-то Вера Андреевна работала учителем русского языка в элитной советской школе. С годами обретя не только громогласный тембр голоса, но и внушительные формы, она завоевала непререкаемый авторитет, и ее продвинули по партийной линии по совместительству на должность секретаря партийной школьной ячейки. Вера Андреевна уже мечтала выстроить дальнейшую карьеру и дослужиться до директорства, а может, и того лучше – перейти в роно, как все внезапно оборвалось. Некая свободолюбивая ученица седьмого класса в своем сочинении на тему «Мой нелюбимый предмет» написала, что, дескать, ее учительница, то бишь она, Вера Андреевна, избила девочку линейкой по голове до крови, и отныне школьница не только боится учителя, но и ненавидит сей предмет. Разумеется, Вера Андреевна поставила за сочинение двойку и красным жирным фломастером на две страницы дневника оставила увесистую запись с требованием родителям срочно зайти в школу. Вскоре родительница возмутительницы спокойствия в школу пришла, и, не устраивая скандала, вывела Веру Андреевну на чистую воду, поскольку была главным редактором на телевидении. Нескольких точных фраз о крайне перевозбужденном состоянии педагога, оставляющего свои замечания размашистым почерком ярким фломастером на две страницы, оказалось достаточно, чтобы убедить учителя русского языка отойти от нападок. В результате Вера Андреевна получила строгий выговор с занесением в личное дело, перевыборы с должности секретаря партийной ячейки и предложение на увольнение по собственному желанию.

Однако не зря в народе говорят, что беда не приходит одна. Уволившись с работы, Вера Андреевна в неурочный час пришла домой и застала мужа, профсоюзного лидера камвольного комбината, в постели с молоденькой особой, время от времени исполнявшей обязанности его секретаря. Простить измены безвольному мужчине вдвое меньше ее ростом Вера Андреевна не смогла, но договорилась с использованием небольшой долей шантажа, что о разводе не может быть и речи, однако пусть муж идет куда хочет и живет с кем хочет, но непременно устроит ее на работу в каком-нибудь райком партии. Так бывшая учительница сначала оказалась в окружении районных партийных начальников, а вскоре и вовсе добилась повышения и перевелась в область.

Открыв кабинет старшего оперуполномоченного Горунова, Вера Андреевна с порога громогласно обрушила ворох информации:

– Ты должен их проверить, там такие махинации, там такие деньжищи, ты себе не представляешь, Вячеслав Николаевич!

– Вы о чем это, Вера Андреевна?

– Как о чем? Об Оршицком райпотребсоюзе!

Вячеслав Горунов, хлебнувши чаю, поперхнулся:

– Как об Оршицком райпотребсоюзе? Известно ли вам, что я уже пытался не раз проверять их работу, но все всегда сводится к тому, что нет там никаких нарушений! И потом, знаете ли вы, что Бородина лично Косыгин представляет к награде – званию Героя Социалистического Труда!

– А когда это нас останавливало? Что, герой не может быть вором?

– Не может. Тогда это – не герой. Это я вам как фронтовик говорю. У меня нет никаких серьезных фактов, а интуицию к делу не пришьешь!

– Достану я тебе внушительные факты! Обещаю!

Вера Андреевна, удовлетворенная придуманным планом мести, уплыла восвояси, и ее нисколько не заботило, что отомстить она хотела только Фиме, а тут под раздачу могли попасть, если попадут, абсолютно все работники райпотребсоюза.

9

Свой коллектив в Оршицком райпотребсоюзе Бородин подбирал долго и тщательно, полагаясь не столько на личный опыт и интуицию, сколько на то, насколько можно было доверять подчиненному. Сам он работал не покладая рук, этого же обычно требовал от других. Это где-то там, за забором райпотребкооперации люди работали за одну зарплату независимо от того, сколько труда вкладывал тот или иной человек в дело. А Марк Наумович с детства верил в лозунг «Кто не работает, тот не ест», хорошо понимая, что при равном распределении дохода нельзя добиться ни проявления инициативы, ни творческого подхода, ни – сверхурочной прибыли.

Как настоящий хозяин своего дела, ранним утром за рабочим столом Бородин планировал день.

Как только Вячеслав Горунов доложил руководству о результатах проверки Оршицкого райпотребсоюза, об этом тут же стало известно Егору Владимировичу Дунаенко, прокурору Витебской области.

– Марк Наумович, к вам Дунаенко! – внезапно нарушил тишину кабинета голос секретаря по селектору.

– Проси.

«Принесла нелегкая», – пронеслось в голове у Марка Наумовича. «И все же одно дело работать не покладая рук, а другое дело пробиться по партийной линии наверх и превратиться в пиявку, крепко присосавшуюся к крупной рыбе».

– Ну, здравствуй, Марк!

– Доброе утро, надеюсь, с хорошими вестями, Егор Владимирович?

– Ну как сказать… Тут очередная жалоба на тебя пришла. И мои рьяные бульдоги уже что-то накопали на твою кооперацию.

– Что на этот раз?

– Ну ты же знаешь, все как обычно. Людям глаза колет, если кто-то лучше них живет.

Прокурор области Егор Владимирович Дунаенко уже не раз клал на стол Бородину рапорты своих подчиненных, основанные на обычных анонимках. В очередной раз Марк Наумович, пробежав глазами новый пасквиль, тяжело вздохнул:

– Тебе как обычно?

– Можешь еще что-нибудь добавить, у супруги день рождения на носу.

Марк Наумович достал талмуд из нижнего ящика стола, открыл его на середине и что-то пометил карандашом. Молча нажал клавишу на селекторе.

– Люсенька, скажите, Фима вернулся из Молдавии? Привез? Ну хорошо, тогда просите Бельковича ко мне!

Через несколько минут в кабинет постучался шарообразный Иосиф Моисеевич Белькович, заготовитель конторы.

– Звали, Марк Наумович?

– Да. Отпусти Егору Владимировичу из фонда, все как обычно, да еще добавь пару бутылок коньяка.

– Дело сделано. Что-то еще? – безнадежно усталыми глазами посмотрел Бородин на прокурора.

– Нет, нет, спасибо, дорогой, не волнуйся, все будет шито-крыто.

Белькович проводил прокурора на склад. Взяв журнал, мужчина выписал полный набор дефицита за счет «фонда». Егор Владимирович, прихватив полный саквояж, исчез довольным. Очередной отказ в возбуждении уголовного дела стоил три кило свинины, три кило говядинки, несколько колец деревенской колбаски, батон буженины, по четыре банки зеленого горошка и маринованных огурчиков, две банки черной икры и пять бутылок французского коньяка. Разумеется, на зарплату прокурора величиной в 95 советских рублей такого не увидишь и особо не забалуешь.

Вернувшись из Молдавии, Фима, сдав привезенный товар на склад «фонда Бородина», наконец приступил к прямым обязанностям.

– Сколько с Украины огурцов прибыло? – зайдя на склад овощной продукции, поинтересовался Фима у Бориса Гринберга, заведующего овощным складом потребсоюза.

– Еще разгружают. Сорок ящиков пока, а там еще столько же, – не отвлекаясь от бумаг, буркнул в ответ заведующий складом.

Фима по-хозяйски подошел к огурцам, взял на пробу:

– Вкусный, не горчит. По рублю оформляй, 10 копеек на гниль спишешь.

– Не будут шуметь сдатчики?

– А куда им деваться, обратно же не поедут. Боря, ну что такое в наше время 10 копеек?

– По рублю так по рублю!

– Что еще?

– Редиска есть и капуста.

– Посмотрим… Будут стонать, на три дня задержишь. Скажешь, места нету в хранилище.

Фима вышел во двор конторы, где разгружались овощи, пожал сдатчикам руки и отправился восвояси.

Он спешил обрадовать Аннушку приобретенным по случаю невероятно дефицитным плащиком из итальянской болоньи. Жена много раз просила Фиму достать этот писк моды, поскольку дама, ставшая обладательницей такого плаща, считалась модницей, которая «умеет жить». Обычно привозили такие плащи контрабандой из Финляндии, но Фиме удалось за большие деньги купить модный товар в Молдавии у местного фарцовщика.

– Аннушка, я дома! – с порога крикнул Фима, доставая из саквояжа заветный сверток с болоньевым плащом. – Дорогая, смотри, что я тебе привез!

Аннушка на радостях тут же бросилась примерять обновку, битый час крутилась перед зеркалом, любуясь и восхищаясь… пока Фима рассказывал в подробностях про то, как он навещал детей в Молдавии. Аннушка настолько была увлечена собой, что как будто и не слышала его рассказ. Советской женщине хотелось не только одеться, но и выделиться из общей серой массы с помощью яркой иностранной одежды.

– Надо бы сходить в исполком, узнать, что там с очередью на машину, – вдруг промолвила Аннушка, продолжая смотреться в зеркало. – В таком плаще надо ездить в машине! Ну правда, скажи, Фима! Завтра же пойду в салон в нем!

– Завтра дождя не будет, дорогая!

– А я думаю, ради такого случая он обязательно пойдет!

И, правда, чего не сделаешь ради любимой женщины – на следующий день пошел дождь. Аннушка попросила, и он пошел. В черном болоньевом фирменном плаще она с гордым видом вплыла в салон красоты, но, когда снимала обновку у зеркала, ее взгляд остановился на… точно таком же плаще! Вся гордая радость причастности к высшей касте улетучилась вмиг. Анна покрылась красными пятнами от волнения и возмущения, но подошла к нахальной сопернице с вопросом, откуда, мол, товар, и как она посмела надеть тот же модный прикид.

– Да не волнуйтесь, не контрабанда, – парировала блондинка. – Мне из Грузии привезли, там цеховики организовали нелегальное производство, они закупают ткань и лейблы прямо в Италии.

– Не может быть, мне только вчера муж привез из Молдавии, – не унималась Анна.

– Ну что делать, могу предложить сравнить лейблы и швы – в итальянских оригиналах обычно не видно потайных швов, все под подкладкой зашито.

Женщины сняли обновки и принялись пристально рассматривать изнанку болоньи, не обращая внимания на ожидающего клиентов мастера по женским прическам. И очень скоро Анна поняла, что и тот и другой плащ шиты в одном подпольном цехе, и, может быть, где-то в Грузии.

– Обманули мужа, обманули, – чуть не плача причитала Анна, сидя в кресле парикмахера. – А все потому, что давно надо было достать такой плащ, а не тогда, когда эти халтурщики свое производство наладили! И теперь мне опять ходить серой мышью? Как все?

Основным недостатком директивного планирования, как известно, являлась замедленная реакция на изменение научно-технического прогресса и моды в нашей быстротекущей жизни. Пройдет еще немного времени, и советское правительство, мыслящее масштабными «миллионами», решит не отставать, а идти в ногу со временем и наладить свое производство болоньевых плащей. И вскоре все магазины будут забиты миллионами таких обновок, но их уже мало кто будет покупать.

10

Ранним утром заготовители потребительской кооперации Ефим Андреевич Шлесинберг и Иосиф Моисеевич Белькович выехали в Гродненскую область на закупку и заготовку рогатого скота. Для этих целей им всегда выписывались под отчет крупные суммы. Несколько часов пути на тарахтящем грузовике – и заготовители очутились на деревенском базаре, на котором столпились сдатчики, их большеглазые коровы да упитанные бычки.

– Здорово, мужики! Как сегодня товар?

– Смотри, уважаемый, все как на подбор.

Шлесинберг подошел к давнему знакомому деревенскому старику Митричу и его коровам, а Белькович, заметив неподалеку несколько крепких бычков, двинулся дальше.

– Хороша Зорька, хороша. Что просишь?

– Пятьсот рублей, не обижу, хороший товар.

– Да ты что, Митрич, з глузду з’ехаŷ? Ты где такое видел? Я что, похож на капиталиста? 100 рублей – красная цена!

– Ефим Андреевич, не дай помереть с голоду семье, какие сто рублей! Я ж кормил сколько Зорьку-то, смотри, какая упитанная.

– Аж ребра торчат, упитанная! 100 рублей и дело с концом. А вот еще ту куплю – за две 200 отдам! Ты когда такие деньги видел, Митрич? Соглашайся!

Митрич еще несколько минут пыхтел, пыхтел, но согласился. И правда, семью кормить надо, другие и этого не дадут, а если и дадут, то через год. А тут можно прямо сегодня получить заветные деньжищи.

– Забирай Зорьку, и Венеру забирай! – прогундел Митрич.

– Скрестили арбуз с тараканами, че, прям на самом деле Венера? – усмехнулся Шлесинберг. – Вот тебе двести рублей, и дело с концом!

Вдалеке базара торговался Белькович, наступая массой тела и громогласным баритоном на тщедушного мужичонку с бородкой:

– Слушай, это – не телятина, а старая говядина!

– Эй, мил человек, что ты говоришь, слушай, этот теленок только сегодня утром бегал за коровой.

– Так он не за молоком бегал! Наверное, за чем-то другим! – под общий гогот базара парировал Белькович, подходя к привязанной за веревку животине:

– Ну что, коровка, что ты мне сегодня дашь – молочка или говядинки?

Белькович заплатил за корову, погрузил в машину и направился дальше. Обладая полной свободой при закупке рогатого скота, он, как обычно, снижал вес и цену до неприличия, пока не нарвался на здорового крестьянина, готового постоять за себя и за свою упитанную корову:

– За 100 рублей иди кабанам хвосты крутить! 100 рублей он мне предлагает!

– Так твоя корова не стоит больше, уж я-то знаю!

Вскоре у мужиков аргументы закончились, в бой вступили кулаки, так что следующая покупка рогатого скота закончилась дракой.

Уже вечером в чайной всех продавцов и заготовителей примерила водка. У каждого нашелся повод отпраздновать и забыть нанесенные за день обиды. Теперь мужики, гремя стаканами, хвастались друг перед другом, сколько заработали за один базарный день. И на самом деле было уже не важно, кто и кого на этот раз обхитрил…

Иосиф Моисеевич Белькович вернулся из командировки довольным: ему удалось заработать до неприличия приличные деньги. И теперь он, имея полную свободу сдать в контору мясо по фактическому весу, выписывал на неучтенный вес фиктивные квитанции. А если учесть, что конина и субпродукты имели практически ту же цену, – как минимум 800 рублей чистой прибыли за два дня командировки Иосиф Моисеевич точно урвал!

Сидя в частном деревянном доме на завалинке, он писал на листках ученической тетради примитивные документы с огромным количеством грамматических ошибок. За неполные семь классов образования в средней школе Белькович не успел овладеть грамотой в полной мере. Однако, чтобы при проверке не подкопались ревизоры, понятное дело – надо бумажки оформлять по всем правилам, но на вымышленных лиц. Вряд ли в силу своей необразованности он читал когда-либо гоголевские «Мертвые души», но в смекалке накопления денег, не проходивших через бухгалтерию, ему было не отказать.

Обслюнявив синий химический карандаш, Белькович старательно выводил последнюю подпись на свежесостряпанном документе, как за спиной показалась голова супруги.

– Я смотрю, денег прибавилось в семье! Йеся, купи мне шубу! Я давеча в универмаге видела, что новые завезли!

– Ну скажи мне, Марго, на кой тебе четыре шубы? – не отрываясь от ученической тетрадки, пропыхтел Белькович.

– Так я в комиссионку норковую отнесу…

– И ты хочешь сказать, что все в районе будут знать, что у тебя четыре шубы? Ты смерти моей хочешь? Или чтоб я на нарах ошивался? – от нервного напряжения огромный пивной живот Бельковича стал перекатываться то влево, то вправо.

– Ну тогда давай на море съездим! Так давно не были! – не унималась Марго.

– А три месяца назад я вернулся из Пицунды? Отстань, не гневи бога, у нас скоро очередь на машину подойдет.

– Ты бы уже давно купил машину, чуть переплатив без очереди!

– Чтобы навлечь ревизоров на проверку? Откуда, черт возьми, это у Бельковича такие доходы? Спасибо, матушка, уважила! Иди лучше не стол накрывай, есть хочу!

Марго скривила губы в недовольной гримасе, но делать нечего, надо подчиниться главному кормильцу. Пышные женские формы поплыли на летнюю кухню греметь тарелками, ибо только так и можно было выказать недовольство решением мужа отказать в покупке новой шубы.

Иосиф Моисеевич тем временем закончил мусолить документ, достал из кармана аккуратно свернутые в трубочку купюры и, сложив деньги в стеклянную литровую банку, спрятал в деревянном туалете под крышу.

– Водки налей! – прогундел Белькович, глядя на поставленную перед ним тарелку ароматных свежих щей. Марго, по прежнему дуясь и играя в молчанку, беспрекословно налила 70-граммовую рюмку и стукнула ею по столу, словно сваю вбила.

– Полегче на поворотах, ишь надулась, шубу ей подавай! – прокричал было заготовитель, но тут же поперхнулся ложкой горячего супа, увидев перед собой на веранде соседа Владимира Абрамовича Минько. «Вот нюх у человека, как только где сто грамм наливают, он тут как тут!»

– Здорово живешь, Йеся, извини, я на минутку!

– Присаживайся, соседушка, – поменяла гнев на милость Марго, доставая тарелку из шифоньера для нежданного гостя. – Щи свеженькие, попробуй!

– Благодарствую, Маргарита Павловна, не откажусь, коли так!

– Рюмочку?

– Ну что ты спрашиваешь, Марго, когда Владимир Абрамович от рюмочки отказывался?

– Спасибо, соседушка, вот жена у тебя, Иосиф Моисеевич, загляденье! Понятливая! Заботливая!

– Будь здоров и не кашляй! Да не заглядывайся! – буркнул Белькович, недовольно чокаясь с соседом.

Уже через полчаса два соседа, сидя на завалинке после сытного обеда и выпитой поллитры, рассуждали на вариации темы «Ты меня уважаешь?». Горячительная влага согрела не только трубы, но и душу, поэтому обычно грозный Белькович раздобрел, обмяк и растаял при одной только мысли, что какую-нибудь бумажечку можно оформить и на соседа. Не зря же он ему водку наливал!

– Абрамыч, на, подпишись за моего кабана!

– Давай, – охотно согласился сосед. – А где?

– Вот тут!

Сосед подписал акт на фиктивную сдачу кабана от своего имени, и теперь Белькович с легкостью мог отчитаться, что он получил за выращенную скотину 274 рубля и 25 копеек.

11

Вера Андреевна шла по непыльной дороге, то там, то сям переступая через не высохшие после дождя грязные лужи. Она направлялась к оперуполномоченному Горунову узнать новости о судьбе своей анонимки про деятельность Оршицкого райпотребсоюза. Судя по всему, какое-то движение анонимка уже должна была получить, и женщина, мечтающая наказать нерадивого мужичка, отказавшего в ее скромном похотливом желании, пребывала в приподнятом настроении от предвкушения услышать подробности об осуществленной мести. Вдруг вдалеке у магазина она заметила две до боли знакомые фигуры – бывший муж с новой пассией направлялся в сторону автомобиля с покупками.

У Веры Андреевны защемило в груди от обиды – не столько от того, что ее какое-то время назад оставил муж, а скорее потому, как он заметно преобразился с молодой женщиной. Он и сам помолодел, постройнел, оттого уже казался выше ростом и – о боже – стал элегантным и обходительным с дамой, чего в прежней жизни за ним никак не водилось. Ну когда это он открывал двери автомобиля перед ней? В их жизни и автомобиля-то никогда не было, так, считанные поездки в такси. «Что такого в ней он нашел, чего нет во мне, образованной и уверенной в себе? Ничего, ничего… погуляешь и вернешься, кобелина…» – думалось Вере Андреевне, на мгновенье остановившейся на перекрестке дорог. Хорошее настроение от предвкушения мести заведующему овощным складом заготовительной конторы растворилось как дым, и теперь уже грузная дама в скромном серо-черном одеянии, не глядя по сторонам, зашаркала на стоптанных каблуках в сторону районного отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности.

– Ну что, Вячеслав, чем порадуешь?

– Да ничем, Вера Андреевна, не могу вас ничем порадовать. Рапорт я подал, но прокурор оставил его без движения. Недостаточно фактов. А улик и вовсе нет! – недовольно бурчал себе под нос Горунов, приглашая Веру Андреевну присесть на стул у стола.

– Значит, надо организовать серию анонимок, одной не поверили, а сотне поверят!

– Ох, да где ж их взять? Да еще чтоб не под копирку?

– Нам надо, мы найдем! – парировала женщина, не привыкшая отступать перед трудностями.

Горунов отлично понимал всю безвыходность ситуации с анонимками, уж больно влиятельная контора районная потребкооперация во главе с без пяти минут Героем Социалистического Труда Марком Наумовичем Бородиным. К тому же ему непонятно было, что движет этой властной партийной дамой: уж явно не желание просто так вывести всех преступников на чистую воду. Чем ей насолил Бородин? Или кто-то иной? Хотя, безусловно, зацепиться в деле было за что, поскольку, по сравнению с государственной торговлей с ее бесконечным товарным дефицитом, в этой конторе всегда было чем поживиться. Сама система потребительской кооперации позволяла получать большие деньги всем, кто работал в этой сфере. И все же не пойман – не вор, а как поймать, если на любые проверки посылаются прикормленные ревизоры? И прокурор не дает вникнуть дальше своего носа. Горунов не только носом, всем нутром чувствовал, что в кооперации осуществляется хищение в особо крупных размерах. А хищение в особо крупных размерах, как известно, не может осуществляться в одиночку. И здесь наверняка зарыта круговая порука, но пока нет сотни анонимок, делать нечего. Остается только бороться с мелкими рыбешками, на которых не наложит вето прокурор.

12

Марк Наумович обычно возвращался домой затемно, и потому не всегда его с ужином дожидались верная жена Соня и три дочери.

– Ужинать будешь? Я разогрею.

– Устал, чаю бы попил, только умоюсь.

В настенном зеркале ванной комнаты на Марка Бородина глядели большие глубокие усталые глаза пятидесятилетнего мужчины, который все чаще не понимал череду событий, не соответствующих придуманному им самим идеальному устройству мира. Смыв с себя суету дня, Марк Наумович зашел на кухню и ахнул от удивления. На столе горели праздничные свечи и любимый киевский торт.

– Праздник?

– Девочки не дождались, ушли спать. Какой день сегодня, не помнишь?

– Нет.

– Наша с тобой годовщина.

– Милая, прости, забыл.

Как часто он помнил о своих обязанностях, судьбах и проблемах начальства и подчиненных, забывая о таких простых семейных и дорогих сердцу вещах. И теперь, стыдясь забывчивости, он молча поцеловал любимую спутницу жизни. От нахлынувших воспоминаний молодости, прошедшей в годы военного лихолетья, деревенской нищеты и постоянного изнурительного труда, он размяк, поддаваясь, казалось бы, позабытому острому романтическому чувству любви к самой дорогой женщине на свете, как будто дарованной свыше.

Соня после рождения детей давно уже работала библиотекарем, она всегда много читала, а потому была интересной собеседницей в самом изысканном обществе. Но кроме необыкновенной образованности Соня обладала удивительной интуицией предстоящих событий, как будто видела то, что непременно сбудется. И чувствовала людей как никто другой.

– Какой груз ты несешь, зачем обременяешь себя мрачными мыслями?

– Не понимаю, что происходит вокруг, устал без толку крутиться и ничего не получать взамен.

– А что ты хочешь взамен?

– Я не понимаю, почему все хотят только брать и ничего не отдавать, – устало гладил жене руку Марк Наумович.

– Ты отдаешь, этим пользуются все люди, кто тебя знает. Разве этого мало? Что же тебя тяготит?

– Разве мы за это воевали? Почему все так?

– Как?

– Из-под полы, все по принципу: ты – мне, я – тебе. Откуда этот чертов дефицит во всем? Схватить на халяву и удрать поскорей?

– Видишь ли, еще на заре советской власти, когда встал вопрос о модернизации страны, теоретики и большевистские лидеры решали, как следует развиваться советской экономике. Кто-то предлагал стратегию сбалансированного роста с постепенным расширением государственной и коллективной собственности, разумное рыночное распределение и привлечение зарубежной технологии. А кто-то выступал за рост экономики по ускоренной программе по директивному управлению, когда все подчинено государственному планированию и жесткому ограничению в потреблении. Победило то, что проще, ведь к власти пришли необразованные в большинстве своем люди.

– Это понятно. Государство говорит мне, что надо производить, какого качества и в каком количестве. И куда товар потом направить на реализацию. При этом никто не считает, как расходуются ресурсы на производстве, как и в какие сроки продукт продается или не продается, никто ни за что не отвечает.

– Кроме руководителей страны.

– А они-то за что отвечают? Давно живут при коммунизме.

– Но ты-то смог на предприятии построить эффективную систему!

– Только при всей строгой системе Госплана государство эффективность моего предприятия никак не может контролировать! Всем контролерам нужно только побольше мяса, колбасы да коньяка с черной икрой! А как идти в ногу со временем? Как морально устаревшие станки поменять на новые, чтобы произвести новый товар? Пока они наверху согласуют мои прошения, товар устаревает до рождения!

– В этом и есть парадокс директивной экономики! Все население занято, производства загружены, а везде дефицит. И никакого стимула в экономии. Марк, ты просто устал, тебе надо отдохнуть, все наладится, вот увидишь! Давай спать!

– Да, милая Соня, прости, я действительно устал, – Марк обнял жену и нежно поцеловал.

13

Утро пятницы у Марка Наумовича выдалось нервным. Не прошло и недели с прошлого выезда на природу, как его пришлось организовывать вновь. Опять по телефону потревожило начальство – высокопоставленные чиновники, которым подавай стерлядь, воблу и икру. И опять приходится выполнять их волю. Да еще из канцелярии продублировали: смотри, Наумыч, не подкачай! Конечно, Наумыч организует прием, как положено по этикету. И чем выше начальство, тем больше требований, продиктованных сверху.

«Придет большой партийный босс, досыта поест, вдоволь попьет и решит еще что-то с собой прихватить. И без всякой оплаты. А кто-то должен это списывать, кто-то должен за все платить! И отказать нельзя – хуже будет, не отказать – будет ли лучше?» – Бородин продолжал думать невеселые думы, пока по селектору секретарь Люсенька не сообщила:

– Марк Наумович! К вам посетители!

– Кто еще?

– Глузин и Антонов.

– Что им нужно? Не до них!

– Подписать документы, Марк Наумович!

– Хм, ну пусть войдут…

Заместитель директора заготконторы Илья Глузин, слегка оттолкнув заведующего убойной площадки Александра Антонова, первым притиснулся в дверной проем:

– Наумыч, тут это…

– Что тебе подписать, Илья Исаакович?

– Вот, – протянул бумагу Глузин.

Марк Наумович, бегло пробежав глазами написанный химическим карандашом текст, взорвался:

– Какие 12 тощих поросят? На какой откорм? Ты меня в гроб загнать хочешь? В прошлом месяце было 12, в позапрошлом – 12, ты другие цифры знаешь? Или у тебя все по 12?

– Так ведь по партиям, Марк Наумович!

– Ты хочешь сказать, что ты отдал на откорм 36 поросят? А если проверят это Смольянское сельпо? Вы головой подумать можете на несколько шагов вперед? Не можете красть по-тихому? Надо, чтобы все все видели и вам за это ничего не было?

– Не волнуйся, Наумыч, мы там договорились!

– Договорились… – ехидно передразнил Марк Глузина, – и ты везде подписывал, Антонов?

– Так точно, Марк Наумович, наше дело маленькое. Очень скоро мы от них получим 12 откормленных подсвинков.

– На бумаге, Антонов! На бумаге! Идите уже, дайте подумать, что с этим делать! Прямо по Герцену: «Кто виноват?» И «Что делать?», честное слово!

С одной стороны, и Глузин, и Антонов, думал Бородин, элементарный страх потеряли в необузданной и безнаказанной наживе по оформлению бестоварных документов, с другой стороны, практически точно так же ведут себя и партийные, и милицейско-прокурорские боссы, бесконечно берущие со складов райпотребсоюза дефицитные продукты чуть ли не на тысячу рублей, «забыв» уплатить в кассу. Как же потом простому руководителю дебет с кредитом сводить? Есть ли здесь какой-то иной выход? Сегодня же на очередной вылазке на природу будет выпито и съедено 12 подсвинков, а если не съедено, то захвачено с собой! И где больший обман? Кстати, пора подумать о фуршете на природе.

Марк Наумович отправился с инспекцией в колбасный цех, чтобы самому выбрать к званому ужину что-нибудь стоящее из ассортимента колбас и ветчин.

– Нонна Петровна, не слишком ли ты много свиной шкурки в фарш добавляешь? – своим вопросом из-за угла Бородин застал мастера-фаршесоставителя врасплох, и Нонна Петровна Данильченко от неожиданности уронила шматок шкуры на пол.

– Ну что вы, Марк Наумыч, все пугаете?

– А как ревизор из-за угла спросит? Сама-то ешь такую колбасу?

– Да кто ж ее будет есть? Для своих не кладем! А в магазине все купят, не успеваем коптить!

– Вот именно! В прошлый раз Фима навыбирал «деликатесов», я на банкете чуть не поперхнулся – не докапчиваете колбасу! Уволю к чертовой матери, ей богу!

– Ну что вы ругаетесь, Наумыч? – вышла на шум заведующая колбасным цехом Елизавета Киршевич. Но Бородин не унимался:

– И воду добавляете сверх нормы! Ну что вы, как жулики! Кругом обман!

– Так ведь все спросом пользуется! Магазины разрывают на части, им все мало, народ любую колбасу сметает с прилавков! – парировала Киршевич.

– Так вы скоро бумагу в нее засунете! Когда же вы будете работать без нарушения технологии, с соблюдением всех ГОСТов? Покажи мне, что можно взять для банкета!

Киршевич расторопно провела Марка Наумовича в свой кабинет, и там уже глава Оршицкого райпотребсоюза смог выбрать те мясные деликатесы, за которые не пришлось бы краснеть на природе перед очередной партией руководящих боссов.

– Пробуйте, Марк Наумыч! Пробуйте! Это очень вкусно, все будут довольны! – пыталась услужить Киржакова боссу.

На этот раз выезд на природу был запланирован в уютном ресторанчике на окраине города. Лето полным ходом вступило в законные права, на крупных березовых ветках струились витиеватые сережки, и соловьи занялись привычными для теплой поры распевными трелями.

Как только официантки в фирменных фартучках успели расставить по столам нарезки из мясных деликатесов, в зале появились гости – следователи прокуратуры во главе с прокурором области Егором Владимировичем Дунаенко. За ними пожаловала районная партийная элита, которая обычно выпивала элитного коньяка не меньше работников правоохранительных органов.

– За Марка Наумовича!

– За Егора Владимировича!

– За нашу доблестную коммунистическую партию! – поминутно раздавались тосты со всех сторон.

Через полчаса безудержных возлияний Дунаенко взглядом встретился с Бельковичем, подавая знак, чтобы тот вышел на улицу.

– Пойдем покурим! Разговор есть, Иосиф Моисеевич!

У придорожной березки Егор Владимирович смачно затянулся, изящно выпустил клубок дыма, похлопывая по плечу Бельковича:

– Ну что, Моисеич, опять на тебя анонимка пришла!

– На меня? – испуганно отреагировал Белькович. – Я-то что сделал уже?

– Как видно, не дают честным гражданам покоя твои деньжищи, которые ты хапаешь и днем и ночью!

– Да что ж им не живется спокойно, этим честным гражданам! Что я могу для вас сделать?

– Мне костюм нужен, вот понимаешь, скоро коллегия.

– Так ведь нельзя, Егор Владимирович, на каждую коллегию в новом костюме являться, еще как на вас анонимы найдутся!

– Молчи, дурак! Не найдутся, мои тылы крепки!

– Не волнуйся, Егор Владимирович, будет у тебя костюм! Завтра позвоню!

– Ну, пойдем выпьем, что ли, – довольный результатом переговоров прокурор, обняв тушу Бельковича, побрел в ресторан за добавкой.

Весь вечер Фима дергался, ожидая увидеть ту, чья нога чуть ли не сорок пятого размера могла растоптать кого угодно. К счастью, Вера Андреевна не появилась, может быть, оттого, что крупных партийных боссов на встрече не предвиделось. А мелкая рыбешка ее никогда не интересовала. Потихоньку пьянящий напиток ударил в голову, и Ефим Ильич Рыжиков осмелел. Давненько он мечтал об автомобиле и даже стоял в очереди в исполкоме на его получение, но очередь могла продлиться и год, и два, и пять лет, а любимой Аннушке, давеча обиженной на второсортный болоньевый плащ, привезенный из Молдавии, очень хотелось приобрести машину как можно скорее. Фима приметил, как за дальним столом сидит человек из райисполкома по фамилии Рудишкин. Это ли не случай, когда можно запросто к нему подойти и попросить о внеочередной покупке – автомобили в советское время, дорогой читатель, распределялись по квотам, утверждаемым в исполкомах.

– Добрый вечер! – Фима решительно присел рядом с исполкомовским клерком.

– Добрый! Чем обязан?

– Игорь Николаевич, ну что вы так грозно настроены?

– Как обычно, вам-то что?

– Хороший вечер, а вы один!

– Вы меня на танец хотите пригласить? – проминорил клерк, прожевывая кусок шницеля по-министерски.

– Ну что вы! Просто компанию хотел составить. Позвольте представиться, Рыжиков Ефим Ильич, заведующий овощным складом райпотребсоюза.

– Что просить будете? – брезгливо поморщился Рудишкин.

– Ну что вы, как можно! Просить – это когда нечего дать взамен.

– И что же вы можете мне дать?

– Да что угодно! Помидорчики, огурчики, свинину, баранину, икру, коньяк…

– А что же желаете получить взамен?

– Автомобиль… – пролепетал Рыжиков.

Рудишкин поперхнулся, вытаращив глаза на Фиму:

– Вы в своем уме? Я не председатель исполкома, я ничего не решаю!

– Ну вы же в комиссии! Поймите, я стою в очереди на «Запорожец», но с таким успехом я простою еще лет пять, ей-богу! Я прошу вас, помогите, – Рыжиков подвинул стул поближе, накаляя просьбу до предела, – подвиньте мою очередь, моя благодарность будет безграничной! Что хотите требуйте взамен!

Не меняя брезгливое выражение лица, Рудишкин с невозмутимым видом достал перьевую ручку из внутреннего кармана пиджака и написал что-то на бумажной салфетке.

Фима, увидев круглую сумму, выведенную на тонкой бумаге, присвистнул. Игорь Николаевич добавил:

– Вы, как вас там…

– Ефим Ильич.

– Да, Ефим Ильич, вы член партии?

– А при чем тут партия?

– Только членам партии можно подвинуть очередь. К тому же вы должны понимать, что я – не один в комиссии.

– Хорошо, я понимаю, все будет. Не волнуйтесь.

– Заседание через неделю, готовьтесь.

Фима вытер испарину со лба, расшаркался и удалился к своему столу, тут же выпив залпом рюмку коньяка.

Вскоре банкет превратился в простую пьянку, изысканные нарезки буженины и ветчины перекочевали в сумки официантов, а Егор Владимирович бухнулся своей избранной физиономией в недоеденный салат оливье. Бородин был готов к такому повороту событий:

– Фима, проконтролируй, чтобы Дунаенко здесь не остался. Ты же знаешь, что делать, если что? Да, и раздай продуктовые наборы страждущим!

– Да, Марк Наумыч, будет сделано, не волнуйся!

Конечно, сложно оправдать хищение сотен тысяч советских рублей какими-то банкетами и взятками, в результате которых правоохранительные органы закрывали глаза на многочисленные анонимки, подробнейшим образом расписывавшие правонарушения работников райпотребсоюза. Всякий раз, когда ОБХСС инициировал по анонимному сигналу проверку, работа заканчивалась очередной попойкой, и лучший в СССР райпотребсоюз мог процветать и дальше многие годы.

14

С вечера Фима Рыжиков завел будильник на шесть утра. И, как только прозвенел противный дребезжащий звонок, встал удивительно легко, в отличном расположении духа, несмотря на вчерашнее пиршество в придорожном ресторане. Тихонько, чтобы не разбудить Аннушку, пробрался на кухню, нашел в холодильнике бутылку кефира и, слегка надавив на зеленую крышечку из фольги, жадно отпил живительную утоляющую жажду жидкость.

– Хорошо! – подумалось Фиме, не столько от выпитого кефира, сколько от бодрящей мысли о вчерашнем разговоре с исполкомовским служакой по поводу внеочередной покупки автомобиля. – Выложить придется кругленькую сумму, зато у Аннушки будет машина.

Внизу у подъезда Фиму уже поджидал водитель – необходимо срочно до начала рабочего дня вызволить из гаража райпотребкооперации тело прокурора Дунаенко, который по обыкновению на банкетах выпивал столько, что был не в состоянии доехать до дома без посторонней помощи.

По пустынному утреннему городу они домчались быстро. И все же за воротами проходной не были первыми – на стоянке перед бойней уже стоял припаркованный «Москвич»!

– Толян, кого еще нелегкая принесла спозаранку? – недоумевал Фима.

– Милицейская машина, Ефим Ильич.

– И что им надобно так рано?

– Понятно что, – протянул водитель. – Они цели своего визита никогда не скрывают…

В этот момент массивные металлические двери бойни с грохотом открылись, в проеме показалась сначала одна голова, и вскоре двое мужчин в милицейской форме вынесли свиную тушу. Еле-еле они дотащили свинину до «Москвича», сделали несколько подходов к багажнику, примеряясь, какими частями лучше уложить тушу. В конце концов, измазавшись, люди в форме справились с непростой задачей и захлопнули багажник автомобиля.

– Никого не боятся, ничего не стесняются… – прокомментировал водитель картину.

– Да! Получать халявные продукты у людей в погонах уже вошло в привычку…

– Ефим Ильич, а прокормить-то их совсем несложно. У них зарплата – 80 рублей в месяц, а у заведующей колбасным цехом – 400 в день…

Тем временем в гараже на видавшем виды топчане сладким сном спал Егор Владимирович Дунаенко. И жалко было будить это беззаботное лицо в помятой форменной рубашке, но надо. Неровен час, придут люди на работу да увидят прокурора в непотребном виде.

– Егор Владимирович! Просыпаемся!

В ответ Дунаенко только громогласно всхрапнул.

– Егор Владимирович, – нашелся Фима, – коньяк будете?

Слово «коньяк» прозвучало как магический пароль, и прокурор открыл опухшие глаза со словами:

– Шашки к бою! Буду, конечно!

Фима налил коньяк в припасенный для такого случая граненый 70-граммовый стаканчик. Через несколько минут после принятия чудодейственного лекарства похмельный синдром отступил, и больной, наконец, проснулся.

– Где я, черт побери? – вытаращил глаза Дунаенко.

– У нас в гараже, Егор Владимирович! На своем любимом топчане!

– Ни черта не помню! Ты меня отвозил?

– Да кто ж еще, конечно, я!

– Так, ты меня домой отвези, да и собери мне что-нибудь с собой. Соображаешь?

– Ну конечно, как всегда?

– Как всегда, милый, как всегда, да побыстрей! А еще дай мне рублей сто!

– Как скажете, Егор Владимирович!

Фима сделал все, как просил прокурор: с ветерком отвез с водителем домой, не забыв про сумку продуктов, отборный коньячок и сто рублей. И к девяти часам утра, как штык, прибыл на плановое совещание к Марку Наумовичу.

– Хорошо, что пришел, проходи, садись – приветствовал Фиму председатель собрания. – Все нормально? Успел?

Фима, кивнув, осмотрелся на собравшихся за круглым столом узким кругом и понял важность и конфиденциальность обсуждаемых вопросов.

– Доставил в лучшем виде, Марк Наумыч, не переживайте! – переглянулся Фима с сидящими рядом коллегами Фимой Шлесинбергом и Иосифом Бельковичем.

– В прошлом году, когда закупали вагон фундука у азербайджанцев, сколько всего было тонн? – продолжил совещание Бородин.

– Пять тонн, я точно помню, – вступил в беседу заведующий овощным складом Борис Гринберг.

– А сколько получили от реализации излишков, Вильма?

– Больше пяти тысяч рублей, Марк Наумыч. – преданно добавила бухгалтер Вильма Акулина, памятуя, как намедни Бородин помог ей справиться с растратой.

– Значит, так. Глузин, Шлесинберг, Гринберг и Белькович! Вы должны повторить ситуацию. Только на этот раз надо выручить восемь тысяч. Вильма, проследишь!

– А оформлять как в прошлый раз? – заикнулась Акулина.

– А как в прошлый раз оформляли?

– По документам вагон проходил как картошка.

– Ну и отлично. Картошка, так картошка. Да, и сразу, Фима, Борис, предупредите завмагов, чтобы побыстрей успели реализовать товар. За сколько дней обернетесь?

– Дней за пять сделаем, – откликнулся Глузин.

– Слушайте, надо несколько вагонов взять под картошку. А там виноград, хурма – все, что поспеет к этому времени в солнечном Азербайджане! И вот еще что! Фима, ты у нас по Молдавии работаешь, выясни, когда можно яблоки забирать, сколько тонн. Почем берем?

– По 3–5 копеек за кило, в зависимости от сорта.

– Это хорошо. Я на неделе в Мурманск съезжу – договорюсь о поставках яблок по 25 копеек. Надо выходить из положения во времена дефицита. И пусть на севере нашей необъятной родины люди молдавские яблочки попробуют, в кои-то веки. Тем более, что транспортные расходы мизерные. Иосиф Моисеевич, что у нас по неучтенной колбасе?

– Все нормально, Марк Наумыч. Дыры залатаем.

– Вильма, ты договорись через своих людей в сберкассе, чтобы впредь выдавали деньги в 100-рублевых купюрах. Нельзя скапливать очередь…

– Хорошо, обязательно.

– Ну все, пожалуй, идите работать!

15

Оперуполномоченный ОБХСС Вячеслав Горунов изучал за рабочим столом многочисленные анонимки, переданные жаждущей мести Верой Андреевной, из которых узнал, как однажды у одного работника Оршицкой райпотребкооперации в магазине из кошелька выпало десять сторублевых купюр, а еще как ту же картину некий пассажир углядел в автобусе. Все было написано, словно под копирку, и фактов, подтверждающих что-либо конкретное, как не было, так и нет. Любой акт о проведенной ревизии приложи – и все обвинения растают, как дым.

– Все не то, нет серьезных зацепок, Вера Андреевна.

– Вы что, ничего не можете сделать? – грозно надавила авторитетной грудью партийная дама.

– Ну почему же? Я могу проследить за отдельными гражданами славного коллектива под названием «райпотребкооперация». И кое-какие соображения у меня на этот счет уже есть. Если у них много денег, они должны их куда-то тратить. А куда? Квартиры не продаются, машины по очереди, шубы и бриллианты у всех на виду.

– Уверена, голубчик, вы знаете свое дело, но, может быть, вам нужна помощь?

– Ну что вы, Вера Андреевна, оставьте это мне и моим коллегам.

– Ваши-то коллеги тоже, небось, на загородных пирушках у Бородина бывают!

– Ничего, мы найдем тех, кто не бывает. Идите с миром, все будет хорошо, не волнуйтесь!

Наконец, спровадив надоедливую пышную даму с непомерно большим размером ноги, Горунов окунулся в папку, занимавшую его мысли последнюю неделю. И мысли эти подбросил оперуполномоченному ОБХСС давний осведомитель. Речь шла об одном зубном технике – Рудольфе Раскине, который, занимаясь полулегальной практикой, незаконно скупал золото для коронок у неких лиц. Как раз сегодня утром Горунов получил ответ на запрос, посланный в небольшой сибирский городок Минусинск. Когда-то человек по фамилии Броутман служил простым чиновником райисполкома в Минусинске, налаженные связи позволили ему через несколько лет по блату устроиться на более прибыльную должность заведующего продуктовой базы. Но навыков в торговом деле Броутману не хватило, и за растрату он получил 10 лет колонии. В колонии овладел специальностью зубного техника. Перед Горуновым лежали две фотографии фигуранта, отличительной особенностью которых был только возраст. Вне всяких сомнений: Раскин и Броутман – одно лицо. Нетрудно догадаться, что, выйдя на свободу Рудольф сделал себе новый паспорт, для того чтобы переехать в другой город и заняться новой специальностью зубного техника.

Еще на заре советской власти государство получило монопольное право на покупку и продажу золота и других драгоценных металлов. Исключительное право совершать на территории СССР подобные сделки было предоставлено лишь Госбанку. А скупкой золота, платины и металлов платиновой группы могло заниматься только Министерство финансов СССР. И стоит заметить, что за нарушение правил о валютных операциях и сделках с драгметаллами простой советский человек мог угодить за решетку на 5 или на 15 лет с конфискацией имущества, а то и вовсе по 88-й статье Уголовного Кодекса в редакции 1960 года суд мог приговорить беднягу к смертной казни, тем более что в шестидесятых годах в СССР уже прошли показательные суды над группой Рокотова, которого расстреляли вместе с подельниками Файбишенко и Яковлевым за фарцовку и незаконные валютные операции.

Увы, оперативный обыск на квартире у Раскина ничего не дал. Прошедший зону зубной техник был умен, хитер и лишних слов на ветер не бросал, поскольку твердо уверовал в то, что чистосердечное признание лишь усугубляет вину и добавляет срок наказания.

– У кого скупаешь золото? – с пристрастием допрашивал его Горунов.

– Что вы, гражданин начальник, каждый со своим приходит, кто кольцо принесет, кто старую коронку бабушкину. Мое дело – маленькое.

Худое острое лицо Раскина не выражало и капли беспокойства и напряжения, и если бы под рукой оказался «полиграф», так называемый детектор лжи, все равно Раскин выкрутился бы, подумалось Горунову.

– Ничего, у меня время есть, проколешься когда-нибудь, Раскин или как там тебя, Броутман! Даю слово, я тебя посажу!

– А вы меня не пугайте, гражданин начальник, пуганый. Я свое отсидел! – зубной техник сверкнул ощетинившимися от ненависти глазами.

– Ты-то за растрату сидел, а если я у тебя золото найду, тебе исключительная мера светит, так что думай, как себя правильно вести! – Горунов хлопнул дверью, за ним последовали понятые и парочка оперов.

– Спасибо, товарищи. Отсутствие результата – это тоже результат.

По дороге в отдел Горунов думал о том, что не может человек, когда-то осужденный за экономическое преступление, измениться, даже если отмотал приличный срок в местах не столь отдаленных. Надо бы надавить на осведомителей – пусть разузнают о клиентах Раскина-Броутмана: куда ходит, с кем дружбу водит, есть ли у него деньги, в конце концов. Он уверен, что клубочек куда-нибудь выведет. А пока надо подсунуть Раскину живца – надежного потенциального клиента, которому срочно надо поставить золотую коронку.

16

Перед тем как отправиться на любимой 21-й «Волге» в Мурманск договариваться о поставке новой партии яблок, Марк Наумович с Сашей ненароком заглянули в детский дом, в котором по странному совпадению некогда воспитывался верный водитель Бородина. Несколько ящиков молдавских яблок и закарпатских огурцов, колбаса и конфеты в подарок детям-сиротам – это самое малое, что можно было прихватить с собой. И в этом спонтанном визите не было какого-то наносного позерства. Просто Марк Наумович не мог пройти мимо судьбы девочки, живущей в доме по соседству, у которой отец погиб, а спившуюся от горя мать лишили родительских прав.

– Мария Петровна, мне бы с Леночкой повидаться! – после выгрузки подарков Бородин заглянул в кабинет директора детского дома, в котором теперь воспитывалась его маленькая соседка.

– Она вас уже ждет! Спасибо огромное за вашу заботу! Я провожу…

Марк Наумович наклонился к Леночке, обнял ее, погладил по негустым волосикам.

– Ну как ты? Нашла друзей?

– Нет… – посмотрела на взрослого соседа худенькая Леночка большими грустными глазами.

– Ну ничего, найдешь скоро. Этот заяц тебе поможет поскорей подружиться с кем-нибудь.

– Этот зайка от мамы?

– Ну конечно, Леночка! От мамы!

– А она скоро приедет за мной?

– Конечно, вылечится и приедет! Обязательно!

Девочка прижала зайку к груди и долго махала в след светлой ускользающей «Волге»…

Фима забрал деньги из антресольной заначки и решился на визит в исполком, пока чиновник не очухался и не пошел в отказ. Конверт получился внушительный из-за 25-рублевых купюр, менять же в сберегательной кассе на более крупный эквивалент Рыжиков струсил, боясь навлечь на себя ненужные подозрения.

Ватными шагами он еле добрел до нужного кабинета в исполкоме и, заглянув в дверь, испугался еще больше. В просторной комнате за четырьмя письменными столами сидели одинаковые серые люди в одинаковых серых костюмах. У Фимы, ни разу в жизни не подносившему взятку, потемнело в глазах. Одно дело в своем царстве – кооперативном государстве дурить колхозников с неправильными гирями, когда никто не видит, а тут все на ладони, неровен час застукают – и прощай свобода! Стоя в коридоре, Фима слушал, как лихорадочно стучит сердце, отдаваясь в висках.

– Ну что же, Ефим Ильич, не заходите? – проходя мимо, ласково прощебетал Рудишкин, открывая дверь в соседний кабинет.

– А я, наверное, кабинет перепутал, – все еще не отошел от волнения Фима, подумав: «Как можно девятку с восьмеркой перепутать, вот старый дурак!»

Рудишкин, в кабинете которого было на удивление пусто, в предвкушении получения астрономической суммы был на удивление вежлив и спокоен.

– Принесли заявление?

– Какое?

– Ну, вы же автомобиль желали, насколько я помню?

– Да, так я же писал!

– Ну где я его искать буду? В статистическом управлении?

– Почему в статистическом управлении?

– Потому что это у них все подсчитано, подколото. Так принесли заявление?

– Нет, я сейчас… напишу…

– Вот бумага, ручка, пишите!

Невозмутимый клерк терпеливо дождался, пока Фима напишет заявление.

– И подпись!

– Я поставил!

– Голубчик, это – не подпись, это – каракули!

– А! – наконец сообразил Фима, доставая из портфеля увесистый конверт.

– Так получше. И характеристику с работы принесете, это обязательно, положительную, разумеется! – Рудишкин заглянул в конверт, проверил, нет ли там куклы, то бишь нарезанной бумаги под формат денежной купюры, и положил в сейф.

– Сделаю все, что в моих силах, характеристика за вами!

Фима поплелся к машине с ощущением, будто он разгрузил вагон. И все же дело было сделано, теперь оставалось только ждать, как сработает занесенный «наверх» конверт.

17

Горунов, чувствуя запах скорой и верной наживы, несколько дней буквально рыл землю в поисках весомых доказательств противоправной деятельности Раскина. Он встретился с несколькими осведомителями, поручив одному из них деликатное дело по поиску живца. Еще один осведомитель, в свою очередь, поведал оперуполномоченному, что на днях в стоматологическую клинику к известному зубному технику приходила Анна Ивановна, супруга Ефима Ильича Рыжикова, заведующего овощным складом заготовительной конторы. Да и сам Рыжиков, по слухам, частенько заходил к Раскину.

Кроме того, Горунов отправился по оршицким магазинам потребительской кооперации и вскоре, объездив практически все сельпо района, обнаружил удивительную закономерность: во всех этих магазинах не было пустых полок, более того, там торговали свежими фруктами и овощами, приличным ассортиментом копченых колбас, ветчин, сосисок и сушеными дарами леса. Магазины кооперации существенно отличались от государственных, при этом в потребительской торговле Горунов тут же заметил, как продавцы торгуют дефицитным товаром из-под полы. Однако перед ним не стояла задача выловить мелкую рыбешку. На этот раз он обязан был выйти на самую крупную акулу! И не ради очередной звездочки на погонах, а просто потому, что за державу обидно: кто-то живет на одну зарплату, а кому-то удается по тысяче рублей заколачивать!

Наконец в конце недели Горунов набрел на несколько сдатчиков сельскохозяйственной продукции, которые в один голос стали жаловаться на заготовителей Оршицкой потребительской кооперации:

– Там одно жулье и обман!

– А почему?

– Вот, к примеру, я привез огурцы, день мурыжит, два, три, не принимает, пока они свежие, дождется, собака, пока они начнут гнить и вянуть. И тогда уже по самой мизерной цене принимает, чтобы потом в магазине втридорога продать. Жулики! Себе все карманы набивают!

– А почему вы не заявите в органы?

– Так они нас и накажут! Кто будет разбираться?

– А анонимно?

– Это как, мил человек?

– Без подписи!

– Так все равно догадаются, кто писал! И накажут! Мы люди маленькие…

Вне всяких сомнений, в Оршицкой районной потребительской кооперации, думал Горунов, люди зарабатывают приличные деньги, иначе за чей счет они время от времени пиршества на природе устраивают? Вот и прокуратура оттуда не вылазит во главе с Дунаенко… Сколько раз писал рапорты этому прокурору, никакой реакции! Нет, на этот раз он поступит совсем по другому!

Проверив всех работников райпотребсоюза и собрав увесистую папку прямых и косвенных доказательств хищений в Оршицкой потребительской кооперации, Горунов отправился в первичную партийную организацию: уж там-то должны отреагировать на сигнал! Но ответ, который оперуполномоченный ОБХСС услышал от секретаря партийной ячейки, ошеломил:

– Вы член партии?

– Нет.

– А какое вы имели право обращаться в партийную организацию, да еще и документы собирать на уважаемых людей? Для чего? Вы полагаете, мы что-то будем проверять?

– Как же так? Ведь у вас под носом совершаются хищения!

– Не вам судить, не вам!

– Вы же сами всегда говорите, что члены партии – кристально честные люди!

– Вот именно! Подите вон!

Решительный и честный старший лейтенант Горунов не привык отступать, когда ему указывают на дверь, и отправился в следующую вышестоящую инстанцию – горком партии. Там папкой заинтересовались. И правда, на следующий день Горунова вызвал его непосредственный начальник, поблагодарил за усердие и попросил дальше ничего не предпринимать. А вскоре Горунов понял, что папку положили под сукно, то есть в долгий ящик.

К тому же практически все коллеги стали коситься в сторону Горунова, как будто опасаясь какой-то очередной выходки, и перешептываться, глядя ему вслед. Так рьяный к честной и ответственной работе старший оперуполномоченный Вячеслав Горунов попал в черный список неблагонадежных. Ему уже не поручали важных дел, да еще и выговор влепили за мелкую оплошность. Однако вряд ли мнения коллег когда-либо интересовали Горунова. Он был уверен, что очень скоро себя покажет в самом лучшем виде.

18

Рядом с серединой лета, к концу жаркого рабочего дня в дверь кабинета Горунова робко постучали.

– Входите!

– Добрый вечер вам, мил человек! – протиснулась голова крупной женщины в платке. Горунов уж было подумал, что опять Вера Андреевна пришла по его душу: с недавних пор он стал ее избегать, поскольку порадовать-то особо было нечем.

Но на пороге стояла немолодая деревенская баба в длинной ситцевой юбке в беленький мелкий цветочек на темном фоне и плотном коричневом жилете, надетом поверх льняной рубахи-вышиванки. Посетительница, казалось, сошла с картины прошлого века, по крайней мере, именно так одевались женщины на селе в то время. Из-под платка выбилась мокрая прядь негустых волос, пот капал со лба, и непонятно было, то ли от июльской жары выступила испарина, то ли от волнительного визита в ОБХСС.

– Вы ко мне? – изумился Горунов.

– К тебе, мил человек! Это ж что такое делается!

– С чем пришли, женщина? Как зовут вас?

– Клавдия я, Клавдия Петровна. Убираюсь я.

– Уборщица?

– Ну да. Убираюсь. На пенсii даŷно, а тут дочка прыхварэла троху, небарака, дык я на падмогу ей. Давеча пол мыла ў кабiнетах, поздно было ŷжо, каровы да хаты, мусiць, пайшлi ŷжо, цемна было, а тут гляжу дзверы ŷ адным кабiнеце не зачынены, святло аддуль iдзе, падышла – думала, хто пра свет забыŷся, а тут, гляджу, – адзiн адному свертак грошай передае – i кажа: тут усяго 12 тысяч. 12 тысяч! – у женщины от перепугу глаза округлились.

– Клавдия Петровна, – медленно, стараясь не спугнуть и без того перепуганную бабу, прошептал Горунов, – а где, где Вы прибираетесь?

– Дык ŷ этом, как яго, сельсовете городском!

– Райисполкоме?

– О так, исполкоме.

– А в каком кабинете дело было, вспомните?

– А як жа ж не ŷспомнить, у мяне память добрая!

– А куда деньги, те 12 тысяч, про которые разговор был, дели?

– Так в сейф положили, говорит, пущай у тебя пока полежит, для сохранности. Я чуть ноги унесла, мил человек! Так как же это! Разве ж можно!

– Не волнуйтесь, Клавдия Петровна, давайте мы все запишем, а кто в том кабинете был, вы знаете?

– Дык адкуль, я ж дачке дапамагаю!

– А вы мне дверцу того кабинета покажете?

– Покажу, мил человек, ой покажу!

Окрыленный нежданной удачей Горунов, заручившись одобрением начальства, ордером на обыск и двумя понятыми, на следующий день вошел в кабинет, показанный Клавдией Петровной.

– Рудишкин Игорь Николаевич?

– Так точно! Что вам угодно?

– Старший оперуполномоченный ОБХСС Горунов. У меня ордер на обыск в вашем кабинете. Будьте любезны, откройте сейф.

– А в чем, собственно, дело?

– Сейчас узнаете. Открывайте!

Губы Рудишкина слегка задрожали, глаза выдали волнение, но клерк взял себя в руки, успокоился:

– Я должен сообщить начальству о ваших действиях, – Рудишкин кинулся крутить диск телефона, но Горунов опередил:

– Не надо, Игорь Николаевич, открывайте!

Рудишкин достал из кармана связку ключей, выбрал самый длинный и попытался вставить в замочную скважину сейфа, однако ключ упал на пол.

– Давайте помогу! – нетерпеливо скомандовал Горунов, подбирая ключ.

Открывшаяся массивная дверца сейфа обнажила содержимое, состоявшее из нескольких папок и четырех пачек советских банкнот.

– Ваши деньги?

– Нет, мне надо их передать!

– Объясните, каким образом деньги оказались в сейфе?

Рудишкин, опустившись на стоявший поодаль стул, издал неповторимый звук, одновременно похожий и на жалобный стон собаки, и на победный рык льва.

– Меня попросили передать! Это не мои! Не мои! – жалобно кричал Рудишкин, понимая трагичность дальнейшей судьбы.

– Гражданин Рудишкин, вы задержаны по подозрению во взяточничестве. Следуйте за мной, – скомандовал Горунов, после того как на руках у чиновника защелкнулись браслеты.

19

Вернувшись из Мурманска, в котором Марк Бородин успешно договорился о поставках нескольких тонн яблок из белорусской глубинки, председатель Оршицкого райпотребсоюза застал сюрприз – юбилей высокопоставленного работника Витебского облпотребсоюза Евгения Викторовича Жаркова. И это сообщение Бородина явно не обрадовало: едва залатали одну дыру, тут же возникла новая. А что делать? Для поддержания авторитета и множества связей с ответственными работниками необходимо было постоянно делиться. И это означало только одно: опять банкет и подношения из «фонда».

– Люсенька, позовите Бельковича и Глузина ко мне!

– Глузин, Марк Наумович, еще из Азербайджана не вернулся!

– А Рыжиков?

– Его тоже нет на месте!

– Ну пусть один Белькович придет, срочно!

Вскоре в кабинет председателя протиснулся круглый живот Бельковича:

– Вызывал, Наумыч?

– Да, жду. Вот что. У Жаркова юбилей!

– Да что ты! И сколько ему?

– Да какая разница! Надо что-то дарить!

– Кабана подарим, чем не подарок на юбилей? – присел на стул вспотевший Белькович.

– Неплохая мысль, вот и займись делом! Да, еще надо выяснить, кто будет из высоких лиц. Коньяк, икра, балык… В общем, ты все знаешь, бери из моего фонда, да не забудь в книге пометить.

Белькович нехотя встал со стула и поплелся исполнять поручение авторитетного человека, от которого здесь зависело все.

И через несколько дней все повторилось в ресторане на окраине города. На сей раз поздравить юбиляра приехали начальники из Витебска и местное начальство в лице первого секретаря Оршицкого райкома Николая Ивашова, председателя Оршицкого исполкома Николая Прищепо, и, разумеется, прибыл сам юбиляр. В зависимости от важности начальника и его личной благосклонности к райпотребсоюзу Бородин дал указание поднести каждому столько-то бутылок коньяка, экспортной водки или вина.

– И как ты думаешь, Евгений Викторович, юбиляр ты наш, почему в городишке провинциальном райпотребсоюз процветает? А я отвечу! Не перевелись на земле белорусской опытные руководители-самородки, – молвил тост за здоровье Бородина Николай Ивашов.

– Надо присылать к тебе, Марк Наумович, делегации опыт перенимать! – вторил ему Николай Прищепо.

– Так уж присылают чуть не каждую неделю! Отбоя нет! – отшучивался Марк Наумович с грустными глазами.

Венцом праздника под всеобщее улюлюканье стал вынос кабана – жирного подарка юбиляру.

– Ты с ума сошел, Марк Наумович! – крикнул довольный Евгений Викторович, но распорядился тут же унести кабана в служебную машину.

Боясь встретиться с грозной Верой Андреевной, Рыжиков подъехал на торжество только к шапочному разбору, чтобы проконтролировать отправку высоких чиновников по домам. Но, как назло, у самого входа головой врезался в большой живот партийной дамы.

– Фима, вы здесь? – сменила гнев на милость Вера Андреевна. – Я уж и не надеялась вас увидеть.

– Простите, я очень спешу, – трусливо пролепетал Рыжиков.

Когда крупная идейная дама поняла, что Фима по-прежнему ее избегает, от милости не осталось и следа.

– Очень скоро, Фима, вы поплатитесь за неучтивое поведение! – в мстительном гневе голос Веры Андреевны стал похож на низкий лай огромной собаки.

– Вы мне угрожаете? Ну почему? Чем я провинился перед вами, голубушка?

– Скоро, Рыжиков, скоро вас настигнет возмездие!

– Чушь какая! Поймите! Я не могу вам оказывать знаки внимания! Я женат! То была ошибка!

– Ошибка? Я вас не желаю знать! – с громом крикнула Вера Андреевна, и то ли от грозного крика, то ли от внезапного порыва ветра упало и покатилось прочь помойное ведро у парадного подъезда ресторана.

– Что с тобой, Фима? Ты как будто привидение встретил! – вышел подышать Марк Наумович.

– Уж лучше бы привидение…

– Проблемы?

– Не волнуйтесь, Наумыч, это личное.

– Ну, смотри сам. Проверь тут все, как всегда. Я уехал, – сказал Бородин и умчался на своей верной 21-й «Волге», чтобы рано утром отправиться в следующую командировку, на этот раз в Пярну.

20

Крупный рыбоконсервный комбинат в эстонском городе Пярну был построен в послевоенные годы. А в середине шестидесятых годов директором на градообразующем комбинате стал однополчанин Бородина – Отто Райнис, сумевший добиться на предприятии невероятных успехов.

– Как я рад тебя видеть, Марк! Молодец, что приехал! Устал с дороги, или пойдем покажу тебе свое государство?

– Не устал, Отто, водитель устал, отпущу его в гостиницу и пойдем…

– Что ты, какая гостиница! Сейчас я все организую – я же тут как рыба в воде.

Светловолосый мужчина с длинным прямым носом и ясными голубыми глазами в элегантном костюме тут же по селектору связался с секретарем и определил белорусских гостей в местный санаторий «Эстония».

– Извини, хотел пристроить тебя в специальный санаторий, где обычно отдыхают советские космонавты, но сейчас самый разгар сезона, все занято. Знаешь, Пярну не так давно стал курортом общегосударственного значения! Но в «Эстонии» тоже неплохо, я думаю, тебе понравится. Пусть водитель едет, устраивается, а мы с тобой пройдемся.

Слегка убеленный сединой Райнис не без гордости провел небольшую экскурсию по рыбопромышленному предприятию, и Бородин по-хорошему позавидовал давнему другу, с которым в окопах пришлось пережить самые страшные дни в жизни.

– Чисто у тебя, красиво и слажено…

– А рыба ждать не любит! Да и у эстонцев порядок в крови, как у моей мамы: в доме должно пахнуть пирогами, а на столе всегда чистая скатерть. Ну что, выбрал, что брать будешь? Шпроты, салака, сайра, треска, да и икра есть! Все доставим в лучшем виде! Пойдем, я тебя самыми вкусными шпротами горячего копчения угощу! И великолепным пивом! Знаешь, у нас пиво очень хорошее.

– Слушай, друг, не нравится рыба? – с изумлением смотрел Отто на Марка, сидя в маленьком уютном кафе на берегу Балтийского моря.

– Ну что ты, очень вкусно…

– А что глаза такие грустные?

– А когда они были веселыми? Разве воевали мы с веселыми глазами? – по столу длинные музыкальные пальцы перебирали фортепианное соло.

– Ну что ты сравниваешь, 25 лет прошло, как прогнали фашистов, сейчас-то чего грустить? Живы остались!

– Это конечно, живы. Вот скажи мне, Отто, ты много работаешь, тебя уважают, ты доволен тем, что у тебя есть?

– А что? Все хорошо, Марк! У меня хороший дом, жена, дети выросли, у меня есть любимые собаки. Колли… Я так люблю с ними по утрам бегать!

– Молодец, у меня тоже как будто все нормально. Я не об этом.

– А о чем? Как это у вас говорят, «лучше журавль у небе, чем синица в руке»?

– И об этом тоже. Ты не замечал, кто принцип «кто не работает, то не ест» давно не актуален в нашей стране? Почему для того, чтобы хорошо жить, надо непременно выкручиваться, что-то доставать, кому-то что-то дарить, устраивать… Ну почему нельзя просто жить и работать, а не налаживать связи, выколачивать планы, а потом их стараться не срывать?

– Тебя на философию потянуло? Или кризис среднего возраста почувствовал? Что тебя гложет?

– Да ничего, это я так, пиво расслабило немножко. Устал. Но не оттого, что много работаю, устал не видеть результата своего труда. Все хотят на дармовщинку в рай попасть.

– Ты себя не идеализируй. Ты же тоже пользуешься какими-то благами!

– Я это заработал своим горбом!

– Друг, ты живешь в системе, и плохо тому, кто из этой системы выпадает. Конечно, на Западе ты бы уже миллион заработал. Но знаешь, как-то знаменитый американский финансист Рокфеллер сказал: если ваша единственная цель – стать богатым, вы никогда не достигнете ее.

– Я никогда не хотел быть богатым, – и без того близко посаженные черные глаза стали ближе и сосредоточенней. – Я хотел иметь свое дело, которое можно было бы передать детям, как когда-то было в царской России, до революции.

– Эко тебя занесло! Тогда ты не в той стране родился и не в то время! Пойдем лучше прогуляемся!

Они шли по тихой узкой улочке, наслаждаясь приятным морским бризом и еле слышным шумом волн. Двухэтажные дома, выстроенные в разных стилях, смотрелись не вычурными, а скорее ухоженными, с множеством палисадников и приоконных горшков с высаженными цветами.

– Когда-то Пярну назывался русским названием Пернов, а в начале XVIII века после Северной войны город перешел во владение русской империи. И в Пернове проживал Абрам Ганнибал – прадед Пушкина и сподвижник Петра Первого.

– Я не знал.

– И сейчас многие известные люди облюбовали Пярну. Долгие годы здесь отдыхал выдающийся скрипач Давид Ойстрах с семьей. Вот на этой улице они жили – улице Муули… Ты не переживай, дружище, все образуется…

– Да, конечно, прости за философские темы. Ты знаешь, скоро мне звание Героя Социалистического Труда должны присвоить. Косыгин недавно приезжал…

– Вот видишь! Вот и передашь свое дело, когда время придет! У тебя же три замечательные дочки! Выйдут замуж, зятья пойдут, внуки…

– А придет оно, это время?

– Не переживай, придет…

21

Горунов не спал всю ночь. Глядя на изрядно округлевшую луну в распахнутом окне, он нервно курил сигарету за сигаретой. Накануне вечером опер ОБХСС встретился со своим давним осведомителем Кешей, который поведал интереснейшую информацию. Несколько дней тот следил за Раскиным, в недавнем прошлом – сибиряком Броутманом, незаметно таскаясь повсюду. За все это время зубной техник ничем особо себя не выдал. В магазине больших денег не тратил, на рынке – тоже, в ресторанах не был, один раз в такси прокатился, но что в том особенного? Одевался элегантно, но не броско, так, один костюмчик серенький, правда, не из дешевых. С прекрасным полом не общался, на работу и с работы являлся вовремя. И, кажется, тихий и скромный советский гражданин, не к чему придраться. И нечего было бы и добавить к этому портрету, если бы Кеша не догадался зайти в стоматологическую клинику. Записавшись на прием к зубному, он присел в длинном белом коридоре с розовой каемкой на казенную кушетку в ожидании своего времени.

В осведомители к Горунову Кеша попал достаточно давно за мелкую спекуляцию и, как это обычно бывает с правоохранительными органами, пошел на сотрудничество ради свободы. И почему-то с виду не очень привлекательное дело так увлекло, что порой новоявленный осведомитель и сам уже представлял себя милиционером-сыщиком. Сидя в очереди к стоматологу, Кеша не страшился вставить давно выпавший зуб и, если потребуется, потратить таким образом свою собственную энную сумму на праведное сыскное дело.

Вокруг сидели иные страждущие починить челюсти в лице седовласого мужчины и трех почтенных дам. Кеша окинул взглядом всех присутствующих, остановившись на чересчур расфуфыренной клиентке, сидевшей по соседству. Золотая цепь с внушительным кулоном и драгоценным ограненным камнем на дряблом декольте, бряцающие увесистые серьги в ушах, окольцованные золотыми перстнями разбухшие пальцы свидетельствовали не столько о достатке обладательницы украшений, сколько о бездарном вложении внезапно свалившегося на мощно начесанную голову богатства. Кеша перевел взгляд на седовласого мужчину, читающего журнал «Знание – сила», и на двух скучающих дам, сидевших напротив. Вдруг повисшую тишину коридора, в которой слышалось только тиканье настенных часов, нарушил стук каблуков, и к очереди присоединилась прехорошенькая блондинка средних лет.

– Ираида Марковна, как я рада вас видеть!

– Ой, Милочка, какими судьбами? Как папа? И что, вы тоже к нему? – вопрошала Ираида Марковна, указывая на соседнюю дверь стоматолога.

– Спасибо, все хорошо с папой, я орехи недавно неудачно поела, теперь надо что-то делать, – и, переходя на шепот, блондинка продолжила, – Рудик сказал принести материал, чтоб быстрее было и качественнее.

– И что вы подразумеваете под материалом?

– У нас есть золотые монетки царской чеканки, Рудик сказал, что это весьма качественный материал.

Женщины стали шептаться еще тише, так что, как ни приклеивал ухо Кеша, больше ничего не услышал. Правда, и того, что услышал, было вполне достаточно, чтобы незаметно удалиться и бежать со всех ног к Горунову. Шальной осведомитель с ходу вывалил оперу новости про золотые монеты царской чеканки, не забыв описать в красках всех действующих лиц коридора стоматологической клиники.

И теперь, глядя в слегка освещенное луной ночное небо, Горунов размышлял о том, как следует распорядиться полученной от осведомителя информацией. Вряд ли будет толк от живца, посланного в стоматологическую клинику к осторожному Рудику, если тот рассчитывает только на своих клиентов и материал из драгоценных золотых монет царской чеканки. Человек, отбывший десять лет в местах не столь отдаленных, чужого к себе близко не подпустит. Кроме того, даже если операция на «живца» даст какой-то положительный результат и Раскина, что маловероятно, удастся взять с поличным, где гарантия, что дело у Горунова не заберет КГБ, не дождавшись, пока он доведет его до логического конца и разгонит шайку-лейку Оршицкого райпотребсоюза во главе с Бородиным? Честный и убежденный коммунист Горунов уже стал посмешищем в глазах коллег за бесконечные рапорты начальству и множество обращений в партийные органы по поводу устоявшихся хищений в особо крупных размерах в Оршицкой потребительской кооперации. Так что же изменится, если к этим обращениям добавится еще одно? А ничего. И что тогда? Молчать и наблюдать за круговой порукой? А как же коммунистические принципы, идеи? – не спалось взволнованному оперу ОБХСС. – Должна же где-то быть управа на жуликов? Только где? Нет правды на земле, но нет ее и выше? Выше, выше, выше… стоп! В ЦК КПБ, лично Машерову! Причем не по почте, а лично отвезти в приемную к первому лицу БССР!

От внезапно найденного решения Горунов испугался и разволновался пуще прежнего и все же, докурив последнюю сигарету, пошел писать в четвертом часу утра развернутую жалобу в ЦК о том, что в системе райпотребкооперации процветает воровство.

Он проснулся в восемь утра разбитым, вспомнил о своих ночных бдениях и волнениях, но найденный выход, казалось, придал смысл и ускорение холодному душу, включению газовой конфорки и завариванию кофе в турке. Придя на работу, Горунов тут же написал заявление на отгул, с легкостью подписал у начальства и отправился на поезде в Минск.

Во втором подъезде здания Центрального комитета Коммунистической партии Белоруссии у Горунова спросили паспорт и служебное удостоверение старшего оперуполномоченного ОБХСС Оршицкого РОВД, пометили в журнале обращений его фамилию и бесхитростно взяли увесистый конверт, адресованный лично Петру Мироновичу Машерову. Что делать дальше, Горунов не представлял. В Александровском сквере у Купаловского театра, посидев на лавочке у круглого фонтана со скульптурной группой, в которой мальчик играет с лебедем, он тупо насладился игрой малышки в сарафане в горошек и ее заботливой бабушкой, прошелся по центральной площади, где по праздникам обычно проходили парады и на специально выстроенной трибуне махал рукой проходившим мимо трудящимся Петр Миронович. Горунов такие картинки обычно видел по телевизору и теперь узнал мраморные трибуны и широкий Ленинский проспект. Вокруг туда-сюда сновали озабоченные своими мыслями советские люди, и никому не было дела до настоящего подвига, несколько минут назад совершенного простым милиционером Горуновым. Радостное ощущение выполненного долга понесло Горунова по проспекту в сторону вокзала пешком, и вскоре он наткнулся на длиннющую очередь в книжный магазин. Он никогда не видел ничего подобного! Нет, конечно, очереди привычно вошли в его сознание чуть ли не с молоком матери, но это были очереди за колбасой или апельсинами, в крайнем случае за бананами. А вот чтобы люди по сто человек собирались в очередь за книгами – такая картина разворачивалась на глазах у милиционера впервые. Вячеслав Горунов пристроился за крайним мужчиной в очках, поинтересовался, какой такой дефицит пригнал в центр столицы столько народу.

– «Приключения Томека» Альфреда Шклярского выбросили.

Глагол «выбросили» Горунову был понятен, чего нельзя было сказать о незнакомом Альфреде Шклярском и каких-то его «Приключениях». Мужчина в очках, прочитав недоумение в глазах Горунова, тут же пояснил:

– Это польский писатель, пользующийся громадной популярностью во всем мире. Он пишет серию приключенческой литературы о мальчике по имени Томек, который путешествует по Африке или по стране кенгуру. Мои дети просто до дыр зачитываются!

Не успел мужчина договорить, как кто-то бросил клич, что всем может не хватить популярного издания, и у магазина началась самая настоящая давка.

«Вот жизнь, толкаются, как тараканы в банке!» – подумал Горунов и поплелся восвояси по направлению к вокзалу. Трясясь в плацкартном вагоне, Горунов долго думал о том, чем ему предстоит теперь заняться. Было бы здорово попутешествовать по Австралии, как литературный польский мальчик Томек, но кто ж его, простого советского милиционера, туда пустит. А вот если вдруг наградят за совершенный героический подвиг по поимке особых государственных преступников, расхитителей социалистической собственности, то он, пожалуй, попросит разрешения, может, и пустят в далекую Австралию посмотреть на кенгуру…

В Оршице Горунов неторопливо прошел через привокзальную площадь по направлению к дому, перед светофором закурил последнюю сигарету и, как только загорелся зеленый свет, двинулся на проезжую часть. Неожиданно на большой скорости из-за угла выскочил груженный яблоками громыхающий грузовик, Горунов попытался увернуться, но было поздно. От мощного удара милиционера выкинуло на середину дороги, и какое-то время он еще был в сознании. Вокруг собрались зеваки, кто-то кричал, что надобно вызвать скорую, водитель грузовика принялся собирать разбросанные по проезжей части яблоки. А Горунов, глядя на синее небо, почувствовал необыкновенную легкость бытия, представляя себя верхом на лошади в австралийской прерии, скачущим вместе с забавными кенгуру…

22

Тихон Яковлевич Киселев, не так давно назначенный Председателем Совета Министров БССР, давно мечтал осуществить в Минске грандиозное строительство – метрополитен. Как правило, в СССР этой чести удостаивались только городамиллионеры, то есть те, в которых население достигло миллиона человек, к примеру, Свердловск, Тбилиси или Куйбышев, а в столице Беларуси к началу семидесятых годов проживало пока только порядка 850 тысяч. И все же Тихон Яковлевич рассчитывал на поддержку первого лица республики, поскольку в первую пятилетку его правления ВВП БССР увеличился чуть ли не на 60 процентов, закрепив за белорусской республикой образ добросовестного и современного промышленного края с разветвленной индустриализацией, не связанной с первичной переработкой или добычей полезных ископаемых. Конечно, метрополитен в Минске если и мог быть, то неглубоким из-за плавучих грунтовых вод, но как бы он решил транспортные вопросы города! Тихон Яковлевич не раз, бывая в московском метро, буквально заболел идеей строительства метрополитена в Минске. Именно с этой целью изложения новой идеи он вошел в кабинет первого лица республики, с которым бок о бок работал не первый год.

Петр Миронович, выслушав идею, неторопливо отложил в сторону увесистую папку, за изучением которой застал его Тихон Яковлевич:

– Так это ж Брежневу надо не раз поклониться! Только он может все решить!

– Так и поклонимся, Петр Миронович, какие наши годы! У нас есть, чем похвалиться перед Москвой! Считай, передовая республика, какая промышленность, какие дороги! И потом: я знаю многих министров, сумею вопрос решить положительно, не сомневайтесь! Мы еще с вами первый камень на строительной площадке заложим! Мне бы только вашей поддержкой заручиться!

– Я только за, но надо подсчитать, во что это строительство выльется, прежде чем в Москву ехать, чтобы о конкретных цифрах разговаривать.

– Вот и чудненько! Спасибо тебе, Петр Миронович! – на бегу бросил Тихон Яковлевич, в дверях столкнувшись с Никулкиным, с недавнего времени назначенным председателем КГБ при Совете Министров БССР.

– Доброго здоровьица, Яков Прокопьевич! Какими судьбами с утра пораньше?

– Да вот, Сам вызвал по срочному делу! – парировал Никулкин.

«Нечасто Петр Миронович приглашает к себе в кабинет для личной беседы таких людей», – удивился Киселев, но не придал встрече особого значения, поскольку своих дум в голове было и так предостаточно.

– Звали, Петр Миронович?

– Вот хорошо, что пришел, Яков Прокопьевич! Присаживайся! Времени в обрез, так что я перейду сразу к делу. Тут мне папку передали удивительную о хищениях в особо крупных размерах на одном предприятии в Оршице. Изучите и дайте мне знать!

– А откуда папка, могу поинтересоваться?

– Так и я подумал, что странно: милиционер один местный сам лично привез, на месте не смог добиться ничего. Круговая порука, говорит. Вы представляете, если это правда? Не может быть, чтобы в нашем прогрессивном обществе, победившем фашизм, под боком работали такие нечистые на руку граждане! Вы у нас человек новый, вам и карты в руки. Хотя в системе государственной безопасности опыта у вас предостаточно. Вы будете объективны, я думаю…

– Изучу непременно, будьте уверены!

– И помните: этот вопрос у меня на контроле, так что держите меня в курсе.

– Непременно!

Вернувшись в свое ведомство, Никулкин вызвал начальника оперативного отдел и вручил ему драгоценную папку.

– Ознакомьтесь и секретной почтой перешлите в Управление Комитета государственной безопасности по Витебской области. Пусть там создают следственную группу, командируют в Оршицу, но работать необходимо аккуратно, надо встречу с этим дотошным опером организовать, пусть расскажет и покажет все, что знает…

– Слушаюсь!

– Да, и не забудьте: операция под грифом «совершенно секретно», вполне вероятно, что в деле высокие чины замешаны, при должностях и погонах. Докладывать тут же! Дело на контроле у первого лица.

– Есть! Разрешите идти?

– Идите.

23

Назначенный начальник следственной группы капитан Сергей Беспалов, прибывший по месту назначения из области, открыл глухую массивную деревянную дверь в небольшом здании Оршицкого районного отдела Комитета государственной безопасности. Предъявив служебное удостоверение, худощавый чекист в незатейливом коричневом костюме прошелся по коридору к скуластому облысевшему начальнику, который, судя по всему, был уже в курсе цели визита Беспалова:

– Да, к сожалению, как ни пытаются оршицкие потребительские кооператоры вести добропорядочную жизнь небезызвестного Корейко, слухи о неучтенном дефиците расползаются через популярные анонимки, – начальник райотдела кивком головы пригласил Беспалова присесть на потрепанный стул.

– А что же вы бездействовали?

– Товарищ капитан, мы подключились не так давно, это правда, но большую работу провел старший оперуполномоченный ОБХХС Горунов. Тут, вне всякого сомнения, были сложности, как вам это объяснить… Завязаны в деле совсем непростые люди…

– Да, верхушка области, и партийная, и правоохранительная…Тем более, вы должны были отреагировать вовремя. Впрочем, сейчас уже бессмысленно толковать об этом.

– Да, но могу дополнить: у нас ведь как? Все распределяется, надо отстоять огромное количество лет в очереди на машину или квартиру. Но есть люди, готовые заплатить больше в несколько раз, но получить все сразу. Так вот, Горуновым было сделано одно любопытное задержание в местном райисполкоме. Я имею в виду некоего Рудишкина, у которого в сейфе была обнаружена крупная сумма. Разумеется, дело тут же передали в наше ведомство, при этом на допросах на вопрос о происхождении денег этот довольно мелкий чиновник поначалу твердил, что деньги ему не принадлежат, мол, они предназначались для какого-то высокого начальника, а вскоре задержанный раскололся: это была взятка для приобретения автомобиля вне очереди. И вы знаете, кто взяткодатель?

– Даже не представляю… Нет, подождите, дайте я угадаю, кто-то из сотрудников районной потребительской кооперации? Неужто сам Бородин?

– Почти, некто Рыжиков Ефим Ильич, заведующий овощным складом райпотребкооперации.

– Похоже, надо разматывать клубочек и дальше. Пойду-ка я встречусь с этим героем – Горуновым. Мне нужны подробности.

– Желаю успеха!

У парадного подъезда Оршицкого РОВД было на удивление многолюдно. Целыми шеренгами люди, в большинстве своем в форме, то заходили во внутрь здания, то выходили. Причину столпотворения Беспалов понял сразу же, как только оказался в холле: на столе, покрытом красной скатертью, стояла большая ваза с гвоздиками, а рядом – портрет в черной рамке со значившейся под ней фамилией: Горунов Вячеслав Александрович…

– Что случилось? – почти шепотом обратился Беспалов к стоящему рядом милиционеру.

– Грузовик сбил, прямо на пешеходном переходе… Честный был милиционер, принципиальный, все правду искал… Светлая память…

– Кому-то он сильно помешал… – вздохнул Беспалов и вышел на воздух.

Дело усложнялось. Теперь, кроме пресловутой папки с развернутой жалобой, переданной покойным Горуновым в ЦК партии, да серии анонимок, у чекиста нет ничего. Похоже, надо начинать все сначала, к тому же осторожно, чтобы не наткнуться на заинтересованных высоких чиновников и не повторить судьбу Горунова. К обеду у Беспалова должны объявиться четверо помощников, по приказу командированных в состав только что созданной следственной группы, и тогда можно будет начать с Раскина.

24

Беспалов с прибывшими коллегами шел нога в ногу по белому с розовой окантовкой пустынному длинному коридору стоматологической клиники. Остановившись у двери напротив распахнутого окна, в котором еще играло утреннее солнце и дул прохладный ветерок, чекисты притормозили, прислушиваясь, как за стеной зудит страшный стоматологический агрегат. В поисках зубного техника Беспалов заглянул в кабинет, в котором на кресле возлежало грузное тело знакомой нам уже Ираиды Марковны, а над ней склонился щуплый доктор в белом халате. Из транзистора доносился сладкий голос Анны Герман о том, как где-то далеко от дома светит незнакомая звезда.

– Как найти Раскина, не подскажете? – поинтересовался Беспалов.

– В конце по коридору под лестницей, там он был полчаса назад, – не отвлекаясь от процедуры сверления кариеса, буркнул стоматолог.

Тихо подкравшись к маленькому кабинету под лестницей, Беспалов открыл дверь как раз в тот момент, когда Раскин что-то прятал за батареей.

– Не надо этого делать, Раскин, или, как вас там, Броутман Рудольф Александрович!

Сперва опешив от неожиданности, Рудик отскочил от батареи, тут же нашелся и прыгнул на высокий подоконник, пытаясь открыть окно. Но Беспалов крепкой хваткой заломил руку, и подоспевшие коллеги надели наручники.

– Ну и что же мы там прятали от глаз честных советских граждан? – Беспалов нагнулся к батарее и извлек небольшой тряпичный сверток, в котором позвякивали кусочки золота. – А вот и неопровержимые доказательства… Раскин Рудольф Александрович, вы задержаны! Семен, зовите понятых! И откуда это у вас?

Рудику, прошедшему многолетнюю школу в местах не столь отдаленных, следовало бы только молчать, но после пары жестких тумаков в живот он с ненавистью процедил:

– Фимы Рыжикова золото…

– Уведите! – с такой же ненавистью скомандовал своим нукерам Беспалов.

Сразу же после задержания Раскина-Броутмана группа отправилась на квартиру к Рыжикову.

Анна Ивановна, услышав звонок в дверь в постели, не спеша накинула короткий халатик, сунула соблазнительные ножки в модные в сезоне мягкие тапочки с розовым помпоном на небольшом каблучке и со словом «иду-уууу…» неторопливо двинулась открывать входную дверь. К ее изумлению, на пороге стояли четверо крепких мужчин в затрапезных практически одинаковых костюмах, один из которых тут же раскрыл перед хозяйкой квартиры служебное удостоверение. Правда, это проявленная Беспаловым простая формальность для Аннушки показалась никчемной, поскольку она сразу же поняла, кто и зачем пожаловал к ним домой в полуденный час.

– Ефим Ильич сейчас на работе, я так понимаю, что вам он нужен? Он придет не скоро…

– Разумеется…Как вас?

– Анна Ивановна я…

– Разумеется, Анна Ивановна, нам нужен ваш супруг, а еще у нас есть ордер на обыск…

Аннушка в модном халатике безропотно, поджав ноги, села в кресло в гостиной, пододвинула поближе телефон, собираясь набрать номер Фимы, но человек в штатском тут же положил руку на рычаг телефонного аппарата.

– Не надо глупостей, Анна Ивановна!

Очень скоро недавно прибранная квартира превратилась в настоящий бедлам с напоминающей мусорную свалку горой разбросанных книг и поздравительных открыток посередине. Аннушка сидела молча, изо всех сил стараясь не волноваться и не злить грозных непрошенных гостей. Какая-то, видимо, природная женская интуиция диктовала ей чувства самосохранения и собственного достоинства одновременно, ибо в случае ареста Фимы ей понадобится очень много сил и денег. Разумеется, женщина понимала, что теперь ее жизнь не будет прежней, но показывать слабость перед этими страшными людьми она никогда не будет.

Между тем Беспалов отправил коллег обыскивать другие полные изобилия комнаты, а сам перешел к дружественному допросу.

– Анна Ивановна, я вижу, живете вы небедно…

– Ну что вы, нормально живем, небогато…

– Кому как. На какие деньги?

– Вы же знаете, Ефим Ильич работает!

Аннушка, некогда по малолетству попавшая за решетку, не спешила удовлетворять любопытство людей из комитета глубокого бурения. Отлично понимая поговорку «молчание – золото», она и сама вела себя как золотце: удобно расположившись в кресле, ничего лишнего не произносила, и для того, чтобы как-то себя занять и напустить на красивое личико эффект безразличия, начала подпиливать небольшой маникюрной пилочкой изящные ноготки.

– Товарищ чекист, может, кофе желаете? – не отвлекаясь от маникюрного занятия, произнесла Аннушка.

– Вы слышите, что я у вас спрашиваю? Откуда в вашей семье такие деньги?

– Спросите у мужа…

В этот момент из соседней комнаты вышел высокий лобастый человек по имени Семен и взволнованно позвал Беспалова.

– Товарищ капитан, вы должны это видеть!

– Что там, Семен? – нехотя оторвался Беспалов от приятного разговора с красивой женщиной, но все же из чувства долга последовал за ним. У настежь раскрытого громоздкого шкафа с выдвинутыми ящичками Семен держал в руках тряпицу из грубого льняного полотна натурального цвета.

– Что это?

– Золото, товарищ капитан. Золотые монеты 1867 года!

Что-то подобное ожидал Беспалов обнаружить в ходе обыска в квартире Рыжикова, но от такого подарка судьбы и он удивленно присвистнул, глядя на развернутую тряпицу с пригоршней настоящих золотых монет царской чеканки.

– На экспертизу! – скомандовал без лишних слов Беспалов. – Хозяина квартиры тихо ждем здесь, чтобы не спугнуть.

Капитан хладнокровно вернулся к Аннушке, старательно скрывая от дамы в розовом халатике обнаруженную Семеном находку:

– Анна Ивановна, а какие-нибудь запрещенные вещи хранятся в квартире?

– А что вы имеете в виду? – Аннушка приступила к обработке самого маленького ногтя левой руки.

– Валюта, например, золото…

– У меня есть парочка золотых колец в шкатулке, но разве это запрещено? – блондинка с глуповатым видом пыталась состроить из себя невинное создание.

– Вы где-нибудь работаете?

– Разве я похожа на работающую женщину? У нас в семье один кормилец.

– А что вы делаете дома?

– Воспитываю двух очаровательных сорванцов – наших деток!

– А где же они, эти очаровашки?

– В данный момент у бабушки в Молдавии, отвезли на летние каникулы.

– Что вы там говорили про кофе?

– Пойдемте на кухню, я заварю вам ароматную чашечку…

Не теряя самообладания, Аннушка продефилировала на кухню походкой супермодели, достала из тумбочки чашку и поставила чайник на плиту. Насыпая кофе, она с тревогой размышляла о том, что такого запрещенного могли найти эти страшные люди в спальне. И, судя по всему, находка может потянуть за собой Фиму, а как его предупредить, если капитан безотрывно следит за ней, не давая даже набрать номер телефона? С чашкой в руке Аннушка выглянула в окно – там по двору медленно шла грузная женщина с тяжелой сумкой, и некому было ей помочь… Аннушке вдруг вспомнилась давняя щемящая сцена в колонии для несовершеннолетних, где она отбывала наказание: в день предстоящего свидания с матерью она тоже неотрывно глядела в окно. И вдруг через металлические ограждения она увидела старушку, волокущую тяжелую ношу. В этой бедняжке было что-то до боли знакомое – Анна не сразу признала в сгорбившемся женском облике мать, внезапно сильно постаревшую от горя и стыда за свою непутевую дочь. Вот и эта грузная дама тащит неподъемную кладь к какому-то неблагодарному и избалованному чаду, и некому ей помочь. Впрочем, кто бы сейчас помог Аннушке?

Закипел чайник. Не выключая газ, в тикающей часами тишине Анна заварила кофе. В висках стучало пробивающееся волнение от предчувствия настоящей беды.

– У вас замечательный кофе! Где брали?

– В магазине. Пейте на здоровье, – с поддельным добродушием пожелала Анна.

25

Фима, возвращаясь с работы поздно, на подходе к дому заметил горящие окна в квартире. Подумал: неужто нежданные гости к жене нагрянули. Но гости хоть и были нежданными, однако пришли они за Фимой.

– Добрый вечер, – растерянно моргал глазами Рыжиков, стоя в прихожей, глядя на четверо угрюмых коротко стриженных амбалов в помятых коричневых костюмах. Фима хотел было дернуться назад, но вспомнил про дорогую супругу и остановился, тем более что один стриженый моментально оказался у двери за спиной.

– Ефим Ильич Рыжиков? Капитан госбезопасности Беспалов. Вам придется проехать с нами, – предъявил служебное удостоверение начальник оперативно-следственной группы.

– А что случилось? – с ходу все понял Рыжиков, глядя на знакомый сверток из льняной ткани в руке у капитана.

Аннушка, казалось бы, приготовившаяся к печальному повороту событий, с неожиданно нахлынувшими слезами кинулась на шею мужу:

– Фима! Как же так!

– Успокойся, Аннушка, все будет хорошо, ты не волнуйся и береги детей…

– Да-да, конечно, вот я собрала на первое время, – вытирая слезы, Аннушка передала мужу матерчатую сумку с нехитрыми пожитками.

На первом допросе в мрачном кабинете Фима выяснил, что задержали его за нарушение правил о валютных операциях и спекуляцию валютными ценностями, во всяком случае, именно так звучало обвинение в его адрес. Но одних обвинений, разумеется, было недостаточно, и теперь Беспалов пытался выяснить, откуда у Фимы в спальне завелось царское золото.

– Так что вы можете сказать о том, как появились в вашей спальне золотые монеты?

– Купил.

– Где, когда, у кого?

– Не помню, на рынке, наверное. Оно ж недорогое…

– Недорогое? Монеты царской чеканки 1867–1868 годов? – к этому моменту эксперты успели доложить Беспалову о результатах экспертизы.

– Скажите, Рыжиков, откуда у заведующего овощным складом заготовительной конторы с официальной зарплатой в 100 рублей деньги, на которые вы в состоянии были купить царские золотые червонцы? Воруете? Вы на самом деле думаете, что я мучаюсь вопросом, откуда у вас деньги? Вы не понимаете всю серьезность вашего положения! Неужели вы не знаете, что вам грозит? Говорите, откуда у вас эти монеты!

– Купил в Кишиневе у антиквара, – выдохнул Фима с огорчением.

– Сколько штук?

– Тридцать три червонца.

– Где остальные монеты?

– Зубы жене делали, я одному зубному технику отдал…

– У зубного техника фамилия не Раскин, случайно?

– Если вы все знаете, зачем спрашиваете?

– Надеюсь, вы понимаете, что отпираться бесполезно, поэтому жду подробного рассказа.

Беспалов встал, направил единственную включенную лампу в глаза Рыжикову и подал знак человеку, сидящему за столом в углу. Как только испуганный Фима начал говорить, человек без лица застучал на пишущей машинке. Задержанный рассказал, как на духу, про поездки в Кишинев, о том, как впервые встретился с антикваром, как экономил на командировочных расходах и выкраивал на покупку золотых монет для протезирования. Единственное, что утаил, это ежемесячные таинственные появления денег в кошельке.

А в это время в другом кабинете на допросе молчал Раскин, он же Броутман, наученный горьким опытом, что чистосердечное признание лишь усугубляет вину и добавляет срок. Ни хороший, ни плохой следователь не добились от бедняги хоть какого-нибудь результата, ибо к бранным словам и пыткам Рудик привык, отбывая десятилетний срок в далекой сибирской тюрьме.

26

Ранним утром Марк Наумович искупался в обжигающе холодном Балтийском море, присел на гладкий бело-желтый песок и закурил, наблюдая за одинокой фигурой, плывущей к берегу где-то там вдалеке. В накатывающихся темно-синих волнах с белыми барашками голова то исчезала, то появлялась вновь. И вдруг яркие лучи солнца осветили водную стихию, а человек исчез. Какое-то время Бородин с тревогой вглядывался в морскую даль, но, толком так никого и не заметив, бросился спасать тонущего неудачливого пловца. Мигом доплыл до места, где голова человека появлялась наружу в последний раз. Несколько раз нырнул в прозрачную воду и, наконец, заметил тонущую ослабленную фигуру немолодого мужчины. Схватил за волосы и потащил к пустынному берегу, чтобы там, на песке, заставить утопленника вернуться к жизни. Марк с детства помнил эти нехитрые упражнения «рот в рот», так что ему понадобилось несколько минут усердных усилий, чтобы, к счастью, из легких бедняги выплеснулся поток воды, и он начал дышать. На большеглазом лице седовласого человека появилась вымученная улыбка.

– Спаситель мой, спасибо вам, любезный…

– Да не за что, – присел рядом Марк, – как-то вы беспечно далеко заплываете для своего возраста, милейший…

– Думал, не доплыву, так и не доплыл… Разрешите представиться, Давид Зиновьевич Гольдман собственной персоной!

– А я – Марк Наумович! Как вы себя чувствуете?

– Для живого утопленника вполне сносно, – старик тяжело вздохнул и замолчал. На мгновенье прищурившиеся глаза и легкое дрожание ноздрей выдали волнение от вполне вероятной гибели немолодого пловца.

– Ради такого случая, по случаю удачного спасения, предлагаю пропустить стаканчик! – приподнялся Гольдман.

– Прямо с раннего утра? И часто это с вами?

– Никогда прежде. Но все когда-нибудь бывает впервые. Как и мое второе рождение, так что, Марк Наумович, прошу пройти в одно местечко, вам непременно понравится!

Старик разлил вино по бокалам, не дожидаясь тоста за здравие, чокнулся со случайным собутыльником и выпил залпом. Тут же налил себе второй бокал.

– Чем занимаетесь, Марк Наумович?

– Руковожу предприятием в одном белорусском городке.

– Ну раз руководите, значит, – коммунист. А я – пенсионер, презирающий уродливую тупую коммунистическую идею, которая превратила людей в мелких муравьев.

– Ну что вы такое говорите, Давид Зиновьевич!

– Да-да, я презираю идею коммунистического равенства как идею низкого равенства, которая поощряет невежество, тупость и самодовольство, тем самым создавая новую разновидность homo sapies.

– Да разве можно такие вещи говорить? Вы не боитесь, что вас посадят?

– Ну посадят, и что? В тюрьме тоже люди живут. И порой они более свободны, чем те приторные муравьи, которые снуют туда-сюда и орут о полном равенстве на страницах вашей газеты «Правда».

– И что вас подвигло на такие… запретные мысли?

– Долгая жизнь старого еврея. Вот вы, много ли вы работаете?

– Да, каюсь, много…

– И неужели вы не желали получить истинное вознаграждение за свой труд? Не в почетных грамотах и прочих званиях, а так сказать, по заслугам? Вам же в лучшем случае премию выпишут на сто рублей больше!

– Звание Героя Социалистического Труда должны вот-вот присвоить.

– И что, это по заслугам? Это звание вы внукам оставите в наследство?

– Внуки пускай сами авторитет зарабатывают… У вас что-то отняли? Откуда такая злость к Советам?

– Дело не в том, что у меня или у моей семьи отняли имения, дома, золото, недостаточно ловко спрятанное в клозете. Дело в том, что у меня отняли идею… частной собственности на землю. Чтобы мне хотелось работать и совершать грандиозные проекты не во имя мертворожденной идеи, а во имя закона собственной совести. Как работали наши деды до революции на совесть. И только совесть могла подсказать, что не так, и никакая цензура им не ставила преграды…

– А я думаю, что надо просто не лезть туда, куда не просят, и будет вам и почет, и уважение.

– И однажды придет день, когда все отнимут и раздавят, как маленького муравья…

Распрощавшись с чудным стариком, Марк Наумович долго размышлял о том, о чем вслух всегда боялся говорить. Так ли свободен он в своих мечтах? Неужто нужно стать пенсионером, чтобы начать так рьяно и смело разглагольствовать на подобные запретные темы? Неужто за подобные разговоры даже такого пенсионера могут посадить в психушку и объявить душевнобольным? Впрочем, назавтра эти грустные и ни к чему не приводящие мысли улетучились…

Великолепно отдохнув несколько дней на балтийском взморье, Марк Наумович перед отъездом заглянул попрощаться с фронтовым другом Отто Райнисом.

– Спасибо, дружище, за прекрасный прием! Теперь мои коллеги приедут за рыбой, не подведи со сроками.

– Не волнуйся, Марк, все отпущу в лучшем виде.

Водитель завел служебную 21-ю «Волгу» и поколесил по добротным эстонским дорогам, то и дело останавливаясь на пути по просьбе Наумыча, дабы запечатлеть на фото необычайно красивые дома с ухоженными приусадебными участками, сельские маленькие магазинчики и современные придорожные рестораны. И все-таки неправ был спасенный Марком старый еврей, утверждавший, что ничтожно малая полученная премия или присвоенное звание никак не отражают приложенный человеческий труд… Бородин готовился к вручению высокой награды, и сама мысль эта окрыляла и как никогда вдохновляла на дальнейшую реализацию еще более успешных проектов.

27

Утром следующего дня начальник оперативно-следственной группы Беспалов собрал коллег для выработки стратегии и тактики в дальнейшем расследовании в импровизированном кабинете районного отдела госбезопасности. Особый зоркий взгляд отличал молодого рьяного лейтенанта Кирутина, и опытный физиогномист Беспалов интуитивно почувствовал, что на этого участника группы можно возлагать большие надежды. Беспалов и не думал верить в сказки Рыжикова об экономии командировочных расходов и вынужденные накопления на ремонт зубов семейства.

– Итак, товарищи! Понятно, что канал купли-продажи золотых царских червонцев был постоянным, как постоянным был доход Рыжикова на предприятии потребительской кооперации. Однако, как это доказать, если все предыдущие проверки сводились к нулю ввиду особой заинтересованности и ревизоров, и прокуроров? Давайте решать, с чего начать работу на предприятии, чтобы не дошло до Бородина и других заинтересованных высокопоставленных лиц, – Беспалов дал затравку мозговому штурму.

– Сергей Александрович, все на поверхности, – тут же вступил Кирутин, – надо подобрать группу ревизоров, которые никогда раньше не были участниками проверок, к примеру, из Минска, и далее все проводить в секретном порядке, выехать, опечатать…

– А как, скажи на милость, все опечатать так, чтобы не было известно Бородину?

– Так надо работать молниеносно, пока он в отъезде! – в глазах Кирутина промелькнул блеск авантюриста.

– А где он?

– В Пярну, вернется через несколько дней.

– Может быть, ты знаешь, что он там делает?

– Связи налаживает, там дружок у него фронтовой.

– Понятно, есть другие предложения?

– Дождаться, когда вернется Бородин, задержать и работать спокойно. И секретов никаких не надо делать – высказался старший лейтенант Бегинин.

– Старлей, это грубо. У нас нет никаких доказательств, кроме пресловутой развернутой жалобы Горунова, за которую, кстати, вполне возможно, он расплатился собственной жизнью. Значит, работаем по первому варианту. Кирутин, связывайся с Минском, пусть срочно командируют ревизоров, работаем тихо и быстро.

На следующее утро оперативно-следственная группа во главе с капитаном Беспаловым вместе с перепуганными столичными ревизорами пересекла территорию Оршицкого райпотребсоюза. С каждого работника взяли подписку о неразглашении и молниеносно опечатали документацию предприятия. Начатая скрупулезная проверка позволила вникнуть в квитанции заготовителей, на исследование которых тут же выехали на места заготовок ревизоры. И пока те собирали папки с квитанциями и прочими важными бумажками, на овощном складе Беспалов с Кирутиным обратили внимание на несколько необычных гирь. То есть с виду для глаз обычного человека они были вполне себе заурядными, но характерные отметины на каждой из них говорили о принадлежности к некой иной пудометрической системе.

– Похоже, использование поддельных гирь здесь вошло в привычку…

Несколько нехитрых манипуляций скоро убедили капитана в том, что в одной гире вместо килограмма – на 100 граммов больше, а в другой наоборот. Та же история обнаружилась и в колбасном цехе.

– Товарищ капитан, это же сколько можно наворовать только за один день обвеса? А за месяц? А за год? – пораженный в самое сердце Кирутин не мог поверить в очевидное.

– Вот ты живешь на свои 95 рэ в месяц, а тут по 400 рубликов можно было заколачивать!

– Только недолго…

Вскоре были получены данные о многочисленной неучтенной продукции от сдатчиков с Украины. Размах хищений в начатом расследовании ошеломил. Как только возбудили уголовное дело за номером 92, тут же окрещенное «делом Бородина», оно попало под особый контроль к Петру Миронову Машерову. Ежечасно Беспалову приходилось докладывать наверх о каждом своем шаге. Последовали многочисленные аресты: вслед за Рыжиковым в СИЗО КГБ попали директор Оршицкой райзаготконторы Ефим Шлесинберг, заведующий овощным складом Борис Гринберг, заместитель директора заготконторы Илья Глузин и заготовитель Иосиф Белькович, заведующие складами Мота Крансберг, Владимир Минько, Моисей Каганович, бухгалтер Вильма Акулина, бухгалтер-кассир Яков Груздиков, заведующий убойной площадкой Александр Антонов, заведующая колбасным цехом Елизавета Киршевич, мастер-фаршесоставитель Нонна Данильченко, инструктор по утильной группе Иосиф Перлов, заготовители Семен Тритутин, Адам Ларвинский, Иван Скотников… Всего арестованными по делу Оршицкого райпотребсоюза оказались 22 человека, которых без лишнего шума перевезли в Минск в СИЗО КГБ, названное в народе «американкой» еще при Сталине.

Тем временем по направлению к дому по извилистым нешироким западным дорогам Советского Союза мчалась 21-я «Волга». Позади остались ухоженные сельские дворики Прибалтики, их сменили сочные хвойные белорусские леса и небольшие деревушки с покосившимися деревянными хатками. То и дело на дорогу забредали неторопливые черно-белые колхозные коровы, преграждая путь автомобильному транспорту.

Марк Наумович погрузился в свои мысли, вспоминая о спасенном намедни странном одиноком старике, обозленном не только на коммунистический строй, но и на весь мир. И не то чтоб нравились Марку его крамольные мысли, но он давно чувствовал, что прав старик во многом… Может быть, когда-то, на заре революции, людьми, желавшими переустройства мира, двигали идеи справедливого равенства, но через годы и расстояния все забылось и сменилось лживостью лозунгов, кардинально отличавшихся от реальной жизни. Появился пласт людей, живущих параллельной жизнью с обыкновенным простым народом, и никогда их пути не пересекаются, словно ходят они по разным улицам… Словно существуют в этом мире разные расы… И почему все это происходит в стране, победившей фашизм?

– Саша, останови. Давай искупаемся! – отвлекся от философских мыслей Бородин, заметив недалеко от дороги гладкое чистое озеро.

Марк Наумович в считанные минуты сбросил с себя льняные брюки, сверху прикрыл их белоснежной рубашкой и кинулся в воду. Нырнув в прохладную чистую водицу, он долго плыл под водой с открытыми глазами, пока, наконец, нехватка воздуха не вытолкнула его наружу. Рядом плескался Сашка, ныряя и отряхиваясь брызгами, словно дрессированный пес.

– Люблю такие командировки, Марк Наумович, прямо как в отпуске побывал, а напоследок еще и в наших озерах поплавать можно! Куда в следующий раз поедем?

– В Москву, Сашка, поедем, за звездой Героя Социалистического Труда!

– Здорово! Честное слово, вы заслужили! Вон как при вас район расцвел – самое передовое хозяйство в нашей необъятной стране!

– Ладно, парень, пора ехать… Дел по горло. Давай сначала заскочим в контору, а уж потом домой!

– Будет сделано, Марк Наумович!

Как только водитель припарковал «Волгу» под согнувшимися от плодов яблонями за воротами Оршицкой районной потребительской кооперации, к без пяти минут Герою Социалистического Труда подошли двое в штатском и грубо пересадили в «Москвич». Накануне арест Марка Бородина Беспалов согласовал с первым лицом республики в ЦК КПБ – Петр Миронович выдал КГБ карт-бланш на проведение всех необходимых действий.

Бородин все понял без лишних объяснений. Момент для ареста был выбран правильно, поскольку окажись он через неделю с высокой наградой, шумихи и неудобств было бы в сто крат больше. «Жаль, с Соней не довелось попрощаться, – подумалось Марку. – Все на работу спешил…»

28

Меж тем на первых допросах Кирутин битый час пытался добиться у арестованного Минько адекватных ответов на подписанную им расписку о сдаче кабана. Любому, даже самому необразованному фигуранту уголовного дела было ясно, что кража социалистической собственности карается в Советском Союзе очень строго, вплоть до расстрела. Стоит ли удивляться, что скрыть от следствия правду Минько даже не пытался?

– Гражданин Минько, когда вы сдали кабана Бельковичу, сколько он вам заплатил? – в который раз допытывался Кирутин у арестованного.

– Не понял…

– Сколько получили денег?

– Каких денег?

Вот расписка в деле имеется, что вы получили 274 рубля и 25 копеек.

Владимир Абрамович, сидя на краешке деревянного стула, с минуту таращил глаза на следователя в недоумении и затараторил:

– Так я это… черт его бери… я кабана Бельковичу не сдавал и денег не получал. Он сосед мой. Я к нему домой частенько приходил, водочки выпить, супчика поесть – жена у него вкусно готовит. А эту бумажку он мне предложил подписать, а я кабана не сдавал, гражданин начальник!

– А кто деньги за кабана получал?

– Так вы у него спросите, а я не знаю, кто получал эти 274 рубля и 25 копеек. Кабы мне такие деньжищи…

– И сколько вы таких расписок подписали?

– Не помню, гражданин начальник, ей-богу не помню! Как Белькович с заготовок приезжал, так и подписывал… когда выпью…

– А что помнишь? Откуда у тебя гиря с заводским обозначением «АЛМЗ»?

– Так это, лет десять, как появилась. Сало я тогда сдавал в магазин, взвесил, а в магазине оказалось не 108 кг, а почти на 10 меньше. Тогда я проверил гирю – вместо килограмма в ней оказалось 1 килограмм 100 граммов. Так и стал пользоваться. А лет пять назад, вместе с Шустером Ефимом, мы так и пользовались этой утяжеленной гирей, принимал мясо от Моты Крансберга. Мота стал кричать на меня, обвинять, что я жулик, и, обозлившись, рубанул топором по гире, вот с тех пор на ней отметина и осталась.

За несколько дней, проведенных в камере, Фима Рыжиков никак не мог обуздать навязчивые мысли не о страшном будущем, а о дальнейшей судьбе детей и любимой Аннушки. Ей, привыкшей к салонам красоты, одетой по последней моде, теперь придется искать работу. А кто ее возьмет, ежели она никогда не работала? Как теперь она вырастит детей?

– Закурить есть? – отвлек от нервных мыслей сокамерник Алексей.

Фима утвердительно кивнул и полез в тумбочку за папиросами.

– За что тебя?

– За царское золото…

– А что, есть такое?

– Нашел, как видишь…

Алексей с уважением покосился на Фиму, сумевшего где-то достать неизвестно как сохранившееся царское золото. Он-то по молодости и недомыслию очутился на нарах из простого любопытства – на выставке решился подойти к американцу потренировать школьные углубленные познания в английском языке. Потренировался…

За дверью что-то стукнуло, лязгнуло, потом на секунду стихло, поскольку конвоир заглянул в глазок, затем железные засовы открылись и раздался четкий командный голос.

– Рыжиков, на выход!

– С вещами? – попытался пошутить Рыжиков.

– К следователю, шутник!

По длинному коридору Фима брел, оглядываясь по сторонам, наводящим ужас: уж больно узкими и высокими они были. И его, маленького человечка под следствием, как будто придавливало громадное плоское пространство и мешало сосредоточиться на предстоящей встрече со следователем.

– Пошевеливайся! Заждались тебя, – ткнул конвоир в спину чем-то тяжелым, – Насмотришься еще, налюбуешься…

В кабинете сидящий за столом Беспалов указал на прибитый по центру пошарпанный табурет.

– Продолжим нашу беседу. Вы, конечно, понимаете, что в сказку о ваших трудовых накоплениях никто не верит. Тем более, что кроме вас, Ефим Ильич, арестовано еще человек двадцать Оршицкой райпотребкооперации. И расследование уголовного дела по многочисленным фактам хищения социалистической собственности в самом разгаре. Так что советую не молоть чушь, а говорить по существу. Откуда доходы?

Фима почувствовал, как учащенно забилось сердце, отдаваясь в кадыке, в горле пересохло, оттого голос получился охрипшим, так что он и сам не узнал своего тембра.

– От сдатчиков сельскохозяйственной продукции. Они привозят огурцы, помидоры, яблоки… А я им цену занижаю, – почти шепотом признавался Фима.

– Что ж они, не знают, сколько огурцы стоят?

– Да знают, конечно, но я-то не сразу их принимаю. Промурыжу несколько дней, дождусь, пока товар на исходе реализации. Сдатчикам некуда деваться, им быстрее ехать надо.

– И сколько от таких махинаций получалось? Смелее, Ефим Ильич, небось со сдатчиками вы посмелее разговаривали?

– По-разному.

– И все-таки?

– Летом по 400 рублей, зимой все зависело от командировок.

– Куда?

– В Молдавию, Узбекистан…

– И что вы там делали?

– Вагоны заказывали… Фрукты перевозили – хурму, виноград, дыни…

– И как на вагонах можно заработать было?

– По-разному. Там инжир, виноград, хурму и орехи покупаешь по одной цене, здесь продаешь по другой…

– Спекулянты вы обыкновенные! Вот что я вам скажу! Хорошо, и куда ваши 400 рублей в месяц расходились?

– Так не в месяц, в день…

– Что в день? – не понял Беспалов.

– 400 рэ в день, но только летом и осенью. Зимой поменьше…

Беспалов побелел от неожиданно нахлынувшего на него непонимания:

– Как в день? У меня, старшего следователя по особо важным делам с высшим юридическим образованием, 95 рублей в месяц, а у тебя, Рыжиков, с пятью классами сельской школы – 12 000? Нет, Рыжиков, ты за это ответишь!

– Я уже отвечаю, гражданин начальник… Не 12, тысяч 10… с выходными…

– Зачем тебе столько денег?

– Денег много не бывает! – понемногу осмелел Рыжиков.

Беспалов в бешенстве нажал кнопку на столе и, как только появился конвоир, процедил:

– Уведите арестованного!

Фима растянулся на шконке, вполне удовлетворенный своим поведением на допросе у следователя. Пусть у него забрали все припрятанное золото царской чеканки, пусть пропала взятка на покупку автомобиля в обход очереди, но он раскаялся в содеянном и рассказал все как есть. Или почти все. И это ему обязательно зачтется, никто не посмеет его расстрелять. Он ведь не уголовник, никого не убивал, просто немножко денег оставлял для себя, для семьи, разве за это расстреливают?

Размышляя так, Ефим Ильич почувствовал голод и потянулся к тумбочке за кусочком копченой колбаски, переданной намедни из старых запасов заботливой женой.

– Фима, что грызешь под подушкой? Колбаску ворованную? А товарищам предложить забыл? – нарушил всеобщую дрему сосед по нарам, которого в камере все звали Петровичем.

– Да, Фима, как-то некрасиво получается, – поддержал Петровича Алексей, сидящий в камере следственного изолятора за попытку на выставке поговорить с американцами на их родном английском языке.

– Ты что не помнишь, что Ленин наказывал делиться?

– А Сталин – иметь свое… У меня последняя колбаса, больше нет, – оправдывался Фима, не желая делиться последним высококачественным продуктом.

– И кому ты рассказываешь? Кто поверит этому жиду? – Петрович нехотя встал, подошел к Фиминой тумбочке и открыл ящичек. – Вот кого раскулачивать пора! Это ж надо, какой гаденыш! Посмотрите, и чай у него есть, и сахар, и пряники! Фима, ты не слышал, как мы все скидывались на общак? Тебе рассказать, для чего общак придуман? Вот у тебя, к примеру, есть продукты сегодня, а завтра их не будет, что будешь есть? Вот для этого, Фима, люди и придумали общий стол, чтобы помогать ближнему…

Петрович взял пачки отборного чая, сахара и кусок сырокопченой колбасы из тумбочки Рыжикова и положил в центр стола.

– Нет, не трогай! Это мое! – закричал Фима, понимая, что у него отбирают последнее. – Это все, что у меня есть, и больше не будет! Я уже все отдал! – Фима двинулся к общему столу, забирая назад колбасу, крупнолистовой цейлонский чай и пачку кускового сахара.

– Да подавись ты своей колбасой, гаденыш!

Фима лег в темноте, молча дожевал колбасу, не подавившись, и уснул беспокойным сном, в котором у него отбирали то деньги, то золото, то колбасу с огурцами.

29

Известие о бешеном количестве нетрудовых доходов в Оршицком райпотребсоюзе так взволновало Беспалова, что он, взмокший от переживаний, с порога у входа в кабинет предложил Кирутину выпить по бокалу пивка. Наконец-то, у него появилась возможность по-настоящему отличиться в деле! Нет, он, конечно, весьма уважаемый следователь в конторе, но, как говорится, шпионов не ловил, а специализировался в основном на расследовании дел, связанных с контрабандой предметов старины и культурных ценностей. Но теперь-то все будет по-другому! О Беспалове заговорят во всеуслышание, отныне ему будут поручать самые громкие расследования, и наконец-то он получит очередное звание! А там можно и до генерала дослужиться!

В пивной за углом, стуча воблой по столу и попивая пиво, разбавленное водкой, Беспалов поведал подчиненному самую страшную историю о том, как можно зарабатывать в Советском Союзе, при этом ничего не делая.

– Так это ж чистая спекуляция, Сергей Александрович! Теперь-то они ответят по закону!

– Ты представляешь, рядовые сотрудники потребкооперации с семью, пятью, а то и вовсе с двумя классами образования получали по 10 тысяч рублей в месяц! А мы с тобой после высшей школы в сто раз меньше…

– Зато мы с вами их теперь посадим, а по 91-й статье им еще и высшая мера светит. К тому же, товарищ капитан, куда они могли потратить эти деньги? Вы не представляете, какие это несчастные люди!

– Это еще почему? – не понял затуманенный амбициозными мечтами о повышении и «подогретым» пивом Беспалов.

– А потому, что самая большая трагедия в том, что наворовать-то они смогли, а потратить в условиях советского дефицита – нет. Даже на покупку «Запорожца» им потребуется разрешение исполкома. Норковые шубы, ондатровые шапки, коньяки, икра… и все! Куда потратить остальное, если квартиры не продаются? А купить автомобиль могут преимущественно члены КПСС с незапятнанной репутацией. Остаются лишь незначительные удовольствия «по блату», вроде брильянтовых колье для жены или любовницы, да и то в маленьком городишке их надо прятать от глаз людских, чтоб не настучали куда следует.

– Подожди, я им покажу, как воровать у государства! Они мне за все ответят…

Ночью Беспалов, лежа на одиноком холостяцком раскладном диване, долго бредил славным карьерным ростом, то и дело повторяя фразу «они мне за все ответят». И снились ему коровы на бойне, колбасные обрезки в цеху да горы гниющих огурцов на каком-то складе. Наутро, проснувшись в холодном поту, измученный жаждой от вчерашнего возлияния, Беспалов пошарил в пустом холодильнике, погрыз пересохший кусок сыра и заварил крепкий чай. От больной с похмелья головы ему захотелось еще более отомстить оршицкой шайке воров, из-за которых в этой стране долго не получится прийти к светлому коммунистическому завтра.

Молодой здоровый организм Кирутина, напротив, не давал сбоя. Бодрым голосом с утра пораньше в следственном изоляторе он начал допрашивать арестованного крупного заготовителя Иосифа Бельковича.

– Год рождения?

– 1924-й.

– Национальность?

– А на кой она тебе?

– Национальность?

– Еврей…

– Образование?

– 7 классов.

– Судимость?

– В 1950 м был осужден за хищение государственного имущества.

– Срок?

– Пятнашка… – простонал Белькович, ковыряя пальцем отметину на обшарпанном столе.

– Рассказывайте!

– Что, гражданин начальник?

– Про свои нетрудовые доходы, Белькович, и не валяйте мне тут ваньку!

– Так это… Главные нетрудовые доходы мы получали от животноводческой продукции…

– Конкретней!

– Уменьшали вес и упитанность скота, нарушали нормы выхода мяса после убоя…

– Дальше…

– Излишки мяса при обвалке и жиловке не учитывали, списывали убыль побольше, делая скидки на гниль, засоренность и влажность. Занижали вес шкур и сортность мяса, закупали кожевенное сырье… без документов, товар недогружали…

Белькович рассказал все как на духу про свои и чужие нетрудовые доходы, про обман сдатчиков, хитрую торговлю на рынках. Говорил сбивчиво и в то же время боясь остановиться, как будто от невынужденной паузы зависело, оборвется ли его жизнь.

– Водички можно попросить?

– Отчего ж нельзя, можно, – Кирутин подал стакан с водой взволнованному фигуранту дела.

– И так каждый набивал свои карманы?

– Ну набивал, так и организация имела прибыль, и проверки показывали, что все благополучно!

– А почему?

– Подкармливали всех.

– И как? Примеры есть?

– Все не упомнить… Скажем, не так давно мы с Глузиным кабана подарили на юбилей ответственному работнику Витебского облпотребсоюза Евгению Викторовичу Жаркову. У Марка Бородина есть свой специальный фонд, мы туда премиальные сдавали… раз в месяц.

– Какой еще фонд? – не понял чекист.

– Фонд Бородина, со складом дефицитных продуктов. Икра, балык, астраханская вобла, спиртное дорогое, норковые шапки отпускаются только по личному распоряжению шефа.

– И кому они отпускаются?

– Так нетрудно догадаться, гражданин начальник! Только в этом году мы раздали должностным лицам около 800 бутылок французского коньяка, экспортной водки и шампанского.

– Так кому они достались?

– Ответственным партийным работникам областного, районного масштаба, прокурору Оршицкого района.

– Это мы проверим. Так, а вы куда нетрудовые доходы прятали?

– Под домом…

– Каким домом?

– Своим, под тротуаром…

– Прямо под асфальтом клад устроили? – брови Кирутина в изумлении поползли вверх. – Придется показать! И без глупостей!

– Я же не отказываюсь, я же понимаю, гражданин начальник! – бормотал Белькович, отвесив нижнюю губу.

Через несколько дней Кирутин повел Иосифа Бельковича на следственный эксперимент к частному дому по улице Перекопской. Грузными ногами бывший заготовитель медленно двигался к родному очагу, в котором прожил счастливо не один десяток лет. Сколько прекрасных мгновений, сколько радости дарила ему верная жена! И сейчас он все, что угодно отдал бы за то, чтобы отведать ее невероятно вкусный борщ! И разве могут сравниться бездушно запрятанные деньги с этим щемящим чувством потерянного счастья?

Отворив калитку, Белькович недолго думая показал место тайника в асфальтированном тротуаре у крыльца и мельком бросил взгляд на окно, в котором за занавеской углядел заплаканные глаза жены.

– Здесь? Вы уверены?

– Да, гражданин начальник! – Иосиф во второй раз показал на то же место и тотчас перевел взгляд на окошко, но за занавеской уже дежурил бритый затылок чекиста.

Несколько рабочих принялись вскрывать асфальт у крыльца и вскоре после нехитрых раскопок обнаружили кухонную кастрюльку, а в ней баночку из под башкирского меда, в которой хранились не советские рубли, а золотые монеты царской чеканки 1897, 1898, 1899 годов. Золото в банке Бельковичу казалось единственно разумным вложением денег – ведь жить приходилось на одну зарплату, чтобы бдительные горожане не заподозрили неладное.

– Вы подтверждаете, что тайник выдаете добровольно?

– Подтверждаю…

– Есть ли на территории дома какие-то другие тайники? Все ли сокровища найдены?

– В туалете под крышей посмотрите…

– Почему именно там?

– Больше негде было…

Рьяные помощники Кирутина бросились к туалету и вскоре извлекли из деревянной крыши банку с золотыми монетами. Были где-то на участке и другие золотые захоронения, но то ли от волнения, то ли от возрастного склероза у Бельковича память отшибло напрочь. «А вдруг не будут весь участок перекапывать, и когда меня расстреляют, жена найдет тайник и будет на что жить в старости!» – мелькнуло в голове вчерашнего заготовителя, и на очередной вопрос Кирутина о наличии других сокровищ на участке или в доме он ответил отрицательно. У него теплилась маленькая надежда увидеть дорогую супругу, однако в окне за занавесками торчал все тот же силуэт чекиста. Бельковичу подумалось вдруг, не показалось ли, что он видел заплаканное лицо своей благоверной, с которой прожил в любви и согласии не один десяток лет. В груди и вовсе защемило от мысли, что больше ее он может не увидеть.

По дороге в столичный следственный изолятор арестованный Белькович проклинал и прошлую жизнь, и теперешнюю, поскольку света в конце тоннеля ожидать не приходилось. Жаль было и себя, согрешившего, в своем необузданном желании богатого дома и сытой устроенной жизни, и ни в чем не повинную семью. Хотя почему неповинную? Все домочадцы быстро привыкли к большим деньгам и недоумевали, когда их не было, что вновь толкало Бельковича на кооперативное добывание средств всемогущих.

30

За несколько бесконечных суток, проведенных Елизаветой Киршевич в «музыкальной шкатулке», она отвыкла от темноты, голова гудела и плохо соображала, ноги то и дело подкашивались, теряя тапки. Конвойный вел арестованную по длинному темному коридору, который по ходу движения из узкого проема, рассчитанного на прохождение одной персоны, расширялся поначалу до метра, а вскоре и вовсе до двух. Кабинет следователя сильно пропах валерьянкой, отчего подследственной Киршевич на мгновенье стало легче дышать.

Щуплый седовласый следователь госбезопасности сидел спиной к запыленному окну у потертого стола. Привычным жестом он указал испуганной бывшей сотруднице районной потребкооперации на прибитую наглухо деревянную табуретку.

– Фамилия?

– Киршевич, – дрожащим от страха голосом пролепетала Елизавета Юрьевна.

– Должность?

– Заведующая колбасным цехом…

Голос взволнованной женщины становился глуше.

– Вам понятно, почему вы задержаны? Чего молчишь? Колбаса поперек горла стала?

Елизавета вдруг заметила на грязном стекле перебирающую лапками черно-синюю муху, запутавшуюся в паутине. И такой тщедушной отныне показалась ей жизнь, похожая на барахтанье непутевой мухи на невымытом стекле, так жалко стало себя, что слезы полились рекой.

– На вот, выпей, успокойся, – капитан поставил перед Киршевич стакан воды. – Что сделано – то сделано, – не то чтобы проникся Беспалов внезапной женской слабостью, по опыту стало понятно, что давить на даму нет никаких оснований. Сама все расскажет, спекулянтка чертова, как на духу, и прямо сейчас.

Елизавета Киршевич призналась, что накопленные деньги не тратила, потому что со дня на день ожидала ареста и понимала, что украденное все равно придется отдать.

– На чем воровали?

Женщина, глотнув пару глотков воды, начала понемногу успокаиваться.

– Много хитростей в торговле.

– Ну например?

– Сверх нормы в мясной фарш, к примеру, добавляли свиную шкурку и воду или недокапчивали колбасные изделия, колбаса поэтому и весила больше.

– Вот тебе лист. Давай, голубушка, пиши все, как на духу.

Киршенкова, не сильно преуспевшая в грамоте, нацарапала все, что казалось важным, прислушиваясь к каждому шороху за спиной и вздрагивая от любого звука в коридоре. Прощаясь с жизнью, она припомнила и «фонд Бородина», и специальные гири при взвешивании-обвешивании, и завышенные веса тары, и фиктивную температуру мяса, и многие иные хитрости, популярные в торговле во все времена.

Стоит ли удивляться, что первые же встречи с арестованными позволили говорить о размере хищений народного добра в сотни тысяч рублей. Статья 91-1 «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах» предусматривала в СССР наказание вплоть до смертной казни. Зная об этом, арестованные пытались купить себе жизнь ценой чистосердечного признания.

Так что после нескольких допросов фигурантов громкого дела Беспалов был в курсе практически всей жизни в Оршицкой потребкооперации. Он нарочно томил в камере следственного изолятора главного идеолога и руководителя райпотребсоюза Марка Бородина, чтобы на первом же допросе пригвоздить его по делу и за дело.

Внедренная в камеру «шестерка» попыталась втереться в доверие к председателю Оршицкой кооперации, но каких-либо результатов популярный чекистский метод не дал – подсадная утка в лице экономиста и взяточника «Шурика» была расколота Марком на маленькой мелочи, когда конвоир подбросил бедняге пачку папирос. Отличный психолог и физиогномист Марк Наумович тут же сделал вывод и попытался всячески держаться подальше от «своего» человечка в случайной компании. К тому же ему, привыкшему в работе думать, анализировать и предугадывать на несколько шагов вперед, если не все, то многое стало понятно в момент задержания в автомобиле. Для того чтобы надеть наручники на такого известного человека, как он, к тому же представленного к высочайшей социалистической награде Героя труда, нужно было иметь веские основания, подкрепленные приказом вышестоящего начальства. А вышестоящее начальство, в свою очередь, зная, что Марк дружбу водит с председателем советского правительства Косыгиным, не решилось бы на арест без позволения Машерова. И если карательная система закрутилась, открутить назад пленку не удастся никому, даже самому лучшему и дорогому адвокату. И это означает только одно: молчать и не прибавлять срок глупыми признаниями.

Прошедший все круги ада во время войны Марк Бородин был готов к любому неискушенному быту, руководствуясь оптимистическим правилом: и в тюрьме люди живут. Держался спокойно, особняком, стараясь не выделяться и никому в друзья не навязываться.

Как только в кабинет, специально отведенный для допросов, конвоир ввел Марка Бородина, Беспалов почувствовал себя крайне неуютно. И дело было даже не в том, какими жгучими величественными большими глазами рассматривал его подследственный: черный глубокий взгляд был рядом и не здесь. Казалось, главного фигуранта дела вовсе не волнует, что с ним будет далее. Беспалов не мог понять, почему Бородина не пугала перспектива быть расстрелянным по приговору суда. Он даже позавидовал неиссякаемой стойкости духа этого худощавого человека с невероятно длинными изящными пальцами.

– Итак, Марк Наумович, мне известно, какое воровство процветало на вашем предприятии. И механизм громадного хищения социалистической собственности в общих чертах мне понятен. Мне хочется узнать конкретно ваши цели, для чего вы обкрадывали государство?

– Я бы не стал называть это воровством. Я всегда все делал во благо общего дела, устраняя дефицит. В моих самых далеких сельских магазинах всегда можно купить любые продукты.

– В твоих? У тебя что, частная собственность? – от неожиданно нахального признания арестованного Беспалов перешел на «ты».

– Нет, конечно, кооперативная и государственная, – безучастно парировал Бородин.

– При устранении так называемого дефицита вы стали обыкновенным спекулянтом. Даже некий «фонд» создали, назвав его своим именем. Кто получал продукты из этого вашего «фонда»?

– Те, от кого зависело наше будущее. Сильные мира сего так привыкли получать бесплатные продуктовые наборы, что без них и разговор не начинался.

– Вы так покупали результаты многочисленных ревизий? Может, и звание Героя Социалистического Труда вам по блату могло достаться, если бы не вмешалось правосудие?

– Правосудие, говорите…Для того, чтобы райпотребсоюз работал, выполнял и перевыполнял план, я работал как вол, денно и нощно. И всегда находились те, кто хотел просто воспользоваться результатами моего труда.

– Вы кого имеете в виду?

– Все тех же, кто получал бесплатные продукты из моего фонда.

– А почему они получали продукты бесплатно?

– Потому что привыкли «забывать» платить. Возьмут на тысячу рублей колбасы, коньяка, икры да мяса, пообещают вернуть деньги и забудут. Не пойдешь ведь к первому секретарю с вопросом: «А когда вы вернете денежки?»

– Что вы себе позволяете, какому первому секретарю?

– И первому, и второму, и прокурору, и начальнику городской милиции, областной и далее по списку.

– И вы можете это чем-то подтвердить?

– Разумеется, есть журналы, в которых указаны фамилии, даты и количество отпущенного товара. Проверяйте! У меня все записано и учтено до последней копейки.

– То есть вы хотите сказать, что все эти уважаемые люди приняли участие вместе с вами в очень серьезном преступлении – хищении государственного имущества в особо крупных размерах? Вы понимаете, что вы несете? Вы хотите сказать, что в ваших журналах учета продуктов есть подписи неких уважаемых людей как подтверждение, что они покупали у вас продукты? Нет? Ну, таких журналов я вам целый вагон состряпаю!

– В ваших силах устроить очные ставки с людьми, за которых мне предлагают нести ответственность.

– Кто мне позволит вызвать высоких начальников на допрос и очную ставку, как вы себе этого представляете? Кто будет расследовать преступление и предъявлять обвинение членам правительства? Советский суд, равно как и советское правительство, имеют свою непоколебимую точку зрения на это уголовное дело.

– А вы предлагаете мне молчать? Проверьте журналы, там все видно. Опросите моих сотрудников. А пока я бы хотел напомнить, что я имею право на адвоката.

– Вот твой адвокат, – Беспалов раздраженно вскинул руку в сторону темного угла, в котором еле отражалась сгорбленная фигура человека в форме, слово в слово каллиграфическим почерком записывающего происходящее на бумагу. Бородин медленно повернул голову в сторону мрачной фигуры и невозмутимо произнес:

– И все-таки я настаиваю на своем адвокате.

– Будет тебе адвокат, раз уж ты такой умный. На вот, распишись!

Марк Наумович пробежал глазами стенограмму допроса, тут же понял, что громкие фамилии вышестоящего начальства, видных партийных деятелей сгорбленная фигура не зафиксировала в протокол.

– Здесь неполная информация. Нет фамилий Дунаенко, Ивашова, Прищепы, Соколова, Жарова, Кузьмина…

– И правильно, еще бы про очную ставку написать… Подписывай!

– Я не буду подписывать, протокол неполный.

– И не надо! Сейчас не подпишешь, потом подпишешь, адвоката ему захотелось, спекулянт несчастный! Дружбу с Косыгиным он водит, понимаешь! И не смотри на меня так! – Беспалова вывел из себя спокойный пронизывающий жгучий взгляд, как будто все понимающий и знающий наперед. – Конвой! Уведите арестованного!

– Ты прекрасно знаешь, капитан, мне нет смысла что-либо придумывать, – обронил фразу Бородин, выходя под конвоем из кабинета для допросов.

31

Вызванный для доклада лично в кабинет к председателю КГБ при Совете Министров БССР Никулкину начальник оперативно-следственной группы Беспалов, пробираясь по длинному коридору, пытался собраться с мыслями, мучаясь главным вопросом: говорить ли про высокое начальство, партийное и правоохранительное, замешанное в деле Бородина? Накануне из соображений личной безопасности и дабы не навредить дальнейшей своей карьере он приказал стенографисту не указывать каких-либо фамилий, прозвучавших в ходе допроса основного фигуранта дела № 92.

Но Беспалов также был отлично осведомлен, что в кабинете для допросов работает прослушка, и наверняка главному лицу ведомства уже известно, какие фамилии озвучил Бородин. И, разумеется, правильнее будет посоветоваться с генералом о стратегии и тактике дальнейшего поведения следователя с бывшим руководителем Оршицкого райпотребсоюза.

– Товарищ генерал, разрешите?

– Входите, Беспалов, я вас жду. Чем порадуете?

– Дело о группе расхитителей в особо крупных размерах во главе с бывшим председателем Оршицкой райпотребкооперации Марком Наумовичем Бородиным. Основная фабула дела состоит в спекуляции, неучтенных тоннах мяса, овощей и фруктов, поддельных документах, а также в подборе своих людей на ответственные должности, увольнении с работы честных тружеников, пытавшихся вести борьбу с расхитителями. Все это долго позволяло уходить от разоблачения. Установлено, что Крансберг, Минько и Перлов систематически передавали Бородину долю похищенных денег. Каждую неделю ему на квартиру доставляли бесплатно по 3 кг мяса, перед праздниками по 5–6 кг. Но все меркнет в сравнении с размерами подкупа чиновников. Для этой цели еще в 1964 г. был создан так называемый «фонд Бородина», «благотворительный», в пользу власть имущих. В ходе следствия выяснилось, что молчание должностных лиц Витебской области, от которых зависело благополучие Оршицкого райпотребсоюза, было куплено за деньги, услуги и подношения. Группа расхитителей арестована, всего 22 человека, практически все еврейской национальности.

– А почему все евреи?

– Не могу знать, товарищ генерал!

– Давай, покороче и не так официально! Много фамилий Бородин назвал?

– Так точно! Многие высокопоставленные чиновники БССР оказались связаны с группой расхитителей. Яков Прокопьевич, за четыре года «фонд Бородина» бесплатно раздал должностным лицам 3 тонны говядины, столько же свинины, 700 кг говяжьей печенки, 240 кг рульки. Огурцы, помидоры, яблоки исчисляются тоннами.

– Так, Беспалов, гриф секретности на деле? Пока нигде фамилии громкие не указывай, я подумаю, что с этим делать. Но болтать об этом нельзя, ты понимаешь.

– Так ведь Бородину не прикажешь молчать, он же вину не признает…

– Ладно, иди, у тебя там ЧП, разберись со своими арестованными.

– Слушаюсь!

Капитан Беспалов нервно поспешил в больничку следственного изолятора, в котором, по словам генерала, уже работал старший лейтенант Бегинин.

– Что случилось, старлей? – с порога поинтересовался Беспалов, буквально на полуслове оборвав сбивчивый рассказ главного врача больницы Аллы Александровны Сидорович.

– Товарищ капитан, у нас ЧП! – громогласно по стойке «смирно» отрапортовал Бегинин, и слегка затуманенные заплывшие глазки радостно подмигнули прибывшему начальнику оперативно-следственной группы.

– Не понимаю причины твоей радости, Бегинин! Об этом мне сам генерал рассказал! Почему я об этом узнаю последним?

– Товарищ капитан, вас же к генералу вызвали!

– Давай по существу! Что произошло и когда?

– Бухгалтер Евтухович, проходящая по делу № 92 по обвинению в подделке документов, находясь в больничке следственного изолятора, сошла с ума. И теперь голая сидит на койке и ржет.

– А с какой стати бухгалтер находилась на больничной койке? – прервал доклад Беспалов.

– Несколько раз ее вынимали из петли, откачивали в реанимации, когда женщина глотала люминал.

– Бегинин, тебе было поручено допросить Евтухович, а ты мне говоришь, что арестованную несколько раз из петли вынимали! Где она могла взять петлю? Кто помог сделать петлю? Почему оставили без внимания? И, наконец, как женщине удалось достать люминал? Старлей! Я тебя спрашиваю! Я тебя под трибунал отдам! Ты успел допросить Евтухович?

– Так точно, но только устно! Не успел, товарищ капитан! Я чуть надавил на тетку на допросе, она тут же в обморок. Откачал еле-еле, водички, валерьянки дал, в камеру доставил. А ночью она в петлю полезла. Хорошо еще, подследственная одна в камере проснулась и закричала, вертухаи быстро сориентировались, из петли достали, а когда ушли, Евтухович опять за свое. Из простыни, зараза, сплела петлю…

– Бегинин, пиши рапорт о том, что случилось, я буду докладывать начальству о твоем несоответствии.

– Есть…

– Майор Сидорович! Откуда у подследственной люминал?

– Не могу знать, товарищ капитан!

– У кого был доступ к лекарствам, всех ко мне!

– Слушаюсь!

– Что сейчас с Евтухович?

– Вызвали психиатра, он вколол успокоительное, она заснула, на подследственную надели смирительную рубаху, машину вызвали, ждем Вашего разрешения отправить арестованную в Новинки в психиатрическую лечебницу.

– Мне необходимо переговорить с психиатром. И вам, соответственно, тоже нужно написать рапорт.

– Слушаюсь. Пройдемте в палату.

В палате на панцирной койке спала измученная женщина в смирительной рубахе, с красно-черной отметиной на шее, а рядом на ветхом стульчике, слегка постукивая маленьким молотком по коленке, восседал со слегка убеленными сединой усами лысоватый психиатр в круглых очках.

– Капитан Беспалов, начальник оперативно-следственной группы, – представился Сергей Александрович, протянув руку человеку в белом халате.

– Доктор Шустовский, – незамедлительно отозвался и поднялся со стула психиатр. – Я, собственно, вас ждал. Что вы хотите от меня услышать?

– Правдоподобен ли диагноз и не могли ли арестованной помочь совершить суицид? – Беспалов легонько взял за руку доктора Шустовского и направил к выходу.

– Молодой человек, о том, что кто-то мог помочь в суициде, не может быть и речи. Бежняжка хотела свести счеты с жизнью и делала это не однажды. Если бы кто-то и хотел помочь даме отправиться на тот свет, то изобрел бы, потерпев фиаско в первый раз, какой-то иной способ. Времени в больнице для этого, я думаю, предостаточно. И потом, разве она единственный человек, владеющий ценной информацией? Насколько я мог услышать от больной – арестованы все члены этого кооператива (вам, голубчик, видней, какого именно!) А уже после того, как она откушала фенобарбитал, в народе более известный под названием «люминал», и пациентку вернули к жизни в реанимации, шанс на то, что она станет полезной в следствии и на суде, честное слово, минимальный.

– А точнее?

– Один шанс из тысячи. И любой адвокат сможет опровергнуть показания больной, поверьте. Самое малое побочное явление – это нарушение процесса мышления. Постоянная тревога, галлюцинации и кошмарные сновидения пациентка себе обеспечила… Сейчас она спит, а проснется уже в Новинках.

– А что у нее с веками, почему такие опухшие?

– Возможно, это аллергическая реакция на фенобарбитал.

– А до того, как уснула, как Евтухович себя вела?

– Ваш старлей рассказывал, будто бы она без одежды разгуливала и смеялась. Видимо, сказывалось возбуждение… Мне такой картины застать не удалось, при мне больная была в спутанном сознании, буйной, кричала что-то невнятное и порывалась выйти вон. Насколько я понимаю, даме весьма серьезные обвинения были выдвинуты, за это по головке не погладят, вот и не выдержала стресса бедняжка… Свое заключение я уже написал, так что, если у вас ко мне больше нет вопросов, я удалюсь с вашего позволения.

– Да-да, спасибо, всего доброго.

– И вам не хворать, – доктор засеменил быстрым шагом к выходу, а Беспалов в кабинете главного врача продолжил выяснять обстоятельства получения доступа подследственной к люминалу. Три перепуганные женщины в белых халатах несколько минут доказывали капитану, что ни в чем не виноваты. Хотя вскоре оказалось, что накануне инцидента у Евтухович сильно болела голова, и одна сердобольная медсестра для арестованной искала в шкафу анальгин.

– Милочка, вы хотите сказать, что перепутали анальгин с люминалом?

– Нет, что вы! Просто в один момент я повернулась к телефону. Я допускаю, что Евтухович могла просто сама взять из открытого шкафа лекарство.

– Ваша преступная халатность могла привезти к летальному исходу важного фигуранта уголовного дела! Вы нарушили инструкции – при любых обстоятельствах вы не имели права оставлять шкаф открытым! Это же больница СИЗО КГБ, а не профилакторий! Почему не доложили? Впрочем, вас это не спасет! Рапорт мне на стол, немедленно!

Разумеется, Беспалов орал на медицинскую сестру от тупого бессилия, ибо кому, как не ему, было хорошо известно, что в этой ситуации никому не удастся избежать наказания. Что-что, а карательная система в конторе отработана отлично. Упустить главного бухгалтера с двойной бухгалтерией предприятия и черными схемами учета! Непростительная ошибка следствия неминуемо ударит не только по самолюбию, но и по дальнейшей карьере капитана, три года ожидающего повышения в должности… С досады Беспалов вышел на свежий воздух. На непослушных ногах он двинулся перевести дух в скверик, расположенный напротив главной конторы, и опустил бренное тело на пустую деревянную скамейку. Рядом сновали прохожие, молодые мамаши прогуливали своих чад в колясках, бабули с внуками кормили прожорливых голубей. Светило постепенно теряющее тепло сентябрьское солнце, и под ногами уже шуршали опавшие листья, завершая очередной цикл природного увядания. Через полчаса дышать Беспалову стало легче, постепенно вернулось оптимистическое восприятие мира, в общем и целом, и вера в удачное завершение следствия по вверенному ему уголовному делу, в частности.

32

Молодой и смышленый лейтенант Кирутин вот уже полчаса разглядывал пять тысяч советских рублей, разложенные на письменном столе. Ровно двести штук аккуратных фиолетовых двадцатипятирублевок с изображением Ленина стройным прямоугольником едва уместились на гладкой поверхности. Младший лейтенант, безусловно, по сути был глубоко идейным человеком, иначе как бы он пошел служить в органы государственной безопасности, и все же сумма, равная его четырехлетнему заработку, не могла не взволновать честного юношу. Он то и дело хватался за купюру справа, поднимал к свету, изучая на предмет подлинности, бережно укладывал обратно и тут же дотрагивался до крайнего левого дензнака, нежно принюхивался, словно к дорогим духам, благоухающим невероятно приятным ароматом, и вновь укладывал в стройный прямоугольный ряд. Каким бы честным и порядочным парнем он ни был, в идейную голову никак не могло прийти оправдание столь малой оценки его великого труда по поимке и изобличению преступников в виде сторублевого оклада после пяти лет выдающейся учебы на юридическом факультете государственного университета.

– А-а, ты здесь, – внезапно оторвал лейтенанта от высокой философии о смысле бытия Беспалов. – Ленинскую премию выдали?

– Все шутите, товарищ капитан! Жена подследственного Глузина принесла, желая облегчить участь благоверного.

– Да ты что! – встрепенулся Беспалов, тут же забыв про утреннюю неудачу со свихнувшейся Евтухович. – А что же сам Глузин?

– И он сдался. Тут же написал заявление, в котором рассказал, что спрятал банку с деньгами в могиле.

Беспалов пробежал глазами заявление бывшего заместителя директора Оршицкой заготовительной конторы беспартийного Ильи Глузина, 1925 года рождения, еврея с шестью классами образования, отца троих детей, припрятавшего награбленное у могилы на местном еврейском захоронении.

– И почему они прятали деньги на кладбище?

– Там денег вовек не найти, потому что, скажем, при обыске могут рыться на огороде, в усадьбе. А кто будет рыться в могиле?

– Вот что, Кирутин, хватит пялиться на чужие ворованные деньги, оформляй, сдавай и в путь… на Оршицкое еврейское кладбище. Не забудь прихватить подследственного Глузина, а для чистоты следственного эксперимента возьмем с собой кинокамеру с оператором. Пусть запечатлеет уникальные кадры раскопок тайных вкладов беспроцентного банка по-оршицки.

Громогласный старенький ГАЗ-69, исколесив по извилистой витебской дороге более двух сотен километров, задребезжал, профыркал несколько раз и остановился на окраине Оршицы у еврейского кладбища, окруженного старыми большими соснами. Кирутин вышел первым, размял затекшие от долгой поездки ноги и вывел из автомобиля сгорбленного человека в наручниках. За ними последовал оператор, попросив несколько минут, чтобы приготовиться к съемке, и, когда заработал еле тарахтящий мотор кинокамеры, группа во главе с Беспаловым двинулась вглубь кладбища. Глузин в наручниках шагал медленно, наслаждаясь условной свободой, свежим воздухом и возможностью хоть как-то искупить вину перед государством. Несколько раз бывший заместитель директора Оршицкой заготовительной конторы останавливался то у одной могилы, то у второй, тем самым вводя в заблуждение всех собравшихся. Скорее всего остановки эти были вызваны простым вниманием арестованного фигуранта уголовного дела к могилам своих родственников, дальних и близких: на каменных плитах то там, то сям значилась фамилия Глузиных… В конце концов Илья Исаакович остановился у очередной могилы, в которой покоился прах некоего Глузина, опустился на одно колено, потрогал рыхлую землю у маленькой сосеночки, растущей по соседству, попросил проткнуть землю палкой и величественно изрек:

– Здесь надо рыть.

Беспалов дал знак помощникам, которые с азартом взялись за приготовленные нехитрые инструменты и принялись копать. Вскоре на глубине полуметра лопаты уткнулись во что-то металлическое.

– Что там? – поинтересовался Беспалов.

– Кастрюля, товарищ капитан, обыкновенная кастрюля. – Кирутин расчистил отрытый клад от сухой земли, отодвигаясь в сторону, чтобы стрекочущая кинокамера смогла запечатлеть, как он будет доставать содержимое кухонной утвари, снял крышку и достал из кастрюли некий предмет, завернутый в тряпку.

– Разворачивай, не тяни! – бросил Беспалов остановившемуся в нерешительности Кирутину.

Присутствующим на уникальном следственном эксперименте открылась обыкновенная стеклянная банка с полиэтиленовой крышкой, для верности залитая смолой, а в банке скрученные в рулоны полновесные советские сотенные банкноты.

– Вот это да! Храните денежки в сберегательной банке! – присвистнул оператор.

– Снял? – стараясь не обращать внимания на всеобщее ликование, спросил Беспалов.

– Так точно! – отрезвел оператор.

– Глузин! Это все? Может быть, где-то еще есть подобные захоронения?

– Может, и есть! Разве все упомнишь? – буркнул арестованный субъект и уставился на гранитную плиту, под которой покоились останки его родственника.

– Как знаешь, – недовольно усмехнулся Беспалов и тут же приказал садиться в машину.

– Погоди, начальник, – спохватился Глузин.

– Что-то вспомнил?

– Да, тут недалеко.

– Где тут? Опять на кладбище? – Беспалов волновался, поскольку хотел успеть отрыть спрятанное засветло: не то чтобы он побаивался темноты в таких местах, просто оператор без дополнительного света снять очередную выемку зарытого клада определенно не сможет. А осветительные приборы, даже если бы они и были в наличии, подключить на заброшенном кладбище негде.

– Шагов триста будет севернее от сосны.

– А что ж сразу не вспомнил?

– Память отшибло маленько, гражданин начальник! На черта мне на том свете эти деньги?

– Правильно говоришь, Глузин, незачем. Пошли, показывай дорогу!

И правда, вскоре похожую банку отрыли в трехстах метрах от первого тайника под такой же небольшой разлапистой сосенкой. Две «сберегательные банки» в общей сложности потянули на сорок тысяч рублей каждая.

– Ну а на своем участке не зарывал, Глузин?

– Почему не зарывал? Зарывал!

– И что же зарывал? Такие же стеклянные банки?

– По-разному бывало.

– Хочешь со своими повидаться? – нашелся Беспалов.

– Отчего ж не хочу…

– Вспоминай тогда, где прятал деньги?

– Так не деньги, гражданин начальник, монеты золотые.

– Где?

– На моем участке, в огороде.

– Едем!

Не прошло и получаса, как темно-зеленый ГАЗ-69 остановился у калитки уютного деревянного дома Глузиных, и через запыленное стекло автомобиля Илья Исаакович в одно мгновенье успел заметить, как жена копает в огороде картошку. Из под белого платка ее торчали мокрые от пота пряди сбившихся волос, задранный подол юбки оголил загорелые не по годам крепкие колени, расставленные на ширину плеч между плетеной корзиной с убранными клубнями. И было в этой картине что-то до боли привычное, будничное, как будто ничего не изменилось в крестьянской жизни, с той лишь разницей, что это он по обыкновению копал картошку, стараясь уберечь благоверную спутницу от тяжкого труда. Разумеется, отныне супруге придется привыкать все делать самой, и привыкнет она очень скоро, если этого уже не случилось, ибо и сейчас заметно, с какой красотой и умением она нагибается за очередным овощем. А его, уважаемого всеми Ильи Исааковича, нет рядом. Как будто стерли обыкновенным маленьким ластиком, исключили из жизни… Отчего? Разве не для нее он старался добыть средства, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались? Неужто такой судьбы он желал, когда горбатился на Бородина и товарищей? И что он видел в жизни, кроме тяжелого труда?

– Ну, что замер? Идешь на очередные раскопки? – отвлек стертого ластиком субъекта от грустных мыслей Беспалов.

– Гражданин начальник! Дозвольте без наручников идти! Там же жена моя, как я могу перед ней показаться в таких браслетах? Вы не сумневайтесь, не сбегу, некуда мне, ей-богу…

Кирутин с Беспаловым переглянулись, капитан утвердительно кивнул, и лейтенант достал из кармана ключ от наручников.

– Пусть идет…

Глузин робко ступил на землю запыленными от кладбищенских раскопок кирзовыми сапогами и, постояв с минуту в нерешительности, двинулся в сторону калитки. Залаяла собака, не узнав хозяина в тюремной робе, на лай из огорода прибежала жена и со слезами кинулась мужу в ноги.

– Я знала, мне сон приснился, что вернешься скоро…

– Ну что ты, Наталья, хватит уже, не плачь…

– Как это, Илюшенька, как не плакать! Отпустили, что ли? Я же была там на днях, я денег привезла, что нашла за печкой… Я верила, что все будет хорошо, деньги помогли, правда? – обнимая и целуя в небритые щеки супруга, женщина вытирала накатившие от нежданного счастья слезы. – А я вот картошку без тебя стала копать…

– А сын с дочкой где?

– В Минск поехали, адвоката искать, – Наталья вытерла пыль со лба и тут же осунулась, заметив у забора группу незнакомых мужчин в штатском.

– Это с тобой?

– Да, Наташа, это со мной. Меня не отпустили, как видишь, просто разрешили повидаться, проститься, взять кое-что на огороде…

– Ирод ты, несчастный! Проститься! Это как? – остолбенела Наталья. – Что взять на огороде? Картошку? Зачем это?

– Не волнуйся, я знаю, что делаю.

Беспалов, выждав несколько чувственных минут, дабы не мешать подследственному выяснить отношения с супругой, наконец дал команду двигаться прямо к Глузиным.

– Здравствуйте, хозяюшка! Наталья Павловна, если не ошибаюсь? – на правах знакомого после недавней добровольной выдачи денег первым вступил в разговор Кирютин.

– И вам не хворать, – отрезала Наталья, тотчас выпрямилась гордо, замкнулась, постояла в нерешительности немного, а потом молча вошла в дом, чтобы не расплакаться и не схватить от нахлынувшего отчаяния за грудки непрошенных гостей.

Переборов уныние, арестованный субъект направился к сторону огорода, прихватив у сарая лопату. Подоспевший Кирутин по узкой тропинке поплелся следом, и остальные товарищи в штатском во главе с Беспаловым не заставили себя долго ждать. Какое-то время Илья Исаакович тыкал лопатой в различные кочки огорода, обходя стороной лишь высохшую и не убранную пока ботву, пока, наконец, не нащупал то, что искал.

– Здесь.

– Ну давай, копай, что остановился в нерешительности? Кто-то картошку выкапывает, а тебе судьбой уготовано вырыть то, что награбил у честного народа. Другого такого случая больше не представится, – раздухарился Беспалов. – Включайте камеру, сейчас будет интересное кино.

Застрекотал мотор, и Глузин со всего размаху всадил лопату в сухую землю, несколько раз откинул плодородный слой, пока не образовалась ямка глубиной в полметра, уткнулся в мягкую тряпицу, некогда служившую портянкой.

– Гражданин начальник, оно самое! – подследственный протянул грязный кусок ткани Беспалову.

– Разворачивай, не стесняйся!

Из развернутой портянки показалась небольшая жестяная банка из-под растворимого кофе, в которой покоились уже знакомые Беспалову золотые монеты царской чеканки.

– Сколько здесь, Глузин?

– Не могу знать, забыл… прости господи… – простонал Глузин и сел на землю. За сегодняшний день он так устал, что готов был прилечь даже на тюремных нарах, не говоря уже про нагретую осенним солнышком плодородную земельку родного огорода.

– Господи, ведь расстреляют, ей-богу, расстреляют, – беспомощно застонал Глузин и зарыдал что есть мочи. Сгорбленный мужик долго тряс плечами, только уже беззвучно, пока Кирутин с Беспаловым пересчитывали отрытые золотые монеты.

33

С тех пор как арестовали Фиму, Аннушка определенно потеряла всякий покой и сон. Днем она как-то спасалась неуемной материнской заботой о своих малолетних ребятишках, которые к началу учебного года вернулись из Молдавии, а ночью, как только закрывала глаза, тут же всплывали картины долгой счастливой семейной жизни, в которой Фима окружал ее бесконечной теплотой и заботой. Как же теперь Аннушке хотелось все это вернуть, исправив бесконечные женские капризы! Сколько, должно быть, страданий она причинила ему своими бесконечными упреками в жажде иметь исключительно модную обновку! Отныне наиболее часто упоминаемой поговоркой у Аннушки стало: «Что имеем, не храним, а потерявши – плачем…» Так по ночам вчерашняя модница давала волю нахлынувшим чувствам и рыдала в подушку что есть мочи. Смятая постель превратилась в сырое месиво, но стирать соленую от горьких слез простыню не было никакого желания. Деньги давно закончились, женщина даже не сумела рассчитаться за последний месяц с молдавской няней, в холодильнике несколько дней было так пусто, что мышь повесилась, две недели кряду они с детьми ели одну картошку, которая тоже могла скоро закончится. После обыска в квартире Аннушка облазила все шкафы и антресоли в надежде найти хоть какую-нибудь заначку мужа, но тщетно – бритоголовые ищейки вынесли все подчистую. Предвидя такой поворот событий, Рыжикова пошла искать работу. Ей казалось, что все, чему она научилась по малолетству в колонии, теперь уж точно могло пригодиться, однако в таком небольшом городке, как Оршица, где все про всех все знают, Аннушка обошла все ателье, парикмахерские и кафе, но везде ей было отказано даже в месте уборщицы и посудомойки. Более того, идя по городским улицам, женщина постоянно чувствовала себя униженной и прокаженной, какие-то люди то и дело указывали на нее пальцем, обзывая воровкой и крича вслед нецензурную брань; более воспитанные прохожие перешептывались и сторонились, переходя на другую сторону. А подруги, с которыми Аннушка совсем недавно делилась последними сплетнями и журналами мод, и вовсе отвернулись, не желая поддерживать внезапно оказавшуюся в беде женщину ни материально, ни морально. Поняв истинную цену такой «дружбы», Аннушка, крепко сжав зубы, ничего хорошего не ждала, а приучила себя терпеть во имя детей, коих надо вырастить, несмотря на тяжелые удары судьбы.

Дети, остро чувствуя потерю кормильца, стали вдруг тихими и послушными: младшая Роза исправно без истерик утром вставала и безропотно шла в детский сад, а старший Борис напрочь замкнулся в себе, переживая не только необъяснимо долгую командировку отца, но и по непонятным причинам объявленный ему в классе бойкот. А несколько дней назад мальчик и вовсе вернулся из школы с подбитым глазом и порванной курточкой. Какого-либо внятного объяснения произошедшего Аннушка не добилась, кроме возникшего вдруг у сына заикания в момент волнения. К тому же постоянное нервное напряжение вылилось в то, что десятилетний мальчик стал мочиться в постель. Рыжикова попыталась было показать Бориса доктору, но в поликлинике женщину отправили искать лечение в столице.

Близкая к безудержному отчаянию Аннушка хотела было продать какие-то экстравагантные вещи знакомым, но те, обозвав спекулянткой, тоже отвернулись. Единственное, с кем можно было хоть как-то поддерживать отношения, так это с такими же «друзьями» по несчастью, то есть с женами арестованных по уголовному делу № 92. Однако и тут вчерашние ухоженные высокомерные дамы пытались с гордо поднятой головой пережить горе в одиночку, то ли в своеобразной защитной реакции не желая выносить сор из избы, не опускаясь до бабских сплетен, то ли от боязни быть отверженными женами сослуживцев мужа в том числе.

И однажды, оказавшись в полном вакууме, Аннушка собрала дорожную сумку из модных вещей, написала записку сыну с просьбой забрать Розу из детского садика на тот случай, если придется задержаться, и отправилась на вокзал. Рыжиковой пришла в голову мысль, что в каком-нибудь соседнем Толочине вряд ли люди будут посвящены в особенности нынешнего положения отверженной оршицким обществом.

От наступившей осени вокруг веяло если не финалом, то определенным завершением некоего жизненного этапа, из которого надо было выбираться без ощутимых потерь. Чтобы не встретиться ненароком глазами с очередными злыми и завистливыми людьми, Аннушка подняла воротник, втянула голову, покрытую шляпой, в шею, сгорбилась вся, точно восьмидесятилетняя старушка, и побрела, не поднимая виноватых глаз. Под ногами шуршали опавшие листья красно-желтых кленов, кое-где угадывалась метла дворника, собравшая пожухлую листву в небольшие кучки, с ними заигрывал холодный ветер, то и дело подбрасывая вверх жухло-коричневый мягкий ковер.

– Неужто сбежать собралась, голубушка? – громогласно остановила Аннушку Вера Андреевна.

Перепуганная от внезапного напора Рыжикова осмотрелась по сторонам:

– Мы с вами знакомы?

– С мужем твоим я знакома… Была… Куда собралась?

– Вам-то что?

– Я говорила, что этим все закончится, – не обращая внимания на попытку огрызнуться, продолжила наступление Вера Андреевна. – Вещички собрала? Сбегаешь от ответственности?

– Продать хотела… от какой ответственности?.. Детям есть нечего, – внезапно расплакалась Аннушка.

– Давай присядем, поговорим, – расчувствовалась властная партийная дама.

– Что за вещички?

– Мои вещи, почти новые… Муж дарил… Деньги очень нужны…

– Детям, говоришь, есть нечего? А работать не пробовала?

– Не берут нигде…

– Это понятно. Покажи, что там у тебя!

Устав бороться с неприятностями в одиночку, Аннушка неожиданно для самой себя вдруг подчинилась грузной женщине, о которой никогда не слыхивала прежде, открыла кожаную дорожную сумку и достала почти новый югославский мохеровый пуловер, который прошлой весной Фима привез из очередной командировки.

– Неплохая вещица, жаль, маловат пуловер-то. А еще что есть? – Вера Андреевна без стеснения засунула руку в сумку и достала несколько импортных тряпок. – Сколько просишь?

– Сколько дадите. Говорю же, детей надо кормить, во время обыска все забрали: и деньги, и драгоценности, – тихо прошептала Рыжикова, от стыда отводя в сторону заплаканный взгляд.

– Вот что мы сделаем. Сейчас пойдем ко мне, тут недалеко, там все решим…

– А зачем это?

– Не волнуйся, все будет хорошо…

Чашка свежезаваренного ароматного кофе с заварным пирожным мигом вернула Аннушку к нежным чувствам ощущения прекрасности бытия. Сердечко молниеносно оттаяло, и она принялась рассказывать новой знакомой о нависшей невыносимо черной полосе в жизни – как тяжело одной справляться с двумя детьми, которые тоже сильно мучаются от долгого отсутствия папы, как раньше она многого не ценила, что делал для семьи Ефим Ильич. В свою очередь, от щемящего рассказа о голодающих и страдающих детях и сердце Веры Андреевны растопилось, она пообещала тихонечко продать не задорого чуть поношенные модные вещицы в обкоме партии, где бывшая учительница до сих пор служила.

– А давай с тобой коньячка хряпнем?

– Вера Андреевна, так ведь рано еще!

– А для такого дела и не рано совсем! У меня есть французский, твой, между прочим, дарил!

Как только обжигающая жидкость попала вовнутрь и согрела тоскующие по разным причинам женские души, они завели, точнее, завыли традиционное «Расцветали яблони и груши…», обнялись и заплакали, со слезами выливая наружу накопившуюся боль и отчаяние.

– А свидание с Ефимом Ильичом ты не просила? – подняла голову Вера Андреевна.

– Просила, Вера Андреевна, но мне отказали, говорят, пока следствие идет, не положено… Следователь сказал, ему смертная казнь грозит.

– Да что ты! – в один миг упало сердце у Веры Андреевны. – Кто мог подумать! И за что? Да не может такого быть! Я должна вмешаться, голубушка, определенно…

И правда, чуть позже Вера Андреевна, действительно, сдержит слово и вмешается, попросив для Аннушки свидание с мужем, а потом и тряпки импортные двинет по спекулятивной цене коллегам по партийному цеху. И деньги передаст Рыжиковой, во всяком случае какую-то часть, а та будет рада и такой малой доле, чтобы купить своим чадам обыкновенной еды. И начальник оперативноследственной группы по уголовному делу № 92 Беспалов вызовет Рыжикову на свидание с мужем, но только не по причине просительного звонка от Веры Андреевны, а чтобы надавить на Фиму и уговорить вспомнить про тайные вклады в стеклянных банках.

34

Фима замер, глядя на осунувшееся лицо сидящей напротив Аннушки. Как давно он мечтал хоть мельком, хоть одним глазком увидеть родную и любимую женщину. Но как преобразилась она за эти несколько тяжелых недель! Уже нет в ней былого лоска, волосы гладко уложены в пучок, мрачная неприметная юбка и скромная серая кофта на глухих пуговках, казалось, навсегда похоронили еще совсем недавно самую модную в городе леди с капризным ротиком, соблазнительным декольте и шикарной прической. Нет, она нисколько не утратила красоты даже в этом мышином обличье, напротив, только сейчас Фима почувствовал всеми клетками, как он скучал по ней…

Аннушка долго ничего не говорила, только молча стряхивала рукой неугомонные горькие слезы. А он смотрел на жену, желая обнять, да стеклянная перегородка не давала.

– Как дети? – спросил в трубку Фима.

Аннушка кивнула, и чертовские соленые горошины полились пуще прежнего.

– Не плачь, Аннушка, не плачь! Все будет хорошо.

Анна Ивановна взяла себя в руки и выдавила:

– Фима, нам не на что жить, на работу меня не берут, дома денег нет, все ли забрали? Может быть, где-то что-то можно найти?

– Я подумаю, может, что и вспомню…

Фима, расчувствовавшись от жалости к Аннушке, было собрался поведать последний секрет, но тут же понял, если он сейчас расколется и расскажет про тайник, припрятанный на черный день, то, к гадалке не ходи, достанется он вовсе не Аннушке с детьми, а государственной казне. Впрочем, как открыться и поведать секрет жене, он и вовсе не имел понятия. Разговор прослушивается, письма прочитываются цензурой, нет даже предположения, каким образом он может помочь. Да и ему-то самому помощь ой как нужна…

Беспалов с Кирутиным несколько раз прокручивали пленку с записью свидания Рыжикова с женой, в особенности тот момент, где, казалось, Ефим Ильич вот-вот расколется про тайник с деньгами.

– Слышите, Сергей Александрович, он сказал: «Я подумаю, может, что и вспомню…»

– Давай еще раз…

– Да, и пауза, видимо, сообразил… Значит, надо дожимать…

– Пусть допросят, пожестче…

Как только окончилось свидание, не добавившее ясности следствию, Фиму повели на очередной допрос. Большой лысый человек в штатском тут же огромными кулаками сбил подследственного с ног и начал колотить ногами в живот, по голове и спине с такой неистовой силой, будто забивал железобетонные сваи в землю. В конце концов Фима, укрывая разбитую и окровавленную голову руками, подполз к столу и на коленях стал упрашивать громилу больше не бить, поскольку вспомнил, где припрятал деньги и драгоценности…

Сломанной рукой Фима подписал протокол, надиктованный лысому громиле Семену. Таким образом он рассказал про место последнего тайника и зарыдал от причиненной боли, унижения и безнадеги. Еле-еле Ефим Ильич добрался до нар, укрылся худым одеялом и долго-долго пролежал неподвижно, пока не наступила ночь, принесшая Фиме куда большие страдания.

Он проснулся от внезапной боли, но то была не привычная ноющая боль от причиненных лысым громилой побоев, а резкая, как будто что-то разорвалось внутри. Эта боль была куда более унизительна и беспощадна, поскольку в наступившей кромешной темноте его кто-то насиловал. Пытаясь вывернуться Фима дернулся и заорал от боли, понимая, что обе руки, в том числе и сломанная, крепко привязаны к нарам. Чей-то кулак затолкнул жертве в рот кляп, чтоб не орал впредь, глаза от боли вылезали из орбит. Сколько продолжалось насилие, Фима не мог понять, один мужлан сменял другого, наслаждаясь и хвастаясь удовлетворенной похотью, пока, наконец, Фима не потерял сознание.

Очнулся Фима на больничной койке с твердым желанием свести счеты с жизнью. Он хорошо понимал: теперь его место у параши и только такую роль отверженного отныне ему отведут в любой камере. И все же поганое это чувство было ничтожным по сравнению с тем унижением, которое он испытал прошлой ночью. Это не рука сломана, не прежняя сытая жизнь, это его душу сломали, и, как видно, навсегда.

35

Несколько недель жена арестованного Марка Бородина Соня не теряла самообладания, поскольку помнила разные времена, которые переживала когда-то ее семья, да и военное время приучило верить и ждать, как никто другой. Откуда в маленькой хрупкой женщине с темно-каштановыми кудрявыми волосами было столько сил, никому неизвестно.

Три дочери, уже взрослые, учились в Минске. И, слава богу, на дворе был не 1937 год, им не приходилось расплачиваться за несправедливый арест Марка собственной свободой. Девчонки помогали как могли, собирая продукты и сигареты на посылку арестованному вчерашнему руководителю Оршицкой райпотребкооперации. Так что Соня сосредоточилась на поисках встреч с сильными мира сего и, разумеется, знакомого адвоката, адрес которого она нашла в записной книжке мужа.

– Здравствуйте, Родион Маркович! – пролепетала Соня открывшему дверь пожилому человеку в длинном халате.

– Добрый вечер, милочка, чем обязан?

– Я – Соня. Жена Марка Наумовича Бородина…

– Ах, извините, не узнал сразу в темноте… Проходите, что ж мы стоим…

Соня проскользнула в длинный коридор квартиры и последовала за хозяином в гостиную.

– Что случилось?

– Марка арестовали…

– Это какая-то ошибка? Его же к награде представили высокой! Нет, этого не может быть!

– Родион Маркович, ему нужен адвокат…

Адвокат Родион Маркович Родкин обычно помогал многим знакомым Марка, но в то, что помощь понадобится самому Марку, не мог поверить.

– Когда это случилось?

– Месяц назад, когда возвращался из командировки в Пятну, за неделю до присвоения звания Героя Социалистического Труда.

– Значит, согласовали все наверху. В чем обвиняют?

– В хищении социалистической собственности. У нас был обыск в квартире…

– Нашли что-нибудь?

– Нет, а что должны были найти? Марк ничего не крал!

– Ты сама как? Как дети?

– У нас все в порядке, я работаю, девочки в Минске, учатся, помогают…

– Что думаешь делать?

– Хотела встретиться с высокопоставленными чиновниками, с которыми он общался, прокурором Дунаенко…

– Зачем? Они-то в первую очередь запрячут голову в песок и побегут, как крысы с тонущего корабля.

– А что тогда?

– Я встречусь с ним… и тогда решим, что делать.

– А вам дадут свидание? Мне не разрешили.

– Мне дадут как его адвокату, и тебе разрешат увидеться, коль денег не нашли в квартире. Тебя будут уговаривать отдать деньги.

– Какие?

– Марка деньги будут заставлять отдать…

– У меня нет денег даже вам заплатить за услуги адвоката…

– А вот об этом, Сонечка, не волнуйся. Мне Марк не раз помогал. Деньги в нашей стране не главное. Иди домой, отдохни, вид у тебя усталый, не переживай…

Соня все же не послушалась Родиона Марковича и отправилась на следующий день к прокурору Дунаенко, но женщину не пустили дальше приемной. Очевидно, прав оказался старый адвокат: теперь знакомые чиновники разбегутся, как тараканы, кто куда, и на их помощь рассчитывать не приходится.

36

Начальник следственной группы капитан Беспалов вызвал на очередной допрос бывшего заведующего овощным складом райпотребсоюза Бориса Ефимовича Гринберга. Крупный человек с махровыми бровями, рыжими бакенбардами, большим животом и опытом работы был не так прост, как иные фигуранты уголовного дела. Битый час Сергей Александрович уговаривал, внушал, что надо возмещать похищенное, чтобы искупить содеянное, на кону ведь собственная жизнь, но тот держался стойко и до сих пор не сдал ни копейки.

Беспалов даже пошел на очередную хитрость, вызвав на свидание с Гринбергом его жену-старушку, пропагандируя, что надо помогать следствию, но та, в свою очередь, видимо, памятуя о военном лихолетье, тоже держалась как настоящая партизанка. Мол, она знает лишь то, что муж ее, Гринберг Борис Ефимович, в последнее время работал кладовщиком в заготовительной конторе, чем конкретно занимался – ей неведомо, поскольку никогда ничем не делился, так что каких-либо фактов преступной деятельности с его стороны старушке неизвестно. Как неведомо, какую он на самом деле получал зарплату, кроме официальной в 60 рублей в месяц.

Меж тем, проведя в камерах несколько недель, обвиняемые по очереди начинали сдавать похищенное. Поначалу в доход государства поступали небольшие суммы – от 500 рублей до 3–5 тысяч. Арестованные клялись, что больше у них ничего нет, но размер реального ущерба уже был подсчитан ревизорами, по версии которых государственная казна недополучила 824 432 рубля и 99 копеек. Таким образом по самым приблизительным подсчетам получалось, что у каждого подследственного в среднем на огороде, в доме или на кладбище припрятано около 50 тысяч рублей.

Заведующий кожевенным складом Моисей Каганович хранил свои ценности в старом чемодане (это слово он писал через у – «чумадан») в подвале у ничего не подозревающих родственников. Ободранная фибровая обивка скрывала семь золотых механических часов, мех выдры, воротники из черно-бурой лисы и котика, две мужские шапки из нерпы, пару сережек с бриллиантами и около десятка золотых ювелирных украшений попроще.

Спустя три недели после злосчастной поездки домой Илья Глузин выдал место еще одного тайника – «беспроцентная» стеклянная банка с сорока тысячами рублей двадцатипятирублевыми купюрами оказалась запрятанной на приусадебном участке у родственника по фамилии Шустер. Вскоре знакомые золотые монеты царской чеканки обнаружились и в огороде у Моты Крансберга.

Так что на очередной встрече с председателем КГБ при Совете Министров БССР генералом Никулкиным, у которого следствие по уголовному делу № 92 было на личном контроле, поскольку им живо интересовался и Первый секретарь ЦК КПБ Петр Миронович Машеров, Беспалов с квитанцией в руке на общую сумму в 65 029 советских рублей, сданных Бельковичем, докладывал об успешном продвижении следствия.

– Так кто больше всего возместил ущерб?

– Белькович, товарищ генерал.

– И где он хранил сбережения?

– На огороде, он даже все тайники толком не помнил! У него их много было. Жена подсказала…

– Как вам кажется, все ли банки найдены?

– Я думаю, не все, потому что у этой шайки-лейки неучтенными были сотни тысяч.

– А кто не сдал?

– Бородин ни копейки не сдал, товарищ генерал.

– Плохо работали с ним?

– Что вы, разные тактики проявляли, но он очень опытный жулик, изворотливый, у него были все данные бухгалтерии, он был руководителем, и к нему шли отчисления.

– Вот именно! Так что надо продолжить работу с ним, его семьей, окружением…

– Товарищ генерал, допросили личного водителя. Некий Александр Горский, из детдома, по его словам, воровали в основном заготовители, заведующие складами. Ну, кто мог красть, немножечко крали. Но сам Бородин не крал – водитель такого не видел…

– Бородин Горского после детдома подобрал, и ты хочешь, чтобы он его топил? Так не бывает… И потом, если Бородин не крал, что он – сливки не собирал? Обыски в квартире проводили?

– Так точно!

– Жену допрашивали? Родственников? Может, у него где-то дальние родственники живут…

– Проверим, товарищ генерал!

– Проверяйте, мне надо наверх докладывать! Свободен!

И Беспалов отправился восвояси разузнавать, каким образом еще можно повлиять на несознательного Бородина.

37

Старший лейтенант Кирутин, отправившись в служебную командировку в Подмосковье к дальним родственникам Бородина, сошел на железнодорожной станции Кунцево и огляделся. Несколько минут назад по перрону сновали дачники с корзинами в надежде наполнить их собранным выращенным урожаем, вслед уходящему поезду лаяли бродячие дворняги, а теперь все опустело, и только ветер шумел вокруг пожелтевших верхушек берез и осин. Куда двигаться дальше, Кирутин понятия не имел: и слева и справа от железнодорожного полотна вдоль леса виднелись узкие тропинки, но какая из них могла привезти к искомой даче, предположить было сложно. Заметив одинокую фигуру в плаще защитного цвета в дальнем конце перрона, Кирутин поспешил за помощью.

– Добрый день, не подскажете, как к дачному поселку Кунцево выйти?

– Их тут несколько, вам к какому? Старому или новому?

– Мне, по всей вероятности, к старому, там, где Кунцевский райисполком, – наобум отрапортовал Кирутин.

– Это теперь исполком, а раньше, до революции, это была дача банкира Адольфа Юнкера, известного в России буржуя. Однако здесь теперь нечасто вспоминают это имя, сразу после национализации о нем позабыли. И только такие старые люди, как я, помнят…

– Вы что же, родственник банкира?

– Ну, в каком-то смысле мы все родственники, хотя какая разница теперь… Вам, молодой человек, налево, дойдете до поселка и в самом центре увидите двухэтажный особняк.

– Спасибо!

Кирутин поспешил свернуть на узкую протоптанную тропинку и минут через десять уперся глазами в памятную вывеску, которая свидетельствовала о том, что в этом доме в 1918–1920 годах бывал на совещаниях и конференциях вождь мирового пролетариата.

– Извините, товарищ Кирутин, что не удалось встретиться на вокзале, – незаметно подкрался коллега из столичного ведомства. – Поздно сообщили, а по Москве даже на служебном транспорте быстро не получается. Разрешите представиться, лейтенант госбезопасности Прокофьев.

– Здравствуйте, лейтенант. И что же на даче известного банкира делал Ленин?

– Вам уже известно про банкира? Похвально. На самом деле нас интересует совсем иное здание неподалеку – видите, на пригорке виднеется деревянный двухэтажный особняк? Там и живут родственники человека, которым вы интересуетесь. Троюродным дядей приходится, по всей видимости.

Чекисты подошли поближе к крепко сбитому забору особняка семейства Троекуровых. На двадцати пяти сотках раскинулся густо посаженный фруктовый сад, на яблонях которого красовались краснощекие крупные плоды. То там, то сям опавшие листья оголили стволы деревьев, кустарников, и деревянный особняк, построенный в старом русском стиле с множеством открытых террас, на которых, надо полагать, хозяева распивали чаи в хорошую погоду, открылся во всей красе.

Гости отворили калитку, залаяла собака, из-за оконной занавески тут же выглянула немолодая женщина и спряталась. А через минуту на крыльце показался хозяин в кирзовых сапогах.

– Товарищ Троекуров? – поинтересовался Прокофьев, продемонстрировав служебное удостоверение. – Роман Аркадьевич, товарищ к вам из Минска прибыл, у него к вам несколько вопросов накопилось.

– Проходите, коли так, в дом, – холодно отреагировал Троекуров.

В доме пахло пирогами, недавно вымытым полом и натопленной печью. У парадной двери Кирутин аккуратно снял ботинки, изрядно испачканные лесными тропами, спрятал обнаруженную только что дырку на носке и осторожными шагами прошел в гостиную. Хозяин молча указал на стулья посреди комнаты у покрытого белоснежной скатертью круглого стола.

– Чаю?

– Не откажусь, спасибо! – Кирутин попытался навести контакт с Троекуровым.

– Мила, будь добра, принеси гостям чаю, – властно скомандовал Роман Аркадьевич кому-то за дверью.

Через несколько минут повисшего в доме молчания женщина с гладко зачесанными волосами поставила на стол поднос с красными в белый горошек чайными чашками, заварник и розетку с вареньем.

Троекуров благодарно кивнул помощнице и прервал молчание:

– Так что же вас интересует?

– Нас интересует, Роман Аркадьевич, бывал ли здесь ваш родственник Бородин Марк Наумович.

– Ну конечно, с малолетства, чуть ли не каждое лето. А что такое?

– А в последнее время давно ли бывал и как часто?

– И в последнее время навещал… А что такое?

– Мог ли он случайно или специально оставить здесь какие-то деньги, драгоценности?..

– Вы знаете, молодой человек, я пенсионер союзного значения, у меня большая пенсия, кроме того, я пишу мемуары, публикуюсь, у меня солидные гонорары, – начал терять терпение Троекуров, – вы можете мне сказать, что случилось?

– Дело в том, что Марк Наумович арестован, ему предъявлено обвинение в организации хищения социалистической собственности в особо крупных размерах – в целом он с подельниками похитил у государства около миллиона рублей, и всем им грозит высшая мера наказания.

– О господи, – растерялся Троекуров.

– Может быть, вы вспомните, оставлял ли Бородин какие-либо тайники здесь на участке или в доме? Помогая следствию, вы можете спасти ему жизнь.

– Нет, уважаемый, ничем, к сожалению, я вам не помогу, поскольку ничего Марк у нас не прятал. Я бы очень хотел помочь следствию, но, боюсь, не по адресу вы обратились. Марк никогда ничего не брал чужого, разве что в детстве, когда ему было лет десять, он однажды залез к соседям за яблоками, его поймали и не пристыдили, а наоборот – угостили яблоками и чаем с вареньем. Насколько я помню, он на всю жизнь запомнил урок, что воровство, как и любое преступление, должно быть наказано.

– Что ж это за наказание – чай с вареньем?

– Если человек совестливый, ему стыдно станет за свой проступок, он будет переживать, тем самым искупая вину. А уж коль люди вместо упреков к нему со всем уважением, то, поверьте, стыд проявится молниеносно.

– Вы уверены, что на вашем участке нет тайников? – прервал философию Троекурова Кирутин.

– Абсолютно, впрочем, вы можете привезти ордер на обыск и проверить. Но я вас уверяю, потратите зря время. Марк никогда ничем подобным не стал бы заниматься. Это какая-то ошибка.

– Время покажет, кто ошибается. Что ж, не будем вас задерживать.

Кирутин поблагодарил за чай и удалился первым, не желая, чтобы кто-то заметил дырку на носке.

Некоторое время в шумном вагоне он размышлял над тем, как можно заставить Бородина сдать награбленное, но, выйдя из электрички, распрощался на Белорусском вокзале с Прокофьевым и тут же уснул в скором поезде мертвецким сном.

38

Возвращаясь из прогулочного дворика, Бородин за порогом железной двери камеры неожиданно растянулся на чем-то скользком. Заныло разбитое правое колено, но самое неприятное и унизительное было в брошенной на пол прямо перед носом мокрой половой тряпке, издававшей едкий запах мочи. Бывалому человеку нетрудно было догадаться, чьих рук эта мелкая пакость: вот уже несколько недель к нему цеплялся так называемый «смотрящий» в хате – непонятно каким ветром оказавшийся в камере КГБ чистый уголовник по кличке Топор. Погоняло свое он получил давно за характерную отметину на щеке, полученную ударом топора за неудачное ограбление на рынке. Сам-то Топор, разумеется, в подобной мелкой пакости пачкаться не стал бы, а вот подослать очередную шестерку, чтобы лишний раз показать, кто в доме хозяин, было в его стиле.

Под всеобщий гогот сидельцев Топор оживился:

– Кто-то у нас на…сал прямо на бороденку всемогущему жиду?

– А может он сам и обо…цался? – подпел «смотрящему» экономист и взяточник Шурик.

– Нет, Шуряк, жиды на такое не способны, они – само терпение, им бы только убирать за тем, кто на…сал! – Топор вплотную подошел к Марку Наумовичу, пытавшемуся отмыться после неудачного падения у умывальника, приставил нож к горлу со словами:

– Быстро убери тряпку, жидовская морда!

Бородин несколько секунд стоял молча, раздумывая, что делать, а потом молниеносно подсек наглого обидчика под колено, отбрасывая нож к двери, заломал руку за спину и положил на пол.

– Я таких, как ты, в сорок втором давил, как блох! Не успокоишься, я помогу успокоиться навеки! – Бородин давил на горло Топору до тех пор, пока тот не захрипел, но тут металлические двери загрохотали и послышался мерзкий голос вертухая:

– Бородин, на выход! Что тут у вас? Быстро убрать, пока в карцер не попали!

Топор отряхнулся и прошипел уходящему Бородину:

– Ты труп!

На свидании с личным адвокатом Марк Наумович ни словом не обмолвился о тех условиях, в которых он содержался последние несколько недель, – любая подобная запрещенная информация грозила тут же прекратить долгожданную встречу. Опытный юрист Родион Маркович Родкин был давним знакомым Бородина, но к услугам в качестве адвоката Бородин прибегал впервые, да и то не без помощи жены Сони.

Импортный серый твидовый костюм-тройка на фоне белого воротничка-стойки безупречной сорочки и импозантная внешность седого уверенного в себе человека казались в обшарпанном кабинете для допросов чем-то нелепым и космическим.

– Как моя семья, Родион Маркович?

– Все более-менее сносно, учитывая обстоятельства. Соню с работы, слава богу, не попросили, времена не те, дети здоровы… Вам приветы большие и надежды на лучшее. Следствие добивается от вас чистосердечного признания, выдачи денег, золота. От этого зависит ваша жизнь, увы…

– Я не могу отдать то, чего не брал. Многочисленные обыски и проверки ведь результатов не дали?

– Нет…

– Денег и богатства нет. Вам хорошо известно, что я с семьей жил на свою зарплату и зарплату жены, которая работала в библиотеке. Вся прибыль шла на расширение производства. Я виновен только в том, что работал в этой системе. А система не прощает тех, кто выше нее.

– И все же я советую вспомнить моменты, связанные с высокопоставленными людьми, подарки какие-то, быть может, взятки…

– Вы думаете, это поможет, коль велико желание меня утопить? И потом, когда пахнет жареным, «нужные» люди никогда не спешат на помощь, чтобы не утонуть самим, неужели это не ясно как божий день?

– А Косыгин? Вы ведь дружны были с ним?

– И здесь ключевое слово «были». Вы полагаете, с ним не был согласован мой арест?

– Ну надо же что-то делать, Марк Наумович!

– Думайте, Родион Маркович, вы – опытный адвокат! Теперь моя судьба в ваших руках. Мне здесь долго не протянуть.

В два часа ночи Марка вызвали на допрос. И в это время Бородин не спал, поскольку был готов бодрствовать из-за стычки с Топором, от него теперь можно было ожидать чего угодно. Кирутин встретил подследственного ласково, даже чаю предложил выпить… и поговорить по душам. Однако прозорливому подследственному показалось последним делом попадаться на крючок следователя из системы, и от эдакой гуманности напоказ Марк отказался.

– Курите? Угощайтесь!

– Спасибо, у меня свои есть.

– Так у вас «Прима» небось, неужто от сигареты с фильтром откажетесь?

– Я на фронте привык без фильтра.

– Ну, как знаете… Марк Наумович, а вам привет от вашего дядюшки – Троекурова Романа Аркадьевича.

– Интересно. Благодарствую. И там искали, но не нашли…

– Ну не совсем, просто спросили пока, но, если понадобится, отыщем и иголку в стогу сена.

– Трудно отыскать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.

– Вы шутите? Вашему самообладанию можно позавидовать! Так может, вы сами вспомните, где спрятали награбленные деньги?

– И рад бы вам помочь, да нечем. Не прятал я того, чего нет. Все вкладывал в производство и помогал нужным людям. Вы слышали поговорку: не подмажешь, не поедешь? Это как раз тот вариант.

– Это кто же, по-вашему, нужные люди?

– Должностные лица и представители власти. Мы собирали подарки – наборы из дефицитных продуктов, которые развозили по квартирам руководства области. К примеру, руководителю бюро товарных экспертиз Всесоюзной торговой палаты Пашкевичу, председателю Витебского облпотребсоюза Жаркову, потом в Минск Соколову, главе нашего ведомства, первому секретарю обкома партии, прокурору области Дунаенко и простым сотрудникам прокуратуры, работникам ОБХСС и ГАИ. Фамилии громкие, и вам они хорошо известны. От них зависело, насколько долго и успешно мы будем работать…

– Я понял, вы таким образом покупали результаты проверок…

– Называйте как хотите, но все эти люди давно привыкли к подношениям, полагая, что за просто так и прыщ не вскочит.

– Давайте попробуем подсчитать – мне же надо отразить это в протоколе.

– За все годы это примерно 25 тысяч рублей, не больше. Да еще 1820 на покупку мотоцикла, холодильника, магнитофона для подкупа чиновников…

– Из похищенных 750 тысяч рублей всего 25? Не смешите меня, Марк Наумович!

– И все же… Мне добавить нечего.

– Посмотрим. Нам некуда спешить. Увести! – раздраженно скомандовал Кирутин конвоиру.

Беспалов сменил Кирутина в три часа ночи и сразу же вызвал на очередной допрос Бородина. Надо полагать, отныне тактика следствия была такой – не давать спать бесконечными беседами, суть которых сводилась к одному вопросу: где деньги? Вопросы тысячу раз повторялись в расчете на усталость, озлобленность подследственного и случайную оговорку на подсознательном уровне. Сколько продолжалась беседа нервного следователя, Марк не мог сообразить: уставшие глаза слипались, страшно хотелось спать, и все же изнурительное времяпрепровождение в кабинете для допросов в какой-то мере избавляло от назойливых притязаний «смотрящего» Топора. А следователь по особо важным делам Беспалов раздражался все больше и больше: мол, самый главный идеолог и спекулянт слишком много себе позволяет.

– Сколько ты будешь притворяться, Бородин? Неужели ты до сих пор не понял, сука, ты не жилец на этом свете! Вышка тебе светит! – Беспалов в отчаянии схватил жертву за кудрявые пряди волос.

– Поживем – увидим, – прошептал Марк, проглотив накатившую слюну.

Последовал удар под дых, еще один, и еще… Упав со стула, Марк закрыл голову руками и прижал ноги к животу, пока сапоги капитана безжалостно вбивались в тело.

Очнулся Марк Наумович от воды, которую кто-то плеснул на его окровавленное лицо. Облизав засохшие губы, он пытался понять, сколько пролежал без сознания. В окне за решеткой ярко светила яйцеобразная луна, в коридоре едва слышны были знакомые шаги конвоира.

– Очнулся? Вспомнил, где деньги?

– У меня их нет…

– Ничего, скоро и не такие секреты раскроешь! Конвой! В карцер!

Под утро, чтобы выбить признание, Беспалов решил использовать еще один надежный метод: посадить Бородина в карцер с большими крысами. В весьма ограниченном пространстве на холодном цементном полу невозможно было спать лежа, разве что только присесть на корточки, но в этом случае бороться с огромными серыми крысами приходилось стоя. В кромешной тьме трудно было понять, в какой именно момент нападет на арестанта та или иная голодная бестия. Так что Марк дожидался, пока какая-нибудь крыса не вопьется в ногу, хватал ее за хвост и, насколько позволял размах руки, вбивал в стену. В это время на него нападали другие не менее голодные особи. Марк Наумович, потеряв счет времени, не мог понять, сколько продолжалась борьба. От нахлынувшего чувства самосохранения Бородин даже испытал некоторый прилив адреналина, а потом, обессиленный, присел на корточки, прислушиваясь к ноющим искусанным ногам и пытаясь понять, всех ли гадов он изничтожил, но как только сонные глаза сомкнулись, послышалась сирена и включился мигающий ослепляющий свет. Через какое-то время Марку послышалась музыка в ушах, и он понял, почему в народе карцер назвали музыкальной шкатулкой. Казалось, вот-вот он не выдержит пыток и тронется умом… Но силы Марка не были изведаны до конца…

39

Наконец железная дверь карцера открылась, и Бородина вновь повели на допрос к Кирутину. «Добрый» следователь в который раз попытался расколоть Марка Наумовича на деньги, скромно извиняясь, что порой следственной группе приходится прибегать к не самым красивым методам, но для достижения результата, как известно, все средства хороши.

– Сколько бы меня ни пытали, ничего нового я не скажу. Денег у меня нет.

– А куда ж они делись? К вам же стекались все финансовые ручейки!

– Не понимаю, о чем вы, – спокойно, глядя в глаза, упорствовал Марк Наумович. Его глаза ввалились, нос с легкой горбинкой заострился, избитое лицо светилось ссадинами и синяками, но дух не был сломлен. – Я говорил уже, что виноват лишь тем, что с малолетства вкалывал, был хозяином своего дела и делал людям добро.

– Спекулянт, ты наживался на людях! Добро он делал! – малая часть наигранной доброты кончилась, и Кирутин набросился на Бородина со словами:

– Опять в карцер хочешь? Смотрите, какова миссия, праведника из себя изображает! Конвой!

Путь до следующего карцера оказался длиннее, поскольку на этот раз на Марка надели смирительную рубашку, подобную той, какую обычно используют для душевнобольных в психиатрической лечебнице. Для чего был нужен такой белый наряд с длинными рукавами, завязанными на спине, Марк Наумович понял лишь тогда, когда в очередном карцере его облили ледяной водой: так достигался эффект, будто грудная клетка зажата между буферами вагонов. Зубы стучали, голова разламывалась. Из-за нескольких суток без сна земля уходила из-под ног. Бородин закрыл ввалившиеся большие глаза и как будто наяву увидел картину из своего военного прошлого.

Холодной осенью они попали в окружение и четвертые сутки пробивались к своим через топкое болото, затянутое обманчивой зеленой тиной. По ночам холод пронизывал до костей, а к рассвету туман покрывал трясину на расстоянии вытянутой руки. Надо было как-то идти вперед, немец был совсем рядом, пули свистели то тут, то там. После кровопролитных боев от разведроты осталось всего двое. Девятнадцатилетний Марк нащупал палкой небольшую твердую кочку, присел на нее и тихо позвал сержанта Полякова. Старший товарищ всегда помогал Марку не только житейской мудростью, но и крепким словцом, исполненным с нескончаемым оптимизмом.

– Холера ясная, так бы на бабу вскочить, как ты на кочку взобрался!

– Василий Степанович, здесь хоть можно отдохнуть, иначе мы с вами точно увязнем в болоте.

– Не боись, Марк, нас пуля не берет, и болоту мы не нужны! На вот, подкрепись!

Степаныч нащупал на кочке кустик со студеной клюквой и протянул товарищу. От съеденной горсти кислой подмороженной ягоды Марка разморило и потянуло в сон. Согнувшись в три погибели, чтобы не упасть с насиженного клочка земли в болото, он сомкнул веки и уснул.

Очнулся Марк Наумович от внезапно вылитого на него очередного ведра ледяной воды. Все нутро дрожало, вытереть капли со щек удавалось только движением плеча. Перебитые ребра ныли. Ноги примерзли к полу и налились неимоверной тяжестью. Пытаясь хоть как-то согреться, Марк Наумович попытался подняться и опуститься на корточки.

– Не спать, Марк! – шепотом прокричал под ухом сержант Поляков. Марк открыл глаза и увидел перед собой ясное небо. Морозным утром туман рассеялся, обнажив голые тощие осины, вросшие в черно-зеленое болото, и покрытые мхом торчащие мелкие кочки. Метрах в ста на маленьком клочке твердой земли Марк заметил тело немецкого солдата, то ли спящего, то ли мертвого. Зажав в руке длинную палку он лежал на спине весь грязный, сапогами увязнув в болотной массе.

– Холера ясна, фриц живой или мертвый?

– Вероятней всего, ему удалось выбраться из трясины и теперь, выбившись из сил, он уснул.

– Давай по-тихому подберемся к нему.

– А как? Перепрыгнем через трясину? Степаныч, засосет!

– Меня моя земля бережет, пусть фриц боится!

И правда, сержант Поляков, вдвое старше Марка, ловкими прыжками в обход по краю почти обогнул болото, но перед самой кочкой, на которой примостился немец, не удержался и упал в трясину. Немец вскочил и, не раздумывая, конец палки сунул Степанычу. Сержант, по пояс провалившийся в черную топь, уцепился за спасательный кий, но силы явно были неравны: фриц был молод и тощ, а сержант мокр и грузен.

– Степаныч! Держись! – прокричал Марк и двинулся по проторенному пути. В несколько прыжков он был у цели, на одном клочке земли рядом с немцем. Они вдвоем уцепились за палку и смогли вытянуть сержанта из вязкого болота. В благодарность Василий Степанович пожал руку тому, кого следовало бы считать врагом.

Парень с большими наивными голубыми глазами в грязной немецкой форме вытер замерзшие руки об землю, достал из нагрудного кармана фотокарточку и показал Марку и Василию Степановичу. На пожелтевшем снимке красовалась молоденькая фройляйн со светлыми волосами.

– Meine Verlobte…

– Красивая девушка! Невеста?

– Mein Favorit.

– Да, война… сделала всех нас врагами. И что, я теперь должен убивать моего спасителя, Марк? – почесал затылок Степаныч. Марк тоже не мог найти в себе чувства ненависти, которое обычно испытывают к настоящему врагу. Молодой мальчик, такой же, как он, вынужден был идти воевать…

– Nein, es ist nicht notwendig, Hans, du sollst nicht töten! (Нет, Ганс, не надо, не убивай!) – крикнул молодой фриц, и тут Марк заметил направленное на него дуло пистолета. Степаныч рванулся вперед, прикрывая собой Марка, и упал прямо на своего молодого товарища. Лежа под сержантом, Марк быстро достал пистолет и двумя выстрелами прикончил обоих немцев.

– Живи, Марк, живи… Пожалуйста… – прошептал последние слова Степаныч и умер.

Марк Наумович очнулся от жара. Тело ныло и горело, но смирительная рубаха не давала возможность снять с себя мокрое… Какое-то время он бредил, пока, наконец, из карцера Бородина не отправили на больничную койку, где он долго в бреду повторял: «Живи, Марк, живи…»

40

Беспалов, в очередной раз вернувшись от генерала Никулкина, был в подавленном состоянии. С таким же успехом можно было ничего не докладывать о продвижении в расследовании, коль главный фигурант дела, несмотря на чудовищное физическое и моральное давление, до сих пор не вернул государству ни копейки. Генерал орал и требовал усилить давление, а как его усилить, если и так Бородина довели до полного истощения и в сухом остатке результат получили нулевой? Оставалось только вызывать на допросы крупных чиновников, которые на протяжении долгого времени получали денежные суммы и бесплатные продуктовые наборы за лоббирование интересов Оршицкого райпотребсоюза. Всего в уголовном деле № 92, первом деле в БССР по взяткам, которым занялось КГБ, названо более 20 влиятельных лиц Витебской области и Минска. И, разумеется, в рамках расследования показания должны были дать все, кому дарили подарки обвиняемые. Допросы проходили нервно. Обмороки должностных лиц случались по нескольку раз в день, кабинеты следователей пропахли валерьянкой. Вопреки ожиданиям, высокопоставленные партийные и правоохранительные чиновники, спасая свою жизнь, наперебой сообщали, каким талантливым был предприниматель-хозяйственник Марк Наумович Бородин и его подчиненные.

Из дела выделили материалы проверки в отношении Дунаенко, Жаркова, Пашкевича, Прищепы и Ивашова. Зампред облисполкома Витебской области получил выговор по партийной линии. В Оршице и Витебске начались увольнения. Зарвавшихся чиновников понизили в должностях, после чего они «компенсировали» нанесенный государству ущерб, сдав в КГБ по 200–300 рублей, недоплаченных за полученные из «фонда Бородина» продукты. Обвиняемые, потерявшие было всякую надежду на помощь «нужных лиц», теперь вспоминали все новые и новые эпизоды передачи дефицитных подачек.

Председатель КГБ при Совете Министров БССР генерал Никулкин тихонько открыл дверь кабинета Первого секретаря ЦК КПБ. Первый человек в республике задумчиво смотрел в окно.

– Петр Миронович, вызывали?

– Да, Яков Прокопьевич, я давно Вас жду. Что слышно по оршицкому делу? Какие новости?

– 139 томов уголовного дела под грифом «совершенно секретно». Расследование близится к финалу, в рамках дела следователи опросили почти 16 тысяч человек. За несколько лет группе расхитителей социалистической собственности во главе с Бородиным удалось похитить почти миллион рублей. Половина внушительной суммы возвращена в ходе следствия: золото в монетах царского чекана на 800 рублей, 2 автомашины, 8 домостроений. И только Бородин не сдал ни копейки.

– Почему? Плохо работали с ним?

– Нет, Петр Миронович, давление оказывали самое тяжелое, пристрастное, вплоть до угроз смертной казни, но безрезультатно. Однако, следствие вышло на минских чиновников, которых прикормил Бородин. Подозреваемых стало слишком много, чтобы говорить о «недостатках на местах».

– Вот что я думаю, Яков Прокопьевич, давайте не будем делать новые показательные процессы. И все дела в отношении должностных лиц прекратим, они уже и так пострадали, коль их понизили в должности или уволили. А чтобы другим неповадно было, давайте к уголовной ответственности привлечем более мелких руководителей – председателей колхозов, которые помогали заготовителям укрывать излишки продукции, бухгалтеров, ведших двойные ведомости, шоферов, подвозивших «левую» продукцию на склады райпотребсоюза.

– Я вас понял, Петр Миронович, будет сделано!

41

Громкий судебный процесс, начавшийся в Верховном Суде БССР, обещал быть показательно жестким, поскольку каждому из двадцати обвиняемых, оказавшихся на скамье подсудимых, грозила смертная казнь. Накануне Родион Маркович Родкин, поначалу взявшийся защищать Марка Наумовича, отказался быть его адвокатом, сказав недоумевающим родственникам:

– Вы ничего не знаете и не понимаете. У меня есть семья и дети, я хочу еще жить и работать, а Марку Наумовичу ни один адвокат не поможет.

На первое судебное слушание Бородина привезли прямо из больницы следственного изолятора, предварительно подлатав синяки и ссадины.

Обвиняемые, сидя на скамейках за решеткой, нервно прятали от пришедших родственников заплаканные глаза. Многие месяцы, проведенные в следственном изоляторе, сказались на их нервной системе не самым лучшим образом. Аннушке не однажды делали замечания на бесконечные попытки заговорить с мужем, Ефимом Ильичом Рыжиковым, который, в отличие от многих, сидел потерянным и безучастным ко всему происходящему.

Жена Бородина Соня до последнего наивно верила в справедливость и считала, что суду можно что-то доказать. Родственники и свидетели, приглашенные в зал заседаний, уверяли, что Бородин на редкость честный, добрый, отзывчивый и умный человек. Никогда Марк Наумович не оставался равнодушным к людям, всегда проявляя участие и заботу. И никогда ничего не крал. Водитель Саша, которого Бородин некогда пригрел после детского дома, посчитал, что человек пострадал ни за что, потому что слишком много на себя брал, а надо было не лезть вперед.

– Если бы был, как все, в трамвае посередине – ничего бы ему не было.

Надо признать, в суде вообще никто про Бородина плохо не говорил. Свидетельские показания были таковы, что Марка Наумовича можно было бы освободить прямо в зале суда, а если учесть его боевые заслуги и награды, то и вовсе наградить, как героя. А Бородин сказал, что напишет всем руководителям, всем председателям колхозов и совхозов инструкцию, как вести себя, чтобы в один «прекрасный» день не оказаться на скамье подсудимых. Взяв на себя роль адвоката, Марк защищался сам, тщетно пытаясь что-то доказать судьям, заранее знавшим исход дела, уверенными в том, что Марк Наумович Бородин – это беспринципное чудовище, укравшее огромное количество денег, поскольку в его торговой деятельности применялись самые изощренные методы хищений. В основу обвинения легли результаты проверок ревизионной комиссии, отразившей на бумаге многочисленные нарушения правил советской торговли при закупках в совхозах, колхозах и у населения скота, овощей, фруктов. Как правило в потребительской кооперации при переработке занижались вес и упитанность скота, нормы выходов мяса после убоя, не приходовались излишки мяса при обвалке и жиловке, добавлялись в мясной фарш свиная шкурка и вода сверх нормы, не докапчивались колбасные изделия. Следователи установили, что на предприятии использовались поддельные весовые гири, завышался вес тары, необоснованно списывались естественная убыль, скидки на гниль, засоренность и влажность, а также фиктивно изменялась температура мяса, занижался вес шкур и сортность мяса, закупалось кожевенное сырье без документов, недогружался товар в адрес потребителей и многие другие махинации…

Процесс по «делу Бородина» длился в Верховном суде почти полгода. Все это время обвиняемые нервно ожидали скорбной участи, ибо многое указывало на то, что группе расхитителей грозит смертная казнь. Однако самый гуманный советский суд не стал оценивать действия лиц, которые проходили по уголовному делу всего лишь свидетелями, к тому же какие-то высокопоставленные чиновники не явились в зал заседаний, сославшись на болезни. В итоге, вопреки витавшим ожиданиям, никого из двадцати обвиняемых не расстреляли… Чистосердечные признания фигурантов дела принесли ожидаемый результат? Может быть, нельзя же было допустить волнений народа… Бородин, услышав приговор Верховного суда БССР – 15 лет, первые пять из которых он должен провести в тюрьме, остальные в колонии, закрыл глаза и дал волю скупым слезам. Его верная жена Соня, наоборот, рыдала в голос, обещая, что будет писать апелляционные письма с просьбой разобраться в деле. Столько же получили Рыжиков, Шлесинберг, Крансберг, Каганович. 12 лет лишения свободы получили Гринберг, Антонов и Груздиков. Остальных подсудимых, за исключением двух рабочих, приговорили к 10 годам.

42

Целый год Бородин провел в пересылочном «Вологодском пятаке» – так называлась колония, расположенная в бывшем Кирилло-Новоезерском монастыре на Огненном острове. После Октябрьской революции в «Вологодском пятаке» содержались в основном «враги революции», а после смерти Сталина колонию превратили в обычную тюрьму для опасных преступников.

Постепенно Марк Наумович привык к жизни в заключении рядом с бандитами и убийцами. Усвоив тюремные законы, он ни с кем не ссорился и ни с кем не сближался. Самым тяжелым оказалось для вчерашнего руководителя Оршицкого райпотребсоюза получать письма из дома и сознавать, что теперь он ничем не может помочь детям и жене, в одночасье лишившимся основной опоры в семье. Разумеется, в письмах Соня не жаловалась, но оттого-то бывало еще горше на душе, ибо Марк прекрасно понимал, как ей тяжело, как отвернулись так называемые друзья-товарищи, боясь не только протянуть руку помощи, но и просто поздороваться, проходя мимо по улице: трудно ждать великодушия и помощи от людей в условиях безнадежного страха, чтобы в одночасье не оказаться по другую сторону закона. И Сонина жизнь отныне превратилась в экономную жизнь от посылки до посылки в молитвах за мужа.

Перед отправкой на край света в исправительно-трудовой лагерь судьба еще раз свела Марка с Фимой Рыжиковым.

– Фима! Ты ли это? – удивился Марк, заметив в столовой знакомые очертания бывшего подчиненного. Тюремная реальность прошлась по Рыжикову настоящим катком, и теперь из некогда добродушного семьянина он превратился в отощавшего сломленного загнанного зверька, над которым издеваются все сидельцы.

– Присаживайся! – пригласил Марк за стол.

– Не стоит, Марк Наумович, нельзя мне с вами, зашкваренный я. – пролепетал Фима.

– Садись, не говори ерунды…

– Неправильно это, Бородин, – впрягся басовитый сосед по столу, – не по закону и не по понятиям.

– Я не уголовник, чтобы соблюдать ваши законы!

– При всем уважении, Бородин, ты не один живешь, в обществе.

– Ветрогон, неужто не знаешь, что сижу я от того, что всегда был выше системы? Садись, Фима, не бойся, – стоял на своем упрямый Марк Наумович.

– Я тебя предупредил, – пробасил сосед, поднимаясь со стула. Фима осторожно присел рядом с Марком, но не успел он притронуться к баланде, как грозный бас хлопнул по алюминиевой миске кружкой со всей силой так, что тарелка полетела вверх, обрызгивая на лету содержимым всех окружающих зэков.

– Сиди, Фима, не рыпайся, на вот, мою пайку ешь, – невозмутимо продолжал Марк.

– А вы как же?

– У меня тушенка есть, я не останусь голодным… Не бузи, Ветрогон, не тревожься, – обернулся Бородин к басовитому соседу, – уезжаю я скоро в далекие края, дай с товарищем давним поговорить без нервов. И запомни: я не уголовник и в шкварки ваши не играю. Ну как ты, Фима? Переживаешь? – сбавил обороты Бородин.

– Да, Марк Наумович, сломали меня, опустили, еще в изоляторе…

– Кто?

– Да, почитай, вся хата. Сначала лысый следак избил, я без сил был, вот и воспользовались слабостью.

– И ты раскис на всю жизнь? Фима, полтора года прошло!

– Так ведь коли один раз дырку продырявили, не зарастет она никогда. Как говорится, наше место у параши.

– И ты согласился со всем? Ну, предположим, тогда у тебя сил не было, а сейчас? Так и будешь дырку подставлять всем желающим?

– А что делать?

– Ты мужик или кто? Соберись и перестань стонать, а дырка на то и дырка, чтобы зарастать. Борись, Фима, главное – живы остались…

Через несколько дней Марка отправили в исправительно-трудовой лагерь по этапу на самый конец света, куда ни доехать, ни дойти и даже самолетом не долететь. По берегам сплошных озер тянулись склады бревен и досок, где-то проглядывали рельсы узкоколейки, прикрывая мокрый лесок и болотную топь. Глухой, заброшенный край без станций и названий уперся, наконец, в длинный забор с колючей проволокой.

43

Холодные бараки источали затхлость и сырость, в каждом таком строении содержалось по 130–140 зэков. Принцип существования в лагере мало чем отличался от тюремного, разве что только пространства было больше и в отряде, и на территории. А когда после обязательного карантина Бородин приступил к работе на лесоповале, так и вовсе сплошные просторы вокруг опьянили, потому что напомнили белорусские леса, только все это было безлюдным и угрюмым.

К глухой заброшенной стороне и тяжелому труду Марк быстро привык, с детства не слыл лентяем, несмотря на свою худобу и жилистость, всегда легко вставал в строй и отряд не подводил. Кроме того, в нелегком изнурительном труде легче было избавиться от грустных мыслей и тоски по дому. Но Марк поставил перед собой задачу, как на войне: выжить. И вскоре Бородин, самый старший в отряде, своим умом, рассудительностью и покладистостью заслужил непререкаемый авторитет, так что зэки позабыли про кличку и называли Марка Наумовича исключительно по имени-отчеству. Да что там зэки! Сотрудники ВОХРа, или попросту «вертухаи», тоже относились к Марку со всем уважением.

Прилетая на край света вертолетом, раз в год Марка навещала жена Соня, всячески пыталась поддержать домашними пирожками, бог весть как сохранившими семейное тепло. Да и положенные раз в полгода посылки помогали выжить на скудном лагерном пайке.

Шли годы. Бородин примерно мотал срок. Однажды, через девять лет изнурительного труда на лесоповале, Марка Наумовича вызвал начальник лагеря полковник Дыханов.

– Тебе, Марк Наумович, когда на условно-досрочное подавать документы?

– Через год.

– А возраст уже не тот, чтобы тяжелым трудом развлекаться, понимаю. Вот что! Давай-ка переведем тебя в столовую, будешь заведующим.

– Спасибо, гражданин начальник!

– Спасибо я тебе скажу, если не будешь красть продукты, как твой предшественник, и посуда засияет чистотой!

– Не волнуйтесь, гражданин начальник, все будет сделано!

Бородин с прежним энтузиазмом взялся за новую работу, вместе с несколькими помощниками отчистив до блеска стены, столы и стулья лагерной столовой. Теперь он часто вспоминал, как давным-давно с водителем фотографировал невероятно красивые шикарные рестораны и кафе в Закарпатье и Прибалтике. Наконец и у него появилась возможность осуществить давнюю мечту и превратить унылое заведение для зэков в подобие настоящего кафе. Для этого Марк Наумович позвал местного художника, отбывающего наказание за убийство матери, разрисовать стены яркими пейзажами, хозяйственная обслуга отчистила котлы и посуду, да и меню сразу же стало разнообразней.

Разумеется, труд на кухне был легче лесоповала, только ежедневная чистка картофеля изнуряла и изматывала. Через несколько месяцев от такой монотонной очистки и резки корнеплодов руки, постоянно находясь в холодной воде, покраснели, одеревенели и опухли. Несколько весенних дней 1981 года пытливый ум заключенного Бородина неустанно работал над усовершенствованием этого нудного процесса, пока, наконец, не выдал на-гора механизм, позволявший резать овощи. В полую цилиндрическую камеру, сооруженную из старого прохудившегося котла, Марк Наумович вмонтировал выточенные ножи, подточил, филигранно подогнал – и вуаля! Оставалось только тщательно мыть картошку, а чистить и резать на изобретенном механизме. Марк Бородин своему открытию радовался, как ребенок. Наконец-то он сделал что-то полезное для людей! Обнимаясь с блаженным Борисом, которого Марк полгода опекал на кухне, в ликовании они буквально выкатились в общий зал как раз в то время, когда туда строем вошли несколько отрядов. И тут глазами Марк встретился со знакомой отметиной на щеке Топора. Многолетний узник лагерей был все таким же тощим и наглым. Новичок вгляделся в радостную парочку, прищурился, узнав давнего знакомца.

– Неужто с Бородиным довелось встретиться? – пробормотал уголовник, только что переведенный из другого лагеря за «примерные» заслуги.

– Пересекались? – поинтересовался зэк по соседству.

– Было дело… Он здесь кем?

– Заведующий столовки. Правильный мужик. Скоро по амнистии на условно-досрочное выйдет.

– Посмотрим, какая амнистия ему светит, – Топор взял тарелку с супом и отправился за стол.

44

От изобретенной Бородиным овощерезки были в восторге не только зэки, но и сотрудники лагеря во главе с его начальником, полковником Дыхановым. Весть о толковом Кулибине и его новаторстве быстро облетела все места не столь отдаленные, и потянулись в забытый богом исправительно-трудовой лагерь делегации за обменом опытом. Чуть ли не каждую неделю Бородин с гордостью демонстрировал свое изобретение людям в погонах и без. А в апреле пожаловала в лагерь и высокая комиссия из Москвы во главе с майором государственной безопасности Шевелевым.

– Майор госбезопасности Шевелев, – входя в кабинет к начальнику, представился гость полковнику Дыханову. – Слышал про вашего Кулибина, на амнистию настроился?

– Чайку? Да, у Бородина характеристика положительная, я буду рекомендовать его на УДО.

– Не боитесь? Он ведь и здесь не сидит тихо, и на воле будет бороться за справедливость.

– Какая к черту справедливость, десятый год человек сидит…

– А вы не спешите с выводами. Я знаком с его делом, из-за грифа секретности оно до сих пор полно слухов и тайн, в этом деле были замешаны высокопоставленные начальники, а они до сих пор, между прочим, у власти. А кое-кто даже пошел на повышение по партийной линии.

– И что с того? Майор, они-то не сели, как Бородин…

– Полковник! Я просто вам рекомендую не спешить. И потом, что стоит в тюрьме устроить небольшую провокацию, в результате которой один зэк может случайно пырнуть другого?

– А зачем мне портить статистику? И потом, это не тот случай, майор. Бородин не уголовник, он талантливый человек, которому просто не повезло…

– Он пытался бороться с системой, за что и пострадал. А пока и мне хотелось бы увидеть это чудо техники, изобретенное Бородиным.

– Пойдемте, здесь недалеко.

Майор Шевелев с любопытством поглядел на овощерезку Бородина, которую на этот раз продемонстрировал в работе придурковатый человечек маленького роста по имени Борис. Прошелся по чистой кухне и разрисованной столовой, задержался на несколько минут в бараке, пообщавшись с Топором и несколькими зэками, а затем отправился восвояси в Москву.

Утро праздничного дня 9 мая 1981 года выдалось солнечным, но холодным. По лагерному репродуктору громко звучали бравые песни в честь Великой Победы над фашистской Германией. Топор, застилая шконку перед завтраком, на секунду блеснул на солнце лезвием и спрятал нож в рукав.

– Что, брат, счеты решил свести с Бородиным? – не вовремя пристал сосед по нарам.

– Не твое дело, сиди тихо, а то следом пойдешь… – огрызнулся Топор и двинулся на утреннюю перекличку.

В столовой он долго всматривался в движение по кухне, но кроме придурковатого Бориса долго никого не замечал. Наконец Бородин появился совсем рядом. Встав из-за стола, он направился к выходу, и Топор, оставив недоеденной пайку, шустро последовал за ним. Когда до выбранной жертвы оставался метр с небольшим, Марк внезапно весь почернел, упал на пол, а из его рта пошла пена. Топор и сам не понял, что произошло.

– Ты что, придурок? Ты что наделал? Ты его зарезал? Я видел у тебя нож! – подскочил сосед Топора и схватил за грудки. – Скотина, знаешь, на кого ты руку поднял? Он ведь никому ничего плохого не делал…

– Да не я это, – пытался убедить скопившуюся вокруг толпу зэков Топор, – Не я!

– Что случилось? Кто это сделал? – подбежал сотрудник ВОХРа.

Разъяренные зэки тут же накинулись на уголовника по кличке Топор, и в момент потасовки из его рукава выпал нож.

– В карцер его! – скомандовал дежурный вертухай.

Откуда ни возьмись на бездыханное тело Марка бросился заплаканный Борис:

– Отравили, ироды, отравили! – тело маленького Бориса бесконечно содрогалось на поверженном теле Марка Наумовича.

Марка похоронили еще до того, как жена Соня и родственники добрались на вертолете до безлюдного краешка земли, вокруг которого сплошная вода. Почти два километра зэки с почетом несли гроб на руках. Чернота на лице Бородина растворилась, а появившаяся холодная бледность излучала спокойствие.

Жене Соне, оплакивающей мужа, начальник лагеря полковник Дыханов выразил соболезнования и передал заключение врача, из которого следовало, что Марк Наумович Бородин, 1924 года рождения, осужденный на 15 лет за хищение социалистической собственности, скончался 9 мая 1981 года от инфаркта.

Насколько можно было верить заключению лагерного врача, если не было вскрытия, Соня не знала, как неведомы были ей и судьбы остальных фигурантов уголовного дела под номером 92 под грифом «совершенно секретно».

Под винтом вертолета простиралась то бесконечная водная гладь, то глухие непролазные болотные топи, то огромные сосны, способные уничтожить не одну человеческую жизнь, так похожую на жизнь муравьев…

В пыли блуждающего бумеранга

Криминальная драма

Бриллиант, упавший в грязь, все равно

остается бриллиантом, а пыль,

поднявшаяся до небес, так и остается пылью.

Китайская мудрость

1

Несмотря на бушевавший за окном перестроечный 1987 год, за стеклянной витриной районного продуктового магазина красовалась глянцевая пустота. Старые заветренные свиные ноги местные жители размели еще вчера, и теперь покрытые белой эмалью чистые металлические противни призывно поглядывали из-за обшарпанного изогнутого стекла. К обеду в Минторге обещали завезти вареную колбасу, молочные сосиски и сахар по талонам, но как только поступит дефицитный товар, весть о нем разнесется по округе быстрее ветра, только успевай припрятать какой-нибудь килограмм себе.

– Марина, когда ждать-то чего-нибудь путного?

В магазин ввалилась живущая неподалеку грузная пенсионерка с авоськой.

– Тетя Валя, к обеду обещали, но пока нет ничего, вы же видите…

– Надо будет очередь занять…

– На улице и занимайте сколько хотите. Если к обеду и привезут, пока примем товар, а там с двух до трех перерыв, так что раньше начала четвертого в магазине делать нечего! – продавщица, окинув взором стройные стеллажи с пакетами поваренной соли, сухарей и сушек, от безделья принялась поправлять маникюр.

– А кушать что? Обед из топора варить? – вздернула густо накрашенные химическим карандашом выщипанные брови напористая покупательница Валентина.

От нахлынувшего беспокойства все ее большое тело заколыхалось, задрожало и, наконец, улеглось.

– Ой, скажете, теть Валь, вы вон вчера ноги брали, студень сварите пока…

– И точно, пойду, что зря глаза мозолить, – тетя Валя, взглянув на стеллаж с густо заставленной в глубине зала эмалированной посудой и гранеными стаканами, с пустой авоськой хромой походкой поплелась в старых резиновых сапогах к выходу.

– Ну, как дела на личном фронте, Мариш? – выглянула из подсобки бухгалтер Алевтина.

– Вчера своему благоверному наконец сказала про развод, – отозвалась Марина, не отвлекаясь от подпиливания ногтей.

– И чё?

– Съел. Алевтина, ну сколько можно терпеть это бесконечное пьянство?

– Думаешь, развод что-то изменит?

– Не изменит, так хоть с меня ноша свалится. Не работает, не помогает, мозги последние пропивает, не помню, когда Оксанку трезвым видел, папашка хренов… Сколько уж живем порознь… Не то семья, не то разведенка.

– Вот и будешь разведенкой… А про развод когда говорила, он трезвый был, что ли?

– Да нет…

– Так он и не вспомнит сегодня, что было вчера.

– Вещи соберу, выкину на двор, сразу вспомнит!

– Так он не уйдет никуда! Куда ему идти, в деревню возвращаться, в которой ни кола ни двора?

– А мне какое дело, мать сказала, все равно родители не пропишут у себя в доме.

– Хозяюшка, принимай товар! – оборвал обсуждение наболевших проблем в женской личной жизни приехавший на грузовике Сергеич.

– Что привез?

– Отмечай накладные: колбаса вареная «Докторская» – 8 палок, колбаса вареная «Юбилейная» – 10 палок, сосиски «Молочные» – 7 кило. Сейчас принесу ящики.

Сергеич юркнул к грузовой машине, поставил один ящик с продуктом на другой и метнулся в торговый зал.

– А сахар где?

– Нет сахара, не дали. Пряники есть и печенье.

– Да на кой мне эти пряники с печеньем, народ сахар ждет в начале месяца, даже по талонам невозможно купить. Лето на дворе, варенье варить надо!

– Что дали, то и привез. Бери пряники, свежие, в соседнем сельпо прямо с руками оторвали…

– Мариш, мне кило сосисок отложи сразу и полкило «Докторской»! – на ходу бросила Алевтина и убежала отмечать накладные.

– А куда ценники пропали, Алевтина, ты не видела? – Марина торопливо разложила сосиски на недавно вымытую стеклянную витрину, не забыв взвесить по килограмму себе и бухгалтерше.

– В коробке под прилавком посмотри! Мариш, тебя к телефону, срочно!

– Иду! Кому я еще понадобилась?

Марина пробралась в узкую подсобку, в которой на полке с документами ее ждала снятая черная трубка телефона.

– Алло! – женщина опустилась на стул.

– Мариша, – со слезами прокричала мать в трубку телефона, – Мы горим! Пожар! Хата горит! Скорей беги!

Опешившая Марина, даже не успев спросить у матери, вызвали ли пожарную машину, схватила сумку с молочными сосисками и выбежала из магазина. Три улицы до родительского дома она неслась что есть мочи, но было поздно. Пробираясь сквозь толпу собравшихся зевак, женщина, превозмогая запах гари, оказалась в густом дыму на пепелище родного дома. То тут, то там торчали обгоревшие дымящиеся балки, огонь молниеносно уничтожил все строение, лишь посередине оголив обугленную кирпичную кладку печи. Все сгорело дотла… Построенный отцом и дядей деревянный добротный дом голубого цвета с уникальными резными наличниками двадцатилетней давности, еще долго мог служить семье… Что теперь? Куда идти?

Через улицу, на скамейке напротив сгоревшего дома, глотая валидол, плакала мать Евдокия Петровна, а рядом, безучастный к происходящему, сидел отец. Вокруг сновали соседки с ведрами, то и дело выливая воду на пепелище, что-то взволнованно кричали друг другу, причитая и охая.

– Мама, из дома что-нибудь вынести успели?

– Нет, дочка, только сумку с документами схватила, – продолжала лить слезы погорелица. – Я пока документы и деньги искала, балка как рухнет по спине… Меня отец вытащил…

– А что случилось? Пожар отчего?

– Да разве поймешь отчего… Боже мой, что теперь будет?

– А вещи Оксанкины?

– Ничего не спасли, доченька, ничегошеньки… – пуще прежнего зарыдала в голос Евдокия Петровна.

Наконец, подъехала громогласная пожарная машина, но, констатировав пепел на руинах, уже не требовавших какого-либо спасения, удалилась на другой вызов.

Вскоре, расспросив сердобольных соседей, появился участковый милиционер и направился к скамейке, на которой приходили в себя Петриковы.

– Был дома кто-нибудь?

– Мать на огороде была, отец – в доме спал, а я – на работе…

– И что, не заметили, как все сгорело? – милиционер обернулся к заплаканной Евдокии Петровне.

– Я огурцы полола, собака забрехал, обернулась, а с хаты черный дым валит. Вбежала в дом, батька наш спал, вылила ведро воды на огонь, а пламя только сильней разгорелось. Николай стал задыхаться и кричать: деньги и документы спасай! В суматохе стала искать документы, сумку, деньги… Только нашла, а тут на меня балка свалилась на спину, слава Богу, вытащил он меня, а так бы там и осталась… – сбивчиво пыталась описать пережитый ужас вмиг поседевшая Евдокия Петровна.

По испачканному золой ее лицу текли слезы, оставляя чистую бороздку, скатываясь на шею и чуть обгоревшую кофту.

– Хорошо еще, все живы… У вас есть враги?

– Какие враги, товарищ милиционер? О чем вы? Почему вы сразу кругом врагов ищете? Имейте хоть каплю сострадания, у нас дом сгорел, нам некуда идти, мы понятия не имеем, где ночевать будем, где будет спать мой ребенок, а вы о каких-то врагах. Мой отец, Петриков Николай Николаевич, строил этот дом своими руками, а теперь…

– Не переживайте вы так, я вам, конечно, сочувствую, но поймите, я просто делаю свою работу, проверяю поступившую информацию.

– Какую информацию? – опешила Марина.

– По характеру молниеносного распространения огня я могу предположить, что это мог быть поджог. Что-нибудь необычное не заметили?

– Да какой поджог? Кому могло такое в голову прийти? – в голос зарыдала Евдокия Петровна, на что Николай Николаевич, по-прежнему безучастный ко всему происходящему, лишь молча дотронулся до ее плеча.

– Если что надумаете, вспомните – обращайтесь, а пока честь имею! – участковый нелепо приложил к фуражке руку, цокнул сапогами и был таков.

Оброненные участковым слова неприятно кольнули: Марине вспомнились последние фразы, сказанные накануне пока еще законным супругом. В очередной раз он грозился спалить дом или убить всех, кто станет на его пути, но как можно всерьез воспринимать угрозы пьяного человека?

Замуж она вышла рано, и, несмотря на свои молодые годы, очень скоро поняла, что глубоко ошиблась с избранником, однако все терпела ради маленькой дочери Оксанки. Родившись в небогатой работящей семье, Марина и сама выросла такой на хорошем примере родителей. С утра до вечера крутилась, помогая матери то в городе, то в доме. Однажды, сразу после окончания школы, на дискотеке ей понравился молодой человек, пригласивший Марину на танец. Ей и самой, высокой и статной блондинке с длинными соломенными волосами, всегда хотелось научиться красиво танцевать, но что этот симпатичный парень выделывал с ней, бесконечно кружа в ритме танго! Разумеется, он выделялся среди неумеек, скучно топчущихся на месте, и Марина согласилась, чтобы привлекательный танцор ее проводил до дома.

Алик, так представился молодой человек, был родом из глухой деревни, в районном центре оказался благодаря учебе в профессионально-техническом училище и занятиям в ансамбле народных танцев, с которым порой выступал на сцене. Высокий шатен с длинными волосами «под пажа», большими голубыми глазами и великолепной фигурой с виду понравился Марине. Вскоре сыграли свадьбу и стали жить с родителями невесты, поскольку в родной глухой деревне молодоженов ждали только покосившаяся изба да спившаяся после смерти отца матушка. Алик продолжал танцевать, постепенно все больше запуская учебу в училище, а вскоре и вовсе бросил. Когда Марина поняла, что беременна, руководительницу ансамбля народного танца, в котором танцевал Алик, пригласили на работу в столицу, и любительский танцевальный коллектив распался. Молодой муж какое-то время повадился в одиночку ходить на дискотеки, все чаще прикладываясь к дешевому портвейну, а потом и вовсе запил… К тяжелому крестьянскому труду он приучен был, но по сути своей был чрезвычайно ленив, так что наставления тестя и тещи пропускал мимо ушей, таская украдкой деньги из их кошельков на недорогую выпивку. Марина надеялась, что рождение ребенка хоть как-то повлияет на поведение несерьезного танцора, но его хождения вокруг да около мало-мальской работы и ответственных занятий по уходу за дочуркой с каждым днем только усиливались.

Когда маленькой Оксанке исполнилось полтора года, Марина, не без помощи родителей, смогла заочно окончить училище и стала приносить первые доходы, устроившись работать в продуктовый магазин, а Алик продолжал болтаться без дела, отнекиваясь от навязчивых предложений родственников взяться, наконец, за ум. В конце концов, измучившись, Марина выставила некогда блистательного танцора и несостоявшегося мужа вон, как раз в тот момент, когда ее Оксанка заболела воспалением легких, а молодой папаша не изъявил желание просто сходить в аптеку за лекарствами.

Покинув дом Петриковых, Алик тем не менее по-прежнему обременял Марину своим присутствием, всякий раз в пьяном угаре шантажируя и угрожая то украсть ребенка, то подать в суд, то убить ее и поджечь дом… Так что вполне возможно, что именно Алик осуществил одну из своих угроз, после того как Марина объявила о предстоящем разводе, окончательном и бесповоротном. Разумеется, она не видела, как он поджигал, но чувствовала, что он готовился это сделать, прячась и кружа вокруг дома с наступлением темноты. И если в кромешной тьме прошлой ночью ничего не получилось, то только оттого, что накрапывал дождь. Впрочем, он вполне мог под ночным дождем лишь что-то приготовить, облить чем-то, а днем оставалось только спичку поднести…

– Отец, это он, – почти беззвучно прошептала Марина, – он поджег дом, я уверена.

– Я знаю, Мариша, я догадался.

– И что теперь? В милицию заявить?

– Не надо никаких заявлений и разбирательств, дочка. Будет проще, если об этом никто не узнает, да и тебе не будет легче, если его посадят. Он все-таки отец твоего ребенка.

– Вот так просто простить человека, который оставил нас без крыши над головой?

– Но теперь, когда ты знаешь, что это его рук дело, у тебя остается главный козырь: при каждом его приближении, при малейшей угрозе ты говоришь ему, что заявишь в милицию и посадишь в тюрьму. Он трус, он побоится, теперь он для нас не опасен… А с жильем решим что-нибудь…

– Папка, я тебя так люблю! – Марина обняла отца, облегченно вздохнув.

2

Близко к сердцу принявшие огненную беду соседи то и дело подходили к деревянной скамейке, на которой расположились погорельцы, жертвуя кто деньгами, кто курткой, подушкой или одеялом. И вскоре собрался приличного размера баул, завязанный из потрепанного верблюжьего одеяла. И все же надо было срочно какую-то одежонку купить дочери, которая пока еще находилась в детском саду и не знала, что произошло в семье Петриковых. Хорошо еще, что пока на дворе буйствовало лето и до наступления холодов легче будет как-то справиться с бедой.

Давняя, еще с юности, подруга Евдокии Петровны – тетка Клавдия неожиданно из сострадания предложила кров в своем маленьком доме.

– Евдокия, живи с Николаем пока, в тесноте, да не в обиде.

Жалко, Маришку с Оксанкой принять негде, так ведь у нее муж законный имеется, может, он и позаботится, али как?

– Муж – объелся груш, – тихо пробормотала Марина, уставившись на обгоревшие руины. – За несколько минут с двухлетней дочуркой на руках осталась без крова. Я у Алевтины поживу пока, а там видно будет…

В надежде на временное гостеприимство Алевтины Марина все с той же сумкой с сосисками вернулась на работу в магазин, у входа которого перед закрытыми дверями собралась взволнованная толпа страждущих полакомиться свежим дефицитом.

– Что не открываешь, Маринка, обед уже давно закончился! – закричала тетка Валя, устав от варки студня из позавчерашних свиных ног.

– Не кричи, тетка Валя, не гуляла я и не обедала, беда у меня, дом наш сгорел!

– Придумаешь тоже, только бы не работать! – взбесилась толпа неугомонных голодных пенсионерок и мамочек с колясками.

– Не уж то никто не слышал про пожар на улице Лесной? Вот бабы! Нечего трещать языками, сейчас открою…

Собравшись с духом, продавщица просунулась в подсобку, в которой потела над отчетными документами Алевтина.

– Ну что там у тебя? Что случилось?

– Дом сгорел, в один миг, представляешь, все сгорело, ничего не осталось, мамка только документы и деньги успела вынести…

– Ой, мамочки! Ужас-то какой! Живы все?

– Слава Богу!

– Вот и не печалься, добро – дело наживное. Что думаешь делать?

– Пустишь к себе пожить вместе с Оксанкой?

– А чего ж не пустить? Живите! Только сначала с оголтелой толпой голодных покупателей придется разобраться, еще немного и магазин разнесут, а то, чего доброго, и подожгут…

– Типун тебе на язык! Спасибо, подруга! Я поживу недолго, мы обязательно что-нибудь придумаем!

До конца рабочего дня легко справившись с шумными покупателями и распродажей дефицитных колбасных изделий, Марина закрыла магазин на замок с засовом ровно в шесть вечера, чтобы успеть в детский сад за Оксанкой.

– Привет! – услышала она за спиной приятный голос и обернулась. – Это тебе! – недавний знакомый Марины нежданно-негаданно встретил ее цветами.

Красивый букет белоснежных роз после пережитого днем черного едкого пепелища на месте родного дома показался чем-то нелепым из области недосягаемого и непостижимого космоса.

– Спасибо, Данила, мне и поставить-то некуда теперь…

– Почему?

– У нас сегодня дом сгорел… дотла…

– Все живы?

– Да, спасибо…

– Вот и хорошо… Значит, сейчас куда? – Данила обнял женщину за хрупкие плечи, нежно погладил по соломенным волосам и мягко притянул к себе.

От прикосновения спокойных, крепких и заботливых рук Марина вдруг испытала безрассудное, прежде неведомое ей чувство защищенности, как будто навеки вымощенная каменная крепость возникла вокруг и ничего более не страшно.

– В детский сад за дочкой… – прошептала Марина и заплакала.

После того, что случилось, всю вторую половину дня она стойко держала удар, но теперь, почувствовав мужскую защиту, должна была выплакать все обрушившееся горе.

– Не плачь, Маришка, я с тобой, и ничего не бойся! – вытирал он сильной рукой соленые слезы. – Успокоилась? Пошли в детский сад?

– Пошли…

Маленькая Оксанка, играя в песочнице детского сада, приметив маму, тут же побежала навстречу и остановилась с удивлением, глядя на незнакомого дядю.

– А ты кто?

– Я – Данила, а ты?

– А я – Асяна, – не вполне научившись выговаривать свое имя представилась девочка.

– Пойдешь со мной? – Данила протянул руку пухленькой малышке с озорными светлыми кудряшками, и к большому удивлению Марины девочка в красном платьице в белый горошек тут же дала незнакомому дяде ручку и потопала маленькими шагами рядом с ним.

– Ты волшебник, что ли? Почему она с тобой пошла с такой легкостью? Она ведь кроме меня и бабушки с дедом никого не признаёт!

– Вот видишь, она, как и ты, сразу почувствовала, что можно любить того, с кем будет жить.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, что теперь мы будем жить вместе у меня дома.

– Как это? Я тебя едва знаю…

– Вот и познакомимся поближе. Где сейчас твои родители?

– У тетки Клавы… Я вообще-то договорилась на первое время пожить у Алевтины… У нее свой дом, и живет она совершенно одна.

– Я не понял, ты что – против? Я же тебе сказал: я с тобой, и ничего не бойся!

Странно, но исполненная всецелым доверием Марина, действительно, совершенно успокоилась и перестала бояться того, кто с такой легкостью завладел сердцем ее замкнутой дочери.

Отворив чуть покосившуюся серую калитку на окраине района, Данила с Оксанкой и Мариной прошли к небольшому палисаднику, где за столом чаевничали хозяйка дома тетка Клавдия и Евдокия Петровна с Николаем Николаевичем.

– Внучечка наша любимая пожаловала! Где ж теперь, милая, тебе жить придется, – принялась причитать бабуля.

– Мама, папа, познакомьтесь – это Данила!

– Здрасьте! – воспитанная в старых традициях Евдокия Петровна неодобрительно глянула на замужнюю дочь, прогуливавшуюся с незнакомым молодым человеком. – Еще не развелась с первым, а уже второй на горизонте замаячил! Лучше бы с ребенком больше занималась!

– Евдокия Петровна, – вступился за Марину Данила, – не переживайте, я забираю Марину и Оксанку к себе, теперь они будут жить со мной…

– Как это? При живом-то муже? Это некрасиво и неудобно, и не принято…

– Мам, а поджог устраивать удобно?

– Евдокия Петровна, – продолжил гнуть свою линию Данила, – мы сейчас с Мариной в универмаг съездим, а вы пока Оксанку покормите, мы скоро вернемся. Да, и цветы поставьте, пожалуйста, в вазу!

– Это мы мигом, – подмигнула довольная новым поворотом тетка Клавдия, чуть уколовшись шипами роз.

– Не переживай, мать, парень дело говорит, что нам с того зятя непутевого, может, хоть с этим парнем повезет дочке, пусть живут вместе, нам-то пока негде разгуляться, – поставил точку мудрый Николай Николаевич.

Перед закрытием универмага молодые люди успели купить детскую раскладушку и на первое время кое-какую одежду девочке. И, прежде чем забрать Оксанку от бабушки с дедушкой, Данила заскочил домой предупредить близких о серьезных намерениях привести в квартиру женщину с ребенком.

3

Переступая порог нового для нее дома, Марина чувствовала большую неловкость перед родителями Данилы, однако двухлетней дочурке пора было где-то спать, тем более что хозяйка трехкомнатной квартиры – Вера Иосифовна в одной из комнат уже постелила ребенку на новой раскладушке чистую постель, аккуратно сложив на стуле недавно купленные в универмаге обновки.

Марина, тронутая тем, как искренне и гостеприимно позаботились о ее ребенке совершенно чужие люди, со светлой благодарностью осталась в благоустроенной квартире, тем более что выбор у лишенной крова женщины, увы, был невелик. К тому же Оксанка, одаренная обновками, быстро освоившись, присмотрелась и тут же подружилась с Федором Васильевичем, отцом Данилы, доверила ему свои детские секреты, а после с умилением подхватила плюшевого мишку и, обняв игрушку, заснула на новом месте крепким сном.

Ночь, проведенная на раскладном диване в квартире едва знакомого парня, окончательно убедили Марину в том, что теперь в ее жизнь ворвался честный, справедливый, заботливый и любящий человек, о котором уже давно и не мечталось.

Еще месяц назад она и не подозревала о существовании Данилы. Измученная неудавшейся семейной жизнью, тянущая воз всепоглощающего быта в одиночестве, женщина, которой едва исполнилось двадцать, просто не могла без брезгливости смотреть в сторону других мужчин, ибо все они ей казались похожими на непутевого мужа. И в тот день, когда Данила впервые предстал перед глазами, она не обратила на него никакого внимания.

Случилось это на следующий день после дня рождения Алевтины, на котором Марина, вдруг почувствовав себя жалкой и глубоко несчастной, позволила себе слишком много выпить вина, закончив торжество в обнимку с унитазом.

Конечно, на утро у нее ужасно раскалывалась голова. Еле-еле заставляя себя работать, Марина то и дело пила минеральную воду и выходила из магазина на лестницу у крыльца подышать свежим воздухом.

– Я бы тоже не смог долго находиться в магазине! – отвлек продавщицу от тупой головной боли проходящий мимо молодой человек.

– И чем вам мой магазинчик не угодил?

– Да нет, магазин тут ни при чем. На улице – благодать! Не усидеть в душном помещении, особенно когда торговать не чем!

– Хозяюшка, мне бы водочки! – на горизонте появился потрепанный мужичок в мятом пиджачке на велосипеде, подъехал к крыльцу, попытался слезть с двухколесного транспортного средства, но в этот момент одну штанину его изношенных брюк зажевала цепь, так что бедный выпивоха плюхнулся на землю.

– Митрич, тебе, видать, уже хватит. Да и одиннадцати еще нет.

– первый раз за утро улыбнулась Маринка.

– Выручай, милая, трубы горят, нет больше сил терпеть!

– Так пятнадцать минут еще до одиннадцати, не имею права!

– А как помру тут прямо у крылечка, кто виноват будет, Маришка?

– Так ты и будешь виноват, в тебя ж насильно никто не вливает!

– женщина только представила глоток водки, и мерзкая тошнота вновь подкатилась к самому горлу.

– Ох, плохо мне! Ой, помру! – простонал Митрич, освободившись от поймавшей его велосипедной цепи, и упал навзничь.

– Смотрите, Марина, и в правду сейчас помрет мужичок! – усмехнулся парень, с интересом наблюдая за происходящим.

Испугавшись, Маринка подбежала к лежащему на земле с закрытыми глазами любителю выпить.

– Митрич, ты чего? Помирать, что ли, собрался?

– Ой, Маришка, плохо мне, помру, если не выпью!

Марина побежала в магазин, схватила поллитровку дешевой водки и принесла Митричу, тот тут же открыл глаза, мастерски откупорил бутылку и за одно мгновенье осушил содержимое.

– С тебя 5 рубля 30 копеек, симулянт несчастный! – разозлилась Марина.

– А нету! – повеселел Митрич, встал на колени и попытался сесть на велосипед, но тут же опять упал.

– Как это нету? Я, по твоему, должна свои деньги выкладывать?

– Не переживайте, Марина, возьмите мои, – протянул молодой человек пять рублей с мелочью. Меня зовут Данила Федоров.

– Спасибо, конечно, я – Марина.

– Вы до которого часа на работе?

– До шести.

С тех пор Данила приходил к концу работы Марины с цветами, каждый вечер провожая до детского сада.

И однажды на их пути повстречался Алик. Нетрезвой походкой он направлялся к магазину за добавкой, да опоздал.

– У нас уже и ухажер появился! Зря времени не теряешь, сучка!

Чё ты лезешь к моей жене? Даёт тебе, да? А мне не даёт, представляешь? Законному мужу и не даёт… сука.

– Заткнись! – не выдержала Марина.

– Заткнусь, если денег дашь!

– Отвали, нет у меня денег для тебя!

– А я тогда Оксанку заберу, и ничего ты мне не сделаешь, у меня в ментовке знакомые есть, помогут лишить тебя родительских прав!

– Сейчас я тебе помогу! – встрял в семейные разборки Данила, – держи пять рублей и чтоб я тебя больше не видел, понял? – Данила протянул пятирублевку и для большей доходчивости заломил Алику руку так, что он взвыл от боли.

– Понял, понял, отпускай уже, больно!

– А я думал – приятно. Я все сказал, отвали!

Теперь Марина, лежа на раскладном диване, вспоминала свое знакомство с Данилой, с умилением, понимая, как за один месяц она успела привязаться к человеку, который сумел быстро и по-мужски устранить практически все ее житейские проблемы.

4

Утром, после неожиданного переезда в чужую квартиру, в свой законный выходной Марина отвела Оксанку в детский сад, и они с Данилой отправились гулять в парк. Все было настолько романтично, что начинало казаться необыкновенным чудесным сном, потому что так хорошо в жизни не бывает. Смеясь, они катались на качелях, целовались под ивой у пруда, рассказывали разные смешные истории из своей жизни и, казалось, понимали друг друга с полуслова, как будто знакомы сто лет.

Так Марина с головой отдалась нахлынувшему чувству безрассудного настоящего женского счастья.

Время пролетело как одно мгновенье. Зимой Марина оформила развод с Аликом, но официально регистрировать отношения с Данилой не спешила. После перенесенного пожара ее отец, офицер государственной безопасности в отставке, выхлопотал комнату в общежитии, встал на очередь в получении новой квартиры. В общем и целом жизнь в семье Петриковых наладилась.

С матерью Данилы Верой Иосифовной Марина уживалась прекрасно, новая бабушка души не чаяла в Оксанке, чуть ли не каждый день балуя то любимыми блинчиками с мясом, то оладушками с вареньем, то воздушным картофельным пюре. Огорчали лишь периодически повторяющиеся продолжительные запои Федора Васильевича, который перестал стесняться новых жиличек на второй месяц их проживания, неделями не выходил из квартиры, бесконечно пил пиво и, не доходя до туалета, справлял нужду прямо в пустые бутылки. Однако и к этому неудобству Марина вскоре привыкла – не перевоспитывать же зрелого человека, который по возрасту годился в отцы.

– Завидую я тебе, подруга! – то и дело повторяла Алевтина, с завистью глядя, как отныне практически ежедневно Данила топтался у магазина, дожидаясь Маринку с работы.

– Я и сама себе завидую. Думаю, что сон это, и все это счастье, которое буквально свалилось на голову, не уж то оно мне дано за все страдания с Аликом?

– Вымученное счастье?

– Нет, скорее заслуженное… Заслуженное счастье всея Беларуси! Ты знаешь, я порой просыпаюсь по ночам, смотрю на спящего Данилу, разглядываю его красивое молодое тело, крепкие руки, брови, едва пробивающиеся милые усики, густые длинные ресницы, мягкие волосы и думаю: как сильно я его люблю, кажется, если, не дай бог, заболеет или что случится, я бы, наверное, жизнь за него отдала бы!

– Ого, ты бы про ребенка больше думала!

– Ребенок – это другое, я – мама, я нужна Оксанке, и она мне нужна, но тут какое-то невиданное всепоглощающее чувство…

– Чувство полной самоотверженной жертвенности всегда было присуще славянским женщинам. Похоже, ты – не исключение, раз способна на бескорыстную самоотдачу, принося себя в жертву. Смотри, он привыкнет к тому, что ты во всем ему угождаешь, растворившись в нем, забывая про себя и дочку.

– Ну что ты – я про Оксанку не забываю. Да и не исполняю я каждую его прихоть. Просто я люблю…

– Может быть, это – не любовь, а простая человеческая благодарность за то, что теперь у тебя есть нормальная семья, крыша над головой, достаток?

– Нет, Алевтина, ты не права. Согласись, чувство благодарности выглядит как-то иначе.

– Просто очень скоро ты начнешь жить только интересами Данилы, забывая про свои мечты, а он твою жертвенность никогда не оценит.

– Алевтина, завидуй молча, у тебя-то на личном фронте давненько без перемен. Дом огромный, но дом твой пуст. Все своими интересами живешь. Бывай! – Марина радостно распахнула дверь, поцеловала Данилу и вручила ему авоську с провизией.

5

Наступил апрель. В то утро Марина с Оксанкой направились в поликлинику, а Данила – на привычную оздоровительную пробежку. Только после часа тренировки, взмокший от спортивных нагрузок, он подбежал к подъезду и обнаружил, что забыл взять ключи от квартиры. Пришлось опуститься на скамейку и терпеливо ждать своих любимых женщин.

– Какие люди, давненько не виделись! – Данила поднял голову и увидел перед собой настоящего пижона в распахнутом белом длинном плаще, светлом костюме, черной атласной рубашке с повязанном поверх платком и светлых лакированных туфлях. Данила не сразу узнал своего одноклассника Никиту Мазовецкого.

– Да уж, классно выглядишь, какими судьбами? Давно вернулся?

– Так месяц уж точно тут торчу.

– Где был, что видел?

– Много колесил по Союзу, где только не бывал… Ты заходи вечерком ко мне, посидим, расскажу.

– Ты все там же живешь?

– Третий этаж, квартира 35.

– А родители где?

– Уехали в деревню жить.

– А сестра?

– Замуж вышла и укатила с мужем в Москву. Ладно, чувак, спешу я, рад был повидаться. Заходи вечерком, есть о чем поболтать!

– Зайду, зайду…

Данила Федоров с откровенной завистью проводил взглядом шикарного одноклассника: кто бы мог подумать, что из долговязого Никиты вырастет такой разодетый фраер, колесящий по всему Советскому Союзу! В школе ничем особенным он никогда не выделялся, с учителями не спорил, в драки не лез, смышленым был, правда, много читал, и законов не нарушал, в отличие от Данилы…

Свои первые две судимости Данила Федоров заработал по несмышленому малолетству, за грабеж и кражу. И не было каких-либо особых причин, чтобы двенадцатилетний ершистый подросток вдруг стал уголовником. Просто однажды на тренировке по легкой атлетике он случайно подслушал разговор тренера, из которого следовало, что серьезного спортсмена из него не выйдет в виду отсутствия особых природных данных и сильного целеустремленного характера. Забросив спортивную секцию, Данила тут же очутился на улице, на которой по обыкновению болталась без дела всякая шпана во главе с Дуремаром.

Кто наделил главаря уличной компании таким прозвищем, Федоров понятия не имел, но охотно подчинился этому высокому блондину с длинными прямыми вечно немытыми волосами. Был он на несколько лет старше и определенно обладал не только авторитетом среди пацанов, но и невесть откуда почерпанными умными мыслями о том, что не в деньгах счастье, а в их количестве, и если не пойман, то определенно – не вор.

Поначалу шпана промышляла в центре города в универмагах с самообслуживанием, пряча за пазухой конфеты и шоколадки, потом пацаны начали чистить плохо закрытые и неохраняемые сумки у бабулек или мужичков в добром подпитии. И вскоре дошли до открытого грабежа. И однажды оказалось, что разодетый толстый дядька, у которого Данила вырвал добротную кожаную сумку, жил в соседнем доме – разумеется, он узнал юного грабителя и заявил в милицию.

Так несовершеннолетний Федоров попал в Могилевскую специализированную колонию, но ненадолго: Фемида была к нему благосклонна, вместо реального срока он получил только половину. И все же год, проведенный в местах не столь отдаленных, мало чему научил, поскольку, выйдя на свободу, Данила тут же оказался все в той же компании Дуремара.

За год знакомая шпана стала взрослее и опытнее: отныне переквалифицировалась на квартирные кражи. Кто-то искал информацию об очередной жертве, кто-то следил за выбранным объектом, кто-то стоял на шухере, а кто-то лез через форточку, чтобы обнести выслеженную зажиточную квартиру.

Дуремара и всю компанию милиционеры задержали на сдаче краденого в комиссионку, так что Данила, погуляв на свободе всего пару месяцев, вновь оказался в Могилевской специализированной колонии для несовершеннолетних.

Только на этот раз, несмотря на опять же небольшой срок наказания, жизнь в спецучреждении оказалась куда жестче, поскольку на пути Данилы оказался десятилетний уголовник, осужденный за особо жестокое убийство одноклассника в ванной из-за желания обладать фирменными джинсами марки «Левис». И отныне этот наглый убийца держал Данилу в постоянном страхе, так что он в полном отчаянии дважды был вынужден резать себе вены.

Пройденная наконец школа колонии если не перевоспитала Данилу Федорова, так хоть отрезала желание что-либо красть. Освободившись, он окончил профессионально-техническое училище и устроился на спичечную фабрику. И даже Марина, с которой он связал свою жизнь, ничего не подозревала о его бурном уголовном отрочестве.

– Ты чего тут сидишь? – у подъезда появилась Марина.

– Ключи забыл. Что врач сказала? Оксанку в садик отвела?

– Да, все хорошо, пойдем домой. Тебе сегодня во вторую смену?

– Нет, у меня сегодня выходной, я проголодался, у нас есть, что поесть?

– Ну конечно, идем!

6

Тем же вечером Данила заглянул в дом напротив к Никите Мазовецкому.

Обыкновенная хрущевка была обставлена, по всей вероятности его родителями, в полном соответствии с духом конца 80-х: на стене висел узорчатый бордовый ковер, в проходной большой комнате – привычная для советского быта секция из окрашенного шпона да пара кресел в углу. Венчал обстановку примостившийся у балкона с глухими занавесками цветной телевизор «Электрон» на тумбочке с тонкими длинными ножками. В центре зала на круглом обеденном столе на салатовой скатерти с вышитыми розами красовалось несколько недопитых бутылок советского шампанского.

– Молодец, что зашел, рад тебя видеть, старина! – широко обнял Данилу Мазовецкий. – Полусладкого шампусика?

– Не откажусь! – облегченно рухнул на кресло Данила.

– За встречу на родной земле! – звякнул хрустальными бокалами Мазовецкий. – И еще раз, чтобы побыстрей дошло!

Шипучий напиток с мелкими искристыми пузырьками влился в горло приятным вкусом, отдался громкой отрыжкой и слегка развеселил.

– Рассказывай! Что делаешь на грешной земле? – первым начал Никита.

– Работаю, на спичечной фабрике…

– Женат?

– Да нет, просто живу с девушкой и ее ребенком.

– Слушай, я помню, ты в колонию, кажется, угодил в шестом классе.

– Было дело… Да и в седьмом. Так, по малолетству попал на грабеже и краже. А ты как? Чем занимаешься?

– Так, езжу по белу свету… Чувак! Мир надо видеть, наш Советский Союз – огромный, представляешь, где я только не был: и в Ереване, и в Ростове-на-Дону, и в Тбилиси, и в Прибалтике… Про Москву и Ленинград вообще молчу. Тысячу раз на Петропавловскую крепость и Мавзолей глядел.

– И что ты там делал?

– Много чего разного, так – в картишки играл. Слушай, ты же в колонии в карты резался? – Никита достал новенькую колоду, слегка помял ее и виртуозно выгнул половинки в разные стороны, чтобы потом положить карты между большим и указательным пальцем и незаметно вытянуть нижнюю, толкая назад верхнюю.

– Так мы же на интерес играли, – удивился Данила ловкости рук Мазовецкого.

– А какой может быть интерес в колонии? – не понял Никита.

– Разный: продукты из посылки, конфеты, печенье или сделать то, что прикажет выигравший.

– Сыграем в очко?

– На интерес?

– Я без интереса не играю.

– Так я и денег с собой не брал.

– Давай под запись?

– А давай! – оживился повеселевший Данила, вспомнив, как избыток свободного времени в колонии позволил ему почти выйти на уровень профессионального игрока.

Впрочем, несколько лет он точно не играл и мог потерять форму.

– Я знаю, большая часть карточных игроков рождается в местах не столь отдаленных. И некоторым избранным новичкам удается постичь опыт старших. – ловкими движениями рук Никита сдал по две карты.

– Еще, – задумчиво произнес Данила, глядя на сданные ему десятку и короля. И Мазовецкий сдал нижнего туза.

– Перебор! – вздохнул Данила.

В ответ Мазовецкий тут же оформил очко. Через час с небольшим Федоров уже был должен бывшему однокласснику приличную сумму. Нет, он не сдавался без боя, иначе бы долг приблизился к тысяче рублей, а так – всего-ничего – триста рубликов, что равнялось двум его месячным зарплатам.

– Я отдам, честное слово, Никита, отдам! – твердил расстроенный проигрышем Федоров.

– Давай сделаем так: в девять ко мне придет человек, мы с ним сыграем, а ты мне поможешь, и я прощу тебе этот долг.

– Что я должен делать?

– Мы с тобой сыграем в одни руки, подавая друг другу определенные знаки.

– Согласен.

В начале десятого прибыл ожидаемый гость. Евгений Фурман слыл человеком зажиточным, поскольку работал в торгово-распределительной базе и сумел сколотить некоторое состояние на торговле дефицитом.

Лысоватый мужчина еврейской наружности лет сорока пребывал в отличном азартном настроении и уже был слегка навеселе.

– Добрейший вечерок, я не опоздал?

– Нисколько, Евгений Абрамович! Знакомьтесь – мой давний приятель, одноклассник, с которым я не виделся больше десяти лет, Данила.

– Очень приятно, – Евгений Абрамович пожал слегка потную руку.

– Прошу к столу! Шампанского?

– Не откажусь, хотя предки считали, что градус надо понижать!

Стало быть, подпольный катран… Я как – то всегда представлял себе катран как закрытое ресторанное заведение с множеством балдахинов вокруг большого круглого стола, покрытого зеленым сукном, словно бильярдный стол. А рядом – уютный столик с изысканными кушаньями…

– Ну что вы, Евгений Абрамович, не уж то не знаете, что в наше время надо быть на чеку и соблюдать конспирацию?

– Да-да, разумеется, но воображение же работает независимо от необходимой конспирации…

– Итак, начнем с условий игры. Предлагаю играть на запись. На месте не расплачиваться, – Никита как бы невзначай выглянул через отодвинутую штору в окно – вдруг милиция нагрянет.

– Согласен, – тут же поддакнул Данила в надежде отыграть проигранную кабалу.

– Ставка – 100 рублей, за рога – 200. Катаем?

– Катай уже!

Мазовецкий открыл «новую» колотушку, филигранно растасовал и сдал, довольный, как по-разному скользят карты с «картинкой», намедни натертые сухим мылом, и карты-знаки, чуть покрытые канифолью. Для начала Никита специально проиграл незначительную сумму сопернику, зная, что эти деньги непременно вернутся. Тонкий знаток психологии, Мазовецкий понимал, что для любого азартного игрока легко выигранные деньги страшнее первого укола для начинающего наркомана.

– Ну что, Евгений Абрамович, катит масть?

Евгений Абрамович не мог знать, что попасть к катранщику по прозвищу Маза означало попасть на деньги. Раз за разом Евгений Фурман проигрывал, не замечая, как партнеры ловко играют в одни руки.

– Ах, боже мой, опять мимо! Ну давай еще, сейчас точно отыграюсь! – огорчался Фурман, подливая в бокал шампанского.

Он не сумел держать себя в руках и контролировать свой азарт, а чрезмерность в любом деле никогда и никого до добра не доводила. И карточные игры – не исключение, поскольку всегда это игры со Случаем, Роком или Судьбой. Весь вечер и всю последующую ночь добропорядочный Фурман играл со Случаем так, что потерял счет времени. Евгений Абрамович был уверен: даже если он сейчас опять проиграет, то подумает, что до выигрыша ему не хватило капельки фарта и завтра повезет обязательно. В конце концов так или иначе маячащий призрак легкого богатства лишил азартного служащего торгово-распределительной базы возможности осознанно контролировать свои действия.

Хмельной Евгений Абрамович Фурман ушел из подпольного катрана только утром. Он был пьян и очень расстроен, потому что на этот раз отыграться не удалось. За одну бесшабашную ночь проигрыш состоятельного человека из советской торговли составил 11 тысяч советских рублей.

– Когда ждать кабалу? – напоследок поинтересовался профессиональный катала по кличке Маза.

– Как только, так сразу, не волнуйся!

7

Марине не спалось, в щемящей тревоге она прождала Данилу всю ночь. За год их совместной жизни это был первый случай, когда любимый молодой человек был не с ней, и, что самое ужасное, она понятия не имела, где он мог быть.

Только утром, когда все приличные люди уже поедали пышущую жаром яичницу-глазунью и попивали поднимающий бодрость духа кофеек, она услышала, как открывается входная дверь.

– Ты где был? – Марина мигом накинула халат и метнулась навстречу Даниле.

– Только не надо этих допросов! Я – спать!

– Тебе же на работу сегодня! Ты где был? – женщина пыталась растормошить рухнувшего на диван Данилу, от которого за версту разило спиртным перегаром. – Ты с кем пил?

– Отстань! Дай поспать, потом, всё потом… – тихо прошептал Федоров и уснул мертвецким сном, изредка посапывая и умиленно улыбаясь.

Интуиция ее не подводила. Вот и сейчас Марина сразу же почувствовала неладное. Она и сама себе всё прожитое вместе с Данилой время твердила, что так хорошо долго быть не может, вот-вот этот сон пройдет, она проснется, и все будет, как обычно, буднично, серо, тяжело и гадко. «Не уж то счастье уходит? Не уж то так быстро?» – подумала женщина и с грустью засобиралась с дочкой в садик, а потом и на работу.

Стоя за прилавком, Марина долго смотрела в одну точку, с тоской вспоминая красивый конфетно-букетный период отношений с Данилой.

Никогда прежде он не позволял себе повысить на нее голос, всегда был заботлив и ласков. Что могло случиться? Так ли хорошо она знает любимого человека, чтобы всецело доверять ему все самое сокровенное? И, в конце концов, почему он не ночевал дома?

– Девушка, покажите мне этот кусочек! – настойчиво отвлекла от грустных мыслей одинокая немолодая дама в коричневом болоньевом плаще и смешном малиновом вязаном берете, из-под которого торчали редкие накрученные пряди седых волос.

Марина просунула руку к стеклянной витрине, на которой залежались большие куски старой говядины.

– Этот?

– Нет, правее, пожалуйста!

– Этот?

– Да, переверните, пожалуйста! Да что ж одни кости и жилы везде, – жалобно простонала вежливая дама в малиновом берете.

– Не нравится – не берите, другого мяса не будет! – грубо оборвала жалобу занудной интеллигентки накрученная Марина.

– Пожалуй, я возьму первый кусочек, только он великоват, а можно порубить на две части?

– Нельзя! Кому я этот обрубок продам? Берёте? – продолжала хамить расстроенная Марина.

– Да, беру, что ж поделать… Что ж вы, милочка, как с цепи сорвались? У вас неприятности?

– Вам завернуть? – Марина готова была сорвать злость на ни в чём не повинной вежливой особе в странном вязаном берете.

– Да-да, заверните…

Марина, заворачивая в серую толстую бумагу кусок старого мяса с огромной торчащей костью и жилами, и сама удивилась своей нечаянно нахлынувшей грубости, но остановиться уже не могла и, плюхнув на весы сверток, почти гаркнула:

– 4 рубля 23 копейки!

– Ох, боже мой, чего ж так много?

– Берёте?

– Что ж мне остается, коли блата в торговле нет… Не волнуйтесь, милочка, все наладится! – покупательница в вязаном берете с нескрываемым сочувствием посмотрела на Марину большими светло-голубыми глазами, чуть дотронувшись до ее плеча.

От проявленного вежливого тона в ответ на грубое хамство Марине стало стыдно, и она тихо прошептала:

– Извините, не знаю, что на меня нашло, просто дома неприятности… извините… Дамочка в вязаном берете благодарно улыбнулась, положила сверток с мясом в авоську и направилась к выходу.

– Что это было? – из подсобки высунула голову Алевтина.

– Сама не знаю, буря в стакане.

– Что случилось-то?

– Мой сегодня не ночевал дома, пришел домой утром, завалился спать, а перегаром за версту несет.

– Эка невидаль, любому мужику порой хочется расслабиться! А ты думала, что на цепь, как пса, посадила?

– Алевтина, ну почему на цепь? Мы всегда с ним вместе, доверяем друг другу!

– Это ты ему всё доверяешь, дуреха! А он? Где хоть был, сказал?

– не унималась бухгалтерша.

– Нет, спать сразу отправился… Ты понимаешь, ему на работу сегодня, а он – спать! Уволят же!

– Может, ты полюбила человека, которого сама себе придумала? Так бывает!

– Алевтина, я-то полюбила, а ты – всю дорогу одна маешься! – перевела стрелки с одной неприятной темы на другую Марина.

– И правда, я бы тоже расслабилась, как Данила, от таких занудных речей очень хочется, но пора работать!

Алевтина вернулась в подсобку считать дебиты с кредитом, а Марина – скучать за пустым прилавком, пока какой-нибудь случайный посетитель не удостоит своим вниманием зияющий пустотой провинциальный магазин.

8

Через несколько дней Маза набрал номер телефона Фурмана.

– Евгений Абрамович, я надеюсь, что вы – честный и порядочный человек, именно поэтому я пригласил вас к себе домой. Скажите: мне долго ждать кабалу?

– Никитушка, дружище, деньги будут, но нужно время, сумма не маленькая, сам понимаешь.

– Пять дней было, мне кажется, этого достаточно, чтобы собрать всю сумму. Вы – человек не бедный, на аркане никто не тянул вливаться в наше сообщество. Так что завтра будьте любезны сдержать слово.

– А если я не успею собрать 11 тысяч?

– Вам напомнить, что невозврат проигранного долга несет за собой? Вы же не хотите, чтобы вас называли «фуфлыжником»? После этого с вами за стол не сядет играть ни один порядочный человек. Я повторяю: жду до завтра.

…На следующий день Маза отыскал адрес карточного должника и отправился в частный сектор недалеко от центра районного города. Неказистая с виду зеленая деревянная постройка, обнесенная таким же зеленым забором, расположилась на пригорке извилистой улочки, и припарковать «жигуль» Мазовецкому у разросшегося куста сирени оказалось не просто.

Постучавшись в калитку, обрамленную фигурным кованым железом, Маза терпеливо прождал минут пять, но, заметив легкое движение белой тюлевой занавески за окном, просунул руку через калитку, отодвинул щеколду и подошел к крыльцу. Дверь была заперта. В виду отсутствия кнопки звонка, непрошеный гость настойчиво постучал, но в ответ – опять тишина. Не долго думая, катала в элегантном длинном белом плаще разогнался и вышиб дверь плечом.

В прихожей стоял с кухонным полотенцем в руке испуганный Фурман в белой майке и черных семейных трусах, а за ним – по всей вероятности, супруга в махровом длинном халате, накрученная в бигуди.

– Евгений Абрамович, вы не рады?

– Ну почему же?

– Так почему не отзываетесь, не открываете на мой настойчивый стук в дверь? – Маза весь в белом дерзко прошел в зал и уселся на стуле возле обеденного стола, блеснув золотыми запонками на рукавах шелковой рубашки. – Вы готовы вернуть кабалу?

– Я же просил, я не успел… – оправдывался Фурман, отправляя жену в спальню, чтобы не мешала мужским разговорам.

– Мне с вами шутить некогда, завтра я объявлю вас фуфлыжником, если к вечеру не получу то, что задолжали. И не вздумайте скрываться, у вас же жена, дети. Подумайте про них, я только напомню, что обычно в таких случаях жену «фуфлыжника» ждет легкое групповое изнасилование, а детей и вовсе на тот свет отправят. А вам, Фурман, в таком случае придется работать на меня. Так что сделайте одолжение, вечером с кабалой сами ко мне наведайтесь, чтобы мне больше не беспокоиться.

Маза кокетливо глянул на себя в зеркало, вставленное в сервант, взял яблоко со стола, громко надкусил, вставая, и удалился, не прощаясь.

Из спальни тут же выбежала испуганная Софья Николаевна:

– Женя, кто это? Что ему нужно было?

– Соня, я проиграл солидную сумму, – опустошенно пробормотал Фурман и заплакал, – я не знаю, что мне делать, не понимаю, как это случилось, всё думал, отыграюсь…

– И что, этот человек не может простить долг? Это же обыкновенные игральные карты! – Софья Николаевна наивно посмотрела в глаза мужа.

– Соня, ты не понимаешь, это обычный долг могут простить, а карточный – никогда. Если я не отдам эти деньги, меня опозорят! Да и тебя тоже!

– Сколько же ты проиграл?

– 11 тысяч…

– Ты с ума сошел, откуда нам взять такие деньжищи? Может, в милицию пойти, раз он так угрожает?

– Замолчи, дура, и так тошно! – Фурман взял инструменты и принялся ставить на место выбитую каталой дверь.

Уже на следующий день после проигрыша на трезвую голову до него, наконец, дошло, что катранщик специально пригласил своего старого приятеля для того, чтобы они вдвоем обыграли небедного еврея. Колода была новой, он хорошо помнит, как Мазовецкий ее распаковывал, но теперь он и в этом не был уверен. Как он мог попасться на удочку этого наглого катранщика? Даже выиграл чуть-чуть поначалу, и тут азарт затуманил мозг. Проиграть целое состояние – 11 тысяч рублей, где их теперь взять? И ничего путного Фурман не придумал кроме как вечером пойти к Мазе и поклониться в ноги, умоляя дать больше времени на сбор огромной суммы.

С замиранием сердца Фурман осторожно подъехал вечером к дому Мазовецкого, припарковал машину у подъезда, поднялся к 35-й квартире и тихо постучал.

– Принес, Евгений Абрамович, молодец, а я уж подумал, что ты и впрямь фуфлыжник – весело встретил Маза Фурмана. – Ну, проходи…

Фурман бухнулся на колени у ног катранщика прямо на пороге.

– Прости, дружище, не смог так быстро найти деньги, прости, дорогой, дай мне срок месяц, я всё отдам, честное слово!

– Фу, да ты и впрямь фуфлыжник, я-то подумал, ты – человек чести, какое твое честное слово, грош цена ему, жидяра! – И Маза, для которого выбивание карточных долгов давно стало уже привычным делом, повалил Фурмана на пол и несколько раз ударил ногами в живот.

– Скотина, ты не понял, что ли, я не благотворительный фонд и не банк, чтобы кредитовать клиента под проценты, я хочу, чтобы мне вернули то, что я выиграл в колотушки.

– Прости, Никита, дай мне месяц, – жалобно простонал Фурман, закрывая руками голову, а Маза, все более распаляясь, колотил ногами куда попало.

У Фурмана носом пошла кровь, разбитая губа распухла, под глазом образовался солидный фингал.

Наконец Маза остановился и, пошарив по карманам жертвы, нашел ключи от «Жигулей».

– Где машина?

– У подъезда во дворе…

Маза выглянул в окно и заметил припаркованные у фонарного столба желтые «Жигули» пятой модели.

– Желтая?

– Ага.

– Документы где?

– В бардачке…

– Я забираю машину и дело сделано. Пошел вон, фуфлыжник! Больше с тобой никто играть не сядет!

9

В середине следующего дня Мазовецкий отправился в комиссионку, чтобы продать отвоеванный с боем «жигуль», а семейство Фурмана скрылось в неизвестном направлении от греха подальше.

Отпраздновать сорванный куш игрок пригласил Данилу в самый дорогой ресторан города. Шампанское бурлило через край вперемешку с нарисованными перспективами от предстоящих отныне игр в четыре руки.

Закусывая бутербродом с черной икрой, Никита в белой шелковой рубахе азартно размахивал наколотым на вилку маринованным грибочком, запивал студеной водочкой, представляя бывшему однокласснику картину потрясающего смака от свободы, которую можно купить только за деньги, и бесконечных путешествий по бескрайнему Советскому Союзу.

– Старик, со мной не пропадешь! Я тебе обещаю! Знаешь, сидя в этой дыре, ты никогда не увидишь ни завораживающих вершин Арарата, ни высокого неба над сибирской тайгой, ни бескрайних волжских степей с табунами необъезженных лошадей. – Никита взмахнул рукой, словно хлыстом ударил по лошади. – И просто не бывать тебе в самых больших каменных джунглях…

– Так ты романтик, я погляжу, – уныло ковырял вилкой бефстроганов Данила, пока не понимая, каким путем ему можно будет увидеть все описанные выше красоты.

– Да! Но романтику без денег постичь невозможно! А если представить на минуточку, что набирающая силу перестройка Горбачева сможет уничтожить железный занавес, то нашему сердцу откроется настоящий Запад. А там!… – Никита воодушевленно закатил глаза, прозрачными кружочками филигранно выпуская из себя дым от ментоловой сигареты.

– Я-то здесь при чём? – не унимался Данила.

– Как при чём? Мы с тобой можем такие горы свернуть! Ты же понимаешь, я здесь ненадолго…

– Послушай, я же не один живу на свете. У меня есть Маринка, дочка ее Оксанка…

– Но ты же не собираешься жениться?

– Пока не планировал.

– Так значит: один… пока хомут на себя не надел. Давай за наше счастливое будущее!

– А давай! – опьяневший Данила привстал, чтобы дотянуться до Никиты, но не удержался на ногах и свалился.

– О, старик, пора по домам, тебе уже хватит, я тебя отвезу…

– На чём?

– Как на чём? На такси…

Красивая жизнь Мазовецкого продолжала набирать обороты.

Обладая великолепным математическим умом, еще в школе он быстро приобщился к картам, легко обыгрывая сверстников и забулдыг в родном дворе. А когда Никите исполнилось пятнадцать, к ним в гости пожаловал родной брат отца, дядя Веня, который перевернул все представления Никиты о смысле жизни.

В отличие от простых работяг – родителей мальчишки дядя Веня всегда был подчеркнуто элегантен: в дорогом костюме или фирменных джинсах, мягких атласных сорочках и великолепных кожаных туфлях, сшитых по индивидуальному заказу у какого-то знаменитого сапожника. Еле уловимый изысканный мужской парфюм Вениамина дополнял непривычную для небольшого районного города модную стрижку паж на удлиненных волосах. На тонких длинных пальцах дяди всегда красовался солидный перстень с драгоценным камнем, а на шее – толстая золотая цепь с крестиком.

В голове мальчика не укладывалось, как два родных брата могли быть абсолютно противоположными друг другу по манере одеваться, образу жизни и духу.

Однажды Никита заметил, каким образом дядя Веня искусно начесывает колоду, и по наивности предложил сыграть в «очко».

– Милый мой племянник, никогда не садись играть в карты с незнакомыми людьми! – на мгновенье перестал тасовать колоду дядя Веня.

– Почему?

– Обуют непременно.

– Это мы еще посмотрим, кто кого. Мне во дворе равных нет. И потом, кто здесь незнакомый?

– Ты меня видишь четвертый день. Но только видишь, разве ты меня узнал?

– Как это?

– Что ты знаешь обо мне, кроме того, что видишь? Ладно, к чему утомлять скучной философией юного племянника, садись, посмотрим, крепкий ли ты игрок.

– А я на интерес играю всегда.

– Это правильно… И что, у тебя есть деньги?

– Есть, дядя Веня.

– Покажи…

– Вот, – Никита вытянул из кармана брюк собранные на дворовых выигрышах мятые купюры из трешек, десяток и рублей.

– Ну что ж… Начнем по шагу в рубль.

Держа «контрольку», чтобы помеченный туз располагался в колоде в определенном месте, дядя Веня мог контролировать эту карту и знать, в какой момент и кому из них двоих она достанется. В два счета опытный игрок обыграл племянника, а тот и не заметил какого-либо шулерства.

– Ваша взяла, – удивленно прошептал Никита, отдавая проигранные деньги.

– Нет, дорогой мой, это просто ловкость рук. Но эта ловкость и есть настоящая профессия. Смотри, чтобы на ощупь узнать карту, достаточно провести ногтем по кромке или чуть-чуть загнуть вовнутрь левый угол. И как бы ни тасовалась колода, для меня всегда есть отличие в слегка подрезанной с двух краев в виде трапеции карте.

– Значит, вы – шулер?

– Ну, я бы так грубо не выражался. Я – катранщик, впрочем, ты мал еще для того, чтобы познакомиться с этим делом вплотную.

– Это как?

– Подрастёшь, узнаешь… А деньги я возьму, не потому, что у меня их нет. А чтобы ты понял: карточный долг– это святое. И отдавать его нужно всегда при любых обстоятельствах.

– Нет, вы не поняли, кто такие эти катранщики?

– Это вершина иерархии карточных шулеров, элита среди игроков, наделенная по неписанным законам особыми полномочиями.

– Дядя Веня, научите меня этому искусству!

– Мал ты еще, да и мне пора ехать по делам.

– И куда вы сейчас?

– В одно незасвеченное место…

Тем же вечером дядя Веня собрал небольшой кожаный коричневый чемодан, похожий на импортный саквояж, попрощался с родственниками и отправился на вокзал, а Никита, прихватив свои сбережения и накинув сумку через плечо, тайком последовал за ним. Прячась за круглым столбом в зале ожидания, он услышал, в какой вагон Вениамин купил билет на поезд до Ростова-на-Дону, и тут же следом, продолжая прятаться, купил билет в то же купе.

Поезд отходил через час, но Никита не спешил показываться дяде на глаза, опасаясь его гнева и последующей возможной высадки на перрон. Лишь когда скорый поезд Минск – Ростов-на-Дону набрал приличную скорость, пятнадцатилетний мальчишка открыл купе вагона, в котором расположился дядя Веня.

– А вот и я!

– Никита! Ты что здесь делаешь? – удивленно оторвался от нарезки колбаски под коньячок дядя Веня.

– Я с вами, буду у вас учиться!

– Милок, учатся в школе, а я пока еще в учителя не нанимался.

Мать в курсе?

– Нет, не отпустила бы.

– И правильно сделала бы. Куда ты, зачем сорвался?

– Я хочу как вы…

– Хочу, хочу… А ты спроси, чего хочу я?

– А чего вы хотите?

– Чтобы ты пошел куда подальше, иначе ты мне всю малину испортишь.

– Дядя Веня, я все буду делать, что скажете, только возьмите меня, вам же смена нужна!

– Да я вроде не стар еще! Да и зачем мне такой хомут на шею?

– Я все равно домой не вернусь, вольюсь в какую-нибудь компанию и стану «гусаром», гастролирующим в поездах дальнего следования.

– Словят тебя, в тюрьму посадят… Зачем тебе такая жизнь? Ты же увидел только айсберг, а то, что спрятано в глубине, – омут и трясина, которая засосет и перекроит не только твою жизнь, но и тебя всего самого до мозга костей. Рано или поздно ты непременно окажешься в проигрыше, на нарах.

– Меня не словят, я фартовый.

– Ладно, колбаски поешь, минералки выпей, на неделю возьму, а там домой отправлю. Как приедем, сразу матери позвонишь!

– А коньячку можно?

– Мал ты еще коньяк пить. Да ладно, что я – не понимаю?

Давай по маленькой! За удачу, фартовый!

Дядька с племянничком чокнулись коньячком, закусили, у парня глазки заблестели и развязался язык:

– Я буду, как вы, катранщиком.

– Кишка тонка, малый. Надо такие университеты пройти, что тебе и не снилось… Ладно, спать, что-то я устал от новостей.

Дядя Веня расстелил серую дорожную постель, скинул атласную сорочку, обнажив живописную татуировку с куполами на спине.

– Я вижу теперь, какие университеты вы прошли…

– И не дай бог тебе по этой дорожке пройтись! Давай спать, завтра поговорим, путь долгим будет.

10

Дядя Веня, сняв квартиру в частном секторе глухого центра Ростова-на-Дону, долго присматривался к пацану, брал с собой на деловые встречи по организации очередной крупной игры, показывал шулерские кругляки, коробочки и коцки:

– Смотри, пацан, здесь на лицевой стороне у четырех тузов и четырех десяток есть заметная шероховатость в одном направлении, в отличие от остальных карт, у которых такая шероховатость есть, но только с тыльной стороны и в другом направлении. Как только ты начнешь тасовать колоду, покоцанные карты слипнутся, и ты сразу поймешь, какая карта у тебя под рукой. Понял?

– Кажется…

– Давай, пробуй.

Вениамин учил метать фальшивую тасовку, ловко прятать карту, демонстрировал, как издревле знающие игроки помечали карты, используя расплавленный парафин, в который опускались все углы карты, при этом самые важные тузы могли опускаться на больший или меньший угол, что позволяло игроку безошибочно определить их значение.

И всё же через неделю, посчитав, что достаточно исполнил роль учителя, дядя посадил племянника на поезд обратно в родной город, ибо брат в жизни не простит, если он испортит правильную жизнь его сыну. Однако Никита, уже испробовавший прелесть безудержной свободы, спрыгнул с поезда, как только тот тронулся с места, и очень скоро с почетом влился в привокзальную компанию местных шулеров, спекулируя высоким званием родного дядьки, глубокоуважаемого в шулерском мире «катранщика» Вениамина.

В роли «зазывалы» на вокзале обычно работала красавица Танюша. С томным видом в коротком платье она стояла молча, прислонившись к мраморному столбу, и мяла колоду карт. В толпе коротающих свободное время пассажиров всегда находился азартный человек, которому хотелось познакомиться с длинноногой девицей и поиграть в дурачка. Вскоре к жертве присоединялся Никита, Танечка сразу же проигрывала, вместо нее в игру вступал еще один компаньон, а за спиной появлялись подсказчики, суфлирующие мимикой, жестами и репликами, смысл которых доходил только для посвященных лиц.

Впрочем, очень скоро эта игра Никите наскучила, потому как попадались на дешевые уловки привокзальных карточных шулеров не самые умные люди.

И Никита подался в компанию «автомобильных» катал.

Вычислив денежного человека, стремящегося доехать на такси до Белой Калитвы или Новочеркасска, водитель по кличке Усатый предлагал очередную жертву довести с ветерком за очень скромную символическую сумму, раз в пять меньшую, чем у таксистов. По пути подбирал желающих, чтобы хоть как-то окупить поездку, только попутчики попадались, разумеется, из числа компаньонов, к примеру, Никита с товарищем. В результате потенциальный денежный мешок оказывался на заднем сиденье у левого окна, при этом, как правило, рычажок дверного замка в автомобиле был сломан или вовсе отсутствовал. Завязывался разговор с земляком, а земляк мог оказаться и с севера, и с юга, и Усатый, разумеется, там уже побывал лет пять назад, и люди ему там понравились очень, гостеприимные и радушные.

После подобного вступительного текста по обыкновению Никита ненароком доставал колоду карт и показывал фокус. Тут же возникало предложение поиграть, чтобы время скоротать в пути. Поначалу играли по маленькой, нередко давая выиграть жертве незначительную сумму, но дальше возникала патовая ситуация, требующая увеличения ставок, а потом и вовсе игра доходила до астрономических сумм, так что в конце концов потенциальная жертва сама выходила из игры по причине отсутствия таких денег, зато у партнеров они имелись. В результате рано или поздно денежный мешок оказывался пустым.

Так или иначе, вскоре слухи о появившемся на рынке карточных услуг игроке Никите Мазовецком, получившем кличку Маза, дошли до глубокоуважаемого родного дяди Вениамина. И опытный «катранщик» вынужден был отыскать пацана и, наконец, взять под свое крыло племянника, поставив в известность родителей, потерявших всякую надежду увидеть сына живым.

Несколько лет кряду Маза катался с дядей по большим городам, помогая устраивать игры с профессиональными шулерами из Прибалтики, Ростова-на-Дону, Москвы и Ленинграда в не засвеченных «катранах» в ресторанах, на дачах или квартирах. Дядя Веня обучил парня всем тем премудростям картёжного азарта, в которые когда-то его самого посвятил старик Семен в Вологодской пересыльной тюрьме.

11

Марина совсем измучилась, глядя, как за неделю изменился Данила. Целыми днями и вечерами он теперь пропадал в соседнем доме у какого-то бывшего одноклассника Никиты. Приходил поздно, порой совсем пьяный, а иногда и вовсе оставался ночевать в каком-то другом месте.

Со спичечной фабрики из-за нескольких дней прогулов его уволили, но деньги из карманов почему-то не исчезли. Марина чувствовала, что внезапные перемены Данилы как-то связаны с криминалом, пробовала поговорить с ним по душам, но отчего-то, нервничая, срывалась на крик и плач, и вместо разговора получалась обыкновенная противная ругань, которая и по сей день встречается в половине постсоветских семей. В конце концов, они оба замкнулись в себе, молча отдаляясь друг от друга, и в их отношениях появилась пугающая трещина.

Повисшее молчание тяготило и Федорова. С одной стороны, он стыдился, что перестал уделять Марине с Оксанкой должное внимание, а с другой – ему хотелось быть поближе к этому неведомому кругу разодетых по последней моде карточных игроков, у которых было всегда море свободы, денег, шампанского, красивых барышень и экстравагантных замашек. Данила не понимал, как разорвать этот круг противоречий.

Однажды, пытаясь хоть как-то загладить вину, он пригласил Марину вечером погулять, сходить в кино, но тут, как на зло, позвонил Никита с предложением очередной вечерней игры с новыми клиентами, и Федоров побежал к нему, как собачка на поводке, забыв про Марину и про всё на свете.

– Старик, сегодня игра у Гарика Василевича. Он в соседней школе учился. Помнишь его?

– Наверное…

– Неважно. Играем в очко, как обычно, в одни руки. Первый шаг – подпоить и уговорить сесть за стол. За шампанским?

– Пошли.

Очкастый Гарик Василевич встретил приятелей возбужденно, словно и сам уже подогрелся изнутри в предвкушении азартной игры.

– О, шампанское! Здорово, молодцы, что пришли! Проходите!

Игроки расположились на креслах у низкого лакированного журнального столика, выпили по одному бокалу игристого напитка, по второму, поговорили за жизнь Гарика, который после школы трудился официантом в местном обшарпанном ресторане у вокзала.

– Ну что, поиграем? – предложил Маза, интуитивно не желая упустить градус ожидания азарта.

– А давайте! В очко? – подыграл Данила.

– Предлагаю ставку в банке 100 рублей.

– Согласен!

Данила ловко перетасовал колоду и сдал по две карты.

Внимательно наблюдая за Гариком, Маза моментально раскусил его карты, поскольку очкастый соперник, явный новичок в деле, излучал напускное равнодушие и подчеркнутую уверенность в игре. И бывалый «катранщик», словно удав, прежде чем заглотить жертву, решил подпустить ее к себе поближе.

– Еще! – встрепенулся Гарик от сданной третьей карты.

– И мне!… Поздравляю, у тебя очко. Продолжим?

– Ну, конечно! – согласился хозяин квартиры, окрыленный первым выигрышем.

Благополучно выиграв в нескольких заходах, очкастый успокоился, почувствовав некий фарт, разомлел и предложил выпить еще по пару бокалов шампанского. А Маза только этого и ждал. Теперь ставки в банке возросли. Поскольку игра на деньги, особенно большие, – стрессовая ситуация с выбросом адреналина, на которую человек реагирует типично, – Маза, как опытный шулер, по суетливым жестам вспотевшего Гарика, его мимике и возбужденному голосу моментально догадался, что на этот раз новичку Василевичу катит крупная масть. И при очередной расдаче Федоров тут же помог Мазовецкому, незаметно передавая карты, и очень быстро, за каких-то полчаса при ставке в банке 100 рублей, Маза выиграл у Василевича 4300, а у Данилы – 1200 рублей.

И ту и другую кабалу Маза посчитал реальной, и так называемую помощь в одни руки списывать со счетов не собирался, поскольку это было не в его правилах.

– Финита, Гарик, за тобой кабала – 4 тысячи 300 рублей.

Отдашь через неделю, и мне, надеюсь, не понадобится тебя разыскивать. Принесешь сам. Шампанского?

– Мне хватит, спасибо… – Гарик с запотевшими стеклами очков опустошенно сел на диван и закрыл глаза.

Маза налил бокал прозрачного искристого шампанского, победно выпил залпом и громко отрыгнул.

– Не провожай нас, мы сами… пока… не скучай…

На лестничной площадке Данила бросился на Мазу с законным вопросом:

– Никита, я не понял, почему я-то в кабалу попал? Я же тебе помог играть в одни руки, при чем здесь 1200 рублей, почему я их должен тебе отдавать? С какой стати?

– Данила, старина, это же карточный долг, а долг платежом красен. И нет никакой разницы в одни руки, в две или четыре. Ты мне должен 1200 рублей, и срок – неделя! Дело сделано, гуд бай!

У моментально отрезвевшего Федорова зачесались кулаки, кровь хлынула в голову. Работу он бросил, выигрыша нет, как отдавать 1200 рублей, не представляет, а наглого шулера в шикарном костюме уже и след простыл.

Слегка пошатываясь, Данила добрел до дома и бросился на диван, уткнувшись в толстую пуховую подушку с рюшечками.

Несколько дней он молча лежал в постели, тупо уставившись в потолок, размышляя о том, что делать дальше. В конце концов Данила решил помириться с Мариной, не потому, что ему понадобилось поделиться наболевшим, а просто от того, что с любимым человеком как-то легче переживать трудности.

Как раньше, с цветами он встретил ее после работы, обнял, сказав тихое «прости», но образовавшаяся трещина сама собой не сраслась, поскольку в мыслях своих Данила по-прежнему витал вокруг проигранных денег, а Марина была уверена в том, что с ним произошло что-то ужасное, и тянуть из него слова, как резину, боялась из-за нежелания натолкнуться на грубость. И всё же ей очень хотелось помочь Даниле, который, как полагала Марина, запутался по глупости и доверчивости. А как это сделать, если он ничего не рассказывает, она не понимала, только прижималась поближе и гладила крепкую мужскую руку.

12

В назначенный Мазой день расплаты Василевич не появился, так что после последовавших угроз по телефону катранщик начал действовать жестче. Дверь открыла девушка в коротком банном халате:

– Вам кого?

– Это как получится, – Маза грубо оттолкнул девушку в сторону и прошел в комнату.

На диване у бордового настенного ковра лежал пьяный полураздетый Василевич, окруженный разбитыми очками, мятыми окурками, пеплом и пустыми бутылками из-под дешевой водки. Маза тряхнул пару раз должника, но быстро понял всю бесполезность затеи, поскольку Гарик пребывал в абсолютно неадекватном состоянии.

– Давно он так?

– Пятый день уже. Я не знаю, что с ним делать.

– А ты кто?

– Я – Люба.

– Так, Люба, давай помогай, тащим это наглое тело в ванную.

– А зачем?

– Там узнаешь, давай, помогай, черт подери!

Вдвоем они затащили Гарика в ванную, Маза перегнул пьяное тело через бортик, включил холодную воду и направил ледяную струю на голову. Тело сначала замычало, потом вскрикнуло и через несколько минут понемногу начало приходить в себя.

– Что ты делаешь?

– Привожу в чувство.

– Ой, не надо, холодно же! – замычало тело.

– А я думал, – приятно. Решил спрятаться от меня в астрале?

Не выйдет! Я просил тебя вовремя принести мне деньги? Где они? Почему я должен за тобой бегать?

– Я отдам, Никита, честное слово, у меня нет сейчас таких денег!

– спьяну мычал Гарик.

– То, что ты – фуфлыжник, я уже понял. А с фуфлыжником надо поступать, как с фуфлыжником!

– Дай выпить! – завопил должник.

– Теперь только воду!

Маза взял стул, усадил на него Гарика, снисходительно дал попить живительной влаги и начал привязывать заранее приготовленными веревками.

– Что ты делаешь?

– Скоро узнаешь… Люба твоя девушка?

– Нет, сестра…

– Тем лучше…

Маза отыскал глазами простынь, оторвал кусок тряпки и заткнул Гарику рот, чтобы не орал. Быстро подошел к Любе, задрал ее короткий халат, приспустив белье.

– Что вы делаете? – вскрикнула Люба и оттолкнула непрошеного гостя, с ужасом глядя в глаза Гарику.

Но Маза как зверь кинулся на слабую добычу, тут же одной рукой зажал девчонке рот, прижав и нагнув ее тело к столу, другой рукой расстегнул ширинку брюк и со смаком пристроился к сестре на глазах у слегка отрезвевшего братца. Люба пыталась кричать, но из-за закрытого рта слышно было только ее мучительное нытье. Сколько продолжалось это грубое изнасилование младшей сестры, Гарик не понял, от ужаса и причиненного страдания у него потекли слезы.

Когда все закончилось, девочка с воплями закрылась в ванной комнате, а Маза спокойно вытащил кляп изо рта должника.

– Надеюсь, ты понял, что кабалу надо отдавать вовремя.

Заявишь в милицию – найду и голову отрежу. И не только тебе. Будешь пить, вместо того чтобы искать деньги, накажу, и не так, как сегодня. Тебе – неделя срок. Не отдашь – дальше будет только хуже. Всю жизнь на меня горбатиться будешь, как ишак!

Маза хлопнул дверью, а привязанный Гарик принялся ерзать на стуле, то поднимая руки вверх, то опуская, чтобы как-то ослабить веревку. Наконец, натерев руки до красных мозолей, он смог освободиться от веревочных оков. И тогда он встал со стула, размял затекшие конечности, но, услышав рев сестры в ванной комнате, не долго думая, встал на стул и принялся привязывать поднятую с пола веревку к люстре. Накинув петлю на шею, простился с глупой жизнью, закончившейся с таким позором, одной ногой выбил стул и повис. Несколько секунд люстра еще держала бренное тело несчастного, а потом наверху что-то треснуло, затем еще раз и еще. Старый крюк, на котором крепилась люстра, не выдержав приличного веса самоубийцы, оборвался, и Гарик вместе с люстрой с грохотом рухнул вниз. На внезапный шум из ванны выскочила заплаканная Люба, обняла чудом оставшегося в живых брата, и они долго еще рыдали у разбитой люстры, пытаясь забыть тот ужас, который им довелось пережить за последний час.

13

Жестоко наказав одного «фуфлыжника», Маза принялся за второго. Несколько дней в одно и то же время, в одиннадцать вечера, он звонил по телефону Даниле и требовал рассчитаться по долгам.

– Никита, я клянусь, я найду эти 1200 рублей, надо кое-что продать, только мне нужна небольшая отсрочка, – шептал в трубку Данила, чтобы никого не разбудить.

– Сколько?

– Дней пять, я думаю.

– А если ты опять меня надуришь?

– Нет, я найду, точно найду, поверь!

– Пять дней, ты сам назвал срок. Не нарывайся на неприятности!

Федоров замкнулся в себе, не видя выхода из решения назревшей проблемы, перестал есть и спать, нервно слоняясь по квартире.

– Что с тобой? – пыталась заговорить с ним Марина.

– Не трогай меня, у меня неприятности.

– Какие? Может быть, я могу чем-то помочь?

– Марина, отстань от меня, чем ты мне можешь помочь?

– Не знаю, ты расскажи, тебе легче станет. Я же вижу, каким ты стал угрюмым и подавленным. Скажи мне, что случилось?

– Какая разница? Я сам решу свои проблемы, не доставай меня!

Даниле казалось, что если сейчас взять бутылку водки и надраться, проблемы отступят сами собой, но на завтра всё опять повторялось, только уже с больной головой.

Он попробовал устроиться на прежнюю работу на Борисовскую спичечную фабрику, но ему отказали из-за прошлых прогулов, обозвав ненадежным тунеядствующим элементом. К родителям обращаться было бесполезно, у них никогда не было таких денег, за бабушкин домик в деревне не дали бы и ломаного гроша, и Данила не придумал ничего лучшего, как утром купить бутылку дешевого портвейна и отправиться к товарищу по несчастью Гарику Василевичу.

– О! Смотрите, кто к нам пришел! Бить будешь или насиловать?

– с ироничной кривой усмешкой встретил Гарик утреннего гостя с портвейном.

– Что ты говоришь, Гарик, я пришел посоветоваться.

– У нас, разумеется, страна советов, мы всем бесплатно советы раздаем. Проходи. Я пить не буду, не могу больше.

Данила наткнулся в комнате на лежащую посередине разбитую люстру с привязанной к крючку веревкой и всё понял.

– Приходил?

– Приходил. Угрожал, а потом связал и на моих глазах трахнул мою младшую сестру. Данила, ты представляешь, ей только пятнадцать!

– Как же ты позволил?

– Со связанными руками и кляпом во рту особо не забалуешь.

Как жить теперь? После этого я как раз и пытался свести счеты с жизнью, но и тут невезуха – люстра упала вместе со мной! А девочка моя всё плачет по ночам! И заикаться начала!

– А сейчас она где?

– В школе.

– Что думаешь делать?

– Не знаю, в ресторане у парня одного хотел занять, но у него только тысяча есть.

– Ладно, бывай.

– А ты-то что хотел?

– Да ничего, все нормально, живи пока, Гарик, ищи выход…

Побывав у потухшего Гарика, Данила весьма доходчиво осознал, что Маза ни перед чем не остановится ради того, чтобы забрать выигранный куш. Надо срочно искать хоть какой-то выход, а для начала в целях безопасности рассказать обо всем Маринке, дабы берегла себя и Оксанку.

Данила бросился домой, перемыл всю грязную посуду, пропылесосил в квартире, прибрал за лежащим в комнате пьяным папашей и даже вынес мусор, но на часах было только четыре часа дня. До окончания Марининой работы оставалось томительных два часа, и Федоров решил сначала забрать из садика Оксанку, чтобы вместе с дочкой направиться к магазину.

– Даня, а чё ты так лано меня забилаешь? – с раскрасневшимися щечками после дневного сна Оксанка пыталась попасть ножкой в неподдающиеся колготы.

– А мы с тобой, Оксанка, маму пойдем встречать с работы! – Данила достал из шкафчика розовые сапожки, пытаясь расстегнуть тугую застежку на детской обувке.

– Я никогда не была у мамы на лаботе. А ты мне сосульку купишь?

– Куплю, малышка, куплю!

– Я – не малышка, я – большая уже!

– Ты – моя умница! – Данила обнял ребенка, застегнул курточку и, взяв за руку, повел на улицу.

Шли они медленно, по пути отметившись на недавно отстроенной детской площадке, где девочка покаталась на качелях. Оксанка тихо напевала какую-то песенку про розового слоненка, который жил рядом с баобабами, и тревожные мысли, окутавшие Данилу, на время отступили. Как было бы здорово, подумалось, чтобы они все втроем летом отправились на Черное море, и купались, и загорали бы, какое было бы счастье! И вдруг, нечаянно обернувшись, Федоров заметил Мазу. «Он ведь специально следил за мной, хотя мы вчера договорились о том, что он подождет еще пять дней! И, конечно же, он не скрывался, он хотел, чтобы я его заметил!»

Как долго шулер шел на приличном расстоянии от них, Данила не знал, но безмятежная беззаботность улетучилась, как утренняя роса при ярком солнце, и так жалко стало ему своих любимых женщин, такая безысходная тоска опоясала душу, что захотелось пнуть со всей силы пень, бог весть каким образом оказавшийся на пути. Данила лупасил по старому трухлявому куску дерева со всей силы, так что вскоре с виду крепкий еще пень превратился в труху.

– Даня, ты злой?

– Да, Оксанка, я – злой, но маме об этом мы не скажем.

Пойдем!

– Случилось чего? – встревожилась Маринка от неожиданного сюрприза у прилавка магазина в виде Данилы с Оксанкой.

– Нет, всё нормально, нам бы сосульку! – широко улыбнулся Федоров. – Мы тебя встречать пришли!

– А что так? Я уже и подзабыла, как это бывает! – с иронией парировала Марина, доставая с верхней полки длинную конфету сосульку, завернутую в полосатый целлофан.

– Не волнуйся, я всё исправлю, вот увидишь!

– Еще бы знать, как!

– Давай прогуляемся, как раньше? Всё будет как раньше, я уверен!

По дороге домой Федоров наконец решился на разговор:

– Может, конечно, поздновато, но всё же я хочу сказать тебе: у меня неприятности…

– Об этом и говорить не надо, и так всё понятно, и не только мне.

– А кому еще?

– Матери твоей, думаешь, она не замечает твоей подавленности?

Ты же все время молчишь о чем-то…

– Да, Маринка, я проиграл в карты крупную сумму.

– Сколько?

– 1200 рублей…

– Вот это да! Год пахать надо!

– Ты понимаешь, как-то всё так незаметно получилось. Сначала шампанское, разговоры о романтике, красивой жизни, и меня потянуло к нему, ты его не знаешь, мы с ним учились когда-то вместе.

– Кажется, его зовут Никитой?

– Да, теперь у него кличка Маза. Он попросил помочь, поиграть в одни руки.

– Я правильно понимаю, что ты подыгрывал этому шулеру какую-то жертву обвести вокруг пальца?

– Ну да… Только Маза посчитал, что не только Гарик ему должен, но и я. Но это же нечестно!

– А помогать нахлобучить Гарика было честно? Даня, о чем ты?

И что теперь?

– Он требует с меня долг, иначе…

– Что?

– Он может действовать очень жестко… У меня есть пять дней, теперь уже четыре с половиной…

– Что думаешь делать?

– Искать деньги. Твои родители не могут помочь?

– Мои родители только начинают приходить в себя после пожара. И потом, мой отец – офицер госбезопасности в запасе – никогда не станет помогать преступнику. А шулер – это преступник.

– Понятно… Я просто так спросил…

– И что же делать? Может, в сберегательном банке ссуду попробовать взять, но за пять дней не управишься…

– В сбербанке нужны гарантии, а у меня даже работы сейчас нет.

Марина, я рассказал тебе обо всём для того, чтобы ты с Оксанкой была осторожней.

– Это как? Ходить по улицам и оглядываться? А что это даст?

Данила невольно обернулся, и ему показалось, что за толстым деревом только что спрятался знакомый силуэт Мазы. Он метнулся к дубу, но там никого не оказалось. «Показалось», – подумалось Даниле, и он продолжил:

– Не открывать дверь на любой звонок, не оставлять на улице Оксанку одну и так далее… Ну что мне тебе рассказывать?

– Ну хорошо, предположим, а что будет, если ты не отдашь этот чертов долг?

– Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю, дорогая, ты не волнуйся! – Данила обнял Марину, поцеловал и прижался крепко…

14

Несмотря на данный Федорову пятидневный срок для уплаты карточного долга, Маза и не думал ослаблять внимания. Не теряя времени даром, он занялся полным сбором информации о семье должника, месте работы и маршрутах передвижения всех обитателей 26-й квартиры дома напротив. Он должен был хорошо подготовиться в случае отказа очередного «фуфлыжника» платить кабалу.

Каждый вечер ровно в одиннадцать Маза продолжал настойчиво звонить по телефону и хмельным голосом звать Данилу:

– Ну что, фуфлыжник, когда ждать расплаты?

– Мы же договорились, Никита…

– А вдруг ты забыл?

– Не волнуйся, я достану деньги.

– Я так понимаю, что еще не достал… Как вы меня все достали!

Садитесь катать колоду, а денежек-то – шиш с маслом! Тебе придется заплатить за мое беспокойство. Смотри, ты пожалеешь, что со мной связался!

– Уже жалею…

И всё же, несмотря не клятвенные обещания, денег Данила не достал ни на пятый день, ни на шестой. И однажды шулер подкараулил своего должника в темном подъезде и избил до полусмерти увесистой арматурой. С переломанным носом, кровавыми подтеками по всему телу, еле-еле на карачках Федоров добрался до квартиры, но вызывать врача наотрез отказался.

Несколько дней Данила зализывал раны, отлеживаясь на диване. Однако теперь Маза трезвонил не только по вечерам, но и по ночам, угрожая всем членам семейства Федорова жестокой расправой. Устав от бесконечных ночных трелей телефона, Марина попыталась выключить звук, от чего аппарат фыркнул пару раз, понизил тембр до густого баса, но окончательно не выключился, только отныне в кромешной темноте посреди ночной тишины его низкое густое дребезжание не давало спать еще больше. Укрываясь подушкой и одеялом, женщина никак не могла уснуть и, отчаявшись, наконец, подошла к телефону.

– Дорогуша, я ведь не только ему голову отрежу, но и тебе, и твоей соплячке! Будет лучше, если ты ему поможешь рассчитаться по долгам.

– Послушайте, как вас там, Никита, это как-то нелепо, мы при чем в ваших разборках? Что мы вам сделали?

– Вы – нет, а он платить должен.

В конце концов Марина в сердцах с мясом выдернула шнур из розетки и от отчаяния истерично разбила телефонный аппарат. Скромно устроившись в маленькой кухне на обшарпанной табуретке, Вера Иосифовна тихо плакала и причитала, кляня беспутного сынка, подарившего на старости лет Федоровым такие неразрешимые проблемы.

Угнетенный и подавленный Данила молча лежал на продавленном диване, с казалось бы отсутствующим видом уставившись в потолок, однако каждому, кто хоть немного знал его, было понятно, что в таком неподвижном состоянии он пытается придумать какой-то выход из создавшегося тупика. И только двоим домочадцам квартиры номер 26 спалось крепко: оберегаемой всеми трехлетней белокурой Оксанке да спящему сном младенца пивному алкоголику Федору Васильевичу.

Измучившись от постоянного страха и нервного недосыпания, Марина неделю вздрагивала от любого постороннего звука. Ранним утром, прежде чем выйти из квартиры, она долго вглядывалась в окно или в дверной глазок. И только убедившись в полной безопасности, вместе с дочкой кошачьей походкой прокрадывалась по лестнице и осторожно выбиралась из подъезда.

По дороге в детский сад молодая мамочка из понятного чувства самосохранения каждый раз пыталась пристроиться к какой-нибудь женщине с прогулочной коляской, и двигаться рядом, понимая, что наглый шулер не посмеет напасть при свидетелях. И только когда ребенок оказывался в саду, Марина безрассудно расслаблялась и двигалась к магазину, на всякий случай украдкой прихватив придорожный увесистый булыжник.

На работе всё валилось из рук. В нервном напряжении Марина крикливо отыгрывалась на надоедливых посетителях магазина, к тому же в каждом покупателе мужского пола ей мерещился вездесущий силуэт Мазы.

– Дочка, что с тобой происходит? Тебя как будто обидел кто? – не узнала Марина собственного отца.

– Тебе показалось, всё хорошо, просто сегодня сильно голова Болит, – опасаясь, что шулер, неслучайно оказавшись по близости, может узнать родителя, ответила она. – Как вы поживаете? Что-нибудь нужно?

– Молока бутылку, дочка, мне дай, да масло сливочное мать просила. У тебя точно все хорошо?

– Ну конечно, не волнуйся, иди, не переживай…

Постепенно паника, охватившая каждую клеточку организма, стала невыносимой. Умом Марина ясно понимала, что из этого тупика не может быть красивого выхода, поскольку Даниле денег взять не откуда, да и какой он может придумать выход, тупо лежа на диване, и все же робкая, еле-еле теплящаяся надежда на счастливый исход на какое-то время отодвигала страх перед нахальным катранщиком, и ей хотелось спасти Данилу, как когда-то в трудную минуту он спас ее, ибо что не сделает любящая женщина ради мужчины, даже если для спасения понадобится пожертвовать своим благополучием.

15

В пепельнице слегка дымился непотушенный окурок от тонкой импортной сигареты с ментолом, а рядом на смятой постели возлежала, немного стыдливо прикрываясь простынкой, девушка по вызову. Маза с громким хлопком открыл бутылку «Советского шампанского» и разлил по бокалам.

– Выпьешь?

– Охотно… Люблю шампанское, особенно по утрам…

Не поднимая головы, она томно потянулась к бокалу, и крупно завитые локоны красивой шатенки рассыпались по шелковой подушке. Насладившись шипучим напитком, Маза нежно провел двумя пальцами от тонкой девичей шеи до оголенных лопаток.

– Жанна, ты должна кое-что для меня сделать…

– Ты же знаешь, Никита, после того, как ты спас меня от ментовки, я тебе по гроб жизни обязана.

– Мой дядька любил повторять: ни одно благодеяние не остается безнаказанным. Я к тому, что ты, быть может, уже забыла о своем трагикомическом спасении…

– Разве такое забывается? – Жанна закрыла густо накрашенные глаза, чувствуя, как хмель пробирается в голову.

Пару лет назад, как только она оказалась в столице и не поступила в институт, решила, что возвращаться в маленький провинциальный белорусский городок нет смысла, потому как кроме глубоко пьющих родителей больше там ее никто не ждал. И однажды, выйдя на Парковую магистраль из университетского общежития, куда ее поселили на время вступительных экзаменов, абитуриентка-неудачница столкнулась с ухоженной шикарной красавицей на шпильках, с ног до головы разодетой в импортные дорогие шмотки.

Знакомые девчонки из общежития, видя, каким восхищенным взглядом красавицу провожают проходящие мимо мужчины, поведали Жанне, что девица-красавица работает неподалеку валютной проституткой в гостинице «Юбилейная». Недолго думая, Жанна решила в корне поменять провинциальную жизнь на яркую, пахнущую дорогим парфюмом, загадочную жизнь валютчицы, пусть даже для этого придется торговать своим телом. «Неважно, чем торговать! Всё лучше, чем продавать немытую картошку на борисовском рынке», – подумалось Жанне, и она двинулась на поиски той самой красавицы в гостиницу «Юбилейная».

Прождав до душного безветренного глубокого вечера, Жанна наконец приметила выходящей из гостиницы ту самую валютную красавицу и засеменила навстречу.

Девушка легкого поведения по имени Катя оказалась на редкость отзывчивой и пригласила к себе в гости на съемную квартиру. Быстро усвоив несколько уроков макияжа и новомодного стиля одежды, Жанна получила безоговорочное согласие на работу у Ирины, которую все звали «мамочкой».

И вскоре вчерашняя абитуриентка вступила в профессиональный союз валютных проституток и отдала долг отзывчивой Катерине за купленные импортные вещи.

С этого времени и Жанна начала постоянно ловить на себе восхищенные взгляды прохожих, в ее кошельке завелись неплохие деньги, так что она смогла позволить себе носить незаштопанные колготки под джинсами и ездить в такси.

Через несколько месяцев успешной работы на валютном поприще «мамочка» отправила Жанну в гостиницу к очередному богатому клиенту из Болгарии. А тот взял да и умер в постели прямо под Жанной. В ужасе, прикрывшись простыней, она растерянно постучалась в соседний номер и стала умолять о помощи холеного молодого парня в белой шелковой рубашке. Так она познакомилась с Никитой, который не только успокоил девушку, но и угостил шампанским, а после отправил домой и вызвал милицию, рассказав человеку в погонах, что его старый знакомый из Болгарии страдал стенокардией и выпил лишнего, ненадолго оторвавшись от постоянного присмотра ревнивой жены. Вот почему неожиданно ему стало плохо, Никита стал звонить в скорую, но было поздно: иностранный гость умер.

На следующее утро после трагического инцидента Жанна вернулась в гостиницу с благодарностью к Никите, спасшему ее от ненужных милицейских протоколов и возможного срока наказания за валютную проституцию и, не дай бог, за непредумышленное убийство.

С тех пор каждый свой приезд Никита вызывал Жанну провести с ним очередной незабываемый вечер, плавно переходящий в ночь.

Отвлекшись от нахлынувших воспоминаний, Жанна дотронулась до плеча своего спасителя:

– Что ты хотел?

– Хочу попросить тебя ребенка из садика забрать…

– Только и всего? Я не знала, что у тебя есть ребенок.

– У меня – нет. Это моего брата дочка.

– Ну хорошо, а когда?

– Сегодня, часиков в пять, когда добрые воспитательницы детишек выводят погулять. Только ты оденешься не так, как всегда, чтобы не привлекать внимание бдительной общественности. Я приготовил тебе одежду, в коридоре, в шкафу…

– Сейчас посмотрю! – Жанна выпорхнула из простыни и на цыпочках прокралась к шкафу. – Боже мой, что это за уродство? Как это можно носить?

– Милая, так одеваются все среднестатистические продавщицы нашего родного городка.

– Жуть, я такая нелепая в этом одеянии… – Жанна надела мешковатые джинсы, сильно зауженные книзу, поверх черную майку, серый плащ с большими накладными карманами и стоптанные кроссовки. – Может, еще платочек на голову, чтобы вообще никто не признал красавицу Жанну?

– Ты права, надо что-то на голову надеть. Давай беретик возьмем.

– Настоящее пугало, честное слово, но что ни сделаешь ради мужчины, который когда-то спас меня от тюрьмы!

– Вот именно. Губы не крась, и вообще макияжа поменьше.

Посмотри на фотографию девочки. Ее зовут Оксанка, ей три года. И эти сосульки с собой возьмешь, девочка их очень любит!

– Как скажешь!

16

В начале шестого переодетая в привычный для провинциального города скромный среднестатистический серый плащ, джинсы и вязаный берет с кроссовками Жанна подошла к игровой площадке у здания детского сада, быстро глазами отыскала девочку:

– Оксанка, иди ко мне!

Девочка удивленно посмотрела на незнакомую тетю:

– А вы кто?

– Я – твоя тетя, не помнишь меня?

– Нет… Счас моя мама плидет… – девочка присела в песочнице доделывать куличик.

– Мама попросила меня сегодня тебя забрать из садика, смотри, какую большую сосульку она тебе передала!

Оксанка взяла огромную полосатую сосульку, развернула немного прилипшую целлофановую обертку и попробовала на вкус.

– Пойдем домой?

– Пойдем… – малышка дала руку «доброй и заботливой» тете, и они вместе направились по направлению к дому.

Через полчаса возле детского сада появилась Марина и, не найдя свою дочь на улице, подошла к воспитательнице в дутой спортивной куртке.

– Здравствуйте, а где Оксана?

– Вы же ее забрали!

– Как это?

– Я видела, как вы подошли к песочнице, в которой играл ваш ребенок, и ушли с ней домой.

– Вы в своем уме? Я только сейчас с работы иду! Кто забрал моего ребенка?

– Не делайте из меня дуру: вы же ее и забрали, уже даже переодеться успела…

– Подождите, вспомните, во что была одета женщина, которая забрала моего ребенка!

– В серый плащ, на голове берет такой вязаный, голубые джинсы, кажется… Всё, как у тебя, милочка!

– Я вызываю милицию, вы что, не понимаете: у меня украли ребенка!

– Что ты такое говоришь: кому понадобилась твоя дочь? Может быть, твои родственники забрали, кто-то на тебя похожий…

Перепуганная Марина кинулась вовнутрь здания детского сада, чтобы позвонить Даниле, но вспомнила, что сама намедни вырвала шнур и разбила телефонный аппарат. Она рванула домой, все еще надеясь, что это какая-то ошибка: может быть, Данила забрал Оксанку, может быть, Вера Иосифовна, а может, это бывший муж решил таким образом поиграть на ее нервах? Не помня себя, она добежала до дома, через ступеньки допрыгала до третьего этажа и у двери сделала два коротких и три длинных звонка.

– Оксанка дома?

Дверь открыл еле стоящий на ногах Федор Васильевич в белой майке-алкоголичке и длинных семейных трусах.

– Чё? – не понял вопроса хозяин.

– Оксанка дома? – закричала в истерике Марина.

– Пиво принесла? Чё орешь?

– Какое пиво, Федор Васильевич, у меня дочь пропала!

– Мы все пропали… Мне нужно пивка выпить! – еле слышно пробормотал плохо соображающий отец Данилы и нетвердой походкой вернулся в свою комнату.

Марина метнулась в квартиру, но там никого не было. Холодея от ужаса, женщина выбежала на улицу, обыскалась в соседних дворах, но тщетно: загадочной тетки, так похожей на нее, и родной дочурки с белокурыми кудряшками нигде не было.

Марина вернулась к подъезду, заметив Веру Иосифовну и Данилу с сумками.

– У меня ребенка украли… – еле слышным грудным голосом прошептала потухшая Марина. – Я чувствую, это его рук дело! Ты слышишь, он украл моего ребенка! – в истерике закричала она, схватив за ворот куртки Данилу. – Как ты мог это допустить? Что мне теперь делать? А если с Оксанкой что-то случится? Ты не помнишь, он грозился голову нам всем отрезать!

Марина опустилась на скамейку и беззвучно зарыдала, сотрясая плечи.

– Пошли к нему, Марина, он у меня ответит! – решительно схватил Марину за руку Данила.

В два счета они оказались у квартиры Мазовецкого.

– Послушай, мразь, отдай ребенка, зачем ты вмешиваешь ее во взрослые дела? – накинулась обезумевшая Марина на открывшего дверь Мазу. – Где она?

– Спокойно, гражданочка, спокойно, без шума и истерик.

Вашего спиногрыза у меня нет. Это было бы слишком просто, я же предупреждал, что ничем хорошим это не закончится!

– Отдай девочку, Никита! Со мной можешь делать все, что захочешь, а девочку зачем мучить?

– Ее вы получите, как только вернете долг. И не вздумайте обращаться в милицию, тогда уж точно девчонку потеряете навсегда! Ей бы жить да жить… – усмехнулся Маза и захлопнул дверь перед обессилевшими от горя Мариной и Данилой.

17

Еще в подъезде Люба, пятнадцатилетняя сестра Гарика Василевича, услышала отчаянный плач ребенка, явно доносящийся из их квартиры.

– Гарик, о-о-о-откуда у-у-унас ребенок? Чья э-э-э-эта девочка?

– сильно заикаясь, с порога накинулась с расспросами сестра, морально и психологически до конца не успевшая справиться с совершенным над ней надругательством.

– Маза велел подержать у себя. У меня уже от этого крика голова разболелась. Успокой ее!

– Ка-а-а-ак Маза? Ты с ним о-о-о-опять? После всего, что-о-о-о-о-о-о-он с-с-с-сделал? – Люба подошла к белокурой зареванной девчушке, подтянула спустившиеся до колен колготки, погладила по головке и прижала к себе, но малышка заплакала сильнее. – Ка-а-ак те-е-ебя зовут?

– Я к маме хочу! – громко запищала Оксанка, и соленые слезы градом полились по пухлым раскрасневшимся щекам. – К маме! К маме! Ма-ме…

– Ти-и-ише, не плачь, д-д-д-девочка, если т-т-ты помнишь, г-г-г-где живешь, я т-т-т-тебя отведу… Т-т-т-ты не плачь, а то придет злой Маза и у-у-у-у меня ничего н-н-н-не п-п-п-получится.

Но девочка заплакала еще громче.

– Никуда ты ее не отведешь, мне Маза за ребенка обещал долг скостить.

– С-с-с-с ума с-с-сошел? Т-т-ты в тюрьму хочешь? Т-т-ты не п-п-п-понимаешь, что э-э-это п-п-преступление?

– А мне и так не жить, он меня все равно со света сживет. Или так прикончит или эдак.

– А ребенок п-п-п-при чем? Т-т-тебе мало т-т-т-того, что он со мной с-с-сделал? Ненавижу его и т-т-т-тебя вместе с ним! Т-т-ты т-т-трус!

Люба отвела малышку на кухню, умыла и кое-как успокоила, пообещав отвезти домой, как только будет возможно, взяла на руки и поднесла к окну.

– П-п-п-покажи, в каком т-т-ты доме живешь?

– Я не знаю…

В этот момент в наступившей вечерней темноте Люба заметила знакомый силуэт Мазы, который, судя по всему, направлялся к ним.

– Т-т-тихо, поиграем в п-п-прятки, нам надо бежать, т-т-ты только молчи, или мы о-о-отсюда не выберемся. – прошептала Люба и тут же метнулась с ребенком в коридор, схватила куртку с ботинками, тихонько открыла дверь и укрылась вместе с Оксанкой на верхнем этаже.

Как только хлопнула дверь квартиры, девчонки босиком сбежали вниз, на бегу оделись и помчались прочь. Дело усложнялось тем, что малышка не могла сообразить в темноте, где ее дом, так что им пришлось бежать сначала к детскому садику, чтобы попытаться оттуда найти знакомую дорогу. Наконец Оксанка указала правильный путь, в страхе они добежали до ее дома и целыми и невредимыми поднялись к 26-й квартире. Марина бросилась навстречу, прижалась к испуганной Оксанке.

– Спасибо тебе, девочка! Где ты ее нашла?

– О-о-она у-у-у-у нас д-д-д-дома была, э-э-э-этот гад по – о-обещал долг простить, е-е-если д-д-девочку о-о-оставит.

– Значит, и тебе теперь туда нельзя! Так, пока оставайся у нас, а завтра что-нибудь придумаем.

Утром, которое вечера мудренее, Марина отвезла Оксанку с Любой к своим родителям, пока страсти по Мазе не улягутся, и вернулась домой.

– Данила, так больше продолжаться не может. Все эти угрозы рано или поздно могут осуществиться. Долго мы будем испытывать судьбу? Давай куда-нибудь уедем!

– Куда?

– Мне все равно куда. Ты понимаешь, что Оксанки могло уже не быть в живых, ты понимаешь, что это простая случайность? Нам повезло, что Люба такая бесстрашная подвернулась! Мы не можем больше жить в постоянном страхе, в диком психологическом давлении со стороны этого наглого шулера. И денег таких ты никогда не найдешь и долг не вернешь, а мы все страдаем. И ты страдаешь! Пойми, любимый, я никогда не забуду, как ты мне помог в трудную минуту, и, видимо, долг платежом красен, извини за каламбур. Я очень тебя люблю и все сделаю для спасения нашей семьи… Но… давай уедем?

– Маришка, дорогая, потерпи еще немного, надо же какие-то деньги иметь, чтобы уехать, а их нет пока… А мы с ребенком… Я только тебя прошу, будь осторожней!

Мрачный Данила лег на диван, продолжая обдумывать Маринины слова и свои соображения, как выйти из создавшегося тупика. Рядом причитала Вера Иосифовна, у которой от переживаний разболелось сердце. И даже Федор Васильевич на время перестал глушить пиво, отвел Марину на кухню и стал советовать, как найти управу на гадкого катранщика.

18

Первые майские дни 1988 года в городе выдались теплыми, а потому зарождающаяся новая пора года с яркими лучами солнца и бурлящими ручейками после весеннего дождя неминуемым потоком несла надежды на новую жизнь. Светлана старалась перепрыгивать через непролазную гущу из грязи и луж легко и, глядя на то, как распускается природа, думала, что и у нее сегодня начинается новый период – взрослый.

Опаздывать в свой первый рабочий день на почтовом узле связи никак нельзя. Ей хорошо известно, что вся почта из Минска приходит очень рано, и с самого утра Светлане, симпатичной деревенской девушке, только что успешно завершившей там практику, предстоит обработать, отсортировать и разгрузить на автомашины бесчисленное количество посылок и бандеролей, чтобы потом эти людские послания попали в самые отдаленные отделения связи. Именно поэтому она с волнением проснулась на 10 минут раньше будильника, быстро собралась и выскочила из общежития.

Вот и железнодорожный вокзал, а за ним – почтовый узел связи.

– Здравствуйте, тетя Зина!

Ей сразу понравилась наставница. Немногословная провинциальная женщина с выщипанными дугами бровей и неровно намазанной помадой хорошо знала свое дело, и когда стеснительная Света несмышленой практиканткой впервые переступила порог старого здания почтового узла, в считанные дни тетя Зина заботливо обучила ученицу училища связи всем премудростям профессии.

– Здравствуй, милочка!

Неторопливо переступая больными распухшими ногами, тетя Зина двинулась в зал обмена, в котором скопилось столько посылок и бандеролей, что и яблоку негде упасть. Девушка окинула беглым взглядом сортировочную: это ж сколько нужно сил, чтобы все это перебросить на транспортер!

– Господи, теть Зин, откуда такая прорва посылок?

– Почта к нам идет по железной дороге, перед праздниками аж по двенадцать вагонов приходится разгружать. Так что не болтай, милочка. За работу! Скоро машина придет!

– Так, девоньки мои, все на месте? – в сортировочную заглянул начальник цеха Сергей Иванович. – Машина уже на подходе.

И в самом деле, минуту спустя в утренную тишину двора сортировочной с грохотом ворвался зеленый ГАЗ–53, развернулся, задним ходом подъезжая к люковому окну, и резко заглох. Не теряя ни минуты, тетя Зина, приветственно кивнув знакомому водителю, нажала на кнопку, принуждая транспортер к движению из люкового окна к грузовичку. Тем временем новоиспеченная работница сортировочной, не дожидаясь команды наставницы, шустро заскочила в кузов автомобиля, и началась погрузка. Тетя Зина привычными размеренными движениями подавала посылки на движущуюся ленту, а Светочка тем временем принимала почту с внешней стороны люкового окна в кузове автомобиля. Весенний ветерок в образовавшемся сквозняке порывисто играл с ее светлыми длинными прядями волос, то и дело закрывая и щекоча лицо девушки, однако ловкой работе это не мешало. Вчерашней деревенской девчонке понравилось ощущать себя приобщенной пусть к маленькому, но немаловажному и полезному делу. Теперь она стала взрослой, в следующем месяце получит свою первую зарплату и обязательно купит туфли, приглянувшиеся в соседнем городском универмаге, и пойдет на танцы.

Ровно в 9.05 утра тетя Зина взяла очередную посылку из стопки на полу, поставила на транспортер, нажала кнопку «пуск». Транспортер доставил посылку Светлане в кузов автомобиля, как вдруг раздался взрыв, по силе напоминающий взрыв разорвавшейся бомбы. Множество осколков разлетелось в разные стороны, пробив массивную железобетонную стену и стальные листы, к которым крепились калориферы и шумопоглощающие плиты потолка сортировочной. В транспортерной ленте зияла огромная дыра.

Начальника цеха Сергея Ивановича взрывной волной откинуло от стола к окну вместе со стулом, на котором он сидел, куски стекла попадали ему на колени, и от сильных порезов он потерял сознание. От взрыва со стороны железнодорожного вокзала выбило двери, а в трех раскрытых настежь люковых окнах вылетели стекла.

Несколько минут спустя начальник цеха пришел в сознание и увидел перед собой окровавленное лицо тети Зины. Очевидно, от взрыва у нее повредились роговицы глаз, поскольку женщина растерянно стояла посреди раскуроченной сортировочной и в истерике бессвязно кричала, что ничего не видит. Превозмогая боль в изрезанных коленях, Сергей Иванович подхватил окровавленную женщину на руки и понес в комнату отдыха водителей. Сбежавшиеся работники почты тут же вызвали скорую помощь, заметив на окровавленном лице пострадавшей женщины какие-то черные мелкие точки. Зинаида продолжала кричать и успокоилась только тогда, когда прибывшие медики вкололи ей успокоительный укол.

Обезумевший от ужаса водитель газика подбежал к врачам и позвал их в машину, в которой в бессознательном состоянии находилась Светлана. Он попытался сделать ей искусственное дыхание, но все тщетно. Вскоре стало понятно, что основной удар пришелся по девятнадцатилетней девушке: металлическая пластина, начиненная взрывчаткой, буквально пробила ей грудную клетку, и она погибла на месте.

19

Капитан Молчанов не успел под утренний кофе насладиться нарисованными грандиозными планами в свой единственный за последний месяц выходной, как его срочно вызвали на службу. Несколько минут назад дежурному по управлению поступило лаконичное сообщение о том, что в одном районном городе под Минском на сортировочном участке почтамта произошел взрыв и есть жертвы. И теперь следователь Комитета госбезопасности капитан Молчанов, трясясь по ухабам в служебной машине, спешил из Минска в район на расследование преступления.

Почему выбор руководства пал именно на Александра Молчанова, было понятно: в прошлом месяце капитану довелось пройти соответствующий курс подготовки, и, разумеется, он был готов к расследованию подобных преступлений.

В конце 80-х годов по Советскому Союзу уже гремели взрывы на площадях и вокзалах, в общественном транспорте, в том числе и в метро. В терактах гибли ни в чем не повинные женщины, старики, дети. Подобные взрывы происходили всё чаще и чаще, и все это уже больше походило на некую тенденцию, а не на чрезвычайные происшествия районного масштаба. Вот почему руководством Комитета государственной безопасности БССР централизованно было организовано обучение следователей специфике, методике и тактике расследования подобных преступлений. Тем не менее для благополучной белорусской республики сработавшее взрывное устройство прогремело сенсационно. Учитывая такие обстоятельства, руководство Управления КГБ БССР приняло решение о направлении для расследования взрыва капитана Молчанова.

На привокзальной площади районного городка Александру Молчанову бросились в глаза не только сильные разрушения почтамта, но и столпившееся у обломков местное почтовое начальство. Разумеется, после происшествия все местное руководство связи топталось у места взрыва. Не по случайному ли совпадению на этот день в городском отделении связи было запланировано производственное совещание с руководителями структурных подразделений? Предчувствуя неприятный разговор с местными чиновниками, чекист направился к стоявшим неподалеку сотрудникам милиции.

– Капитан Молчанов, Комитет Государственной безопасности БССР. Что здесь?

– Товарищ капитан, взрыв произошел в 9:05 утра. Двое раненых, одну женщину с ранениями роговицы глаза увезла скорая, второй, начальник цеха сортировки, от медицинской помощи пока отказался. Погибла 19-летняя девушка Светлана Королёва.

Молчанов взглянул на лежащее на асфальте тело хрупкой девушки, прикрытое простыней, и сидящего рядом плачущего человека с перевязанными бинтами коленями.

– Пострадавших и свидетелей опросили?

– Так точно, здесь работает следователь областной прокуратуры, у него все протоколы допросов.

Капитан хорошо понимал, что 90 % успеха расследования подобных происшествий зависит от грамотно проведенного осмотра места взрыва.

– Первым делом закройте двери и окна, чтобы не проникал воздух, и удалите посторонних.

– А местное начальство?

– Ко всему прочему, – Молчанов сделал вид, что не слышал последних слов сержанта, – выставите охрану, пару милиционеров. Как правило, на чрезвычайные происшествия всегда сбегается много любопытных людей, включая начальников. Они реально никакой помощи не окажут, а только уничтожат следы, тем самым нанесут вред следственным действиям. Выполнять!

– Есть! – сержант отдал честь и устремился разгонять толпу собравшихся зевак, включая высокое местное начальство.

Тем временем Молчанов уже осматривал разрушения: были обрушены бетонные потолочные перекрытия, практически полностью уничтожен транспортер, по которому подавались посылки, выбиты стекла и двери. Все это повлекло за собой и другие более мелкие повреждения. Увидев масштабы, капитан решил, что на осмотр уйдет уйма времени, ибо такова специфика расследования подобных происшествий, однако, заметив семенящую к нему знакомую грузную фигуру своего однокурсника, ныне следователя областной прокуратуры Потапова, понял, что в какой-то степени ему повезло.

– Здорово, Потапыч!

– И я рад тебя видеть. Вдвоем будет намного легче.

На месте взрыва густой пеленой стоял специфический запах, и по этому запаху экспертам предстояло определить тип и вид примененного взрывного устройства. А пока первым делом Молчанов с коллегой с особой скрупулезностью разложили по всему сортировочному участку почтамта кусочки гигроскопической ваты, которая обладает удивительным свойством отлично впитывать запахи.

– Что удалось узнать? – Молчанов понимал, что, пока он был в пути, Потапыч уже успел собрать кое-какую информацию.

– Практически вся почта приходит железнодорожным транспортом. Это 12 почтовых вагонов, и в течение суток надо всю почтовую корреспонденцию принять и обменять на поступившую из провинции, а принятые бандероли и посылки рассортировать и отправить по районам, а это, между прочим, 51 отделение связи: 14 отделений города и 37 – районных. Работа здесь круглосуточная, смена происходит в 8 часов утра. Поток посылок большой, почтовых автомаршрутов много, на каждую машину уходит по 40 минут загрузки. Обменивают посылки с поездами на электротягачах, которые работают на зарядных аккумуляторах, и очевидцу происшествия, начальнику цеха Сергею Ивановичу Шабанову показалось, что что-то в аккумуляторе произошло, накопились заряженные частицы.

– Чушь. По характеру разрушений сразу понятно, что это посылка взорвалась. А свидетель Шабанов рассказал, каким образом обычно происходит загрузка посылок?

– Да. Три люковых окна, загружаться могут одновременно три автомашины. Три почтальона, принимающих почту, находятся в кузове, а с внутренней стороны возле транспортера работают операторы связи. Транспортер выдвигается, часть его заходит в кузов автомашины, оператор стоит возле транспортера и подает на транспортер посылки. И все это на расстоянии метра, чтобы почтальон не бегал, а брал посылку и ставил на транспортер.

– Как думаешь, жертва случайная?

– Скорей всего. Погибла Светлана Королёва, 19 лет от роду, приехала из Несвижа после окончания училища связи, прошла практику, и сегодня у нее первый рабочий день по обязательному распределению. Молоденькая девушка принимала посылки в кузове грузовой машины, а опытный наставник Зинаида Казакова подавала. Одна из посылок, дойдя до середины транспортера, взорвалась. По признанию очевидца, взрыв был большой силы, рухнули все подвесные потолки, все двери со стороны перрона повыбивало, а люковые окна раскрылись. Бомба насквозь пробила не только кирпичную стену и транспортер, но и металл толщиной в над окнами, где висел калорифер для обдува горячего воздуха в зимнее время. Этот Сергей Иванович Шабанов на несколько секунд потерял сознание, а когда очнулся, вытащил в комнату отдыха водителей окровавленную Казакову.

– Он же сам пострадал. Я видел, у него колени повреждены.

– Верно. Он и сам в шоковом состоянии. Говорит, что подбежал к машине, а перепуганный водитель от неожиданности завел машину и дернул ее вперед. Вскоре обнаружили, что Королёва в кузове уже мертва. Постелили простыни, положили ее и накрыли сверху. Потом уже приехала скорая.

– Родным сообщили?

– Да. Родители и старший брат уже едут…

20

После прогремевшего взрыва капитану Молчанову и следователю областной прокуратуры Потапову для тщательного осмотра повреждений сортировочной и разлетевшихся осколков понадобилось без малого 5 часов.

– Прекрасно проведенный выходной… Давай, Потапыч, мусор собирать. Надо его исследовать в более благоприятных условиях. – Молчанов предусмотрительно несколько часов назад попросил сержанта приготовить несколько мешков.

– Да тут не меньше пяти мешков будет! – удивился предстоящей грязной работе Потапов, нелепо оттопырив и без того пухлую губу.

– Так точно…

Выставленная охрана милиционеров удивленно наблюдала за тем, как долговязый капитан государственной безопасности в приличном костюме и грузный следователь в прокурорской форме сгребли весь мусор в мешки и подмели громадное помещение, оставив совершенно чистый пол.

– Товарищ капитан, так ведь у нас уборщицы в городе есть – зачем Вы утруждаетесь?

– А затем, сержант, что в этом мусоре могут оказаться микрочастицы взрывного устройства либо какое-то другое доказательство, которое может повлиять на раскрытие преступления!

Бессонной ночью, копаясь в привезенном мусоре в кабинете городской прокуратуры, выделенном командировочным специалистам для расследования громкого преступления, Молчанов с Потаповым обнаружили, что от остатков взорвавшейся посылки остались кусочки белой материи.

– Пинцет есть в кабинете городской прокуратуры? – Молчанов уставился на неповоротливого следователя с большими губами и животом, порядком уставшего за две ночи.

– Найдем! – Потапов нелепо плюхнулся на стул и набрал номер телефона. – Пинцет мне в кабинет, срочно! – Чаю? У нас есть немного времени… Или чего покрепче?

– Покрепче! Иначе заснем и не отыщем иголку в стогу сена! – подмигнул Молчанов бывшему однокурснику, присаживаясь рядом.

Не вставая со стула, следователь потянулся к сейфу, открыл его, извлек начатую бутылку армянского коньяка и пару стаканов.

– А у нас в сейфах обычно хранятся секретные документы! – подколол Молчанов Потапова.

– А у нас нет секретов от государственной безопасности! В этом кабинете я частенько засиживался допоздна, но на целые сутки – впервые. Давай, Сашка, за успех нашего небезнадежного дела!

Коллеги чокнулись стаканами как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь.

– Войдите! – громогласно скомандовал Потапов, на правах временного хозяина тут же спрятав коньяк со стаканами под стол.

– Григорий Алексеевич, вы просили пинцет! Я принесла! – в дверях показалась миниатюрная молоденькая секретарша прокурора города в короткой форменной юбке.

– Спасибо, Лизонька, очень кстати! Теперь мы не будем спать целую ночь!

– Григорий Алексеевич, я же не виновата…

– А кто ж тебя винит? Это я, старый дурак, вместо того чтобы дома дрыхнуть под теплым одеялом, вынужден сутки напролет терпеть присутствие своего однокурсника. Ступай, Лиза, дело не ждет! А тебе спать пора!

– Да, действительно, коньяк стынет, – еще раз чокнулся стаканом Молчанов после того, как удалилась Лиза. – Теперь мозг после полученного лекарства начнет быстрее думать и мы сотворим невозможное!

Вооружившись пинцетом, Потапов с Молчановым осторожно собрали все мелкие обрывки ткани, складывая так, чтобы соединить их в одно целое полотно. В результате сбора таких чрезвычайно мелких вещественных доказательств вскоре прочитался обратный адрес предполагаемого отправителя посылки.

– Я тебя поздравляю, Молчанов!

– Потапыч, рано радуешься!

– Почему?

– Похоже, отправитель посылки указал административное здание, жилых помещений в этом доме по улице Свердлова никогда не было. Мне этот адрес хорошо знаком, это адрес минского главпочтамта.

– Стало быть, кто-то написал вымышленный обратный адрес.

Понятно, хотел остаться неизвестным… Чего стал? Давай складывать адрес получателя.

Буквально по миллиметрам они все-таки собрали и адрес того, кому было адресовано взрывное послание. Им оказался некий житель Борисова по фамилии Мазовецкий, проживающий в доме по улице 8 марта. Полученная информация тут же была передана оперативным сотрудникам милиции. Кроме того, чтобы в последующем облегчить работу экспертам, найденные на месте происшествия кусочки проводов, остатки от электрических круглых батареек Молчанов тщательно сложил отдельно.

21

Дерзкое преступление на сортировочном узле связи наделало много шума не только в районном городе, но и по всей республике. Погибла 19-летняя девушка, двое раненых. Капитан Молчанов, идя по длинному коридору на доклад к председателю КГБ БССР генералу Балуеву, мысленно подводил предварительный итог двухдневной командировки в Борисов. Не уж то теракт? Чекисты, оперативники уголовного розыска и сотрудники отдела по расследованию особо важных дел областной прокуратуры опросили большое количество людей. Он с Потаповым выяснил, что накануне взрыва посылка была отправлена с Минского главпочтамта. Кстати, выяснить это оказалось несложно и работникам почты, поскольку по правилам эксплуатации почтовой связи посылки складываются отдельно от сопроводительных документов. И когда сверили посылки с бланками, прибывшими в тот роковой весенний день в город, одной посылки на месте не оказалось.

– Что теперь намерен предпринять, капитан? – грозно стянул брови к очкам генерал Балуев.

– Вениамин Георгиевич, я намерен провести следственный эксперимент – приглашу на минский главпочтамт людей, которые накануне взрыва отправляли или получали посылки. Друг за другом поставлю в очередь, может, кто и вспомнит, кто в тот день стоял рядом.

– А кому была адресована посылка?

– Не могу знать, товарищ генерал!

– А если это теракт, направленный на государственного или общественного деятеля? Есть результат экспертизы взрывного устройства?

– Товарищ генерал, ждем.

– Сколько еще ждать, мать их! Что мне докладывать наверх?

– Работаем, товарищ генерал!

– Работаете… черт бы вас подрал! Иди уже, капитан!

– Есть!

Молчанов прибыл на Минский почтамт вовремя.

Оперативники, которых капитан позвал на помощь в проведении следственного эксперимента, едва успели проверить документы у всех, кто накануне взрыва так или иначе оказался в зале отправки бандеролей и посылок.

– Пригласили работников почтамта из нужной нам смены?

– Так точно, товарищ капитан!

И пока оперативные сотрудники пытались расставить в очередь всех граждан, вызванных на следственный эксперимент, капитан внимательно наблюдал за девушкой в соседнем окне: она вот-вот сорвется на крик из-за недовольного клиента!

Молчанов подошел к окну, раскрывая служебное удостоверение.

– Что тут у вас, красавица, могу чем-то помочь?

– Ой, даже не знаю, – большие глаза удивленно смягчились, – тут мужчина никак не желает вскрывать посылку, а нам запретили отправку в закрытом виде. Битый час ему втолковываю!

– А что вас не устраивает, гражданин?

– Да какой я вам гражданин! Я эту посылку пока гвоздями приколачивал, себе по пальцу стукнул, как я потом ее опять закрою? – нервный отправитель продемонстрировал залу забинтованный большой палец на правой руке.

– Ну пускай это будет не вашей заботой, – вмешалась в разговор сотрудница почтамта, – найдется кому, главное – опись составьте!

– Да не знаю я, что там! – мужчина терял терпение, – я же говорю, жена посылку складывала! Сыну гостинцев собрала!

– Вот, товарищ капитан, как я могу его заставить отправить посылку по правилам?

– Уважаемый, давайте вскроем посылку, напишем опись содержимого, и, вы поставите свою подпись, что недозволенных вложений в ней нет. Вы же не хотите иметь проблем с законом?

– Да-да, конечно, не хочу – только и вскрыть посылку у меня вряд ли получится…

– Сержант, подойдите сюда. Помогите мужчине с посылкой.

Расписаться в описи у вас, надеюсь, получится?

Молчанов оставил недотепу на сержанта, а сам приблизился к окошку сотрудницы почтамта.

– Скажите, девушка, а вы работали 19 апреля?

– Да, – длинноволосая блондинка с благодарностью за улаженный конфликт улыбнулась капитану приветливой улыбкой. – Это была наша смена.

– Ничего необычного не припомните?

– Да нет, всё как всегда, это только потом стало известно, что в районном городке одна девушке погибла.

– Вы уже знаете?

– Ну конечно, сарафанное радио быстро работает. После этого взрыва наши работники вот уже несколько дней не могут подходить к посылкам, первый раз у нас такой случай! Так Петрович, наш начальник смены, брал посылку и бросал, вторую бросал и кричал: ну чего вы боитесь?

– А помните кого-нибудь, кто в тот день отправлял посылку?

– Вот сегодняшнего с перебинтованным пальцем мужика надолго запомню… А так, как их упомнить всех…

– Понятно. Сержант, ну что там в посылке?

– Ничего такого, товарищ капитан, сало, тушенка для сына служивого.

Молчанов окинул взглядом очередь следственного эксперимента.

– Ну что, милые дамы, вспоминаете, кто перед вами стоял? – протиснулся в образовавшийся просвет оперативник.

– Так это, парень с девушкой были. У них еще плохо зашита была ткань, неаккуратно, так приемщица ругалась поначалу, а потом взяла и сама все распорола и перешила белыми нитками, – припомнила полная женщина с высоким бюстом.

– Премного благодарен за помощь!

22

Тем временем Потапов в городской больнице допрашивал пострадавшую от взрыва Зинаиду Казакову. Напуганная женщина с повязкой на глазах лежала на кровати и тихо причитала, что теперь она ничего не видит и, по всей вероятности, останется слепой на всю оставшуюся жизнь. Она по-прежнему пребывала в психологическом шоке:

– Почему молодая погибла, а не я?

– Не волнуйтесь, Зинаида Андреевна, врач сказал, что видеть вы будете, он только очистил вам лицо и роговицу глаз от серы, несколько деньков полежите, отдохнете, успокоитесь и все заживет! Еще плясать на свадьбе дочери будете!

– У меня сын…

– Значит, у сына на свадьбе. Вы мне расскажите поминутно, что случилось с вами. Это очень важно.

– Ох… Утром я пришла к 8 часам на работу, как обычно, в это время мы почту отправляем на район. Во двор заехала машина, я выдвинула транспортер, машина подъехала к люковому окну и начала грузиться. Почему молодая погибла, а не я?

– Кто был в машине?

– Водитель Гришка, Григорий Пантелеев, и наша новенькая девочка, только практику прошла, ой, мамочки, ей только 19 лет исполнилось! Светочка Королёва… хорошая такая девочка, веселая… царствие небесное… Почему молодая погибла, а не я?

– Как она в машине оказалась?

– Так по транспортеру посылки отправляешь, а в машине кто-то должен принимать. Вот она, бедняжка, и нашла там свою смерть…

– Я так понимаю, вы стояли у транспортера? Сколько посылок успели отправить на ленту?

– Штук пять, не больше… И сразу этот взрыв… Я не сразу поняла, что это посылка взорвалась. Думала, бомба какая-то упала сверху и все здание разорвало… Мне что-то в глаза попало, и я перестала видеть… А боль адская, хоть по полу катайся от боли… На улице крики… Я кричала, а потом меня кто-то отнес в комнату для отдыха водителей, а там уже Сергей Иванович скорую вызвал… Мне укол сделали… Почему молодая погибла, а не я?

– А посылка эта последняя где стояла?

– Там же, где и все. Как только почтовый состав из Минска приходит, у нас сортировочная вся заставлена ими.

– Ничего особенного в посылке на заметили?

– Нет, посылка как посылка… Белой тканью обшита…У нас же много посылок, мы же их не тихонько кладем, могли быстро кидать на тележку, чтобы успеть вовремя. Представляете, мы ее взяли с вагона, бросили на тележку, привезли в здание, минут десять ехали. Приехали, пока разгрузили, опять же ее бросили, в сортировочной на пол положили, ночь еще была, а утром, только когда мы ее начали грузить, на транспортер положили, и в это время она взорвалась. Она же могла взорваться когда угодно! Почему молодая погибла, а не я?

– Спасибо вам, Зинаида Андреевна, выздоравливайте поскорей.

– Спасибо, милок, ты уж убийцу этого отыщи и накажи за нашу Светку!

– Обязательно, я постараюсь…

Потапов вернулся в кабинет, чтобы ознакомиться с результатами экспертизы взрывного устройства, переданными Молчановым по факсу, из которых следовало, что в посылке сработало самодельное кустарное взрывное устройство, при чем его автор – явный дилетант во взрывном деле. И еще бывший однокурсник передал заключение судебно-медицинской экспертизы по факту смерти 19-летней Светланы Королёвой.

– Приветствую, однокурсник! – недолго думая, Потапов набрал номер телефона Молчанова. – Получил от тебя результаты экспертиз. Ты думаешь, версия теракта отпадает?

– Конечно. Дело передают в городскую прокуратуру. Мы же установили адрес получателя. Понимаешь, оказывается, посылка была адресована карточному шулеру и могла взорваться где угодно и когда угодно, потому что это самодельное взрывное устройство, изготовленное кустарным способом неким Кулибиным. Обладая некоторыми навыками производства взрывных устройств, он смастерил такую штуку из металлической трубы, запаянной с двух концов, и внутрь поместил взрывное устройство с круглыми электрическими батарейками, присоединенными проводами, и сработать оно должно было в момент открывания посылки.

– Почему же тогда произошел взрыв на транспортере?

– Понимаешь, получилось так, что посылки сортировали эти две женщины, Королёва и Казакова. Одна поставила посылку на транспортер, который двигался под углом 30 градусов и подавал посылки через люковое окно в стоящий во дворе автомобиль. При этом направляющие валики транспортера создавали тряску, так что все подаваемые на ленту посылки и бандероли тряслись. Примерно на середине этого транспортера и произошло замыкание цепи, изготовленной преступником. Таким образом, произошел взрыв раньше времени, в результате которого погибла Королёва. Молодой девушке просто не повезло: большой металлический осколок трубы попал ей прямо в грудь и в результате причинил травму, несовместимую с жизнью. А Казакова осталась жива только потому, что оказалась вдалеке от взрыва, поэтому и повреждений особых у нее не было.

– Ну что ж, понятно, дело за малым – найти Кулибина.

– Правда, делать это тебе уже не придется. Тебя заменит не менее важный сотрудник городской прокуратуры, и ты наконец выспишься…

– Это вряд ли. Работа дураков любит, и на мою голову тут же что-то найдется.

23

На заседании вновь созданной следственной группы городской прокуратуры во главе с опытным следователем Владимиром Георгиевичем Морозовым, без малого пятнадцать лет отдавшим служению Фемиде, оперативный сотрудник Латышев, которого перевели из Могилевской области за какую-то провинность, доложил, что у заядлого карточного игрока Никиты Мазовецкого, известного по кличке Маза, образовалось множество должников.

Так на третий день после чрезвычайного происшествия на почтовом узле связи версия карточного долга вышла на первый план, окончательно вытеснив версию теракта.

– Первым делом надо выяснить, с кем известный шулер играл в Карты. Выигрывал ли большие суммы? Вымогал ли карточные долги? – Морозов давал наставления Латышеву. – Поедешь по этому адресу, познакомишься…

– А вам, товарищ Смирнов, – обратился руководитель оперативно-следственной группы к неповоротливому ленивому сотруднику прокуратуры, которого приходилось терпеть из-за высокопоставленного папаши в Министерстве юстиции БССР, – надо выяснить все телефонные контакты этого Мазовецкого и, соответственно, адреса проживания лиц, с которыми он общался.

– Слушаюсь!

– И это надо сделать сегодня!

– Почему, неужели горит? Рабочий день на исходе!

– Смирнов, я сказал сегодня, и без рассуждений, иначе мне придется жаловаться на вас вашему отцу…

– Да иду я! – крупный великовозрастный балбес с показным безразличием дернул пухлыми плечами, заправил взмокшую от горячего майского солнца помятую рубашку и нехотя встал с неудобного стула.

– Выполнять!

– Слушаюсь!

Старший лейтенант Александр Латышев без труда нашел искомый адрес Мазовецкого и остановился перед подъездом поговорить с пригревшейся на солнышке бабулькой с авоськой, потому как давно известно, что никто так объективно не наговорит всякой всячины на своих соседей, как сами соседи.

– Простите, вы из какой квартиры будете? – улыбнулсяь широкой улыбкой с золотой коронкой старший лейтенант, присаживаясь к бабульке на скамейку.

– А тебе зачем, мил человек?

– А вот зачем, – Латышев показал бдительной старушке служебное удостоверение.

– Понятно, милиционер, значит… Я на третьем этаже живу, в тридцать второй квартире. Вот что я тебе скажу, милок, в тридцать пятую квартиру, как только съехали в деревню Тамара с Иннокентием, их сын, такой красивый, молодой, прямо как барин расхаживает в белом длинном плаще и все водит кого-то в дом.

– И кого?

– Мужиков в основном. И то странно, думаю, в наше время девок водили…

– Шумят?

– Да нет, не шумят. Тихо сидят, но по ночам.

– А чего ж вы не спите по ночам?

– Так бессонница у меня. Вот и не сплю. А они, молодые, почему не спят?

– А Тамара с Иннокентием давно в деревню уехали?

– Вот как сын вернулся, так и уехали… И тоже странно, как будто и не соскучились вовсе.

– А где ж он был-то?

– Да бог его знает. Картежник, говорят, он.

– Да что вы говорите?

– Точно.

– И где ж он играет в карты?

– А кто его знает! Только пьет больно много, и всё шампанское, бутылок пустых выносит почти каждый день пруд пруди, а пьяным не видела… Какой-то странный он, точно…

– Ну, спасибо вам, давайте помогу вам до квартиры авоську донести!

– Ой спасибо, милок, а то и правда, тяжко мне, больно ноги больные…

Латышев подхватил авоську, а потом и саму старушку под руку взял и дотащил болезную до самой двери.

24

Дверь 35-й квартиры долго не открывалась, но Латышев чувствовал, что там, за хитрым железным замком, кто-то дышит еле слышно и присматривается в глазок.

– Мазовецкий, открывай, чего затихарился, я же знаю – ты дома. Из милиции я, старший лейтенант Латышев. Или мне дверь ломать?

Наконец дверь распахнулась, представив стоящего на пороге молодого холеного человека в длинном махровом халате, накинутом на мокрое, слегка волосатое мускулистое тело.

– Так вот ты какой, Мазовецкий-младший… – с неподдельным интересом разглядывал Латышев знакомые черты лица.

– Почему младший? Я один в семье.

– Шампанское с утра пьешь? – не обращая внимания на поставленный вопрос, Латышев по-хозяйски прошелся по стандартной хрущевской квартире с настенным ковром, цветным телевизором и секцией из крашеного шпона, остановившись у круглого стола, заставленного полупустыми бутылками из-под шампанского.

– А вы как будто не слышали, что меня пытались убить? – истерично провопил Никита.

– Так ты уже знаешь… Тем лучше.

– Что лучше? Я просто в шоке! Как вы можете так спокойно говорить об этом?

– Я за этим и пришел. Мне надо выяснить, кому ты мог так сильно насолить. Кто осмелится лишить жизни такого полезного для общества человека, как ты? И почему из-за тебя погибла 19-летняя девчонка, не успевшая даже познать, что такое настоящая жизнь.

– Я понятия не имею, кто мог это сделать. И потом, мне соседка сказала, что посылочка та из Минска была. Почему вы убийц в Минске не ищете?

– Ищем там, где надо. А если ты хочешь помочь следствию, милости просим. А ты похож на Вениамина…

– Вы знаете дядю Веню?

– Да… дядю… приходилось пересекаться, давненько, правда…

По его стопам пошел, говорят?

– И не говорите. Шампанского?

– Спасибо, я на работе.

– А я выпью. Мне что-то тошно…

– Выпей и рассказывай. С кем играл?

– Здесь или вообще по Союзу?

– Давай ограничимся пока ближним кругом. Но если не найдем убийцу, то, не волнуйся, дойдем и до Москвы, Ленинграда, Ростова-на-Дону и Одессы.

– Я смотрю, вы хорошо владеете темой.

– Приходилось как-то, но ты не отвлекайся. Хотя нет, можешь отвлечься… Сделай-ка мне чайку! Зеленого! На улице жара, в самый раз испить горяченького.

– Так вам же еще жарче станет! – Маза принес чашку с благоухающим свежезаваренным напитком.

– Нет, дорогой, видно, мало ты физику в школе изучал, – как раз наоборот, но я не за тем пришел, чтобы тебя просвещать. Итак, с кем играл?

Латышев достал карманный блокнот, шариковую ручку и начал записывать.

– Марк Наумович Грассман, Николай Ведерников, Лёва из Питера, фамилию не знаю…

– Ты с ними здесь играл?

– Да, они приезжали… Сеня Скорпион из Москвы, мастер международного класса Толян Барбакару из Одессы, Маэстро из Баку, Евгений Абрамович Фурман, этот местный… Кто еще… Да, Фома из Петропавловска…

– Я смотрю, такие серьезные люди к тебе приезжали… И во что играли? В дурачка? В очко?

– Зачем? В преферанс. Хорошую игру надо долго и тщательно готовить.

– Выигрывал?

– По-разному бывало, но по-крупному я никогда не проигрывался, надо вовремя остановиться.

– А карточные долги возвращал?

– Всегда. Это же моя репутация. Кто потом со мной сядет играть, слухами земля полнится! Я не сажусь играть, если у меня в кармане нет пятидесяти штук.

– А тебе крупно проигрывали?

– Бывало… Вот Фурман не так давно проигрался, не смог совладать с азартом.

– Расплатился по долгам?

– Конечно, правда, не сразу.

– Хорошо, давай я по-другому поставлю вопрос: кто тебе не отдал карточный долг?

– А… эти калеки…

– Это кто?

– Да есть тут местные недоумки: Гарик Василевич и Федоров.

– И много должны?

– Так, пустяки, но сам факт: долг платежом красен, особенно карточный.

– Выбивал долги?

– А что толку, с них как с гуся вода, нищеброды…

– Ты же понимаешь, что я могу сейчас тебя арестовать?

– А за что? Вы можете меня штрафануть рублей на пятьдесят и только.

– Я тебя за тунеядство могу посадить!

– Напугали! Мне тюрьма сейчас как спасение, коли убить кто-то надумал. Вы же не думаете, что убийца остановится на первой неудаче? – расстроенный Маза открыл новую бутылку шампанского и жадно приложился к зеленому горлышку. – Уж лучше быть тунеядцем, чем вкалывать за 30 копеек в день, как раб на галерах. Мне же игра дает свободу, вот что самое главное, а деньги – тьфу, бумажки, которые сегодня есть, а завтра их нет.

– Главное, чтобы эту свободу ты не отнимал у других, когда долги выбиваешь. Ладно, заболтался я с тобой. Сиди пока дома, никуда не высовывайся, будет какая-то новая информация – звони, вот тебе мой телефон. И закусывай хоть иногда, Мазовецкий-младший!

25

Поданный Морозову список телефонных абонентов неповоротливого блатного отпрыска министерского начальника Смирнова решительно отличался от списка Латышева лаконичностью и скудостью. Номера вызываемых абонентов потерпевшего Мазовецкого в основном были из числа администраторов гостиниц, ресторанов, диспетчеров таксопарков, вокзалов и прочей справочной информации.

– Шифруется, картежник, соблюдает необходимую конспирацию, из телефонных автоматов звонит, – предположил Латышев, сидя на очередном совещании у начальника оперативно-следственной группы Морозова.

– Тогда мы поступим так: Смирнов, ты связывайся с Минским аэропортом и вокзалом, – почесал лысый затылок заслуженный следователь, – и выясни по списку Латышева, когда к нам прилетали или приезжали эти заезжие гастролеры из Москвы, Ленинграда, Одессы, Петропавловска-Камчатского и Ростова-на-Дону. – А ты, Латышев, по местным адресам.

– Есть!

Первым в списке искомых фигурантов местного пошива значился адрес Фурмана. Неказистую, утопающую в зелени деревянную постройку за высоким зеленым забором Латышев отыскал не сразу. Несколько раз он поднимался на пригорок извилистой улочки, но заметил одноэтажный дом, лишь остановившись покурить у разросшегося куста сирени. Латышев постучался в фигурную кованую калитку, но вскоре понял, что в стареньком доме с резными наличниками никого нет. Перелез через забор, заглянул в окошко и тут услышал окрик из соседнего двора:

– И чего вы там забыли? Нету их, уехали.

– Давно? – Латышев подошел поближе к соседскому забору, за которым коренастая женщина в белом платке вешала постиранное постельное белье. – Давно, говорю, уехали?

– Так с месяц уже поди.

– Куда, не знаете?

– Понятия не имею. Собрались как-то внезапно, словно удирали от погони.

– А дети?

– А что дети? Дети вместе с ними, и я говорю мужу: куда это они намылились, не дождавшись конца учебного года?

– А в какой, говорите, школе дети учились?

– Так ведь на соседней улице, в третьей школе, мой сын с их Аркашей в одном классе учился. Так говорит, даже документы из школы не забрали… Он ведь, Евгений Абрамович этот, – торгаш, на базе продовольственной работал, накрал, поди, вот и сбежал от тюрьмы, окаянный…

– Спасибо вам! Пойду я!

– А вы часом не из милиции?

– С чего вы взяли?

– Так похож больно: и костюмчик такой серенький, и взгляд – пронзительный, цепкий, да и выискиваете что-то… Вот я и решила, а что, не права?

– Да нет, как раз в точку…

– Товарищ милиционер, у меня третьего дня козу украли, помогите, а?

– Чем же я вам помогу, это надо к участковому обратиться с заявлением.

– Так я была у него, только он не телится, на кой ему мою козу искать, ему, видите ли, убийство раскрывать нужно. А кто ж мою козу искать будет?

– Так и мне, голубушка, тоже надо убийство раскрывать…

– Ой, мамочки, не уж то Фурман этот убивец?

– Нет, что вы, не пугайтесь так! Спасибо, я пойду.

– А может, все-таки козу мою поищете? Уж больно много молока давала… Жалко Анфиску мою…

– Я зайду к участковому, потолкую с ним.

– Вот спасибо! Уважил бедную женщину!

Латышев по дороге в контору заглянул на соседнюю улицу в третью школу, в которой еще совсем недавно учились дети Фурмана, и узнал у директора, что, действительно, семья неожиданно куда-то уехала, не удосужившись забрать документы, ограничившись лишь простым уведомительным телефонным звонком.

– Такой скоропалительный отъезд Фурмана с семьей, похожий на бегство, говорит, что ему есть что скрывать. Не мог он послать посылку с Минского почтамта? – рассуждал Морозов после рапорта Латышева о проделанной работе.

– Мог, конечно, только под описание свидетелей, которые стояли в очереди перед отправкой злополучной посылки, не подходит. Там были молодые парень с девушкой, а Фурману уже сороковник стукнул.

– Он мог попросить кого-нибудь, – не отступал Морозов.

– Так ведь Мазовецкий говорит, что с ним как раз Фурман расплатился. Мотив какой у него был в таком случае?

– Саша, и ты веришь этому шулеру? Кстати, я бы его арестовал, а то сбежит, еще чего…

– Владимир Георгиевич, вы бы видели, как он напуган, сидит в доме тихо, как мышь. Давайте не будем спешить с арестом, он пока в полном бездействии, а на преступника может вывезти. Так что успеем еще!

– Ладно, давай чеши к Федорову, а я возьму на себя Василевича.

Скорей бы отпускная кампания закончилась – работать не с кем…

26

Свежим солнечным утром Вениамина Мазовецкого разбудил местный почтальон, принесший срочную телеграмму от жены родного брата Иннокентия: «никита беде тчк сможешь приезжай тчк тамара». Новость эта, хоть и мало было в ней приятного, вовсе не огорошила известного катранщика, ибо он давно предрекал нечто подобное своему племянничку, вздумавшему идти по рискованной тропе шулера. Вениамин поблагодарил за чашку крепкого кофе старика Михаила Спиридоновича, своего помощника по дому, быстро собрал походный кожаный саквояж и облачился в любимую белоснежную шелковую рубаху.

– Михаил Спиридонович, я уеду на несколько дней по делам, вы приберите тут, я немного пошалил вчера, и про Рея моего не забудьте, кормите вовремя, про воду не забывайте, больно жарко нынче, да и на поводок не сажайте. Пусть бегает по травке сколько вздумается!

– Не волнуйтесь, Вениамин Александрович! Будет сделано! Вы уж поаккуратней в поездке-то! Берегите себя!

– Да буду, буду, не волнуйся, Михаил Спиридонович! Вот что: вызови-ка мне такси…

– На какое время? – старик бросил взгляд на остатки вчерашнего бурного застолья.

– А прямо сейчас и вызови. Я готов уже, только с Реем попрощаюсь…

Вениамин вышел в тенистый двор с развесистой виноградной лозой у высокого забора, отвязал у будки любимого ризеншнауцера по кличке Рей и отправился к морю. Несколько крутых лестничных пролетов вниз пес мчался во всю прыть, увлекая за собой хозяина, но после команды «Рядом!» пару минут послушно прошествовал чинно и благородно, чтобы, почуяв морской бриз, тут же рвануть вниз с еще большей прытью. Отпустив пса с поводка, Вениамин несколько минут наслаждался, видя, как черный кудрявый любимец резвился в море, то и дело выскакивая и отряхиваясь, возвращался в морскую волну, выскакивал и вновь отряхивался, подбегая к хозяину все ближе и ближе.

– Ну все, молодец! Молодчина, Рейка! Пора! Пошли домой!

У желтого трехэтажного каменного особняка с высоким забором уже поджидало такси, и Вениамин, прихватив приготовленный саквояж с плащом, попрощался со стариком и собакой.

– В Симферополь? – приветствовал пассажира таксист.

– Пожалуй.

За окном замелькали высокие кипарисы, «Волга» рванула вверх по витиеватому серпантину крымских дорог, оставляя в низине старый уютный Гурзуф и синее-синее Черное море.

В последнее время Вениамин отошел от дел, прикупив себе на выигранные деньги приличный особняк с высоким забором у самого моря, чтобы наслаждаться размеренной жизнью одинокого холостяка в обществе любимого пса Рея и немногословного трудолюбивого помощника по дому Михаила Спиридоновича.

Три кропотливых года он посвятил своему единственному племянничку, жаждущему обучиться карточному мастерству. И Никита благодаря Вениамину освоил, пожалуй, все премудрости этой тонкой профессии, преуспев не только во множестве шулерских приемов, но и в психологии игроков, в хладнокровном обуздании азарта и организации настоящих незасвеченных катранов на просторах необъятного Советского Союза. И все же пути их разошлись. Дядя Веня еще в самом начале пути предсказывал Никите не самые лучшие университеты и слишком дорогую цену, которую придется заплатить за приобретенный опыт изощренного мошенничества.

В тот вечер они играли в Одессе в одном шикарном катране, до которого пока еще не добралась советская милиция. За фасадом дорогого ресторана тянулся длинный коридор, ведущий в так называемый банкетный зал с глухими бордовыми занавесами и старинными канделябрами на стенах. За большим круглым столом, покрытым бордовой бархатной скатертью, собрались известные люди в карточном мире, и только авторитетное поручительство Вениамина позволило некоторое время Никите вести себя в этой благородной компании непочтительно и крайне дерзко.

Безусый юнец предложил Леве из Питера сыграть в одни руки, и когда тот помог проиграть потерявшему бдительность сопернику, повесил на него и этот долг. Лева возмутился, не желая признавать подыгранные деньги, и Никита, пребывая в добром подпитии, устроил скандал и сбежал, а между тем приличным обществом карточный долг Левы признан не был. Удовлетворенный решением игроков Лева не стал более рисковать и отправился восвояси. Казалось бы, конфликт исчерпан.

И все же темное пятно легло на авторитетные плечи Вениамина, поскольку само существование договора на игру в одни руки было не только не в его правилах – таких же принципов придерживался и самый авторитетный игрок вечера Маэстро из Баку.

Уладив неприятный осадок заплаченным штрафом и последующей филигранной игрой в покер, рассерженный дядя Веня вернулся в съемную квартиру под утро, тут же нетерпеливо сорвав одеяло с сонного Никиты.

– Ты чего, дядя Веня?

– Спишь, наглец?

– А что я сделал?

– Где Лёва?

– Надеюсь, на том свете…

– Что ты с ним сделал?

– Ножичком пырнул, что сделал. Он же долг не признал…

Значит, фуфлыжник он…

– Ты забыл, в какое общество я тебя привел? Фуфлыжник не он, а ты! Никто не признал нечестный выигрыш! А ты, похоже, мой последний урок не усвоил.

– Почему это?

– Урок был в том, что не вся наша жизнь – игра. Надо уметь вовремя выходить из игры, чтобы не стать настоящей скотиной. Я не желаю более тебя знать. Убирайся! И моли бога, чтобы Лева остался в живых.

Выгнав зазнавшегося племянника, Вениамин отправился к Лёве, пребывавшему в больнице скорой помощи.

– Ты как, старик?

– Бывало и лучше… Но жить буду – племянник твой неопытный мочила…

– Тем лучше… Вот тебе на скорое выздоровление и короткую память, – Вениамин положил на тумбочку тысячу рублей. – Не держи зла на придурка…

– Постараюсь… Иногда мне кажется, не иметь родственников – это счастье…

– Однако родню не выбирают.

– И то правда.

– Бывай, Лёва, и не болтай об этом инциденте.

Прилетев в Минск, первым делом Вениамин наведался в глухую деревню на хутор к родному брату Иннокентию и его жене Тамаре, которые поведали, что Никиту кто-то пытался убить, прислав на его адрес посылку со взрывным устройством. Вениамину и самому было интересно, чьих рук это дело, поскольку «талантливый» отпрыск мог напакостить где угодно и кому угодно. Но подтирать дерьмо за нерадивым отпрыском он более не намерен…

27

Предусмотрительно оставив в соседнем дворе служебную машину, Владимир Георгиевич к дому, в котором жил Гарик Василевич, подошел не спеша, вглядываясь в окна, в одном из которых торчала чья-то очкастая физиономия.

– Игорь Василевич? – Морозов вопросительно поднял густые поседевшие брови.

– Он самый… – грустно промычал очкастый. – Вы, наверное, из милиции?

– Из прокуратуры. Следователь по особо важным делам Морозов.

– Давно вас жду.

– А что так?

– Наболело… Проходите…

Только сегодня Гарик наконец решил взять себя в руки. С самого утра он совершил над собой невероятное усилие, чтобы убрать постель и подвесить полуразбитую люстру. И дело было даже не в том, что в любой момент могут вернуться из отпуска родители, и Любе, его любимой сестренке, давно пора было возвращаться домой.

Именно сегодня Гарик решительно заявил самому себе, что настало время перестать быть инфантильным хлюпиком перед напором наглого шулера. «Я тоже способен на поступок! Отныне я не буду рабом каталы, униженно лакая воду из тазика, в котором тот мыл свои ноги, перестану по утрам бегать в магазин за шампанским в надежде, что Маза, в конце концов, смилостивится и скостит проклятый долг в четыре тысячи триста рублей. Пусть избивает до полусмерти, пусть даже до смерти, но унижения я более не потерплю. Какую глупость еще совсем недавно я хотел совершить: свести счеты с жизнью!

И кому от этого станет легче, разве только этому уроду Мазе…» – думал Гарик, глядя в окно на недавно распустившиеся цветущие каштаны. И странное дело, как только карточный должник собрался с силами, жизнь как-то потихоньку начала налаживаться: Гарик созвонился с администратором ресторана, в котором служил, и договорился, что парень одолжит ему тысячу рублей. «И это только начало, выпутаюсь, не может быть, чтобы не выпутался… Вот и следователь пришел на помощь…»

– Один дома? – отвлек от героических мыслей Гарика Морозов.

– Да… Родители в отпуске, на днях возвращаются.

– Тебе такой человек по фамилии Мазовецкий знаком?

– О да…

– Играл с ним?

– Пришлось однажды…

– Много проиграл?

– Много…

– И сколько?

– Четыре тысячи триста…

– Отдал?

– Откуда? Только сейчас договорился, в долг возьму тысячу…

– А остальное?

– Там видно будет. Лечить меня будете?

– Скорее наоборот. Мазовецкий выбивал долг?

– А как же!

– Бил?

– И не только. Сестру мою пятнадцатилетнюю на моих глазах изнасиловал…

– А ты что?

– Что я? Повеситься хотел, да люстра не выдержала.

– Что ж не повторил трюк?

– Издеваетесь? А что было делать? Этот ублюдок издевается надо мной как хочет!

– И ты решил отомстить и убить его?

– Вы что? – поперхнулся от неожиданного вопроса Василевич.

– Мазу убили?

– Да нет, он-то как раз жив, но погибла случайная девушка.

– Жаль, я бы хотел, чтобы он сдох. Но на такой поступок я не способен пока. Считай, две или три недели пил беспробудно, раскис, как баба… И вы знаете, как-то нелепо так проигрался, хитро он затянул меня в игру, одноклассничек, чтобы я еще когда-нибудь с кем-нибудь сел играть в карты!

– Я понял, на всякий случай не уезжай никуда из города. Будь здоров и не кашляй!

– И вам не хворать!

28

Тем временем неповоротливый Смирнов проявил небывалые чудеса рвения и выведал, что все гастролеры, фигурирующие в списке Мазовецкого, в течение всего апреля месяца прилетали в Минск самолетом или прибывали поездом и после проведенных в местном катране игр через пару дней благополучно отправлялись по своим делам дальше. Исключение составил лишь один – москвич Семен Скорповский, по кличке Скорпион, задержанный за фарцовку возле столичного ГУМа и по этой причине пребывающий в следственном изоляторе.

Таким образом, версия о причастности заезжих катал к покушению на убийство отпала, по крайней мере, отступила на дальний план, поскольку мала доля вероятности, что именитые каталы могли нанять кого-то для устранения малоизвестного белорусского конкурента. Возможность такая все же существовала, но при этом каким-то невероятно загадочным виделся возможный мотив.

Оперуполномоченный Латышев отправился по адресу к Федоровым, однако в квартире номер 26 никого не оказалось, и опытный старший лейтенант по обыкновению собрал первичную информацию о жильцах этой квартиры от соседей. И поскольку он не мог предположить, где искать бывшего одноклассника Мазовецкого, тунеядца Данилу, милиционер поспешил к продуктовому магазину, в котором работала сожительница Данилы Марина Петрикова.

Как только Латышев показал служебное удостоверение симпатичной длинноволосой блондинке в джинсах, торчащих из-под форменной одежды продавца, девушка побледнела и как подкошенная свалилась на стул.

– Я ждала вас, – еле слышно прошептала Марина, нервно царапая ногтями колено.

– Вас есть кому подменить? – пока еще не понимая сути признания, Латышев приготовился к серьезному разговору.

– Алевтина, – позвала Марина, не отрывая взгляда от милиционера, – подмени меня!

– Слушай, красавица, каждый должен нести свой портфель! – выглянула из подсобки бухгалтерша и осеклась, заметив незнакомца.

– Это за мной, из милиции, нам надо поговорить. – настаивала Марина.

– Да-да, говорите, идите в подсобку… – понимающе откликнулась Алевтина, и Латышеву показалось, что лишь ему одному неведомо, о чем будет предстоящая беседа.

– Вы курите?

– Да, немного… – Марина закурила «Орбиту», чтобы легче начать непростой разговор. Дрожащий голос ее вдруг охрип и от напряжения стал на несколько тонов ниже.

– …Они играли где-то на квартирах, и Данила крупно проигрался. Долг отдать не мог, а Мазовецкий угрожал… Угрожал пьяным голосом по телефону голову отрезать нам всем, несколько раз избил Данилу до полусмерти, а потом украл в детском садике мою трехлетнюю дочь. Ему какая-то девица помогла, переодевшись в похожую на мою одежду… Чудом моя девочка спаслась, благодаря сестре Василевича… Когда я услышала, что одна девушка убита, у меня жизнь наполовину кончилась. С этим страшно жить!

– Как вы узнали?

– Одна женщина в магазин прибежала, ей надо было добираться до работы через вокзал, где все это случилось, и все рассказала. Я уже поняла тогда, что это что-то наше. Она сказала, что погиб человек, двое пострадавших – мужчину взрывной волной со стула подняло и колени порезало стеклом, а женщина ослепла.

– Вы посылку отправляли на Минском почтамте?

– Да.

– Обратный адрес какой написали?

– Свердлова, 1.

– Почему указали этот адрес?

– Чтобы нас не нашли…

– Кто был вместе с вами? Свидетели утверждают, что вы не были в одиночестве.

– Данила Федоров, мой муж.

– Но он вам не муж… Впрочем, это неважно… Уже по тому осколку, который лишил жизни молодую женщину, было ясно, что это самодельное взрывное устройство. С учетом того, что оно должно было сработать при открытии, человек, который его изготовил, должен был обладать определенными навыками. Кто делал взрывное устройство?

– Я…

– Откуда вы узнали, как его можно изготовить? У вас есть подобные кустарные навыки?

– Литературу читала, изучала… Литературы много, район у нас криминальный…

– Вы понимали, что посылка могла взорваться где угодно, в любой момент, как любое самодельное взрывное устройство?

– Нет, я думала, она взорвется, когда Мазовецкий посылку откроет… Выбор был такой: либо я, либо смерть. Сроки подгоняли, это тоже вселяло какую-то панику. Был такой мандраж, но в душе я думала: а какая разница, сейчас она взорвется или нас потом убьют. Выбора не было, либо так, либо так.

– У вас же ребенок есть, о нем вы не подумали?

– Глядя на то, как этот картежник издевается над Данилой, над всеми нами, я о ребенке не думала. Я спасала себя и свою семью. Дома посылку обшивала, но неправильно что-то сделала, и у меня ее не приняли. И такая вдруг появилась внутренняя радость, не приняли, значит, не получится, я поеду домой, этого ничего не будет. Уже была готова признать, что ничего не получается, и надо ехать домой, но тут приемщица на месте предложила: «А давайте мы ее обошьем сами!» И на почтамте сразу обшили посылку другой тканью поверх моей.

– Я вызываю наряд, потому что обязан вас арестовать.

– Понимаю… но надо сообщить моим родителям, чтобы они Оксанку из садика забрали…

– Я сообщу, не волнуйтесь, напишите номер телефона.

Вскоре прибывший наряд милиции увез задержанную Петрикову в изолятор временного содержания, а Латышев отправился за Данилой, пока молодой человек не сбежал в неизвестном направлении.

– Мне нужен Данила Федоров! – произнес Латышев открывшей дверь женщине в кухонном переднике поверх домашнего халата в разноцветный цветочек.

– А вы кто?

– Из милиции. Старший лейтенант Латышев.

– Ох… Я как-то и не сомневалась, что этим все и закончится… Проходите, сейчас он выйдет из ванной. – Вера Иосифовна не сопротивлялась уготованному сыну невеселому будущему.

– Мам, есть, что поесть? Здрасьте… – мокрый Данила вышел с полотенцем в руках и осекся, заметив нежданного гостя.

– Собирайся, Федоров, я за тобой!

– Понял, гражданин начальник, пожрать успею? Там ведь не накормят?

– Валяй! И мне чайку налей в таком случае!

На маленькой кухне, пока Данила уплетал мамину котлету с макаронами, Латышев, попивая крепкий чаёк с шоколадкой, поинтересовался, где тот работал в последнее время.

– На спичечной фабрике…

– Почему ушел?

– Платили мало, вот и ушел…

– Много проиграл Мазовецкому?

– Много… Да и не проиграл, а играл с ним в одни руки, а он, гад, все равно на меня долг повесил.

– Так ты еще и мошенник?

– Это почему еще? Я помог Мазе, только и всего.

– А кто взрывное устройство делал?

– Маринка.

– Откуда она могла знать, как его делать?

– Не знаю, начиталась книжек, должно быть.

– Чья идея была?

– Это она все придумала, чтобы меня спасти…

– И не жалко тебе ее? У нее же маленький ребенок!

– Она же не хотела, чтобы так случилось. Надо было как-то Мазу остановить…

– Но ты же мужик, что ж ты за бабью юбку прячешься?

– Я не прячусь… С чего Вы взяли? Ладно, пойду вещички соберу…

Заплаканная Вера Иосифовна еще долго провожала сына, наблюдая в распахнутом окне за тем, как великовозрастную ее кровиночку в наручниках опять, как много лет назад, провожали до милицейского УАЗика и увозили в сторону ИВС.

– Мать, дай пива! – потребовал вышедший из своей изолированной конуры временно протрезвевший Федор Васильевич. И Вера Иосифовна зарыдала пуще прежнего, понимая, что отныне она обречена на несчастную одинокую жизнь с пивным деградирующим алкоголиком, жизнь, в которой больше не будет слышен детский смех кудрявой Оксанки.

29

Горячая кружка с крепким чаем остывала на казенном столе.

Марина сидела, неподвижно уставившись на неизвестно каким образом оказавшуюся вмятину на алюминиевой посудине. Ей, безусловно, было жаль свою малолетнюю дочь, которую отныне будут воспитывать бабушка с дедушкой, но еще больше ей было жаль Данилу… Сердце разрывалось только от одной мысли, что теперь ее любимого, ранее судимого, после гибели почтальонши ждет настоящая смертная казнь… Разве она может допустить это? Как же ей жить после этого? И Марине тогда жить незачем… А Оксанку воспитают родители, они еще не старые… Как-нибудь справятся…

– Петрикова, на выход! – скомандовал чей-то голос за массивной железной дверью с глазком.

– Руки за спину! Вперед! – обладатель все того же голоса подталкивал Марину в спину, ведя на допрос к следователю через длинные коридоры и множество металлических мрачных решетчатых дверей.

– Садись, Петрикова, – указал на прибитый к полу деревянный табурет в центре кабинета руководитель оперативно-следственной группы Морозов. – Курить будешь?

– Не откажусь…

– Графологическая экспертиза установила, что все надписи на посылке сделаны твоей рукой. В квартире Федорова найдены белая ткань и нитки. И свидетели на почтамте тебя опознали. Скажи мне, зачем тебе понадобилось убивать Мазовецкого?

– Я же говорила, Данила проиграл в карты Мазовецкому большую сумму, деньги не отдал, их у него не было. И там были угрозы конкретного убийства, даже не то что он убьет меня или Данилу. Он угрожал всей семье. Сначала по телефону все было, позови Данилу, а потом конкретно пьяным голосом кричал, что голову отрежет, такие были угрозы. День ото дня Данила становился мрачнее тучи. Потом Мазовецкий его избил до полусмерти, выкрал мою дочь из детского садика. В конце концов я придумала свой план мести этому авторитетному шулеру. Конечно, мне было страшно за себя, за дочь, за Данилу. Но выбора не было: либо я что-то придумаю, либо смерть. И чем дальше, тем все больше охватывала какая-то паника. Можно водички?

– Пей, конечно… Продолжай!

– Обладая некоторыми навыками, я смастерила нехитрое взрывное устройство, обшила посылку белой тканью и отвезла в Минск. Я понимала, чем это может закончиться, но страх победил. Когда услышала, что на почте одна девушка погибла, у меня жизнь кончилась. С этим страшно жить… Я была уверена, что нас найдут и наказание будет.

– Смотри, Петрикова, это снаряд, его размер – длиной, а в диаметре. Эта бомба самодельного изготовления была в посылке?

– Да…

– Ты говорила, что это твоих рук дело, – ты читала соответствующую литературу. Предположим, ты имеешь навыки пиротехника и смогла смастерить это взрывное устройство. Для этого ты должна была проникнуть на спичечную фабрику и похитить оттуда что?

– Не знаю…

– Как ты можешь не знать, если ты это изготовила? Ты должна была на спичечной фабрике достать… бертолетову соль. Хорошо, а покажи мне, как должны были прикрепляться провода для того, чтобы при открытии устройство сработало?

Петрикова недоуменно смотрела то на следователя, то на самодельный снаряд.

– Вот что я тебе скажу, Петрикова! Перестань играть в какую-то непонятную героиню и выгораживать Федорова! Это очень глупо! Я понял, что тобой руководит безумная мысль его спасти, но кто тебе поверит? Ведь это он работал на спичечной фабрике, а не ты! И это он пронес бертолетову соль и смастерил это проклятое взрывное устройство! Из-за любви к мужчине и страха потерять его ты придумала свой план, но ты и понятия не имеешь, чем заканчиваются судимости! Ты не можешь даже представить, как в одночасье можешь сломать не только свою судьбу! Так что давай выкладывай всю правду!

– Я скажу правду только в том случае, если он захочет, чтобы я сказала правду. А если он не скажет – я не откажусь от своих показаний…

– Дуреха, все равно ты скажешь правду. У тебя выхода другого не будет…

Глубокой ночью Морозов отправил Петрикову в камеру, а сам добрался до камеры следственного изолятора, в которой содержался Федоров, и взял у него записку, в которой оказалось всего два слова: «Говори правду».

На следующее утро, получив от следователя это послание, Петрикова поначалу подумала: чего только не придумают, чтобы подделать почерк, но, – прочитав записку, поняла, что это написал действительно Данила, и наконец во всем призналась.

Марина хорошо помнила, как отговаривала его. Она не знала, были ли у любимого когда-либо пиротехнические навыки, может, в детстве с мальчишками они во дворе что-то придумывали, он ей не рассказывал. Она и не предполагала, что у него может возникнуть именно такой план… Но когда он поделился с ней своими соображениями, ей стало страшно. И когда он ЭТО делал, с кем-то консультировался, а потом просто поставил перед фактом, было очень страшно… А потом он попросил ее отвезти ЭТО в Минск…

– Даня, не надо этого делать! Ты разве не понимаешь, чем это все может закончиться?! Я очень боюсь!

– Ты можешь предложить что-то другое? Он же не отстанет от нас! – настаивал на своем Федоров.

Марина боялась, но еще страшнее становилось от того, что и Мазовецкий не отступит от намеченной цели и трагедии в семье не избежать…

Когда погибла девушка, она была уверена не только в том, что их найдут. Ей казалось, что Данилу ждет смертная казнь за совершённое преднамеренное убийство. А разве может быть как-то иначе, если за спиной у Данилы уже были две судимости? И ничего, кроме высшей меры наказания, ему не светит. Ей-то ничего не будет, в крайнем случае дадут минимальный условный срок, а Даниле непременно придется расплатиться жизнью. И это казалось самым страшным. Марина не пыталась скрыться или убежать, она знала, что наказание будет в любом случае. Именно поэтому женщина предложила Даниле взять всю вину на себя.

– Я предлагала ему все взять на себя, я не судимая, нигде меня еще не привлекали, мне дадут какой-то срок, а его убьют, но Даниле такой вариант сценария пришелся не по душе.

– Что он тебе ответил?

– Он сказал, что если его возьмут, он расскажет все как есть…

Так что мы и не договорились, каждый думал сам себе. Он себе молчит, я себе молчу, было страшно даже об этом разговаривать. Он, наверное, правильно действовал…

– Он оказался более прозорливым…

– Мне было страшно за него, мне казалось, что обязательно он должен умереть за это, потому что его могут приговорить к высшей мере… И это меня убивает…

– О себе больше думай, дочка… Тебе ребенка растить…

30

В пугающей ночной тишине слышно было только, как медленно, скучно и однотонно капает по капле вода из крана, чуть освещенного неяркой луной. В камере следственного изолятора Данила ворочался на тонком грязном матрасе, то и дело обнажая металлический панцирь кровати. Он чувствовал себя отверженным. И с каждой громко падающей на раковину каплей воды из него будто вытекала жизненная энергия, позволяющая мириться с тем, что из-за него погибла молодая девушка. Как он мог допустить это? Уж лучше бы он погиб, и теперь этот проклятый шулер мучился бы от сознания своей вины… Данила не желал кому-либо смерти, разве что этому извергу Мазовецкому. А тот опять вышел сухим из воды… Не зря же армяне придумали поговорку: хочешь убить человека, рой могилу на свой рост. Вот он и вырыл себе яму…

Следствие шло медленно. На допросах становилось все тяжелее и тяжелее от горького сознания неискупаемой вины. Да и после каждой встречи с государственным адвокатом, тягостно рассказывающим про нарастающее возмущение общественного мнения в газетах, Федоров не мог представить себе, как ему теперь жить. Как жить дальше с совестью, загрызающей за то, что Данила так безрассудно убил несчастную девчонку, да еще двоих сотрудников почты сделал калеками? А ведь у той девочки есть родители, которые сейчас вынуждены оплакивать ее кончину… И каждый житель его города теперь хочет наказать непутевого игрока по всей строгости закона, желая ему смерти… Да он и сам себе желает смерти, потому что такой мучительный груз вынести на своих плечах психологически совсем не просто. Всякий раз, как только Данила закрывал глаза, пытаясь уснуть, перед глазами тот час же возникала та злосчастная посылка, с грохотом передвигающаяся по транспортеру, которая вот-вот должна взорваться…

Он потерял аппетит, перестал спать, от нервного перенапряжения и отсутствия нормального сна руки его постоянно дрожали, щеки ввалились, оголив и без того круглые большие глаза затравленного голодного зверя. И когда следователь попросил написать Марине записку, Федоров с легкостью нацарапал: «Говори правду!», ибо не мог представить, что из-за его трагической бездумной глупости может сломаться еще одна жизнь…

Через месяц подследственного Федорова повезли в Новинки для прохождения психиатрической экспертизы. Разумеется, после нескольких утомительных бесед с врачом с использованием маленького молоточка по коленкам нервного и подавленного Данилу психиатры признали вменяемым, даже несмотря на случившуюся во время проведения экспертизы бурную агрессивную истерику, после которой Федорову вкололи диазепам.

Очнувшись от успокоительного сна, главный фигурант уголовного дела аккуратно проследил за медбратом, когда тот доставал из шкафчика транквилизатор, и той же ночью, дождавшись, пока дежурный медицинский персонал уснет крепким сном или просто начнет клевать носом, Данила стащил ключ от заветного ящика с сильнодействующими препаратами.

Вернувшись в камеру следственного изолятора, Федоров выпил целую упаковку, в полном сознании лег на кровать, успокаивая себя мыслью, что отныне все прежние невыносимые мучения совести наконец закончатся, просто потому, что он уйдет в мир иной. Однако, вопреки ожиданиям, до смерти Федорову оказалось еще далеко: от выпитых транквилизаторов он впал в кому. Скорая медицинская помощь эффекта не дала, и обвиняемого в бессознательном состоянии срочно перевезли в больницу МВД БССР.

От чрезвычайного происшествия у следствия появились новые вопросы. Сам отравился или помогли? Имел ли к этому отношение Мазовецкий? Ведь карточные долги, как известно, не прощают. Морозов с Латышевым в срочном порядке изучали поведение сокамерников по следственному изолятору, и те по очереди давали показания, в подробностях описывая, что в тот вечер на самом деле случилось с Федоровым.

Все это время Марина пребывала в неведении о причинах долгого топтания следствия на одном месте. Лишь однажды при перемещении арестантов в следственном изоляторе она нос к носу встретилась в Мазовецким.

– Привет, подружка! – окликнул ее знакомый голос шулера.

Марина и не узнала его, если бы он сам не поздоровался. Теперь она совсем не боялась шулера, к тому же почему-то он показался ей совсем невзрачным в арестантской робе и значительно меньшего роста.

– Нашел подружку! – удивилась Марина обращению, словно Мазовецкий был знаком с ней сто лет.

– А твой-то пытался на тот свет уйти, да и это не получилось как следует. За что ни берется – везде облом.

– Что с ним? – побелела Марина.

– В коме он.

– Врешь!

– Сама у следака спроси.

– Разговорчики! – обрубил незаконное общение подследственных конвоир и подтолкнул Марину к выходу в прогулочный дворик.

На следующем допросе Морозов подтвердил информацию о состоянии здоровья Данилы, пытавшегося свести счеты с жизнью и ныне пребывающего в коме, и даже дал почитать заключение врачей в материалах уголовного дела.

– Как вы думаете, он выживет?

– Откуда ж мне знать, я – не Господь Бог.

Всю ночь, стоя в камере следственного изолятора на коленях, женщина шептала молитву о спасении любимого, обращаясь к маленькой иконке, подаренной намедни вышедшей на волю соседкой. В монологе этом Марина просила о здравии Данилы простыми проникновенными словами, поскольку не знала ни одной молитвы, обучаясь в советской атеистической школе. И то ли неправильная, но искренняя молитва помогла, то ли сила отчаянной женской любви дошла до самого сердца самоубийцы, то ли по простому случайному совпадению, но на 29-й день комы Данила вдруг очнулся на этом свете, о чем Морозов не преминул сообщить подследственной Петриковой.

31

Разузнав в дежурной части адрес милицейского общежития, Вениамин направился к давнему знакомому старшему лейтенанту Латышеву.

– Венька, ты ли это? – на стук открыв дверь комнаты, не поверил своим глазам Латышев.

– Я, Сашок, я, – Мазовецкий-старший протянул милиционеру бутылку водки.

– Ого! Финская… Ну, проходи в мои холостяцкие хоромы.

Давненько мы с тобой не виделись. С тех самых пор, как ты сбежал, а меня турнули из Могилевского ГУВД за связь с уголовным элементом.

– Это я, что ли, – уголовный элемент?

Вениамин огляделся в казенной комнатушке с единственным стулом у стола и раскладным диваном.

– А то кто ж? Присаживайся… Выпьем за встречу?

– Ну я ж не греть напиток принес. Разливай. Скромно живешь, лейтенант Латышев…

– Старший лейтенант.

– Растешь не по дням, а по часам.

– Зато честно и ни от кого не бегаю.

– Так и я не бегаю. Но тебе, честному милиционеру, пора бы уже полковником быть или генералом…

– Не прав ты, Веня, честные милиционеры по земле ходят, а в генералы выбиваются кабинетные служки. Впрочем, я на судьбу не жалуюсь. Ты-то как?

– Я на покой ушел. Живу в Крыму.

– Один?

– Есть у меня один верный друг, и тот – собака.

– Тамара как?

– А что Тамара? Живет с братом моим…

– Все забыть не можешь?

– Да нет, все давно быльем поросло… Про Кислицкого слышал что-нибудь?

– На том свете уже, царство ему небесное. Он недолго праздновал победу: пить стал сильно, и вскоре его выгнали из органов… Давай выпьем за твое здоровье!

– И за твое! – Вениамин чокнулся с Латышевым граненым стаканом, закусил соленым огурцом и погрузился в воспоминания…

В тот далекий вечер Вениамин с Тамарой, а было им тогда лет на двадцать меньше, праздновали в ресторане ее день рождения. Влюбленные молодые люди особо не замечали балаганной суеты вокруг, пока к имениннице не начал приставать пьяный мужлан в милицейской форме. Девушка поначалу скромно отказывалась от навязчивого гражданина, потом все же станцевала половину танца, после которого опьяненный не столько ее красотой, сколько выпитой водкой, неуклюжий подполковник рухнул на напольную керамическую вазу, разбив себе губу. Но и это не остановило разухабистого милиционера, и он на глазах у изумленной публики кинулся обнимать Тамару и неприлично хватать за интимные места. Недолго терпел Вениамин. Просто встал из-за стола и нокаутировал пьяного подполковника. За некрасивой сценой наблюдали несколько офицеров за соседним столиком, в том числе и младший лейтенант Александр Латышев.

– Тебя как звать, Илья Муромец? – поинтересовался младший лейтенант у Тамариного защитника.

– Веней…

– А я – младший лейтенант Латышев. Извини, дружище, наш Кислицкий всегда такой, как напьется. А в честь дня советской милиции – грех не выпить. Не волнуйся, старик, тебе ничего не будет…

Но Латышев глубоко ошибся. Пьяный Кислицкий не сразу добрался домой, в объятия благоверной супруги он вернулся только через месяц, схлопотав по пути из ресторана от кого-то бутылкой по голове.

После нескольких операций, с сотрясением мозга, он провел на больничной койке несколько беспокойных недель, обвинив в избиении и нанесении увечий Вениамина Мазовецкого. Сколько ни пытался Латышев защитить обвиняемого на суде, беспристрастная Фемида по отношению к избитому подполковнику советской милиции на время перестала быть слепой, и Мазовецкий получил три года лишения свободы. Из института народного хозяйства его выгнали, как только началось следствие по делу, а Тамара недолго думая вышла замуж за родного братца Иннокентия.

С приговором суда не смирился, пожалуй, только один Латышев, пытаясь доказать правоту Мазовецкого в бесчисленных апелляционных жалобах, тем самым навлекая на себя тень по служебной лестнице. В конце концов Латышева перевели в маленький районный город, а Вениамин в Вологодской пересыльной тюрьме попал под крыло старика Семена, который обучил юношу всем премудростям карточной игры.

– Видел недавно твоего Никиту. Видать, по твоим стопам пошел. Гены пальцем не заткнешь? – Латышев отвлек Вениамина от воспоминаний.

– Я слышал, кто-то покушался на его жизнь. Не знаешь, кто хотел убить пацана?

– Отчего ж не знать? Как раз этим делом и занимаюсь.

Одноклассник его Данила Федоров.

– Долги выбивал с него Никита?

– Верно. А тому нечем было крыть, вот и придумал соорудить кустарное взрывное устройство, но оно не там сработало. Девчонка одна погибла. Молоденькая, красивая. Никита тут за месяц хорошо развернулся – настоящий катран устроил в родительской квартире, пока те в деревне отдыхают, солидных людей вызывал со всего Союза. Мы-то поначалу разрабатывали версию заезжих гастролеров, а тут, как оказалось, все под боком… И далеко ходить не надо.

– Спасибо, Сашок! Пойду я.

– А чего заходил-то?

– А так просто, повидаться захотелось с честным милиционером.

32

В здании городского суда на открытые слушания по громкому процессу собралось много народу. Среди потерпевших толпились группы сочувствующих зевак, любопытствующих соседей, дальних родственников и сослуживцев почтового узла связи, жарко желающих наказать виновных по всей строгости закона.

Пострадавшая от взрыва Зинаида Андреевна Казакова тихонько устроилась в глубине зала заседаний – она больше месяца пролежала в больнице, где ей отчистили роговицу глаза от серы. Несмотря на то, что зрение к ней вернулось, от дальнейшей службы ее освободили, согласно советскому законодательству выплачивая пожизненную компенсацию за увечье, причиненное во время работы. Вскоре после трагических событий руководством почтового узла связи было принято решение о поощрении тех, кто находился в сортировочной. На то время это была немалая сумма – половина оклада, 65 рублей каждому.

В зале заседаний на скамье в первом ряду рядом с начальником цеха сортировочного узла связи Сергеем Ивановичем Шабановым расположились безутешные родители погибшей Светланы.

В решетчатую клетку, под общее гудение зала, провели Петрикову, Федорова и Мазовецкого. Сидя на скамье подсудимых, каждый из обвиняемых старался вести себя спокойно, если не отрешенно. Марина без слез не могла смотреть в сторону родителей погибшей девушки, к горлу то и дело подступал комок, мешающий выдавливать из себя короткие ответы на вопросы судьи и прокурора. Напустив на себя дутый авторитет, Мазовецкий на какое-то время попытался изобразить показную бодрость духа, впрочем, при более пристальном внимании легко обнаруживались неподдельный страх в глазах и нервно дрожащие руки.

Данила, напротив, был слишком спокоен, словно опасаясь повторения панической атаки – «добрые» дяди накачали его психотропными таблетками. Марину предупредили, что во время процесса обвиняемым запрещено переговариваться, но в самые тяжелые моменты, когда им это просто было необходимо, они легонько дотрагивались друг до друга, тем самым помогая пережить страшные минуты судебного процесса.

Две недели слушаний тянулись бесконечно долго, изматывая душу и потерпевшим, и обвиняемым. Порой за целый день Марине Петриковой не задавалось ни одного вопроса. Накопившаяся усталость сжигала остатки жизненной энергии, глаза слипались от монотонного зачитывания бесконечных свидетельских показаний, но уже было не страшно за себя, поскольку адвокат убедила женщину, что ее должны освободить в зале суда, – по ее профессиональному мнению, учитывая наличие малолетнего ребенка, раскаяние в содеянном, суд, скорее всего, ограничится условным сроком. И теперь Петрикова молилась только за то, чтобы ее любимому суд не назначил смертную казнь.

И в самом деле, суд решил избежать исключительной меры наказания, приговорив Данилу Федорова к 14 годам лишения свободы. Никита Мазовецкий за вымогательство получил три года заключения. Вопреки ожиданиям, Марине Петриковой не удалось избежать строгого наказания – она, как соучастница убийства, по приговору суда должна провести в колонии общего режима 8 лет. И это был настоящий шок.

Уже в машине, по дороге в следственный изолятор, понемногу приходя в себя, Марина услышала от Данилы слова, которые впоследствии помогли ей выжить на зоне:

– Никогда не жди конца срока, а надейся лишь на день освобождения, не думай ни о каких амнистиях… И у тебя все получится…

После пронзительного гудка автозака массивные черные решетки СИЗО раздвинулись, дверь отворилась, и Марина спустилась на ступеньку вниз, чтобы ватными ногами под конвоем пройти в камеру следственного изолятора и начать новую, не самую лучшую страницу своей жизни, в которой уже не было места жертвенной любви к Даниле.

33

Настойчивый стук не сразу разбудил постояльца – в дверь провинциального номера люкс колотила расстроенная Тамара.

– Ты? – удивленно прикрывая растительность на груди шелковой ночной сорочкой, пробормотал сонный Вениамин.

– Войти можно?

– Входи, раз уж пришла. И как тебя впустили в такое позднее время? Не похоже на нравственные устои советской гостиницы. Извини, чаю не могу предложить. Ресторан давно закрыт…

– Никите дали три года, – женщина обреченно опустилась на кресло у туалетного столика.

– А чего ты ожидала? Санкция инкриминируемой ему статьи предусматривает именно такой срок наказания, – Вениамин наконец справился с пуговицами на сорочке.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – Тамара вытерла платком накатившую слезу.

– А что я могу сделать? Отменить приговор или изменить твоего сына?

– Он, между прочим, и твой сын…

– В некотором смысле да. Что ты сказала?

– Никита – твой сын. Через месяц после того, как тебя арестовали, я узнала, что беременна. Никита – твой сын.

– Почему же его воспитывал мой брат, а не я?

– А что мне было делать? Тебя осудили, рожать без мужа мне бы родители не позволили. Пришлось выйти замуж за твоего брата.

– В том, что ты не получила воспитания в институте благородных девиц, как это было у декабристских жен, я убедился сразу, как только ты выскочила замуж за Иннокентия. Тамара, я вышел на свободу через три года! Неужели тогда нельзя было исправить то, что натворила?

– Прости, Веня, я боялась. И потом, ты после освобождения стал совсем другим, чужим что ли… То ли карты эти тебя испортили, то ли тюрьма…

– А как я должен был относиться к тебе после того, как ты наставила мне рога с моим же братом? А может, ты вспомнишь, по какой причине я оказался в местах не столь отдаленных? Впрочем, я не хочу сейчас об этом говорить. Все быльем поросло…

– Веня, помоги Никите, пожалуйста! Я тебя умоляю, я не представляю, как он там…

– Ты знаешь, Тамара, и в тюрьме люди живут… если вести себя по-человечески…

– Разве ты не хочешь помочь своему сыну, попавшему в беду?

– Не хочу! Во-первых, потому что, может быть, это шанс для него стать человеком, а не так – оставаться на воле дерьмом в проруби. Во-вторых, то, что ты мне сейчас сказала, – ничего не меняет: он не мой сын, он – сын того, кто его воспитал. У тебя нет сердца. Сделав меня несчастным, ты хочешь причинить боль еще одному человеку – моему брату? Он-то чем виноват? В конце концов, что случилось, то случилось. И не надо ничего менять. Я в течение последних трех лет попытался как-то воздействовать на твоего сына, но тщетно. Он вырос с черной и черствой душой. И вполне возможно, что получилось это из-за лжи, в которую ты нас всех втравила. Так что извини, но помогать я Никите не буду. И не вздумай говорить что-либо Иннокентию. Впрочем, мне кажется, он и сам всю жизнь догадывается обо всем.

– Должно быть, ты прав… Время пришло рассчитываться за грехи… Прости за беспокойство, – женщина сняла с плеч наброшенный ситцевый платок, какое-то время еще потеребила его в руках, но потом встала и молча вышла вон.

Прошло неполных четыре года. В канун длительного свидания с родными Марина никак не могла уснуть. За окном выл январский ветер, бушевала лютая метель, и одинокий длинноногий фонарь, качаясь из стороны в сторону, едва освещал заснеженный квадратный периметр перед столовой женской колонии общего режима. Марина, кутаясь в пуховый платок и замерзая на нарах, не пыталась открутить пленку назад, чтобы исправить то, что случилось, вспоминая парализовавший ее мысли страх весной 1988 года.

Тяжесть вины, с которой теперь ей придется уживаться всю оставшуюся жизнь, не замолить ни в какой церкви. И, пожалуй, к этой страшной тяжести она уже привыкла. Теперь пугало другое: как рассказать дочери обо всем, что случилось, ведь она еще мала, чтобы понять и не отвернуться от матери… Поначалу бабушка с дедушкой говорили девочке, что ее мама в больнице, так обычно детям говорят, но строить отношения с дочерью на вранье Марине было не по нутру, и она настояла на том, чтобы родители объяснила Оксанке, что ее мать пребывает в колонии. И вот сегодня Марина решилась рассказать малышке обо всем, что случилось, глядя прямо в глаза, на длительном свидании.

– Не спится? – отвлекла от волнующих мыслей соседка Ирина.

– Никак не могу успокоить свои нервишки… Все думаю о том, как сложится завтрашний день.

– Все будет хорошо, не может быть по-другому, раз в такую погоду едут к тебе. Мне кажется, – самое страшное в жизни, если от тебя отвернутся родные люди. Когда нет поддержки – ты никому не нужен. А тебе пишут письма, присылают посылки, приезжают на свидание… Ты нужна им, значит, тебе легко все преодолеть.

Ирина, напротив, томилась в одиночестве – осужденная на восемь лет за растрату, в первое время она помогла подавленной Марине освоиться в колонии.

– Рядом с моей шконкой место освободилось – не остыло еще от только что освобожденной, так что давай, новенькая, занимай шконку. И не кисни!

Марина безмолвно села на свободную шконку, бросив у ног мешок с личными вещами, и отрешенно уставилась в одну точку.

– Знаешь, что я тебе скажу, подруга: здесь тоже люди есть, нужно просто быть человеком, и тогда тебе будет легко пережить весь срок.

И правда, Марина быстро усвоила, что в женской колонии, в отличие от мужской, где выстроены строгие иерархии отношений, осужденные сильно разобщены, и так называемая женская дружба ограничивается двумя или тремя особями, не больше. В женской колонии сильно развито доносительство, именно оно гарантирует небольшие поблажки и хорошее отношение со стороны колониального начальства. Каждая осужденная выбирает по себе, с кем общаться или не общаться… И вскоре Марина разобралась в контингенте осужденных, кто чем дышит и о чем думает. В нехитро заплетенные интриги недалеких женщин, преимущественно цыганского происхождения, не вступала, использовать себя не позволяла и сама определила, с кем дружить и как прожить положенный срок.

– Знаешь, родители у меня пожилые. Я – поздний ребенок, мама родила меня в 36 лет, а папе было 40. У них были разные резусы, у мамы отрицательный, у папы положительный, они не могли иметь детей. Получилось, что папа, пользуясь своим положением – он работал в органах КГБ, – повез мать в институт охраны материнства, и там под наблюдением мама меня родила. Я была единственная, долгожданная… И такая вот нехорошая дочь… Для родителей это был шок, конечно, папа переживал очень, он вспоминал свои связи в органах госбезопасности. Говорил, мы тебе поможем, только скажи правду.

– Дети не отвечают за родителей, и родители за детей после какого-то определенного возраста. И дочка твоя тебя поймет… Вот увидишь…

Все утро Марина, как на иголках, ждала, когда же ее вызовут на свидание, время тянулось невыносимо долго… И только перед самым обедом она наконец услышала свою фамилию, накинула телогрейку, серый пуховый платок и посеменила в дальний маленький домик для трехдневных посещений родными.

Она не виделась с дочерью без малого четыре года… Сильно стучало сердце: как встретит ее Оксанка, не забыла ли? Но как только распахнулась дверь отведенной для свидания комнаты, повзрослевшая девочка с белокурыми кудряшками кинулась в объятия своей любимой мамочки. Тот час слезы счастья полились из глаз Марины, она целовала и прижимала к себе Оксанку, словно боясь проснуться от сладкого сна и не увидеть ребенка рядом.

Марина рассказала своей дочери, как и почему она оказалась в колонии, и не по годам взрослая, рассудительная девочка все поняла и не отвернулась от матери.

– Все это временно, дочка. Пройдет еще четыре года, и будет у нас с тобой уютный дом и все будет хорошо, – говорила Марина, прижимая к себе Оксанку. – А когда я освобожусь, мы с тобой поедем на море!

– Нет, мамочка, пусть лучше бабушка с дедушкой на море едут, а мы с тобой поедем к папе!

– Теперь ты у меня взрослая! Как будто Бог надо мной посмеялся, какая я была глупая! Жила какими-то мечтами, а время все расставило по своим местам…

– А что же Данила твой? Пишет? – спросила Евдокия Петровна, как только Марина с матушкой вышли на кухню разогреть приготовленные домашние вкусности.

– Мне многие говорили, что я должна его возненавидеть, но прошел год, два, три, четыре вот – вот пройдет, но ненависти во мне нет. Жизнь – она разная. Мы сейчас не вместе и вряд ли будем вместе. Была обида какая-то сначала, а потом все успокоилось. Каждый человек живет так, как он хочет, и нет никаких обязательств и правил. Наверное, просто я разочаровалась в Даниле, и единственное мое спасение сейчас – дочка, на нее не могу нарадоваться. Я для себя все уяснила и ни о чем не жалею, разве только о той девушке, которая погибла… Но эту ношу мне суждено нести вечно.

С тех пор Евдокия Петровна с Оксанкой приезжали на длительное свидание к Марине каждый год, а когда с развалом Советского Союза осужденную перевели на вольное поселение, видеться приходилось даже чаще. Марина не без гордости наблюдала, как взрослела дочь, снисходительно внимала ее умным советам и поражалась, насколько сильным и волевым характером она обладала. Отношения их нельзя было назвать многословными, но духовная близость связывала безусловно. И Марина понимала, что ее родная девочка с белокурыми кудряшками по-настоящему спасает и лечит от нанесенных травм.

Когда до полного освобождения Петриковой оставался один год – от сердечного приступа умерла ее мама Евдокия Петровна, и руководство вольного поселения отпустило Марину в родной город на похороны. К своему большому удивлению, с организацией скромных похорон помог отец Данилы, Федор Васильевич Федоров, к тому времени завязавший с выпивкой, потеряв львиную долю здоровья.

В день своего освобождения Марина Петрикова сменила темно-серую телогрейку на яркую болоньевую куртку и отправилась в Несвиж на засыпанное опавшими листьями городское кладбище, чтобы при помощи сторожа с легкостью отыскать ухоженную могилку 19-летней Светланы Королевой. Смахнув пожухлую листву и аккуратно уложив на черный мраморный постамент белые астры, шепотом произносила Марина выученную назубок в местах не столь отдаленных молитву о прощении: так искупившая вину по закону пыталась искупить вину по совести. Внезапно налетевшая темная туча затмила нежаркое осеннее солнце, и пошел мелкий накрапывающий дождик, смывая следы прошлых ошибок.

Заканчивался 1996 год, время, которое позже назовут временем «лихих девяностых», где взрывы и убийства станут чуть ли не обыденным явлением. Перед повзрослевшей Мариной открывалась новая страница, но в этой жизни отныне она опиралась только на себя и свою совесть.

Content

Ксения Бахарева
Кооп-стоп

Кооп-стоп Криминальная драма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

В пыли блуждающего бумеранга Криминальная драма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33