Лоренца Джентиле

Книжный в сердце Парижа

Original title:

LE PICCOLE LIBERTÀ

by Lorenza Gentile

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

© 2021 Lorenza Gentile

© Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano

Translation rights arranged through Vicki Satlow of The Agency srl.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Посвящается Давиде, с которым я чувствую себя по-настоящему свободной

Я хотел открыть свой книжный магазин, потому что иметь дело с книгами – значит иметь дело с самой жизнью.

Джордж Уитмен

Нам следует отказаться от той жизни, которую мы спланировали, чтобы получить ту жизнь, которая для нас предназначена.

Джозеф Кэмпбелл

Начало

1

На моем столе лежит сверток, обернутый страницей китайской газеты. С запиской. Мое имя наспех начертано ручкой на конверте – так, что его едва можно прочитать. Почерк похож на тетин. Отец бы сказал: «Никакого уважения!»

С не самым радостным выражением лица я застыла на месте, даже не сняв верхней одежды, а руки зависли в воздухе, словно дирижируя безнадежным оркестром.

В сердце гремят аккорды из «Кармины Бурана»[1].

Я закрываю глаза и делаю три больших глубоких вдоха, как учила меня доктор Манубрио.

На первом сеансе Манубрио попросила составить список того, что делает меня счастливой. Непростая задачка. Не опоздать на работу, успев при этом позавтракать? Во время обеденного перерыва поехать в спортзал, а тот окажется закрыт на незапланированный ремонт?

Составлять список оказалось делом приятным: маленькие радости приходили в голову одна за другой. Когда в душевой отеля такой сильный напор воды, что соседям не слышно, как я пою, пока моюсь. Когда пирожные «макарон» внутри мягкие, а снаружи – хрустящие. И еще их так много, что я со спокойной душой могу поглощать их не считая.

Кое о чем я только подумала, не записывая. Например, о том, как хорошо гулять по полю в одиночестве, зная, что меня никто не увидит. Тогда можно заплакать, броситься на землю и закричать: «Ничего, завтра будет новый день!» – или обнять кота, как это делает Холли Голайтли в фильме «Завтрак у Тиффани», и поцеловать воображаемого Пола, затянутого в плащ.

Еще я умолчала о воображаемых беседах с тетей, с Тото[2], с леди Дианой, Эйнштейном, матерью Терезой, Пикассо, Наполеоном, Мэрилин Монро, Моцартом и Клеопатрой.

Зато призналась, как здорово бродить между стеллажами азиатского супермаркета, расположенного за офисом, изучать упаковки с героями мультфильмов, покупать случайные продукты, пробовать их во время обеденного перерыва и никому об этом не рассказывать.

Мне пришли на ум некоторые идеи, показавшиеся совершенно безобидными. Я перечислила их вслух. Например, как было бы славно получать достойную зарплату на заре моих тридцати лет и перестать зависеть от родителей. Чтобы больше не нужно было заливать всем и каждому: «Я подрабатываю техническими переводами с английского». Их у меня не заказывают с момента появления гугл-переводчика. Через полгода оказаться в белом платье рядом с Бернардо и даже с застрявшим рисом в волосах[3] удачно выйти на фотографиях, хоть раз в жизни. Заставить родителей гордиться мной, даже если наше крыло в церкви будет полупустым. Проводить вечера у Бернардо: он бы работал, а я часами сидела в кресле, решая судоку. По субботам помогать матери с домашними делами, которыми пренебрегает горничная: переворачивать матрасы и сиденья дивана и кресел, чтобы они проветрились, выметать подковерную пыль, очищать микроволновую печь от налета, наводить порядок в шкафах, протирать полки. Благодаря этому чувствовать себя в ладу с совестью: я вспотела и поэтому, возможно, похудела на несколько граммов, а маме стало лучше – наконец-то кругом порядок. Видеть, как улыбается отец, когда я сообщаю ему хорошую новость – быть может, о том, что меня взяли на работу. Этого еще не случалось ни разу, но я прекрасно представляю его улыбку. Получить букет моих любимых белых ирисов, которые можно купить в любое время года.

Я молча смотрела на стул в форме яйца у окна, давая Манубрио понять, что закончила. Она задумалась, а затем, к моему великому облегчению, изрекла, что у меня, как и у всех, есть свои тараканы, но со мной все в порядке.

Уже шесть месяцев каждый вторник я провожу в ее кабинете по часу, во время обеденного перерыва, но до сих пор ни разу не заговорила о брате. И о тете. И как бы я могла? Манубрио – подруга моей матери. Профессиональная тайна существует, но кто может дать гарантии? Конечно, моя мать обо всем ее расспрашивает. С недавних пор я замечаю, как она обеспокоенно смотрит на меня дома. И подозреваю, она догадалась, что это я таскаю у нее снотворное и что это я, а не уборщица, тайком съедаю шоколадные конфеты «Ферреро Роше» из вазочки в гостиной и сворачиваю обертки так, чтобы они выглядели нетронутыми.

А еще мать придает слишком большое значение моим обострениям псориаза.

– Кожные заболевания часто имеют психосоматическое происхождение, – заявила она после изучения моей пятнистой руки. Она была поражена, что я пыталась скрыть это автозагаром. – Ты чувствуешь… Э-э, ты злишься? У тебя депрессия? Панические атаки?

– Нет, нет, нет, – ответила я. Хотя на самом деле я этого не знала. Мамин рецепт был прост: я должна была поболтать с Манубрио.

Мои родители хоть и не одобряют азартные игры, но на меня они поставили все. Я училась в католической школе, с детского сада изучала английский язык, меня заставляли заниматься классическим танцем, я брала уроки пения и верховой езды. И вот я здесь. Глядя на меня, конечно, не скажешь, что в моей жизни был балет; пою я только в душе и плохо; в тридцать лет я все еще ищу постоянную работу; да, я хорошо знаю английский, потому что он мне нравится, но какой в этом смысл? Не получается даже подрабатывать техническими переводами.

Мои ровесницы в городке уже делают карьеру, растят детей и выплачивают ипотеку. Я же чувствую себя отстающей во всем, но изо всех сил пытаюсь скрыть это от Манубрио. Наоборот, я стараюсь выдать ей столько информации, чтобы этого хватило успокоить маму.

Лежа на кушетке с пятнистой обивкой, я пытаюсь не замечать того, что действительно вызывает мучительные мысли, опасаясь обнаружить смутную причину – будь то комплекс Электры или бессознательная ненависть к своей работе. Я опускаю рассказ о ночах, которые я провожу, глядя на время, проецируемое на стену электронным будильником, и гадая, какой была бы моя жизнь, если бы в ней все еще были мой брат или тетя, или какой бы она стала, если бы я продолжала корпеть над книгами по юриспруденции вместо того, чтобы перейти на экономику. Была бы я сейчас юристом? Стал бы мой отец счастливее? Или я все-таки создана для театра? Смирились бы в конце концов родители с тем, что мое увлечение превратилось в работу?

Когда доктор, поправляя очки на носу, спросила, страдаю ли я какими-либо физическими недугами, я покачала головой и уставилась на висящие на стене репродукции Энди Уорхола. Никогда не смотрите в глаза своему психотерапевту! Особенно если стены в его кабинете оклеены обоями с рисунками супов «Кэмпбелл» в жестяных банках.

Я оставила за кадром обострение псориаза (который, кстати, мне таки удается замаскировать автозагаром), приступы тахикардии и следующее за ними чувство пустоты, в котором я как будто тону. Это всего лишь моменты. С кем не бывает? Об этом даже и говорить не стоит. И потом, у меня есть Бернардо, и мы поженимся, а мою кандидатуру утвердят в офисе. Я стану как все – счастливой. Скоро мне не нужно будет встречаться каждый вторник с Манубрио. Я снова начну спать по ночам и перестану прятать «Нутеллу» в пустых цветочных горшках.

Одно я поняла точно: шансы на то, что мечты сбудутся, практически равны нулю. Так зачем спешить навстречу разочарованию, если его можно избежать? Правда в цитате Оскара Уайльда, завернутой в конфету Baci Perugina[4]: «Счастье – это не иметь все, что пожелаешь, а желать то, что имеешь». Счастье – это жить нормальной жизнью.

– Олива, можно я приведу вам одну метафору? – спросила меня Манубрио в конце первого сеанса.

– Конечно, – ответила я, хотя вопрос был скорее риторический.

Она снова поправила очки на носу.

– Представьте, что ваша жизнь похожа на море. Закройте глаза. Представили?

Я кивнула, хотя в голове была пустота. Готова поспорить, когда кто-то смотрит на вас так пристально, сосредоточиться просто невозможно.

– Обычно море спокойное, но иногда его накрывает шторм. И с этим ничего не поделать, стихию вам остановить не под силу. Верно? Но вы можете научиться ловить волну.

Ловить волну. Я представила, как барахтаюсь в воде на скользкой доске среди группы серферов в облегающих гидрокостюмах. Даже в фантазии я была неспособна держаться прямо. Излишне говорить, что это никак не улучшило мое самочувствие.

Манубрио объяснила, что «ловить волну» можно по-разному. Самый простой способ – закрыть глаза и сделать три глубоких вдоха, чтобы найти гармонию со своим внутренним Я. Мне не очень удавалось ухватить суть, но вопросов я не задавала, дабы избежать риска начать все сначала. Как бы я ни старалась, в этом кабинете с висящими на стенах супами Энди Уорхола, лежа на кушетке с прокалывающей одежду мохнатой обивкой, океана мне не увидать. Быть может, если бы Манубрио позволила мне сесть в кресло в форме яйца рядом с окном… Я не осмелилась попросить ее, ведь кто знает, какой вывод она бы сделала из этой просьбы.

Даже если методы терапии Манубрио мне не очень понятны, порой я пытаюсь применить их на практике, хотя бы из страха, что она заподозрит меня в недостаточном усердии.

Что, если это как с диетой? Кто знает, может, рано или поздно она сработает.

Но, видимо, не в этот раз. После третьего глубокого вдоха я открываю глаза – сверток все еще на месте.

Я ожидала получить руководство для диеты по биотипам, которое заказала несколько дней назад. Уже лет пять я пытаюсь сбросить пять килограммов. Один из двух ящиков моего стола завален книгами «Семидневная диета Дюкана», «Десять холистических правил доктора Йоши для преодоления приступов голода», «Водная диета», «Жиросжигающие смузи»… Они все еще в пленке, потому что время от времени выходят новые издания, которые кажутся мне более убедительными. Я обязательно прочитаю «Диету по биотипам» – хотя бы для того, чтобы понять, какой у меня тип фигуры: яблоко или груша. Если выяснится, что груша, клянусь, я навсегда откажусь от любых усилий похудеть и выйду замуж в трапециевидном платье, фото которого мама вырезала для меня из журнала «Современная невеста». Но нет смысла торопиться: пособие по биотипам не пришло, зато пришли вести от тети.

Опять звучат аккорды из «Кармины Бурана»! Я смотрю на сверток, обернутый в китайскую газету, и не могу поверить своим глазам. Моя тетя жива.

– Его принесли с почтой, – объясняет сидящая на другом конце стола Вероника, указывая на посылку подбородком.

Я пытаюсь применить технику серфинга: сосредоточиться на мелких конкретных деталях, чтобы спастись от… Как это называла Манубрио? Душевного смятения? Волнения? Смущения? В общем, обращаюсь к своему внутреннему Я.

Я снимаю пальто и вешаю его на крючок. Хватаю конверт. Вскрываю, едва контролируя трясущиеся руки. «Кармина Бурана» в моем сердце уступила место «Металлике» раннего периода, когда они еще разбивали гитары.

В конверте записка.

«Олива, приезжай ко мне в Париж, – пишет тетя, – это очень важно».

Заняв этим предложением слишком много места, оставшийся текст она вывела по кругу, постепенно уменьшая буквы: «Жду тебя в „Шекспире и компании“[5], рядом с Нотр-Дамом, в следующие выходные. Мой подарок возьми с собой и не распаковывай его, пока не приедешь на место. До скорой встречи, Вив».

На обратной стороне реклама на французском языке, что-то вроде: «„Малик. Африканская косметика“ дарит в этом месяце скидку 30 % на парики, дреды и наращивание… Укладка в подарок».

Письмо на рекламной открытке – как же это в ее стиле! Даже жирное пятно имеется. Интересно, от чего оно?

Тетин эпистолярный пыл никогда не находил выражения на простых листах белой бумаги. «Зачем способствовать глобальной вырубке лесов, когда в мире и так много бесполезных поверхностей?» – говорила она моему отцу, который был в ужасе от ее импровизированных записок на обратной стороне билетов парижского метро, бумажных салфетках, конвертах от управдома или счетах. «Это неуважение к получателю», – утверждал отец. Тетя же отвечала, что форма уводит в сторону и отвлекает от содержания, искажает его и в конечном итоге обедняет. Я была маленькой, поэтому не считала себя вправе иметь собственное мнение по этому поводу, но записки тети на подручных поверхностях я коллекционировала, как фантики и наклейки. Я до сих пор храню их все, включая застрявший во флаконе духов кусочек бумаги, который мне так и не удалось извлечь. По-моему, на нем ничего не написано.

И вдруг я замечаю, что в конверте, помимо открытки, лежит билет на поезд на следующую пятницу. Ночной поезд Милан – Париж, на мое имя.

Я взвешиваю в руках сверток – на ощупь он мягкий и довольно тяжелый. Это пальто? Но уже весна. Может, скатерть? Но что мне делать со скатертью в Париже? А главное, зачем посылать мне подарок из Франции, чтобы я везла его обратно, не открывая? Похоже на одну из тех затей, которые могут прийти в голову только моей тете.

Мне хотелось бы обдумать это получше, но пора приступать к работе. Я складываю все на одну сторону стола, ту, что с пятнами от кофе. В ящиках места нет: первый занят книгами, второй – запасами снеков, которые я покупаю в азиатском супермаркете. Печенье с предсказаниями, жевательные резинки со вкусом женьшеня, арахис в кокосовой глазури, соленые лимонные конфеты, острый хрустящий горошек, шоколадки KitKat с зеленым чаем, острые и пряные жареные водоросли, креветочные чипсы. Пока компьютер загружается, я поливаю алоэ, ведь сегодня понедельник. В землю воткнута зубочистка и маленький флажок с надписью: «Хочу пить».

– И кто присылает тебе такие классные посылки? – спрашивает Вероника, наклоняясь ко мне.

Я не понимаю, шутка это или нет. Пожимаю плечами и отвечаю:

– Моя тетя.

Ни слова о тахикардии, желании пробежать целый квартал, заплакать, сожрать креветочные чипсы, закричать. Не говорю я и о том, что моя тетя бесследно исчезла шестнадцать лет назад.

– Итак, давай попробуем разобраться, как предотвратить эту потенциальную катастрофу.

Вероника уже вся в работе, поэтому перешла на тон для чрезвычайных ситуаций.

Она моя ровесница, но, в отличие от меня, не тратила время зря, когда дело касалось выбора занятия ее жизни. Она все решила еще с рождения, получила диплом с отличием и сразу же устроилась на работу. Пока я переходила с факультета на факультет, со стажировки на стажировку в поисках «своего пути», ее приняли на работу. А потом опять приняли, и еще раз. И наконец повысили, а потом еще раз повысили – и теперь она мой босс.

В компании Energy and Co мы занимаемся продажей энергетических батончиков – к слову, она лидер рынка в этой области. И во время обеденных перерывов мы пробуем продукцию наших конкурентов. Недавно у нас случилось неприятное открытие: транснациональная компания по производству продуктов для завтрака решила запустить линию злаковых батончиков. Вот она, потенциальная катастрофа. Мы живем в 2011 году, во времена перемен, когда люди выбирают экономию и удобство. Большинству будет проще купить батончики в супермаркете вместе с печеньем, нежели искать нашу продукцию в спортзалах, спортивных магазинах или аптеках. По всей вероятности, они при этом еще и сэкономят.

– Бушует пожар, а мы ни разу не проводили испытания на огнестойкость, – прокомментировал ситуацию проницательный Большой Босс Руджеро, тот самый, что год спустя все еще называет меня Оливией.

– Мы должны разработать стратегию, – говорит Вероника, протягивая мне отчет об анализе рынка.

Мне нравится маркетинг, потому что он немного похож на судоку. Дело в числах и суждениях разного уровня сложности. И вот настал черед самого высокого уровня.

После стажировки мне предложили год производственной практики, который вот-вот закончится. Скоро они должны принять решение, брать ли меня на работу. Вероника утверждает, что время сейчас подходящее, им нравятся мои идеи, я гожусь на эту роль и могу стать достойным членом команды. Чему учат мотивационные ролики? Если чего-то очень хочется – достаточно протянуть руку и забрать. Вот это я и должна сделать: протянуть руку и получить контракт. Я повторяю себе это каждое утро в лифте, после чего плутаю и попадаю не на тот этаж, а потом преодолеваю пешком два-три лестничных пролета. Меня утешает мысль, что это помогает от целлюлита.

Я изучаю отчет: мне нужно найти новую стратегию, придумать идею. Однако, как и в случае с судоку, маркетинг требует максимальной концентрации, а мой разум продолжает блуждать в потемках. Мысли постоянно возвращаются к тете.

Шестнадцать лет!

2

Когда я была маленькой, тетя Вивьен приезжала к нам в гости из Парижа с огромным баулом, полным подержанных книг и одежды – абсолютно безвкусной, по мнению моей матери. Яркие носки, широкополые шляпы, длинные расшитые бисером юбки, брюки с напыленным металлом, меха… Я была от всего этого без ума.

Вивьен была худой и энергичной, кареглазой, с длинными ресницами. Ее пышное блондинистое каре со временем поседело, но розовая помада оставалась неизменной.

В молодости она работала моделью, была лицом газировки Orangina и Chinotto и блендеров Bialetti. Ей вечно не везло в любви, поэтому она выплескивала свою энергию в какой-нибудь новый проект или посвящала себя служению только что открытому идеалу.

Был у тети и период помешательства на астрологии: значение имеют не только знак гороскопа и асцендент, объясняла она мне, но и вся натальная карта человека. Мой отец был строгим, потому что родился с Юпитером в Козероге, большой проблемой моей бабушки Ренаты был Уран в седьмом доме. На этом этапе жизни тетя носила серебряные серьги в форме круга и подвески с минералами и полудрагоценными камнями и одевалась только в синее.

Потом она ударилась в защиту окружающей среды. Этот период начался после первой поездки в Африку. Она вернулась вегетарианкой, была одержима рассказами Карен Бликсен, даже в городе одевалась как на сафари и почти сразу же, пропустив рождественский обед, уехала в Серенгети с миссией по спасению семьи слонов.

Отец повторял, что тетя – особа легкомысленная и поверхностная, но я была с ним не согласна. Она глубоко и бурно переживала свои жизненные циклы и несла с собою важнейшие учения на непрерывном пути к открытию новых миров. Она всю жизнь анализировала планеты на небе каждого близкого человека и придерживалась вегетарианства, по крайней мере до тех пор, когда я видела ее в последний раз.

В детстве именно в компании тети я могла вытворять что-нибудь опасное: водить ладонями над огнем, пробовать стойку на руках, пользоваться электромиксером. Мы разговаривали с незнакомцами, терялись на миланских улицах, красили пряди в синий цвет купленными в супермаркете средствами.

Она был противницей столового серебра, пустых трат, тюрем, видеоигр, этикета, англицизмов, брака. И на все у нее было собственное мнение: путешествие должно изменить тебя, иначе это просто туризм; не нужно стыдиться менструации; неудача – это новые возможности; все наши беды из-за промышленной революции. Мне казалось, что от каждого ее движения идет эхо, раскрывающее мир, что реальность специально создана для того, чтобы служить ее резонатором.

Она научила меня ставить на место тех, кто смеялся над моим именем. Наверное, его выбор был единственным экстравагантным поступком моих родителей. А дело было так: после потери сына, моего старшего брата, они долго не могли зачать ребенка; во время отпуска в Чефалу они преклонили колени перед статуей святой Оливы в одноименной церкви и долго молились; девять месяцев спустя появилась я – чудо, за которое нужно было благодарить небеса.

– Это прекрасное имя, – утешала меня тетя. – Знаешь, что нужно говорить своим товарищам? Что оно латинского происхождения. Спроси у них: «Вы знаете латынь? А я знаю: veni, vidi, vici[6]. И они сразу заткнутся».

Так я и делала. И это даже срабатывало. Иногда.

Когда я повзрослела, тетя Вивьен стала моим доверенным лицом. Игра в бутылочку, засосы, первые поцелуи – я всегда спрашивала у нее совета.

Поскольку у нее не было телефона, я рассказывала ей о своих проблемах в письмах и отправляла их почтой. Она отвечала, цитируя Мартина Лютера Кинга, Майка Бонджорно[7], Будду, Мадонну, Библию. Таблетки мудрости, которые мне всегда помогали, особенно высказывания Майка Бонджорно – сплошное веселье!

Вивьен была моей самой любимой – пусть и единственной – тетей.

Во время нашей последней встречи она находилась в романтической фазе, носила серьги неопределенно-готического вида, читала лорда Байрона и Шелли, восхваляла возвышенное, провозглашала необходимость немедленно слиться с природой и защищала идею свободы. Ставила мне Шуберта, Штрауса, Вагнера, Чайковского. Она приехала из Парижа, потому что моей бабушке Ренате стало хуже, но вместо того, чтобы сидеть у изголовья бабушкиной кровати, решила отвезти меня в Лигурию, чтобы преподать мне море. Январь 1995 года, мне было тогда четырнадцать лет.

«Морю обучают зимой», – объяснила она, поэтому ехать нужно было немедленно. Мы должны были отправиться в однодневную поездку, но задержались на два дня. Когда мы вернулись, бабушка уже умерла.

Отец с искаженным лицом позвал Вивьен в свой кабинет. Они сидели за дверью и тихо разговаривали, как тогда казалось, целую вечность, но мне не удалось разобрать ни слова. Тетя уехала второпях в тот же вечер, не сказав никому ни слова. Ужинали мы с родителями молча, не поднимая глаз от тарелок. Будто траур пошел на второй круг. Когда я нашла в себе смелость попросить объяснений, отец ответил, что узнал кое-что о моей тете – точнее, нашел кое-что в ее чемодане. Что-то настолько ужасное, что мы больше никогда не должны с ней видеться. Мне надлежало вести себя так, будто ее никогда не существовало.

Никогда не существовало тети? Я блуждала во мраке, не в силах понять, чем можно оправдать столь бурную реакцию. «Только преступлением», – сделала я вывод. Мне представились пистолет, пачки украденных денег, фальшивые документы… Неужели тетя была на такое способна? Та самая тетя, что выступала за чистую любовь, ненасилие, мир во всем мире? Та, что предпочтет голодать, чем положить на сковородку куриную грудку? Точно должно быть какое-то другое объяснение. Может, все было настолько сложно, что я просто не могла себе этого вообразить.

В тот вечер, много лет назад, я нашла на кровати в своей комнате карманный французский словарик, в котором была карта Парижа со стикером: «Veni, vidi, vici. Я жду тебя. Вив».

Этот день стал началом целой череды событий. Отец перестал улыбаться. Вечера он проводил, закрывшись в кабинете и глядя в окно на ночное небо. Мать становилась все более обидчивой и вспыльчивой, и ей было все труднее угодить.

После нескольких месяцев бесплодных попыток выяснить, что же такого страшного совершила моя тетя, я сдалась. У меня появились сомнения. В каком-то смысле я стала ее ненавидеть. Она изменила наш домашний уклад и больше не возвращалась. Просто исчезла.

Однажды утром, стоя перед своим отражением в окне гостиной, выходящем в сад, я торжественно поклялась, что никогда не разочарую окружающих меня людей. И ни с кем и никогда не буду больше говорить о тете. Но потом я часами пекла булочки шу, эклеры, пирог «тарт татен» и пирожные «макарон», изучала французский язык по купленному тайком учебнику грамматики с подаренным тетей маленьким словарем.

Когда тетя еще была рядом, мне все казалось возможным, мир играл всеми красками, и я никогда не чувствовала себя одинокой. Где-то, быть может, в далеких странах, в Париже, в Африке, на Северном полюсе, был человек, который меня понимал. Без нее я не знала, кому довериться или с кем по-настоящему повеселиться. Я снова стала никем.

Я писала ей письма, которые оставались без ответа. Кажется, она сменила адрес. Что мой отец узнал о ней и почему она больше никогда не появлялась в нашей жизни, так и осталось загадкой. Вторая рана нашей семьи.

Обеденный перерыв почти закончился. «Это очень важно, – твержу я себе. – Жду тебя в „Шекспире и компании“…»

Ровно в час дня, как всегда по понедельникам, я вышла из-за стола со спортивной сумкой на плече, но потом решила сделать небольшой крюк и для начала выпить кофе. Я выбрала привычный бар, которым управляет милая китайская семья. Заведение это стерильное и совершенно безликое, но мне оно нравится, потому что туда никто не ходит, а еще меня умиляет сынишка хозяев, который только и делает, что ест фасованные деликатесы и пьет газировку. Счастливчик! Однажды он предложил мне кусочек своего батончика из белого шоколада с вишней. Было трудно, но я устояла.

Крепкий кофе просочился в мой пустой желудок, скрутил внутренности и заставил отказаться от идеи посещения тренажерного зала. «В другой раз», – сказала я себе, ощущая вялость, как всегда при отлынивании от физических нагрузок. По крайней мере, сегодня у меня имеется хорошее оправдание.

При одной мысли о ночном поезде мне приходят в голову хаотичные образы: летучие мыши, наркотрафик, Агата Кристи, складной нож, яд, темнота, тоннели и, сама не знаю почему, проказа, чума и лазарет.

Конечно, добираться самолетом было бы еще хуже: раньше мне нравилось летать, но сейчас я предпочитаю оставлять другим острые ощущения от часового сидения взаперти в тяжелом металлическом ящике, подвешенном в воздухе. Может, это и самый безопасный вид транспорта, но падение – вопрос мгновения.

Часы, висящие на стене, показывают 14:00. Мои коллеги уже вернулись на свои рабочие места. Я собираю в стопку маркетинговые исследования, с которыми так и не удосужилась ознакомиться, и плачу за кофе. За прилавком мне улыбаются. Перед тем как открыть «Фанту», мальчик машет мне рукой. Я бегу в сторону офиса, поэтому слегка потею.

Шестнадцать лет. Поездка в Париж занимает одно из первых мест в списке моих желаний. Список длинный, но я пока не осуществила ни один из пунктов.

В лифте я достаю маленькое полотенце из спортивной сумки и, не вытирая пот, вешаю его на шею – этого должно быть достаточно, чтобы все поверили, будто я была на тренировке. Не то чтобы кого-то это волновало, но тренажерный зал – это отговорка, которой я пользуюсь, чтобы избежать коллективных обедов, где меня будут заставлять пробовать столовские макароны с мясным соусом или фруктовый салат, «в котором, по крайней мере, есть витамины». Нет, я предпочитаю проводить перерыв в китайском баре. Пропускать обед и, пока никто не смотрит, обходиться готовыми снеками.

Тетя жива и хочет со мной встретиться! За прошедшие годы я выдвинула уйму самых невероятных гипотез: что на ее любовь наконец ответил взаимностью такой очаровательный мужчина, как Питер О’Тул[8], и что она живет с ним в маленькой деревне в Перигоре[9], где они выращивают хищные растения и разводят кроликов породы Гавана; что она стала информатором секретных служб, приняла монашеский постриг, уехала миссионером в Африку и не вернулась. В самом худшем варианте я представляла, что она одинока и живет на улице, продавая за гроши свои стихи, как та женщина, которую я видела в Париже в детстве, когда мы навещали тетю. То, что она жива, уже неплохо. И раз она прислала мне подарок, значит, все еще лучше.

Я открываю ящик стола, достаю упаковку острого хрустящего горошка, прячу ее в рукав пиджака и пробираюсь в туалет. С едой покончено за двадцать две секунды. Острота помогает утолить чувство голода. Это открытие сделали в сельских регионах Индии.

Какой эффект произведет на меня встреча с Вивьен? Когда я наконец узнаю, что произошло много лет назад и как она жила все это время. Возможно, она не впечатлится моими успехами. Факультет экономики, стажировка, работа в сфере маркетинга. И как она отреагирует на мои планы выйти замуж?

Что, если это шанс наладить отношения между ней и отцом? А если он узнает о нашей встрече и перестанет общаться и со мной? И что, если это возможное открытие заставит его копаться в прошлом, с которым он когда-то покончил навсегда?

Поезд отправляется в пятницу вечером и прибывает в Париж в субботу утром. Мне придется ехать на вокзал сразу после работы и возвращаться в воскресенье вечером, чтобы в понедельник утром уже сидеть за рабочим столом. Две ночи в дороге, одна в Париже. Безумие.

Я не могу спросить совета у Манубрио: она целый месяц будет в Мексике и для связи недоступна.

– Отпуск есть отпуск, – сказала она мне на последнем сеансе, протягивая украшенную драгоценностями руку.

Довериться Бернардо – это все равно что предстать перед судом: он всегда мыслит логически и никогда не проигрывает в спорах.

Если жизнь и правда похожа на океан, то сейчас я нахожусь на гребне огромной волны, балансируя на доске, которая движется будто сама по себе, а мой гидрокостюм настолько тесный, что я не уверена, смогу ли когда-нибудь стянуть его с себя.

3

В центре стола на серебряном блюде ждет разделанный на порционные куски жареный цыпленок. К нам, как и всегда по четвергам, присоединился Бернардо, поэтому моя мама накрыла стол по всем правилам этикета. И, как и всегда по четвергам, они спорят, кто же удостоится права положить себе первый кусок.

– Гости в первую очередь, – говорит мама.

– Спасибо, Габриэлла, только после тебя.

– О, как это любезно с твоей стороны, – сдается она и кладет на тарелку самый маленький кусочек грудки.

Я бросаю взгляд на отца. Его взор прикован к экрану телефона – решает рабочие вопросы, как обычно.

– Как-то безвкусно, – огорченно заявляет мать. – Неудачный цыпленок в этот раз получился.

– Как по мне, так идеальный, – тут же успокаивает ее Бернардо.

Настал мой черед. Я беру ножку.

– Очень вкусно, – спешу сказать я. Но на самом деле мама права.

После нескольких неудачных попыток беседа не клеится и сегодня. У нас дома не так много тем, на которые можно говорить свободно. Под запретом все неразрешимые проблемы, печальные новости, экстремальные виды спорта, теории заговора, эзотерика, гомеопатия, сложные для интерпретации утверждения. Идеальной темой могли бы стать мои достижения – жаль, что таковых не имеется. Время от времени на обсуждение выносится мой табель успеваемости за четвертый класс лицея, в котором я получила две девятки[10]: одну – по итальянскому языку, другую – по латыни. Учителя постоянно не было, и мы играли в нарды с его заместителем – в общем, оценки эти мне поставили незаслуженно. Разумеется, я никому в этом не призналась.

С тех пор как мы обручились, приветствуются и успехи Бернардо. К счастью, сегодня один из них на повестке: мы поднимаем бокалы за то, что его приняли на работу в крупную юридическую фирму. Ему больше не придется заниматься жилищными спорами.

Отец торжественно пожимает ему руку.

– Теперь мы с тобой говорим на одном языке.

– Спасибо, Марчелло, приятно это слышать, – отвечает Бернардо.

Отцу импонирует мысль, что однажды мой муж возьмет на себя управление его конторой. Эта участь светила бы мне, если бы не экзамены по римскому и частному праву и то, что мне не хватило настойчивости и должной доли мазохизма, чтобы стать юристом. Я утешаю себя тем, что хоть я и провалилась в университете, зато с выбором будущего мужа не ошиблась.

Разговор заходит о доме, в котором мы будем жить после свадьбы. Скоро он освободится от арендаторов и будет готов принять нас.

– Удачная инвестиция, – говорит мой отец. – За двадцать лет его стоимость удвоилась.

Дом этот находится в конце улицы, и он точно такой же, как и все остальные: два этажа, покатая крыша, балкон за окнами. В таком живем и мы с родителями.

Я стараюсь не думать о том, что на самом деле они купили этот дом для брата. Удалось бы ему устроиться на хорошую работу, жить идеальной жизнью по соседству? Хватило бы этого моим родителям? Может, тогда я стала бы им не нужна? Иногда я задаюсь вопросом, каково это – не родиться вообще, но не могу себе этого вообразить. Я вижу себя плывущей в пустоте или в абсолютной темноте, но картина недостоверна, так как мне представляется существующая я.

– Город уже наступает, – отмечает Бернардо, – а у нас даже сад будет.

Сейчас он говорит, что рад переехать из Милана сюда, в пригород. Мир и спокойствие, дружелюбная обстановка, а если выйти из дома вовремя и чуть быстрее проехать по кольцевой, то до офиса не так уж и далеко. Хотя в приватной беседе он признавался мне, что здесь просто не надо будет платить аренду, а в будущем он надеется купить квартиру в Милане. Он хотел бы жить в центре города. На самом деле эта идея мне тоже по душе. Так что меня совсем не нужно было убеждать.

– Не верьте никому, кто утверждает, что будущее – это иллюзия, – говорит мой отец. – Если в жизни и есть что-то определенное, то это будущее. И важно быть к нему готовым.

– В субботу я повезу Оливу в Алассио[11], – вдруг объявляет Бернардо.

Словно я какой-то пудель! Разве нам не стоило сначала обсудить это друг с другом? Даже я помню тринадцатую статью Конституции: «Свобода личности неприкосновенна». Может быть, потому, что тетя часто повторяла мне эту фразу. Повезет в Алассио к его друзьям, с которыми мне совершенно не о чем говорить. Всякий раз, когда я пытаюсь завязать с ними разговор, передо мной сгущается тьма. Все они молодые юристы, нотариусы, стоматологи. О чем я могу им рассказать? Об острых жареных морских водорослях? Спросить, помнят ли они финальную сцену из «Унесенных ветром», в которой Скарлетт О’Хара восклицает: «Ведь завтра будет новый день!»? Тишина, неизменно сопровождающая мои шутки, вызывает у меня чувство неловкости и приступы тахикардии. Я бы предпочла остаться дома и решать судоку или печь пирожные, даже если никто из домашних их не ест: мой отец ненавидит сладкое, а единственная калорийная пища, входящая в рацион моей матери, – это гималайские ягоды годжи.

Они все ждут, когда я отреагирую на это предложение. Многозначительные взгляды моей матери становятся все более настойчивыми. Она много раз говорила мне, что ради любимых людей нужно уметь чем-то жертвовать. «Ответственность лежит в основе счастья». Я не ставлю это под сомнение, ведь речь идет о социальных нормах, и, если они существуют, на то есть причина. Например, чтобы реальность не дала трещину, посеяв в нас панику, чтобы все знали, чего ожидать от жизни, чтобы она текла гладко и без волнений. И это работает из века в век, по себе знаю. Лучше бесконечный миг притворства, чем череда прыжков в пустоту и постоянные разочарования.

Вот почему я сама удивляюсь тому, что произношу в следующий момент:

– В эти выходные я буду в Париже.

Тут же эхом звучит хор голосов:

– В Париже?!

Застывшие в воздухе вилки, широко распахнутые глаза. На ум мне приходит фотография Дали с котами и летающими стульями.

– Как это – в Париже? – бормочет мать.

– В Париже? – повторяет Бернардо.

– В эти выходные? – напирает отец.

Я тоже сижу неподвижно. Сердце стучит так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди и приземлится на тарелку.

– Да, в Париже.

– А зачем? – спрашивает мама, будто ее наконец подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Я не готова к этому вопросу, ведь я решила, что поеду, только сейчас. О том, чтобы признаться, что я еду одна и ночным поездом, не может быть и речи. Невозможно. Как и упоминание о тете Вивьен. С другой стороны, я ненавижу врать. Не хочу жить в страхе, что мою ложь раскроют.

– Олива? – мать торопит с ответом.

– Я еду в отпуск.

– В отпуск? – повторяет она.

Мне приходит в голову идея:

– В воскресенье у Линды день рождения. Мы едем вместе.

Из всех моих немногочисленных подруг Линда – любимица родителей. Она кажется им самой надежной. Взгляд отца меняется. Он что-то подозревает? Если честно, с тех пор, как она вышла замуж, мы с ней почти не виделись.

– Вы забронировали все в последнюю минуту? – спрашивает Бернардо, который не в состоянии даже помыслить о таком.

– Да, мы едем в субботу рано утром, – говорю я. – Поэтому завтра ночую у нее. В честь ее дня рождения, – повторяю я. По крайней мере, хоть это правда.

– Но Линда… Она же замужем, – замечает мама.

– Именно, – отвечаю я наугад, и это срабатывает. – А мне тридцать лет, и я имею право на отпуск.

Правильно, обращусь, пожалуй, к тринадцатой статье, не просто же так ее написали. Теперь, когда я это сказала, да еще и не один раз, назад пути нет.

– Значит, никакого Алассио? – Бернардо сдувается.

И не только. Коль скоро мне нужно собирать чемодан, я, против обыкновения, не пойду ночевать к нему. Увидев его расстроенное лицо, я уже почти готова сдаться. Но я стискиваю зубы и пытаюсь стоять на своем.

Я достаю из холодильника десерт – приготовленную мною панакоту с соусом из лесных ягод – и подаю к столу. Из всех присутствующих лишь Бернардо кладет себе порцию.

– Я села на диету по биотипам, – объясняю я матери, мотивируя свой отказ от сладкого.

На самом деле руководство по диете мне еще не доставили, но эта новость вернула ее к жизни. И она опять заводит знакомую песню: «Ты совсем не толстая, не нужно сбрасывать прямо много, но если ты чуть-чуть похудеешь, то, несомненно, будет лучше. Сахар – это яд, он вызывает привыкание и…» Я улыбаюсь и киваю, пока она перечисляет все побочные эффекты глюкозы. Я объясняю ей, что мой биотип – яблоко (для своего душевного спокойствия я выбираю его, отметая грушу) и что мой новый рацион не предусматривает ничего сладкого. Так что на какое-то время придется воздержаться.

Мама одобряет. Она забывает о Париже, о Линде, об Алассио – обо всем на свете. Я спрашиваю себя, не настал ли тот самый момент: соблюдать режим питания, не зная, в чем он состоит, – может быть, именно это и принесет результат? Пожалуй, я отменю заказ книги.

После ужина я провожаю Бернардо до калитки. Его зеленые глаза сверкают в темноте, озаренной уличными фонарями. Интересно, чем я заслужила такого красивого мужчину? И неважно, что иногда мне кажется, будто нам нечего сказать друг другу, и что он не смеется над моими шутками. Красота успокаивает. В каком-то смысле красота – это все. Покуда она не увянет.

Глядя, как он идет к машине, я вдыхаю воздух Корнаредо – городка, по которому я могу передвигаться с закрытыми глазами. На его немногочисленных улицах я знаю каждую выбоину, каждую калитку, каждый дорожный знак. Я любила его, а потом мне стало здесь тесно. Теперь я живу с чувством неотвратимости происходящего. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть ожидающий нас дом – наверху горит свет. Эта комната будет нашей спальней. Я вижу, как через год мы будем лежать в постели, положив головы на подушки из моего приданого, Бернардо будет читать заключительные записки для завтрашнего слушания, а я решать судоку последнего уровня. Пойду ли я в ванную, чтобы нанести крем, и вместо этого приму снотворное? Буду ли я еще в нем нуждаться?

4

Я распахиваю дверцы шкафа и открываю чемодан.

Чего у меня предостаточно, так это одежды – вся она прямиком из бутика моей матери. После третьего класса средней школы она записала меня в лицей в Бусто-Арсицио[12], и мы стали каждое утро выходить из дома вместе. И каждый день из-за меня опаздывали. В машине мы слушали Леонарда Коэна и Де Андре[13]. Мама высаживала меня у ворот школьного двора, а сама ехала открывать магазин. После уроков мы вместе обедали в местной забегаловке – точнее, я лопала все подряд, а она лишь смотрела, потому что у нее всегда болел живот, или ее тошнило, или она «уже поела». Во второй половине дня она грызла сухофрукты и орехи из банки, которую держала в кладовке магазина, куда зимой мы складывали зонтики и пальто.

После обеда я принималась за учебу, спрятавшись за кассовым аппаратом в попытках отвлечься от бесконечной болтовни постоянных клиенток. Моя мать относится к такому типу продавщиц, которые никого не оставляют равнодушным. Ее можно или любить, или ненавидеть – как курицу в кисло-сладком соусе. Она считает, что хорошая одежда повышает качество жизни, что классический стиль выгодно смотрится на любой фигуре (а также молодит); она не верит в моду, в крайности – в слишком короткие юбки, слишком высокие каблуки, одежду оверсайз; она не приемлет сочетания более трех цветов, синтетические материалы, стразы, цветочные принты, горизонтальные полосы. Она слепо полагается на правила «Полного руководства по сочетанию цветов», в которых есть два основополагающих принципа: никогда не совмещать первичные или соседние цвета цветового круга Иттена и никогда не одеваться в разные оттенки одного цвета.

Я осмелилась взбунтоваться против ее учения всего один раз – когда отправилась на шопинг со школьными подругами, на который копила карманные деньги три месяца. Трофеями стали желтые брюки с заниженной талией, очень узкая футболка цвета фуксии и ожерелье с эффектом татуировки цвета морской волны. Я надела все это в тот же вечер на семейный ужин, чувствуя себя при этом очень взрослой и харизматичной. Увидев меня, мать потеряла дар речи. В течение всего ужина она молча на меня смотрела, а в конце взорвалась. Почему я так вырядилась? Что я хотела сказать этой низкопробной одежкой? Что я хотела этим сказать, мне было неведомо. Я просто хотела нравиться себе, возможно, чувствовать себя желанной.

«Ума не приложу, у кого ты этому научилась! Разве что у своей тетушки! – кричала она мелодраматично. – Только ей может прийти в голову сочетать фиолетовый с красным, желтый с черным, а синий с бежевым и носить распоротую, дырявую или линялую одежду. Что говорит лишь о неряшливости, непочтении к окружающим и дурном вкусе. Хорошо одеваться – дело серьезное. Ведь это помогает завоевать уважение и определяет будущее». Все эти принципы мать пыталась внушить мне, дабы у меня была достойная моих способностей полноценная жизнь, построенная на прочном фундаменте.

Тетя Вивьен однажды сказала, что потребность в поиске эстетической гармонии может быть одной из форм самозащиты. Возможно, я могла бы просто объяснить матери, что мне приятно время от времени одеваться неэлегантно. Но она разрыдалась горькими, отчаянными слезами, задаваясь вопросом, где же она ошиблась. Я повернулась к отцу в поисках поддержки, но встретила только тяжелый усталый взгляд. Он увидел во мне свою сестру. Я, его единственная дочь, подвела его.

«Ты не ошиблась, – прошептала я матери. – Это моя вина».

Я поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. И как мне пришло в голову надеть эту дурацкую одежду? Я выбросила ее в мусорное ведро.

Количество предположений о том, что может произойти во время путешествия, ошеломительное. Я понимаю, что должна предвидеть все, но ума не приложу, как это сделать. У Бернардо есть своя методика сбора вещей: он берет одинаковые рубашки по числу дней отпуска плюс одну запасную, кладет две пары брюк и, если мы едем куда-нибудь в холодное место, определяет, сколько нужно свитеров, разделив общее количество дней на полтора, и добавляет еще один не слишком тяжелый.

Я решаю довериться собственной логике. Прогноз погоды обещает двадцать шесть градусов тепла, без осадков. Можно уверенно брать пару брюк и две блузки. Еще купленное в секонд-хенде платье с цветочным принтом. Оно хранится в дальнем ящике шкафа уже много лет, и, хотя очень мне нравится, я ни разу его не носила, чтобы не сердить маму. Если в Париже будет жарко, мне выдастся шанс его надеть. Я также решаю взять с собой красивые пластмассовые серьги фламенко, купленные для праздника по случаю карнавала, который в последний момент отменили. В офисе или в Алассио мне их, конечно, не поносить, но в Париже – вполне. Помимо туфель, которые будут на мне, я беру пару кроссовок и балетки.

Наконец, я складываю и упаковываю в чемодан расшитое блестками платье с еще не оторванной биркой – на случай, если Вивьен захочет сводить меня куда-нибудь в субботу вечером. В театр, в ресторан, в гости к друзьям… Думаю, блестки в Париже уместны всегда. На всякий случай прихватываю куртку и зонтик. Кладу две ночные рубашки: одну с длинным и одну с коротким рукавом. Мне не уснуть, когда слишком жарко или слишком холодно. Еще беру халат, резиновые шлепанцы, чтобы не поскользнуться после душа, и домашние тапочки.

Я роюсь в ящике с нижним бельем в надежде найти свежий бюстгальтер и трусики в тон, но шансы на успех стремятся к нулю. Вещи я обычно стираю все вместе, поэтому белое белье уже совсем пожелтело – ситуация патовая.

На дне ящика я нахожу батончик «Тронки» – даже не помню, как спрятала его туда. Я уже было развернула обертку, рассчитывая на заслуженный перекус после пресного цыпленка, как раздается стук в дверь. Приходится затолкать батончик обратно.

Мать протягивает мне прямоугольный объемистый футляр.

– Дорожная аптечка, – поясняет она с обеспокоенным видом. – Я читала, что, если вовремя не продезинфицировать порез, могут ампутировать ногу.

– Мама, я же не на войну собираюсь, – говорю я, но аптечку тоже беру.

Одна нелепая случайность. Иногда бывает достаточно одной. Никто не знает этого лучше нас, лучше моих родителей. Теперь они видят опасность во всем. Когда уже слишком поздно.

Мама дает мне антибиотик общего действия, кортизон и термометр. Убедившись, что я все положила в чемодан, и взяв с меня слово, что я буду осторожна во время поездки, она желает мне спокойной ночи. Я обнимаю ее, чтобы успокоить. И чтобы успокоиться самой.

Когда она выходит из комнаты, я кладу в сумку перцовый баллончик, который дал мне отец, когда я училась в третьем классе лицея. Правда, срок действия, наверное, уже истек – на упаковке нет даты.

Я опять достаю батончик «Тронки» – выглядит он вполне съедобно. Не думаю, что диета по биотипу допускает шоколад. А ведь он союзник хорошего настроения, снимает стресс, полезен для кожи и даже делает вас умнее. Я цитирую самой себе научные исследования. Кожа и хорошее настроение меня не очень волнуют, а вот интеллект бы пригодился. Я кусаю батончик.

– Это та самая тетя, которая смастерила тебе на Карнавал костюм конфеты Baci Perugina из фольги? – спрашивает Линда.

– Она, – шепчу я в трубку.

– Та, что с фламинго?

– Да, моя единственная тетя.

– Надеюсь, меня никто ни о чем не спросит… Олива, ты же знаешь, что я не умею врать.

В ее тоне я улавливаю легкий упрек.

– С чего вдруг ты приплела именно меня?

На самом деле я и сама задаюсь этим вопросом.

– Потому что у тебя дня день рождения.

– Возвращайся скорее. В любом случае вряд ли я встречу твоих родителей в эти выходные, правда?

Мы прощаемся на позитивной ноте. Но я уже предчувствую катастрофу. Батончик «Тронки» меня совсем не успокоил. И тут вдобавок ко всему позвонил Бернардо.

– Ты едешь в Париж не с Линдой, – заявляет он обиженно.

– С чего ты взял?

– Просто знаю.

На самом деле распознавать ложь – его работа. И вот еще одно доказательство того, что я не умею врать, – пока я мысленно прокручиваю возможные варианты ответа, повисает гнетущая тишина. В голову приходит лишь банальное и бестолковое: «Конечно же, я еду в Париж с Линдой».

– Ну?

Кажется, он ревнует. Пожалуй, из всех зол тетя – наименьшее. Хочется быть честной хотя бы с ним. Без дальнейших раздумий я рассказываю ему все. О записке, о ночном поезде, о свертке в китайской газете. О моих сомнениях, о том, что тетя не оставила даже номера телефона.

Бернардо какое-то время молчит, а затем шепчет:

– Значит, у тебя нет никого другого?

Я выдыхаю с облегчением. Клянусь ему, что, кроме него, у меня никого нет. До свадьбы осталось шесть месяцев, мы не герои «Сбежавшей невесты», и я не похожа на Джулию Робертс, как бы мне этого ни хотелось. У нас тут обычная жизнь.

– Если в деле замешана твоя тетя, думаю, обычного мало.

– Но ты ведь с ней даже не знаком!

– Коль скоро твои родители разорвали с ней отношения, значит, на то есть веская причина. И поездка в Париж видится мне пустой тратой времени.

Бернардо – человек рациональный. Проще аргументированно убедить его в том, что Земля плоская, чем заставить поверить в то, что мой беспричинный отъезд имеет какую-то ценность. Если не закончить сейчас этот разговор, боюсь, моя решимость улетучится.

– Уже полночь, – говорю я ему, – ты же знаешь, если я не посплю хотя бы шесть часов…

– Ну что ж, держи меня в курсе, – заявляет он холодно, как во время рабочего звонка.

Он никогда не говорил со мной в таком тоне.

Надеюсь, скоро все уладится и они будут вспоминать об этом с улыбкой. Я увижусь с тетей, она откроет мне свою тайну, и мы не будем больше встречаться втихаря, ведь мне удастся помирить их с отцом.

Чтобы умерить беспокойство, я стараюсь сосредоточиться на простых вещах. Открываю ящик стола, где хранится карманный словарь с картой Парижа. Тетя переехала туда, когда ей исполнилось восемнадцать лет. В загсе ей поменяли имя с Вивианы на Вивьен, и, как только появилась возможность, она приняла гражданство.

«Теперь она официально стала чужой», – прокомментировал эту новость отец.

Я чувствую, как накатывает привычная головная боль.

Париж.

В последний – и единственный – раз, когда мы навещали тетю, мне было шесть. Как сейчас помню ее маленькую квартиру с паркетом, красными геранями на окнах и старыми плакатами на стенах. В то время у нее был период авторского кино, поэтому она только и делала, что говорила о фестивалях неизвестных румынских режиссеров и культовых актерах из Коста-Рики, переходя на французские фильмы «новой волны». Париж. Я помню бульвары, внутренний двор Лувра, наводненный туристами, горячий бутерброд в туристическом кафе на Елисейских Полях, от которого у меня заболел живот. Как пришлось попотеть, чтобы добраться до Монмартра, как уличные фонари из кованого железа освещали мощеные улицы. Бесконечные ряды разноцветных пирожных «макарон» в витринах. Мадемуазель, спокойной ночи. Париж.

Погуглив, я узнаю, что «Шекспир и компания» – это книжный магазин. Я обвожу его кружком на карте.

Устанавливаю температуру кондиционера на отметке между двадцатью и двадцатью с половиной градусами, принимаю пятнадцать капель анальгетика. Выключаю свет, надеваю на глаза маску (сквозь ставни всегда проникают лучи света) и затыкаю уши (бывает, что навес беседки в саду хлопает от ветра).

Если я просыпаюсь ночью, то ни при каких обстоятельствах больше не могу заснуть. Бодрствование влечет за собой риск доесть всю лежащую в холодильнике панакоту, сорвав тем самым очередную диету. А потом опять придется ломать голову над новым способом похудеть, который все равно не сработает.

5

Я лезу в сумку и достаю перцовый баллончик. Мне кажется, что мужчина, идущий по платформе, какой-то подозрительный. Обычная пятница, восемь вечера, но все же это Центральный вокзал Милана.

Я никогда в жизни не путешествовала одна. Теперь я начинаю понимать почему. Тетя купила мне место в вагоне второго класса. Арабская семья загружает огромные чемоданы: жена помогает мужу поднимать их один за другим, а двое детей смотрят на них широко раскрытыми глазами. Я чувствую исходящее от них замешательство, такое же, как у меня самой. Меня успокаивает мысль, что они поедут со мной в одном вагоне.

Адреналин и ужас вызывают покалывание в сердце, как будто перед прыжком с трамплина. В конце концов, у меня в руке баллончик, и как нельзя определить на глаз, заряжен пистолет или нет, никто не может знать, просрочен ли в баллончике перец.

Я застыла у подножки вагона, не в состоянии принять решение. «Это пустая трата времени», – сказал Бернардо. Еще не поздно вернуться домой, найти какой-нибудь предлог, и все бы почувствовали облегчение и больше никогда об этом не вспоминали. За исключением моей тети, которая напрасно ждала бы меня у книжного магазина.

Вспомнив доктора Манубрио, я закрываю глаза и делаю три глубоких вдоха. Я думаю о жизненном серфинге, об огромной волне, о скользкой доске, о себе, стоящей на ней. Начальник поезда дает свисток. У меня в руке тетина записка, я подношу ее к носу… Булочка с шоколадом, ее любимая! Вот что за жирное пятно! Должно быть, тетя завтракала прямо над запиской.

Начальник поезда дает последний свисток. Я рывком поднимаю чемодан за ручку и заскакиваю в вагон. Двери поезда закрываются за мной раньше, чем я успеваю пожалеть о своем решении. Я смотрю на линии железнодорожных путей за окном, которые сменяются полями, затем маленькими городками и заброшенными развалинами вдоль автострады, гаражами и небольшими железнодорожными станциями, на которых поезд даже не замедляет ход. Остановок до Парижа не будет. Сердце колотится, отзываясь в висках, возвращается головная боль. Судьбоносное решение, но все же я его приняла.

В вагоне царит непринужденная атмосфера. Состав выглядит вполне обычно, почти как один из старых междугородних поездов, только здесь двери в купе закрываются на ключ. Найдя свое место, я запираюсь изнутри и проверяю, закрыто ли окно. Тесновато, но в целом даже уютно. Я ставлю чемодан в угол и присаживаюсь на койку. Захотелось есть. Перед выходом из офиса я побросала в сумку все китайские закуски из ящика стола, с мыслью привезти что-нибудь и угостить тетю. Решаю позволить себе печенье с предсказаниями, но только одну штучку. Добрая весть сейчас мне просто необходима. Я вскрываю упаковку и вылавливаю первую попавшуюся печеньку. Спокойно жую ее, разворачивая послание. «Не стоит искать неприятностей, они сами вас найдут. Что касается удачи, то вы знаете, к кому обратиться».

«Что за неприятности ждут меня в Городе света?» – с нарастающей паникой спрашиваю я себя, натягивая ночную рубашку с длинными рукавами – отопление мне включить не удалось. Маска для сна, беруши, анальгетик. Покрывала пахнут дезинфицирующим средством. Надеюсь, мне удастся поспать. Какие несчастья, какие невзгоды? «Мне не следовало уезжать», – ругаю я себя, пока поезд с грохотом мчится по рельсам на север, а за окном сгущается ночь.

Суббота

6

Многим мерное покачивание вагона помогает уснуть, но не мне, тем более сегодня. Металлический голос объявляет, что поезд прибывает в Париж, на часах 7:25, а спала я в лучшем случае часа два. Ночью мне не раз казалось, что кто-то пытается вскрыть замок в мое купе, поэтому в одной руке я крепко сжимала перцовый баллончик, а в другой – аптечку, самую тяжелую вещь, которую только могла бросить в голову нападавшему. К счастью, тревога была ложной, никто не пытался ко мне проникнуть. В итоге я провалилась в сон с так и зажатым в руке баллончиком.

Мне приснилось, что меня вызвал в суд отец, почему-то похожий на Бернардо, и обвинил в измене. «Это какая-то ошибка, я актриса!» – кричала я. Но никто, похоже, не воспринимал меня всерьез.

Я стараюсь как можно тщательнее умыться в раковине в купе. Надеваю чистую блузку, вчерашний костюм и туфли на высоком каблуке. Интересно, откуда тетя узнала, где я работаю? Она отправила посылку в офис, чтобы не привлекать внимания моих родителей? У нее не было сомнений, что я уеду, не сказав им ни слова? Скорее всего, так и есть, она всегда доходила до сути раньше всех.

– Она слишком умна для этой жизни, – сказала однажды мама.

– Или слишком глупа, – парировал папа.

Я уверена в одном: ей опять удалось заставить меня сделать то, чего я никогда бы не сделала по собственной воле.

Смотрю на отражение в зеркале на стене: синяки под глазами, пушащиеся волосы, эффект от кератина сходит на нет. Я зачесываю их назад, закрепляю с помощью заколки-бантика, которую всегда ношу с собой, и тянусь к косметичке, чтобы шаг за шагом повторить свой любимый «макияж без макияжа» (или, как еще его называют, «эффект умытого лица»). Суть проста: косметика на лице есть, но она незаметна. С помощью праймера, тонального крема, пудры, корректора, хайлайтера, теней для век, карандаша для глаз, карандаша и щеточки для бровей, туши и бальзама для губ я делаю лицо более пропорциональным, меняю размер глаз, сокращаю расстояние между бровями, прорисовываю скулы, совершенствую форму носа, избавляюсь от прыщей и жирного блеска. Кожу немного стягивает, но эффект невероятный. Бернардо, к примеру, никогда не видел меня без макияжа, но при этом он убежден, что я пользуюсь только тушью.

Поезд замедлил ход, времени больше нет. Я исполняю вариант для экстренных случаев: тональный крем, корректор, тушь, пудра и блеск для губ.

Прежде чем сойти с подножки, я спускаю на платформу чемодан на колесиках. Я à Paris![14] Сквозь стеклянный потолок Лионского вокзала проникают лучи яркого света. В холле уже довольно людно: парочки и семьи в отпусках направляются к междугородним поездам. Уборщики длинными щипцами собирают с пола пластиковые бутылки и старые газеты. В начале железнодорожных путей растут пальмы. Похоже на Центральный вокзал Милана, только красивее.

Невзирая на каблуки, я быстро следую к выходу, катя чемодан за собой. Выйдя на улицу, я вдыхаю воздух Парижа и поднимаю глаза к солнцу: я цела и невредима.

И уже за одно это нужно быть благодарной судьбе.

– Shakespeare and Company, s’il vous plaît[15], – говорю я водителю, залезая в такси.

Не то чтобы у меня было много денег, чтобы разбрасываться ими, но я не могу позволить себе тратить время зря. Что, если тетя уже ждет меня?

Мы едем вдоль набережной Сены – современный город становится все больше похож на тот самый Париж. Середина апреля, дует легкий ветерок. На берегу реки множество людей в спортивной одежде, кто-то с собаками на поводке, кто-то на роликовых коньках.

Здания с серо-голубыми крышами отражают свет. Paris. Помню, как тетя, когда мы навещали ее, купила мне блинчик сюзетт[16] и научила говорить «мерси», грассируя звук «р». Paris. И вот я вернулась, уже взрослая.

Я объясняю таксисту, который пытается завязать со мной разговор, что французский язык учила сама и мало что помню. Он отвечает что-то вроде «очень жаль».

Какой же будет встреча с тетей Вивьен? Я быстро подсчитала: в последний раз, когда мы виделись, ей был шестьдесят один год, хотя выглядела она на пятьдесят, так что сейчас ей семьдесят семь… но на сколько лет она выглядит? Моему брату было бы тридцать пять. Взрослый состоявшийся человек. Я бы призналась ему, что еду в Париж. Интересно, какое бы у него было мнение о нашей тете?

Уверена, он был бы на моей стороне.

7

С первого же взгляда становится ясно, что книжных магазинов два, под одной вывеской на желтом фоне. Оба выходят на пешеходную зону с фонтаном и деревьями по обе стороны от него. Через дорогу протекает Сена, а чуть дальше виднеется собор Парижской Богоматери.

Над окнами слева черными буквами написано: «Антикварные книги». За стеклом табличка, которая гласит, что магазин открывается только по запросу. Справа же значится: «Шекспир и компания» – и этот открывается через час. Между магазинами зажата маленькая деревянная дверь, выкрашенная в зеленый цвет. Улица де ла Бушери, 37. Я на месте.

Утренние солнечные лучи, слегка согревая, касаются моей кожи. В прохладном воздухе чувствуется запах новых начинаний, как случалось по дороге в школу в Корнаредо. Только сейчас я в Париже и не собираюсь сидеть в классе, а намерена встретиться с тетей. Предвкушение встречи вызывает приступ учащенного сердцебиения.

Справа от небольшого парка я замечаю кафе, такое прелестное, словно игрушечное, и тащусь по дорожке из гравия в его сторону с чемоданом, не раз рискуя его опрокинуть. Плата для тех, кто не умеет ни от чего отказываться. Как же удобно путешествовать с Бернардо: он кладет в вакуумный пакет рубашки, брюки и свитера, и остается место еще для двух-трех моих косметичек. Теперь же мне пришлось запихнуть все в свой чемодан.

Обстановка в кафе напоминает съемочную площадку фильма «На последнем дыхании», и я бы не удивилась, если бы передо мной вдруг появился Жан-Поль Бельмондо. На полу у барной стойки – кладбище скомканных салфеток и крошек.

– Un espresso, s’il vous plaît[17], – пытаюсь сказать я бармену, который смотрит на меня с нетерпением. Он выглядит так, словно сейчас взорвется, будто у него аллергия на весь мир.

– Un café pour Mademoiselle[18], – передает он своему коллеге, который, повернувшись спиной, наполняет чашки.

На витрине я замечаю круассаны. Беру один, нюхаю, прежде чем надкусить. Он мягкий и маслянистый, как те, которые привозила нам тетя. Мои любимые. Бармен рассеянно ставит передо мной чашку, рядом с ней – кусковой сахар в шарообразной вазочке. Беру сразу три кубика. В такое время не до диеты.

Пока я размешиваю кофе, заходят двое мужчин в плащах и с газетами под мышкой. Вместе с ними – хорошо одетая женщина в шляпке серо-коричневого цвета.

Я доедаю круассан и залпом допиваю кофе.

– Trois euros, cinquante[19], – бурчит бармен, как только я ставлю пустую чашку на стойку.

Я выдаю ему ровно три евро пятьдесят, чтобы не раздражать его еще больше.

– Bon courage, Mademoiselle[20], – желает он мне, сгребая монеты.

Bon courage. Значит, это был классический парижский брюзга-притворщик? Bon courage – повторяю. «Удача бы мне не повредила», – мысленно говорю я себе, спеша обратно к книжному магазину.

Когда тетя гостила у нас, она всегда вставала первой и ложилась спать последней. С учетом того, что письму она посвящала не менее трех часов в день, и того, что ей приходилось работать, чтобы прокормить себя, и уж точно не хотелось ради этого отказываться от радостей жизни, она позволяла себе отдыхать ровно столько, сколько было необходимо. Она и меня пыталась этому научить. «Просыпайся пораньше, – говорила она, – жизнь коротка, и каждый день должен быть достойным того, чтобы его прожить. Придумай себе занятия!»

Она всегда была чем-то занята и поэтому постоянно опаздывала. Для меня, в отличие от отца, это не имело значения. У него же каждый раз сердце было не на месте. Отец терпеть не может, когда что-то идет не по плану. Ему нужно всегда знать, где мы находимся и что делаем и что с нами все в порядке.

«Если бы твоя тетя не тратила все свое время на то, чтобы писать или заниматься бесполезными вещами, – ворчал он, – возможно, она смогла бы приходить к назначенному сроку».

Я думаю, просто для нее время течет иначе – вот и все. Интересно, она уже едет сюда?

Сидя на деревянной скамейке возле книжного магазина, я замечаю, что дерево передо мной покрыто почками – может, это вишня?

– Эй, ты не могла бы мне помочь? – вдруг спрашивает кто-то на английском с акцентом.

Молодой мужчина держит в руках такую высокую стопку книг, что она почти полностью закрывает ему обзор, при этом ногой он подпирает открытую дверь магазина.

– Что нужно сделать? – интересуюсь я.

– Есть два варианта… – Лица парня хоть и не видно, но можно догадаться, что он улыбается.

– Okay, be…[21] – Я снимаю со стопки половину книг.

– Мерси, – говорит он, кладя оставшиеся книги на землю, но не убирая ноги из дверного проема.

На нем твидовый берет, из которого выглядывают несколько светлых прядей, белая футболка с V-образным вырезом, испачканная чем-то похожим на кофе, и широкие вельветовые брюки не по размеру. Вместо ремня у него розовая атласная лента, на ногах стоптанные башмаки, один из которых развязан.

Я так и стою с книгами в руках. У меня слишком узкая юбка, поэтому я не могу нагнуться и положить их на тротуар, как это сделал он.

– Придержи дверь. – В конце фразы нет ни слова «пожалуйста», ни вопросительной интонации.

Я локтем не даю двери закрыться, а он скрывается в магазине, выносит еще одну стопку и тоже кладет ее на тротуар. Забирает у меня из рук книги и складывает их вместе с другими.

– Идем, поможешь мне, – зовет он, возвращаясь.

Судя по внешности и акценту, он скандинав. Я бы хотела ему помочь, но тетя будет здесь с минуты на минуту, да и пыль при псориазе вредна… Как сказать «псориаз» на английском?

Я указываю на чемодан.

– Не хотелось бы оставлять его без присмотра, – объясняю я. И это не просто предлог. Не хватало еще остаться без зубной щетки, пижамы и аптечки. Да и серьги фламенко мне тоже дороги.

– Подопри дверь чемоданом, – говорит он. – Тогда мы сможем легко ходить туда-обратно.

Пока он выжидательно на меня смотрит, я начинаю понимать: должно быть, произошло недоразумение. Объясняю, что не работаю в магазине и что, скорее всего, он принял меня за кого-то другого. Он разражается смехом, снимает и снова надевает берет.

– Знаю, просто ты выглядишь как добрая самаритянка.

Я тащу чемодан к входу и ставлю его у двери. Какие еще у меня есть варианты? Небольшие физические упражнения помогут сжечь только что полученные из сахара калории, а что касается псориаза – не думаю, что в мире перестанут производить средства для автозагара.

Солнце проникает в магазин через окно витрины, освещая тысячи книг, которыми уставлены стены от пола до потолка. Все какое-то кособокое (даже пол!), но в этом художественном хаосе чувствуется определенный порядок. Пахнет библиотекой и Парижем. Тамбур у входа загроможден стеллажами на колесиках. Мы выталкиваем их один за другим на улицу.

– Почему ты заговорил со мной по-английски? – спрашиваю я парня в берете.

– Мы все здесь говорим по-английски, ведь мы продаем книги только на английском языке.

Я даже не обратила внимания. В самом деле, учитывая название магазина, это логично.

– Тем лучше, смогу попрактиковаться, – говорю я, испытывая внезапную ностальгию по Present Continuous, отрицаниям и притяжательному падежу.

– Ты хорошо говоришь по-английски.

Я вспоминаю мисс Ринальди, американку итальянского происхождения с неприятным запахом изо рта, которая давала мне частные уроки, когда я была маленькой; английскую школу, куда мама водила меня по средам после обеда и где у меня всегда болел живот; занятия с репетиторами в лицее; каникулы с классом в Дублине, когда я проговорилась, что мои одноклассники курят, и родители заставили меня вернуться домой раньше времени; курс разговорной речи, который мне предложили в офисе в рамках программы повышения квалификация; шесть месяцев разговоров по скайпу, каждый понедельник во второй половине дня, с ирландкой, которая была моложе меня, но уже основала собственную консалтинговую фирму, пока я пыталась скрыть, что только заканчиваю стажировку.

Парень в берете открывает замки на настенных полках рядом с витриной и приподнимает дверцы, выставляя на обозрение подержанные издания. Он возвращается в магазин и включает свет.

– Большое спасибо, – говорит он, выглядывая в дверной проем, – теперь я справлюсь сам.

Переворачивает табличку у входа с «Sorry! We are closed»[22] на «Come in! We are open»[23].

– Пожалуйста, – говорю я шепотом, хотя он слишком далеко, чтобы меня услышать. На этом моя практика английского заканчивается, равно как и физическая активность.

Я сажусь на скамейку и достаю сборник судоку. Свой незаконченный я забыла дома, поэтому купила на вокзале новый. Каждый раз, когда я поднимаю голову и вижу проходящую мимо пожилую даму, сердце начинает биться сильнее, но мадам всякий раз идет мимо, не подавая признаков, что узнает меня.

Сейчас 10:55. Дома в это время я бы уже перевернула диванные подушки, открыла окна и подняла ковры, как и всегда по субботам. Как мама справится со всем этим одна? Ей постоянно не хватает воздуха. К тому же она настолько хрупкая, что каждый раз, когда она наклоняется, кажется, будто она может сломаться. Тут до меня доходит: я же еще не сказала ей, что доехала. Решаю отправить сообщения ей и Бернардо. Пишу, что у меня все хорошо, и добавляю: «Здесь прекрасно!» А Бернардо я еще посылаю фотографию дерева с почти распустившимися почками и интересуюсь: «Как дела в Алассио?» – хотя и так знаю ответ.

Он с друзьями сейчас пьет кофе в баре, и они обсуждают, куда поехать: на Bagni Londra или на Ideale[24]. У Бернардо имеется кабинка для переодевания на первом пляже, у остальных – на втором. На Bagni Londra играют в мини-футбол, на Ideale волейбольная сетка растянута прямо над морем. На первом бесплатный Wi-Fi, а на втором можно взять в аренду водный велосипед. Они никогда не спрашивали моего мнения. С другой стороны, единственная разница для меня – это цвет зонтов, в остальном оба пляжа кажутся абсолютно одинаковыми: везде толпы людей, раскаленный песок, музыка в любое время и вечно занятый туалет.

При условии максимальной концентрации я могу решать судоку в обоих местах. Поэтому, даже если бы меня спросили, я бы ответила, что мне все равно.

– Прошу прощения! – восклицает мужчина, тормозя на велосипеде в нескольких шагах от меня.

У него длинные рыжие волосы, собранные на макушке в луковицу, и очень густая борода. На нем шарф шотландской расцветки, клетчатая рубашка лососевого оттенка, синие вельветовые брюки, на лице – круглые очки в металлической оправе, а на ногах – высокие ботинки.

Он слезает с велосипеда и делает шаг в сторону книжного магазина. Появляется парень в берете и бросает ему связку ключей. Тот хватает их на лету, открывает окрашенную в зеленый цвет дверь и исчезает внутри с велосипедом на плече. Я слышу, как он поднимается по лестнице.

Я перечитываю записку. Встаю, чтобы проверить еще раз вывеску и адрес. Сомнений нет – я нахожусь в правильном месте.

8

– Café au lait?[25]

Молодой человек в берете протягивает мне чашку, в которой до краев налита жидкость орехового цвета.

Магазин настолько переполнен, что мне пришлось сдвинуться на самый край скамейки, чтобы освободить место для желающих отдохнуть покупателей.

Здесь останавливаются даже группы туристов с гидами, которые всегда рассказывают одну и ту же историю. «Шекспир и компания» – это книжный, основанный Джорджем Уитменом в 1951 году. Изначально магазин назывался «Мистраль», но в 1964 году, к четырехсотлетию со дня рождения Шекспира, владелец сменил название на «Шекспир и компания». Сделал он это в честь легендарной книжной лавки на улице Одеон, основанной в 1919 году Сильвией Бич. Ее часто посещали такие знаменитости, как Хемингуэй, Джойс и Фицджеральд. Этот магазин книг на английском языке стал местом притяжения для Генри Миллера, Анаис Нин, Уильяма Берроуза. Тут до сих пор проводят мероприятия с участием громких на литературном поприще имен, принимают молодых художников и начинающих писателей со всего мира.

Тем временем туристы продолжают фотографировать, и я то и дело попадаю в кадр. Я опускаю взгляд в надежде остаться незамеченной.

– Как тебя зовут? – спрашивает парень, ожидая, что я сделаю глоток из предложенной мне чашки.

У него огромные голубые глаза, высокий лоб и плоское, почти квадратное лицо. Полная нижняя губа, немного выдающаяся вперед, придает ему забавный вид, контрастирующий со смекалистым взглядом.

Мне очень хочется кофе, но чашка в моих руках совершенно холодная, а на ее краю скопилась грязь. Я пока предпочту оставить свою аптечку нетронутой.

– Олива? – Он наклоняет голову. – Как плод оливкового дерева?

– Это имя латинского происхождения.

– Veni, vidi, vici.

– Вообще-то это мой прикол.

– Прикол? Я говорил серьезно. – Он отпивает из своей чашки.

Я смеюсь. Сложно сказать, сколько ему лет, но, должно быть, он моложе меня.

– Олива… Мне нравится. А меня зовут Виктор Пол Споле, – говорит он, пожимая плечами, – что по-датски означает «маленькая победоносная катушка». – Он смотрит на меня. – Как говорили древние римляне? Nomen omen? Имя – это судьба.

– И какова же она, наша судьба? – спрашиваю я, отчасти лишь бы что-то сказать, отчасти чтобы попрактиковать английский. И лучше, чтобы он говорил, а мне оставалось слушать.

Виктор запрокидывает голову.

– Согласно словарю, слово «судьба» означает стечение обстоятельств, определяющих жизненные события и приводящих к заранее установленному результату. – Он делает паузу. – Ты в это веришь? В то, что все предопределено?

По мне, так судьба – это мирное существование, которое длится до тех пор, пока не вырастут внуки. Вот что я думаю.

– Ты согласна с тем, что все предрешено? – настаивает на ответе Виктор.

– Не знаю, – отзываюсь я. Вряд ли он разделит мою точку зрения.

– На самом деле есть два пути: либо принять это и жить, плывя по течению, либо отвергнуть и смотреть на жизнь цинично.

– Или же… – начинаю я, но теряюсь в глубине собственных рассуждений.

– Или же – судеб много, и они зависят от нас, – продолжает он все более страстно. – Судьба, с которой мы столкнемся, если прислушаемся к себе или если будем пытаться оправдать ожидания других, если будем бежать или все принимать покорно…

Я хотела бы прервать его, но не смею.

– …Многие из нас живут чужой жизнью. Мы стараемся быть идеальной версией себя. И какой в этом случае может быть наша судьба, если не судьбой кого-то другого?

Судьбой кого-то другого.

Я думаю о тете Вивьен, о том, что я понятия не имею, что у нее за судьба. Она заставила меня поверить в то, что жизнь волшебна, а вместо этого я провожу дни за письменным столом, ломая голову над тем, как лучше продать диетические продукты людям, которые, по всей вероятности, могли бы прекрасно обходиться и без них.

– Я довольна своей жизнью, – говорю я. – Своей работой.

– Ты стюардесса?

Он снимает берет, почесывает голову, надевает его обратно.

Я смотрю на него вопросительно.

– Судя по одежде.

– Это просто пиджак!

Говорила ли я когда-нибудь так свободно с незнакомцем? А на иностранном языке? Это кажется невозможным, но мы понимаем друг друга.

Я чувствую приступ голода, мне хочется открыть сумку и достать китайские закуски.

– Я tumbleweed[26], – продолжает он. – Знаешь, такие шары из сухой травы, которые катаются по прериям? Как в начальной сцене «Большого Лебовски»[27]. Ну так вот, это перекати-поле. Так нас и называют.

– Кого – вас?

– Нас, живущих здесь. – Он указывает на книжный магазин. – Мы катимся по миру, влекомые ветром. Это Джордж придумал.

– Джордж… Уитмен?

– А ты в теме.

– Спасибо экскурсиям.

Я лезу в сумку и дотрагиваюсь до упаковки с нори, чтобы немного успокоиться.

Виктор объясняет, что в обмен на жилье он работает здесь пару часов в день. Но у него есть и другие занятия. В смысле, другая работа: догситтер, официант, переводчик. Что подвернется. В данный момент он помогает пожилой писательнице разбирать архив, но сегодня он был ей не нужен.

Какое-то время мы сидим молча. Он бросает взгляд на судоку.

– Хочешь что-нибудь почитать?

– Еще немного, и мне надо будет идти. Спасибо. – Я протягиваю ему чашку.

– Но ты даже не притронулась к кофе!

Я широко улыбаюсь. Он пожимает плечами – скорее удивленно, чем обиженно.

Не в силах сдержаться, я достаю из сумки водоросли, открываю пачку и набираю пригоршню.

– Hot and Spicy[28], – читает Виктор надпись на упаковке.

Я протягиваю ему пачку, ожидая отказа, но вместо этого он засовывает туда руку, забрасывает горстку в рот и начинает шумно жевать.

Я съедаю еще немного. Посыпанные пряностями, тонкие и хрустящие кусочки моря.

«Дело очень важное, в следующие выходные, „Шекспир и компания“, рядом с Нотр-Дамом».

Уже третий час, а тети все нет.

На работе я только и делаю, что изучаю статистические данные, провожу качественные и количественные исследования явлений, имеющих гораздо меньшую степень неопределенности, и, несмотря на весь свой опыт, ни разу не предположила, что Вивьен может просто не прийти.

«Мы на Bagni Londra, – пишет Бернардо, – все передают тебе привет. Красивое дерево, это вишня?»

Мини-футбол победил.

– Теперь можно смело сказать: тебя кинули, – неожиданно говорит Виктор, отрываясь от книги.

Генри Миллер, «Тропик Рака». Он уже час читает, сидя рядом со мной на скамейке.

Я расстегиваю пиджак. Прогноз погоды не соврал: здесь теплее, чем в Италии. Глупо было надевать костюм ради тети. Она, наверное, не узнала меня и прошла мимо. Но я бы увидела ее: все это время я сидела здесь и не двигалась.

Помимо водорослей мы с Виктором съедаем пачку креветочных чипсов, а он закусывает еще и печеньем с предсказанием. Он просит меня перевести послание: «Ожидайте худшего – и вы не будете разочарованы».

– Вот тебе и предсказание, – произносит он.

– В этой пачке все послания одинаковые.

– Значит, это бракованная пачка.

– Или это наша судьба?

Он смеется, запрокинув голову.

Наверное, как и каждую субботу, мои родители сейчас пьют чай. Кто знает, прикоснется ли мама к пирогу «тарт татен», который я вчера для них испекла, специально встав пораньше. Я видела, как она тайком таскает кусочки приготовленных мною десертов. Мне почти захотелось оказаться в саду и пополдничать с ними. Я предпочла бы, чтобы мне опять повторяли…

– На помощь! – заорала я.

На меня прыгнуло что-то черное и мохнатое. Я задумалась и не сразу заметила, что это собака, поэтому испугалась.

– Колетт! Ко мне! – зовет миниатюрная молодая женщина с короткими светлыми кудрями и огромными голубыми глазами. На ней красное платье в желтый горошек в стиле пятидесятых годов и туфли-лодочки. Мамино руководство по колористике не оставляет места сомнениям: никогда не совмещайте первичные цвета и, если у вас светлые волосы, отдавайте предпочтение пастельным оттенкам. А мне вспоминается закат – и кажется, что платье ей идет. Я пытаюсь представить, каково это – носить такой фасон. Ведь я в таком платье буду смотреться как баба на чайнике. Мне полагается носить исключительно прямые фасоны, платья-туники, кардиганы, широкие рукава и брюки клеш.

Собака радостно скачет рядом с Виктором. Женщина спрашивает, не мог бы он с ней погулять.

Виктор кладет книгу на край скамейки и заявляет:

– А ты пойдешь со мной.

Мне нельзя никуда идти. Я сижу здесь уже целый день, хочу есть, спать, пить, мне хочется кричать, плакать, сорваться на тетю, на себя, на отца, на этот сверток, на тесный костюм, на туфли-лодочки, которые врезались в кожу.

– Мы ненадолго, – говорит он мне, держа в руке поводок. – Оставь чемодан внутри. Ты ждала – теперь подождет тетя. Решено.

Колетт, высунув язык, виляет мне хвостом. Я встаю. Никогда не умела вести себя с собаками. На самом деле с людьми тоже, поэтому я говорю:

– Ну, если ты настаиваешь…

9

Охваченная энтузиазмом Колетт бежит вниз по каменной лестнице, ведущей к Сене, и тянет нас с Виктором за собой. Набережная заполнена парочками, компаниями друзей, сидящими на земле и пьющими пиво, владельцами собак, любителями фитнеса, прогуливающимися пожилыми людьми. По реке плывут набитые туристами лодки, из громкоговорителей доносится история собора Нотр-Дам. Он возвышается над нами, освещенный солнцем.

Виктор бежит за Колетт, а я – за ним, стараясь не отставать на своих каблуках.

– Вот тебе и прогулка! – жалобно говорю я, когда мы наконец останавливаемся.

Собака виляет хвостом, приветствуя худощавого человека с желтоватыми усами, которому очевидно велик его серый потертый костюм. Он сидит на матерчатом чемодане, прислонившись спиной к каменному парапету, на голову плотно натянута шапка-дождевик.

– Ну, ну, моя красавица! – бормочет он собаке на протяжном английском. – Сидеть, Колетт, сидеть.

– Как дела, Джон? – спрашивает Виктор, поправляя берет.

– Неплохо, Виктор. А как там, наверху? Все играешь в Хемингуэя?

Виктор спускает Колетт с поводка и садится на землю рядом с ним. Он жестом предлагает мне последовать его примеру. Я улыбаюсь, но не двигаюсь. Там полно листьев и окурков. Если я заявлюсь в офис в костюме из коллекции «Под мостом в Париже», меня уволят.

– Он некрасивый, но не кусается, – настаивает Виктор, кивая на Джона.

Но у меня и правда нет времени – пора возвращаться в книжный.

Мужчина с усами смотрит на меня непонятным взглядом. Он думает, что меня сдерживает его внешность? Решил, что напугал меня? Я кажусь ему смешной?

– Виктор, извини, но я пойду. Боюсь опоздать на встречу.

– Ох уж эти встречи! – восклицает мужчина с высоты своего чемодана с акцентом, который я не могу распознать. – Как же я счастлив, что решил проблему в корне: если кто-то ищет меня, он знает, где найти. Если меня здесь нет, значит, я скоро вернусь. Вот и все встречи. – Он выпрямляет спину. – Ты назначаешь встречу с кем-то, полагая, что в этот день захочешь его увидеть. Но желания у тебя почти никогда не бывает, потому что это уже другой день. Разве нет? Подумайте о волшебных моментах в вашей жизни. Когда они случаются?..

Когда у меня полный рот чипсов со вкусом креветок? Когда мне удается решить судоку без помарок?

– Уж явно не тогда, когда ты занес их в свой график, верно? – Он смотрит на нас, ожидая реакции.

– И в самом деле, – усмехается Виктор.

– Кстати, Виктор, спасибо тебе. – Джон достает из кармана куртки потрепанную книгу и протягивает ему. – Дожить до моего возраста, не прочитав Сола Беллоу, было бы непростительно. Черт побери, он знал толк в жизни. Подождите, я зачитаю вам отрывок… – Он листает книгу, пока не находит подчеркнутый ручкой абзац, и начинает декламировать: – «Реальность так сильна, ее методы так безмерны и ужасны, а замыслы так грандиозны… Вы создаете образ личности, способной существовать в этом мире. Вы изобретаете человека, который сможет противостоять этим ужасным иллюзиям…» – Он переводит дыхание и внимательно смотрит на нас. – Мы маскируемся, чтобы соответствовать. Но нам следовало бы задать себе вопрос: соответствовать чему?

Внезапно мне кажется, что я могу истолковать его взгляд: он старается понять. Понять, слушаю ли я, согласна ли с ним. Виктор хочет взять книгу.

– Не возражаешь, если я оставлю ее себе? – говорит Джон, забирая книгу назад. – Может, перечитаю.

– Без проблем. – Виктор бросает взгляд в сторону книжного магазина. – Фирма платит.

Он отпивает из протянутой Джоном бутылки и предлагает мне.

В последний раз я пила натощак на школьной вечеринке, а на следующий день Линда сказала, что ей пришлось увести меня оттуда прежде, чем из-за меня вызвали полицию. Оказывается, я собиралась танцевать на столе с закусками, утверждая, что являюсь реинкарнацией Кармен Миранды[29].

– Пить будешь? – настаивает Виктор.

Они вдвоем уставились на меня, и это начинает смущать. Я беру бутылку и делаю небольшой глоток, стараясь не касаться горлышка губами. Вино теплое и очень кислое. Я передаю бутылку обратно Виктору.

– Мне действительно пора.

– Колетт! – кричит он собаке, которая с азартом роет землю вокруг корней дерева.

После второго свистка собака бежит к нам, Виктор цепляет ее на поводок.

Вино усилило чувство дезориентации, у меня кружится голова, и я чувствую себя так, будто нахожусь в чужом теле.

– Жаль, что он живет на улице, – говорю я, имея в виду Джона, пока мы поднимаемся по каменным ступеням.

Виктор объясняет мне, что это его выбор – всегда находиться там, возле моста, на привычном месте. Он отвергает капитализм, посредственность, респектабельность, власть, статус-кво, благополучие, правила, тиранию мещанской жизни. Не хватает только столового серебра, этикета и свадеб, чтобы у меня закрепилось ощущение, что я слышу слова тети.

– Основная проблема в том, что у него много женщин, – заключает Виктор. – Но любит он только ту, которая его бросила.

Толпа у книжного магазина поредела.

Колетт спешит к хозяйке, которая выходит из зеленой двери со стопкой книг в руке. От Виктора я узнаю, что это Сильвия Уитмен, дочь Джорджа. Теперь, когда ее отец стар и болен, бразды правления магазином перешли в ее руки.

Я нахожу в себе смелость спросить ее на английском:

– Сюда случайно не заходила дама… в возрасте… которая искала девушку? Искала Оливу, то есть меня?

– Оливу? Какое красивое имя! – Она поправляет кудри. – Нет, насколько я знаю. Ты спрашивала у Майи?

Майя – это девушка с волосами цвета воронова крыла, сидящая за кассой. Она пришла на смену тому самому человеку, который утром чуть не переехал мне ноги велосипедом. Мою тетю она тоже не видела.

Я падаю на скамейку. Уже седьмой час, солнце не греет. Время моего пребывания в Париже сократилось вдвое, а я все еще одна. Я пересматриваю свои взгляды на Bagni Londra в Алассио – по крайней мере, там есть Бернардо. Он человек надежный. Сюрпризы делает только на дни рождения, и то предпочитает классику: букет красных роз в офис или поход в спа.

«Я тоже думаю, что это вишня! Скучаю по тебе», – пишу я ему.

Отец тоже отправил мне сообщение.

Как дела в Париже? Сегодня я помогал маме по дому. И как вы только справляетесь вдвоем с этими матрасами? Они же весят целую тонну!

Отец помогает матери по дому? Если бы я не увидела это написанным черным по белому, ни за что бы не поверила. И потом, отец никогда мне не пишет.

– Думаю, твоя встреча накрылась. – Виктор протягивает мне банку пива, из которой он уже сделал несколько глотков. – Но технически время еще есть: мы закрываемся в десять.

Я читала, что при поцелуе передается около восьмидесяти миллионов бактерий. А если пить из одной банки – кто знает?.. Страшно-то как.

– Да ладно, – говорит он, заметив мои сомнения, – алкоголь убивает все микробы.

Под «выходными» можно также понимать воскресенье. Может, тетя имела в виду завтра? Если бы она забыла это уточнить, я бы не удивилась.

Я спрашиваю у Виктора, не знает ли он какой-нибудь отель поблизости, хотя я вряд ли смогу позволить себе отель в центре Парижа. Я потратила почти всю свою месячную зарплату на покупку немецкой тестомешалки.

– Так ночуй здесь, в магазине. – Он пожимает плечами, как бы говоря: логично же. – Платить тебе не придется, но ты должна спросить у Сильвии, можно ли остаться на ночь. И сделать это надо сейчас. Просто завтра утром тебе придется вместе с нами открыть магазин и в качестве компенсации за ночлег отработать двухчасовую смену.

Оказывается, он живет тут не один: кроме него есть еще два артиста и девушка – студентка Сорбонны. Я интересуюсь, куда же помещаются кровати, и Виктор сообщает, что их нет.

– Слушай, давай доверимся печенью с предсказаниями. – Достаю одно печенье, разворачиваю, разламываю, достаю записку. «Есть лучший мир, но цена его слишком высока».

– Ну и? – спрашивает Виктор.

– Наверное, это бракованная упаковка.

Сильвия Уитмен только что вышла на улицу с холщовой сумкой в руках.

– Эта девушка хотела бы остаться здесь на ночь, – говорит ей Виктор.

Она поворачивается к нам с таким видом, будто мы отвлекли ее от важных мыслей, и жестом приглашает следовать за ней в магазин антикварных книг. Пока она возится с бумагами за столом, я кратко излагаю ей свою ситуацию.

– Значит, твоя тетя не пришла?

– Именно так.

– Ну конечно ты можешь остаться.

Я должна буду помочь ребятам закрыть магазин сегодня вечером и завтра утром открыть, а потом два часа поработать. Каждый, кто живет здесь, читает каждый день по книге. Это правило придумал ее отец. Виктор мне все объяснит. Она доброжелательно улыбается, как будто спрашивая: «Что-то еще?»

Я хочу сказать, что никогда в жизни не прочитывала книгу за день.

10

Юлия – очень худая немка с живыми карими глазами. Она много лет занималась балетом, это видно по ее позе, да и в целом это первое, что она о себе рассказала. В прошлом она даже была артисткой цирка.

– Какого рода артисткой? – спрашиваю я. – Вроде тех, кто балансирует на слонах или…

– О, нет! – Ее лицо темнеет. – Цирк был без животных.

Она сидит на земле, раскинув тонкие, как у паука-сенокосца, ноги.

– Ну конечно. Я и сама никогда не ходила в цирк с животными, – спешу я ее успокоить. – Они меня пугали. На самом деле меня пугали даже клоуны.

Она смеется, дергая Бена за рукав.

– Ты слышал? Она боится клоунов.

Бен – высокий мускулистый здоровяк, со светлой кожей и добрым взглядом. Он разговаривает с Виктором. Он шотландец, и я едва могу его понять.

Самая большая комната второго этажа – библиотека. Книги, украшающие стены, не продаются. Зато каждый живущий здесь может взять их почитать.

Юлия и Бен вернулись как раз к закрытию магазина. Затащили внутрь экспозиционные стенды, разложили по местам лежащие на полу книги, опустили большие створки уличных стеллажей. После того как мы закрыли кассы и перевернули вывеску у входа с «Come in! We are open» на «Sorry! We are closed», Виктор выключил свет.

– И что, мы будем сидеть здесь в темноте? – прошептала я ему.

– Не-а, наверху мы можем делать что хотим, – ответил он и, взяв меня за руку, повел наверх через заваленные книгами комнатушки.

У него шершавая кожа. Я стараюсь держать его руку некрепко, чтобы он не расценил мой жест неправильно. Очевидно, он отлично знает это место, потому что нам удалось ни обо что не споткнуться.

– Цирк с животными пора оставить в восьмидесятых, – говорит Юлия. – У меня была другая работа. А теперь я хочу быть актрисой, но в физическом театре.

– В физическом театре?

– Ты слышала о школе Лекока[30]?

Ее акцент так сильно отличается от акцента Виктора, который, в свою очередь, отличается от акцента Бена, который, опять же, отличается от акцента Сильвии Уитмен, что у меня создается ощущение, будто я прохожу устный текст Кембриджского экзамена высшего уровня. Мы в Париже, но здесь словно представлен срез всего мира, этакий Ноев ковчег. Ты поэтому выбрала этот город, тетя Вивьен?

– Это театральная школа, – объясняет мне Юлия. Ее тон такой же живой, как и взгляд, но надтреснутый голос навевает мысли о кристаллах льда, покрывающих зимой лужайку. Чтобы я лучше поняла, что такое физический театр, она предлагает пойти с ними в понедельник на постановку «В ожидании Годо». Но мне уезжать уже завтра.

– Tant pis[31], – говорит Юлия, вставая с легкостью колышемого ветром листка. – Пойду готовить ризотто! – И исчезает за дверью, ведущей на общую лестницу.

Я не сказала ей, что когда-то тоже интересовалась театром, но все же не на таком продвинутом уровне, чтобы знать о Лекоке.

Доступа к кухне в квартире Джорджа Уитмена на верхнем этаже у перекати-поля не было, но Юлии и Виктору удалось получить у Сильвии разрешение.

Поднимаясь по общей лестнице, мы останавливаемся на первом этаже, где в стену встроена кладовая с навесным замком. Внутри пыльно, и все завалено походными рюкзаками. Мы ставим туда мой чемодан, и, прежде чем закрыть дверь, я переобуваю туфли.

В действительности кухня в квартире Джорджа представляет собой не до конца обустроенный угол: она расположена в центре коридора, ведущего в прихожую, за которой находятся ванная комната и спальня хозяина. Хозяин дома прикован к постели, и его не следует беспокоить. Мысль о том, что, пока мы болтаем в холле – он же гостиная, – Джордж лежит в темноте и страдает, вызывает у меня тревогу.

– Мы уверены, что ему ничего не нужно? – спрашиваю я.

Бен идет проверить – он ни в чем не нуждается.

Что я делаю здесь, в забитой книгами квартире легендарного владельца легендарного книжного магазина в центре Парижа, с этой группой неизвестных молодых людей, которые напоминают мне банду потерянных детей из книги «Питер Пэн»? Думаю, я могла бы предложить им что-нибудь из китайских снеков в качестве благодарности, а еще потому, что уже больше десяти часов, а ризотто все еще не готово. Но я стесняюсь. Они все моложе меня, говорят о людях, которых я не знаю, и мне непонятны их шутки… Я стою у окна, из которого виден вход в магазин, и смотрю вниз в надежде заметить тетю. Но она все не идет.

Бернардо еще в Алассио. Он пишет мне, что они собираются на ужин и что он позвонит мне позже. И тут до меня доходит, что мой сотовый почти разрядился, и примерно в ту же секунду я вижу свое зарядное устройство в руках Вероники, которой одолжила его вчера в офисе. Она не вернула мне его! Я в этом почти уверена. Роюсь в сумке – так и есть. Я осмеливаюсь спросить, нет ли у кого-нибудь такого же, как у меня, зарядного устройства для телефона.

– У меня и мобильника-то нет, – говорит Бен.

– Мой сломался, да и то это был не смартфон, – отзывается Юлия с кухни. – Спросим у Оушен, когда она придет. – Девушка убирает волосы назад двумя пальцами.

Юлия красива какой-то неправильной, интересной красотой. Высокие скулы и впалые щеки подчеркивают раскосый разрез глаз. Если бы не губы в форме сердечка, она была бы похожа на Лорен Бэколл[32]. Я хотела бы двигаться с такой же легкостью, не одергивая себя то и дело.

– У меня вот что есть! – восклицает Виктор, вытаскивая из кармана старенькую «нокию». – Если хочешь, можешь попросить позвонить тебе на этот номер.

Откровенно говоря, это очень кстати: мне не хочется признаваться Бернардо, что тетя Вивьен так и не появилась, да и лгать я тоже не хочу. Пишу ему, что забыла зарядное устройство, и на всякий случай отправляю ему номер Виктора. Аналогичное послание я посылаю своей матери.

– У тебя деньги есть? – спрашивает Виктор. Он надел клетчатую шерстяную куртку, чтобы пойти с Беном в магазин, они хотят купить еще бутылку для Джона. Я спрашиваю, уверены ли они, что спиртное пойдет ему на пользу.

– Боже, только не говори мне, что ты католичка! – смеясь, восклицает Виктор.

Все смотрят на меня, и я чувствую, как горят щеки. Я протягиваю ему десять евро, надеясь отвлечь внимание. Сработало.

– Этих денег хватит нам на неделю, – говорит Виктор в знак признательности.

– Вообще-то католики пьют вино, – замечает только что вошедшая девушка. У нее криво подстриженная черная челка и большие очки в темной оправе.

Это Оушен.

– Вообще-то подарки делают для того, чтобы воплотить в жизнь чужие желания, – отмечает Виктор, – а вовсе не для того, чтобы навязать свои. Иначе какой же это подарок?

Когда они возвращаются, я прошу его проверить, не звонил ли кто. Звонков нет. Мой телефон разрядился.

За исключением техасского акцента, Оушен во всех отношениях соответствует образу ученой. Помимо очков, на ней мешковатые брюки и футболка под дырявым свитером, и она знает все на свете. В обычных условиях я бы не стала предлагать ей хрустящий острый горошек, но не сегодня. Она, не моргнув глазом, зачерпнула пригоршню и отправила в рот. Сидя рядом со мной на полу библиотеки, она объясняет мне разницу между различными церковными конфессиями: католической, православной, протестантской, методистской, адвентистской седьмого дня и церковью Иисуса Христа святых последних дней, членов которой, если я правильно поняла, называют мормонами. Отчасти из-за акцента, отчасти из-за за того, что рот у нее набит горошком, я с трудом разбираю ее речь, но не осмеливаюсь попросить ее повторить.

К счастью, нашу беседу прерывает Юлия, ставя кастрюлю с ризотто на пол в центре комнаты.

– Я не нашла чистой посуды. Нам придется есть прямо отсюда. – Она раздает всем вилки.

Комбинезон ржавого цвета и пожелтевшая шелковая блузка идеально вписываются в антураж книжного магазина. По стилю одежды они все здесь гармонируют друг с другом. Я чувствую себя нелепо в деловом костюме и кроссовках. Как будто ошиблась эпохой.

Я набираю полную вилку ризотто. Юлия смотрит на меня выжидающе, и мне не хочется ее разочаровывать.

– М-м-м, – улыбаюсь я, – очень вкусно.

Немного острого перца здесь бы не помешало. Я думаю о перцовом баллончике: интересно, можно ли его использовать в качестве приправы к еде? Наверное, лучше не стоит.

Ризотто упало в мой желудок, как гранитная глыба. Ощущение сытости продержится до завтрашнего утра. Я пытаюсь расслабиться, слушая, как другие обсуждают Анаис Нин и Генри Миллера. Я догадываюсь, что это авторы, которые когда-то посещали этот магазин.

– Анаис лучше, – горячо возражает Юлия. – Ее задвинули на второй план только потому, что она женщина.

Бен не согласен.

– Они работают в разных жанрах: она создает вымышленные эротические рассказы, он пишет о жизни… Хотя, надо отметить, его жизнь была полна эротики.

Юлия в ответ бросает в него книгу.

– Анаис тоже рассказывает о своей жизни в дневниках. Вы ничего об этом не знаете. А хотите, скажу почему? Потому что она женщина и вы ее не читаете. Вы больше доверяете своему старику Генри. А на самом деле она гораздо более талантлива.

– Я считаю, что никто не пишет о сексе так, как Дэвид Герберт Лоуренс, – говорит Оушен.

Все смеются, и я не понимаю почему.

Я боюсь, что они начнут интересоваться моим мнением. Не хочу признаваться, что совсем не знакома с произведениями этих авторов. Мигрень накатывает и отступает – если бы я сейчас была одна, то закрыла бы глаза и прилегла на одну из скамеек.

Они легко и просто приняли меня в свою компанию. Обычно перед тем, как влиться в коллектив, кандидат проходит тестирование. Чтобы включиться в разговор с коллегами возле кофейного автомата, мне пришлось сначала доказать, что если я и не умна, то, по крайней мере, не глупа и к тому же обладаю чувством юмора.

Я занималась изучением Фабри Фибра[33], Pacha di Ibiza[34], полуперманентного лака для ногтей, систем распознавания речи, разницы между гигабайтами и мегабайтами, «Анатомии страсти». И хотя мне нравятся Де Андре, Леонард Коэн и классическая музыка, я выучила наизусть песни Леди Гаги, поэтому, когда они звучат по радио, могу подпевать и не казаться инопланетянкой.

Мне приходилось прилагать усилия даже с Бернардо: я всегда старалась говорить мало и никогда ему не перечить, делать вид, что интересуюсь его жилищными исками, и не будить бессонными ночами; он до сих пор уверен, что я ненавижу сливки и что шелковистые волосы и персиковый цвет лица у меня от природы.

Я смотрю на свою левую руку: помолвочное кольцо на тонком безымянном пальце выглядит непропорционально огромным.

– На твой телефон никто не звонил? – спрашиваю я Виктора.

Высвечивается пропущенный звонок с номера, которого нет в его адресной книге. Это Бернардо! Я хочу поговорить с ним. Даже если мне придется признаться, что тетя так и не появилась. Хочу поговорить, потому что я была неправа в своем упрямстве и мне не следовало уезжать. Я в Париже, но она не пришла. Уже почти полночь, я сижу на полу книжного магазина с четырьмя гораздо более образованными, чем я, молодыми людьми, и мне нечего предложить им, кроме горстки хрустящего горошка и нескольких печений с предсказаниями.

Виктор разрешает мне перезвонить, но при первом же звонке выясняется, что на его телефоне отрицательный баланс.

– Могу я подержать его у себя еще немного? – спрашиваю я, сжимая старую «нокию». – Может, мне перезвонят.

Я кладу телефон на колени экраном к себе. Позвони, позвони, умоляю.

«Это очень важно», – сообщила Вивьен в записке. Но если это так важно, почему же ее до сих пор нет?

11

Уже за полночь, но Джон сидит на своем обычном месте. Юлия предложила навестить его, и все сразу согласились. Хоть я и была совсем измотана, но признаться, что все, чего мне хочется, – это поспать, не смогла. К тому же я понятия не имею, как в этом книжном все устроено. Где, например, можно прилечь? Да и мне в целом не нравится идея остаться здесь одной: не то чтобы мне страшно, но все же пустой магазин совсем не похож на дом. Тем более на мой дом.

– Пить будете? – спрашивает Джон, передавая Оушен бутылку.

В этот раз я тоже сижу на земле. Перспектива возвышаться над всеми была еще хуже, чем явиться на работу в костюме а-ля «я только вылезла из-под моста». Сделав глоток, Оушен протягивает мне бутылку. Не прикоснувшись к содержимому, я передаю ее Виктору.

– Так что, кто из вас читал Сола Беллоу? – начинает Джон угрожающим тоном.

Все молчат.

– Так значит, вы просто кучка олухов!

– Да ты сам только что о нем узнал, – замечает Виктор.

– Да, но в моей жизни было много других занятий. Я, например, был солдатом. Вы когда-нибудь служили?

Он смотрит на Юлию, ожидая ответа, – та смеется, качая головой. Она надела слишком большую для нее вельветовую куртку на меховой подкладке и сидит, прижавшись к Бену, который приобнимает ее за плечи.

– Я даже был женат, – добавляет Джон.

Виктор закатывает глаза.

– Да знаем мы, знаем.

– И вообще, – Джон вскакивает на ноги, – почему, как только я собираюсь что-то сказать, ты вечно меня перебиваешь? Вы, гунны, нас погубили. Мы были развитой цивилизацией культурных и утонченных людей: говорили на латыни, строили водопроводы, мы изобрели правовую систему… Потом с севера пришли они – и все, до свидания. Все кончено. Нам пришлось говорить на языке деревенщин, красить волосы в розовый цвет и есть пиццу с гранатом. Это колыбель цивилизации. Да поймите вы наконец, иначе так и будете до конца дней сидеть с приклеенной к джипу задницей, покупая антидепрессанты в аптеках драйв-ин[35]. Да, Оушен, с тех пор, как ты рассказала мне про аптеки драйв-ин, я перестал спать ночами.

Я смеюсь, пытаясь представить, как выглядит пицца с гранатом.

– Я хотел бы напомнить тебе, что ты австралиец, – говорит Бен. – Если уж на то пошло, ты не строил никаких водопроводов и не изобретал законов. Твои предки танцами вызывали дождь, всунув в нос костяные палочки.

– Как мило! Австралиец, я? Подумать только! Да, я там родился. Случайно. Можете ли вы представить себе, какую сортировку приходится совершать нашему Господу каждую секунду со всеми появляющимися на свет младенцами? Он просто запутался! Кто сказал, что Бог совершенен? Мы же созданы по его образу и подобию, помните об этом, кучка невежд. Вы хотя бы Евангелие читали?

– Она читала. – Виктор показывает на меня. – Она итальянка.

– Я? – Я чувствую пульсацию в висках.

– Ты действительно прочитала Евангелие или только думаешь, что прочитала? – спрашивает меня Джон. Теперь я слышу его австралийский акцент.

Он делает большой глоток. К счастью, этот вопрос не требует ответа. Джон сам уже все решил. Он решил, что ответ отрицательный. Он вещает, что слово Господне кристально ясно и настолько просто, что на протяжении веков его истолковывали неверно. Уж он-то знает, ведь он сам не так давно обратился в веру. Я пытаюсь спросить, что же его заставило уверовать, но Оушен толкает меня локтем.

– Не обращай внимания, – шепчет она.

Джон меня не услышал. Он слишком увлечен своей речью.

– Ну чего вы там застыли, пейте! – восклицает он, передавая бутылку. – Так на чем я остановился? Ах да. Так вот: если раньше мне хотелось рассказать вам о том, что я был женат, то теперь уже не хочется. Это, между прочим, Виктор, из-за тебя. Давайте уже помолчим, потому что у дикарей так водится: говорить много, но при этом ничего не сказать. Давайте не будем углубляться в дебри, оставим рассказы в покое, не будем ничего передавать потомкам. Давайте вообще перестанем читать! Когда ты достигнешь моего возраста, Вик, то поймешь, какой багаж тебе придется нести. И это не значит, что ты сможешь сдать его в камеру хранения и уйти. Нет, дорогой, этот груз будет с тобой всегда.

Бутылка вернулась к нему.

– Ты был женат? – Я спрашиваю не для того, чтобы оживить дискуссию, а потому, что знаю, каково это – хотеть что-то сказать, когда тебя никто не слушает.

– Да, на Мелани. – Он грустнеет. – И она ушла. Я не заслужил такого. Это было… Это было для меня слишком, вот и все.

Неожиданно Джон встает, делает несколько неопределенных шагов по кругу, и я замечаю, что он хромает. Он лезет в чемодан, на котором сидел, и достает еще одну бутылку. У него на лице написано такое страдание, что мне хочется его обнять. Он садится, пытаясь открыть ее. Это одна из тех бутылок с завинчивающейся крышкой.

– А ты что делаешь в Париже? – спрашивает он меня. – Выглядишь испуганной.

– Все из-за моей тети.

Я пытаюсь объясниться, используя как можно меньше слов. Все смотрят на меня, пот стекает по спине, так что блузка прилипает к коже. Английский моментально вылетает у меня из головы.

Едва Джон слышит имя моей тети, его осеняет. С волнением участника телевикторины он называет ее фамилию:

– Вилла Вивьен.

Я делаю глоток и задерживаю дыхание: напиток обжигает мне горло.

– Мы не виделись с ней много лет, – говорит он, тщательно подбирая слова. – После того как Мелани ушла, я несколько месяцев гостил в ее доме, она поставила меня на ноги.

Гостил в ее доме?

– Ты знаешь ее адрес? – спрашивает Виктор.

– Рю Принцесс, двенадцать, – отвечает он не задумываясь. – Как я могу забыть?

Все мое тело напряглось. Я ликую: значит, она не сменила адрес! Впервые с моего приезда дела налаживаются. Если она не появится завтра утром, я знаю, где ее искать.

Мы возвращаемся в «Шекспира и компанию» к трем часам ночи. Так допоздна я не засиживалась со времен лицея. Юлия и Бен держатся за руки, Оушен едва волочит ноги – похоже, она уже спит.

Оушен занимает диван в фортепианном зале на втором этаже, рядом с библиотекой. Бену и Юлии достается кабинет – отделенная от библиотеки небольшая комнатка на втором этаже, с ванной и ключом.

– А мы устроимся здесь, – говорит Виктор, взбираясь на диванчик в детской зоне на втором этаже рядом с лестницей, чтобы вытащить из ниши за занавеской два поролоновых матраса. – Положим их на пол.

Прямо на пол? Значит, он не врал. Я вспоминаю первую и единственную ночь, проведенную в нейлоновой палатке бойскаутов. Несмотря на исходящий от ног запах, я была счастлива. В походе за грибами мы помечали стволы деревьев швейцарским ножом, чтобы не сбиться с пути. Вечером мы жарили на костре воздушный зефир, а скаут-лидер рассказывал нам истории американских индейцев. Я уже было почувствовала себя кабскаутом[36], но родители забрали меня: им стало известно, что одного из старших мальчиков укусила гадюка. Никогда мне не стать Волчонком. Никогда я не научусь строить дом на сваях, не освою ни одной из уже таких желанных специальностей[37] – повара, астронома, актрисы, переводчика или гида по побережью, и не видать мне значка на униформе.

В этом заснувшем крепким сном магазине, больше похожем на игрушку викторианской эпохи, нет ни медведей, ни змей. В худшем случае – пара библиотечных мышей. Но мне приятно думать, что это мой реванш. Моя первая в жизни ночь приключений.

Я быстро пробираюсь в ванную при кабинете и натягиваю ночную рубашку, хотя, по правде сказать, мне за это немного стыдно: кроме Оушен, переодевшейся в пижаму с Микки Маусом, все остальные легли спать прямо в уличной одежде. Я достаю из чемодана беруши и маску для сна, но, так как спать мне уже не хочется, захватываю с собой и офисную папку. Собираю волосы в хвост и, чтобы они не слишком засалились, заправляю их за воротник ночной рубашки. Закрывая чемодан, я с изумлением замечаю сверток из китайской газеты. Как я могла про него забыть! «Возьми с собой подарок, но не открывай его, пока не приедешь на место». Я уже здесь, и мне следовало распаковать его несколько часов назад. Внутри могло быть объяснение, но об этом я не подумала. Ногтем приподнимаю клейкую ленту в надежде получить хоть какие-то хорошие новости. Скотч легко отрывается, газета падает на пол, а у меня в руках остается пара новых простыней.

– Что за… – Но возглас застревает у меня в горле.

Тетя знала, что я буду ночевать здесь? Она приедет завтра?

Мысли скачут по кругу. Простыни пахнут клубникой – и пока это все, что мне нужно.

Виктор положил наши матрасы в детской зоне. Не знаю, почему он так любезен со мной. «Будьте гостеприимны с незнакомцами, любой из них может оказаться ангелом», – вижу я надпись над проемом в стене, ведущим в библиотеку.

– Девиз этого места, – вполголоса поясняет Виктор.

Интересно, по их мнению, я ангел? Если так, тогда понятно, почему мне предложили ризотто и матрас. Интересно, позволили бы мама с папой моему брату стать бойскаутом? Тогда он смог бы научить меня каким-нибудь фокусам и, возможно, мы вместе построили бы домик на дереве для игры в прятки. Я вспоминаю его фотографию, которая стоит у нас на полочке в гостиной. Невинная, счастливая улыбка. На чердаке хранится коробка с его вещами: в ней одеяльца, мягкие игрушки, соски, книжки. Матери так и не хватило духу их выбросить. В детстве я часто открывала эту коробку и доставала один за другим лежавшие там предметы в тщетной попытке понять, что же творилось в голове маленького ребенка, который идет жизни навстречу, совершенно не представляя, что его ждет. Иногда я брала что-то из коробки и прятала в ящике тумбочки. Куда же он ушел, мой брат?

Я сворачиваюсь калачиком на чистых простынях, пытаясь поудобнее устроиться в их мягких объятьях.

– Как думаешь, здесь водятся мыши?

– Не волнуйся. – Голос Виктора уже немного охрип от сна. – Все мыши остались снаружи, у реки.

Я представляю себе Бернардо в его образцово-опрятной квартире, где на стуле в углу спальни лежит аккуратно сложенная одежда, температура в комнате регулируется термостатом, а на прикроватной тумбочке стоит стакан воды. Если бы я была там, то ворочалась бы рядом с ним под простыней, в объятиях матраса, умирая от голода и стараясь не касаться его, чтобы не потревожить. И считала бы минуты, глядя на цифровой будильник, проецирующий время на стену, и размышляя, попытаться ли бесшумно достать из сумки и развернуть пачку печенья.

А потом я заснула, и мне приснилось, что тетя Вивьен задолжала кучу денег банде китайских мафиози и попала к ним в плен. Но вместо того, чтобы требовать выкуп, они заставили ее решать огромную головоломку-судоку вместе с Генри Миллером и Анаис Нин.

Я просыпаюсь с невыносимым желанием заплакать. Что же случилось с моей тетей?

Воскресенье

12

Прежде чем надеть берет и направиться к двери, Виктор бросает быстрый взгляд на карту, лежащую на кассовом аппарате.

– Идем! – говорит он мне, не оборачиваясь.

Воздух чист, над Парижем светит солнце, и на небе ни облачка. Лапшу быстрого приготовления с овощами и тофу мы ели прямо из упаковки, не отрывая взгляда от входа в магазин. Тетя Вивьен так и не появилась.

Утром Сильвия Уитмен разрешила мне принять душ в квартире Джорджа. Сами перекати-поле получили это разрешение совсем недавно – до этого им приходилось ходить в общественные бани.

В душе, а точнее, в стенной выемке под кабинку, было холодно. Я достала шампунь, кондиционер и маску для волос, которую наношу по воскресеньям, но быстро одумалась: пятнадцать минут с мокрой головой в этой ванной – и бронхит обеспечен. В душе обнаружился только основательно потертый кусок марсельского мыла. К счастью, у меня с собой было мыло, стянутое из какой-то гостиницы. После первых секунд стало ясно, что вода теплее уже не станет, но жизненные силы ко мне все же вернулись.

Я спала мало и очень плохо. Виктор клялся, что матрас здесь ни при чем, по его словам выходило, что как только к нему привыкаешь, то он кажется удобнее любой кровати, более того – сон на полу полезен для спины. Уж не знаю, какая у него кровать, но лично я сплю на матрасе Supremo Benessere[38] высотой тридцать сантиметров, из дышащего бамбукового волокна, с пеной с эффектом памяти, пружинами карманного типа и натуральным латексом… Удобнее уж точно ничего не бывает!

На улице было уже довольно жарко, и я наспех натянула цветочное платье с рынка. Как давно мне не доводилось чувствовать себя так хорошо! Возможно, никогда в жизни. Я собрала волосы обычной заколкой-бантом.

Выходя из ванной, я подумала о Джордже Уитмене, лежащем в темноте соседней комнаты. Возникло искушение заглянуть туда и познакомиться с ним. Я внимательно прислушалась к звукам из-за приоткрытой двери, но было тихо. Зайти я так и не посмела.

Теперь я стараюсь не отставать от Виктора, который решительно движется по узким мощеным улицам, заполненным туристами. Сегодня он опять надел твидовый берет, и мне начинает казаться, что развязанные шнурки – это его стиль. Еще я узнала, что ему двадцать четыре года, хотя выглядит он моложе.

Мы попросили Чарли, приезжавшего вчера на велосипеде бородатого рыжеволосого книготорговца, предупредить нас, если вдруг какая-нибудь пожилая женщина будет спрашивать обо мне или ждать возле магазина.

Когда мы пересекали площадь Сен-Мишель, Виктор взял меня за руку. Мне бы, конечно, лучше ее убрать, но мне нравится, как он тянет меня за собой. К тому же вся толпа движется в противоположном направлении, и если я вдруг зазеваюсь, то рискую потерять Виктора из виду. Мы выходим на пересечение улиц Сен-Андре де Ар и Бюси.

Я узнаю один ларек: здесь я впервые попробовала блинчик сюзетт с тетей Вивьен и научилась грассировать звук «р»!

«MeRci, Monsieur, meRci, Monsieur, meRci, Monsieur»[39], – заставляла повторять меня тетя до тех пор, пока я не достигла должного результата. На самом деле у блинов был вкус апельсина и ликера, который мне совершенно не понравился, но мое разочарование натолкнуло тетю на кое-какую мысль. Чтобы развить мой вкус, мы совершили экскурсию по городу и попробовали все знаменитые французские десерты в самых известных парижских заведениях. За один только день я отведала пирожные «макарон», «мадлен», «сент-оноре», «канеле де Бордо», «Париж-Брест», «пти-шу», пирог лимонный, королевский, «тарт татен», «религиозные» сладости и эклеры… Результатом этих чревоугодий стала сильная боль в желудке и чувство удовлетворения у моей тети: я выразила желание стать кондитером.

Она подарила мне огромную, размером с Библию, книгу рецептов на французском языке, чтобы всякий раз во время ее приездов мы готовили что-нибудь вместе. Мы месили бы тесто, пекли, украшали и дегустировали классику французской кухни, и к совершеннолетию я бы полностью освоила азы профессии. И если раньше я представляла себя героиней фильма про Белоснежку, в белом колпаке, с волшебной палочкой, готовящей идеальные десерты при помощи оленей и птиц, то тогда я обнаружила, насколько на самом деле сложно кулинарное искусство. Но вместе с тем я также осознала, насколько оно мне нравится.

«Это будет похоже на пир Бабетты!»[40] – щебетала тетя. Но все мои мечты рухнули в июне 1994 года, когда родители запретили мне поступать в школу гостиничного бизнеса. Неужели я действительно хочу прожить такую жизнь? Просыпаться на рассвете, возиться с постоянными причудами клиентов и при этом зарабатывать гроши? Носить одежду 52-го размера?

Конечно нет. Поэтому мне остается восхищаться кулинарным искусством лишь со стороны.

Мы пересекаем бульвар Сен-Жермен, выходим на улицу Дю-Фур и поворачиваем налево.

Рю Принцесс – узкая улица с красивыми домами и бутиками за яркими витринами. Сердце бьется в ритме крещендо. Мне кажется, что Вивьен сейчас выйдет из дома в соломенной шляпе не по размеру и с плетеной корзиной в руках, из которой торчит багет, а внутри немного сыра, ветчины, винограда и бутылка розового вина. В точности как двадцать четыре года назад, когда она повезла нас на пикник в Венсенский лес, потому что у нее был период авторского кино и она только что посмотрела «Загородную прогулку» Ренуара.

– Вилла? – спрашивает Виктор, читая фамилии на домофонах.

– Звони!

Виктор нажимает на звонок. Ничего не происходит.

– Попробуй еще раз, – прошу я.

Я отступаю на несколько шагов, чтобы посмотреть на окна. Квартира находится на верхнем этаже, в помещении для горничной.

В тетиной квартире тесно, как в лодке, поэтому мы с родителями, когда приезжали в гости, всегда ночевали в гостинице. Окна закрыты, но стекла кажутся чистыми, а с балюстрады все еще свисает красная герань.

Из домофона не доносится ни звука. Виктор предлагает немного прогуляться и попробовать зайти позже. Пока можно выпить кофе в «Кафе де Флор»[41], как это делали Аполлинер, Симона де Бовуар, Пикассо и Жак Превер.

Я следую за ним вприпрыжку через квартал Сен-Жермен. Улицы заполнены туристами и семьями. День душный, почти летний. Вывеска «Кафе де Флор» выделяется среди утопающих в зелени висячих ваз с цветами. На веранде расставлены круглые столы с красными и белыми соломенными стульями; внутри же все оформлено по стандартам парижских кафе: мягкие красные диваны, столы из красного дерева и настенные лампы в стиле ретро; посетители – в основном туристы, парочки на первом свидании, мужчины и женщины, сидящие над раскрытыми газетами, и романтики, пишущие что-то в блокноте.

Я представляю себе Генри Миллера и Анаис Нин, сидящих за одним из этих столиков, и вспоминаю вчерашние разговоры об их теории свободы: они всегда были верны себе, ничего не планировали, писали о том, что чувствовали, при этом рискуя потерять все, что имели. «Если ты сделаешь так, как велит внутренний голос, и ошибешься, – сказала Юлия, – то, по крайней мере, будешь знать, кого винить».

Я выбираю небольшой столик у стены, но Виктор хватает меня за руку прежде, чем я успеваю сесть.

– Это стоит бешеных денег! С ума сошла? Закажем кофе навынос.

Официант в галстуке-бабочке с надменным видом подает нам кофе в одноразовых стаканчиках. Он даже не желает нам bon courage…

Мы следуем по улице Бонапарт в сторону Сены, когда я вдруг замираю посреди тротуара: перед нами магазин пирожных «макарон», куда водила меня тетя. Его витрина напоминает гостиную Марии-Антуанетты: пирамидки сладостей пастельных тонов возвышаются на стеклянных подставках среди расписанных вручную коробок. Если бы тип моей фигуры не был яблоком или грушей и я бы не решила сесть на диету по биотипам, до сих пор не зная точно, в чем она состоит, я бы зашла туда и перепробовала все на свете.

– Что такое? – Виктор смотрит на меня с недоумением.

– Не хочешь «макарон»?

Он пожимает плечами, будто ему все равно. Тем лучше. Я собираюсь с духом и прохожу мимо. И вообще, я сама умею готовить эти пирожные… Но все же, насколько мои отличаются от оригинала? Мне ни разу в жизни не довелось это проверить. А сейчас они прямо передо мной и…

– Ладно, давай. – Виктор тянет меня за руку. – Зайдем, как богачи, и оставим здесь все деньги.

У него такое вдохновенное лицо, как будто он собирается совершить какое-то великое дело.

– Ну пошли же, – настаивает он. – Я вижу, что тебе это важно.

– Мне важно?..

Мои щеки краснеют, будто кто-то накрыл их горячей тканью, но Виктор уже тянет меня внутрь, и я даже не успеваю упомянуть о диете.

– Это научный эксперимент, – шепчу, просто чтобы внести ясность. – Я много лет учусь готовить «макарон», поэтому мне нужно провести техническую экспертизу.

Запах сладостей пьянит меня. Я смотрю на идеальные пирожные за стеклом… Ваниль, карамель, шоколад, дыня, фисташки, лакрица, бергамот… Если вдруг начнется война, заприте меня в кондитерской.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спрашивает нас девушка за стойкой.

– Нам по два каждого вкуса, – говорит Виктор, не советуясь со мной. Он поворачивается ко мне: – А потом съедим их на мосту Искусств.

– Тогда вам нужна коробка «престиж», – сообщает нам продавщица. Она показывает нам большую расписную упаковку и начинает складывать туда пирожные.

Двадцать четыре «макарона» обойдутся нам как ужин в ресторане. И мы собираемся попробовать их все! Я чувствую, как мои щеки снова начинают гореть. Все! Я втягиваю живот и выпрямляю спину. Единственный способ заставить замолчать голос моей матери – пообещать себе, что это навсегда останется тайной. Оплатив, я доверяю элегантный пакет Виктору. Принять наш позор на себя придется ему.

– Мы совершили творческий акт! – восклицает он, когда мы выходим на улицу. – Такие как мы ставят под сомнение само существование и превращают жизнь в произведение искусства.

Я не понимаю, что он имеет в виду и почему он вообще сказал «такие как мы». Как бы мне этого ни хотелось, но мою жизнь сложно назвать произведением искусства, если только не считать талантом покупку водорослей и арахиса в кокосовой глазури в азиатском супермаркете.

Мост Искусств – это пешеходный мост, соединяющий Академию изящных искусств с Лувром. Как и многие другие похожие на студентов молодые люди, мы сели на землю, поставив коробку «макарон» перед нами.

Как-то я проболталась Манубрио, что боюсь высоты. Она сказала, что такой страх называется акрофобией. По ее мнению, это могло свидетельствовать о том, что моя жизнь слишком определенна и что я всячески стараюсь не подвергать себя риску, например я никогда не говорю того, что на самом деле думаю. Лечение тут простое: не следует гнать от себя страх – его нужно просто принять. Держаться на гребне волны, балансируя на доске для серфинга. К примеру, потихоньку подходить к офисному окну и наконец глянуть вниз. Выйти на террасу последнего этажа. Если предоставится случай, сесть в самолет. Со временем сердцебиение и холодный пот должны исчезнуть. Мой офис находится всего на третьем этаже, но даже под пытками я бы не стала смотреть вниз. Еще не хватало, чтобы мне потом пришлось ползти к столу на карачках или ложиться на пол и кричать. Ну уж нет. Через несколько недель, для пущей правдоподобности, я заверила Манубрио, что ее инструкции возымели эффект и страх прошел. Я решила оставить его при себе.

Сейчас я смотрю на Виктора, чтобы взгляд ненароком не упал на текущую под нами воду.

– Ты готова? – спрашивает он, прежде чем поднять крышку коробки и достать безупречное пирожное.

Он берет шоколадное, я – фисташковое. Оно меньше и легче тех, которые делаю я, а две плотно прилегающие друг к другу меренги настолько воздушные, что моментально надламываются. Как на настоящей дегустации, я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться. Ганаш плотный, но тает во рту, он ласкает нёбо, а затем сливается с рассыпчатым безе – во рту остается мягкое насыщенное послевкусие. Как в те минуты, когда тетя внезапно обнимала меня, окутывая постоянно меняющимся ароматом: запахом талька, флердоранжа, индийского сандала.

Я перехожу от одного пирожного к другому, не переводя дыхания, пытаясь с закрытыми глазами угадать вкус.

– Так каков результат твоей технической экспертизы, шеф? – спрашивает наконец Виктор.

– Думаю, для описания этих «макарон» не хватит всех имеющихся в моем словарном запасе прилагательных.

– Какая ущемленная в правах категория. Мы должны создать комитет. Больше слов для пирожных «макарон»! Попирать их права недопустимо!

Он поправляет берет на голове.

– Значит, ты умеешь их готовить?

– Более-менее.

– Как это?

Как это? Мир останавливается, время меняет форму, расширяется, сворачивается. Тесто как бархатный покров, в который мне хочется закутаться. Я, как алхимик, преобразую материю. Как рассказать ему, что пребывание на кухне меня вдохновляет, чтобы это не прозвучало смешно? Что, когда пирог не поднимается или слоеное тесто крошится, я страдаю, будто это живое существо, растение со сломанной веткой, выпавшая из гнезда птица?

– Это приятно, – отвечаю я. – Но дома их никто не ест, поэтому я больше не готовлю.

– Жаль. А я бы ел.

Осталось только два пирожных, и наши пальцы соприкасаются, когда мы тянемся к ним. Я позволяю смущению утихнуть, а затем указываю на его телефон и спрашиваю, нет ли случайно каких-нибудь новостей от тети. Кажется, нет.

Сейчас воскресенье, вторая половина дня, у меня на совести двенадцать съеденных «макарон», а в придачу я имею слабый характер и почти наверняка конституцию по типу «груша». Я сижу на мосту, который, возможно, скоро рухнет, тетя продолжает держать меня в напряжении, и я волнуюсь. Чтобы как-то приободрить себя, я решаю поговорить о ней. И хотя Виктор меня ни о чем не спрашивал, начинаю рассказывать – к моему великому изумлению, на свободном английском. Он смотрит на меня спокойно – похоже, он не особо стремится к тому, чтобы разговор сфокусировался на какой-то теме, куда-то зашел, завершился. И тут я начинаю говорить о театре, да так, что не в силах остановиться. Рассказываю о спектаклях, которые смотрела, о своем увлечении сценой, почти равном увлечению кондитерским делом, рассказываю, что продолжала думать об этом даже после исчезновения тети, что практиковалась тайно и что после лицея пошла на прослушивание в Академию актерского мастерства, но меня туда не взяли.

Виктор слегка разочарованно кривится, однако небо не падает нам на головы, мост не обрушивается, воздух, которым мы дышим, все еще полон кислорода. Я призналась во всем и до сих пор жива. Только вот почему я призналась в этом именно ему?

– В общем, ты сдалась, – говорит он.

– Было бы глупо упорствовать.

– Не знаю. До какого момента упорствовать – глупо?

Мы молчим. Действительно, до какого момента?

– Однажды я посмотрел это слово в словаре, – говорит он. – Упорство можно толковать двойственно: как ригидную закостенелость и как настойчивость в достижении поставленных целей.

Вопрос в следующем: как нам понять, какие цели ставить? В этом деле я доверяла своему отцу. Разве наши родители не знают больше, чем мы? Они знают нас лучше, чем кто-либо другой, наблюдают за нами задолго до того, как мы понимаем, что находимся под присмотром. У них должно быть четкое представление о том, какой выбор для нас лучше. Мне хотелось спросить, согласен ли Виктор с этим, но что он подумает? Он моложе меня, но кажется гораздо более зрелым. Уверена, уж он-то делает выбор самостоятельно. А я – в тридцать лет все еще говорю о родителях! Как минимум он назвал бы меня католичкой. Кроме того, мне не хотелось упоминать брата.

– И что было потом? – интересуется Виктор.

Я стараюсь не обращать внимания на скрип деревянного моста, раздающийся всякий раз, когда кто-то проходит мимо. Стараюсь не думать о реке, текущей под нами, и моих скудных навыках серфинга.

– Я поступила на юридический факультет, чтобы стать адвокатом, как мой отец, но не сложилось. Поэтому я перешла на экономический факультет. А сейчас работаю в маркетинге.

Виктор говорит, ему жаль, что я оставила свои театральные попытки. Но я уверяю его, что и так счастлива.

– Ты? – Он смотрит на Сену под нами.

– В сентябре я выхожу замуж.

Виктор смотрит на мое кольцо.

– Такое большое, как глаз акулы-молота.

– Разве это называется не рыба-молот?

Выясняется, что рыба-молот – самая крупная разновидность семейства молотоголовых акул. Считается, что она видит лучше, чем другие акулы, благодаря расположенным по бокам головы глазам. На самом деле это происходит благодаря ампулам Лоренцини – особым органам чувств, с помощью которых она может улавливать излучаемые добычей электрические поля и даже находить спрятанных в песке скатов. Виктор несколько раз задается вопросом, не спрятан ли где-нибудь и у нас подобный орган, способный улавливать импульсы электрического поля сердец других людей. Он считает, такое возможно. Электрическое поле сердца самое мощное в нашем теле, объясняет он, в пять тысяч раз сильнее, чем поле мозга.

Мне всегда нравились подобные теории. И Виктор с его круглыми глазами, освещенными весенним солнцем, вдруг кажется мне красивым. Да, я нахожу его привлекательным, несмотря на то, что он забавный и у него непропорциональные, будто не до конца сформированные черты лица.

Я призналась ему в том, о чем никогда не говорила с Бернардо, сама не понимаю почему.

– В любом случае у тебя, должно быть, очень богатый парень. Он адвокат?

– Откуда ты знаешь?

– Ты же у нас эксперт по судоку: любишь, когда все логично…

– А ты? – спрашиваю я. – Какая у тебя семья?

Он пожимает плечами, запрокидывает голову, цокает языком.

– У меня нет семьи.

13

Весенний воскресный день, часы показывают три сорок пять. Мой отец, должно быть, сейчас работает в кабинете или что-то читает, сидя в велюровом кресле в гостиной. Мне хотелось бы спросить его, слышал ли он когда-нибудь об ампулах Лоренцини. Действительно ли у нас есть секретный орган, способный улавливать электрическую активность чужих сердец и даже «зарытые в песок» настроения?

Ощущал ли кто-нибудь энергию моего сердца? К примеру, вечерами в гостиной, когда я притворяюсь, что решаю судоку, хотя на самом деле представляю себя на краю пропасти, в которую хочется прыгнуть. Или в офисе, когда коллеги шутят и смеются возле кофейного аппарата, а мое единственное желание – провалиться под линолеум, чтобы только не встречаться с грядущим, в котором у меня не будет выбора. Или когда мать смотрит в тарелку и говорит, что не голодна. Если электрическое поле сердца на самом деле существует и мы способны его чувствовать, но при этом моего поля никто не ощущает, значит ли это, что я слишком глубоко закопалась в песок?

Почему мне всегда хочется казаться счастливой?

Я спросила бы у отца еще кое-что: где сейчас может быть моя тетя? Я бы призналась, что нахожусь здесь ради нее, если бы не знала, что он расстроится из-за этого надолго – может быть, навсегда.

– Попробуем еще раз? – спрашивает Виктор, уже держа указательный палец на дверном звонке.

На этот раз домофон издает свистящий звук.

– Bonjour, – отвечает кто-то.

Свист переходит в металлическое жужжание.

– Это Олива! – говорю я по-итальянски.

Вроде бы слышен голос, но ни интонации, ни слов разобрать невозможно. Дверь открывается. Мое сердце стучит все быстрее. Тетя! Мы здесь! Я толкаю дверь и решительно шагаю вперед.

Сырой дворик остался прежним: стены увиты плющом, а в углу, возле мусорных баков, припаркованы велосипеды. Я вспоминаю дорогу – и поворачиваю налево. Виктор следует за мной по неровным ступеням большой и скользкой каменной лестницы. Мы доходим до пятого этажа, сворачиваем в низкий покосившийся коридор и останавливаемся перед дверью квартиры. Она наполовину открыта.

Стук сердца отдается в ушах так сильно, что я не слышу слов, которые произносит Виктор. Когда дверь вдруг открывается полностью, мы видим на пороге высокого мужчину средних лет. Судя по чертам лица, он индус.

– Bonjour, – обращается он к нам с улыбкой.

Я объясняю ему по-английски, что ищу Вивьен. Вивьен Вилла.

– Вивьен! – Лицо мужчины озаряет улыбка, глаза ползут наверх. Он раскрывает объятия: – Entrez, entrez, s’il vous plaît[42].

Я неуверенно смотрю на Виктора, но мужчина уже сделал несколько шагов по коридору, повернувшись к нам спиной.

– Ты знаешь французский? – шепчу я.

Виктор кивает, хотя вид у него не слишком уверенный.

Мы входим в узкий коридор, который ведет в небольшую гостиную. Я сразу понимаю, что квартира заполнена десятками написанных маслом разного размера картин с птицами различных видов. Мужчина передвигает несколько холстов, чтобы освободить нам место на диване.

Он жестом предлагает нам сесть, а сам остается стоять.

– Прошу прощения, – говорит он. – Здесь тесновато.

К моему облегчению, он сказал это по-английски. Послеполуденное солнце заливает комнату, и почему-то мне становится легче. Я смотрю в окно: когда я была маленькой, я представляла себя летающей на планере над этими крышами. Теперь мне становится страшно от одной только мысли об этом. На всякий случай я делаю три быстрых вдоха.

– Колибри Елены! – восклицает Виктор, указывая на крошечную синюю птичку на холсте.

Хозяин дома, кажется, удивлен.

– Верно, Меллисуга Хелена. Самая маленькая птица в мире.

– Это ваши? – спрашивает Виктор.

Мужчина кивает и застенчиво улыбается, глядя на нас.

Птицы парят на цветном фоне, который выполнен в стиле, похожем на фовизм. Вивьен постоянно говорила о нем: неправильные пропорции, несочетающиеся цвета, размытые очертания, отсутствие перспективы – все это, по ее мнению, давало невероятный эмоциональный заряд. Созерцание работ Матисса и Дерена наполняло ее «первозданной радостью». Однажды она подарила мне каталог с какой-то выставки, и я до сих пор листаю его, когда мне грустно.

– Вы когда-нибудь рисовали фламинго? – спрашиваю я.

– Когда-то я написал на огромном холсте композицию из пяти или шести фламинго, – отвечает художник. – Но я продал ее. Уже не помню кому. Всегда забываю, кому продаю свои картины. Соматизация расставания. Но если тебе нравятся фламинго, ты обязательно должна посетить Камарг[43].

– Мое любимое животное – древесная лягушка, – говорит Виктор. – Она обитает в Канаде и может впадать в спячку. Когда температура опускается ниже нуля, она покрывается льдом: ее сердце перестает биться и она больше не дышит. Но стоит льду растаять, она воскресает.

– Прекрасная метафора для нашего внутреннего Я. – Мужчина оживляется. – Иногда оно всю жизнь спрятано где-то глубоко, но если вы все-таки до него доберетесь, то обнаружите, что оно до сих трепещет и жаждет вас удивить.

– Моя тетя живет здесь, с вами?

Может быть, она там, в спальне, или в крохотной ванной, похожей на санузел под палубой корабля.

Художник с высоты своего почти двухметрового роста качает головой.

– Ее здесь нет? – вздыхаю я.

Вместо ответа он предлагает нам кофе. Мне хочется отказаться, но Виктор охотно соглашается.

– Моя тетя жила здесь… – настаиваю я, следуя за хозяином дома до порога маленькой кухни. – И раз ее фамилия до сих пор значится на домофоне…

– Расскажу тебе одну занятную историю, – говорит он, орудуя кофеваркой.

Я вижу зарядное устройство, подходящее моему телефону, и хозяин разрешает мне им воспользоваться. Пока я втыкаю вилку в розетку, художник объясняет, что всю жизнь мечтал о собственном доме, но, как мы знаем, зарабатывать на жизнь искусством непросто.

– Пока кто-то важный не заявит, что ваши картины чего-то стоят, для других они не будут иметь никакой ценности. Почти никто не доверяет собственному мнению. И мало кто верит в интуицию. Но твоя бабушка, например, одна из них.

– Моя тетя.

– Прости, твоя тетя.

Когда они познакомились, рассказывает он, Вивьен сразу же заинтересовалась его творчеством, посетила мастерскую и купила картину по ею же назначенной очень высокой цене.

– И успеха она достигла именно благодаря тому, что доверяет своей интуиции.

– Успеха?

Для меня это новость. Какого еще успеха? И связано ли это с ее исчезновением?

– Мы с Вивьен сразу поняли друг друга. Я уехал из Бомбея, когда мне было всего восемнадцать, и больше туда не возвращался. Мои родители, наверное, думают, что я умер. Возможно, они и сами уже умерли. Страшно это говорить, но мне все равно. Они не верили, что я смогу стать художником. В нашей касте никогда не было художников. Родители не верили и во многие другие вещи, которые меня касались. Они хотели, чтобы я был другим. Я не имел свободы быть самим собой. И этим они убивали меня.

Кофе начинает закипать, хозяин наливает его в три желтые чашки и ставит их на поднос. Я иду за ним обратно в гостиную, где Виктор рассматривает полотно с изображением аиста.

– Потом я наконец-то начал понемногу зарабатывать своими картинами, но на заре чего? Моих сорока? Тогда я стал искать съемную квартиру поближе к центру. Твоя тетя предложила мне это жилье. Она к тому времени уже решила переехать и купить себе что-нибудь в другом месте, потому что владелец отказался продавать ей эту квартиру. Вивьен хотела передать эстафету тому, кто этого заслуживает, и выбрала меня.

Моя тетя купила дом в Париже? Я боюсь, что он потеряет нить повествования, поэтому не смею перебивать. К тому же мне не хочется, чтобы он догадался, что я совсем ничего о ней не знаю. Точнее, знаю все меньше и меньше.

Художник объясняет, что, как только он переехал сюда, сразу позвонил администратору жилого комплекса в Нормандию, желая получить такую же, как у других жильцов, латунную табличку на домофон и на почтовый ящик. Его заверили, что все пришлют в течение недели. А пока он написал свое имя на стикере и приклеил его на почтовый ящик, чтобы закрыть фамилию тети. Однако следующим вечером стикер пропал. И так несколько дней: утром он клеил стикер, а вечером его уже не было. Через несколько недель ему позвонили из компании, производящей таблички. «Ваше имя есть на почтовом ящике? – спросили его. – Иначе вы не сможете ничего получить».

Он смеется с каким-то свистом.

– И знаете, что я сделал?

– Вы лично поехали за табличкой в Нормандию?

– Да нет… проще, – отвечает художник, выпив кофе одним глотком. – Я сменил имя. Если гора не идет к Магомету… Чувствуете менталитет художника? Я добавил «Вилла» к своей фамилии. Мне кажется, это придает ей что-то экзотическое. Итак, теперь меня зовут Аалок Кумар Вилла.

– Звучит здорово, – говорю я.

– Спасибо. Я очень это ценю. Ценность имеет только то, что вы выбираете сами.

Я замечаю, что экран моего телефона засветился.

«Все в порядке? – написал Бернардо в 11:32. – Я волнуюсь».

Я вижу его как наяву: он ходит взад-вперед по гостиной своего дома на побережье, в свитере нежно-голубого цвета поверх полосатой рубашки, запустив руки в свежевымытые волосы. И как я провела все утро без мобильного телефона, ничуть по этому поводу не беспокоясь? Я отвечаю ему, что все идет отлично. Так, что даже сама немного в это верю.

– У вас случайно нет номера моей тети? – спрашиваю я Аалока.

– Насколько я помню, у нее нет телефона.

Я должна была это предвидеть: телефона у нее не было никогда.

– А ее новый адрес?

– Адрес Вивьен?

Аалок чешет затылок, открывает пару ящиков, достает блокноты. Просматривает стопку бумаг под столом, но адреса не находит.

– Приходите в среду на мою выставку на улице Дофин, здесь неподалеку. Она, наверное, тоже будет там.

Я вынуждена ответить, что уезжаю сегодня вечером и мне нужно найти ее раньше.

– О, не волнуйся, дорогая. Если это твоя карма, ты найдешь ее.

Мы благодарим его и прощаемся.

Я пытаюсь побороть разочарование, поднимающееся внутри меня, как прилив, думаю о жизненном серфинге, доске и тесном комбинезоне. Виктор напевает мелодию из сериала «Она написала убийство» – возможно, чтобы поднять мне настроение. Но это срабатывает только наполовину.

– Мы найдем ее, – уверяет он. – Вот увидишь.

Мы идем по улице Сен-Андре де Ар, когда приходит сообщение от Чарли.

– Он заметил даму, ожидающую кого-то на скамейке, – резюмирует Виктор, ускоряя шаг. – Он подумал, что это просто одна из clochard[44], поэтому не придал этому большого значения. Но потом он спросил ее, не ждет ли она кого-нибудь, и дама ответила: «Племянницу». Когда он вернулся в магазин, чтобы позвонить нам, ее уже не было.

Виктор переходит на бег. Я пытаюсь не отставать, но он идет слишком быстро, и я теряю его из виду. Натыкаюсь на туристов, в последний момент огибаю склонившуюся над тростью старушку, смотрю по сторонам в поисках седовласого каре, умных глаз, прямого носа, тонких губ, худой проворной фигуры… Тетя? Что значит clochard? Почему?

Я совсем запыхалась, когда добежала до книжного. Виктор уже был на месте.

– Она оставил это. – Он машет листком бумаги.

Это длинный продуктовый чек, сложенный гармошкой. На обратной стороне написано:

Олива, мне жаль, что я не смогла прийти раньше, но мне приятно знать, что ты здесь и что ты доверяешь мне.

Почерк становится все мельче.

Я приглашаю тебя на ужин в «Буйон Шартье»[45]. Владельца я уже предупредила, он тебя ждет. Приводи с собой кого хочешь. Увидимся завтра здесь, в книжном магазине.

Вивьен

Я перечитываю записку. Завтра? Увидимся здесь, завтра? Но завтра я уже уеду. Меня ждут родители, меня ждет Бернардо, на меня рассчитывают в офисе. Паника нарастает.

– Слушай, это же прекрасно! – восклицает Виктор. – Ты обязательно должна побывать в «Буйон Шартье». Там дешево, но так же элегантно, как в «Кафе де Флор». Может, там нам что-нибудь расскажут о твоей тете. Если твой поезд отправляется в одиннадцать, мы можем пойти туда в восемь. А дальше ты сама решишь, уехать тебе или остаться. Если надумаешь уехать, в десять часов я отвезу тебя на вокзал. Кстати, сейчас твоя очередь.

– Моя очередь?

Я совсем забыла, что в обмен на ночлег полагается работать два часа в день. Я так нервничаю, что мое единственное желание сейчас – вечно взбивать яичные белки с сахаром, но вместо этого мы вернулись в книжный магазин, и Майя, сменившая Чарли, отправляет меня в отдел битников: я должна удостовериться, что все книги расположены в алфавитном порядке, и выставить наиболее интересные на первый план.

– Наиболее интересные? – повторяю я, но Майю вызывают на кассу, и она убегает.

И как узнать, какие из них наиболее интересные? Битники. Как по мне, больше похоже на название какой-то мальчишеской музыкальной группы.

14

– Она довольно грубо написана, но тебе понравится, – говорит Виктор, цепляя раковину улитки щипцами и вставляя в нее вилку с двумя зубцами, чтобы добраться до содержимого.

Он имеет в виду книгу, лежащую на столе. Я купила ее в магазине «Шекспир и компания», прежде чем навсегда с ним распрощаться.

Как только мы вошли в «Буйон Шартье», то сразу попросили позвать владельца. Сегодня его нет на месте, но он оставил указания: наш ужин оплачивает мадам Вивьен.

– Вы ее знаете? – почти умоляюще расспрашиваю я официантов за стойкой на ломаном французском.

«Тетя часто бывала здесь, – рассказывают они, – с одним господином». Что касается периода, здесь версии официантов расходятся: кто-то говорит, что это было всего два-три года назад, а кто-то утверждает, что гораздо раньше.

– И с тех пор она сюда не приходила?

Несколько раз, но всегда одна. Она оставляла щедрые чаевые и никогда не заказывала escargots[46]. Ничего больше они сообщить не могли.

Однако Виктор так настаивал на том, чтобы поужинать именно улитками – что все же мне пришлось их заказать. Перед нами стоят тарелки, в каждой из которых по шесть панцирей, покрытых зеленым чесночным соусом. Виктор кладет в рот еще одну улитку.

– Можешь съесть и мои, – я пододвигаю к нему тарелку, – раз они тебе так нравятся.

– Нельзя уехать из Парижа, не попробовав escargots.

Я подтягиваю к себе чемодан, чтобы пропустить пару, которая хочет сесть за столик позади нас. Ресторан переполнен, мы стояли в очереди, чтобы войти, хотя сейчас всего десять минут девятого. С высоких потолков свисают шарообразные лампы, освещая теплым светом зал, украшенный старинными зеркалами и декорированный латунью и темной блестящей древесиной, будто старинный поезд. Официанты в черных жилетах и галстуках-бабочках непрерывно снуют между столиками, записывая заказы прямо на бумажных салфетках.

– Правильно сделала, что выбрала «Тропик Рака», – говорит Виктор, указывая на книгу подбородком. – В ней говорится о Париже. О жизни в Париже. То есть о жизни вообще, но в Париже – особенно.

По его словам, лучшая часть романа – когда Генри Миллер осознает, что надеяться не на что. Неделями, месяцами, годами – всю свою жизнь он ждал, что произойдет нечто, не имеющее к нему никакого отношения, но что навсегда изменит его судьбу. Впервые я слышу, что кто-то высказывает мысль, которая мне так хорошо знакома. Сколько воскресений я провела в ожидании, в надежде и с молитвой, чтобы зазвонил телефон и чтобы кто-нибудь, неважно кто, сообщил мне новость, которая изменила бы мою жизнь…

– Но в определенный момент Миллер понимает, что эта идея абсурдна, – продолжает Виктор, – что он ждал напрасно и ожидание – это безумие. И с этим пониманием к нему приходит облегчение. Когда мы перестаем думать, что нам чего-то не хватает, мы внезапно обретаем целостность.

– Ты тоже так себя ощущаешь?

– Нет, но я к этому стремлюсь. – Он почти расправился со своими улитками. – Смотри, я сейчас тебе покажу. – Он хватает раковину с моей тарелки и вонзает в нее вилку. – Вот. – Он протягивает мне улитку.

Она жирная, коричневая и даже в готовом виде кажется склизкой. Когда дело касается сладкого, я никогда не даю заднюю: однажды я даже попробовала турецкий десерт, в основе которого была курица, но с улитками у меня не складывается, хоть убейте.

– Ты меня разочаровываешь. Быть может, мы больше никогда не увидимся и ты останешься в моей памяти как итальянка, которая не пожелала выпить приготовленный мною кофе с молоком и не нашла в себе смелости попробовать улитки в «Шартье».

– Почему ты считаешь, что мы больше не увидимся? – Я смотрю на него и думаю, что мне будет не хватать этих моментов: просыпаться утром на полу среди книг и первым делом видеть его забавное лицо. Хоть мы и проснулись вместе всего один раз.

– Ничего нельзя знать наверняка, но это маловероятно. Не думаю, что, кроме походов в офис, ты будешь заниматься чем-то еще, а меня так и будет нести по миру, как перекати-поле.

– Ты тоже можешь остановиться – рано или поздно.

– Попробуй, – настаивает он. – На вкус как мясо. И соус очень вкусный.

В этом освещении его выпуклые глаза отливают еще более глубоким оттенком синего.

Соус отличный, отмечаю я и, сама не понимаю как, жую улитку. Я стараюсь не задумываться, пока наконец не проглатываю ее. Подбираю соус в тарелке и съедаю целый кусок хлеба. Вопреки всем ожиданиям, я беру еще одну улитку и засовываю ее в рот. Они довольно склизкие, но все же вкусные. Они вкусные!

– Напиши мне что-нибудь, – говорю я, подталкивая к нему книгу. – Здесь, где пишут посвящения.

– Так не я же подарил тебе эту книгу.

– Что бы ты там ни написал, я прочитаю это позже, в поезде. И потом, как ты справедливо заметил, мы никогда больше не увидимся.

Виктор достает из кармана рубашки ручку и в задумчивости смотрит на страницу.

Я кладу в рот третью улитку. Расскажу потом об этом отцу. Я проверяю телефон и обнаруживаю, что от него пришло сообщение.

Чтобы отогнать беспокойные мысли о тебе, я отвлекся на головоломку судоку, которую нашел в гостиной. Я решил ту, что осталась на половине, – ты поставила шестерку вместо девятки. Иногда, чтобы найти решение, достаточно просто перевернуть картинку.

«Перевернуть картинку». Я мысленно повторяю эти слова снова и снова. «Иногда, чтобы найти решение, достаточно просто перевернуть картинку»…

Я улыбаюсь при мысли, что папа праздно проводит время. Мой отец, юрист Вилла, эксперт в области арбитража, слияний и прямых инвестиций, тратит время на придумывание метафор.

Если бы он только знал, что случилось со мной здесь, в Париже, он бы понял, что я действительно перевернула картинку. Но пока так и не нашла решение.

– Если тетя завтра придет в магазин, ты сможешь дать ей мой телефон? – спрашиваю я Виктора, записывая номер на салфетке. – Скажи ей, пусть позвонит мне, чтобы договориться о встрече. И еще скажи, что я выхожу замуж. Хорошо?

– Послушай, у меня идея. – Он подносит указательный палец к виску – видимо, этот жест означает, что он гений. – Почему бы тебе не отправить в офис имейл, что ты застряла здесь из-за забастовки?

Кажется, сейчас как раз проходит забастовка авиадиспетчеров, поэтому все рейсы из Франции отменены. Я пытаюсь объяснить Виктору, что проблема не в том, как найти предлог не возвращаться, – проблема в самом факте невозвращения. На работе нам предстоит закончить план стратегии реагирования на конкурентов, мы должны внедрить новую систему акций и продумать новые способы продажи батончиков, а также, возможно, на основе результатов лабораторных исследований порекомендовать изменение состава самого продукта или добавление какого-нибудь инновационного элемента, – поэтому я не могу позволить себе ошибиться, в особенности если хочу, чтобы мне предложили бессрочный контракт.

– Я не похожа на перекати-поле. Даже если бы мне очень захотелось, я не смогла бы им стать.

Он собирается что-то возразить, но его прерывает прибытие Бена и Юлии.

– Bonsoir![47] – говорят они хором, прежде чем занять места.

По чистой случайности рядом с нами только что освободился столик.

В воскресенье книжный магазин закрывается раньше, объясняет Юлия, поэтому они смогли к нам присоединиться. Поверх длинного платья баклажанового цвета на ней та же куртка, что была вчера вечером.

– Escargots pour moi![48] – обращается она к официанту, но вдруг спохватывается: – Мне нельзя.

Я собираюсь сказать ей, что улитки совсем не калорийны. Не знаю, откуда мне это известно, наверное, где-то прочитала. Но Юлия уже заказывает овощи на пару и индейку. Как только официант уходит, она поворачивается к нам.

– Я беременна, – неожиданно заявляет она.

Покраснев, она улыбается и опускает глаза. Бен бледнеет, как Гамлет перед призраком своего отца в спектакле, на который я много лет назад ходила с тетей, – он тоже, должно быть, узнал об этом только сейчас.

Юлия, с натянутой от смущения улыбкой, начинает быстро и эмоционально выкладывать нам важные новости: она сама только что узнала, она счастлива, ребенок от Бена. Она бросает на него неуверенный взгляд, но, кажется, Бен впал в ступор. Мы назовем его Ноа, продолжает Юлия, он будет жить с ними в магазине, будет учиться у каждого, и они все вместе его воспитают. Чтобы вырастить ребенка, нужна помощь всей деревни. Они поступят как заведено в африканских племенах. Имя Ноа подходит и мальчику, и девочке, оно происходит от имени Ной и напоминает о спасшем человечество ковчеге. Я улыбаюсь: как раз вчера подумала, что книжный ассоциируется у меня с Ноевым ковчегом.

Я смотрю на Юлию и думаю о внуке, которого так ждут мои родители. О том, как мне придется обустраивать детскую комнату строго в соответствии с мамиными указаниями: противоскользящий пол, нетоксичная краска на стенах, бамперы, блокираторы для ящиков, никакой мебели возле окон, безопасные розетки… Никто не сможет прикоснуться к ребенку, не вымыв рук, или поднять его без предварительного разрешения.

Я еще не признавалась в этом ни единой живой душе, но одна только мысль о ребенке вызывает у меня панику. Я думаю об этом, когда не могу заснуть: представляю его хрупким, как хрусталь, мягким, как масло, и вижу, как случайно делаю ему больно, ненавижу его, тревожусь, страдаю. Боюсь, что я вообще не в состоянии произвести на свет малыша. Что могу совершить ошибку и в результате его потерять.

– Это отличная новость, – произношу я, поскольку никто еще не сказал ни слова.

– В самом деле! – тут же подхватывает Виктор.

Он берет бокал, и мы чокаемся. Бен смотрит на нас отсутствующим взглядом.

Юлия пытается сменить тему. Она с энтузиазмом набрасывается на отварные овощи, упомянув при этом о спектакле, на который они завтра собираются. «В ожидании Годо».

– Пойдешь с нами? – спрашивает она меня.

Наверное, она забыла, что уже спрашивала об этом вчера вечером. Я уже сто лет не была в театре, мне очень хотелось бы пойти с ними, но мне надо уехать. Даже больше: мне пора бежать! Уже двадцать минут одиннадцатого. К моему облегчению, Виктор тоже встает.

– Удачи, – говорю я Юлии. – Bon courage.

– Рада была с тобой познакомиться. Жаль, что ты не останешься с нами.

Я собираюсь пожать ей руку, но она обнимает меня, затем смотрит мне в глаза и вдруг становится серьезной:

– Не забудь почитать Анаис Нин.

«Обязательно, – хочу я ей сказать, – но ты все-таки подумай еще раз: найдите с Беном квартиру. Бамперы, если не хочешь, можешь не покупать, но по крайней мере обустрой детскую и повесь над кроваткой одну из тех вращающихся штук, которые помогут Ноа заснуть».

– Ciao bella! – Бен прощается со мной по-итальянски. – Pizza, spaghetti e cotechino[49].

Виктор помогает мне спустить чемодан по лестнице на станции метро «Гран-Бульвар».

– Надо бы ускориться, – говорит он, взглянув на табло.

Он перепрыгивает через турникет, протаскивает чемодан под ограждением, бежит до конца коридора и поворачивает направо. Я подхожу к кассе, шаря в карманах: женщина за стеклом меня уже заметила. Нахожу немного мелочи, но этого недостаточно. Виктор появляется из-за угла и жестом просит меня поторопиться. Я открываю кошелек – мелких купюр у меня нет. Лезу в сумку и нахожу там скомканные клочки бумаги, в которые я заворачивала жевательную резинку с женьшенем, рассыпанный тут и там жареный горошек из раскрывшейся упаковки, крошки креветочных чипсов, которые забиваются мне под ногти, ручку без колпачка, которая рисует на моей руке каракули, старые чеки… На дне сумки лежит несколько монет, я пытаюсь их достать, но они выскальзывают из пальцев. Наконец я отдаю недостающий евро. Дама на кассе приподнимает бровь. Я компостирую билет и, провернув турникет, прохожу вперед.

По-хорошему, мне нужно ускорить шаг. Я должна сесть на поезд, появиться в офисе, уничтожить конкурентов, обнять Бернардо, успокоить отца. «Ответственность лежит в основе счастья». Вместо этого я изучаю висящую на кафельной стене карту и не могу даже пошевелиться. Веду пальцем, прокладывая маршрут, по которому нам предстоит проехать. Я уезжаю, так и не встретившись с тетей.

«Иногда, чтобы найти решение, достаточно просто перевернуть картинку».

– Бегом! – кричит Виктор, выскакивая с лестницы, ведущей на платформу. – Давай быстрее, электричка приехала!

Но мы уже опоздали.

Следующий поезд придет через шесть минут. По словам Виктора, семь остановок мы проедем за девять минут. Если нам повезет с пересадкой на станции «Бастилия», может быть, мы еще успеем.

Именно так он и говорит: «Может быть». Я присаживаюсь на оранжевую скамейку. Может быть.

Внутри меня загорается искра, но я стараюсь не придавать этому значения.

Покачиваясь на каблуках, я тащу за собой чемодан и плетусь, как зомби. Виктор шагает рядом, засунув руки в карманы, и только сейчас я понимаю, что едва ли не выше его ростом. Мы бредем по набережной Сены на север, обратно к книжному магазину. Тот же маршрут я проделала чуть больше двадцати четырех часов назад, только в этот раз иду пешком. Город кажется мне другим, но он прежний. А я?

В глубине души я продолжаю представлять сцену так, как она должна была произойти: я прихожу на станцию вовремя, сажусь в поезд, поднимаю чемодан на полку, прощаюсь с Виктором перед тем, как закроются двери. И уезжаю. Удаляющийся Париж, освещенные уличными фонарями рельсы во тьме ночи, французские поля и деревни. Проезжать тоннели, лежать на полке купе, пытаясь заснуть, на рассвете увидеть первые погруженные в туман дорожные знаки на итальянском языке: Турин, затем Милан. Выйти из поезда, помчаться в офис, на обед съесть японские блинчики со вкусом красной фасоли, остаться на ночь у Бернардо.

В действительности же ночной поезд уехал прямо у меня из-под носа. На несколько секунд я лишилась дара речи. Мы с Виктором застыли на платформе, провожая его глазами.

– Остановись! – кричала я. – Постой!

Но поезд не остановился. Что мне сказать родителям? Как объяснить это Бернардо? Как сообщить об этом на работе?

– …Возьмем, к примеру, бабуинов, – говорит Виктор. – В подростковом возрасте они покидают свою стаю и присоединяются к другой. Об этом написал профессор Сапольски, приматолог.

Я смотрю на него, пытаясь понять.

– Вот как это происходит: две стаи бабуинов встречаются на линии естественного раздела, например у реки. Одна здесь, другая там. Они агрессивно кричат друг на друга, пока не устанут. Молодой бабуин из одной стаи делает шаг навстречу другой. Он останавливается, делает два шага вперед и один назад – и так далее, пока не осмелится пересечь реку и немного посидеть рядом с новой стаей. На следующей неделе, когда две стаи опять встречаются, молодой бабуин проделывает то же самое, но в этот раз он остается рядом с другими бабуинами еще немного, после чего бежит обратно. В следующий раз, прежде чем в панике метнуться к маме, он несколько метров следует за новой стаей. И так происходит до тех пор, пока бабуин не находит в себе храбрости остаться.

– Что ты хочешь сказать этим, Виктор?

– Что я сделал все возможное, чтобы посадить тебя на этот поезд.

И это правда.

Понедельник

15

«Теперь, едва завидев даже крохи, я буду бросаться и сжирать их. Если главное – это жить, я буду жить, пусть даже мне придется стать каннибалом…»[50]

Я проснулась посреди ночи, охваченная беспокойством, и начала читать «Тропик Рака». Ловить момент, жить в ладу с собой и с миром. Что, собственно, и делают все здешние обитатели и что по непонятной причине удалось вчера и мне.

Прежде чем заснуть, я написала Бернардо, что опоздала на поезд, а матери – что не могу уехать из-за забастовки авиадиспетчеров. В обоих случаях я больше ничего не смогла добавить. Ни «люблю тебя», ни даже «до встречи». «Здесь чувствуешь себя будто в окопе», – подумала я. Это не настоящая жизнь; и пока моя миссия не будет выполнена, я – это не настоящая я.

Книжный магазин погружен в тишину, то и дело доносятся сопение и какие-то нечеткие сонные слова. Сидя у окна при свете уличных фонарей, сама того не замечая, я дохожу до середины романа Генри Миллера.

«Чепуха, – написал мне Виктор в качестве посвящения. – Мы еще увидимся».

С вокзала мы вернулись в «Шекспира и компанию» и обнаружили Юлию и Бена, сидящих на деревянной скамейке у входа. Он курил самокрутку, глядя вдаль, словно пытался разглядеть что-то на другом берегу Сены: может, свое будущее? Юлия, подтянув к себе колени, куталась в куртку, будто защищая Ноа.

Виктор присвистнул, я, немного смущаясь, неуверенно приблизилась к ним, таща за собой чемодан, но они посмотрели на меня с радостью, как будто я гонец, который принес какие-то хорошие новости. Почему им не безразлично, что я вернулась?

Виктор и Бен захотели спуститься к Сене и навестить Джона.

– Давай останемся в магазине? – предложила мне Юлия.

Мы поднялись в библиотеку. Заглянув в мою сумку, она увидела там печенье с предсказаниями.

– Развернем одно? – предложила она. – Ты съешь печенье, а я прочитаю записку.

Мне подумалось, что это ужасная идея: а вдруг она получит грустное послание? Но Юлия радостно, как ребенок, хлопала в ладоши, ее глаза светились надеждой. Она с волнением ждала, когда ей разрешат вытащить печенье.

Я держала перед ней открытую упаковку, молясь, чтобы она извлекла оттуда какую-нибудь обнадеживающую фразу. Если никто не видит, как вы едите это печенье, значит, оно низкокалорийно. Мне пришлось его съесть, и оно, конечно же, содержало кучу калорий, но я не жаловалась.

Лежа на полу, мы представляли себе, какой будет жизнь Ноа. Нам казалось, что это девочка. Мы видели, как она ползает вокруг книжного шкафа, тянет в рот упавшие с полок тома, играет с Колетт, спит в кабинете, свернувшись калачиком рядом с Юлией, а в будущем, сидя на берегу Сены, делает домашние задания, возможно, под руководством Джона. А когда вырастет, она покатится по миру, как ее родители.

– В ней уже все заложено, – сказала Юлия. – Ее жизнь уже написана и находится в ней, как кинолента.

Мне очень понравилась эта идея. Правда ли это? Наша судьба содержится в генетическом коде? Неужели компания по производству энергетических батончиков, острые и пряные морские водоросли и пирожные «макарон» существовали уже в утробе моей матери? А это путешествие? И встреча с Юлией и Виктором? Тоска по брату, нежно-голубой свитер Бернардо, решение оставить театр? Юлия была в этом твердо убеждена.

Я узнала, что ей двадцать три года и что кровная связь для нее ровным счетом ничего не значит – семьей может быть любая группа людей, объединенных взаимной привязанностью.

– Друзья – это родственники, которых мы выбираем себе сами, – сказала она.

– Это действительно так, ценность имеет только то, что выбираешь сам, – ответила я, повторяя слова Аалока Кумара Вилла.

Она выросла без родителей, без братьев и сестер. В детских домах она встречала людей хороших и очень плохих, но, в конце концов, разве не то же самое происходит и в семьях, в которых мы рождаемся?

Я не нашлась что ответить. Мне хотелось обнять ее, но как-то не получилось, поэтому я просто лежала рядом и слушала.

– Не говоря уже о многочисленных ограничениях и условностях, которые родители навязывают своим детям, – продолжала она. – Дети несвободны, потому что наследуют неврозы родителей.

Есть такие африканские племена, объяснила она мне, в которых молодняк воспитывается совместно группой людей. Каждый взрослый передает ребенку то, что знает и умеет сам, и то, что, по его мнению, будет для него полезно, даже если его учение идет вразрез с наставлениями другого члена племени. Такое воспитание не ставит под угрозу свободу личности, потому что дети усваивают только то, что сами считают нужным, при этом нет риска, что они вырастут под влиянием ограничений, установленных одной парой людей.

– Китайская пословица гласит: богатый найдет родных даже среди чужих. – Юлия села, воодушевленная собственной речью.

Ей предстояло пройти прослушивание в театральной школе Жака Лекока. Она не хотела отказываться от этого из-за беременности. Желание стать актрисой было в ней всегда, она мечтала воплощаться в разных жизнях, путешествовать с труппой, самовыражаться на сцене. Мне бы тоже этого хотелось, но я никогда бы не призналась в этом, если бы она опять не повторила: «Ты же понимаешь? Понимаешь?» Я понимала. Действительно понимала. И как мне доказать это, не открыв ей ту маленькую частичку души, которую я так долго от всех скрывала?

– Да, конечно, я понимаю, – ответила я и рассказала ей об академии и о прослушивании, которое провалила.

Суть проблемы заключалась в том, что мне было стыдно. У Юлии были мечты, за которые можно зацепиться, мечты, о которых она не сожалела, а скорее использовала как щит. А у меня щита больше не было. Я сдалась.

Я спросила, что она будет делать, если ее все же примут в «Лекок», как она организует быт с Ноа.

– Найду способ, – ответила она, – даже если для этого придется отложить все на год.

Она была уверена, что может рассчитывать на обитателей книжного магазина. И потом, у нее был Бен. Бен примет Ноа, он согласится на любые перемены, просто ему нужно время.

Юлия смотрела на меня с улыбкой, полной надежды, так что я совсем расчувствовалась. Она спросила меня о доме, в который мы собираемся переехать с Бернардо. Я рассказала ей о разделенных перегородкой кухне и гостиной на первом этаже, о двух спальнях с ванной комнатой наверху, о балконах и саде. Все это было мне так хорошо знакомо, но почему-то звучало как-то неправильно.

– А собака и гараж у вас будут?

– Насчет собаки не знаю.

Юлия прищурилась – возможно, чтобы лучше представить себе ситуацию. Она не оценивала и не осуждала меня. Она даже не выглядела удивленной.

– А что насчет Бернардо? Что ему нравится?

– Рестораны для гурманов, поездки на море… и, конечно же, выигранные в суде дела.

– Я рада, что ты не уехала, – прошептала она, прежде чем мы отправились спать.

– Просыпайся! – кричит Юлия, совершая пируэт рядом с моим матрасом. – Поехали на Пер-Лашез!

– Что? – Я снимаю маску для сна.

Беруши, должно быть, выскользнули ночью, и я шарю по простыням, чтобы их найти. Физически я чувствую себя совсем опустошенной. Я уснула на рассвете в неестественной позе, и теперь у меня онемела вся правая сторона.

– Что такое Пер-Лашез?

Наконец я нахожу свои затычки для ушей: одна лежит подо мной, другая скатилась с матраса. Я встаю, чтобы ее поднять.

– Как это «что такое»?! Это кладбище.

– Кладбище?

– Отнесем букет цветов Эдит Пиаф.

Отношения с кладбищами у меня не складываются, но я решаю промолчать.

– Мне надо в Сорбонну, – объявляет Оушен, протирая глаза. – Открою магазин и сразу пойду.

Пока Юлия идет переодеваться, я проверяю телефон. Пришел ответ от Бернардо:

Я волнуюсь, позвоню тебе.

Я пишу Веронике письмо со своего телефона, объясняю, что застряла в Париже из-за забастовки авиадиспетчеров. За два года я не пропустила ни одного рабочего дня. Добавляю, что мне очень жаль и что я могу продолжить работу удаленно, на результат это не повлияет.

Когда звонит Бернардо, я признаюсь ему, что так и не встретилась с тетей. Говорю, что мы с ней скучали друг по другу. Я не волнуюсь. Мне не следовало лгать родителям, и использовать забастовку как предлог – это мелочно. Вероятно, мне вообще не стоило сюда приезжать, и именно сейчас мне следовало бы целиком посвятить себя работе. Я понимаю, что сделала все неправильно. Но обещаю вернуться завтра.

Разговор я завершаю с ощущением, что он неверно меня понял, но вместе с тем я никогда не была более искренней.

«Очень жаль, – пишет мама, – сегодня вечером мы должны были идти к швее, ты не забыла? Надо бы уже подумать о платье. Но раз так получилось, я позвоню ей и отменю встречу».

Свадебное платье.

Каждый год в канун Рождества, на Пасху и второго июля мы ходим на кладбище, чтобы моему брату не было одиноко. В течение многих лет по утрам в понедельник я читала его гороскоп. По знаку зодиака он Рак. Женский знак, управляемый Луной, стихией воды, белый цвет, счастливое число – два. Представители этого знака видят подстерегающие их многочисленные опасности и постоянно защищают свое личное пространство. Доступ на их территорию открыт лишь избранным, которых они окружают заботой и защитой, как ни один другой знак. Я часто думаю: была бы я в их числе?

Я представляла нас двоих на двухъярусной кровати – я наверху. В моих фантазиях он изобретал полезные и странные вещи вроде удлинителя, позволяющего выключать свет прямо из-под одеяла, или автоматической мойки для ног.

В моих снах я влюблялась в его лучшего друга, рыжеволосого мальчика, с которым он пытался перелезть через изгородь в саду и прогуливал школу. Его звали Артуро. Для Артуро я исполняла страстные монологи и танец живота, который однажды увидела по телевизору.

Когда дома были проблемы, я представляла, что обсуждаю их с братом. Понятно, что он всегда был на моей стороне. Он брал на себя всю ответственность. Когда я слышала, как родители спорят внизу, он говорил: «Давай поиграем в карты» или «Расскажи мне страшную историю». И я рассказывала. И только в конце осознавала, что была одна.

Потом я выросла, а он так и остался ребенком.

Юлия решила, что, если на прослушивании в «Лекок» ее попросят что-нибудь спеть, она исполнит песню Эдит Пиаф. Но ходят слухи, что с теми, кто поет ее песни на сцене без разрешения, происходят страшные вещи. Именно поэтому она хочет поехать на Пер-Лашез и получить ее благословение.

У меня нет сил объяснять, почему я предпочитаю не посещать кладбища. Поэтому просто нахожу повод отказаться и при этом не кривлю душой: мне надо дождаться тетю.

– Оставь ей записку, – советует Виктор, стоя на диване в детской зоне и укладывая в нишу свой матрас. – Чарли все равно ее узнает. Если она придет, пока тебя не будет, он нас предупредит, и мы сразу же сюда прибежим.

Юлия смотрит на меня с надеждой. На мой счет у них нет никаких ожиданий, но вместе с тем они не допускают, что я могу дать заднюю. Это было бы равносильно предательству.

Магазин внизу все еще погружен во тьму. Бен выталкивает на улицу стеллажи. Мы с Виктором заполняем их книгами. Юлия выставляет табличку «Входите! Мы открыты» и включает свет. Оушен открывает дверцы полок с подержанными томами и расставляет их по местам. Чарли привязывает свой велосипед на улице, машет нам рукой и садится за кассу. Наступил новый день, и магазин вновь открылся.

– Давай поднимемся к Джорджу и выпьем кофе, – предлагает Бен, будто даже такое маленькое событие может стать приключением.

Раз уж я итальянка, процесс приготовления кофе доверяют именно мне. Проблема в том, что у местной кофеварки очень странная форма: она работает без плиты, с помощью своего рода поршня, в который вставлен фильтр. Если я правильно понимаю, надо засыпать молотый кофе, залить кипяток и опустить поршень, но я не угадываю с давлением, и горячая вода брызжет во все стороны. К счастью, обходится без пострадавших. Виктор забирает прибор из моих рук и смеется, качая головой. Я передаю эстафетную палочку ему.

Воспользовавшись компьютером в квартире Джорджа, я пытаюсь забронировать билет на поезд на сегодняшний вечер, но вдруг выясняется, что мест больше нет. Вероятнее всего, это связано с забастовкой авиадиспетчеров, которая продлится три дня.

– И что мне теперь делать? – вздыхаю я.

– Особо вариантов нет, – говорит Виктор, протягивая мне кофе.

Проведя пальцем по краю чашки, я осмеливаюсь сделать глоток. Кофе практически непригоден для питья, и я даже знаю почему, но сейчас мне крайне необходимо взбодриться.

– И что теперь?

Все трое обступили меня и смотрят с участием.

– Поедешь на завтрашнем поезде, – предлагает Виктор.

– Сможешь провести больше времени со своей тетей, – добавляет Юлия.

– И вообще, что может измениться за два дня? – вторит ей Бен.

На завтрашний вечерний поезд осталось всего одно место.

– Какие альтернативы у меня еще есть?

– Единственная альтернатива – это не выбирать в принципе, – говорит Юлия.

Но это невозможно. Естественно, я не могу позволить себе пропустить еще один рабочий день. Я бронирую место на завтра.

«Дорогая, мне жаль, что так получилось. Не могла бы ты все же взглянуть на исследование рынка и отчет из лаборатории и прислать мне несколько предложений?» – пишет Вероника.

Да, конечно.

Мне льстит, что она интересуется моим мнением. В офисе у меня часто создается впечатление, будто она делает это только потому, что я сижу перед ней, как золотистый ретривер в ожидании, когда ему бросят палку. Как заботливая хозяйка, она никогда не бросает слишком далеко, и, когда я приношу палку обратно, она едва благодарит меня. Я могу быть полезной и отсюда, говорю я себе, но мне нужны пространство и тишина, чтобы сосредоточиться. Кто смог бы решить судоку в такой ситуации? Я сделаю это позже, когда останусь одна.

Сегодня снова солнечный день и дует теплый ветерок. Передо мной, размахивая руками и отпуская громкие шутки, быстро следуют Бен, Юлия и Виктор. Я обнимаю взглядом Нотр-Дам, дышу Парижем. Я чувствую себя одинокой, но при этом ощущаю себя частью сообщества. Только когда мы переходим мост, я понимаю, что даже не обратила внимания на его высоту. Мне приходит на ум Генри Миллер: пансионы с клопами, где он проводил свои дни, его «жизнь с риском стать каннибалом». Интересно, что подумала бы об этом тетя?

Лестница на станции «Сите» как будто ведет к центру Земли. Когда мы заходим внутрь, все трое перепрыгивают через турникет. Я собиралась купить билет, но мои спутники уже исчезли в конце коридора. Я оглядываюсь по сторонам и, удостоверившись, что никто не смотрит, тоже перемахиваю через перекладину. Прилив адреналина придает мне сил, когда я пытаюсь догнать остальных. Бен купил букет красных роз и четыре круассана, которые мы съедаем на платформе.

16

Пер-Лашез больше похоже на парк, чем на кладбище. Карта у входа помогает нам сориентироваться. Здесь похоронено множество знаменитостей: Мария Каллас, Пруст, Модильяни, Джим Моррисон, Колетт, Камю, Оскар Уайльд…

Надгробия имеют форму храмов и домов, многие из них украшены статуями. Здесь царит готическая, спокойная атмосфера. Я стараюсь не сравнивать это место с кладбищем моего брата, стараюсь не думать о том, что мы поедем туда второго июля. И меня охватывает грусть, когда я слышу негромкое пение Юлии:

– Когда он обнимает меня… и шепчет мне на ухо, я вижу жизнь в розовом цвете…

Мы ищем могилу Эдит Пиаф. Я следую за своими новыми друзьями – перекати-поле по мощеным дорожкам в обрамлении каштановых деревьев.

– Он говорит мне о любви, это простые, повседневные слова, и со мною что-то происходит… – Бен тоже запевает густым баритоном. – В мое сердце вошла частичка счастья, и я знаю тому причину…

Солнце пробивается сквозь изумрудные листья и освещает мрамор надгробий, излучая тепло. Сладкие ноты песни эхом разносятся по кладбищу.

«В жизни я для него, он для меня. Он мне это сказал, поклялся на всю жизнь…»

Я чувствую себя камнем, чувствую себя солнцем, чувствую себя деревом. На мгновение я даже не понимаю, как меня зовут. Да, собственно, и не хочу понимать.

Мне кажется, я плыву в каком-то далеком измерении, безо всяких ориентиров.

«И с тех пор, как я заметила его, я чувствую, как в моей груди бьется сердце…»

Мы прошлись по множеству дорожек, пока не оказались в дальнем углу кладбища. Внезапно перед нами открылся надгробный памятник Эдит Пиаф, выполненный из темного мрамора и покрытый цветами. Он не такой внушительный, как я ожидала, но в нем все равно есть что-то притягательное. Юлия предложила всем спеть хором. И я присоединяюсь, даже не зная слов, но ничуть при этом не стесняясь:

– Та-ра-ра-ра, на-на-на, я вижу жизнь в розовом цвете…

Бен кладет на могилу букет красных роз. Мы поем, на этот раз во весь голос:

– Он говорит мне о любви, это простые, повседневные слова, и со мною что-то происходит…

Итак, я вновь оказалась в Париже, постоянно нарушаю правила без особой причины (например, перепрыгиваю через турникет в метро), а теперь могу вычеркнуть из списка желаний пение на улице, совершенно не заботясь о том, что подумают окружающие. Почему вообще считается, что на кладбище нужно хранить молчание из уважения к мертвым? Кто сказал, что им не нравится музыка? По словам известного астролога, чью статью я когда-то читала, тем, кто рожден под знаком Рака, нравятся песни о любви – я спою одну из них брату, когда вернусь. Может быть, я спою ему именно эту песню.

– Эдит… – Юлия склоняется над могильной плитой. – Я выражаю тебе свое почтение и смиренно прошу тебя разрешить мне исполнить одну из твоих песен.

Бен сжимает в воздухе кулак, призывая нас к тишине.

Мы замираем в ожидании. Ветер шепчет сквозь листву, издали доносится звук молитвы.

Я замечаю, что Виктор пинает камень, его лицо почему-то мрачнеет.

– Все хорошо? – шепчу я.

– Не волнуйся.

При всем желании, настаивать на своем тут точно нельзя. Кладбище – это свободная земля, где царит вечный покой, и право на уединение здесь сильнее, чем где бы то ни было. Я закрываю глаза: мне хотелось бы помолиться за брата, попросить у него совета, отдать свою жизнь в руки его неподвластной времени мудрости.

– Это она! – Бен торжествует, прерывая ход моих мыслей. Он указывает на маленькую птичку, защебетавшую на ветке рядом с нами. – «Пиаф» означает «воробышек». Эдит называли так, потому что она была очень худенькой. Она дарует тебе свое благословение!

Юлия с Беном ликуют. Я прикасаюсь к красным розам, чтобы слиться с этим чудом. Я тоже чувствую себя счастливой. Я ощущаю себя частью происходящего.

– А пойдемте есть мороженое и яблочный пирог? – предлагает Бен. Он знает одно место в Бельвиле[51]. Похоже, что в романе «На дороге» Керуак и его спутники едят яблочный пирог со сливочным мороженым в любое время дня и ночи. Он берет Юлию за руку и устремляется к выходу. Мы с Виктором присоединяемся к ним.

– Я уверена, что Ноа нравятся наши песни, – говорит Юлия.

Мы целый час провели в пристанище смерти и только тем и занимались, что прославляли жизнь.

– Она приехала! – восклицает тем временем Виктор.

Он получил сообщение от Чарли: тетя ждет меня в книжном магазине. Чтобы ускориться, Виктор предлагает взять напрокат велосипеды возле Муниципалитета. Я не садилась на велосипед с тех пор, как мне сняли с него задние колеса, но времени терять нельзя. К счастью, место, где можно взять их в аренду, находится в двух шагах от выхода. Мы прощаемся с Юлией и Беном; Виктор говорит, что дорогу обратно он знает.

Я сажусь на велосипед и, едва удерживая равновесие, следую за Виктором, который сломя голову мчится вниз по дороге. Мы едва не задеваем проезжающие мимо машины, я пытаюсь разогнаться, глотаю воздух. Париж. Я чувствую, как становлюсь с этим городом единым целым! Мы с Виктором заблудились, но быстро находим нужный маршрут. Мы едем и распеваем песни Эдит Пиаф. Мое платье в цветочек бьется на ветру и обнажает ноги. Я ощущаю необыкновенную легкость.

– Марэ![52] – объявляет Виктор – Бастилия! Отель-де-Виль!

Мы скользим вдоль бульваров, пересекаем Сену.

Когда мы прибываем к Нотр-Даму, я задыхаюсь, мое лицо багровое, а ноги затекли от напряжения. Виктор попросил меня припарковать велосипеды, а сам рванул к магазину. Когда я наконец догоняю его, он сообщает мне плохую новость. Тетя уже ушла.

– Но она оставила тебе это, – добавляет он, протягивая мне длинный узкий конверт, из которого росчерком шариковой ручки вычеркнуто название агентства недвижимости. Я стараюсь не показывать разочарования и то проклинаю тетю, то раскаиваюсь в этом. У меня горят щеки. В конверте лежат два билета в театр с наклеенным на них стикером: «У меня проблемы с Массимо. Обязательно сходи, уверена, тебе понравится. Увидимся завтра днем здесь, в книжном магазине. Не уезжай!»

– Ты полчаса на них смотришь, – говорит мне Виктор, поправляя берет. – Сделай уже что-нибудь.

Мы сидим на скамейке возле книжного магазина, я все еще верчу билеты в руках.

– Кто, черт возьми, такой Массимо? – спрашиваю я за неимением других слов.

– Кажется, это хорек.

– Хорек?

– Так Чарли сказал мне. Твоя тетя упомянула о каком-то хорьке.

Только хорька сейчас не хватало… У тети Вивьен никогда не было нормальных домашних животных. В период ее художественных изысканий она усыновила Магритта, попугая, которого научила говорить одну фразу – «Я не попугай» – и который умер от инфаркта после того, как его на месяц доверили соседу. В пору индуизма был Роджер – мышь, случайно убитая водопроводчиком. Затем она завела Манхэттен и Милуоки – двух рыбок фугу, которые никогда не сдувались (период жизни неизвестен). На этапе «Моя Африка» не обошлось без суриката Тимона, который сбежал, проделав дыру в стене, и хамелеона Сюзанны, которая так ловко маскировалась, что в один прекрасный день ее просто не нашли.

Теперь настала очередь хорька Массимо. Что за период сейчас у моей тети?

– И как так получилось, что она принесла билеты именно на «В ожидании Годо» – спектакль, на который собираются Бен и Юлия?

– Понятия не имею, но тем лучше, верно? Завтра утром ты будешь здесь, так что целый день вы проведете вместе. Ты все равно уедешь только завтра вечером: на сегодняшний поезд мест нет. – И добавляет: В любом случае Сильвия с ней знакома, Чарли сказал, что они разговаривали.

– Сильвия Уитмен? – Я вскакиваю.

– Попробуй у нее спросить, она сейчас наверху.

Сильвия сидит за столом в квартире своего отца. На ней платье цвета фуксии с короткими рукавами, волосы убраны под красный обруч. Розовый и красный, смертный грех, если судить по кругу Иттена. Как по мне, так эти цвета прекрасно сочетаются. Настолько хорошо, что я надеюсь, тоже выгляжу по крайней мере прилично.

– Привет, Сильвия. Не хотела тебя беспокоить… – осмеливаюсь начать я, поправляя заколку.

Она поднимает глаза, словно только сейчас заметила мое присутствие.

– Я хотела спросить… Чарли сказал, что вы с моей тетей… говорили?

На ее лице застыло вопросительное выражение – кажется, она сосредоточена на чем-то другом, потому что в течение нескольких секунд она как будто не узнает меня. Я все бы отдала за способность сохранять такое же самообладание, когда кто-нибудь прерывает меня на самом интересном месте.

Я объясняю, что мою тетю зовут Вивьен Вилла.

– А, Вивьен! – Она радостно распахивает свои голубые глаза. – Прошу прощения. Я и не поняла, что ты племянница Вивьен! Если честно, я всегда забываю, что она итальянка.

– Ты давно ее знаешь?

– Одно время она часто бывала здесь. Кажется, она отлично пишет.

– Я думала, что никто не захочет ее публиковать.

– Ну… это же не значит, что у нее нет таланта.

– Ты, наверное, знаешь, где она живет?

– Если я правильно помню, в Шато-Руж. Или где-то рядом. Мы говорили о Шато-Руж.

Сильвия снова смотрит на свои бумаги, и я не смею ее больше задерживать. Но все же делаю над собой последнее усилие и задаю вопрос:

– У тебя случайно нет ее адреса?

– Помнится, она жила на улице с каким-то смешным названием… – Она замирает с сосредоточенным выражением лица. – Пуле! Улица Пуле!

– Надо будет ввести это выражение в наш обиход, – комментирует Виктор. – Заменим «из князи в грязи» на «с улицы Принцессы на улицу Пуле»[53]. – Но потом вдруг становится серьезным: – Пойдем ее искать?

– Вообще-то сейчас начнется смена Оливы, – вмешивается в разговор стоящая за мною Майя. – Ты же записалась на отработку своих двух часов на это время?

Я совсем забыла. Сегодня я работаю в отделе поэзии: расставляю книги на полках в алфавитном порядке. Я сажусь на деревянную скамейку и пытаюсь сосредоточиться на работе, но мне постоянно приходится отходить в сторону и уступать место посетителям. Поэзия привлекает гораздо больше людей, чем я могла себе представить.

В одну из таких пауз я замечаю на табуретке книгу – внутри, как закладка, лежит белый цветок ириса. Оглядываюсь вокруг в поисках хозяина книги, но никого не вижу. Белый ирис, мой любимый цветок. Я беру книгу. Автор – француженка, обложка полностью белая – видимо, решили сэкономить. Тем не менее это сборник стихов, переведенных на двенадцать языков и выпущенных тиражом более ста тысяч экземпляров. Я открываю его.

Знаешь,

Я так и не смогла прожить жизнь в полной мере.

Залезать на аттракционы в парке, играя в куклы.

Спешить на вечеринки и при этом готовить дома.

Ночевать у подруг, оставаясь в своей постели.

Копаться в себе.

17

Привет, Вероника!

Я проанализировала отчет о состоянии рынка и результаты исследований нашей лаборатории и, учитывая тот факт, что конкурент выйдет на рынок с демпинговой ценой, вижу только одну реальную возможность для развития нашего бизнеса – внести некоторые изменения в сам продукт и повысить его стоимость.

Дело в том, что целевая аудитория конкурентов более обширна, но вместе с тем непостоянна. Люди, заботящиеся о своей фигуре, чрезвычайно подвержены влиянию моды. В 2011 году стали популярны зерновые батончики, но на смену им неизбежно придет новый тренд, например ягоды годжи и семена чиа. (Спасибо, мама. Что бы я без тебя делала?) Наши же клиенты гораздо более лояльны именно к нашему продукту, и объяснение тому простое: они в нем нуждаются. Они занимаются спортом и должны компенсировать потраченные на тренировке калории. А люди, которые просто следят за фигурой, но при этом не занимаются спортом, – они, конечно, могут быть заинтересованы в покупке нашей продукции, но, на мой взгляд, не представляют особого интереса для бизнеса. («Нет и еще раз нет», – сказала мне мама, когда я спросила ее, может ли она на какое-то время заменить свои гималайские ягоды годжи на батончики Energy and Co.) Для таких клиентов нам пришлось бы создавать специальный продукт, рассчитанный только на них, но, на мой взгляд, с учетом инвестиций, игра не стоит свеч. («На самом деле проблема в твоей конторе, Олива. Она создана для спортсменов с дурным вкусом. Я доверяю только Terra Bio»[54].)

Мы прекрасно знаем, что в крупной розничной торговле бизнес-процессы идут агрессивно, но нам не следует состязаться с конкурентом, который уже занял нишу продуктов для завтрака. Так стоит ли рисковать?

На мой взгляд, из всех полученных от лаборатории предложений наиболее интересны рекомендации, касающиеся Energy (это тот самый продукт, который, не будем забывать, является нашей дойной коровой), – по добавке в него кальция и других питательных веществ. На начальном этапе я бы подняла на него цену и провела больше акций для его продвижения.

Мы уверены в лояльности наших клиентов, они наверняка не перестанут приобретать наш товар, даже если он будет стоить на несколько десятков центов дороже. И если у них будет шанс сэкономить, купив наш товар на распродаже, думаешь, они им не воспользуются?

Во вложении ты найдешь только что завершенный отчет и мои примечания.

В любом случае, если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Олива

Сидя в Латинском квартале за столиком кафе, в котором в попытке сосредоточиться я укрылась с одолженным в библиотеке ноутбуком, я отправляю письмо по электронной почте.

Мне кажется, что офисная жизнь была в каком-то далеком прошлом. К примеру, я уже не помню, какого оттенка светлые волосы Вероники. Пепельного или медового? Я вспоминаю свое рабочее место: пятна кофе на столе, которые я прикрываю ноутбуком, алоэ в горшке (сегодня понедельник, а я здесь и не смогу его полить – выживет ли оно?), горошины со вкусом васаби, которые однажды закатились между столом и стеной, так что достать их оттуда невозможно. Теперь их ждет гниение и распад? Сколько времени на это понадобится? Несколько месяцев, целая жизнь, геологическая эра? Обнаружат ли их, если когда-нибудь мы переедем в другой офис?

Вероника благодарит меня и отвечает, что обсудит это с Большим Боссом.

– Ну и? – говорю я Виктору, который присоединился ко мне и наблюдает за мной, с нетерпением ожидая, пока я закончу. – У тебя много работы, но, похоже, и свободного времени тоже?

– Вообще-то я пришел сюда с посланием, – улыбается он. – Сильвия просит нас поработать у нее в четверг вечером. В книжном магазине будет Леонард Коэн.

Коэн?

Я вспоминаю о поездках с мамой по маршруту школа – дом, о Рождестве, когда я прыгала на диване с тетей, распевая во всю глотку So Long, Marianne, о пластинках, полученных по почте из Парижа, которые до сих пор стоят на полке в моей комнате. Встреча с Коэном есть в моем списке желаний. Напротив этого пункта я нарисовала звездочку – так я обозначила все свои неосуществимые замыслы.

– Он приезжает в Париж, – объясняет Виктор. – А Сильвия пригласила его в книжный магазин: мы организуем вечеринку в его честь.

Я смотрю на него, он говорит серьезно. Поэтому я вынуждена ответить:

– Ты же знаешь, что я завтра уезжаю.

Вычеркнуть из списка пункт, рядом с которым стоит звездочка! Мне может повезти, по-настоящему повезти, хотя бы раз в жизни.

– Вообще-то помощь Сильвии с организацией приема в магазине нельзя назвать настоящей работой, – заявляю я.

– Потому что не сидишь от звонка до звонка за письменным столом?

– Это не настоящая работа. Она не требует каждодневных усилий, которые приводят к результатам в долгосрочной перспективе.

– В долгосрочной перспективе… – Виктор присвистывает. – Громко сказано.

Я пожимаю плечами.

– Такова жизнь.

– На самом деле жизнь сама по себе краткосрочна.

Кажется, я начинаю питать слабость к его интеллекту. Голубые глаза Виктора сияют в обрамлении выбивающихся из-под берета светлых волос, твидовый пиджак сидит на нем небрежно.

– Конечно, если понимать работу как прямую линию во времени, ведущую из пункта А в пункт Б, – допускает он, – то с этой точки зрения мы можем утверждать, что я вообще никогда не работал. А если еще принять во внимание, что я даже не учился в университете, значит, работать я не буду никогда.

Я излагаю ему идею, которую постоянно доносит до меня отец: чтобы жизнь была успешной, нужны цели. Если цели ясны, то шансы добиться желаемого возрастают.

– А если я не хочу ничего добиваться? Кто тебе сказал, что движение вперед – это единственно возможный путь? Что, если, двигаясь в сторону, есть шанс проникнуть глубже? Возможно, именно путем накопления разного жизненного опыта мы сможем преодолеть большее расстояние.

Я закрываю компьютер, допиваю свой кофе с молоком. Я не знаю, что ему ответить. До сих пор все мои начинания завершались неудачей.

– Представь себе почтовых голубей, – продолжает он. – Все думают, что их отправляли в неизвестные им места для доставки сообщений. На самом же деле происходило обратное.

– И что же?

– Их разводили в одном месте, а потом оттуда увозили. Когда хозяин хотел отправить послание в родные края, он выпускал голубя, который инстинктивно находил дорогу.

– Что ты имеешь в виду?

– Что на первый взгляд они как будто улетают, а на самом деле они просто возвращаются домой.

«Привет, папа», – от удивления говорю я вместо «алло». Он никогда не звонит мне.

Я мысленно настраиваюсь на сценарий, в котором он меня сейчас видит: Линда, отпуск, забастовка. Несмотря на внезапно вспотевшие ладони, я рада его слышать. Наш телефонный разговор длится три минуты двадцать пять секунд. Он постоянно повторяет: «ответственность», «работа», «будущее», «свадебное платье», «твоя мать». Мои единственные два слова в ответ: «Мне жаль».

Годо ждет нас. Театр дю Солей расположен в Венсенском лесу, куда много лет назад моя тетя возила нас с родителями на пикник. Майя согласилась провести закрытие вечерней смены с Оушен, которая потом останется в магазине заниматься учебой. Направляясь через лес к театру, я иду рядом с Юлией, оставив Виктора и Бена позади. Я спрашиваю ее, готовится ли она к прослушиванию, и она отвечает, что исполнит монолог из «Служанок» Жене – истории двух сестер на службе у богатой дамы. Когда хозяйка уходит из дома, они по очереди примеряют ее одежду и драгоценности. Переодевшись, одна из служанок подражает ее изысканной манере говорить и плохо обращается с другой, пока та не притворяется, что убивает ее. Пьеса заканчивается смертью одной из главных героинь и безумным монологом Соланж. Тем самым, что будет произносить Юлия. Это поинтереснее моих экзерсисов, когда я, представляя себя Скарлетт О’Хара[55], бросаюсь на траву и со слезами на глазах произношу: «Ведь, в конце концов, завтра будет новый день».

Это произведение с глубоким смыслом, объясняет Юлия, ведь оно не просто о служанке, убившей свою госпожу, но и о любом угнетенном, восставшем против своего угнетателя: о дочери, взбунтовавшейся против отца, о народе, оказавшем сопротивление захватчику.

– Власть заставляет нас думать, что существует только один взгляд на вещи. На самом деле единственно правильного пути не бывает. При любой власти неизменно возникает подражание ей и желание от нее освободиться.

Я обдумываю эту мысль. Здесь все настолько проницательны, что я чувствую себя все более глупой. Лучше мне вернуться в свой закуток, где самым большим событием будут вопросы Бернардо о питательной ценности свежей и замороженной рыбы, наставления моей мамы о периодичности смены постельного белья и просьбы Вероники поработать над компоновкой слайдов для ее презентации.

Бен утверждает, что она хорошо играет сумасшедшую, продолжает Юлия, но ей хотелось бы получить более беспристрастное мнение. Я предлагаю ей свою помощь и заверяю, что сделаю это с удовольствием. Я и правда была бы очень рада, если бы ее приняли в театральную школу.

– Юлия!

Из окна только что обогнавшего нас микроавтобуса выглядывает блондинка. Машина останавливается, и девушка выходит из нее, перелезая через сидящего рядом с ней мужчину. Она обнимает Юлию, Бена и Виктора, а затем обращает на меня глаза цвета зеленой листвы. У нее тонкие, как у фарфоровой куклы, черты лица и обтекаемые формы без острых углов.

– Меня зовут Одетта, – говорит она по-английски игривым тоном с сильным французским акцентом, предвещающим, что понять ее будет непросто.

– Одетта учится на втором, последнем, курсе «Лекок», – поясняет Юлия. – Это наша подруга.

Девушка отпускает микроавтобус, и мы идем дальше. Если я правильно поняла, Владимира и Эстрагона в сегодняшнем спектакле сыграют две актрисы – подруги Одетты.

– Так решила режиссер, потому что какая на самом деле разница, мужчины это или женщины? Они всего лишь загадка… человеческого существа, верно? – объясняет она.

– Наверное, ты хотела сказать «символическое выражение человеческого существа»? – поправляет Юлия.

– Именно. Существа в ожидании чего-то. Бога?

– В ожидании, что что-то произойдет. – Я сама удивляюсь, что произношу это вслух.

Одетта смотрит на меня, ожидая дальнейших пояснений, но я не знаю, что еще добавить. К счастью, на помощь приходит Юлия:

– Хорошо, что женщины тоже представлены в спектакле.

– Действительно. Это ритмичный выбор. – Одетта убежденно кивает.

– Удачный выбор, ты имела в виду.

Прямо у входа в театр мне звонит Бернардо. Даже не верится, что прошло уже три дня с момента нашего последнего разговора. Его голос кажется мне более звучным, а ломбардский акцент – еще более выраженным. Бернардо рассказывает мне о клиенте, пригласившем его в ближайшую субботу на вернисаж. Мы пойдем туда вместе, говорит он. А завтра утром он встретит меня на вокзале. И тут я понимаю: Бернардо не знает, что и сегодня вечером я не сяду на поезд. Он не в курсе просто потому, что я забыла ему об этом сообщить. Каким образом он мог себе представить, что вместо вокзала я отправлюсь на альтернативное представление «В ожидании Годо»?

– Все поезда переполнены из-за забастовки. – Я пытаюсь говорить спокойным голосом.

Я смотрю на движущихся передо мной людей. Виктор идет развалистой, нескладной походкой, то и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться, что я рядом.

– Бернардо, жди меня в среду, – добавляю я.

Следует долгое молчание. Я пытаюсь предугадать его ответ, но мой разум буксует.

– Твои родители уже в курсе? – спрашивает он наконец.

Я говорю, что да.

Он, должно быть, задается вопросом, почему я ждала целый день, прежде чем сообщить ему, и я молюсь, чтобы он меня об этом не спросил. Потому что ответить мне нечего.

18

Всех зрителей одновременно запускают в зал в последнюю минуту. Занавес отсутствует. На сцене, залитой оранжевым светом, находится пальма и две девушки в купальниках – и больше ничего.

Двадцать лет назад, во время трансляции фильма «Леди Оскар», тетя выключила телевизор на самом интересном месте, заявив, что отвезет меня в театр. В тот вечер давали пьесу Чехова «Чайка». «Его произведения – переломный момент в мировой драматургии», – взволнованно объясняла тетя; пришло время и мне познакомиться с ними. Тогда у нее был русский период: она ходила в меховой шапке, пекла блины с икрой и читала только Анну Ахматову, Нину Берберову и Марину Цветаеву. Их книги были разбросаны по полу моей комнаты, которую я делила с тетей, когда она приезжала к нам в гости, – строгие обложки болотных и коричневых тонов, на которых чаще всего изображались длиннобородые мужчины в шубах и раздавленные горем женщины, сидящие в полутьме или при тусклом свете свечи.

Я никогда не была в театре, и при мысли об этих людях на обложках русских книг мне становилось страшно, но потом я все-таки решила довериться тете. Она оделась для выхода в свет: переливающееся шелковое платье и красная помада, волосы собраны в пучок. А я выбрала милое платьице с блестками, которое тетя подарила мне для первого причастия, а мама носить запретила.

– Прекрасно выглядишь, Олива! – воскликнула Вивьен, увидев меня. – Именно так и нужно одеваться в театр.

Она надела шапку и шубу, и мы сели в автомобиль. Это была машина моего отца, на которой она уже успела попасть в пару аварий.

– И где здесь сцепление? – спросила меня тетя, растерянно глядя на педали.

Она водила машину только у нас в гостях, и то не всегда, а память ее довольно избирательна. Я понятия не имела, что такое сцепление, но наконец после пары резких рывков тетя его нашла. Несмотря на то, что мы несколько раз глохли на светофорах, и на несколько гневных тетиных выпадов в адрес автомобилистов, обгонявших нас с громкими гудками, мы добрались до места назначения в целости и сохранности.

Тетя не успела купить билеты заранее, но места еще были. «Сила судьбы!» – произнесла Вивьен, вызвав улыбку у дамы на кассе.

Сцена, возвышаясь над партером, занимала центральное место в зале: бархат, мерный гомон, посетители обмахивались программками, как веерами, сверкающая люстра, старинные зеркала – этот мир не был похож ни на что мною ранее виденное. Вот-вот должно было начаться что-то магическое, даже сакральное, восхитительное или пугающее.

Занавес поднялся, и открылся вид на пустое и довольно невзрачное пространство, в котором перемещались актеры, одетые в точности как персонажи на обложках тетушкиных книг. Они странно разговаривали и говорили непонятные вещи. Но как они это делали! Опустившись в мягкое красное кресло, я с чувством первобытного наслаждения наблюдала, как они спорят, любят друг друга и страдают. Я была там единственным ребенком и чувствовала свою значимость: я присутствовала на спектакле, который стал переломным моментом в мировой драматургии, что бы это ни означало.

Когда снова зажегся свет, я заметила, что тетя плачет.

– Пойдем чего-нибудь выпьем, – предложила она, вытирая глаза уголком шали.

Сидя в буфете (мне – вода с мятой, чистая водка – для нее), она беседовала со мной, как со старым другом: она знала, что поход в театр пойдет ей на пользу, так как театр – это зеркало души. Там, на сцене, были мы. Мы. Понимаю ли я?

Но нет, я не понимала… То, что я видела, было необыкновенно, я этого никогда не забуду, но все эти персонажи показались мне во всех отношениях чуждыми. Чуждыми, да еще к тому же и экстравагантными!

– Да, на сцене они были в костюмах, – примирительно ответила тетя, – потому что принадлежат другой эпохе, но их боли и радости схожи с нашими, дорогая Олива.

Тетя говорила, что, как и Нина, чувствует, будто ее призвание на самом деле таковым не является. Но она не в силах от него отказаться. Она пишет одну и ту же книгу уже более двадцати лет, и зачастую на поиск одного-единственного слова у нее уходит несколько дней. Она думает только о литературе, об истории, ради которой она жертвует всем; сочинительство конкурирует с жизнью и побеждает, заставляет ее пренебрегать личными делами, мешает создать семью и удержаться на работе. История все не выходит, а жизнь ускользает, течет мимо, меняется, предает ее. История отказывается ложиться на бумагу. Возможно, ей так никогда и не удастся опубликовать рукопись.

Я хотела бы дать ей совет, но мне было десять лет, мне еще предстоял экзамен за пятый класс, на мне платье, которое я собиралась надеть на первое причастие, шерстяные носки и туфли без каблуков. Я никогда не была в России, и, наблюдая слабость моей тети, я чувствовала себя совсем ничтожной. Меня ужасала мысль, что в этом возрасте можно чувствовать такую растерянность. Все взрослые вокруг меня были похожи на моих родителей: они довольны жизнью, их кредо – испытывать чувство удовлетворения. Они считали, что, если тетя потерпела неудачу на литературном поприще, ей давно следовало бы отказаться от своих амбиций и смириться, – их слова долетали до меня, когда я подслушивала у двери спальни.

Теперь-то я знаю, что она никогда не смирится. Но как раз в тот момент, когда я тоже начала грустить, тетя радостно произнесла: «Я могу звучать трагично, но это не так. Увлечение придает жизни смысл, помогает чувствовать себя по-настоящему живым, это тот источник, из которого всегда можно испить. Поверь мне, лучше иметь пристрастие и не чувствовать себя достойным его, чем не иметь ничего и прожить скучную и банальную жизнь».

Я залпом выпила воду с мятой, а затем заявила, что мое пристрастие – это театр. Я хочу быть актрисой. Актрисой и кондитером или кондитером и актрисой – неважно. Я буду играть так же хорошо, как исполнительница роли Нины. И у меня тоже получится вызвать в тете такие сильные чувства.

Если понадобится, я смогу от всего отказаться. И я действительно в это верила. Когда рядом со мной Вивьен, все это казалось разумным.

– Однако! – воскликнула тетя. – Да ты крутая, Олива.

С тех пор каждый раз, когда она приезжала ко мне в гости, она водила меня в театр.

– Это немного похоже на то, что я сказал о Генри Миллере, – говорит Виктор.

Мы сидим на полу библиотеки, прислонившись спиной к деревянным скамейкам.

Я продолжаю размышлять о спектакле. Я отождествляю себя с Эстрагоном: ведь это я напрасно ожидаю тетю перед книжным магазином. И с Владимиром, который, как и я, надеется, хотя и сам того не признает, что в его жизни наконец произойдет что-то.

Дерево рядом с фонтаном расцветает. Розовые цветы, собравшись в гроздья, распустились, как будто договорились заранее. Но разве цветы, что были на вишне, были не белого цвета? Может, на самом деле это персиковое дерево?

«И что нам теперь делать?» – спрашивает Владимир.

«Ничего. Это более разумно», – отвечает Эстрагон.

Ничего. Но если в «Годо» время остановилось, то в моем мире уже наступил вечер понедельника. И я все еще здесь. В Париже.

– Может, спустимся к Сене? – спрашивает Виктор.

Я киваю, все равно сна у меня ни в одном глазу.

– Только не пялься на ногу Джона, как в прошлый раз, ладно? – советует он, пока мы спускаемся по лестнице. – Он хромает из-за несчастного случая, о котором не любит говорить.

Мы находим Джона на привычном месте, с бутылкой в одной руке и книгой – в другой, читающим при свете уличного фонаря.

– Давно не виделись, Виктор! – восклицает он, протягивая нам бутылку вина.

– Мы были на спектакле «В ожидании Годо».

– Ненавижу экзистенциалистов. Если вы позвоните Богу, он ответит. В крайнем случае мы могли бы поставить «В ожидании Мелани». Она уж точно никогда не придет. – Он поворачивается ко мне: – Как твоя тетя?

Я уже открываю рот, но Виктор прерывает меня и спрашивает Джона, не хочет ли он пойти завтра утром с нами искать ее в Шато-Руж.

– Искать ее? – повторяю я. Мы с ним это не обсуждали.

– Разве ты не умираешь от желания увидеть улицу Пуле?

– Старушка переехала на улицу под названием «Курица»? – усмехается Джон. – Ну, все равно я завтра занят, так что пойти с вами не смогу.

– Да ладно, Джон, тебе всегда нечем заняться.

– Ты переходишь все границы. И знаешь что? Я запрещаю тебе ко мне приходить.

– Вообще-то это общественное место, – замечает Виктор.

– Тогда я перееду.

Джон, шатаясь, встает и делает несколько шагов. Я стараюсь не смотреть на его больную ногу.

– Не знаю, кто еще сможет предложить тебе такое приключение, – настаивает Виктор, – отправиться на улицу «Курицы» в поисках пропавшей старушки. И не волнуйся, прежде всего мы обеспечим сохранность твоего чемодана. Встречаемся завтра в десять утра у книжного магазина.

– Да у меня и часов-то нет. – Джон отворачивается к стене, прижимая к себе бутылку. – Времени вообще не существует.

– Он не должен сидеть, как прикованный, в ожидании Мелани. Она все равно не вернется, – сетует Виктор, когда мы удаляемся. – Она никогда его не простит.

Матрас настолько жесткий, что мне кажется, будто я лежу прямо на полу. Пусть это и полезно для моей спины, но точно не для моего настроения, которое ухудшается с каждой минутой.

В какую игру играет тетя Вивьен? К чему все эти билеты, эти ложные свидания? За что Мелани должна простить Джона? И почему чем искреннее я говорю с Бернардо, тем сильнее нарастает ощущение, что он меня не понимает?

Сидя у окна, я смотрю на пыльные тома на полках. В библиотеке слышно только ровное дыхание спящего Виктора. Вероника попросила меня оценить стоимость предложенной мною стратегии. Она не уточнила, понравилась ли она Большому Боссу.

Я пишу следующее:

Мы могли бы рассмотреть возможность заложить в маржу часть бюджета, выделенную на общение с клиентами (в чем, на мой взгляд, нет необходимости, учитывая, что наша аудитория и так лояльна). Я поясню: с учетом расходов лаборатории я предлагаю увеличить маржу всего на несколько процентов, таким образом, потребительская цена повысится совсем немного: два евро тридцать центов за батончик вместо двух.

Предлагаю сделать ставку на промоакции 2 × 3 или 3 × 6 – как известно, они приносят хороший результат. Можно запланировать акции только на момент запуска, а в дальнейшем их отозвать. Эта ценовая политика окупится в долгосрочной перспективе. Не будем забывать, что увеличение продаж не обязательно означает увеличение прибыли!

Я отправляю письмо, чтобы завтра утром Вероника его увидела раньше всех остальных и оценила мои старания. Золотистый ретривер сломя голову помчался за палкой и так же вернулся к хозяину.

Я открываю книгу стихов.

Тысяча жизней, тысяча

Девушка, изучавшая медицину

Костюмерша в Голливуде

Замужняя, свободная, безумная, святая –

я не выбирала.

Это убийство.

И воскрешение.

Я вспоминаю пустую сцену Театра дю Солей с деревом в центре. Владимир и Эстрагон. Их последний диалог.

«Так мы идем?»

«Идем».

Но при этом они не сдвинулись с места.

Вторник

19

– Скоро открытие! – Виктор выхватывает у меня простыню.

Чувствую себя так, будто спала всего десять минут. Я пытаюсь отвоевать простыню, но Виктор убегает в комнату с фортепиано, так что мне приходится встать и побежать за ним. Он опять спал в одежде. Мы случайно разбудили Оушен.

– Который час? – ворчит она, морщась, и шарит по полу в поисках очков.

– Похоже, пора открывать магазин, – говорю я.

Через слуховое оконце пробивается утренний свет. Оушен приподнимается на диванчике и находит очки, лежащие на башне из книг рядом с ней.

Книги здесь повсюду: на полках, закрывающих стены, и в нишах, они стопками лежат на полу, на рояле вместо партитуры, под роялем, на подоконнике.

Греет душу возможность взять среди ночи любую из них, прочитать ее запоем в полутьме, открыть для себя мысли Шекспира, Вирджинии Вулф, Йейтса, Джейн Остен… Это надежное место, думаю я и улыбаюсь без всякой причины, просто потому, что меня ждет еще один день в Париже.

– Кстати, об открытии… – Виктор набрасывает простыню мне на голову. – Пойду посмотрю, не пришел ли этот трус.

Он торопливо спускается по ведущей к входу лестнице.

Я засовываю поролоновый матрас в нишу в детской комнате и задергиваю занавеску, чтобы ее прикрыть. Складываю простыни, беру маску для сна и беруши и открываю кладовку на лестничной площадке. Я уже выучила код от замка и не обращаю особого внимания на пыль. В ванной при кабинете я натягиваю все то же платье. На нем уже виднеются пятна, но мне кажется, что это никого здесь не смущает. В этом платье я чувствую себя стройной, желанной и свободной, и мне хочется надеть его снова.

«Молодец, спасибо, – ответила Вероника. – Я все передам Руджеро, у нас как раз сегодня совещание. Я уже сообщила ему о твоем отсутствии. А пока, чтобы нам не ударить в грязь лицом, я попросила Мару подготовить вместо тебя презентацию. Надеюсь, ты не против».

Мара – это девушка, которую взяли на стажировку сразу после меня. Если я – золотистый ретривер, то она – борзая, чемпион на собачьих бегах. Она приходит в офис с рассветом и всегда уходит последней – ей даже выдали карточку для включения и отключения сигнализации; в обеденный перерыв она съедает бутерброд, уставившись в экран, а на выходные берет работу на дом. Когда Вероника дает ей какое-то поручение, выясняется, что она его уже выполнила. Однажды, когда мы остались наедине у кофейного аппарата, я спросила, как ей удается читать мысли Вероники. Она ответила, что нужно просто предвидеть определенные вещи и использовать мозг.

– Ничего не поделать! – говорит Виктор, встречая меня у входа.

– Джон так и не объявился?

– Он боится покинуть свое место, – говорит он, пока мы выносим на улицу стеллажи. – К тому же он одержим своим чемоданом! Что у него там такого ценного? – Виктор мрачнеет, как вчера на кладбище. – Но мы все равно пойдем искать твою тетю. – И тащит меня за руку.

Пока мы идем к метро «Сите», я роюсь в сумке в поисках чего-нибудь на завтрак.

– Хочешь печенье с предсказаниями? – предлагаю я Виктору.

– Рановато для плохих новостей. Спасибо.

Может быть, это как в загадке про дерево, упавшее в лесу: если я съем печенье, не прочитав записку, то ее содержимое меня не касается?

– Джон!

Крик Виктора отвлекает меня от этих мыслей. Я вижу Джона с чемоданом в руках, стоящего на другом конце моста.

– Джон, ты пришел!

Мы подбегаем к нему.

– Я – прямая противоположность экзистенциалистам. В отличие от них, я предпочитаю действовать. – Он улыбается одной из своих загадочных улыбок. – И вообще, что бы вы без меня делали?

Виктор вызывается отнести чемодан в библиотеку, а мы с Джоном остаемся ждать его на мосту.

– Я ведь могу доверять этому северянину, правда? – спрашивает он.

– Ровно настолько, насколько я могу доверять своей тете.

– Нам туда! – Виктор показывает налево.

– А по-моему, туда, – ворчит Джон, указывая в противоположную сторону.

Я достаю подаренную Вивьен карту и пытаюсь сориентироваться. Мы находимся на площади Шато-Руж, хотя из-за ларьков с экзотическими фруктами, торговцев специями, афро-парикмахерских и халяльных мясных лавок вообще не кажется, что мы в Париже.

Мы добирались сюда пешком. Это была идея Джона. Мы шли около двух часов, причем последний отрезок пути был в гору. С учетом всех съеденных круассанов и пропущенных занятий в спортзале я наконец почувствовала себя в ладу с собой.

Джон всю дорогу шел перед нами. Каждая улица, каждое здание, каждая вывеска ему о чем-то напоминали – как будто бы здесь таилась какая-то затерявшаяся в недрах памяти история, которую он непременно должен был нам рассказать.

Я узнала, что Джон родился и вырос в семье мормонов (восемнадцать братьев и сестер – по его словам, один глупее другого), от которой отказался, как только смог, вместе с верой. Веру он заново открыл в себе лишь недавно, но уже совсем в другой форме. («Угрозы и запреты я оставляю им!») В первые годы жизни в Париже в кармане у него не было ни единого франка. Он работал на корабле, затем основал собственную судоходную компанию, с которой даже отправил леди Диану в круиз по Сене, но в результате обанкротился по причине неэффективного управления. Различать, что в его рассказах правда, а что нет, – все равно что сортировать орехи, но это неважно. Зачем разоблачать его фантазии? Они тоже раскрывают какие-то стороны его личности.

Все, что у него было, он сразу раздавал другим, избавляясь от вещей, как от позора. Он знал, что закончит свою жизнь именно так – бездомным на берегу Сены: такова была его судьба. Свобода всегда была единственной призмой, через которую он смотрел на мир. Только ради Мелани он был готов от всего отказаться, только с ней мог бы создать семью, ходить по субботам за покупками, завести собаку и зачать ребенка. Но именно с ней все пошло не так. Когда рассказ становится совсем грустным, он предлагает зайти в кафе. Мы то и дело оказываемся рядом со знакомыми ему местами.

Бар Le Mauri 7 находится рядом со станцией метро «Страсбур-Сен-Дени». Оформление выдержано в стиле эклектики восьмидесятых годов. Здесь имеется даже автомат для игры в пинбол. Крупный мужчина за стойкой сразу узнает Джона. Они говорят по-английски, обращаясь друг к другу не иначе как «старик», «чемпион», «брат». Они наливают себе по стакану виски, по словам бармена, высшего качества, и предлагают нам, но мы отказываемся. Виктор заказывает пиво и передает его мне, предварительно попробовав.

– Ладно, только немного. Чтобы ты не пил в одиночестве.

Мне хочется бродить по Парижу с легкой головой, в теле другой, более интересной девушки, живущей насыщенной жизнью. Той, которая умеет уверенно держаться на волнах на доске для серфинга и которой не нужна помощь Манубрио.

– Вот так встреча!

На Одетте платье танцовщицы фламенко поверх выглядывающего из-под юбки трико.

– «Лекок» здесь рядом, прямо через дорогу, вы не знали об этом? Это наше кафе. – Она указывает на группу сидящих за столиком молодых людей. – Пойдемте, я продемонстрирую вам своих товарищей, – говорит она на своем забавном английском.

Они носят толстовки поверх вечерних костюмов, на них соломенные шляпы, фуражки, легинсы, тапочки; всем своим видом они излучают игривую жизнерадостность, напоминая мне ребят, которых я видела в академии перед прослушиванием.

– Вы придете сегодня ко мне на вечеринку? – спрашивает Одетта. – Там будут друзья, возьмите с собой немного вина.

Виктор, кажется, не против, я же решила не признаваться, что уезжаю. Этому научил меня Джон: надо жить моментом. Пока не произойдет обратное, я все еще с ними.

В конце концов выясняется, что они оба были правы: улица Пуле находится и справа, и слева от площади Шато-Руж.

– По-моему, она живет в этой стороне, – уверяет Джон.

– А по-моему – в той, – возражает Виктор.

Я интересуюсь, на чем основаны их утверждения.

– Интуиция, – отвечают они в унисон.

– Давайте разойдемся в разные стороны, – предлагает Виктор.

– Расходиться в разные стороны – заведомо плохая идея, – отвечает Джон. – Разве ты не слышал о парадоксе Монти Холла?

– Конечно, я знаю, что такое парадокс Монти Холла, но при чем здесь это?

Я узнаю, что Монти Холл – это известный американский ведущий. На его шоу перед зрителями оказываются три двери: за двумя стоит коза, а за третьей находится автомобиль. Парадокс заключается в том, что если, выбрав дверь…

– Хорек! – кричит Виктор.

На противоположной стороне площади вниз по улице Пуле быстрым шагом идет женщина. На поводке у нее нечто среднее между выдрой и таксой.

Тетя?

Виктор стремительно пересекает бульвар Барбес, рискуя попасть под машину. Я пытаюсь его догнать, но прямо передо мной останавливается автобус, перегородив мне путь.

Я собираюсь его обойти, но в это время загорается зеленый свет, и автомобили несутся вперед. Джон догоняет меня, запыхавшись. Затем автобус трогается, и я вижу Виктора посреди улицы Пуле: он наклоняется вперед, чтобы перевести дух.

– Она зашла в какой-то подъезд, но я не смог определить, в какой именно, – объясняет он, когда мы догоняем его.

Я смотрю на улицу, идущую в гору, на заброшенные здания. Африканские парикмахерские и круглосуточные магазины этнических товаров сменяются дверями подъездов. Этот район очень отличается от квартала, в котором расположен книжный магазин, но это тоже Париж.

«Малик. Африканская косметика», – читаю я на вывеске. Вспоминаю полученную в Милане записку: Вивьен живет здесь! Мы одну за другой проверяем все надписи на домофоне, а я тем временем пытаюсь сохранять спокойствие. Это всего лишь волна, она выше остальных, но я справлюсь. Жизненный серфинг, скоро я встречусь с тетей!

Однако, к моему разочарованию, мы не находим фамилию Вилла.

– Тетя? – вздыхаю я, поднимая глаза.

– А мы уверены, что эта женщина была твоей тетей? – спрашивает Виктор. – Я не знаю, как она выглядит. И я не видел лица, поэтому не могу описать ее.

– Да ладно, сколько хорьков может быть на улице Пуле? – протестую я в изнеможении.

– Как бы абсурдно это ни звучало, но два хорька вполне могут жить на одной улице, – возражает мне Джон.

– Однако вряд ли их обоих будут звать Массимо, – шутит Виктор.

– Вивьен! – кричу я в уличные окна.

– Массимо! – вторит мне Виктор.

В окне никто не появляется. Ни тетя, ни тем более ее питомец.

В тот день, когда я, сидя за столом с родителями и Бернардо, приняла решение уехать, то, конечно, не могла представить себе такой сценарий. Наивная, я воображала, как мы пойдем с тетей в оперу, как будем гулять под ручку по улицам Парижа, поедем на пикник и будем вместе сидеть на траве… Мне казалось, что самое трудное в поездке – это ночной поезд! И вот я здесь, поезд я пережила, но совершенно потерялась во всем остальном.

Джон предлагает посидеть в кафе на углу в конце улицы, чтобы оттуда следить за прохожими.

По всей вероятности, в квартире одного из этих домов моя тетя сейчас снимает пальто, возможно, кормит хорька, а потом идет в гостиную читать книгу. И все это прямо надо мной, в нескольких метрах. Может быть, она совсем рядом, так близко, что, если бы у нее были открыты окна, она бы меня услышала.

Я замечаю магазин со странной витриной: терновые венцы, чаши для святой воды, власяницы, медали, иконы, чудодейственная вода в аэрозоле и пособие для экзорцистов за полцены. «Бутик святых».

Кто-то кладет руку мне на плечо – я оборачиваюсь. Виктор протягивает мне свой телефон: это Юлия, она хочет со мной поговорить.

Бен решил уехать. Ему предложили роль в спектакле на круизном лайнере на полгода, там хорошо платят. Это была бы прекрасная возможность, если бы она представилась в другое время. Но не сейчас!

– Он начитался Керуака, – жалуется она. – Он уезжает, просто чтобы уехать. Но сейчас пришло время остаться – остаться со мной.

Она просит, чтобы я убедила Виктора поговорить с Беном. Для меня большая честь, что она просит меня об этом, но как мне повлиять на ситуацию? Ищу глазами Виктора – они с Джоном уже вошли в бар на соседней улице.

– Я поговорю с ним, – заверяю я ее. – Мне бы тоже хотелось остаться, я знаю, что это такое.

– Ты тоже уедешь? О нет, ты не можешь так взять и уехать. Не можешь! – Юлия в отчаянии. – Ты наконец-то здесь, тебе нельзя уезжать. Мы же подруги.

Я улыбаюсь. Мне хотелось бы отложить отъезд, убедить Бена отказаться от круиза. Я бы тоже хотела, чтобы все осталось как есть – хотя бы на время.

– Скоро буду в магазине, – отвечаю я, – и ты прочитаешь мне свой монолог. Я буду рада тебе помочь.

Кажется, она хочет что-то добавить, но кладет трубку, и я остаюсь с телефоном в руке, совершенно не представляя, что с ним делать. Я нахожу способ отвлечься: захожу в лавку религиозных товаров. Бледный мужчина за кассой одаряет меня полуулыбкой. Мы подруги. Я всей душой желаю, чтобы Юлия прошла это прослушивание. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ей помочь.

В какой же магазин я попала? Мой взгляд падает на флакон духов с синей жидкостью внутри. «Аромат святых».

«Приносит удачу в любви, – читаю я на этикетке, – помогает справиться со сложными жизненными ситуациями и заручиться покровительством святых».

– Я возьму, – говорю я, ставя флакон на кассу.

Мужчина кладет его в крафтовый пакет, вежливо кивает и называет стоимость. Дороговато, конечно, но это все же благословенные духи. Теоретически они бесценны.

Джон и Виктор сидят в кафе, у окна, которое выходит на улицу. Они говорят о Юлии.

– Без роду и племени, без корней. Чушь собачья, – произносит Джон, который только что узнал о ее беременности. – Мы все существуем только в определенном контексте, без него мы ничто. Посмотрите на меня, я держусь просто чудом. Если уж родился с такой судьбой, как у меня, опасно искать приключений на свою голову. А вы все слишком много теоретизируете.

Он видит ситуацию так: Юлия должна найти квартиру и переехать туда вместе с Беном. Прекратить эту богемную жизнь. Если не ради себя, то хотя бы ради Ноа.

Я кладу бумажный пакет на стол.

– Это тебе, – улыбаясь, говорю я Джону.

– Мне? – Джон с озадаченным видом достает флакон. – Что это за штука? Не могу разобрать.

– «Аромат святых», он приносит удачу в любви.

– Надо же, а я уже было хотел обидеться. Мне нравится. – Он вертит флакон в руках. Делает глоток пива. – Спасибо.

Было бы лучше, если бы он брызнул на себя немного, думаю я. Как Мелани вернется, если он не воспользуется этим парфюмом? Но он засовывает флакон в карман, и у меня не хватает храбрости озвучить свое предположение.

– Я проголодалась, – все же осмеливаюсь сказать я.

Тут нет расписания приема пищи, все просто перекусывают бананом, бутербродами, яблоком – чем угодно и когда угодно.

– Здесь за углом есть эритрейское кафе, – говорит Виктор.

Я иду туда одна. Поворачиваю на улицу, параллельную Пуле, и сразу же нахожу это заведение. Пиво из Mauri 7 и адреналин ударили мне в голову, я чувствую, что уже почти примирилась с Парижем. Вивьен пока не объявилась, но мы обязательно встретимся. Несмотря на ее постоянные опоздания, небрежность и непредсказуемость, она никогда меня не подводила. И вообще, может, этот отпуск был мне крайне необходим. Все проблемы вдруг начинают казаться легкими! Я здесь, в Париже, под теплым весенним солнцем, с новыми странными друзьями и книжным магазином, в котором можно переночевать.

Я впервые пробую эритрейскую кухню, и эта мысль меня вдохновляет.

В меню три позиции: вегетарианский, мясной или рыбный зигини. Оказывается, зигини – это что-то вроде блинчика с мягкой сочной начинкой. Я выбираю вегетарианский вариант.

Наблюдая за окружающими, я узнаю, что зигини можно зачерпывать кусочками блинчика, как ложкой.

Это действительно очень вкусно. Я ем стоя и зачарованно смотрю на улицу. Мне кажется, в этом городе какой-то особый свет. Может быть, поэтому его называют Городом света? По этим улицам каждый день ходит моя тетя со своим хорьком? Покупает овощи в ларьке на площади Шато-Руж? Каково это будет – встретиться с ней снова?

– Уже половина третьего, – замечает Виктор, когда я, довольная, возвращаюсь в кафе. – Твоя тетя сказала, что будет в книжном магазине после обеда, – думаю, нам стоит туда переместиться.

– Но если она там? – восклицает Джон, указывая в сторону улицы.

– Мы не можем с уверенностью сказать, что это была она.

– Как ты думаешь, много ли старушек на улице Курицы держат хорьков? – поддразнивает его Джон, допивая свою кружку. – Когда я жил у нее, она держала в доме дикобраза. Его звали Гурджиев. Нам приходилось надевать резиновые перчатки, чтобы его погладить.

Виктор разражается хохотом.

– Она мне уже нравится.

Статистика – я должна бы об этом знать. Но мой мозг работает уже не так, как в офисе. Оба варианта кажутся мне рискованными, но ждать ее в книжном магазине, пожалуй, разумнее. Есть масса причин, по которым я могу упустить ее здесь, в то время как там у нас уже назначена встреча. Раз уж на то пошло. Да, она придет туда.

20

Мы гуськом спускаемся по ведущей к Сене каменной лестнице. Виктор идет впереди с чемоданом, который мы забрали в библиотеке, за ним следует Джон, и, наконец, я завершаю процессию. На старом месте мы видим женщину с длинными седыми волосами, закутанную в вышитую шаль. Секунду я думаю, что это Мелани, но, обернувшись, вижу, что Джон совсем не удивлен.

– Я вернулся, спасибо, – поспешно говорит он ей.

Женщина улыбается, но не двигается с места.

– Ты разве не представишь меня? – спрашивает она.

– Это Хиллари, – бормочет он, – моя подруга.

Мы приветствуем ее взмахом руки.

– А теперь иди, – приказывает ей Джон.

Хиллари собирает свои вещи и с трудом отодвигается на несколько метров, припадая при этом на булыжную мостовую. Это вызывает раздражение Джона, он вздыхает, пожимает плечами, достает из кармана «Аромат святых» и обильно распыляет духи вокруг своего места. Он ставит чемодан на землю и садится на него.

– Спасибо, ребята, увидимся.

Некоторое время мы смотрим на Джона и Хиллари: они сидят бок о бок, как будто были там всегда.

– Он оставил подругу на случай, если вернется Мелани, – со вздохом поясняет Виктор, пока мы идем к «Шекспиру и компании».

– И Мелани обязательно вернется, – отвечаю я. – Она просто ждет, пока духи начнут действовать.

На сей раз Майя посылает меня в отдел биографий. Я прошу ее сообщить мне, если вдруг придет пожилая женщина с животным вроде выдры на поводке.

Помимо биографий глав государств и деятелей шоу-бизнеса, в отделе собраны книги о людях с необычной судьбой – например, о первой женщине-космонавте и о создателе какой-то новой религии.

Я замечаю, что держу в руках биографию Леонарда Коэна. Я стараюсь не думать о том, что Сильвия Уитмен предложила и мне поработать в четверг вечером. Как бы мне хотелось вернуться домой с такой историей, которая к тому же позволит мне вычеркнуть из списка желаний пункт со звездочкой. По крайней мере, теперь я знаю, какую книгу разместить на видном месте: я пытаюсь поставить издание на полку вертикально, обложкой к покупателям.

За моей спиной неожиданно возникает Сильвия.

– Утром звонила твоя тетя.

В ее ушах большие серьги в виде ромашек, она держит стопку книг.

Биография Коэна выскальзывает у меня из рук и с грохотом падает на пол. Я поднимаю ее.

– Она говорила что-то насчет того, что сегодня днем прийти не сможет, – продолжает Сильвия, – но я была занята и не помню подробностей. Но она будет на вечеринке с Леонардом Коэном. Она сказала, что уверена: ей не будет за тебя стыдно, не зря же она столько лет присылала тебе пластинки.

Но до ужина с Коэном еще целых два дня! Я ставлю книгу обратно, извиняюсь перед Сильвией и, протиснувшись мимо нее, выскакиваю из магазина, перехожу улицу и бегу, не останавливаясь, до самого моста. Мне хочется превратиться в воздушный шарик, взмыть в воздух и, уменьшившись до точки, раствориться в небе, отдать швартовы, бесстрашно кататься на серфе. Но вместо этого я стою у каменного парапета, отделяющего меня от пустоты, от набережной и текущей внизу воды. Я даже нахожу в себе смелость посмотреть вниз, потому что ничто в этом мире больше не имеет значения. Даже падение. Все кругом потеряло смысл. Мне кажется, что я пробудилась ото сна, в котором говорила на неизвестном языке, будучи уверенной, что знаю его, – но он вдруг стал для меня загадкой.

Что-то мягкое касается моей голени, и только сейчас я замечаю, что за мной бежала Колетт. Она смотрит на меня обеспокоенно и трется о ноги.

– Я отведу тебя обратно, – говорю я, гладя ее по голове. Неожиданно к чувству отчаяния добавляется глубокая нежность. – Тебе надо вернуться домой. К хозяевам. Домой, – продолжаю я и сама уже не понимаю, к кому я сейчас обращаюсь. – Домой.

Я достаю из кармана телефон и не задумываясь звоню Бернардо. «Тетя Вивьен так и не объявилась!» – воскликнула бы я, если бы он взял трубку. Но он не отвечает.

Я звоню маме. «Что мне делать? – спросила бы я ее. – Я приехала сюда к тете». Но этот звонок тоже остается без ответа.

Мои родители думают, что я в Париже с Линдой и что мы вернемся самолетом завтра утром. Если я сяду на вечерний поезд, мой обман никогда не раскроется. Может, у них и есть подозрения на мой счет, но без доказательств они со временем рассеются. Я буду притворяться до конца своей жизни. Эти дни исчезнут из моей памяти, оставив за собой шлейф невероятности, как будто все это мне только привиделось. Возможно, тетя Вивьен большего и не заслуживает. Да и я тоже.

– Что случилось? – раздается голос позади меня. Это Юлия, она заметила, как я убежала, и догнала меня.

Только сейчас я понимаю, что плачу. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить. В чем дело? Ни в чем. Тетя так и не явилась, и теперь мне действительно пора домой. Вот и все.

– Я взяла это для тебя. – Она протягивает мне книгу. Я провожу рукой по обложке и не могу сдержать улыбки – это «Дневник» Анаис Нин.

Она добавляет, что не может прочитать мне свой монолог, потому что квартира Джорджа до вечера занята. Но мы могли бы поработать над этим завтра, если я не уеду.

– Так ты уедешь?

– Наша жизнь состоит в том числе из обязанностей, – заявляю я. – Именно они являются ключом к счастью.

Кажется, Юлия в этом совсем не уверена, но ей нужно возвращаться в магазин. Мы с Колетт наблюдаем, как она переходит улицу.

Колетт виляет хвостом и решает следовать за ней. Я бегу за собакой и хватаю ее за ошейник. К счастью, машина, ехавшая навстречу, успевает вовремя затормозить. Если бы родители видели, как я рискую жизнью! Женщина за рулем что-то кричит мне вслед. Мне совсем не свойственно бросаться на проезжую часть, но сколько несвойственных мне поступков я уже совершила? Я поднимаю руку в знак извинения, указывая на собаку. Женщина в ярости трогается с места. И она права.

Мы переходим дорогу целыми и невредимыми. На мгновение я потеряла ориентацию в пространстве. Мне вспомнилась маленькая площадь в Корнаредо, совсем пустынная в будни, если не считать нескольких стариков на скамейке и флегматичных голубей на паперти. Я вспоминаю воскресные прогулки с мамой по городку, который не таит в себе ни опасностей, ни неожиданностей, где заранее было известно, что с нами произойдет, кого мы встретим и что скажем друг другу. Выходить из дома без всяких ожиданий было для меня в порядке вещей, но теперь мне это кажется странным.

Виктор подходит к нам и наклоняется к Колетт. Я поднимаю глаза и вижу желтую вывеску книжного магазина, к которому всего несколько дней назад приехала, исполненная надежд. За восемьсот пятьдесят километров от дома.

– Я вернулась, – говорю я, стараясь не встречаться с Виктором взглядом. – Мне нужно закончить смену.

Я не хочу, чтобы он заметил, что я плакала, не хочу, чтобы он знал, что и сегодня я не встречусь с тетей.

С грехом пополам я пытаюсь раскладывать книги, как вдруг мне перезванивает Бернардо. Я думаю о его нежно-голубом джемпере и о времени, которое проецируют на стену часы в его комнате.

– Ну что, она наконец объявилась? – весело спрашивает он. Слишком весело для меня в данный момент.

Я отвечаю, что всю вторую половину дня мы провели вместе.

– И как она?

– Она усыновила хорька.

– Значит, сегодня вечером ты выезжаешь?

Я верчу на пальце помолвочное кольцо.

– По идее, должна. Хотя она попросила меня ненадолго задержаться…

– Позвони мне, как сядешь в поезд. Утром я встречу тебя и отвезу на работу.

«Каждый друг являет нам целый мир, не существовавший до нашей встречи, – мир, который получает свое начало благодаря этой встрече».

Анаис Нин

Юлия поместила эту цитату на первую страницу. Она моложе и знает о жизни гораздо больше меня. Я восхищаюсь ею, но что она во мне нашла? Я неспособна выдавать грандиозные теории, не могу сообщить ничего интересного, и нет во мне ни мудрости, ни остроумия.

– Я оставлю тебе тетины простыни. Может, они тебе пригодятся.

Юлия кивает, с благодарностью их принимая.

Чтобы утром быть сразу готовой к работе, я убираю в чемодан цветочное платье, надеваю костюм и туфли на каблуках.

Приходит письмо от Вероники.

Собрание прошло хорошо. Идея понравилась. Мара большая молодец. Спрашивали про тебя, я сказала, что ты застряла в отпуске.

В отпуске? Я здесь вообще-то по семейным обстоятельствам! О чем неоднократно ей говорила.

Я разглядываю себя в зеркале ванной комнаты: последние несколько дней я провела без косметики и даже этого не заметила. Ни туши, ни румян. Юлия вообще не красится, Сильвия Уитмен и Майя тоже.

Я выгляжу иначе, чем обычно. Хоть макияж и придает мне более отдохнувший вид, но глаза теперь кажутся ярче. Новое лицо кажется мне правильным, таким, каким и должно было стать в процессе взросления. В каком-то смысле сейчас я больше узнаю себя. Если бы не было обучающих программ по макияжу и если бы использование косметики не было необходимо, я бы так и выглядела всегда: моложе, но в то же время взрослее. Я провожу рукой по щеке. Здравствуй, Олива.

21

Виктор снова провожает меня на вокзал. Мы идем туда пешком. Приходим на платформу заранее, но поезд уже стоит на перроне. Мы находим мой вагон – дверь открыта, и мне остается лишь войти.

– Может, мы еще встретимся, – говорит Виктор.

– Конечно.

Мы глядим прямо перед собой, наверное, чтобы не смотреть друг на друга.

– Ты всегда можешь пригласить меня на свадьбу, – смеется он.

Я смотрю на свое кольцо с бриллиантом размером с глаз молотоголовой акулы.

– Хорошо, что я взяла с собой аптечку.

Нащупав в сумке карту Парижа, я протягиваю ее Виктору:

– Может, она тебе пригодится.

– Спасибо, но мне нравится теряться.

По громкоговорителю объявляют отправление поезда.

– Заходи, я передам тебе чемодан, – говорит Виктор.

Я закрываю глаза и делаю привычные три вдоха. Я вспоминаю, как тетя Вивьен приезжала к нам в гости, ее шляпы и песни Леонарда Коэна, которые мы распевали, прыгая на диване, последний телефонный разговор с Бернардо, взгляд Колетт, ожидающего Мелани Джона, посвящение Виктора на книге Генри Миллера и Юлии на «Дневнике» Анаис Нин, простыни с запахом клубники, матрас на полу, как на сборах бойскаутов. Я думаю о «Жизни в розовом цвете».

Двери закрываются, но я еще могу нажать на кнопку.

– Вы будете заходить? – спрашивает проводник, готовый дать свисток.

Я смотрю на Виктора. Делаю шаг вперед, затем шаг назад.

– Спасибо, – отвечает он. – Мы поедем на следующем.

Мужчина раздраженно качает головой, затем дает свисток и садится в вагон. Двери со щелчком закрываются, и поезд на наших глазах уходит на юг. В сторону Милана.

Мы ничего не говорим друг другу, лишь молча смотрим на удаляющийся поезд, а потом в пустоту. У меня по коже бегут мурашки, на лице застыла улыбка, немного смахивающая на гримасу.

Мы прыгаем на ходу в вагон метро, наши лица раскраснелись от бега.

– Что будешь делать? – спрашивает Виктор.

Во мне столько неукротимой, великолепной энергии, что я даже не хочу об этом думать.

Музыку слышно уже на улице, дверь открыта. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. В маленькой, битком набитой гостиной нам едва удается выкроить место, чтобы закрыть за собой дверь. Все гости в масках, двое парней одеты в серебристые комбинезоны, на какой-то женщине костюм игральной карты двойки. Здесь также присутствуют Безумный Шляпник, змея, домохозяйка в окровавленном фартуке, вампир, драг-квин, трубочист, африканская Золушка и олень с цветущими рогами.

– Мы решили устроить костюмированную вечеринку, забыла вас предупредить! – кричит Одетта, встречая нас в костюме одалиски. Она хлопает себя ладонью по лбу. – Вот растяпа! – Она указывает на угол в другом конце комнаты. – Там есть грим, если хотите что-нибудь сымпровизировать… И не стесняйтесь, берите все, что нравится.

– Мы принесли бутылки! – кричит Виктор, пытаясь перекричать музыку.

– Молодцы, теперь отнесите их на кухню. – Она имеет в виду кухонный остров рядом с плитой в другом конце комнаты.

Я только собиралась поблагодарить ее за гостеприимство, как она уже отвлеклась.

– Приветик! – встречает она очередного гостя.

Девушка в костюме домохозяйки с испачканным кровью фартуком здоровается с Виктором. Похоже, они знакомы, но он не спешит ее нам представить.

– Мы идем в магазин! – кричит он, прежде чем его затягивает толпа.

Я смотрю на Юлию: она выглядит немного оробевшей. У Бена сегодня смена в ресторане, а Оушен должна заниматься.

– А мы что будем делать? – спрашиваю я ее.

– Пойдем раскрашивать лица? Пить мне нельзя.

Но не успеваю я сделать и шага, как кто-то случайно на меня натыкается и опрокидывает мне на брюки содержимое своего стакана. Это афро-золушка. Хорошо еще, что вино белое. Я пытаюсь вытереть брюки рукой. Я хотела сказать ей, что ничего страшного, но не могу вспомнить, как это будет по-французски. Rien? De rien?

– Я очень СОЖАЛЕЮ! – восклицает Золушка по-английски. Кажется, она слишком много выпила. – Как мне загладить свою вину? Как?

Юлия спрашивает, хорошо ли она владеет техникой аквагрима. «Неплохо», – отвечает Золушка, и она даже с удовольствием нас раскрасит, но только после того, как еще немного выпьет. Мы идем за ней к заставленной бутылками стойке. Она наполняет два стакана, мне и себе. Юлия не берет ничего. Я ищу глазами Виктора, но он куда-то исчез.

В указанном Одеттой углу лежат несколько тюбиков с гримом, блестки и коробка с акварельными красками для кожи.

– Кстати, меня зовут Стелла, – представляется Золушка, беря в руки тюбик с блестками.

– Стелла, а ты уверена, что знаешь, как это делать? – спрашивает Юлия.

– Нет, – отвечает она, делает большой глоток из своего бокала, а затем разражается смехом.

– Но шансы есть, – говорю я Юлии, подмигивая.

Добрых полчаса Золушка трудится над нашими лицами, попивая коктейль и периодически его проливая. Мы сидим на лестнице, ведущей на антресольный этаж, где я мельком замечаю матрас и письменный стол. Может быть, Виктор там? Но его там нет.

Выпитое подействовало и на меня: толпа потеряла очертания, превратившись в цветную лаву. Желудок у меня пуст: на ужин мы съели лишь несколько ломтиков ветчины, которыми нас угостила Сильвия. В таком состоянии я способна встать перед всеми и заявить, что я Мишель Обама, возможно, даже на французском языке.

«Я сегодня не выезжаю, – написала я Бернардо. – Мне надо побыть с тетей. Но я скоро вернусь». И добавила: «Я люблю тебя».

«Правда ли это?» – спрашиваю я себя, пока кисточка щекочет мне щеки. Конечно же правда. Но его реакции я уже не увижу, потому что из страха узнать ответ выключила телефон и оставила его в книжном магазине.

Золушка закончила, она протягивает нам зеркало, чтобы мы могли на себя полюбоваться. Мы похожи на сестер Кесслер из какого-то фильма ужасов.

– Вы – девочки-близнецы из фильма «Сияние», – с удовлетворением объявляет она.

Насчет фильма ужасов я была права.

Юлия заговаривает с парнем в костюме пирата, которого мы видели в Театре дю Солей.

Я продолжаю искать глазами Виктора, но по-прежнему его не вижу.

Наконец я нахожу его. Он полулежит, растянувшись на бархатном диване, и возбужденно разговаривает с домохозяйкой-убийцей. Виктор уже заметил меня, поэтому я подхожу ближе.

– Я рассказывал о краснокрылом кузнечике Oedipoda Germanica, – объясняет он громко, чтобы мы его слышали. – Чтобы не сделаться чей-то жертвой, он выработал двойную стратегию: когда кузнечик сидит без движения, его крылья сливаются с подложкой, позволяя ему замаскироваться. Когда же он летит, то раскрывает нижние черно-красные крылья. Это способ самозащиты: именно эти два цвета характерны для ядовитых насекомых, хотя на самом деле он таковым не является!

– Ух ты, – говорю я без особого энтузиазма.

– У них в «Лекок» есть целый курс, посвященный животным.

Домохозяйка смотрит на меня с дежурной улыбкой. Виктор не встает с дивана, и мне больше нечего добавить. Он имеет полное право провести вечер с тем, с кем считает нужным, да и кто я такая, чтобы этому препятствовать? Я оставляю их под предлогом похода в уборную, а сама подхожу к одному из двух больших окон, выходящих на улицу. Я высовываюсь наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Сама того не осознавая, я осушила и второй стакан. Я не лежу на полке в купе поезда до Милана, утром я опять не появлюсь в офисе. И сегодня я снова не вернусь домой.

Кто-то включил Майкла Джексона. Все закружились в каком-то групповом танце. Я смотрю в сторону Виктора – он сидит на том же месте, а домохозяйка гладит его по ноге. Юлия увлеченно беседует с пиратом. Я кручу на пальце кольцо, одновременно разговаривая с первым попавшимся незнакомцем в костюме орангутанга.

Мы уходим с вечеринки в три часа ночи. Я с трудом вспоминаю свой адрес и сама не знаю, зачем пыталась его вспомнить.

Юлия идет, глядя под ноги, и жалуется, что никогда не пройдет прослушивание, что с Ноа она все делает не так, что ей не следовало оставаться на вечеринке так долго и что Бен оставляет ее одну. Виктор держит за руку домохозяйку в окровавленном фартуке.

Усталые и безутешные, мы бредем по городу в противоположном от улицы Пуле направлении, куда мы ходили в поисках тети.

Поверженный батальон.

Среда

22

– Кричите, если вам угодно! Издайте, быть может, ваш последний крик, госпожа! Наконец-то! Госпожа мертва! Лежит на линолеуме… задушенная перчатками для мытья посуды.

– Так ты будешь исполнять монолог на английском?

– Конечно.

– А перчатки?

– Что ты имеешь в виду? – Юлия покачивается в кресле, посреди гостиной Джорджа.

– Ты могла бы надеть пару перчаток для мытья посуды. Это даст хороший визуальный эффект. В конце концов, ты только что ее убила, так что, скорее всего, еще не успела их снять.

– Одета в элегантную одежду госпожи, а на руках резиновые перчатки! – Юлия резко поднимается с кресла. – Блестяще.

Сегодня утром мне трудно сосредоточиться. Как только я вернулась с вечеринки в «Шекспира и компанию», я побежала за поролоновым матрасом и положила его в зале с роялем, где спит Оушен, только чтобы не оставаться в одной комнате с Виктором и домохозяйкой. Мне совсем не нравилась мысль лежать рядом с ними. У меня так и не хватило смелости включить телефон. Была бы я счастливее, если бы сейчас находилась в объятиях Бернардо? Я не знала, и это незнание повергало меня в панику. Если за полгода до свадьбы я предпочитаю лежать в одиночестве на полу книжного магазина, то, возможно, что-то у нас идет не так.

Я застелила свой матрас парой найденных в кладовке простыней, поскольку свои я отдала Юлии, и, стиснув зубы, завалилась прямо в одежде. Чтобы ничего не слышать, я вставила беруши. В темноте, подключившись к Wi-Fi магазина, я пыталась купить билет до Милана, но обнаружила, что забастовка продолжается, аэропорты переполнены, а большинство авиакомпаний закрыли продажу билетов.

Облегчение, которое я при этом испытала, сбило меня с толку, мысли бегали по кругу. Я нахожусь здесь одна, но при этом не хочу быть ни в каком другом месте. Оушен похрапывала. Казалось, пыль проникает в меня отовсюду…

Мне хотелось, как в предыдущие вечера, побродить по книжному магазину, но я не решалась пошевелиться. При свете телефона я читала стихи из сборника, который открыла для себя несколько дней назад. Девушка, которая жила всем, жила чересчур, но иногда ей казалось, что она вообще не живет. Я решила, что придержу книгу до отъезда.

Кто может вылечить меня?

Служить утешением

нуждающимся.

Незнакомцам.

Родиться сломленной, умереть счастливой.

– Представь, что я уже в перчатках, – говорит Юлия, показывая мне руки.

Я даю ей продолжить монолог, но затем прерываю снова. Она рассказывает об украшениях, но на ней ничего нет.

– Подожди минутку, – говорю я ей и бегу вниз, где отпираю замок кладовки и открываю чемодан. – Можешь взять вот это, – предлагаю я, возвращаясь с серьгами фламенко.

Я замечаю, что за время ожидания Юлия съела несколько ложек риса, который я для нее приготовила. Она ни в какую не хотела обедать, но в ее положении это недопустимо, так что я была непреклонна.

– Сейчас покажу, – говорю я, садясь вместо нее в кресло и надевая серьги-клипсы. Я повторяю последние фразы ее монолога, снимая сначала одну, потом другую серьгу, и резко бросаю их на пол.

– Отлично! – Кажется, мое выступление произвело на Юлию эффект. – Ты молодец!

Она забирается обратно в кресло. «Смерть кругу Иттена!» – думаю я, глядя на юбку цвета фуксии и желтую футболку, которые на ней надеты. Чтобы выработать индивидуальный стиль, нарушать правила просто необходимо.

Юлия складывает руки на груди.

– Серьезно, ты хорошо играешь.

– Давай еще раз, у нас осталось совсем мало времени.

– Ты тоже могла бы пройти прослушивание.

Если бы она только видела мою репетицию монолога Скарлетт О’Хара однажды воскресным утром, когда никого не было дома. Чтобы воспроизвести платье, которое героиня сшила своими руками для встречи с Реттом, я завернулась в занавеску в гостиной и порвала ее по всей длине!

Нашу беседу прерывает Сильвия Уитмен.

– Как идет репетиция? – спрашивает она, забирая со стола какие-то бумаги. Она откладывает книгу и вдруг что-то вспоминает. – Это тебе. – Она протягивает мне открытку, которую достала из кармана бирюзового платья. – Продолжайте, я ухожу, – говорит она, торопливо выходя из комнаты и аккуратно закрывая за собой дверь.

Я смотрю на открытку: это акварель с изображением собора, в синих тонах с розовыми бликами. Архитектурное сооружение едва различимо сквозь туманную дымку.

– Моне, – подсказывает Юлия из-за моего плеча.

Я переворачиваю открытку, чтобы прочитать подпись. Ну почему здешние обитатели всё всегда знают? Руанский собор.

Открытка отправлена по почте на адрес книжного магазина, адресатом указана я.

Олива, дорогая, мне пришлось уехать по срочному делу. Я потом тебе все объясню.

Потерпи еще пару дней, не больше. Я должна рассказать тебе кое-что очень важное. Это касается меня и нашей семьи.

Подожди меня. Ты дождешься?

Твоя Вив

Я перечитываю текст до тех пор, пока его смысл окончательно не теряется, если он в принципе там был. Что-то о нашей семье? Сердце стучит в висках.

– Нина из «Чайки»! – вдруг восклицает Юлия.

– Что, прости? – переспрашиваю я.

Она доела весь рис.

– На прослушивании ты можешь сыграть Нину. У нее прекрасный монолог в конце пьесы.

Монолог Нины. Именно он так тронул тетю во время нашего первого похода в театр. Нина, я?

– Да что ты! – говорю я Юлии. – Прослушивание ведь будет на английском?

– На английском и на французском. Ты же хорошо знаешь английский.

– Хватит думать обо мне, пора сосредоточиться на тебе.

Она что-то бормочет, заканчивая словами:

– Думаю, тебе следует хотя бы его прочитать.

Дорогая Олива, теперь еще и забастовка?! Три дня! Тогда я попрошу Мару написать отчет и передать его Руджеро. Руджеро попросил нас подумать о дистрибуции. Может, тебе еще что-нибудь придет в голову, кроме спортзалов? Если что, можем рассмотреть вариант партнерства. Меня вызывают.

До скорого,

Вероника

На улице ослепительно светит солнце. Я вспоминаю, как всего несколько дней назад выглядывала в это окно, чтобы проверить, не идет ли тетя Вивьен.

Меня не было в офисе три дня, но кажется, будто прошли недели. Судьба компании может измениться в одночасье. А я сижу здесь. Неужели мой отъезд должен был произойти именно в этой напряженной ситуации? Я размышляю над тем, почему я до сих пор не вернулась, и в этот момент мне звонит отец.

– Надеюсь, ты не против, что я продолжаю решать твои головоломки, – начинает он. – Перешел на сложный уровень.

– Молодец, папа.

– Я занимаюсь судоку по вечерам, в беседке в саду. Как это ни странно, но решение можно найти всегда.

– Решение можно найти всегда, это правда.

– Даже когда это кажется невозможным.

Решение можно найти всегда, даже если это кажется невозможным. Отец звонит мне уже второй раз за несколько дней. И его глубокие мысли, конечно, интереснее, чем печенье с предсказаниями.

– Я рада, что ты увлекся судоку, папа.

Я надеюсь, что разговор продолжится в том же духе, на волне прорицаний и благих намерений, но вместо этого он принимает обычный оборот: «я не понимаю», «ответственность», «дом», «я уверен», «твоя мама», «возвращайся». Все, что я могу ответить, – это «Извини. Я скоро вернусь. Обещаю».

С тяжелым сердцем я направляюсь в ванную комнату; голова горит, я ощущаю собственную бесполезность. Я останавливаюсь в прихожей: дверь в комнату закрыта, из-за нее не доносится ни звука. Мне представляется, как я дергаю за ручку, открываю дверь и проверяю, не проснулся ли Джордж Уитмен.

«Верно ли я поступаю? – спросила бы я его. – Я оставила все в подвешенном состоянии и сижу здесь, жду. Жду тетю. Хотя сама уже не понимаю, чего я жду…»

Я воображаю, как стою в дверях, а он улыбается, проводит костлявой рукой по своим пушистым волосам, подтягивается, опираясь на подушки, и приглашает меня присесть к нему на кровать. Он бы ответил: «С тех пор как исчезла твоя тетя, твой отец отдалился от всего и всех. Долгие годы он продолжал жить обычной жизнью, но душа его как будто улетела, застыла, лишившись эмоций. Но ты слышала, что он сказал сейчас по телефону? Он волнуется. А волноваться – это эмоция… Он помогал твоей маме по дому, он начал решать судоку. Теперь каждый вечер он делает что-то, что ему нравится. Разве можно заниматься этим, не имея души?»

Моя ладонь уже лежит на дверной ручке, но я успеваю вовремя остановиться.

Наверное, все-таки не стоит беспокоить Джорджа.

Единственное, чего бы мне сейчас хотелось, – это посыпать сахаром крем-брюле, а затем карамелизировать его с помощью кулинарной горелки.

Художественная литература. Мне нужно расставить по полкам вновь поступившие тома, которые я достаю из маленькой подсобки, используемой как склад. Я стараюсь отогнать мысли о том, что, когда я спустилась вниз, Виктора там не было.

– Он ушел с девушкой, – сказал Чарли. Хоть я и не спросила, уверена, что это та самая домохозяйка-убийца.

– Извини, можно спросить? – Парень в синем вельветовом пиджаке ждет моего внимания. – Мне нужно выбрать подарок сестре.

Семь труб апокалипсиса! Клиент обратился ко мне за советом! Я с ужасом ждала этого несколько дней. Я собираюсь направить его к Чарли, но тот говорит по телефону, а у кассы уже образовалась очередь. Чтобы потянуть время, я спрашиваю, какой жанр предпочитает его сестра. Он не знает. Я быстро перебираю в уме известные мне книги. «Тропик Рака». «Дневник» Анаис Нин и «На дороге», с которой знакома понаслышке… «Обрученные», но кто помнит, о чем там речь. «Остров Артура» и «Анна Каренина», которая так нравилась моей тете.

– Ей нужно что-то для поднятия настроения, – поясняет парень, приходя мне на помощь.

Я не даю ему договорить, бегу в отдел поэзии, достаю с полки экземпляр сборника, который читаю сама, и протягиваю ему. На большее я неспособна.

Парень с озабоченным видом вертит книгу в руках. Я молю бога, чтобы он больше ни о чем меня не спросил.

– Отлично, – улыбается он, – спасибо.

Я смотрю, как он подходит к кассе и о чем-то беседует с Чарли.

Может быть, спрашивает его мнение? Но он оплачивает покупку.

23

– Моя любимая театральная постановка, – говорит Оушен.

Я вздрагиваю от неожиданности: совсем не слышала, как она вошла.

Здесь, наверху, в библиотеке, я нашла томик «Чайки».

– Она учит нас самому главному, – продолжает Оушен, садясь на скамейку рядом со мной, – достичь успеха в жизни – это не главное, главное – заниматься своим делом. Призвание дано не всем, но если уж оно тебе дано…

Она дышит на стекла очков и протирает их краешком футболки.

– Нельзя давать заднюю.

Ее техасский акцент кажется мне менее невразумительным, чем обычно.

– Я ушла из дома, не спала ночами, бродила по Парижу в поисках жилья, без единого доллара в кармане. И ведь он мне даже не нравится, этот город.

– Правда?

Оушен первая, от кого я это слышу.

– Зато я занимаюсь тем, что мне действительно важно.

– Ты имеешь в виду романскую филологию?

– Было невыносимо трудно объяснить семье, почему я переезжаю во Францию на несколько лет, а может быть, и навсегда.

У ее отца своя строительная компания, у матери – прачечная, они люди с деловой хваткой. Поэтому они и представить не могли, что Оушен может уехать на другой конец света, запереться в комнате и изучать что-то непонятное, да еще и с расплывчатой карьерной перспективой. Они назвали ее Оушен[56] не для того, чтобы она пересекала океан, а для того, чтобы, оставаясь с ними, там, где она ни в чем не нуждается, она могла бы прислушиваться к его шуму.

И ей пришлось выбирать. Семья или филология, работа в прачечной или разрыв отношений с близкими, находиться здесь или оставаться за океаном. Она бросает взгляд на книгу у меня в руках и декламирует:

– «Они не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… А меня тянет сюда к озеру, как чайку…» Я написала это в записке, которую оставила на кухонном столе перед отъездом.

Я беру ее за руку и, сама не знаю почему, испытываю прилив грусти. Хотя на самом деле знаю: потому что я выбрала бы прачечную.

– И что? – спрашивает меня Оушен. – Джон помог тебе найти тетю?

– Пока нет.

Она пожимает плечами.

– Джон такой. Поэтому его и выгнали из книжного магазина.

– Выгнали?

Оушен сообщает мне, что человек он ненадежный. И потом, о нем ходят кое-какие слухи.

– Какие слухи?

Она шепотом произносит:

– Говорят, он убил человека.

У меня перехватывает дух. Этого не может быть. Джон? Да, он ворчливый и грубый, но он никогда никому не причинил бы вреда.

– Говорят, поэтому Мелани его и бросила. И теперь он живет на улице, без документов.

– Если хотите попробовать лучшую в Париже яичницу с беконом, то ее готовят здесь, за углом. – Виктор, запыхавшись, заходит в библиотеку за несколько минут до начала своей смены. – Я только что был там с Мари.

Я догадываюсь, что Мари – это та самая домохозяйка-убийца.

– Что с тобой? – спрашивает он.

– Ничего.

– Что ты сегодня делаешь? В четыре у меня назначена встреча с дамой, которой я помогаю с архивом. А потом, если хочешь, мы можем сходить в историческую кондитерскую, она называется Stohrer.

Я хочу.

Я выхожу на прогулку, прихватив с собой «Чайку».

Если раньше я бы непременно посетила музей Орсе или Лувр, то теперь предпочитаю просто гулять. Свет играет на фасадах зданий, его блики отражаются в водах Сены.

Мое внимание привлекает книга в киоске на берегу реки. Синяя обложка с нарисованной на ней обезьяной. «Поведение животных», Роберт Хайнд.

– Сколько она стоит?

Продавщица проверяет ценник, на руках у нее перчатки без пальцев.

– Десять евро.

Я открываю кошелек – у меня осталась двадцатка.

– Я дам вам сдачу, – говорит продавщица, перебирая купюры в пластиковом пакете. – Это подарок?

Я киваю. Женщина заворачивает книгу в газетный лист и протягивает мне.

В этот момент звонит мой телефон.

– Привет, мам.

– Я встретила в супермаркете Линду.

У меня екает сердце. Этого стоило ожидать.

– Мне нужен был отпуск, – сбиваясь, говорю я. – Я же тебе говорила.

Мама молчит. Ее молчание тяготит меня, дыхание перехватывает.

– Ты там одна? – резко спрашивает она. – Почему ты не сказала нам правду?

Почему? Потому что они бы не позволили мне никуда уехать. Потому что я надеялась, что все улажу и все вернется на свои места. Я помогла бы семье воссоединиться, примирила тетю с отцом, перечеркнула годы страданий.

– Мама, все под контролем.

– В последний раз ты говорила, что все под контролем, когда ситуация была уже неуправляемой.

– Когда я не прошла прослушивание?

– И поступила на юридический факультет.

– А потом я перешла на другой факультет.

– Вот именно.

– Когда в последний раз ты чувствовала в себе такую легкость, словно вот-вот взлетишь? – спрашиваю я ее. – Я серьезно спрашиваю.

Думаю, я никогда не задавала ей подобных вопросов.

– Ну… когда ты родилась, – почти без колебаний отвечает она. – Когда ты впервые открыла глаза и посмотрела на меня.

Значит, хоть на секунду я сделала ее счастливой? Я? Она никогда не говорила мне об этом.

– А еще? – спрашиваю я.

– …в день свадьбы, когда твой отец сказал «да».

Я чувствую прилив нежности, внезапно осознавав, что мама никогда не рассказывала мне о свадьбе.

– А потом?

Она на мгновение задумывается.

– Когда, еще девчонкой, я без тормозов неслась на санках с горы.

Я представляю ее с красным от мороза носом и развевающимися на ветру волосами, не подозревающую, что уготовила ей жизнь.

Я и предположить не могла, что смогу вести с матерью такую беседу.

– А дальше?

– А дальше будет, когда ты вернешься. Твой отец тоже скучает по тебе.

На мгновение я словно переношусь в детство, когда она укачивала меня на руках.

– Я знаю, что ты поехала к тете, – добавляет мама. Бернардо ей уже все рассказал. – Твоя тетя уже достаточно навредила нашей семье. Будь осторожна, Олива.

– Мама, – у меня в горле застревает комок, – я обещаю, что вернусь до пятницы.

Почему я сказала «до пятницы»?

– Нам бы очень хотелось, чтобы ты шла своим путем.

– Только какой он, мой путь? – Не могу поверить, что я это сказала. – Я люблю тебя, – быстро добавляю я и кладу трубку, не дожидаясь реакции. Услышать ее ответ было бы невыносимо.

Без каких-то определенных планов я направляюсь на север. Возвращаюсь в район, где была накануне, при этом напряженно думаю о маме, которая хочет, чтобы я шла своей дорогой. Мне представляется, как она наблюдает за отцом, с тревогой стоящим у окна, словно я могу в любой момент появиться на садовой дорожке. Я понимаю, что это он попросил маму позвонить мне и что сейчас она разочарована, потому что не получила ожидаемого им результата.

До улицы Пуле я добралась через два с лишним часа. Я шла, ни разу не сверившись с картой. Мне хотелось найти дорогу самостоятельно, почувствовать, что Париж хоть немного принадлежит мне. Пару раз я заблудилась, но в итоге возвращалась на маршрут, ведущий к Шато-Руж.

Я захожу в кафе на углу, сажусь за привычный столик, заказываю café au lait[57], открываю «Чайку». Погрузившись в чтение, я совершенно забываю следить за улицей. Да, детектив из меня никудышный.

«…И когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни», – завершает свой монолог Нина. «Что же поняла обо мне Юлия? – спрашиваю я себя. – Как у нее получилось меня раскусить?»

– Никогда в жизни не видел хорька, – басит бармен.

Я уточнила в карманном словаре: хорек по-французски будет furet. Бармен явно не расположен к общению, но я решаю быть настойчивой. Широко улыбаюсь и пытаюсь сформулировать новую фразу.

– Дама, которая пишет?.. – повторяет он. – Кажется, да, раньше она приходила. Давно ее не видно.

– Вивьен? Вилла? Вам что-нибудь говорит это имя?

– Мне неизвестны имена клиентов.

Я набираюсь смелости и вновь открываю словарь.

– У этой дамы стрижка каре и седые волосы? – нерешительно спрашиваю я.

– Она была брюнеткой.

Я кладу на прилавок деньги за кофе, пытаясь скрыть разочарование.

– Merci, – говорю я, старательно выговаривая звук «р». Он берет деньги и ничего не отвечает.

В половине четвертого я прохожу квартал Ле-Аль, направляясь в кондитерскую Stohrer, где у меня назначена встреча с Виктором, и совершенно случайно вижу его за стеклом летней веранды в компании какого-то незнакомца. Откинувшись на спинку кресла, Виктор проводит руками по светлым волосам. Его берет лежит на столике, рядом с чашкой кофе. Хорошо одетый мужчина с правильными чертами лица накрывает руку Виктора своей ладонью. Затем открывает бумажник, достает пачку банкнот и протягивает ему. Виктор пожимает плечами, но денег не берет. Мужчина настаивает, оставляя их под беретом, и поправляет на шее синий шелковый шарф.

Виктор смотрит на часы, что-то говорит и поднимается с места.

Я удаляюсь быстрым шагом, прежде чем он успевает меня заметить.

24

Виктор застигает меня врасплох в тот момент, когда я делаю вид, что разглядываю витрину кондитерской.

– Ну что, зайдем? – предлагает он.

Эклеры, торт «Париж – Брест», яблочный пирог «тарт татен», пирожные «Монахиня»… Stohrer – настоящая сокровищница деликатесов.

– Что будешь? – спрашивает Виктор, засовывая руку в карман. – Я угощаю.

Аромат кружит мне голову. Сладости стоят слишком дорого, но мне хочется попробовать все. Я делюсь своими мыслями с Виктором.

– Тогда берем все! Все равно у меня куча денег.

– Куча денег? – Я стараюсь казаться удивленной.

– И я собираюсь потратить их как можно скорее. – Он снова подзывает продавца. – Чтобы не слишком к ним привязаться.

Я потихоньку привыкаю к его наряду в стиле Оливера Твиста, но все же задаюсь вопросом, что же на самом деле скрывается за этим немного инфантильным видом. Почему он сказал мне, что идет к даме, а вместо этого встретился с тем мужчиной?

Мы дегустируем пирожное «Монахиня» с кофейным, а потом и с ванильным вкусом, пробуем эклеры – шоколадный, клубничный и даже с корицей, а также двухслойный торт «Париж – Брест». Кажется, что мы находимся здесь с тетей.

И словно нам было мало сладостей, мы выходим из магазина с коробкой под мышкой.

Если начнется война, разрешите мне переждать ее в кондитерской.

Спустившись на набережную, мы встречаем Джона с Хиллари.

– У кого-то праздник? – спрашивает он при виде десертов.

Я поднимаю крышку и протягиваю коробку Хиллари. Она смеется: вроде бы и хочет взять пирожное, но не решается.

– Ну же, угощайся, – укоряет ее Джон. И добавляет: – Я не люблю сладкое.

Женщина протягивает дрожащую руку к пирожному и быстро отдергивает ее вместе с добычей. Откусывая, она выпускает облачко сахарной пудры.

– Очень вкусно! – восклицает Хиллари, как будто впервые пробует пирожное.

Джон протягивает нам вино в коробке-тетрапак, но мы отказываемся.

– Помните, я говорил о волшебных моментах жизни, о том, что их невозможно запланировать в ежедневнике? – Он улыбается. – Ну вот, и вдруг мы встретили вас.

Я жду, когда мы окажемся на улице, и спрашиваю Виктора, правда ли то, что говорят о Джоне.

– Ты про ту чушь, что он якобы убил человека? – подскакивает он. – Это не наше дело.

– Но если это правда?..

– Даже если и правда, нас это все равно не касается. – Он пинает смятый лист бумаги, валяющийся у него на пути.

– У меня для тебя кое-что есть, – сообщает мне Юлия и достает из объемистого пакета желтое бархатное платье в тонкий рубчик.

Они с Беном обнаружили сверток прямо у книжного магазина, внутри лежало несколько чистых, хоть и подержанных, вещей.

– Наверное, кто-то оставил их для нас.

Платье, которое она мне вручила, было великолепно: зауженное в талии, без рукавов, с широкой юбкой и, похоже, моего размера.

Несмотря на то, что бархат – не самая подходящая для весны ткань, да и желтый цвет не слишком мне идет, это самое красивое платье, которое у меня когда-либо было. Я всегда о таком мечтала и даже не подозревала об этом.

Дорогая Вероника!

Здесь, в Париже, я увидела рекламу одного туристического агентства, специализирующегося на отдыхе для людей, которые любят заниматься спортом или просто ведут здоровый образ жизни на свежем воздухе. Велоспорт, трекинг, парусный спорт. Концепция простая: клиенты путешествуют по всему миру, совмещая эти поездки с более или менее интенсивной физической нагрузкой. (Мне сложно понять, кто, черт возьми, может быть настолько мазохистом, чтобы заниматься спортом во время отпуска, но уж как есть.) Я провела небольшое исследование и обратила внимание, что таких агентств немало, – значит, это растущая тенденция. Это натолкнуло меня на мысль: а что, если нам подумать о сотрудничестве с ними? Мы выиграем не только в долгосрочной перспективе, учитывая, что их целевая аудитория может стать нашим союзником и будет приобретать нашу продукцию и после поездок, но также и в ближайшем будущем – поскольку речь идет о групповых поездках, объемы продаж могут быть значительными… Наш индекс лояльности, как мы знаем, высок, так что это предвещает хороший результат.

Сообщи мне, что ты об этом думаешь. К сожалению, я вынуждена взять два дня отгула.

В любом случае мысленно я с вами.

Олива

Маркетинг похож на судоку – сплошной расчет. Но, как и в судоку, одной рациональности недостаточно. Несмотря на множество рыночных исследований, всегда находится составляющая, на которую не могут повлиять даже сами потребители. Может быть, все дело в нашем бессознательном? Может, это попытка пойти против власти разума? Духовный порыв? Потребность оставить свободное место для творчества?

Именно благодаря этой загадочной составляющей самые большие маркетинговые успехи зачастую остаются необъяснимыми, а некоторые многообещающие проекты заканчиваются провалом. Мы все знаем, что такое «Кродино»[58], но никогда не слышали о клубничной «Фанте».

Благодаря успешному запуску можно продвинуться по службе. Но я готова довольствоваться малым: мне нужен только настоящий трудовой договор. Чтобы не чувствовать себя ущербной рядом со своими сверстницами.

Мы останавливаемся у галереи, заполненной элегантно одетыми людьми с бокалами в руках; они бросают многозначительные взгляды. На витрине значится имя – Аалок Кумар Вилла. Стены украшены изображениями зимородков, цапель, попугаев, беркутов, сипух, пеликанов и других пернатых.

Мы пришли сюда в надежде встретить здесь тетю – или, быть может, художник сможет вспомнить о ней что-нибудь еще. Сегодня день открытия, и галерея находится недалеко от «Шекспира и компании». Мы без труда нашли улицу Дофин.

Мы сразу же видим Аалока: он стоит в глубине комнаты и разговаривает с пожилой парой, которая, по всей видимости, питает слабость к пластической хирургии. Я озираюсь в поисках тети, но, разумеется, ее здесь нет.

Виктор надел красные рождественские брюки, клетчатую рубашку и зеленый жилет. В своем неизменном берете он больше похож на художника, чем кто-либо другой из присутствующих здесь. Я порхаю в своем желтом бархатном платье и кроссовках.

Опустошив бокал, предложенный мне официантом, я представляю себе расхаживающую по галерее тетю.

Я ставлю пустой фужер на поднос и беру полный.

– Вы пришли! – Аалок наконец присоединяется к нам.

– Ваши картины очень красивы.

Виктор соглашается со мной, но утверждает, что в квартире им было лучше и что выставки должны проходить в домах художников.

– Платить за то, чтобы увидеть произведения искусства в выхолощенной обстановке музея, когда они полностью вырваны из породившего их контекста, – это все равно что смотреть на животных в зоопарке.

Аалок смеется и закидывает в рот оливку. Он выплевывает косточку в ладонь и заворачивает ее в бумажную салфетку.

– А фламинго? – спрашиваю я. – Даже ни одного наброска на салфетке?

– Вам надо поехать в Камарг, настоятельно рекомендую.

Увешанная драгоценностями женщина отходит от группы людей, с которыми только что беседовала, и машет Аалоку.

– Простите, – говорит он, отстраняясь от нас.

Я отправляюсь на поиски официанта. Он приближается ко мне с подносом, и я беру себе еще один полный фужер.

– Олива! – Аалок подзывает меня к себе.

С ним рядом стоит крупный мужчина в черном велюровом пиджаке и круглых очках в металлической оправе.

– Жерар – известный галерист, – поясняет он. – Ваша тетя не раз покупала у него картины.

– Она одна из моих любимых коллекционеров! – восклицает Жерар, прищурившись. Похоже, это нервный тик.

– О… ладно. – Я заикаюсь, не зная, как продолжить. – И почему же?

– Она никогда не интересуется ценой, а свой выбор делает, полагаясь исключительно на интуицию. – Жерар снова прищуривается. – Это называется эмоциональное капиталовложение.

Эмоциональное капиталовложение? Никогда не интересуется ценой? Я собираюсь спросить его, что именно он имеет в виду, когда Жерара подзывает женщина с очень длинными каштановыми волосами, ожидающая его, чтобы попрощаться.

– Извини, давай поговорим об этом в следующий раз. Заходи ко мне. – Он роется в кармане пиджака и протягивает мне визитную карточку, еще раз подмигивая. – Заодно расскажешь, как поживает Вивьен, я давно ее не видел.

Каким образом Вивьен может позволить себе приобретать произведения искусства, даже не спрашивая об их цене? И почему Жерар давно ее не видел?

Когда я покидаю галерею, моя голова полна ответов, к которым нет вопросов, и вопросов, на которые у меня нет ответа.

– Мы с Оливой пойдем прогуляться, – говорит тетя, взяв меня за руку.

Родители и бабушка Рената смотрят на нее так, словно пытаются найти жужжащую вокруг нее мошку, но не могут ее обнаружить и с мрачным видом кивают. Так бывает всякий раз, когда мы ходим на кладбище в годовщину смерти моего брата.

Сейчас у тети индуистский период. Сегодня утром после трансцендентальной медитации она вышла к завтраку в чем-то похожем на усыпанный бисером кафтан (на самом деле это был панджаби) и соответствующих образу штанах. На лбу у нее сияла точка шафранового цвета. Она была похожа на индийскую принцессу. Мои родители, завидев ее, вскинули брови с плохо скрываемым раздражением. Уже вчера вечером, за ужином, им пришлось выслушать рассказ о пробуждении кундалини – нашей бессознательной, темной, ядовитой энергии, которая в итоге должна превратиться в светлую силу («Как именно – неизвестно, – услышала я потом их слова. – Может быть, с помощью хатха-йоги и этой нелепой аюрведической медицины?»), чтобы каждый мог отказаться от индивидуального эго в пользу универсального, как учит некий Кришнамурти.

– Ты считаешь, в таком виде можно ехать на кладбище? – спросила тетю только что пришедшая к нам в гости бабушка Рената. – Не знала, что сегодня карнавал.

Вивьен пятьдесят девять, она может игнорировать неодобрение моих родителей, но критика матери ей до сих пор небезразлична. Я провожаю ее взглядом, пока она поднимается по лестнице и заходит в мою комнату. Я понимаю, что надеть ей нечего, поскольку ее чемодан набит исключительно индийской одеждой, вышитыми шалями, четками из лавового камня (их называют мала, пояснила она), кристаллами, семенами рудракши и сандаловыми благовониями. Мне она подарила ткань сари и несколько маленьких украшений-наклеек, чтобы я прикрепила их по центру лба, где у нее самой был нарисован шафраново-желтый кружок, который называется бинди. Эти украшения мне так дороги, что у меня, наверное, не хватит смелости ими воспользоваться. Я знаю, что панджаби – это изюминка ее гардероба, она привезла его специально для этого случая. Что еще она могла надеть? Я жду, затаив дыхание, в опаске, что она придумает еще что похуже, но через несколько минут она спустилась, закутанная в темно-синюю шаль. За неимением лучшего, этот вариант был одобрен.

«По крайней мере, на кладбище никто не будет обращать внимания на то, во что ты одет», – думаю я. Так и происходит.

Как только мы выходим с кладбища и отдаляемся от родителей и бабушки, Вивьен отпускает мою руку и достает из кармана две наклейки бинди в форме красной капли. Мы прикладываем их ко лбу, затем она снимает платок и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Путешествие долгое, но я иду по Милану с парящей в воздухе индийской принцессой, и эта принцесса – моя тетя. Всем будет понятно, что мы родственницы, благодаря бинди, благодаря тому, что мы снова держимся за руки, а может быть, еще и благодаря тому, что я немного на нее похожа. Все утверждают, что у нас одинаковый разрез глаз, хотя она гораздо красивее. Этого они, конечно, не говорят, но я и сама это знаю.

Мы идем так долго, что у меня начинают болеть ноги, к тому же, как это часто бывает с тетей, мы несколько раз заблудились. Она совсем не ориентируется в пространстве, но при этом не любит спрашивать дорогу у прохожих и ненавидит носить с собой карту. Вивьен родилась и выросла в Милане, и каждый раз, когда мы вместе куда-то идем, она утверждает, что знает наизусть каждую улицу, даже если это неправда. Да и можно ли ее в этом винить? В моем сознании Милан окутан какой-то мистической аурой, это место, где к людям приходит слава, – как не затеряться в его серых, суетливых глубинах? По мнению тети, теряться полезно – это помогает взглянуть на вещи по-новому.

А потом мы приходим. В конце концов мы всегда приходим на нужное место. Вивьен останавливается у ворот частной виллы посреди парка. Я поворачиваюсь к ней.

– Пролезай между прутьями, – приказывает она мне.

– Между прутьями? – повторяю я. – И что дальше?

– Нажми на кнопку и открой калитку. – Она указывает на металлический столб высотой меньше метра.

– Зачем, тетя? – Я дрожу как осиновый лист.

Но она лишь подносит указательный палец к губам, призывая меня к молчанию. Я никогда не перечила ее наказам, но что, если нас поймают? Может, на нас, как показывают по телевизору, наденут наручники и засунут в патрульную машину? И я больше никогда не увижу своих родителей, разве что за стеклом, общаясь через переговорное устройство?

Видя, что я не двигаюсь с места, Вивьен взбирается на ограду, цепляется за прутья и подтягивается на руках, чтобы перепрыгнуть.

– Тетя! – Я пытаюсь поймать ее за край панджаби. – Тетя, пожалуйста, спустись.

Она спускается – правда, с другой стороны. Неужели попасть в чужой сад так легко?

Вивьен нажимает на кнопку, и калитка открывается. Я делаю несколько шагов вперед в попытке увести тетю отсюда, но она затаскивает меня внутрь.

– Верь мне, Олива, – шепчет она. – Веди себя тихо, а то испортишь сюрприз.

В конце подъездной дороги мы видим элегантную виллу со сверкающими окнами. Строение напоминает мне французский дом из фильмов, которые так любит тетя. Она ведет меня по парку, пока передо мной не открывается удивительное зрелище. Каменный бассейн вдали, простой и квадратный, с кристально чистой водой, а в воде – я ничего не выдумываю, мне вовсе не померещилось от волнения – там, прямо на моих глазах, плещутся десятки розовых фламинго. А другие птицы на лужайке чистят клювами перья и греются на солнце. Фламинго!

Вивьен глубоко вздыхает и опускается на траву. Она приглашает меня сделать то же самое.

Я сажусь, не отрывая глаз от лениво передвигающихся фламинго. Смотрю на их похожие на палки ноги темно-розового цвета, черно-розовые клювы, розоватое оперение. Они гогочут, не обращая на нас внимания.

Вивьен погрузилась в молчание. Время от времени я оглядываюсь по сторонам, в страхе, что кто-нибудь может нас обнаружить – мы проникли на частную территорию и не имеем права находиться в этом райском уголке. Я начинаю беззвучно плакать, сама не понимая почему. От страха, что нас могут здесь увидеть? Из-за брата? Из-за молчания тети? Или из-за птиц, этих больших птиц с розовыми перьями?

– Можешь поплакать, – тихо говорит Вивьен, сжимая мою руку. – Не волнуйся, просто поплачь.

Кажется, она тоже грустит. Заговорит ли она о брате? Расскажет ли она о нем что-нибудь новое? Его первым словом было «Миссисипи», он широко улыбался, любил подарки, его было не слышно за ужином. У него не было времени обзавестись недостатками.

– Первый закон термодинамики, – вдруг начинает тетя, – гласит, что энергия не может быть ни создана, ни уничтожена – только преобразована из одной формы в другую.

Надеюсь, мои слезы не прервут ее рассказ.

– С научной точки зрения, когда человек умирает, его тело служит для питания других живых существ и удобряет землю: оно не перестает существовать после смерти. Следуя этому принципу, душа тоже не может исчезнуть. Она принимает другие формы, но что они из себя представляют, навсегда останется загадкой, самой великой тайной жизни.

Тетя пристально на меня смотрит. Может, она пытается подобрать слова? Ждет от меня какой-то реакции? Я киваю. Мне известно, что в момент смерти душа отделяется от тела, попадает в ад или в рай и продолжает там свое существование.

– Олива, ты что-нибудь знаешь о Шиве?

Она сама мне о нем рассказывала.

– Это индийская статуэтка, которая стоит у тебя на тумбочке, тетя. Которая танцует в огненном круге, задрав кверху ногу.

– Молодец! Ты наверняка заметила, что в правой верхней руке он держит барабанчик – символ созидания. Левая верхняя рука, напротив, держит пламя – символ разрушения. Шива – это божество, танец которого олицетворяет динамическое равновесие процессов созидания и разрушения в мире. А две другие руки как будто говорят нам «не бойся». Мы не должны страшиться ни космических циклов, ни непрерывного чередования рождения и смерти, лежащего в основе нашего существования.

Я немного растеряна, но стараюсь не подавать виду.

– Мне просто хочется сказать, – продолжает Вивьен, – что у нас есть возможность умирать и возрождаться бесчисленное количество раз. Часто мы делаем это, даже не осознавая: сильная боль убивает нас, а когда мы возвращаемся к жизни, мы уже другие. Мы меняемся, но если никто из окружающих не хочет этого принять, если мы сами не желаем этих изменений, то мы просто подавляем их и сохраняем нашу жизнь в ее мертвой форме. Каждый из этих циклов, каждое такое перерождение делает нас мудрее и человечнее.

Я смотрю на нее, как на оракула, и мне больше не хочется плакать.

– Фламинго часто ассоциируется с Фениксом, – продолжает она. – Птицей, возрождающейся из пепла. Еще никто не видел гнезд фламинго, а когда он выходит из воды вместе с испарениями солончаков, создается впечатление, будто он, как Феникс, восстает из пламени.

Вивьен делает небольшую паузу – возможно, чтобы позволить мне представить эту сцену.

– Есть маленькие свободы, которые меняют нас навсегда, Олива, – говорит она, глядя на меня с нежностью. – Потому что множество маленьких свобод образуют одну большую.

Я знала, что никогда ее не забуду. Верила, что у меня хватит смелости стать на нее похожей.

Caveau des Oubliettes[59] – небольшое джазовое заведение с высеченными из камня арочными потолками и подвалом. Не удовлетворившись четырьмя бокалами, выпитыми на голодный желудок на вернисаже, я, как и Виктор, заказываю себе пиво. Я в Париже, через несколько дней уезжаю, тетя так и не объявилась – думаю, у меня достаточно веских причин, чтобы выпить.

Я спускаюсь по каменной лестнице с полной пены кружкой в руке, не раз рискуя споткнуться. Наконец я цепляюсь за жилет Виктора, который, к счастью, успевает схватиться за перила.

В подвале низкие потолки, здесь многолюдно и сыро. Трио музыкантов исполняет джем-сейшн: высокий долговязый блондин играет на виолончели, темнокожий мужчина небольшого роста – на трубе, мужчина с длинными волосами – на ударных.

– Неплохо справляются, – комментирует Виктор, который, кажется, знает в этом толк.

Люди в первых рядах качают головами в такт. Мы выбираем небольшой столик в глубине зала.

– Ну, как прошла твоя деловая встреча? – спрашиваю я.

Виктор отодвигает мою кружку.

– Тебе уже хватит.

Я протягиваю руку через стол, чтобы забрать кружку обратно, но не могу дотянуться.

– Значит, ты встретился с этой пожилой дамой и… И это был мужчина.

– Что?

– Говорю, старушка-то оказалась мужчиной. – Мне удается снова завладеть кружкой. – Я его видела.

Виктор почесывает голову и бросает взгляд в сторону сцены.

– И что?

– Ничего, – лепечу я. Делаю глоток, язык начинает заплетаться. – Просто он не похож на старушку, которой нужна помощь с архивом.

Интересно, зачем я так наседаю?

– Я когда-нибудь расспрашивал тебя о твоей жизни?

Музыка нарастает, так что мы едва слышим друг друга.

Я снова делаю глоток.

– Что ты хочешь знать? Кем был тот человек?

– Да не хочу я ничего знать.

– Это был мой отец.

Кружка выскальзывает у меня из рук и падает на стол. Она полна всего наполовину, но от удара брызги разлетаются во все стороны. Его отец? Мое сердце начинает бешено биться. Мне стыдно за то, что я себе вообразила.

– Густав Споле, датский актер, уже около двадцати лет находящийся на вершине славы. Главные роли в романтических фильмах принесли ему немалый успех на родине, а также множество обожающих его молодых поклонниц.

Знаменитый отец? Он же говорил, что у него нет семьи.

– Представь себе человека, который и шагу не может ступить по улице, чтобы его не остановили, о нем постоянно пишут в газетах, его везде приглашают, он ни за что не может заплатить сам. Мужчину, которого женщины благодарят только за то, что он просто существует.

Я произношу какую-то дурацкую фразу, так как не знаю, что ответить: наверное, он должен собой гордиться.

– А фактически он страдает. Он всегда мечтал о сотрудничестве с великими режиссерами, но они его не приглашали. Он пытался пробиться за границу, но и туда его не позвали. Он так и остался заперт в узком для него пространстве. Он постоянно находится в страхе все потерять, как будто однажды мир может проснуться и понять, что он всего-навсего аферист. И что на самом деле грош ему цена.

– Почему ты никогда не говорил мне об отце?

– Я не учился в университете, не достиг каких-то выдающихся результатов. По паспорту я обыкновенный буржуа из Копенгагена, сын знаменитого отца. Когда люди в Дании разговаривают со мной, они все время замечают степень моего несоответствия… Мне не хотелось, чтобы ты тоже нас сравнивала. В Париже я могу быть кем угодно и достичь чего-то большего.

Я наклоняюсь к нему и касаюсь его руки.

– Он приехал в Париж, чтобы уговорить меня вернуться домой. Моя мать приняла двадцать таблеток снотворного, потому что он сделал ее жизнь невыносимой, а теперь он думает, что может указывать мне, как жить.

Его мать… Контуры предметов теряют четкость, музыка оглушительна… Что мне сказать ему? Какие слова подойдут для этого случая? Я вспоминаю, как тетя Вивьен доверяла мне свои мысли, и ее боль, такая сильная, делала меня беспомощной.

– Было бы лучше… – он начинает фразу, но вдруг останавливается. – Это звучит ужасно.

– Что? Говори.

– Было бы лучше, если бы он умер. Ты можешь себе представить, насколько это мучительно – так ненавидеть собственного отца?

Я качаю головой: нет, не могу. Моя тетя тоже ненавидела свою мать. И я никогда ее не понимала.

– Я вырос в окружении знаменитостей. Вечером они приходили к нам на ужин, а на следующий день я видел их по телевизору или в журналах. Для них я всегда был просто сыном Густава. Всю свою жизнь я был сыном Густава Споле. Если бы он был нормальным человеком, возможно, я был бы счастлив. И может, моя мать была бы сейчас жива.

Барабанщик выдает ошеломляющее соло, и почти все присутствующие в зале встают, отгораживая нас от музыки.

– Он убежден, что я трачу время на бесполезные пустяки. – Виктор смотрит себе под ноги. – Это так грустно. Сам не знаю, зачем я тебе это рассказал.

– Я рада, что ты это сделал. – Я сжимаю его руку. – Правда.

Мне хотелось бы найти какие-то более подходящие слова, но мой разум плывет, и я не в состоянии обуздать его.

– Я предпочту жить как Джон, – шепчет он, – под небом Парижа вместо крыши, чем получить работу благодаря связям отца. Я до сих пор не знаю, кем хочу стать, но знаю: чтобы понять это, я должен потерять все.

Я вспоминаю фламинго и танец Шивы и кладу голову ему на плечо. Сложности с отцом, смерть матери. «Столько боли, столько одиночества», – говорю я себе, обнимая его.

Четверг

25

Меня разбудила вибрация телефона. Я заснула в одежде, без берушей и маски для сна, прямо на поролоновом матрасе в библиотеке. Я шарю руками по полу в поисках мобильного и хватаю его, не успев раскрыть глаз.

Это ты пропала, Олива. И эти твои ночные сообщения не улучшают ситуации.

Выше я читаю, что сама написала Бернардо в 4:39:

Мы не общались целый день, а ты даже этого не заметил.

Он пишет, что мои сообщения не улучшают ситуации, – значит ли это, что дела и до этого шли достаточно плохо? Не может же быть, чтобы все так испортилось всего за три-четыре дня.

Я вижу, как Виктор, сидя у окна, читает книгу с синей обложкой и нарисованной на ней обезьяной. Я встаю, и сердце пульсирует у меня в висках.

– Где ты ее нашел?

Я щурюсь, яркий свет бьет мне в глаза.

– Ты сама мне ее дала. – Он улыбается.

– Я?

В моей голове всплывают обрывки предыдущего вечера. Музыка в Caveau des Oubliettes, море пива, его мать. Честно говоря, не припоминаю, чтобы я дарила ему книгу.

– Ты вручила мне ее, когда мы вернулись сюда вчера вечером. Мне нравится. Ты сказала, что купила ее в книжной лавке.

– Надеюсь, ничего странного я вчера больше не творила?

– Подарить книгу – это совсем не странно.

Между нами что-то было? Я слишком расслабилась? Я ловлю свое отражение в оконном стекле.

– Я плакала?

– Может быть, немного. Ты слишком много выпила, вот и все.

Я сажусь рядом с ним.

– Виктор. – Этот разговор стоит мне немалых усилий. – Я хочу знать, что делала и говорила в тот отрезок времени, который выпал у меня из памяти.

– Откуда мне знать, что именно выпало у тебя из памяти?

– Виктор, пожалуйста!

– Мы говорили о моем отце.

– Я знаю.

– А потом ты разрыдалась.

Это тронуло меня, я помню! Потом я его обнимала.

– Ты говорила, что ответственность – это основа счастья, – продолжает он. – Тебе плевать на энергетические батончики, потому что ты все равно не можешь спасти мир, но вместе с тем ты не намерена все потерять и оказаться в моей ситуации, потому что я тоже не мессия.

– Мне жаль, – шепчу я.

Он пожимает плечами.

– Знаешь, сколько слов говорится впустую.

Мне не следовало его обижать и не надо было здесь оставаться. Сколько поступков я не должна была совершить!

Из кармана моего платья выпадает визитка владельца галереи: Улица Сен-Огюстен, 9. У Виктора завтра смена в магазине, но я буду свободна. По крайней мере, я смогу совершить хоть один правильный поступок. Я найду свою тетю.

Я выбираю самое немноголюдное кафе и сажусь за маленький столик в углу. Заказываю кофе с молоком и круассан. На улице я чувствовала себя беззащитным младенцем: ветер дул в лицо слишком сильно, свет ослеплял, гудки машин оглушали.

Я нахожу письмо от Вероники, оно прислано в 2:04. Моя идея им понравилась, они с Марой постараются ее реализовать. Не обращая внимания на читаемый между строк упрек, я понимаю одно: на данный момент у меня одной проблемой меньше. Я принимаю таблетку обезболивающего, запивая ее глотком воды. Мне удалось невероятное – вызвать всеобщее недовольство именно тогда, когда я старалась никого не разочаровать. И что я при этом получила? Пока сплошные потери.

Но с лирической героиней моего поэтического сборника происходят куда более серьезные неприятности: цветок ириса засох, а она рожает ребенка, сама того не желая.

Он родился с копной черных волос

и с пытливыми черными глазами.

«Иди сюда, – сказала мама, – отдай его мне».

Я его не хотела,

а Петер так никогда об этом и не узнал.

«Я тебе все объясню, только устно, – пишу я Бернардо. – Пожалуйста, дождись моего возвращения».

Только сейчас я осознаю, что начинаю вести себя как тетя.

Большое квадратное помещение галереи освещено пронзительным неоновым светом, который может стать для меня последним ударом. Стены покрыты свисающими с потолка до пола цветными нитями. Я набираюсь сил и вхожу.

Блондинка за столиком в конце зала поднимает глаза и одаривает меня дежурной улыбкой. Я делаю вид, что рассматриваю висящие на стенах произведения, достаю из кармана визитку с именем владельца галереи и подхожу к ней.

– Вы знаете Эмму Хонни? – спрашивает девушка, протягивая мне выставочную брошюру. – Семьдесят четвертого года рождения, ее швейная мастерская раньше обслуживала психиатрическую больницу.

– Ого! – Я делаю вид, что хочу взглянуть.

Она смотрит на меня в раздумьях, не вернуться ли обратно к компьютеру.

– А Жерар Пиве на месте? – спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно.

– Сегодня утром он уехал в Токио, – отвечает она с прежней улыбкой. – Желаете что-нибудь передать?

В Токио? Вчера он ничего об этом не говорил. Могу ли я задать ей вопрос?

– Вам случайно ничего не известно о мадам Вилла? – решаюсь я. – Вивьен Вилла.

Девушка озадаченно на меня смотрит.

– Она должна быть одной из ваших клиенток, – уточняю я. – Так сказал Жерар.

Я надеюсь, что упоминание владельца галереи по имени заставит ее проявить усердие. Это и правда срабатывает. Пусть и неохотно, но девушка все-таки проверяет базу данных.

– Мы не можем сообщать конфиденциальную информацию… – бормочет она. – Хотя, если Жерар вам сказал… – Она качает головой. – Ничего нет. Клиенты у нас все зарегистрированы, но под этим именем никто не значится.

Она смотрит на меня с раздражением, в надежде, что я уйду.

Я прошу ее перепроверить. Она проверяет еще раз, но с тем же результатом. Неужели это правда? Если бы не страх показаться смешной, я бы вела себя настойчивее. В конце концов я неохотно оставляю и эту попытку. Поворачиваю назад, закрываю за собой дверь и оказываюсь на улице.

Краем глаза через окно галереи я замечаю Одетту. Высокий хвост, розовый фартук и поднос в руках – я с трудом узнала ее. Увидев меня, она делает удивленную гримасу и машет мне. Я поднимаю глаза, чтобы прочитать вывеску: «C’est mal?»[60]

– Садись, я чем-нибудь тебя угощу, – говорит Одетта своим обычным бодрым тоном. – Здесь все неправильно, это уже из названия ясно, так ведь?

Элементы мебели собраны из подручных материалов, они как будто нарочито непропорциональны. За прилавком суетятся две одинаковые девушки.

– Элла и Йоланда, – поясняет Одетта, заметив, что я за ними наблюдаю. – Они открыли это место. Обычно я работаю здесь только по выходным, но сейчас не хватает персонала. Парень, который обычно работает в эту смену, ушел в отпуск.

Столик у входа освободился, и она жестом предлагает мне присесть. Без лишних уговоров я опускаюсь на одно из двух залатанных кресел.

– Задумка состоит в том, чтобы из неудачных рецептов, из маленьких и больших ошибок даже самых известных поваров создавать потрясающе вкусные десерты, – объясняет Одетта, доставая блокнот для заказов. – Если хочешь попробовать что-нибудь необычное, рекомендую взять морковный торт. Из фиолетовой моркови.

– Фиолетовой? Ладно. Я вообще страстная поклонница.

– Моркови?

– Кондитерских изделий. Можно сказать, я кондитер-любитель.

– Вот это да! – говорит она с энтузиазмом. – Кофе будешь?

Я соглашаюсь.

Мне хочется мыслить рационально: если я уверена в том, что единственный залог счастья – это выполнение своего долга, то почему же я все еще здесь? Или мой настоящий долг – это встреча с тетей Вивьен? Или мне нужно приключение в ее духе? Может быть, я от чего-то убегаю?

Возможно, я никогда не найду свою тетю и просто перестану ее искать. Возможно, я чувствую себя такой же потерянной и несостоявшейся, как она. Может, то, что она сказала, правда: страсть заставляет чувствовать себя живым, является смыслом существования, а мой долг сейчас – находиться здесь и искать ее. Лучше испытывать страсть и не чувствовать себя ее достойным, чем прожить серую, однообразную жизнь без чувств и увлечений.

Недолго думая, я звоню отцу. Он отвечает на третьем гудке.

– Мне захотелось тебя услышать, – говорю я на одном дыхании. – Как дела, папа?

– Я перешел на новый уровень сложности, и, чтобы не решать твои головоломки, я купил себе новый журнал.

– Мог бы дорешать и мой.

– Было приятно прогуляться до площади Свободы, я давно не был там в будний день. В газетном киоске из покупателей был только я, и мы разговорились с продавцом. У газетчика дела идут не очень хорошо. Он стал дедушкой, ты знала об этом? Я взял себе последний выпуск судоку.

– Следишь за новостями, значит.

Я слышу, как он улыбается, но вдруг его голос становится напряженным, и он произносит:

– Мы беспокоимся, Олива. Я вчера виделся с Бернардо и…

Я стараюсь не придавать значения тому, что они встречались в мое отсутствие. Признак зрелости – это позволять событиям идти своим чередом и не мешать другим оставаться самими собой. Виктор сказал мне об этом на днях, и он прав.

– Папа, я никого не убивала, я не…

– При чем тут это?

Молчание отца полно тревоги. Он в курсе, что я приехала к его сестре, к тете, общения с которой он меня лишил. Он также знает, что я не нашла ее и пока не возвращаюсь. Я не нахожу веских аргументов для продолжения этого разговора. Вместе с тем мне не хочется, чтобы он думал, будто я от него отдаляюсь, ведь сейчас он мне ближе, чем когда бы то ни было.

– Папа, а как ты? Помимо меня и судоку?

– Сегодня я пригласил твою маму на ужин. Хотя бы немного отвлечемся.

– Отличная идея! Обычно вы никуда не ходите. – Я набираюсь смелости. – Я люблю тебя, – шепчу я.

Должно быть, прошло не менее десяти лет с тех пор, как я в последний раз говорила ему эти слова.

Он реагирует так же, как и десять лет назад:

– Я тоже. – И добавляет: – Поэтому я и волнуюсь.

Мы прощаемся почти сразу: нам обоим слишком неловко, чтобы добавить что-то еще.

Одетта ставит передо мной порцию фиолетового морковного пирога, покрытого глазурью и украшенного цедрой лимона.

Я отламываю кусочек, пытаясь убедить себя, что все будет хорошо. Я смотрю на гуляющих по улице людей. Бриллиант на моем пальце отражает солнечный свет из окна.

«Возвращайся, – отвечает Бернардо. – Возвращайся скорее, Олива».

Когда я собиралась на первое свидание с Бернардо, я вытащила из шкафа всю одежду и перемеряла все подряд. Он сказал, что мы пойдем в какое-то модное место, но не уточнил, в какое именно. Многолюдный бар? Маленький уютный ресторанчик? Когда я показала фото Бернардо маме, она сказала, что он красивый парень, хорошо одевается и к тому же юрист, поэтому я ни в коем случае не должна его упустить: такого, как он, я, может быть, больше не встречу. Ей никогда не нравились мои ухажеры: ни Мауро из лицея, которого она называла панкабестией[61] только потому, что он всегда гулял с собакой, ни Джероламо из университета, получивший прозвище Рай-В-Шалаше за то, что мечтал стать художником.

До назначенной встречи оставалось полчаса, когда мама заглянула в мою комнату и, увидев меня в синем атласном платье бабушки Ренаты и балетках, воскликнула: «Дорогая, в этой хламиде ты похожа на матрону!»

Затем ее взгляд пал на груду одежды, лежавшей на кровати.

– Давай я помогу тебе что-нибудь выбрать? Увидишь, это будет весело.

От отчаяния я согласилась, хотя и предполагала, что весело будет только ей.

«Прежде всего каблук!» – сказала она. Он стройнит, а мне это просто необходимо, но каблуки подходят не ко всему. Может, мне стоит надеть платье-трапецию, которое она мне дарила? Как по мне, то оно похоже на мешок для мусора цвета морской волны. Юбка-карандаш и блузка? Непринужденно и элегантно. Но блузка собирается под мышками в складки, из-за чего я становлюсь похожа на главную героиню фильма «Секретарша». Вряд ли мне захочется стоять на коленях на столе с морковкой во рту.

– Давай примерим брюки! – воскликнула мама, не ожидая моего ответа.

Я примерила джинсы, но они были настолько узкие, что я натянула (и застегнула) их с трудом. Меня накрыло чувство безысходности, но мама улыбнулась и защебетала:

– Посмотрим, может, эти подойдут…

В прихожей лежал пакет из ее магазина, из которого она триумфально извлекла пару черных брюк, широкую шелковую зеленую блузку и туфли того же цвета. Всего два часа назад я отмела идею надеть каблуки с брюками, а теперь смиренно втискивалась в них.

– Идеально! – воскликнула мама, довольная результатом.

Честно говоря, я чувствовала себя престарелой продавщицей роскошного магазина, но потом подумала, что это все равно лучше, чем быть матроной.

Бернардо ждал меня, скрестив на груди руки. Он стоял рядом со «Спайдером» (как я потом узнаю, взятым напрокат специально для этого случая), на его лице застыла широкая улыбка.

– Отлично выглядишь, – сказал он, подходя ко мне и целуя меня в щеку.

Он открыл дверцу с моей стороны и закрыл ее, когда я села, после чего резко тронул с места.

Мы приехали в модный бар на последнем этаже небоскреба, из окон которого открывается вид на весь Милан. Я даже не знала, что в городе есть такие места. Официант протянул нам меню на глянцевой бумаге, в котором были указаны коктейли со странными названиями: «Девять с половиной недель», «Секс на втором свидании», «Очень старый медведь», «Нимфоманка» или «Полярный круг». К сожалению (или к счастью), мне не пришлось произносить ни одного из этих названий вслух: Бернардо сделал заказ за меня.

– Два Love Is in the Air[62] и немного льда, – решительно сказал он официанту.

Он уверял меня, что этот коктейль просто великолепен и выбирал он его не по названию. Я не понимала, шутка это или нет, но на всякий случай посмеялась. И только потом поняла, что он не шутит. Слова «немного льда» вызвали у меня беспокойство.

Весь вечер Бернардо проявлял заботу. Он просил официанта принести еще одну мисочку арахиса со вкусом васаби, так как заметил, что он мне «очень нравится» (минута рассеянности, и я прикончила все орешки, даже не оставив ему попробовать), он спрашивал, не хочу ли я выпить стакан воды, чтобы не подавиться, не обращал внимания на то, что у меня до сих пор нет постоянной работы, не задавал излишне много личных вопросов, например о моем брате.

Я сообщила, что мне нужно в уборную, грациозно встала и, слегка пошатываясь на каблуках, направилась в конец зала.

В застекленной ванной комнате пахло ванилью, я мыла руки и смотрела на расстилающийся до самого горизонта город. Здесь для вытирания можно было взять маленькое хлопковое полотенце, которое после использования нужно бросить в плетеную корзину.

У Бернардо есть голова на плечах, он волонтерит в «Каритас»[63] и ради спасения бабушки совершает взносы «пять с тысячи»[64] в ассоциацию по изучению болезни Альцгеймера, он умный и внимательный и точно нравится моим родителям. Да, он не понимает моих шуток, обнажает зубы, когда смеется, наверняка через несколько лет у него вырастет живот, к тому же он немного скучный. Но ведь идеальных не бывает. У меня, например, полно недостатков, но он все равно пригласил меня на свидание и привел в такое прекрасное место.

Но если все настолько замечательно, то почему мне так до странности некомфортно? В глубине души я чувствую, что тетя Вивьен бы его не одобрила. Вот почему. Все дело в том, что это не всепоглощающая, невозможная любовь, а спокойные, ровные отношения.

Пока Бернардо оплачивал счет, я, сидя за столом, опять смотрела на освещенный город. Каждая точка света – это окно в мир, который мог бы стать моим. Интересно, каково бы это было? Внутрь меня закралось знакомое чувство: я здесь, и вместе с тем меня здесь нет, я счастлива и несчастна. Я делаю выбор, но в процессе выбора отказываюсь от всего остального.

Когда Бернардо вернулся, мне удалось вернуть прежнее расположение духа. Настрой человека, который легко относится к жизни. Настрой, за который он меня выбрал и который я в тот момент научилась симулировать. Я симулирую саму себя.

Я подбираю вилкой оставшиеся на тарелке крошки морковного пирога. Как им удалось создать такую легкую глазурь? Они не добавляли туда сливочное масло? Только яичные белки и сахарная пудра?

Одетта не может раскрыть мне рецепт, но хочет познакомить меня с Эллой и Йоландой. Прежде чем я успеваю отказаться, она тащит меня к стойке. Близняшки рассказывают, что переехали в Париж из Норвегии. Проработав несколько лет в чужих кондитерских, они решили открыть собственную.

– Заведение в международном стиле для чествования ошибок, – говорит одна из них.

– «Чествование ошибок», мне нравится.

– Это было довольно рискованно, но все же сработало.

Может, это скачок глюкозы в крови, но мне вдруг кажется, что все идет именно так, как и должно. Даже если это не мой выбор.

Через несколько часов я встречусь с Леонардом Коэном. С Леонардом Коэном!

И с тетей.

26

Бен собирается в дорогу. За плечами у него огромный рюкзак. Он поедет автостопом до Марселя, где сядет на круизный лайнер. Он обещает, что скоро вернется.

На ум приходят фильмы, где старший сын уходит на войну. Может, потому, что Бен не очень-то и хочет отправляться в путь? Кажется, что, как солдаты-срочники, он реагирует на приказ: только в его случае это не повестка, а необходимость уехать.

Юлия смотрит на него с грустью, и она права: Бену действительно следовало бы остаться.

У входа в книжный магазин Виктор откупоривает бутылку розового вина и наполняет пластиковые стаканчики.

– Надо это отпраздновать, – рассуждает он. – Если отпраздновать, то все будет хорошо. Это всего лишь путешествие.

Юлия не поднимает бокала, но, когда Бен запевает песню Эдит Пиаф, она тихонько присоединяется. И вдруг нас всех будто обнимает странное чувство, словно мы уже пьяные, глупые и мудрые одновременно, поющие, что видим жизнь в розовом цвете.

Я отказалась от всего: от дома, от родителей, от офиса, от Бернардо и от своего будущего, но при этом не забыла страх, чувство потери и грусть. Внутри меня образовалась пустота: помимо чувства незавершенности, возможно, она приносит мне и ощущение легкости. Я осознала, что счастье не имеет ничего общего с приобретением, а, наоборот, предполагает потери.

Мы остаемся на месте и в какой-то необъяснимой эйфории поем во весь голос, хотя до вечера еще далеко.

Кажется, только сейчас я начинаю понимать, что такое жизнь.

– Деньги имеют дурную привычку исчезать, если не следить за ними…

Я говорила Виктору, что на моей кредитной карточке осталось всего сто евро, когда наш разговор прервал Леонард Коэн. Он стоит передо мной, на голове темная шляпа, у него подвижные, глубоко посаженные глаза. Леонард Коэн! Здесь, на пороге библиотеки, где мы с Виктором только что закончили подготовку к ужину. Он обращается ко мне.

– Со мной тоже так было, – говорит он хриплым голосом. – Я отправился в путешествие, а когда вернулся, у меня ничего не осталось.

– Тебя ограбили? – спрашивает Виктор.

– Да, мой менеджер. Но знаете что? Это принесло в мою жизнь много хорошего. Но, конечно, я не буду рекомендовать это в качестве упражнения для развития духовных качеств. – Он смеется и поворачивается к высокой и привлекательной женщине, стоящей позади него, которую я сначала не заметила. – Анджани, – представляет он ее.

Женщина улыбается.

Виктор приглашает их в библиотеку, наполняет бокалы.

– Можно задать тебе вопрос? – Он набирается смелости.

– Для этого я и пришел, – отвечает Коэн, и это не шутка.

– Помимо музыки, ты любил писать романы и стихи. Как ты решил, какой именно путь выбрать?

Мы вчетвером садимся за небольшой круглый стол в центре комнаты.

Коэн рассказывает, что его отец умер, когда он был еще совсем молод, и это облегчило ему путь: он больше не должен был быть «кем-то». Он и его друзья жили в центре Монреаля, играли на гитаре, писали стихи, пытались соблазнять девушек, пили. В глазах других людей они не представляли никакой ценности, и некоторые не смогли этого пережить. Наркотики, самоубийства… Они сломались. Но самому Коэну это было необходимо: он был свободен и раскрывал свои способности, как хотел сам.

Он делает большой глоток из своего бокала и смотрит на Анджани.

– Видите ли, – продолжает он, – я вообще не верю в талант. В Японии, например, никто не считает, что нужно обязательно быть талантливым. Если тебе есть что сказать, ты должен это сделать – и точка.

«Да, но не все такие, как ты», – хочется мне ему возразить.

– Талант – это заговор мертвых, направленный на уничтожение возможностей для ныне живущих. Мы думаем, что не в состоянии совершить определенные вещи. Но это как в случае с Баннистером[65], который пробежал милю меньше чем за четыре минуты. Пока он не установил свой рекорд, никто не верил, что это возможно. Но как только ему удалось преодолеть табу, за ним последовали другие. А все дело в том, что это была не физическая проблема, а психологическая. – Музыкант постукивает указательным пальцем по лбу.

– Мы думаем, что неспособны на определенный поступок лишь потому, что есть люди, которые хотят, чтобы мы так думали.

Я подливаю ему в бокал, но он почти сразу меня останавливает:

– Я уже старый, налей еще Анджани.

Но она также вежливо отказывается.

– Я сделал выбор в пользу музыки, – объясняет Коэн, – потому что она способна мгновенно на меня влиять, отвлекая от боли или гнева. Когда тебе хорошо, ты не должен пренебрегать этим чувством, счастье выпрыгивает, как пробка из воды. Оно струится из глаз, прорывается сквозь поры на коже. Если однажды ты научился быть счастливым, как можно от этого отказаться? Нет в жизни таких причин, которые могли бы заставить тебя это сделать. Быть счастливым – это справедливо, потому что только так ты сможешь быть полезен другим.

Мне бы хотелось, чтобы он говорил вечно. Взгляд Виктора тоже смягчился, он собирается задать еще вопрос, но тут в комнату заходит Сильвия с небольшой группой гостей. Мы с Виктором предлагаем каждому бокал вина.

– Как мило вы здесь все устроили, – благодарно говорит Сильвия, а затем шепчет мне, чтобы я спустилась вниз и забрала заказанную в индийском ресторане еду, разложила по сервировочным блюдам, которые следует взять в квартире ее отца, и принесла все к столу.

Я бегу вниз по лестнице. Мужчина с длинными черными усами, одетый в панджаби, похожий на кафтан моей тети, вручает мне два огромных белых пакета, садится на скутер и исчезает в ночи. Мне подумалось, что тетя Вивьен может появиться в любой момент. Я выглядываю на улицу, смотрю по сторонам, но ее пока не видать.

Я бегу наверх, чтобы приготовить блюда к подаче. Мой оптимизм испаряется, как только я вхожу в квартиру Джорджа и вижу Юлию, сидящую на полу в слезах.

– Что случилось? – спрашиваю я ее. – Ты уже поела?

Она отвечает, что поела, но не встает с пола и не смотрит мне в глаза. Явно врет.

– Хочешь еще что-нибудь? – спрашиваю я, поднимая пакеты с едой. – Мне нужно все разложить по тарелкам.

Юлия вытирает глаза рукавом платья баклажанового цвета, встает и берет из моих рук несколько пакетов.

– Я помогу тебе, – говорит она.

Юлия такая худая, что платье, кажется, стоит само по себе. Она открывает дверцы шкафчиков над плитой, находит пять мисок и несколько разномастных тарелок. Мы перекладываем в них индийские блюда. Я наблюдаю, как равнодушно она смотрит на карри, – не понимаю, как ей удается сдерживаться, лично я бы съела все прямо из алюминиевых контейнеров.

– Пойдем с нами? – приглашаю я, стараясь не обращать внимания на чувство голода.

– Я хочу побыть наедине с Ноа, – отвечает Юлия. – Но все равно спасибо.

Кто может понять ее лучше, чем я? Здесь очень сложно побыть в одиночестве, а тут такая возможность. Я оставляю ей тарелку риса с бирьяни, предварительно взяв с нее слово, что она спустится вниз и позовет меня, если ей что-то понадобится, после чего спускаюсь сама.

В библиотеке собралось около двадцати человек, но Вивьен среди них нет. Я расставляю тарелки на столе, который мы накрыли сине-зеленой полосатой скатертью.

Время от времени я бросаю взгляд в окно, в сторону входа в магазин. «Если бы случилось что-то серьезное, – говорю я себе, – тетя бы наверняка позвонила». Или нет? Я подскакиваю каждый раз, когда в комнате появляется новый гость или на улице мелькает тень. Но она не приходит, она все не приходит.

Гнев поднимается во мне, как сливки при взбивании. Чтобы выпустить пар, я хватаю одноразовый нож и втыкаю в упругое пряное мясо цыпленка тандури, пронзая его насквозь. Баклажаны байнган бхарта разлетаются по скатерти. Я бушую, пока не успокаиваюсь, после чего оглядываюсь по сторонам. К счастью, меня никто не видел. Я убираю за собой, пока гости ничего не заметили. Просто чудо, что мне удалось досидеть до конца ужина и не выставить себя на посмешище. Я понимаю, что Коэн собирается уходить, и набираюсь смелости, чтобы остановить его.

– Могу я попросить вас об одолжении? – решаюсь я, протягивая ему бумажную салфетку, которую взяла со шведского стола, одну из немногих, уцелевших во время поножовщины при разделывании тандури.

Коэн одаривает меня своей особенной улыбкой.

– Не могли бы вы подписать ее для моей тети? Она не смогла прийти из-за непредвиденных обстоятельств.

Он с радостью соглашается и выжидательно на меня смотрит.

– Ее зовут Вивьен, – поясняю я. – Она всю жизнь была вашей поклонницей. Я не видела ее много лет, а сейчас приехала к ней.

Я протягиваю ему ручку, он смотрит на салфетку. «Для Вивьен, – пишет он, – которая, как мне кажется, заслуживает песни».

Он надевает шляпу и исчезает за порогом, держа за руку Анджани. Я подбегаю к окну и наблюдаю, как они уходят в парижскую ночь.

Мне так о многом хотелось бы его спросить. Если бы он только смог уменьшиться и все время находиться со мной, как какой-нибудь говорящий сверчок версии дзен. Я познакомилась с Леонардом Коэном. У меня есть записка, написанная его собственной рукой для моей тети.

– Пойдем подышим воздухом, – говорит Виктор, вытаскивая меня на улицу. Я понимаю, что он пытается поднять мне настроение.

Мы спускаемся к Сене вместе с Колетт, но на обычном месте нет ни Джона, ни Хиллари.

Мы идем по набережной, и я размышляю о том, что же придает ночному Парижу такой романтический ореол: свет фонарей, отражающийся в воде, играющий на мостах и булыжниках улиц, по которым мы ступаем; музыка аккордеона, которая слышна вдали или просто нам чудится; устремленный в небо шпиль Нотр-Дама, этот запах и память о Революции.

Виктор рассказывает мне о своем детстве, о том, как летом они ездили на север, в Норвегию. У них был маленький деревянный домик красного цвета посреди леса, прямо у озера, где они ловили рыбу. Этот дом был всегда полон гостей, и именно с этим местом связаны его самые теплые воспоминания. Там даже его отец на время становился просто папой.

Но несколько лет назад, под предлогом того, что все равно туда больше никто не ездит, отец продал дом, даже не спросив совета. Именно продажа этого дома положила начало его скитаниям. Не стало места, куда он может вернуться. Так Виктор потерял ощущение собственной принадлежности и желание к чему-то стремиться. Он работал в Швеции на фабрике по производству мороженого, сушильщиком вяленой рыбы в Норвегии, уборщиком в парке развлечений. И жил с ощущением, что вроде всегда всем доволен, но не в полной мере.

– А может быть, я просто боюсь, что не найду больше ничего путного, и поэтому не возвращаюсь в Копенгаген.

Мы сидим на каменной скамейке, Колетт, виляя хвостом, обнюхивает стену. Я вспоминаю тот январь, когда моя тетя решила поехать на море. Море красивее всего зимой, утверждала она. Шел 1995 год, бабушке Ренате становилось все хуже, но на рассвете мы все-таки сели в поезд до Генуи. Мы должны были вернуться в тот же вечер, и тогда все было бы не так плохо. О своей матери Вивьен всегда говорила мало, а с тех пор, как та заболела, она вообще о ней не вспоминала. С бабушкой у меня отношения тоже не сложились: она жила исключительно ради моего отца. «Марчелло, Марчелло», – твердила она тысячу раз в день, как молитву. Ей не было дела ни до ее дочери Вивьен, ни до меня, ее единственной внучки.

«Время от времени нужно все оставлять позади, смотреть на мир новыми глазами и, сделавшись лучше, возвращаться домой», – говорила мне тетя, пока мы сидели лицом друг к другу в идущем вдоль моря поезде.

Бирюзовая вода слегка рябила, солнце заливало своим светом разноцветные домики, прилепившиеся к обрывистому берегу. Казалось, наступило лето. Я не могла понять истинного смысла этого утверждения, мне было четырнадцать лет, оставлять позади мне было нечего, да и откуда мне было знать, стану ли я лучше по возвращении? У меня было ощущение, что мы просто путешествуем.

У тети был период романтизма: она читала Байрона, Китса и Шелли, слушала Шуберта, восхищалась картинами Фридриха и пела дифирамбы дикой стихийной природе. Поэтому мы и поехали в Сан-Теренцо: посмотреть на зимнее море и на виллу Маньи, где останавливался Шелли.

Мы сидели на низкой ограде с куском фокаччи[66] и смотрели на белоснежную виллу, которая когда-то выходила на пляж, а теперь – на набережную. Открытая всем ветрам, с двумя этажами и большой террасой, она напоминала мне песочный замок.

– Мои мечты принадлежали только мне, – сказала Вивьен. – Я никогда никого за них не винила; они были моим убежищем, когда я злилась, и величайшим удовольствием, когда я чувствовала себя свободной.

Солнце грело так сильно, что мы сняли куртки.

– Я влюбилась, – неожиданно призналась тетя, – но он любит другую.

В ее жизни так происходило всегда. Качание из стороны в сторону, с одной стороны – мужчины, которые любят ее, но она не может ответить им взаимностью, а с другой – мужчины, которых любит она, но любовь эта остается без ответа.

– Может быть, истинный смысл любви заключается именно в ее безответности, – сказала я. Мне казалось, эта фраза может ей понравиться.

И в самом деле, ее лицо осветилось.

– Ты правда так думаешь, Олива?

Да, правда. С недавних пор я встречалась с парнем, которого моя мама называла панкабестией, но не могла утверждать, что разделяю его влечение. Я понимала, что его чувства сильнее, чем мои, и сомневалась, что когда-нибудь смогу испытать нечто подобное. Я сжимала ее руку в своих. Я искренне не понимала, как можно ее не любить.

– Но в этом мире есть много вещей, которые меня успокаивают, – воскликнула тетя, просветлев. – Литература, фламинго, сладости, море… Природа лечит все.

Она вскочила, заметив двух мужчин, швартующих небольшую лодку к причалу. Тетя побежала к ним, они стали что-то обсуждать, но я не могла разобрать ни слова. Когда я подошла к ней, она ликующе сообщила:

– Нас забирают.

Я не успела спросить, куда именно, как один из мужчин уже протянул мне навощенную солью штормовку, другую, такую же, – тете, и мы отплыли.

С нависающих над морем скал на нас смотрели разноцветные виллы в окружении зеленых садов. Меня обдувал липкий соленый ветер, солнце светило в глаза, отражаясь от волн.

Лодка остановилась в небольшой бухте. На берегу располагалось старинное аббатство Сан-Фруттуозо. Сбросив якорь, матросы достали что-то вроде большого конуса с ручкой и линзами на каждом конце и передали его тете, которая погрузила большую линзу в воду. Это батископ, объяснили они мне. Тетя долго стояла в своей штормовке, согнув спину, то и дело меняя позу и не говоря при этом ни слова.

– Загляни туда! – вдруг воскликнула она, радостно поднимаясь и протягивая мне странный предмет. – Я тебе ничего говорить не буду, просто посмотри сама!

Я опустила батископ в море и приникла глазом к маленькой линзе. Среди отблесков света и косяков рыб ко мне тянулись две огромные каменные руки. Я вздрогнула. На дне стояла огромная статуя, покрытая мхом, и воздевала руки к небу.

– «Христос из бездны»[67], – сказала тетя, когда я села на место, практически ослепленная брызгами соленой воды.

– А можно мы сойдем на берег? – спросила она у матросов.

«Христос из бездны». Необъятный. Пугающий, но в то же время безмерно доброжелательный. Видение, которое я никогда не забуду и которое будет являться мне во снах снова и снова.

Мы сидели на пляже напротив аббатства и смотрели на море.

– Если ты однажды почувствуешь себя потерянной, – неожиданно произнесла тетя, – просто ищи прекрасное в природе, только тогда ты сможешь восстановить равновесие и найти смысл существования в этом мире. Природа уже таит в себе все ответы. Мы сами и есть природа. Мы совершенны, но даже не подозреваем об этом.

Я спросила ее, зачем она привезла меня посмотреть на Христа. Она была здесь с Петером, когда ей было семнадцать лет, но не смогла разглядеть статую за неимением батископа. Петер, ее первая любовь, был немцем, но потом она уехала в Париж, и они потеряли друг друга из виду. Вторая причина проста: какой бы ни была твоя вера, главным принципом остается безусловная любовь, любовь без всяких ожиданий, когда ты ни к чему не принуждаешь и не удерживаешь любой ценой. Христос – символ этой любви, он поможет нам пробудить ее в себе и осознать. Мы имеем право быть самими собой, но вместе с тем мы должны предоставлять эту свободу другим.

Я думала о родителях, о судьбе, которую они представляли для своей единственной дочери, я думала о брате. Если бы он все еще был с нами, родители не остались бы одни, когда я уезжала с тетей, у меня был бы шанс стать актрисой, я могла бы совершать ошибки, если бы этого пожелала, могла бы готовить и есть столько сладостей, сколько захочу, толстеть, не выходить замуж и закончить свои дни в доме, населенном кошками. Я ненавидела брата за то, что я здесь, в бухте Сан-Фруттуозо, хотя мне следовало быть дома. Из-за него страдали мои родители и, кажется, любили меня чуть меньше. А еще я ненавидела свою тетю. Она увезла меня к морю, нарушив равновесие, которого я с таким трудом достигала. Она переворачивает мою жизнь с ног на голову и уезжает. Как всегда.

Вернувшись в Сан-Теренцо, мы поняли, что опоздали на последний поезд в Милан. Мы переночевали в небольшом пансионе. Мы не знали, что бабушка Рената только что скончалась. Что мой отец узнал что-то ужасное о моей тете. Что это наша последняя поездка.

– Испытывать ненависть вполне нормально, – говорит мне Виктор.

Он смотрит на меня с волнением. Я понимаю, что выложила ему все.

– Вовсе нет, – отвечаю я.

Я знаю, что это ненормально и что этого делать не стоит. К тому же у меня нет для этого никаких оснований. Если бы только я могла быть довольной своей жизнью и перестала постоянно думать о том, что все могло быть иначе.

– Тебе страшно возвращаться, – отвечаю я, – а я с тех пор боюсь уезжать. Боюсь, что в мое отсутствие дома может произойти что-то страшное и я не смогу ничего исправить.

Виктор подходит ко мне ближе.

– Я сразу подумал, что у нас много общего.

Я украдкой смотрю на свое кольцо.

– И ты был прав?

Вода Сены рябит от ночного ветра. На набережной только мы одни.

– Похоже на то, хоть ты и выглядела как стюардесса.

Я слегка толкаю Виктора в плечо, он поднимается с намерением увильнуть, я устремляюсь за ним. Вдруг он поворачивается, и мы оказываемся так близко, что наши губы вот-вот соприкоснутся. Начинается мелкий дождь, который лишь слегка мочит нас. Я предательски натягиваю берет ему на лицо и спасаюсь бегством.

«Уходи, – сказала мне мама. –

Уходи отсюда».

Мне было мучительно стыдно

И я была свободна.

Пятница

27

– Знаешь, что я подумал? – небрежно бросает Виктор. Мы пьем кофе в квартире Джорджа. – Неплохо бы нам съездить в Камарг и посмотреть на фламинго.

Я как-то видела Камарг в документальном фильме – это было прекрасно и чем-то напоминало Южную Америку. Там обитали белые лошади и быки, фламинго, цапли и разнообразные птицы, летающие над полями и солончаками.

Отправиться в путешествие с приключениями тоже значится в списке моих желаний.

– Ты с ума сошел? – отвечаю я Виктору. – Мне нужно ехать домой.

Но Виктор настаивает, утверждая, что мы можем поехать автостопом из южной части города, поймав попутную машину у Триумфальной арки. Надо найти возможность добраться до Лиона или его окрестностей, а уже там взять попутку до Камарга. Виктор не раз путешествовал автостопом. По его словам, мы можем остановиться в «Мас де Мария» – гостинице в Сен-Мари-де-ла-Мер[68], где работает парень, с которым он познакомился здесь, в книжной лавке. Он обязательно нас у себя примет.

– Олива?

В квартиру заходит Сильвия Уитмен в сопровождении Колетт, которая радостно прыгает вокруг меня и виляет хвостом.

Я улыбаюсь: благодаря ей я чувствую себя членом семьи.

– Недавно звонила твоя тетя, – сообщает Сильвия, проводя рукой по светлым кудрям. – Она сожалеет, что не смогла прийти вчера вечером, но передает тебе послание. – Сильвия достает из кармана клетчатого платья листок бумаги и читает: «По всей вероятности, Джонни Дойл сделал ставку на самого себя через подставное лицо. Несмотря на то что фаворитом является Безудержная Страсть, победу одержит Ванильная Мечта».

Она протягивает мне записку.

– Имеется в виду Лоншан[69]. В кассе лежат билеты на твое имя.

– На мое имя? – спрашиваю я слабеющим голосом.

– Тебе идут распущенные волосы, – заявляет Сильвия.

Дотронувшись до затылка, я понимаю, что забыла прицепить заколку.

– Ты выглядишь совсем по-другому, – добавляет Сильвия, берет со стола книгу и спускается вниз.

Но почему Вивьен не попросила меня к телефону? Почему она постоянно оставляет мне странные указания и не приходит сама?

Я верчу в руках ее записку.

– Джон у нас эксперт по скачкам, – говорит Виктор. – Надо попросить его расшифровать послание. Кстати, я обещал ему новую книгу.

Я увожу Колетт вниз и жду, пока спустятся Виктор и Юлия. Но только я выхожу за дверь, раздается телефонный звонок. Звонят из офиса, и я узнаю собственный добавочный номер.

– Олива? – спрашивает женский голос. По всей вероятности, это Мара.

Что она делает за моим письменным столом? Она уже открыла ящики и нашла мои все еще запакованные книги по похудению? И крошки от арахиса в кокосовой глазури, которые я не успела убрать?

Колетт тянет меня к фонтану, я следую за ней, а в это время Мара объясняет, что для получения доступа к электронной почте ей нужен пароль от моего аккаунта. К моей электронной почте? Чтобы она обнаружила мою подписку на рассылку новостей сайта «Симпатичные священники. Обаяние рясы»?

– Да, к электронной почте. Чтобы все держать под контролем, раз уж я тебя замещаю.

– Замещаешь?

– Я имею в виду… пока ты не вернешься.

Я натягиваю поводок слишком сильно. Колетт взвизгивает, и я глажу ее, чтобы успокоить.

Стараясь поддерживать любезный тон, я отвечаю Маре, что прекрасно могу работать и отсюда. Она просит меня не беспокоиться и наслаждаться отпуском. Я уточняю, что у меня не отпуск.

– Я так понимаю, ты в Париже.

Мара передает кому-то трубку. Это Вероника. Поскольку в интересах компании Мара выполняет мои функции, объясняет моя наставница, ей необходим доступ ко всем ресурсам. События развиваются быстро, постоянно общаться посредством писем невозможно, и ей очень жаль. Мой телефон пищит – это аккумулятор, я забыла его зарядить.

Я вынуждена назвать свой пароль. Прощаюсь, стараясь не подать виду, что чувствую себя обкраденной. Да, обкраденной, не хватает только пистолета. Меня лишили работы, потраченного времени и увлечения симпатичными священниками.

Но Виктор и Юлия уже идут мне навстречу, Колетт виляет хвостом. Еще один день мы проведем вместе.

– Если Ванильная Мечта и Безудержная Страсть – кобылы из одной конюшни, – говорит Джон, – то махинации вполне могут иметь под собой основания. Твоя тетя делала крупные ставки, когда мы ходили на ипподром вместе. Однажды она поставила на кон арендную плату за месяц.

– Так ты пойдешь с нами? – спрашиваю я его.

– Знаете, что говорила Мелани? Если для того, чтобы почувствовать вкус к чему-либо, приходится делать на это ставки, значит, оно того не стоит.

– В этом есть своя логика, – замечает Юлия.

– Логика тут совсем ни при чем. Она просто не хотела, чтобы я проигрывал, вот и все. Хотя по-вашему, конечно, нужно всегда поступать как Хемингуэй.

– Это Вивьен виновата.

Джон бросает на нас один из своих многообещающих взглядов.

– Чуть не забыл. – Виктор передает ему «Галаад», роман Мэрилин Робинсон.

– О, спасибо, Виктор. – Джон кладет книгу в карман пиджака. – Черт возьми! Вы похожи на трех рыбок в аквариуме, только посмотрите на себя. Вам никогда не справиться самостоятельно.

– Будем считать, что это значит «да»? – спрашиваю я.

– Надеюсь, ты не собираешься идти на ипподром в таком виде? – Джон разглядывает джинсы и блузку, которые мне пришлось надеть за неимением лучшего. – Для посетителей Лоншан есть специальный дресс-код, – продолжает он. – Придется сделать пит-стоп в одном известном мне месте. – Джон поворачивается к Хиллари: – Ты не могла бы приглядеть за нашими вещами, дорогая? Только смотри в оба.

Хиллари кивает и машет на прощание рукой.

Есть туристы, есть парижане, а есть мы.

Мы в Париже, но мы не местные. Мы не ищем глазами Эйфелеву башню, не ходим в Центр Помпиду, не совершаем покупки на Елисейских Полях. Наш Париж – это Париж, в котором есть кофейни, ночные набережные, лавки и вино за один евро тридцать центов. Мы движемся по другому городу, и нас волнуют совсем иные проблемы. Наше время вписывается в промежутки чужих мгновений. Мы здесь чужие, но тем не менее город принадлежит нам.

Чтобы укрыться от толпы, которая в этот час уже заполонила мощеные улицы, мы обходим Нотр-Дам сзади. Именно там мы с Виктором оставляли свои велосипеды на обратном пути с Пер-Лашез. Я нахожусь в Париже меньше недели, но у меня уже появились связанные с ним воспоминания.

Чтобы попасть на правый берег, нужно пересечь остров Сен-Луи и перейти по двум мостам. Я не могу поверить, пока не убеждаюсь в этом сама: мои страхи исчезли.

Мы идем мимо церкви Сен-Жерве, проходим по улице Вьель-дю-Тампль, сворачиваем на улицу Розье и наконец останавливаемся у небольшого винтажного магазинчика.

Джон удовлетворенно поворачивается к нам.

– Теперь мы повеселимся на славу!

28

Кто бы ни был хозяином этого магазина, его представления о моде прямо противоположны маминым. Платья, пальто, жилеты, туфли, сапоги, сумки и шляпы, само собой, не разложены по цветам, не расставлены по порядку на полках (в немалой степени из-за отсутствия таковых) и не развешаны для создания радующих глаз сочетаний. Вещи навалены повсюду, как на базаре, а прилавки заполнены настолько, что вместе с одним извлеченным из груды платьем выпадает десяток. Здесь нет ароматизатора с запахом хлопка, и в воздухе ощущается лишь затхлость.

На самом видном месте лежит куча очень старых дубленок и бесчисленные пары джинсов Levi’s 501. Неподалеку рядами стоят ботинки в стиле Мэри Поппинс (именно о таких я и мечтала!), каждая пара скреплена эластичной лентой.

Это не шопинг, а настоящий поиск сокровищ.

Поскольку примерочная кабина отсутствует, я надеваю клетчатое платье прямо поверх брюк и блузки. Оно заужено в талии, доходит до середины голени, как у Сильвии, и стоит всего пять евро. Хоть платье и не моего размера, оно неожиданно приходится мне впору. Неужели я похудела? Я выбираю еще одно – на этот раз в цветочек, с пуговицами спереди. Платье сидит на мне идеально.

– Наконец-то немного шарма, дорогая, – одобрительно кивает Джон.

Он тоже приоделся: на нем ковбойская шляпа, жилет в стиле семидесятых в мелкий горчично-желтый горошек на фиолетовом фоне, а на ногах изрядно поношенные ботинки.

– Отлично выглядишь, – говорю я ему.

– Плевать я хотел на Джона Уэйна[70].

Я держу платья перед собой.

– Какое из них, что скажешь?

– Думаю, надо брать оба.

Оба? Отлично. Перед отъездом я оставлю их Юлии.

Виктор выбрал голубую рубашку с маленькими звездочками и шляпу в стиле Хамфри Богарта[71].

Юлии ничего не нужно: она уже нарядилась в подаренное Сильвией длинное плиссированное платье, которое ей очень к лицу. Она помогает мне найти обувь по размеру. Ботинки в стиле Мэри Поппинс имеют весьма потрепанный вид, от них исходит не слишком приятный запах, тем не менее я непременно желаю их приобрести.

В висящем на стене зеркале мы видим свое отражение. Мы похожи на банду преступников, которых вот-вот поймают.

– Идеально, – заявляет Джон.

Счет составляет шестьдесят шесть евро. Чтобы скорее избавиться от нашего присутствия, хозяйка готова снизить цену до шестидесяти. Я оплачиваю наши покупки, потратив половину своего состояния.

Я выхожу из магазина в клетчатом платье и ботильонах, остальные покупки несу в пакете. Я ощущаю себя точь-в-точь как в те дни, когда бродила по миланским улицам с тетей.

– Надо бы еще купить продукты для пикника, – говорит Джон, сделав глоток из фляги, которую держит в кармане рубашки. – Следуйте за мной.

Мы быстрым шагом доходим до конца улицы. Джон сверяется с картой у станции метро «Ришар-Ленуар», сворачивает на какую-то улочку и наконец заходит в переулок.

Мы останавливаемся у обшарпанного супермаркета.

Берем три бутылки по евро тридцать, два багета по бросовой цене, мягкий сыр с истекающим сроком годности, вареную ветчину по акции и клубнику со скидкой.

Чтобы попасть в метро, мы перепрыгиваем через турникет. Прыгает даже Джон с его больной ногой, и я отвожу взгляд.

Ипподром представляет собой бетонное сооружение в окружении яркой зелени, заполненное нарядно одетыми людьми в соломенных шляпах.

– Посмотрите туда, – Джон указывает на огороженную территорию. – Это круг, там проходит смотр лошадей перед забегом. Скоро приедут жокеи. А вот и они! Видите? Те, что в разноцветных жилетах. Сначала они обсуждают стратегию с тренером лошади, а затем садятся в седло, таким образом публика сможет по достоинству оценить аллюр.

Чтобы удобнее наблюдать за зрелищем, мы подходим ближе.

– Ждите здесь, я пойду разведаю обстановку, – заключает Джон.

Я оглядываюсь по сторонам в надежде увидеть тетю, хоть уже и догадываюсь, что она опять не придет. Жокеи гарцуют по кругу верхом на вышагивающих тихим ходом скакунах, некоторые из них выглядят озабоченно.

– Наш заезд называется «Награда судьбы», – сообщает Джон. – По счету он шестой, так что у нас в запасе есть целый час. Кобылы-трехлетки, одна миля. У Ванильной Мечты в резерве имеются три заезда, но нет ни одной победы и ни одного призового места, к тому же она никогда не принимала участия в скачках в Лоншан. За нее дают двадцать.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Ставишь один и в случае выигрыша получаешь двадцать.

Вместе с Ванильной Мечтой в забеге участвуют фаворит состязания по кличке Безудержная Страсть (из той же конюшни), коэффициент на победу – 1,74; Вся Жизнь Игра (коэффициент – 2,30); Офис (коэффициент – 3,50) и еще пара кобыл с низкими коэффициентами. Ванильная Мечта находится в проигрышной позиции, в этом нет никаких сомнений. Хотя, по собранным Джоном слухам, это лошадь с характером, кроме того, она хорошо освоила собранный галоп.

– К тому же, как говорится, последние будут первыми, – заключает он. – И знаете почему? Потому что у них больше времени для разбега. – Джон усмехается, поправляя свою ковбойскую шляпу. – У Вивьен свои информаторы, и ее слова не лишены логики: нередко бывает, что жокей ставит на себя через посредников.

– И что из этого следует? – спрашивает Юлия.

Джон выдерживает эффектную паузу.

– Следует то, что вопреки прогнозам мы поставим всё на Мечту.

Виктор издает возбужденный возглас.

– А ты уверен, что она победит? – спрашиваю я, чувствуя прилив адреналина.

– Мы делаем ставки наперекор всякой логике, понимаете? – ликует Джон. – Ни в чем нельзя быть уверенным. В этом вся прелесть! – Он делает глоток из фляжки. – Ты доверяешь своей тете?

– Конечно же нет.

Но Джон уже приблизился к кассе. Присутствующие застыли, приковав взгляды к экранам или к своим билетам со ставками. На трибунах сидят отцы семейства с маленькими детьми и целые семьи в элегантных нарядах и больших головных уборах.

– Пятьдесят евро на Ванильную Мечту! – кричит Джон кассиру, пытаясь заглушить шум толпы.

– Что? Пятьдесят? – возмущаюсь я. – Да у меня и нет столько.

– Именно так и стоит играть! Надо ставить все.

Я пробую торговаться: десять. Джон ругается. Двадцать. Он закатывает глаза. Виктор и Юлия решают поставить по десять. Сорок. Это окончательное решение. Кассирша вручает нам билет со ставкой.

Сидя на траве, мы прикончили по полбагета с ветчиной и сыром и осушили две бутылки. Юлия заявляет, что если бы на прослушивании ее попросили прочитать стихотворение, то она процитировала бы Керуака: «Единственные люди для меня – это безумцы, те, кто безумен жить, безумен говорить, безумен быть спасенным, алчен до всего одновременно, кто никогда не зевнет, никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи…»[72]

Мне знаком этот отрывок. Где-то я его уже слышала. Когда-то он поразил меня, мне очень бы хотелось познакомиться с такими безумцами, с людьми, которые не говорят штампами, но, кроме тети Вивьен, с которой мы больше не общались, я, кажется, не знала ни одного такого человека. А сейчас?

Я нахожу забавным, что Юлия остановила свой выбор именно на Керуаке, ведь, по ее мнению, этот писатель отнял у нее Бена, но решаю не говорить ей об этом. Я пытаюсь легонько погладить ее живот. Хоть он еще и плоский, мы знаем, что там внутри уже есть душа, которая готовится к своему земному существованию. Юлия часто повторяет, что мы станем для Ноа большой семьей.

Солнце переместилось, и тень ушла от нас в сторону.

– Никто не хочет печенья с предсказаниями? – спрашиваю я, роясь в сумке.

Юлия не против, Виктор тоже.

– Только не переводи нам послания, если они будут такие же, как в прошлый раз, – советует он.

Я надеюсь, что сегодня дела пойдут лучше. Мы разворачиваем и разрываем обертки. «Удача, которую ты ищешь, находится в другом печенье». Юлия смеется, но говорит, что даже не подумает съесть еще одно. «Из большого сомнения рождается великое озарение». Виктору эта мысль понравилась, и он решает сохранить бумажку. Я открываю свое послание: «Все, что ты ищешь, находится внутри тебя. Остальное – в холодильнике». Как всегда, в точку.

Джон поднимает руку, призывая нас к молчанию. «Награда судьбы» вот-вот начнется.

Мы спешим к скаковой дорожке. Наконец объявляют выход Ванильной Мечты – кобылы темно-гнедой масти с белой звездой на лбу. Она элегантна, и у нее прекрасная поступь.

– Смотрите, – шепчет Джон, едва шевеля губами, – Безудержная Страсть припадает на одну ногу. Ну Вивьен, старая вешалка, верно она все просекла.

Однако при виде остальных участников забега он мрачнеет.

– Офис выглядит неплохо. А вот и Дойл, – он указывает на жокея в желтом жилете. – Это наш.

Дойл оказался стройным мужчиной небольшого роста, мускулистым, компактного телосложения. Он подходит к Ванильной Мечте и гладит ее по морде, тем временем беседуя с тренером. Жокей много раз кивает, задает несколько вопросов, выслушивает ответы, глядя в землю, после чего запрыгивает в седло. Кобыла позволяет проехать несколько кругов, а затем упирается и встает, отказываясь сдвинуться. Это не предвещает ничего хорошего… Но нам пора занимать места.

Мы садимся на трибуны с противоположной от стартовых боксов стороны, недалеко от финишной линии.

– Как только зайдут все лошади, боксы откроются, – объясняет нам Джон.

Некоторые жокеи пытаются схитрить и зайти последними, потому что лошади в боксах ведут себя неспокойно. Две или три кобылы уже стоят внутри, в то время как Ванильная Мечта и Безудержная Страсть еще бьют копытами, не желая вставать в позицию.

– Приготовьтесь, – объявляет Джон, – представление скоро начнется. – Он делает глоток из своей фляги.

Все лошади уже внутри, боксы открыты. Невероятно, но Ванильная Мечта сразу вырывается вперед.

– Давай, давай, давай! – кричит Джон.

Мы вторим ему и кричим хором.

– Вперед, Мечта, вперед!.. Ну, черт возьми! – орет Джон, видя, как Безудержная Страсть догоняет нашу кобылу и идет на обгон. Теперь Страсть, Мечта и Офис занимают лидирующие позиции, в то время как еще одна лошадь их догоняет.

– Вся Жизнь Игра, – горланит Джон, качая головой. – Она-то откуда взялась?!

Я не свожу глаз с Ванильной Мечты, сердце бьется в бешеном ритме. Кобылы мчатся галопом на полной скорости и заходят на ведущий к финишу поворот.

– Она на нос впереди, давай же! – кричит Джон. – Давай, какого черта! Беги!

Все более возбужденный голос из громкоговорителя становится совершенно невнятным. Безудержная Страсть замедляет ход, и Офис настигает ее, в то время как Вся Жизнь Игра наступает на пятки Ванильной Мечте.

– Последнее усилие! Ну же, давай! – кричит Джон. – Давай, давай же!

– Давай, Мечта! – кричу я вместе с ним.

Все четверо, мы стоим с поднятыми вверх кулаками, наклонившись вперед в едином порыве.

За мгновение до финиша Ванильная Мечта отрывается от конкурентов на несколько сантиметров, затем на голову. Это победа!

Ни одной победы раньше, ни одного призового места, ни даже надежды. Джон подбрасывает в воздух свою шляпу а-ля Джон Уэйн, и Виктор делает то же самое. Мы с Юлией обнимаем друг друга, прыгаем и кричим: «Ура, ура!» Солнце печет наши головы, энтузиазм зашкаливает. Мы – команда.

Выигрыш мы поделили поровну и теперь пьем купленное на эти деньги здесь же, на ипподроме, шампанское: это вкус победы.

Дорогая Оливия,

(пишет Большой Босс, как обычно, коверкая мое имя), я пытался дозвониться до тебя, но включился автоответчик. Я не знаю, в курсе ли ты насчет идеи Вероники относительно сотрудничества с туристическими агентствами, ориентированными на спортсменов и любителей природы. Это отличная задумка. (Идея Вероники? Это моя идея!)

В понедельник мы встречаемся с двумя агентствами, и я надеюсь уже на днях заключить с ними договор и незамедлительно приступить к работе. Мы не только станем первыми на локальном рынке – о нас узнают и за границей.

Я сообщаю тебе последние новости, потому что Вероника сказала, что ты немного пропала с радаров.

Поверь мне, я не хочу тебя расстраивать. Я просто хочу понять, как обстоят дела. Как тебе известно, скоро заканчивается твой контракт, и я хотел бы обсудить с тобой наши дальнейшие действия. Бюджет, к сожалению, как всегда, ограничен, и в некотором роде у нас связаны руки.

Перезвони мне, и мы все обсудим.

Руджеро Скальпо

Сидя на скамейке у книжного магазина, я пристально разглядываю фонтан. «У нас связаны руки(?), я не хочу тебя расстраивать(?)». Может быть, дело в шампанском или в избытке адреналина, но я нахожу в себе силы позвонить ему прямо сейчас.

Начальник отвечает после второго гудка. Он увлеченно объясняет мне, что это внутренняя оценка ситуации и она не имеет никакого отношения к моим заслугам. Это просто вопрос бюджета. «В настоящее время у меня действительно нет возможности взять в штат постоянного сотрудника».

– Как это? – спрашиваю я слабым голосом. Вероника уверяла меня в обратном.

Они могут перевести Мару с учебной стажировки на ученический договор, объясняет он, но не могут взять меня на постоянный контракт. Интересно, причиной тому являются симпатичные священники или все дело в крошках арахиса? Или это из-за того, что я всего лишь золотистый ретривер, а Мара – борзая, звезда собачьих бегов?

Нет. Внезапно меня озаряет, как на самом деле все обстоит: они избавляются от меня потому, что принятие меня в штат им обойдется дороже. Они просто заменяют меня Марой и берут на ее место стажера по учебной программе. Два человека по цене одного.

С Марой они ведут себя так же, как когда-то поступили со мной: вместо того чтобы взять на работу парня, который уже на тот момент работал, они предложили мне ученический договор, а Мару взяли на учебную стажировку. А с тем парнем они расстались, дав мне при этом понять, что он не справлялся с работой.

Но это была ложь.

Теперь я это ясно вижу: намерений брать меня в штат у них не было изначально. И Мару они тоже никогда не примут, как быстро бы она ни бегала.

Вот в такой компании я работала. Да, теперь я могу использовать прошедшее время. Компания, в которой я работала.

Жизнь утекает сквозь пальцы, как вода. Я смотрю, как она бежит, меняя форму, не в силах удержать ее.

Мы не говорили с Бернардо уже несколько дней. Я не звоню ему, ведь заведомо знаю, что именно он мне скажет. Что все это я заслужила сама.

Суббота

29

– А знаешь что? – говорит Виктор, захлопывая подаренную мной книгу. – Я хочу стать зоологом.

– Хорошая идея. – Я подтягиваюсь, чтобы сесть. Сон у меня этой ночью был крепким, но чувствую себя все равно разбитой. – Так и вижу тебя в шляпе исследователя, бродящим с биноклем по зарослям саванны.

– Знаменитые заросли саванны.

– Это я фигурально.

– Все революционные открытия сделаны именно такими парнями.

– Ну что, будем открываться? – спрашивает заспанная Юлия, заходя в библиотеку. – Я жду вас внизу, поторопитесь.

Виктор вскакивает на ноги.

Если бы я вдруг решила познакомить его с родителями, интересно, как прошла бы эта встреча? Он заявился бы к нам в берете и с расшнурованным ботинком? Принес бы он подарок или бутылку розового вина за евро тридцать? «А мои родители, нашли бы они с ним общий язык?» – спрашиваю я себя, собирая свое ложе и засовывая его в стенную нишу. Если бы еще месяц назад мне сказали, что мне это будет казаться нормальным, я ни за что бы не поверила.

Внизу ко мне подходит Юлия с газетной вырезкой.

– Это тебе!

Я читаю при проникающем через окно свете, а в это время Оушен и Виктор выдвигают стеллажи, и Юлия расставляет в них книги. Это статья о некоем Алехандро Ходоровски – кинорежиссере, драматурге, писателе, изобретателе психомагии. Там так и написано – психомагии. В эту субботу в кафе Le Téméraire[73], где он обычно бывает по средам, Ходоровски прочитает карты Таро двадцати двум счастливчикам. Двадцать два – это число старших арканов, уточняется в статье, поэтому Ходоровски не примет ни одним человеком больше. Обычно по средам кафе берут штурмом, сотни людей со всего мира собираются вокруг маэстро. Придется поработать локтями, заключают авторы, учитывая, что событие выпадает на выходные. В промежутке между статьей и краем страницы тетя Вивьен приписала: «Увидимся там чуть раньше».

– Здорово! – восклицает за моим плечом Виктор.

Я нахожусь здесь уже неделю, жду, когда появится тетя, и вот она приглашает меня к гадалке, к которой сама явно не собирается. Он считает, что это здорово?

– Ходоровски не гадалка, – замечает Виктор.

– В прошлом символы были частью общего языка, – вступает в разговор Оушен. – Считалось нормальным, что одно подразумевает другое, но в более глубоком смысле, причем реальность имела разные уровни интерпретации. Мы исключили символы из нашей жизни, и именно Юнг открыл их заново и ввел в свой психоанализ. Ходоровски принадлежит к этой школе. Он убежден, что возвращение символов в наше существование порождает магию.

Кажется, этого господина со странным именем здесь знают все, кроме меня.

– Представь себе фламинго, – убеждает меня Виктор. – Что они символизируют? Но не в принципе, а для тебя лично. Если ты это осознаешь, они могут стать проводниками бессознательного начала и изменить твою судьбу.

– А какое отношение к этому имеют карты Таро?

– Марсельское Таро – хранилище символов. Карты отражают наше сознание, и Ходоровски использует их для назначения психомагических действий. К примеру, ты чувствуешь, что находишься в тупике, сидишь на мели, не можешь найти свой путь, и вдруг тебе выпадает «Император». Ходоровски может сделать вывод, что проблема – в твоем отце, и это значит, что тебе следует учиться неподчинению и быть более конкретной и приземленной. Он заставит тебя взять две купюры по пятьдесят евро, приклеить их к подошвам ботинок и так ходить по городу каждое утро. И все в таком духе.

Ходить, наступая на сто евро? Никогда не слышала ничего более абсурдного.

– Так ты уже был у этого Ходоровски?

– Да, один раз сходил, но он не стал читать мои карты: он принимает только двадцать два первых счастливчика. Когда я туда явился, в очереди сидело уже больше пятидесяти человек.

– Как ты думаешь, она придет?

– Ты имеешь в виду свою тетю? Думаю, да.

Кафе Le Téméraire находится за Лионским вокзалом. До приезда маэстро остается три часа, поэтому здесь пока немноголюдно. Человек, стоящий за стойкой, носит очки в толстой оправе, а на левом предплечье у него красуется татуировка динозавра с челкой в стиле Элвиса. Ниже надпись на английском: «Поскольку в ископаемом виде волосы не сохраняются, мы не можем исключить возможность того, что динозавры выглядели именно так».

Очень мило.

Я улыбаюсь ему.

– Эм… Ходоровски? – спрашиваю я.

Мужчина кивает, сдувая волосы со лба. У него такая же, как у динозавра, челка, что делает его еще симпатичнее.

Правила изменились, объясняет он. Многие клиенты, которые специально ехали в Париж и не успевали попасть в кафе к назначенному времени, сочли несправедливым, что преимущество получают приходящие раньше. Так что теперь достаточно оставить записку с именем, а Ходоровски будет сам проводить жеребьевку.

Виктор не заставляет просить себя дважды. Он складывает свою записку, целует ее на удачу и опускает в прозрачную чашу.

– А ты? – спрашивает бармен.

Я прибегаю к помощи своего карманного словаря и отвечаю: «Я просто сопровождающая», указывая при этом на Виктора.

Мы заказываем два кофе с молоком и выбираем небольшой столик у бара, выходящий на проспект Домениль; сквозь открытое окно в кафе заглядывает весна.

Явится ли сюда тетя? Произойдет ли это в конце концов? Мы подойдем с ней к стойке и, чтобы разрядить ситуацию, закажем кофе у человека с татуировкой динозавра? И какими будут ее первые слова, сказанные мне?

Я часто думаю о том, как изменилась за это время Вивьен, и вместе с тем задаюсь вопросом, какие изменения она увидит во мне. Расскажет ли она, что прятала в чемодане шестнадцать лет назад? Почему она больше меня не искала? На самом деле это главный вопрос, который я все это время не решалась задать себе, но, как теперь понимаю, это единственное, что меня волнует.

Виктор открывает «Поведение животных», я раскрываю свой томик стихов, но никак не могу сосредоточиться. Я все время поднимаю голову. Что она имела в виду, написав, что мы увидимся там чуть раньше? Насколько раньше? На час? На два?

– Подумать только, какова природа! – восклицает Виктор, хлопая по столу ладонью. – Представляешь себе синиц? Вот, послушай. Как и у большинства птиц, у них есть тенденция к стайности, то есть к объединению в стаи. Но когда они кормятся, то держатся друг от друга поодаль, и если одна птица слишком приближается к другой, то последняя чувствует в ней угрозу и проявляет признаки агрессии. Время от времени в поисках пищи стая перемещается. Прежде чем присоединиться к остальным, улетающие последними птицы пытаются собрать все остатки съестного – в этом случае личное поведение животного вступает в противоречие с желанием группироваться в стаю. Они стремятся не только к пропитанию, но и к объединению с другими членами сообщества. Хайнд пишет: «Чаще всего тенденция к выявлению одного типа поведения вступает в конфликт с тенденцией к выявлению другого».

– И что из этого?

– Ну как это что? Значит, не только мы испытываем конфликт между свободой личности и чувством принадлежности к сообществу себе подобных. Это природный инстинкт. Понимаешь, нельзя все мерить рационально, это сильнее нас. Мы являемся частью большой системы, и не все проблемы подлежат урегулированию. Быть может, иногда нужно просто с этим смириться? Ведь испытывать противоречивые чувства – это наше естественное состояние.

Любить тетю и вместе с тем ее ненавидеть? Испытывать желание остаться здесь и одновременно хотеть вернуться домой? Быть собой и при этом не разочаровывать тех, кто хотел бы видеть меня в другом качестве? Я просто не знаю, как это сделать – принять в себя две противоборствующие силы и при этом продолжать жить спокойно. Виктор возвращается к чтению, а я снова открываю свою книгу.

Я оставила сына, переродилась.

Я пыталась найти в жизни свет, и в этом моя вина.

Я думала только о себе.

Но если нам плохо, кому мы сможем помочь?

Краем глаза я замечаю, как внизу скользнуло что-то темное. Хорек! Вивьен здесь! Сердце разрывается в груди, как петарда. Я видела его всего лишь мельком, но точно знаю: это был хорек на поводке. Я опускаю голову, прячу руки в цветастое платье и думаю лишь о том, что скажу тете, когда подниму глаза и увижу ее перед собой. А может быть, она заговорит сама.

Я делаю глубокий вдох, набираюсь смелости и оглядываюсь по сторонам, но перед нашим столиком нет никого. Тетя в кафе не заходила.

– Вик… – Я трясу его за руку. – Я видела хорька.

Он медленно поднимает голову, все еще погруженный в чтение.

– Что, прости?

– Жди меня здесь, – поднявшись, говорю я ему.

Я спешу по улице Легравренд в южном направлении, заглядываю в магазины и в каждую открытую дверь, озираюсь на перекрестках – хорька нигде не видно. На мгновение останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, затем поворачиваю назад и иду по тротуару в противоположную сторону, но так и не встречаю ни пожилых женщин, ни похожих на выдру животных.

Вернувшись в кафе, я вижу там только наши книги и кофейные чашки, а также мою сумку, одиноко висящую на спинке стула. Я выглядываю в окно на проспект Домениль: Виктор, запыхавшись, бежит обратно.

– Я видел их там. – Он указывает направление. – Какой-то парень, и с ним хорек на поводке.

– Ты уверен?

Виктор убежден. Поводок был ярко-красный, как тот, что мы видели в Шато-Руж, а у парня были черные волосы, подстриженные под ежик. Но почему вместо тети сюда пришел какой-то парень?

– Хорошо еще, что тем временем не украли мою сумку, – замечаю я, когда мы снова садимся за столик. – Ты мог бы взять ее с собой на всякий случай.

Он с ухмылкой закатывает глаза.

– Разве ты не мечтала жить налегке?

Когда наконец появляется Ходоровски, кафе уже переполнено. Но ни моей тети, ни хорька по-прежнему не видно. Парень и животное как будто растворились в воздухе. Ходоровски следует по залу, и я не успеваю его как следует рассмотреть, затем он вдруг выходит из-за барной стойки. Седовласый и седобородый, он устремляет на собравшихся гипнотический взгляд. Бармен поднимает прозрачную чашу с именами.

Наступает тишина. Ходоровски без всяких предисловий вытягивает первое имя, произнося его хриплым голосом с сильным испанским акцентом. Его ассистент переносит имя на доску, кодируя написанное римскими цифрами. В воздухе висит какое-то электрическое напряжение. Я время от времени оглядываюсь в поисках Вивьен, но нигде ее не вижу.

Имена на доске следуют одно за другим, пока Ходоровски не объявляет:

– Олива Вилла. Номер четырнадцать.

Виктор резко оборачивается. Я чувствую, как кровь приливает к лицу и сердце бешено бьется.

Стараясь унять дрожь, я вынужденно поднимаю руку. Ходоровски смотрит на меня с намеком на улыбку. И тут я замечаю, что мое имя уже записано на доске.

– Зачем ты сообщил мое имя? – ругаю я Виктора, когда жеребьевка возобновилась.

– Я ничего не сообщал, клянусь. – Он вскидывает руки, защищаясь.

Кажется, он говорит искренне.

Я пытаюсь проникнуть к стойке, чтобы поговорить с барменом, по ходу находя словарь.

– Извините, вы не знаете, кто указал мое имя?

Он вопросительно смотрит на меня.

– Кто указал мое имя? – Я повторяю попытку. – Олива Вилла.

И, о чудо, он меня понимает. Он раскладывает записки на стойке, находит среди них мою и протягивает мне. Я сразу замечаю, что она написана на другой бумаге. Бесцеремонно вырванный из тетради листок в клетку. Печатными буквами, косым, до боли знакомым почерком в ней значится мое имя. Неужели здесь побывала тетя? Но как она смогла положить записку, оставшись при этом незамеченной? И главное, зачем она это сделала?

Ходоровски со своим ассистентом сидят в глубине зала за небольшим столиком, на котором разложена колода Таро. Ассистент поднимает доску, называет имя и при появлении счастливчика вычеркивает его из списка.

Виктор тем временем сел обратно и развернул стул так, чтобы оказаться лицом к месту событий.

– Простите за настойчивость, – говорю я бармену, который сосредоточенно наблюдает за действиями маэстро, опираясь локтями о стойку. Я быстро сверяюсь со словарем. – Вы помните даму… которая приходила сюда и оставила эту записку? Пожилая женщина, с хорьком.

– Да, была здесь одна женщина, она говорила мне, что у нее есть хорек, но она не взяла его с собой. Это было приблизительно… месяц назад.

Месяц назад?

– И она оставила записку?

– Она ничего не оставила. Она просто участвовала в жеребьевке.

– Не могли бы вы описать, как она выглядела?

– У нее были длинные рыжие волосы, – отвечает мужчина. – Это все, что я помню.

Я благодарю его и возвращаюсь за столик, не желая причинять беспокойства.

Рыжие волосы?

30

И зачем я тогда осталась?

Что заставило меня подойти к этому столику? И дело даже не в неловкости, которую мне бы пришлось испытать, если бы на глазах у всех я отказалась от участия в сеансе. Этого я могла избежать, покинув кафе еще раньше. Тем не менее я осталась, как это сделали Эстрагон и Владимир. Я осталась и ждала – быть может, мне хотелось узнать, где именно во мне появились трещины и прольется ли через них свет.

Ходоровски разговаривал с картами Таро, как с людьми. С теми, кто сидел впереди, он говорил по-испански, а ассистент при необходимости переводил на итальянский, французский или английский.

Одному мужчине он посоветовал бегать в женской одежде вокруг дома, девушке – разговаривать с матерью в положении вверх ногами, старику – отправиться в центр, где ему помогли бы заново пережить момент рождения, мальчику – семь раз прополоскать рот, прежде чем говорить, женщине – пойти в тир и пострелять.

Я взяла себя в руки и сказала себе, что в любом случае мне совсем не обязательно выполнять его рекомендации. Когда наконец произнесли мое имя, отступать было уже поздно. В сопровождении Виктора я направилась в начало зала – в первом ряду оставалось одно свободное кресло.

– Зачем ты здесь? – решительно спрашивает Ходоровски.

Чтобы не смотреть ему в глаза, я поправляю платье.

– По ошибке.

На его лице появляется что-то вроде благожелательной ухмылки.

– Я не читаю будущее, читать будущее – значит его создавать. Меня интересует настоящее.

Я киваю. Не могу поверить, что сижу напротив человека, которого многие считают гуру, в ожидании его психомагических рекомендаций.

Ходоровски раскладывает передо мной карты веером, рубашкой вверх.

– Выбери три карты.

Я быстро указываю ему карты, затем кладу руки обратно на колени. Несколько человек вокруг меня конспектируют, и я стараюсь не обращать на них внимания.

Ходоровски раскрывает первую карту, сдвигая влево, чтобы лучше ее рассмотреть. На ней изображен путник в шляпе с бубенчиками, с палкой и сумой на плече; сзади его подталкивает собака или, возможно, волк.

– «Шут», – объявляет Ходоровски, поглаживая карту. – «Шут» означает исходящую безграничную энергию. Этот аркан часто символизирует сильное стремление к переменам, олицетворяет свободу, беззаботность и удачу. Он также может предвещать благоприятное путешествие, которое разрешит проблемы и побудит к внутреннему росту. Эта карта рекомендует продолжать движение по новому пути и не отчаиваться: это правильный маршрут.

Я отвожу взгляд, чтобы скрыть удивление. Путешествие? Внутренний рост?

– Если «Шут» приближается к другой карте, – продолжает Ходоровски, – как в данном случае: видишь, как он приближается ко второй карте? – он заряжает ее своей энергией. Поэтому вторая карта имеет решающее значение.

Он резко переворачивает ее. На карте изображен скелет с серпом, лежащий на черном поле, усеянном отрубленными руками, головами и ногами.

– «Смерть», – стонет кто-то. Этим кем-то оказался Виктор.

Ходоровски быстро поправляет его:

– Это безымянный аркан.

Сначала шут, теперь смерть.

– Хотя на первый взгляд может показаться обратное, эта карта не несет в себе негативного смысла, – уточняет Ходоровски. – Она лишь указывает на глубинное преобразование. Она требует, чтобы мы отпустили то, что было нам дорого, но в какой-то момент перестало способствовать нашему личностному росту. Если смотреть глазами разума, такой поступок может показаться безумным, но в то же время сердцем мы будем чувствовать его необходимость.

Ходоровски смотрит на меня, желая оценить произведенный его словами эффект. Надо сказать, что за последнюю неделю слово «безумие» приходило мне на ум чаще других.

– Когда выпадает эта карта, внутренняя трансформация зачастую уже случилась, – добавляет таролог, – нужно просто осознать ее.

Я стараюсь выдержать его взгляд.

– Безымянный аркан являет собой новый образ жизни, новые проекты, новые идеи, за которые – разумеется, как и за любые серьезные перемены – нужно заплатить определенную цену.

– Какую именно… цену?

– На эмоциональном уровне это может означать разрыв отношений, резкие перемены. Не стоит этого бояться. Это процесс болезненный, но благотворный с точки зрения развития личности. А в профессиональной сфере это может значить смену места работы.

Смена места работы? Разрыв на эмоциональном уровне?

Ходоровски кладет руку на последнюю карту, но не спешит ее перевернуть.

– Мы не можем определить направленность движения, пока не увидим, что прячется здесь. Два предыдущих аркана повернуты вправо, это означает, что они заряжают энергией и придают смысл последней карте. Если она будет повернута в ту же сторону, тебе придется выбрать еще одну – и так далее, пока не выпадет аркан, повернутый влево.

Я киваю, мне все понятно. Этот мир населен живыми символами, он похож на театр, это просто игра.

Ходоровски медленно переворачивает третью карту. Его взгляд проясняется.

– «Звезда», – объявляет он, кивая. – Поиск места в жизни. Реализация жизненного предназначения. Это действие, отражающее нашу глубинную сущность.

Он делает паузу, разглядывая аркан. Обнаженная женщина под звездным небом льет в поток воду из двух кувшинов.

– Она берет воду из прошлого и выливает ее в настоящее. Данная карта предлагает нам примирение с нашим подлинным «я». Это очень благоприятный знак. Он часто указывает на помощь скрытых или сверхъестественных сил.

Имеется в виду моя тетя Вивьен?

Ходоровски продолжает:

– «Звезда» предвещает хорошие шансы на успех. Возможно неожиданное получение крупной суммы. – Он с удовлетворенным видом поглаживает три карты, двигая их слева направо, как будто они представляют единое целое.

Действие, отражающее мою глубинную сущность… Мое подлинное «я»… Я пытаюсь мысленно упорядочить информацию, но таролог прерывает поток моего сознания:

– Где-то в недрах твоей души уже зародилась первобытная энергия и уже начала заполнять собой твое существо. Ты готова или скоро найдешь в себе мужество с чем-то расстаться, отпустить то, что было тебе дорого и за что ты долгое время цеплялась. Ты пребываешь в стадии серьезных перемен, возникших под воздействием душевного порыва и подсказанных тебе интуицией. Первый шаг к реализации собственного предназначения уже сделан. Если ты сможешь отпустить ситуацию, то станешь свободной, войдешь в Звезду и обретешь свое место в мире. Не надо бояться тайны. Нам неведомы силы, которые движут нами, да, впрочем, в этом нет необходимости. Твое психомагическое действие будет очень простым: говори «да», когда тебе хочется сказать «нет», и говори «нет», если захочешь сказать «да». Об остальном не беспокойся, я гарантирую.

– И… все будет хорошо?

Ходоровски делает большой глоток воды из стоящей рядом бутылки.

– Все будет именно так, как должно быть.

Я настолько ошеломлена, что, кажется, сейчас упаду в обморок. И только я открываю рот, чтобы выразить свою благодарность, как он поворачивается к своему помощнику и вызывает следующего клиента.

По пути обратно в книжный магазин мы решили пересечь как можно больше мостов. Это моя идея. Я пытаюсь пересказать Виктору слова Ходоровски: поскольку Виктор не говорит ни по-испански, ни по-итальянски, он почти ничего не понял. Изложение на английском языке помогает мне более четко осознать смысл услышанного. Когда я наконец заканчиваю рассказ, Виктор смотрит на меня с сияющей улыбкой.

Я наблюдаю за текущей под нами рекой и чувствую себя такой легкой, такой живой, что при всем желании не смогла бы вызвать в себе чувство страха. Может быть, таким образом я осваиваю серфинг?

Именно в этот момент звонит Юлия и просит меня к телефону.

– Олива, – говорит она без предисловий, – почему бы тебе тоже не пойти на прослушивание в понедельник?

– Мне?

Она говорит, что за выходные поможет мне подготовиться.

Я могла бы ответить, что выбрала другой путь и курс менять поздно. Но тут я вспоминаю свой последний телефонный разговор с Руджеро и то, что работы у меня больше нет. Когда я вернусь в Милан, мне нужно будет забрать из офиса свои вещи, а также алоэ и пособия по диетам.

Юлии я могла бы сказать правду: что просто не готова к прослушиванию и что, скорее всего, у меня ничего не получится.

– Ну так что? – спрашивает она. – Да или нет?

«Нет», – хочу сказать я. Нет. Но вдруг замираю. Ходоровски не предлагал мне бегать голой по городу или общаться с родителями на арамейском языке. Он всего лишь порекомендовал поменять местами два односложных слова.

Я делаю ход конем и передаю трубку Виктору.

– Поговори с ней ты, – бормочу я, – я отвечу ей позже.

Мы продолжаем стоять на мосту. Сена под нами спокойна, и я размышляю о своем преображении и о себе прежней.

«Ты имеешь полное право обмануть ожидания окружающих, – сказал Ходоровски женщине, которую консультировал передо мной. – Ожидания принадлежат другим, не тебе. Ты свободна быть собой. Нужно перестать совершать поступки, продиктованные выбором других. Совершенно не обязательно оправдывать и предполагаемые надежды, которые, как тебе кажется, возлагают на тебя окружающие, если все это не приносит тебе удовлетворения. Лишь тебе дано познать свое предназначение, и как только ты его осознаешь, необходимо передать это знание другим».

Виктор продолжает разговор с Юлией и тоже наблюдает за течением реки. Неожиданно он поворачивается ко мне, внимательно на меня смотрит, и я замечаю в его глазах прозрение. Он кладет руки мне на плечи.

– Ты не проходила прослушивание!

Он все понял. У меня такое чувство, будто я получила пощечину.

– Прослушивание в академии. Ты проснулась, собралась, вышла из дома и приехала на место. Во дворе академии собрались стайки будущих актеров – учеников этой школы, и тебе так хотелось быть похожей на них. Ты представила, как войдешь в их число, как будешь ходить на занятия и играть главные роли. Но потом ты подумала о родителях: как бы они страдали, если бы знали, где ты находишься, как переживали бы из-за того, что ты выбрала такой сомнительный путь. Ты была их единственным ребенком, и они возлагали на тебя большие надежды, но в этом случае ты стала бы живым напоминанием о тете. Ты разбередила бы их раны и не смогла жить с этой болью. А что, если они были правы? Что, если бы ты все-таки поступила в академию, но в результате ничего не добилась? Ты постояла под дверью и вернулась обратно. Ты просто не дала себе шанса.

Я не дала себе шанса, и никто раньше об этом не догадывался. Где-то внутри поднимается гигантская волна, которая вот-вот накроет меня с головой, – какой там серфинг, я просто тону, – но Виктора уже не остановить.

– Чтобы уберечь себя и их, ты обнулилась сама.

Его хватка смягчилась. Меня тоже начало понемногу отпускать. Я зажмуриваю глаза и изо всех сил стараюсь держаться.

– Годами ты только и делала, что оттачивала свое умение врать, и прежде всего ты обманывала саму себя. Работа, жених, дом, брак. В свои тридцать лет ты многого добилась, но кем ты при этом стала?

Под нами проплывает прогулочный катер, и я думаю о Джоне и его судоходной компании, о леди Диане, стоящей на борту и любующейся Городом cвета, я вспоминаю французские фильмы с Даниэлем Отой, Изабель Юппер и Жанной Моро, которые так нравились моей тете.

– Если я пойду на это прослушивание, ты подашь документы на зоологический факультет? – Я сглатываю слезы. – Договорились?

В «Шекспире и компании» меня ждет карта Таро «Звезда» с приклеенным к ней стикером в форме сердца: «Твое предназначение в этом мире, Олива. Нам нужно поговорить. Поговорить, поговорить. Я расскажу тебе все. Ты все узнаешь. Дай мне несколько дней, и мы увидимся здесь, в книжном магазине. Следуй за своим сердцем. И верь мне. Твоя Вив».

Откуда ей известно про «Звезду»? Она послала на встречу кого-то вместо себя? Или ей рассказал об этом хозяин кафе? А может, она лично знакома с самим Ходоровски?

Возможно, это все игра? Игра, правил которой я до сих пор не знаю. Может быть, это мне теперь нужно прятаться?

– Да, – говорю я Юлии, не оставляя себе времени на раздумья. И мы будем репетировать.

Я получаю сообщение от отца.

Когда я разгадывал судоку в саду, то обратил внимание, что некоторые растения неважно выглядят. Поэтому я вооружился всем необходимым: подготовил перчатки, ножницы, удобрения, лопату, проволоку и справочник. Когда вернешься, я тебе покажу. На днях в ресторане твоя мама заказала десерт.

Юлия усаживает меня на стул в фортепианной комнате и предлагает повторять монолог Нины, пока я не выучу его наизусть. Мы взяли английскую версию, которую нашли здесь же, в магазине. Я буду читать монолог сидя и раскачиваться вперед и назад, как будто на качелях, а мой взгляд при этом будет обращен вверх, чтобы у зрителя создавалось впечатление, будто я общаюсь с Богом.

Воскресенье

31

Я застилаю противень бумагой для выпечки и с помощью гладкой насадки выдавливаю из кондитерского мешка круги диаметром два сантиметра на небольшом расстоянии друг от друга.

Двадцать шесть безе с малиновым вкусом ждут своей участи.

– Поставь их в духовку, пожалуйста, – говорит Элла на своем идеальном английском.

Настала очередь начинки – ганаша из белого шоколада с шиповником.

Вчера вечером Одетта позвонила Юлии и попросила меня к телефону. Йоланда, сестра-близнец Эллы, плохо себя чувствует. Другой сотрудник еще не вышел из отпуска, а воскресенье у них – самый загруженный день. Элла не справилась бы одна. И тут она подумала обо мне. Она попросила узнать, не хочу ли я один день поделать у них пирожные. Разумеется, за деньги.

– Но я не настоящий кондитер. – От волнения я начала заикаться.

Но Одетта настаивала.

– Это не проблема, – заверила она меня. – Кондитерская же называется «Это плохо?», там все не идеально.

Может быть, подумала я, у меня получится научиться чему-нибудь новому? К тому же мне нужно выполнять психомагические рекомендации.

Закутавшись в куртку Виктора и с шарфом Юлии на шее в пять утра я заявилась в кондитерскую. Друзья готовили меня к выходу на работу, как заботливые родители собирают дочку в первый школьный день.

В этот ранний час в кафе была только Элла, она очень быстро говорила, выдавая свое волнение. Я внимательно слушала и делала записи, попутно ее успокаивая. Я никогда не была такой прилежной, даже когда училась в школе у монахинь.

Кто-то стучит в окно, я поднимаю голову – это Одетта. Уже половина десятого. Она проскальзывает в раздевалку и появляется оттуда в фартуке и с собранными в конский хвост волосами.

– Bonjour, – говорит она и надкусывает круассан с медом.

Мы завтракаем втроем за барной стойкой, Одетта нахваливает мои круассаны. Это чудо, но они действительно удались на славу. Мне кажется, что я нахожусь здесь уже несколько дней. Всего за четыре часа я наготовила два подноса круассанов, генуэзский кулич «Пандольче» с лесными ягодами, десятки булочек с изюмом и шоколадом и пятнадцать кексов. Я будто заговорила на языке, который с детства был мне знаком и который считала безнадежно утраченным.

Одетта расставила столы и открыла заведение, скоро начнут прибывать посетители. Они сядут за столик и сделают заказ. Заметят ли они что-нибудь необычное? Будут ли возмущаться и требовать вернуть деньги?

Ганаш из белого шоколада с шиповником. Я сверяюсь со своими записями. Я натираю шоколад и ставлю на плиту сливки со стручками ванили. Треть горячих сливок смешиваю с шоколадом и взбиваю блендером, постепенно добавляя оставшиеся сливки и сливочное масло. Как только крем становится однородным, я крошу в него секретный ингредиент. Лепестки оставляют на пальцах сильный аромат. Я выкладываю смесь в неглубокую посуду и ставлю в морозильную камеру для кристаллизации.

Мне удается оставаться сосредоточенной даже с появлением первых клиентов. Я вынимаю из духовки малиновые безе и ставлю их в сторону. Готовлю фисташковые и мускатные меренги, кладу их в духовку и приступаю к приготовлению крема шантильи и фиников для начинки. Время от времени я поглядываю на сидящих за столиками посетителей. Они выглядят довольными. Похоже, мои творения пришлись им по душе. Я наполняю круассаны начинкой и раскладываю их в ряд на прилавке.

Хотя обычно в заведении многолюдно, в свободное от обслуживания клиентов время Одетта останавливается с кем-нибудь поболтать.

При помощи кондитерского мешка, наполненного шоколадом с ароматом розы, я украшаю торт мильфей. И тут я замечаю его. Он стоит прямо за стойкой, на его лице застыло недоуменное выражение.

Я вытираю руки о фартук.

– Я давно наблюдаю за тобой из окна, – говорит Бернардо, – но ты была слишком сосредоточена, чтобы меня заметить.

Кондитерский мешок выскальзывает у меня из рук и падает на пол. «Слишком сосредоточена, чтобы заметить» – эта фраза кажется мне метафорой моей жизни.

– Прости, пожалуйста, – отвечаю я, но потом задумываюсь, а стоит ли за это извиняться.

Что Бернардо делает в Париже? Когда он приехал? Как он меня нашел? Кто сказал ему, что я здесь? Он заходил в книжный магазин?

Я опускаю глаза на торт, пытаясь скрыть замешательство.

– Если вдруг что-то не получится, потребуется полчаса, чтобы исправить ситуацию. И все равно это будет заметно.

Он разглядывает надпись «Bon anniversaire Claire!»[74] и улыбается.

– Тебе всегда это хорошо удавалось.

Что именно? Печь или прятаться?

Бернардо в этом интерьере действует на меня так же, как цвет фуксия в круге Иттена в сочетании с фиолетовым. Пока выпекаю меренги, я несколько раз обжигаюсь. Я засовываю руку под холодную воду, смотрю на настенные часы: уже два.

– Конец моей смены через час, – говорю я. – Присаживайся пока. Я что-нибудь тебе принесу.

Мой голос кажется мне чужим.

Пытаясь побороть дрожь в руках, я смазываю белой глазурью пятнадцать порционных морковных пирогов.

– Может, пройдемся? – предлагаю я, когда мы выходим из кондитерской.

Я уже и забыла, как Бернардо красив. В нем нет ни одной лишней черточки. От него пахнет мылом, у него идеально отглаженная рубашка и розовые, как у ребенка, руки. Давно я не находилась рядом с таким опрятным человеком.

Еще неделю назад я и сама, наверное, производила такое впечатление. Каждое утро и каждый вечер я принимала душ, всегда держала в сумке дезодорант и влажные салфетки на всякий случай. Я смотрю на свои голые руки, местами покрытые слоем муки. Мои пальцы потрескались, а на платье отчетливо видны пятна. Бернардо пугает меня. Мысль о том, чтобы к нему прикоснуться, впервые вызывает во мне смущение. Я засовываю руки в карманы.

– А ты изменилась, – говорит он.

Я не думаю, что он имеет в виду мои распущенные волосы и платье в цветочек, тем не менее не горю желанием узнать, что именно он подразумевает. Я решаю сводить его на канал Сен-Мартен. По воскресеньям там многолюдно и весело, нам сейчас совсем не помешает немного развлечься.

– Обратный рейс у меня в семь часов.

Я тру глаза, они горят от усталости. Бернардо в Париже. Он идет рядом со мной.

– Поедем вместе?

Я чувствую себя как в детстве, когда однажды мы были на море, а сын друзей моих родителей «в шутку» держал мою голову под водой. Сказать Бернардо «да» значило бы опустить голову под воду.

Я должна была научиться ловить волну, но у меня ничего не вышло. Какие еще указания могла бы дать мне Манубрио? Я пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов, но это не помогает.

Я молчу.

– Ты ведешь себя как ребенок, – говорит Бернардо.

На канале Сен-Мартен царит праздничная атмосфера. Как по мне, так даже слишком праздничная. Я поворачиваю налево, к Сене.

Я никогда не видела Бернардо таким потерянным. Я не знаю, что ему ответить.

– На самом деле ты могла бы сказать многое, – настаивает он.

– Например?

– Например, объяснить мне, почему ты все еще здесь, почему исчезла, что вообще происходит. Или хотя бы просто извиниться.

– Извиниться?

Виктор бы ответил, что у меня есть полное право оставаться здесь сколько угодно и что я не должна ни перед кем извиняться. Но так ли это? Я в этом не очень уверена, и все же…

– Мы собираемся… собирались? – Бернардо прочищает горло, чтобы справиться с волнением. – Мы собирались пожениться.

Он пытается взять меня за руку, и я вздрагиваю, сама не зная почему.

– Все было хорошо.

– Сейчас тоже все хорошо, разве нет? – Я пытаюсь убедить в этом и его, и себя.

Чтобы вернуть меня, Бернардо проделал путь до самого Парижа. На самом деле он прав. Все было хорошо, но теперь все изменилось, и я не могу ему об этом сказать. Тротуар очень узкий, и мы идем по бульвару дю Тампль гуськом.

– Через две недели я забронировал уик-энд на Капри, там будем только ты и я.

Я нахожусь под водой уже несколько минут, а Бернардо давит все сильнее.

– Я думал сделать тебе сюрприз и снял номер в отеле Quisisana[75]. Мне хотелось тебя порадовать.

– Неужели для этого необходимо ехать в шикарный отель?

Бернардо широко раскрывает глаза. Не думаю, что я когда-либо была с ним так откровенна, но сейчас мне просто нужно всплыть на поверхность.

– Там будет мой начальник, – продолжает он. – Я хочу продемонстрировать ему, что посещаю правильные места. Я строю для нас будущее.

Такси перед нами громко сигналит перегородившему дорогу фургону. Мы останавливаемся и ждем, пока рассосется пробка.

– А как же твоя работа? – спрашивает Бернардо. – Ты готова пожертвовать и ей?

Я не знаю, стоит ли ему об этом говорить, мне стыдно, но в конце концов я решаюсь признаться: работы у меня больше нет.

Фургон уезжает, оставляя за собой облако выхлопных газов, в которое ныряет нервный таксист. На улице воцаряется тишина. Бернардо молча на меня смотрит.

– Париж здесь ни при чем, они все равно бы так со мной поступили. За те же деньги они могут позволить себе взять на работу двух человек. Они просто обманули меня, дав надежду.

Я наконец выныриваю и пытаюсь понять, смогу ли теперь дышать свободно.

– Знаешь, во многих компаниях такое периодически случается. Ты найдешь другую работу, – успокаивает он меня.

– Я не уверена, что хочу продолжать ломать голову над изобретением новых способов продажи…

– Тебе совсем не обязательно делать карьеру, для этого есть я. У нас будут дети, ты сможешь о них заботиться.

Вода попадает мне в нос.

– А что, если мне не хочется заниматься только этим? Быть просто мамой?

– Значит, ты хочешь быть похожей на свою тетю? Эта женщина – полная неудачница. Об этом знают даже стены. Ты сколько здесь уже пробыла? Неделю? А она так и не появилась.

Я объясняю, что у Вивьен возникли проблемы, что у нее уважительные причины и именно поэтому она пока не пришла. «Но правда ли это?» – спрашиваю я себя.

– Просто смешно, как безоговорочно ты ее защищаешь.

– Она тоже имеет право на защиту. Все имеют на это право, разве нет? И ты, как никто другой, должен об этом знать.

Нам мало известно о тете и о ее жизни, а Бернардо не знает ровным счетом ничего. Мне, по крайней мере, знакома ее боль.

– Я так и знал, что все это бесполезно.

Мой взгляд падает на вышитые на его рубашке инициалы: «Б. Д.». Я думаю о Викторе, о том, что если когда-нибудь у него и появится рубашка с инициалами, то они обязательно будут принадлежать кому-то другому. А сама рубашка будет поношенная.

Мы дошли до Отель-де-Виль и по мосту перешли к собору Нотр-Дам.

– А как же мы? – спрашивает Бернардо. – Наши отношения ты тоже ставишь под сомнение?

«Это правильные перемены, они происходят у тебя внутри».

Бернардо решил прожить со мною всю жизнь, всегда быть рядом. Но готов ли он принять меня такой, какая я есть на самом деле?

– Да, и их тоже.

Очередь туристов, ожидающих входа в собор, перерезает площадь Нотр-Дам пополам. Я раздумываю, пойти ли в обход или двинуться сквозь толпу. Очередь раздвигается, чтобы нас пропустить.

– Не могла бы ты притормозить? Со мной еще никто так не обращался! – Бернардо хватает меня за запястье, и я вынуждена остановиться. – Я этого не заслуживаю.

Это правда. Он этого не заслуживает. Что же мне сделать для того, чтобы он перестал быть таким чужим? Какой там серфинг, я продолжаю барахтаться. Если бы только Париж не казался мне таким знакомым! Я меняю маршрут: вместо того чтобы двигаться через мост на левый берег, я поворачиваю налево и замедляю шаг.

– Присядем на минутку? – предлагаю я, указывая на небольшой парк, расположенный прямо за собором.

Бернардо идет за мной, но не отвечает на вопрос и не садится.

– Прости, – говорю я, опускаясь на скамейку. Разглядываю свои потрепанные на носке ботинки.

Если я чему-то и научилась у ребят из книжного магазина, то лишь тому, что искренность – это единственный правильный выход. Я набираюсь смелости.

– У нас есть все. Все! – говорю я. – Но что, если этого недостаточно?

Бернардо бледнеет, но я вынуждена продолжить:

– Что, если в глубине души я всегда хотела чего-то другого? Чего-то такого, о чем не знала сама, потому что никогда не пыталась этого узнать?

Я поднимаю взгляд. Не могу поверить, что я это произнесла. Я чувствую, как он от меня далек.

– Раньше я долго не могла уснуть, а теперь прекрасно сплю и просыпаюсь с предвкушением, что сегодня обязательно случится что-то хорошее. Жизнь должна быть похожа на приключение. Нам следует каждый день задавать себе вопрос: а что же уготовило нам будущее?

Я перевожу дыхание. Мимо нас проходят две пары туристов в спортивной обуви, с бутылками воды в руках.

– Сейчас ты скажешь, что я тут ни при чем и все то, что обычно говорят в таких ситуациях, – вздыхает Бернардо. – Но на самом деле, возможно, все гораздо проще: у тебя появился кто-то другой.

Я все отрицаю. Я никогда еще не видела его таким расстроенным. Он сжимает кулаки и оглядывается по сторонам. Он ищет выход? Я думаю, что, возможно, проблема вовсе не в нем, а в Париже.

– А что, если нам переехать сюда на время? – предлагаю я.

Бернардо смотрит на меня в недоумении.

– Меня только что взяли на работу в крупную юридическую фирму, я работаю с клиентами на итальянском языке, по нашему законодательству… Что я буду здесь делать? Помогать тебе с выпечкой?

– Ты злишься.

Я проворачиваю бриллиант на пальце – он такой большой, что напоминает глаз молотоголовой акулы. Все произошло по моей вине, но единственное, о чем я могу сейчас думать, – это о кондитерском мешке с белым шоколадом с ароматом розы, который выскользнул у меня из рук и упал на пол. Интересно, понравится ли торт Клэр?

– Думаю, будет лучше, если ты возьмешь несколько дней на раздумье, – произносит наконец Бернардо. – Мы продолжим этот разговор, когда ты вернешься домой.

В его голосе звучит такое разочарование, что мне хочется провалиться сквозь землю. У меня разболелась голова. Меня тошнит. Я не знаю, что еще сказать.

Дверь открыта настежь, но в этот раз из комнаты доносятся звуки. Слышно, как кто-то кашляет, на полке стоит стакан. Я могла бы заглянуть туда и прошептать: «Джордж, тебе что-нибудь нужно? Принести тебе книгу?»

Возможно, он откажется, а может быть, сядет на кровати и скажет: «Подойди поближе, присядь сюда, – он осторожно похлопает по одеялу своей узловатой рукой, – составь мне компанию».

Он попросит меня что-нибудь ему рассказать. Я бы не знала, с чего начать, но в конце концов рассказала бы о своей жизни. Он слушал бы меня внимательно, с полузакрытыми глазами.

«И что же мне теперь делать?» – спросила бы я наконец.

«Только глупцы дают советы», – ответил бы Джордж Уитмен. Если в чем-то сомневаешься, спроси у книги.

У книги.

– Олива? – Сильвия стоит передо мной в прихожей, с халатом и тапочками в руках. Я оказалась у нее на пути.

– Извини. – Я делаю шаг в сторону. – Я была наверху, принимала душ.

– Хочешь познакомиться с папой?

– О. – Я отступаю. – Мне не хотелось бы его беспокоить.

Сильвия дает мне пройти, и я пробираюсь мимо, потупив взор, чтобы она не заметила моего смущения. Улыбаясь без причины, я спешу вниз по лестнице. Открываю кладовку, убираю туда свои вещи и достаю сборник стихов. Сегодняшний вечер я проведу за чтением.

Понедельник

32

Театральная школа Жака Лекока находится в скрытом от посторонних глаз дворике на улице Фобур-Сен-Дени. Вход в учебное заведение осуществляется через небольшую дверь, окрашенную в голубой цвет.

На прослушивание пришло много народу. Я вижу вокруг себя испуганные или вызывающие взгляды, кто-то не знает, куда себя девать, кто-то скачет на месте, кто-то корчит странные гримасы, кто-то понуро сидит на стуле. Я принадлежу к последней категории: до боли сжимаю зубы, платье прилипает к спине от пота.

У входа в актовый зал висит лист бумаги, на котором нужно поставить подпись напротив своей фамилии. Меня в этом списке, естественно, нет, но Юлия утверждает, что к прослушиванию допускают всех, ведь в театральном мире ко всему подходят гибко. Надеюсь, что так и будет.

Нас пригласили присесть на деревянные скамейки у входа в актовый зал, откуда доносятся приглушенные голоса кандидатов, уже проходящих прослушивание. К счастью, Юлия не страдает от токсикоза, но со вчерашнего вечера она не притрагивалась к еде и выглядит все более исхудалой.

Последние дни уже в восемь вечера Юлия засыпает. Она по-прежнему рассуждает о воспитании Ноа по методу африканских племен и убеждает себя в скорейшем возвращении Бена. В случае удачного исхода прослушивания она попросит комиссию перенести зачисление в школу на следующий год – так она успеет родить ребенка, после чего будет брать Ноа с собой на занятия. Я надеюсь, что в театральном мире и впрямь подойдут к ситуации очень гибко… Я стараюсь не думать о том, что, возможно, и мне разрешат участвовать в кастинге. Хватит ли у меня смелости бросить все и начать сначала? Или вернуться домой и все бросить? Я нахожусь в несущемся вперед поезде, и сойти с него может быть слишком рано или же слишком поздно.

Юлия достает приобретенные накануне хозяйственные резиновые перчатки цвета фуксии, размера XL. Если мне разрешат участвовать в прослушивании, роль Нины я буду исполнять в цветастом платье. Мне кажется, оно принесет мне удачу. Я постирала свой наряд в прачечной самообслуживания, пропустила его через сушилку, а для глажки использовала старый утюг, который нашла в квартире Джорджа. Но платье так и осталось мятым, а волосы распушились от пара, раз и навсегда потеряв эффект от кератина.

Когда в восемнадцать лет я объявила, что буду поступать в академию, отец пригласил меня в свой новый офис. Я оказалась перед строгого вида строением, неподалеку от здания суда. В то время я боялась ездить в лифте, поэтому поднялась на четвертый этаж по мраморной лестнице. Сердце выпрыгивало у меня из груди, и, прежде чем нажать на кнопку звонка, я долго стояла на лестничной площадке.

– Адвокат Вилла еще находится на встрече с клиентом, – сообщила мне секретарша. – Вы не могли бы подождать его в кабинете?

Первое, на что я обратила внимание, – это кожаное кресло у окна, затем – стены, уставленные томами в переплетах, и висевший на стене календарь карабинеров[76]. На письменном столе красовались две фотографии. На первой, в серебряной рамке, были запечатлены мои родители, еще совсем молодые, в тирольских одеждах, они сидели на лугу с моим новорожденным братом на руках. Я никогда раньше не видела этой фотографии. А вот вторая была мне знакома. Она была сделана давно, во время рождественского ужина: мне лет шесть-семь, я стою на стуле и декламирую стихотворение. На голове у меня бумажная корона, сидящие рядом со мной мама с папой едва заметно улыбаются, а бабушка Рената во главе стола наблюдает за мной, наклонив голову. Оправу для этой фотографии я смастерила своими руками, когда еще училась в школе.

В коридоре раздались шаги, но тут я заметила рамку из радики[77], вложенную между книжными томами. Я быстро достала ее, чтобы рассмотреть фотографию: на ней была изображена моя тетя. В длинной, развевающейся на ветру юбке, она держала за руку совсем еще маленького отца. Дверь открылась, и я едва успела спрятать снимок обратно.

Отец собирался сесть за письменный стол, но передумал и поставил стул рядом с кожаным креслом у окна.

– Давай сядем здесь, – предложил он.

Он сел и сжал руки, будто не в силах их расцепить. Может быть, этот жест помогает ему разбираться со сложными юридическими задачками? Я никогда не видела, чтобы он так делал дома.

В ожидании, пока отец заговорит, я рассматривала ковер кремового цвета.

– Тебе здесь нравится? – наконец спросил он.

Я увидела его в новом свете: передо мной сидел состоявшийся человек, который чувствует себя не в своей тарелке.

– Здесь очень… элегантно, – ответила я, не подобрав лучшего определения.

– Сегодня утром мы выиграли важное дело. Мне кажется, в моей работе много общего с театром. – Он прочистил горло. – Ты талантливая девушка. Я говорю это искренне. Не потому, что ты моя дочь.

Я не знала, что ответить, поэтому предпочла промолчать.

– Ты еще очень молода. Молодым людям свойственно увлекаться своими идеями. Я тоже через это прошел: было время, когда я мечтал стать математиком.

Отец встал и посмотрел в окно. Когда-то он окончил военное училище и сдал вступительный экзамен в Нормальную школу[78]. Ему хотелось расшифровывать окружающий мир с помощью теорем, наблюдать за ним через призму цифр. Но потом умер его отец, и бабушка осталась одна. Ее сестра жила в Париже. Чтобы стать ученым, нужно было пять лет отучиться в университете, после чего получить докторскую степень. Если бы отцу удалось стать лучшим среди сотен других претендентов, то, вероятно, ему платили бы стипендию, которой едва хватало бы, чтобы сводить концы с концами. Он раздумывал, сколько у него шансов, чтобы стать лучшим из лучших. Но потом он задал себе вопрос: а хватит ли у него сил двигаться дальше, не имея при этом возможности помогать своей матери?

Я никогда не слышала об этом раньше, отец не рассказывал мне эту историю. Мне стало ясно, что он хочет убедить меня в правильности своего выбора. Семья и стабильная работа – вот что сделало его счастливым.

– Твоя тетя живет иллюзиями. Ее не волнует, соответствуют ли ее представления реальности, а если и не соответствуют – тем лучше.

Ему на рубашку села муха. Как она сюда попала?

– Это ее образ жизни, она поступает так, как считает нужным. Но, Олива, поверь мне, это не приносит ей счастья. Твою тетю нельзя назвать счастливым человеком.

Отец снова сел напротив.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива.

В тот день мы в последний раз говорили с ним о Вивьен. А месяц спустя я уже поступила на юридический факультет.

Из аудитории напротив выходят несколько студентов, вместе с ними идет Одетта. Ей жарко, волосы завитками прилипли ко лбу.

– У нас был урок акробатики, в этом зале можно умереть от жары.

Среди ее спутников я узнаю участников вечеринки, все они одеты в черное. Африканская Золушка машет нам рукой. Домохозяйка-убийца с заливистым смехом откидывает голову назад.

Наконец в актовый зал вызывают Юлию. Она встает и, словно букет цветов, держит перед собой перчатки. Я следую за ней и несу через плечо ее сумку.

– Bonne chance![79] – восклицает Одетта.

Актовый зал поражает своими размерами. В помещении светлый паркет, высокие потолки, идущая по периметру балюстрада, а позади виднеется закрытый занавес. Жюри состоит из трех человек: пожилого мужчины, женщины со стрижкой «гарсон» и молодого человека с голубыми глазами; они тоже в черной одежде. Из всех присутствующих лишь старший член жюри встречает нас улыбкой.

Юлия представляет меня и объясняет комиссии, что я не успела зарегистрироваться.

Они смотрят на меня в некотором замешательстве.

– Хорошо, – отвечает женщина, – обсудим это позже.

Она приглашает занять место сзади, а Юлия остается в центре зала.

– Юлия Фишер, – произносит женщина, сверяясь с лежащим перед ней списком. – Ты говоришь по-немецки, по-английски и немного по-французски.

– Совершенно верно, – отвечает Юлия, слегка прикоснувшись к животу.

– Что ты будешь исполнять?

– Монолог Соланж из «Служанок» Жене.

Женщина кивает.

– Можешь начинать.

Юлия садится на стул, надевает серьги фламенко и хозяйственные перчатки, делает глубокий вдох.

– «Вопите, если хотите. Вы можете даже испустить последний крик, Мадам! Наконец-то! Мадам мертва! Она лежит, распростертая на линолеуме… задушенная кухонными перчатками»[80].

Она разглядывает свои руки в резиновых перчатках цвета фуксии и продолжает монолог с нужной интонацией и соблюдением пауз, пока вдруг не забывает текст. Юлия бросает на меня испуганный взгляд. К счастью, я слежу за речью по оставленному ею сценарию, поэтому стараюсь как можно четче произнести слова губами, в надежде, что она сможет их разобрать. Трюк удался. Юлия подхватывает нить и, несмотря на произнесенную повторно реплику, успешно доходит до конца. Не считая этой маленькой оплошности, все получается даже лучше, чем на репетиции.

Посовещавшись между собой, члены комиссии поворачиваются ко мне.

– Подойди, пожалуйста, – приглашает меня голубоглазый парень.

Поезд на полном ходу совершает резкий поворот, мой желудок сжимается. Они смотрят на меня с нейтральным выражением лица. Я до последнего надеялась, что меня не вызовут.

– Имя? – спрашивает женщина.

– Олива Вилла. Родилась в…

– Об этом сообщишь потом в секретариат. Опыт работы в театре?

– Опыта нет.

– Кого ты будешь играть?

– Нину из «Чайки».

Женщина кивает и отмечает что-то на листе бумаги.

– Можешь начинать.

Я двигаю стул левее и присаживаюсь на край, слегка расставив ноги. Чтобы не смотреть на членов жюри, я пытаюсь сконцентрировать внимание на фрагменте стены над их головами. Я стараюсь ухватиться за простые детали: двигаю стул, поправляю платье, убираю волосы за уши.

Я с ужасом думаю, что от напряжения у меня может пропасть голос, но, как по волшебству, слова начинают выходить из меня легко и непринужденно, они вибрируют в воздухе, и мне начинает казаться, что их произносит кто-то другой. Страх бесследно уходит, я говорю так быстро, что перестаю различать происходящее. Я вижу только сидящего за столом Треплева, сад за окном, заброшенную сцену, гостиную Сорина, освещенную керосиновой лампой, снег и шубы. У моих ног лежит мертвая чайка. Чем дольше я говорю, тем сильнее вживаюсь в роль. Я становлюсь Ниной, ее слова принадлежат мне. Я играю для тети. Время как будто ускорилось, но монолог уже подходит к концу.

– «…И когда я думаю о своем призвании, – неожиданно для себя самой я поднимаюсь со стула, – то не боюсь жизни».

Прежде чем спуститься со сцены, я выдерживаю паузу.

Набравшись смелости, я поднимаю взгляд на преподавателей. Они по-прежнему сидят с непроницаемыми лицами. Кажется, лишь во взгляде старшего члена жюри промелькнула какая-то искра. Но только я пытаюсь ее разгадать, как нас уже благодарят и приглашают покинуть зал.

– Ну сколько можно вас ждать! – Виктор встречает нас во дворе школы.

Возможно, от избытка адреналина, от неожиданности встречи, а может, благодаря чувству глубокого удовлетворения, так или иначе, я позволяю ему себя обнять. Он пахнет землей, а не одеколоном, как Бернардо.

– Ну что, поехали? – спрашивает меня Виктор.

Только сейчас я замечаю объемистый рюкзак, лежащий у его ног.

– Я взял с собой спальный мешок: на случай, если придется ночевать на улице.

– Куда поехали, Виктор?

– В Камарг! Мы доедем на метро до Триумфальной арки и уже оттуда отправимся автостопом.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках Юлии. Видимо, она ушла с Одеттой. При выходе из актового зала я сообщила ей, что она была великолепна и что ее непременно примут в школу. Она же ответила, что я просто создана для роли Нины.

– А еще я захватил зубную щетку и платье из твоего чемодана.

Из моего чемодана? Виктор рылся в моем чемодане? Неприятное чувство, вызванное чужим вторжением, вдруг сменяется неожиданно теплым и уютным ощущением близости.

– А как же пижама, маска для сна, беруши, лекарства, косметичка?

– Я уверен, ты сможешь обойтись без всего этого. – Виктор поправляет берет.

Он одет так же, как в тот день, когда я увидела его впервые: футболка в пятнах, вельветовые брюки и ботинок с развязавшимися шнурками.

Мимо нас проходит домохозяйка-убийца и с натянутой улыбкой оглядывается на Виктора. Он кивает ей без особого энтузиазма.

– Ты с ума сошел, – говорю я. – Нельзя просто взять и уехать.

– Иногда нужно либо уезжать по первому зову, либо не уезжать вообще.

Мы встречаем Юлию в баре Le Mauri 7 в компании Одетты.

– Юлия, мы уезжаем, – сообщаю я. – Всего на несколько дней.

Идея такова: это будет прощальная поездка. Мы уедем на несколько дней, а потом я вернусь в Италию. Я вернусь к тому, на чем остановилась, наведу порядок во всем. Я налажу отношения с Бернардо, устроюсь на работу, обставлю новый дом и выйду замуж. Может быть, теперь самое время сесть на диету. Мы заведем щенка лабрадора. В свободное время я опять буду решать судоку.

– Вы сейчас похожи на Бена. – Юлия грустнеет.

– Мы едем посмотреть на фламинго, а путешествовать будем автостопом, – отвечаю я. В глубине души я надеюсь, что ей удастся найти аргумент, чтобы отговорить меня от этой поездки.

– Автостоп – это прекрасно! – вместо этого восклицает она.

Я понимаю, что она говорит это ради меня и что эти слова даются ей тяжело. В неожиданном порыве я обнимаю ее и прижимаю к себе.

– Ты справишься?

Она кивает.

И только потом задумываюсь: а справлюсь ли я?

Я отправляю сообщение отцу: обещаю ему, что испеку морковный пирог «шиворот-навыворот» по рецепту одной подруги, когда вернусь. Основа пирога низкокалорийная, так что мама тоже сможет его попробовать. «Как поживают растения? – спрашиваю я. – Принесли ли садовые работы свои плоды?» Я добавляю, что через несколько дней буду дома, обещаю. Я говорю это уже в который раз, но сейчас и сама в это верю.

Когда мы приходим на набережную, выясняется, что Джон и Хиллари тоже готовятся к отъезду.

– Вы уезжаете?

Им приходится повторить это несколько раз. Не могу поверить, что если бы мы не зашли попрощаться, то никогда бы его больше не увидели.

Джон взволнованно объясняет, что сегодня утром под мостом, где он обычно оставляет вещи, которые не носит с собой, нашел конверт.

– И что, вы думаете, в нем было? – Он держит нас в напряженном ожидании.

– Что же? – вторим мы ему.

– Деньги. Много-много денег! И ни одной строчки с пояснениями.

– Анонимный благодетель? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, все еще пребывая в недоумении.

– Или кто-то спрятал награбленное в неположенном месте.

– Значит, уезжаете? – спрашивает Виктор, с трудом принимая этот факт.

– Вот, послушайте, – Джон достает из кармана «Галаад» и цитирует: «Теперь, когда я задумываюсь о прошлом, мне кажется, что в этой кромешной тьме готовилось рождение чуда. Так что я справедливо вспоминаю эти времена как благословенные, а себя – как человека, который с уверенностью чего-то ждал, хотя я понятия не имел, чего жду»[81].

Он смотрит на нас.

– Чего я ожидал, мне хорошо известно. Но теперь я отчетливо понимаю, что пора в дорогу.

Мне показалось, что ему на глаза навернулись слезы.

– Мы едем в Индию.

В Индию? Уж этого мы точно не ожидали.

– Джон, мы живем не в семидесятых, – уточняет Виктор. – Сейчас есть границы и нужны визы.

– Возможно, Виктор, ты забываешь, что цель путешествия заключается не в том, чтобы куда-то приехать, а в том, чтобы уехать. Кроме того, смотри: у меня куча книг. Даже если нам придется остановиться в Греции, нас это вполне устроит.

Джон открывает чемодан, впервые выставляя свой тайный мир на всеобщее обозрение. Прямо здесь, у всех на виду, где он всегда его прятал. Книги – вот его тайна! Вот что ему было нужно, чтобы оставаться собой. Только книги.

Он долго роется в чемодане и достает три издания.

– Перед отъездом я хочу сделать вам подарок. «Моя семья и другие звери» – это тебе, Виктор. – Джон протягивает книгу Виктору, как будто оказывая ему честь. – «Миссис Дэллоуэй» для Юлии. – Эту книгу он тоже вручает Виктору. – «Теневая черта» тебе, Олива.

На обшарпанной обложке карманного издания нарисован парусник. Джозеф Конрад. Мне следовало прочитать его еще в школе, но я предпочла списать ответы у одноклассников. Да и какую шестнадцатилетнюю девушку может заинтересовать командующий кораблем молодой офицер? Конечно, если книга подарена Джоном, это другое дело. К тому же я уже повзрослела. Я открываю издание на первой странице, на месте для посвящения написано: «Страница 9, строка 17. Вперед, Олива. Дж.».

– Нам будет тебя не хватать, – говорю я. – Спасибо тебе, Джон.

У меня нет слов, чтобы выразить, как сильно я буду по нему скучать. Я не могу представить себе эту набережную без него, я думаю, как странно будет приходить сюда и не иметь возможности услышать его сумасбродные теории и мысли обо всем на свете. И вдруг я понимаю, что его высказывания похожи на более грубую и циничную версию того, что говорила мне Вивьен, и что это тоже уходит от меня безвозвратно. Я замечаю, что из его кармана торчит «Аромат святых», и это наполняет меня радостью: возможно, и он тоже не забудет меня.

– Если увидишь свою тетю, передай ей, что надо было ставить на племянницу, а не на лошадей.

– Можно я тебя обниму? – Я делаю шаг к нему, стойко перенося запах. Но он вздрагивает от ужаса.

– Нет уж, давай обойдемся без сантиментов. Помните, – произносит он наконец, – что секрет счастья заключается в том, чтобы всегда быть на два бокала впереди окружающего мира и на один бокал позади любого встречного пьяницы.

Это действительно похоже на прощание. Мы записываем на листке бумаги номера телефонов, хотя прекрасно знаем, что он никогда не позвонит.

– Жизнь хороша как есть, она должна быть в движении. Хватит распускать нюни, уходите, нам пора собираться. Да идите уже. Здесь нет дверей, но все равно вы у нас в гостях. Проявите хоть каплю уважения. Адью.

Мы доходим до ведущей на улицу каменной лестницы, так ни разу и не обернувшись. Печали нам уже и так предостаточно.

– Отъезд пойдет ему на пользу, – заключает Виктор, пытаясь убедить в этом самого себя. – Наконец-то он выкинул из головы Мелани.

33

Виктор держит у груди табличку с надписью «Лион». Этот город находится по дороге, и найти попутку туда проще, чем в Камарг. Я стою рядом с ним и улыбаюсь: так больше шансов, что кто-то решится нас подвезти.

Прошло уже больше часа, но никто не остановился. Это начинает немного удручать. И не только это. Я боюсь. Я подумываю, не следует ли мне отказаться от этой затеи, как рядом с нами тормозит машина и из окна выглядывает копна обесцвеченных кудрей.

– А дальше куда?

– В каком смысле? – спрашивает Виктор.

– Вы едете в Лион? – спрашивает женщина, щурясь от солнца.

– Вообще-то мы едем на юг.

– В Камарг, – уточняю я.

Мы подходим к окну машины.

– Ладно, я просто хотела понять, куда вам надо. Садитесь, – говорит она. – Но я оставлю вас на развилке и поеду дальше, в Гренобль.

Я наконец-то вижу ее глаза. Она похожа на человека, которому можно доверять.

Женщину зовут Марта, она акушерка, ей пятьдесят лет, и она слышала о «Шекспире и компании». Во время разговора она постоянно жестикулирует, при этом отнимая обе руки от руля. С ней едет ребенок: он спит рядом со мной на заднем сиденье.

– Я украла его, – сказала Марта, когда мы сели в машину. – Он немного поплачет, когда проснется, но вы, пожалуйста, ведите себя тихо, хорошо? Если вы будете беспокоиться, он тоже будет волноваться.

– Вы украли его? – уточняет Виктор, но при этом не выражает и доли моей озабоченности.

Я настояла на том, чтобы он сел впереди. Я не умею поддерживать разговор и на месте рядом с водителем всегда испытываю неловкость.

– Да, у его отца, – объясняет Марта. – Который, к сожалению, является моим сыном.

– А! – хором говорим мы с Виктором.

В это восклицание я вложила все свои волнения и вернулась в хорошее расположение духа. Марта – порядочная женщина, это видно по ее глазам, к тому же акушерки не крадут детей.

Покинув Париж, мы вливаемся в поток автострады.

Марта рассказывает, что ее сына Лорана, тату-мастера, оставила девушка по имени Франсес, с которой у них родился сын Габриэль. Франсес бросила все и уехала в Канаду, не взяв с собой даже ребенка, которому на тот момент было чуть больше двух лет. Марта не может оставить работу, но она по мере возможности заботится о внуке, разъезжая туда и обратно из Гренобля. Теперь Лоран нашел другую девушку, Виолетту, на сей раз с психиатрическим заключением: у нее истерическое расстройство личности. Виолетта убеждена, что Габриэль – это ящерица, которую она мучила в детстве. Она перевоплотилась в ребенка и явилась в этот мир, чтобы ее преследовать.

– Значит, Габриэль теперь с тобой? – спрашивает Виктор, поворачиваясь в мою сторону.

– Чтобы отнять его у меня, Лорану придется переступить через мой труп, – отвечает Марта, в очередной раз убирая руки с руля.

– А знаете ли вы, что матери-крольчихи бросают своих детенышей на двадцать пятый день жизни? – спрашивает Виктор. – Тем самым они дают им больше шансов на выживание. Когда они покидают своих крольчат, снижается вероятность, что нору обнаружат хищники. А когда детеныши начинают сами добывать себе пропитание, они становятся сильнее и умнее.

– Это успокаивает, – вздыхает Марта. – В какой-то мере.

Меня начинает подташнивать: то ли от манеры езды Марты, то ли от сладковатого запаха в салоне, а может быть, потому, что я мчусь на юг страны, не имея возможности повернуть назад. И я уже не понимаю, в чем принимаю участие – в комедии, в триллере или, что еще хуже, все происходящее вокруг меня – реальная жизнь.

До развилки с Лионом остается полчаса, когда Марта приглашает нас переночевать у нее в Гренобле. Завтра, говорит она, нам будет легче найти попутку. Она с радостью примет нас у себя, ей никогда еще не приходилось подбирать автостопщиков, поездка пролетела в мгновение ока, а еще благодаря нам она увидела свои проблемы в новом свете. По крайней мере, она теперь знает, что у кроликов тоже случаются неприятности.

Ее великодушие меня поражает. Я уверена, что никогда бы так не поступила, и это заставляет меня задуматься о том, что я за человек и с какими людьми общаюсь. Но Виктору это кажется нормальным. Он благодарен, но не удивлен.

У туалета на заправочной станции мы думаем, что делать дальше.

– Мне страшновато оставаться в такое время на улице, – признаюсь я, стараясь не замечать вони, проникающей из-за двери уборной.

Но Виктор считает, что лучше всего подождать на заправке. Мы уже на полпути к цели, и найти отсюда попутку будет проще. Если водитель покажется нам подозрительным, мы можем просто отказаться. Кроме этого, если вдруг нам захочется поесть, попить или сходить в туалет, здесь имеются все удобства.

– А если мы не найдем попутку? – спрашиваю я. – Что мы будем делать здесь всю ночь?

– Тут есть скамейки. – Он треплет меня по волосам. – Сразу видно, что ты никогда не путешествовала автостопом, так ведь?

У меня не было опыта пребывания даже в отряде бойскаутов, что уж говорить об автостопе. Я совершенно к этому не готова.

Мы вышли подышать свежим воздухом. За световым конусом заправки, насколько хватает глаз, простирается тьма. В такой густой темноте может наступить конец света. Если бы передо мной сейчас развернули карту Франции, я бы понятия не имела, где именно мы сейчас находимся. Мне кажется, что я нахожусь в какой-то неопределенной плоскости, погруженной во вселенскую влагу. Вместо этого я предпочла бы ночь напролет глядеть на время, которое проецирует на стену будильник Бернардо.

– Мы сильно удлиним наш путь, если заночуем в Гренобле?

Марта останавливает машину на углу набережной, у небольшого дома, окруженного деревянным забором. К воротам выходит мужчина с аккуратными седыми усами, в изумрудно-зеленом джемпере и поднимает руку в знак приветствия. Это Морис, муж Марты. Он уже знает о нашем приезде.

– Bonsoir, – говорит он, открывая заднюю дверцу машины, и добавляет, как само собой разумеющееся: – Я приготовил жаркое.

Он выпускает внука из автомобильного кресла.

– Дедушка! – Малыш бросается ему на шею.

Мы ужинаем за столом из цельного дерева в центре уютной кухни в деревенском стиле. С потолка свисают ароматные травы и медные кастрюли всех форм и размеров. Когда Морис просит меня рассказать о себе, я затрудняюсь с ответом. Я больше не работаю в отделе маркетинга международной компании, не нахожусь в шаге от бессрочного контракта, не трачу время на судоку и не страдаю бессонницей. И даже не знаю, выйду ли я замуж и перееду ли в двухэтажный дом. Проговаривая эти слова, я испытываю смутное головокружение – возможно, это чувство страха. Это место внушает мне доверие, но кто же я на самом деле?

Морису же моя ситуация видится как прекрасная возможность. Он утверждает, что именно осознание того, чем мы не являемся, приближает нас к тому, что мы есть на самом деле. Я вспоминаю фламинго на вилле в Милане и то, что говорила мне тетя, когда я плакала.

Морис стал врачом очень поздно. Он бросил работу на кожевенном заводе отца и поступил в университет, будучи на пять лет старше своих однокурсников. На последнем экзамене даже преподаватель не смог удержаться от шутки в его адрес. И все же именно в больнице он почувствовал себя на своем месте. Там началась его настоящая жизнь, там он встретил Марту.

– Возьмем, к примеру, членистоногих, – говорит Виктор, – ракообразных, паукообразных, насекомых: когда они вырастают и уже не помещаются в свой панцирь, они покидают его и заменяют новым.

Но как узнать, что новый жизненный этап будет лучше предыдущего?

– Да ладно, хватит вам философствовать.

Марта отодвигает стул и встает, собирает со стола тарелки и, прежде чем поставить их в раковину, составляет стопкой. Я пытаюсь ей помочь.

– Единственная философская теория, которая по-настоящему имеет значение, – это сама жизнь, – говорит она, протягивая мне комплект полотенец.

После горячего душа в натопленной ванной комнате нас ждет диван-кровать со свежевыстиранными простынями и мягким одеялом, сложенным у наших ног. Это и есть настоящий дом.

Марта и Морис вместе с Габриэлем удаляются наверх. Я запираюсь в ванной и проверяю свой телефон. «Садовые работы идут нормально, но когда ты наконец вернешься?» – спрашивает отец.

Я завязываю волосы в низкий хвост и, хотя здесь нет пыли, заправляю его за воротник, как когда-то в библиотеке.

Виктор так и не удосужился помыться и, как обычно, в одежде, залез под одеяло. Я подвигаюсь на край, чтобы освободить ему место. Спрашиваю, хорошо ли он себя чувствует. Мне кажется, что эта семейная обстановка, в которой мне так комфортно, вызывает у него чувство неловкости. Я вспоминаю его мрачный вид на кладбище и выражение лица, с которым он пинал камни. Теперь я знаю, что тогда он думал о своей матери.

Виктор тоже много обо мне знает. Пожалуй, даже больше, чем Бернардо и Линда. Ему известно, что я не проходила прослушивание в академии, что в сумке я ношу морские водоросли и креветочные чипсы, что у меня нет слуха и что только на кухне я чувствую себя в своей стихии. Он видел меня без макияжа, с волосами без кератиновой обработки и в поношенной одежде. Он знает, что я специально опоздала на поезд, что ненавижу ходить в спортзал и не сижу на диете. Что я возненавидела брата, потому что он умер, и тетю, потому что только рядом с ней я чувствовала себя живой.

Я подвигаюсь ближе. Что я скажу родителям? Мама, папа, это Виктор. Он выгуливал собак, был сушильщиком рыбы, а теперь помогает пожилой писательнице разбирать архив?

– Как ты думаешь, я изменилась? – спрашиваю я. – С тех пор, как ты впервые меня увидел?

Но мне так и не удается об этом узнать: в мгновение ока дыхание Виктора становится тяжелым. Он заснул.

Вторник

34

Солнце щекочет мне веки. Я открываю глаза и вижу, что лежу на самом краю дивана-кровати, рядом со мной никого. Проснулась я в холодном поту: мне снилась моя прежняя жизнь. Утренняя спешка в офис, алоэ на столе, спрятанные в ящик стола пособия, выходные в Алассио. Я была у портнихи на примерке свадебного платья. Портниха говорила, что моя грушевидная конституция делает пошив платья невозможным. Я клялась, что сижу на диете – на водной диете. Питаюсь водой, исключительно водой! Должна же я во что-нибудь себя втиснуть… Но мама решительно качала головой. Из примерочной вышел хорек в белом галстуке-бабочке. «Даже Массимо мы подобрали наряд», – сказала я, но делать было нечего. Стилист с лицом Виктора отказался выполнять заказ.

– Хи-хи-хи! – доносятся визги из соседней комнаты.

Это, должно быть, Габриэль. Я ощущаю во всем теле тяжесть, как будто провела ночь, погрузившись в какую-то вязкую жидкость.

– Проснулась?

В гостиную входит Виктор с куском хлеба, на который намазано варенье, в руке.

Его настроение заметно улучшилось. После завтрака, который приготовила для нас Марта, мы собираем вещи. Морис предлагает показать нам Гренобль, но до Камарга целых три часа езды, и мы не знаем, как скоро сможем найти попутку.

– Хорошо, – сдается он. – Но разрешите все же вам помочь.

Он превращает заднюю часть коробки из-под пиццы в табличку. «Parc Naturel De Camargue»[82], – пишет он на ней фломастером.

– Вот мой номер, – добавляет он, протягивая нам листок бумаги, – очередное проявление дружеского участия. – Если никто не остановится, я приеду и заберу вас.

Морис оставляет нас у выезда на автостраду.

Не успеваю я подумать, сколько еще нам придется ждать, как к нам подъезжает «Лянча Ипсилон» канареечно-желтого цвета. Из окна выглядывает мужчина в форме цвета хаки.

– Куда вам надо?

– К фламинго, – отвечает Виктор.

Я уже приготовилась достать документы, как вдруг мужчина восторженно заулыбался.

– Я отвезу вас! Садитесь.

Филипп Валери, компьютерный инженер, страстно увлекающийся фотографированием природы. Первым делом он протягивает нам визитную карточку. По его словам, он ездит в Камарг каждый год, причем всегда примерно в это время года: это наилучший период для наблюдения за животными, к тому же сейчас там идеальное освещение. А на зиму он уезжает в Южную Америку.

– Прежде всего, необходимо определиться, какие виды животных вы собираетесь фотографировать. – В отличие от Марты, он не отрывает рук от руля во время разговора, но при этом не смотрит на дорогу. – Если, к примеру, вас интересуют синицы или змеи, то это другое дело.

Следует в совершенстве знать их повадки, потому что животные не должны ощущать присутствия человека. Для этого требуется много терпения и соответствующее снаряжение: камуфляжный костюм (теперь все понятно), передвижной шалаш, прикрытый ветками (недавно он как раз приобрел себе ультралегкую модель), доходящие до колена резиновые сапоги (по его словам, они идеально подходят для половодья в Венеции). Может случиться, что, будучи одетыми как водолаз, вам придется несколько часов простоять по уши в грязи, не имея возможности сдвинуться с места. И если вы заранее не побеспокоились о бутылке воды или шляпе, это может стать проблемой. Именно поэтому Филипп любит фотографировать природу: это идеальное сочетание техники и творчества. При этом, в отличие от рыбалки, ты получаешь результат в виде фотографии и никого не лишаешь жизни.

– Фламинго можно встретить на болотах, – говорит Филипп. – Есть там одно особенное место. Если хотите, я отвезу вас туда.

Белая грунтовая дорога пролегает через заболоченные заводи, подернутые рябью мистраля. Вдоль нее растут искусно подстриженные кустарники. Высокие колосья пшеницы колышутся на ветру, то пряча, то открывая взгляду табуны пасущихся белых лошадей.

Я указываю на стаю фламинго вдалеке.

– Смотрите!

– Это еще что! – восклицает Филипп. Из-за выбоин на дороге он едет медленно, в основном переживая за фотоаппарат. Камера в черном футляре лежит рядом со мной на заднем сиденье. Филипп просит меня придерживать ее рукой, чтобы она не упала.

Проходит больше часа, прежде чем мы добираемся до места, где он собирается нас оставить. Вдруг машина резко тормозит.

– Вот мы и приехали. – Филипп указывает на тропинку справа от нас. – Идите по ней вперед и до конца.

Пожелав нам удачи, он оборачивается, берет фотоаппарат и кладет его на сиденье рядом с собой.

– Au revoir, merci![83] – кричим мы в облако пыли, вырвавшееся из-под колес его машины.

Виктор поправляет берет, надевает рюкзак и вдруг разражается беспричинным смехом. Он чувствует себя неловко? Пожалуй, впервые за все время нашего знакомства мы остались наедине. Даже Парижа с нами больше нет. Мы стоим вдвоем под палящим солнцем, среди пустынной, продуваемой всеми ветрами земли. «Приключение – предприятие рискованное, но привлекательное и заманчивое своей неизвестностью и неожиданностью», – Виктор по памяти цитирует определение из словаря.

Ветер поднимает тучу пыли, становится жарко. На клочки растительности, пробивающиеся из окрестных болот, изредка садится птица, погружает в воду клюв и улетает. Неожиданно тропинка заканчивается у засохшего дерева. Виктор пробирается сквозь гущу ветвей, прикрывая лицо руками.

– Ну что ты там? – восклицает он, перебравшись на другую сторону. – Так и будешь стоять?

– Ты стоишь на краю болота. Если вдруг провалишься, я не смогу тебя вытащить.

Виктор смотрит себе под ноги и улыбается.

– Так ты идешь или нет?

Он протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее. Свободной рукой заслоняю лицо, как это делал он.

– Двигайся с другой ноги, – говорит он.

Я не могу найти подходящего места. Виктор указывает мне на прогалину в кустарнике. Я перебираюсь на другую сторону с исцарапанными в кровь ногами. Виктор так и не отпускает мою руку. Болота простираются до самого моря, сливаясь со всевозможными оттенками синего цвета.

– Думаю, нам сюда. – Виктор показывает в сторону. – Держись за мою руку.

– Так мы упадем вместе, – отвечаю я, но руки не отпускаю.

Мы следуем вдоль центрального болота к раскинувшейся над водой ветвистой роще. Мистраль здесь дует не так сильно, слегка касаясь водной поверхности.

Лишь вглядываясь в листву, мы наконец замечаем фламинго. Они совсем близко, их здесь сотни, а может, и тысячи. Множество галдящих существ, занятых строительством неведомой Атлантиды. Солнечный свет падает на их перья, отчего они сияют, отливают розовым цветом. Кажется, птицы отдают друг другу приказы: опускают клювы в воду, засовывают их между перьями и вместе плывут в одном направлении. Нас разделяет всего десяток шагов – кажется, мы можем до них дотронуться. Похоже, наше присутствие фламинго не беспокоит. Они великолепны, они прекрасны.

Мы садимся на траву и наслаждаемся зрелищем.

Мне вспоминается индийская статуэтка Шивы, которую Вивьен хранила на прикроватной тумбочке: божество танцует в круге огня с поднятой ногой. Правая верхняя рука держит маленький барабан, левая – пламя, а две другие руки призывают нас не испытывать страх. «Мы умираем и возрождаемся бесчисленное количество раз», – говорила тетя. Но если мы сами не желаем мириться с этим, если позволяем окружающим не принимать эту истину, то в итоге мы сохраняем нашу жизнь в мертвой форме и упускаем возможность стать мудрее.

Фламинго в унисон расправляют свои розовые крылья и без видимой причины поднимаются в небо, кружа над нашими головами. Я прижимаюсь к Виктору. Птицы садятся на землю и продолжают свою возню. Только я собираюсь заговорить, как он прерывает меня, показывая на ящерицу, скользящую возле моей ноги.

– Изумрудная ящерица!

Ящерица почти сливается с травой. Глядя на нее, я вспоминаю песню, которую мы с мамой слушали по дороге в школу. И вдруг я начинаю ее напевать. Здесь, с Виктором, все кажется мне возможным – даже распевать песни, словно наедине с собой.

– Дорога длинна, но конец уже близок… – я вращаю кистями рук в воздухе, – мы приедем на бал, и Бог явится нам на холмах, со своими изумрудно-зелеными глазами ящерицы…

Диск называется «Римини», на его обложке нарисованы пальмы. Я пою, хоть Виктор и не понимает слов.

– Не плачь, Магдалена, Бог будет присматривать за нами, и скоро мы приедем в Дуранго…

– О! Я знаю эту песню![84] – оживляется Виктор. И начинает напевать ту же мелодию, но на английском языке: – Hot chili peppers in the blistering sun. Dust on my face and my cape. Me and Magdalena on the run. I think this time we shall escape…[85]

– Обними меня, Магдалена, эта пустыня закончится, и ты сможешь танцевать фанданго.

Виктор встает и начинает танцевать, как и я, вращая запястьями.

– No llores, mi querida. Dios nos vigila. Soon the horse will take us to Durango[86].

– Что за удар я услышал? Я чувствую жгучую боль в спине.

– Soon you will be dancing the fandango[87].

Я думаю о событиях последних дней: как с бешеной скоростью мы мчались на велосипедах по Парижу, как лежали с Юлией на полу книжного магазина и фантазировали о Ноа, о нашем странном объятии на проводах Бена, о той энергии, которую я ощутила, когда поезд ушел в Милан без меня. Я представляю лицо Ходоровски, говорящего: «Это правильные перемены», вспоминаю, как Ванильная Мечта одержала победу, опередив соперницу на голову, как мы ели пирожные «макарон» на мосту Искусств, картины Аалока, прыжок через турникет в метро, оставленный на салфетке автограф Леонарда Коэна. Карту «Звезда». Еще неделю назад я так не думала, но теперь уверена, что единственная наша действительная обязанность – быть счастливыми.

«Посиди здесь, задержи дыхание. Может быть, я был не слишком сообразительным…»

Сейчас Виктор приблизится ко мне и возьмет меня за руку, но не просто чтобы пожать ее или куда-то меня увлечь, а чтобы притянуть к себе. Я брошусь на траву, и он сделает то же самое.

– Фабрицио Де Андре, – говорю я.

– Боб Дилан! – восклицает он в ответ.

Он кладет свою руку на мою, продолжая смотреть в небо.

– Я не убил человека, как поется в песне, – шепчет он, – но я тоже убегаю.

35

Виктор исповедуется, его голос от напряжения срывается на фальцет. В Дании живет его девушка, ее зовут Биргитта. У них есть общая дочь Аника, ей два года. Он срывает травинки одну за другой, не в силах продолжить рассказ. Созданный мною его образ рассыпается на тысячи мельчайших осколков. Я не отрываясь смотрю на облака.

– Почему же ты сейчас не с ними? – наконец решаюсь я спросить, не позволяя голосу дрогнуть.

Он не знает.

Мне представляется светловолосая девочка с большими, как у Виктора, глазами: она бродит по квартире в темноте, а за ней терпеливо плетется девушка с печальным лицом.

Я удивляюсь, как мало времени понадобилось моему разуму, чтобы создать другой портрет, приспособленный к новой реальности. Интересно, все ли возможно переосмыслить с такой же скоростью? Значит, вся та свобода, о которой рассуждал Виктор, была не чем иным, как бегством?

– Дело не в том, что я не хочу быть с ними. Я хочу. Но я должен найти собственный путь. Я ничего не могу предложить Анике, потому что не знаю, кем являюсь сам.

Я поднимаюсь и принимаю сидячее положение.

– Биргитта утверждает, что отец должен обеспечить семье порядок и безопасность. Но я сам живу в хаосе и не в состоянии упорядочить даже свою жизнь. На днях Биргитта, совершенно не интересующаяся литературой, прислала мне записку: «Если бы все по желанию смертных, судьбине подвластных, делалось, я пожелал бы, чтоб прибыл отец мой в Итаку»[88]. Это слова Телемаха из «Одиссеи».

Отец – это Виктор. Так случилось по ошибке? Были ли они с Биргиттой парой до этого? Я чувствую себя так, словно падаю в пустоту, теряя всякие ориентиры.

– Я не умею быть отцом, – продолжает он. – Даже сыном быть не умею. Как можно учить кого-то тому, чего не знаешь сам? Я не хочу допускать ошибок, которые совершали со мной.

Я молчу, пытаясь собрать воедино разлетающиеся в разные стороны клочья реальности. Ладони у меня вспотели, ноги и руки затекли, сердце как будто окаменело. Виктор выглядит грустным и растерянным. Я не узнаю его и сама уже не помню, каким его себе представляла. Мне бы хотелось сейчас остаться одной, дома или в Париже. Не знаю где. Я растираю свои замерзшие голые руки. Температура воздуха упала. Окружающая природа внезапно кажется мне чужой. Слышен лишь бестолковый галдеж и пронизывающий ветер. Мне бы хотелось оказаться в безвоздушном пространстве и ни о чем не думать. К примеру, на больничной койке или в доме престарелых. Хорошо бы внезапно состариться и чтобы кто-нибудь заботился обо мне, как о новорожденном ребенке.

– Пойдем? – спрашиваю я, не зная, куда именно.

Мы молча возвращаемся к главной дороге.

– «Мас де Мария», должно быть, где-то недалеко, – говорит он. Мы идем дальше, погруженные каждый в свои мысли.

Мы следуем один за другим вдоль обочины, и я вспоминаю Виктора из книжного магазина, прежнего Виктора, в берете и с книгой в руках, готового к любым приключениям. Того беззаботного Виктора, с его легким смехом, принимающего жизнь как она есть. Он казался мне более зрелым, чем я сама, был для меня ориентиром. Я не хотела от него уезжать. Я вспоминаю все, что он для меня делал, даже если я его об этом не просила. С самого первого дня он взял надо мною шефство, утешал меня, сопровождал по городу. Зачем он это делал? Ради собственного удовольствия? Чтобы сбежать от самого себя? А быть может…

Уже почти стемнело, Виктор идет передо мной, и я пристально гляжу ему в затылок. Я смотрю на его детскую походку и думаю о взрослых обязанностях, о которых он предпочел забыть. Именно глядя на него сзади, я внезапно начинаю прозревать. Подозрение, как плохая новость, закрадывается мне в душу, и чем больше оно приобретает форму, тем реальнее я ощущаю его присутствие. Мне никак не смириться с мыслью, что все это время правда была у меня перед глазами и я не смогла ее разглядеть. Виктор работал у пожилой дамы, которая, однако, не нуждалась в нем с момента моего приезда в Париж. Тетя всегда звонила или заходила в «Шекспира и компанию» именно тогда, когда, якобы совершенно случайно, Виктор уводил меня в другое место: в Сен-Жермен, на Пер-Лашез, к Джону, в Шато-Руж. Вивьен оставила мне билеты на спектакль «В ожидании Годо» – именно туда, куда собирались Юлия с Беном. А мое имя, оказавшееся в стеклянной урне в Téméraire? А ожидающая меня в книжном магазине карта «Звезда»? А белый ирис, заложенный в сборник стихов?

– Вы с ней заодно! – кричу я и только сейчас осознаю это в полной мере. – С самого первого дня.

Виктор резко останавливается, и я чуть не сбиваю его с ног. Я делаю шаг назад.

– Это так? – напираю я. – Моя тетя – это та самая пожилая дама, у которой ты работаешь? Вы с ней заодно?

Виктор смотрит на меня с отчаянием, и я понимаю, что права. И начинаю колотить его ладонью по рукам, по плечам, по спине. Я не хочу причинить ему боль – просто хочу проснуться от этого кошмара и сорвать с него маску.

– Ты, ты, ты, ты! – это все, что мне удается произнести.

– Прости меня. – Он пытается прижать меня к себе, но я отстраняюсь.

Виктор и тетя украли мою прежнюю жизнь, они заставили меня по одному разжимать пальцы, чтобы я ослабила хватку. Это была лишь игра?

– Вивьен больна, – признается Виктор раньше, чем я успеваю задать вопрос. – Очень больна. У нее рак. Она проходит курс лечения, но ее организм реагирует плохо. Ей осталось жить всего несколько месяцев.

Несколько месяцев? Моей тете?

– Но почему она избегала меня?

Разве она не желала увидеться со мной? Ей нужен кто-то, кто позаботится о ней, ей нужна я. Мой отец тоже должен об этом знать. Тетя больна. Мы пропустили шестнадцать лет жизни, но время уходит, и мы не можем повернуть его вспять. Возможно, времени уже не осталось совсем.

– Я не могу за нее решать, – говорит Виктор. – Я обещал ей, что не буду этого делать. Как только мы вернемся в Париж, я отвезу тебя к ней. Она уже готова.

– Почему только сейчас?

– Она сама тебе все объяснит.

Мы все еще в пути, вокруг становится все холоднее.

– Ты делал это ради денег? – спрашиваю я.

– Ты же сама знаешь, как мало для меня значат деньги.

Я обидела его, перестала отдавать отчет своим словам.

– Тогда зачем ты это делал? – спрашиваю я.

– Она была мне вместо матери… Я чувствовал ее боль и хотел ей помочь.

Вивьен была ему вместо матери, и вместе с тем она перестала быть мне тетей. Виктор знает о ней больше, чем я. И они оба меня предали.

Я окончательно теряю ориентацию в пространстве. Мы бродим в поисках отеля и совершенно выбились из сил.

– Давай ляжем здесь, – предлагает Виктор, указывая на ров между дорогой и полем. – Спальный мешок у меня с собой.

Я вижу перед собой канаву, по которой бродит одинокая мышь. Мои мысли возвращаются к больной тете.

Рядом с нами тормозит грузовик. Сама того не осознавая, я поднимаю руку и направляюсь к нему.

– Вам нужна помощь? – спрашивает мужчина, выглядывая из окна.

– Мы должны вернуться в Париж! – кричу я, стараясь, чтобы он услышал меня с высоты своего сиденья.

Виктор замешкался сзади, но я не обращаю на это внимания. На сей раз я принимаю решение сама.

– Я как раз туда направляюсь, – отвечает мужчина. – Залезайте.

Его зовут Пол, он занимается перевозкой соли, и я засыпаю его вопросами. Не с целью ограничить свое общение с Виктором и не от страха заснуть – я просто пытаюсь понять, можно ли ему доверять. Мне совсем не хочется всю дорогу бояться и ехать сквозь кромешную тьму, когда из окна не видно ни зги.

– У меня там две тонны соли, – говорит Пол, показывая назад большим пальцем. – Совсем свежей, прямо из соляных пластов Эгю-Мортес.

Мы останавливаемся на заправочной станции у выезда на Дижон.

Сходив в уборную, Пол возвращается в грузовик, а мы покупаем себе кое-что из еды. На часах пять утра. С мелочью в руке я подхожу к телефонному автомату. Мой телефон уже давно разряжен. Я набираю номер и жду, приложив ухо к телефонной трубке.

– Я долго думала… – начинаю я разговор, услышав сонный голос Бернардо. – Я думала о тебе.

– А, это ты.

– Я не уверена, что действительно имела в виду то, что тогда тебе наговорила…

Деньги на счету вот-вот закончатся. Я опускаю еще несколько монет, это последние.

– Олива, на самом деле я думаю, что ты была права.

– Я?

Такого поворота я не ожидала. Деньги снова заканчиваются. Прежде чем разговор успевает прерваться, чья-то рука загружает в автомат новые монеты. Я оборачиваюсь – это Виктор.

– В Париже я увидел в тебе что-то такое… – говорит Бернардо. – Что-то новое… как будто ты вдруг стала самой собой. И с этой новой тобой я раньше был не знаком. Вот почему мне кажется, что ты была права: в наших отношениях действительно чего-то не хватало.

В наших отношениях всегда не хватало искренности. Я спрашиваю себя почему. А если тому нет никакого разумного объяснения?

– Может, нам просто нужна новая основа для взаимопонимания… – наконец отваживаюсь я.

– Я любил другую Оливу, не тебя. Задним умом я отчетливо это понимаю. А новую Оливу я полюбить не смогу, и причину ты знаешь сама. Она появилась на свет именно потому, что меня не было рядом.

Я вдруг поняла, что всегда недооценивала Бернардо. Только теперь я вижу его таким, какой он на самом деле. Мне захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, чтобы нам обоим стало легче. Возможно, он должен знать, что я все равно люблю его и буду любить всегда. Но когда Виктор хочет положить еще монету, я останавливаю его. Я позволяю деньгам на счету закончиться. Возвращаю трубку на телефонный аппарат, прижимаюсь лбом к стеклу и кладу руку на сердце. Это безымянный аркан.

Мы молча возвращаемся к грузовику, но его уже нет на месте. Мы проверяем все вокруг: осматриваем парковку, бензоколонки, станцию заправки и выезд на автостраду. От Пола и его груза соли не осталось и следа. Мы зовем его во весь голос, как будто он внезапно явится перед нами с поднятыми в знак извинения руками.

Мы кричим, пока окончательно не убеждаемся, что он уехал.

– С нашим рюкзаком! – восклицаю я, заметив, что у Виктора его больше нет.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Сумка у меня с собой, в ней кошелек и сборник стихов. Подаренную Джоном книгу я оставила в рюкзаке, Виктор спрятал свою туда же. Из кармана куртки он достает томик Вирджинии Вулф – с нами осталась только книга Юлии. Мы одни, на рассвете, на стоянке рядом с французской автозаправкой. Вот уж воистину замечательное приключение!

Мимо проезжает машина, содрогаясь от разрывающих динамики оглушительных басов играющей в салоне музыки. Автомобиль тормозит рядом с нами.

– Вас подвезти? – спрашивает верзила с зачесанными назад волосами, уложенными гелем.

Виктор отказывается.

– Что, испугался? – усмехается сидящий на соседнем сиденье блондин.

– Все нормально, – вмешиваюсь я.

Парень за рулем передразнивает меня, его друг тем временем открывает дверцу.

Я лезу в сумку и достаю перцовый баллончик. Я стараюсь держать его прямо перед собой.

– Ладно, ладно, не дергайся. – Парень вскидывает руки. – Истеричка.

Он возвращается в машину и закрывает дверцу. Его компаньон нажимает на педаль газа, и они уезжают.

Трясущимися руками я убираю баллончик в сумку.

– И чем ты в него целилась, спреем от боли в горле? – спрашивает Виктор.

Но мне не до смеха. Он перестал казаться мне забавным, и я больше не воспринимаю его всерьез.

Виктор предлагает мне присесть на скамейку: попутку лучше ловить утром. Разговор со мной, похоже, стоит ему огромных усилий. Я сажусь чуть поодаль. Если учесть, сколько раз он меня обманывал, то мне вообще не следует находиться с ним рядом. Сырая темнота за нашими спинами может поглотить меня в любой момент. Я стараюсь не заснуть, чтобы не потерять контроль над ситуацией, и судорожно цепляюсь за свои мысли. Виктор наклонился вперед, положив голову на руки, и я не могу понять, бодрствует он или спит.

– А что с волосами? – вдруг спрашиваю я.

У всех были разные версии по поводу цвета волос моей тети.

– О, – шепчет Виктор. Он не спит. – Это потому, что волос у нее больше нет. Она носит парик.

Я угадываю его грустную улыбку.

Открытка, которую Вивьен прислала мне в офис. «„Малик. Африканская косметика“ дарит в этом месяце скидку 30 % на парики, дреды и наращивание…» Разгадка была у меня под носом с первой минуты, однако я ее не заметила.

Решено: я поеду к тете. Я готова стерпеть любую боль, лишь бы узнать правду.

Среда

36

Я замечаю Юлию издалека: она сидит рядом с Оушен в зале ожидания в дальнем конце коридора.

Последний отрезок пути до Парижа мы проехали с учительницей, которая всю дорогу читала нам нотации. К счастью, когда Оушен позвонила Виктору, мы уже въезжали в город.

– У Юлии всю ночь были спазмы и кровотечение, – сообщает мне Виктор, закончив разговор.

Оушен отвезла ее на такси в больницу Кошен, расположенную недалеко от Пор-Рояль. Мы заходим в приемный покой и видим, как врач трогает Юлию за плечо, помогает ей подняться и ведет за стеклянную дверь. Прежде чем проследовать за ней, Оушен дает нам знак оставаться на месте и ждать их возвращения. Виктор пытается проскользнуть за ними, но его не пускают. Металлический стул в зале ожидания кажется мне ледяным. Я не складываю руки в молитвенном жесте, но слова, которые я произношу про себя, очень похожи на молитву. Ради хорошего исхода я готова пожертвовать всем. Согласна отказаться даже от встречи с тетей, пусть только Ноа останется в живых. Я обойдусь без разъяснений и устремлений, вернусь домой и буду существовать как прежде, только бы Ноа продолжал или продолжала жить. Я готова пожертвовать всем, лишь бы не случилось ничего страшного.

Я представляю себе ни о чем не подозревающего Бена, рассекающего моря и заливы в костюме клоуна. Ноа сейчас, должно быть, размером с фасолинку. «Живи, – мысленно обращаюсь к ней я, – только живи, пожалуйста. Я прошу тебя. Я прошу тебя». Жизнь Ноа уже записана и находится у нее или у него внутри, как кинопленка. Ноа будет ползать по библиотеке, засовывать книги в рот, гоняться за Колетт, спать в кабинете, свернувшись калачиком рядом с Юлией, и делать уроки на берегу Сены. А когда вырастет, будет перекатываться с места на место, словно клубок кустарника в прерии.

Мне не дают покоя мысли о брате, о наших поездках на кладбище в Рождество, на Пасху и второго июля. В комнате пахнет хлоркой, кресло подо мной нагрелось. Виктор стоит у окна и бросает нервные взгляды на улицу. Тетя больна, а я, как ни в чем не бывало, жила в Париже, теряя между тем все на свете.

Я думаю об этом, когда Оушен возвращается, пытаясь засунуть дрожащие руки в несуществующие карманы. Уровень бета-ХГЧ в крови очень низкий. На УЗИ не удалось распознать эмбрион, только гестационную камеру. Сердцебиение отсутствует. Беременность прервалась.

Ноа падает в темную, непроницаемую, бездонную яму и сливается с темнотой.

Оушен смотрит в пол, как будто в том, что случилось, есть ее вина.

– Юлии ввели внутривенно тысячу миллиграммов парацетамола. Ее выписывают, все равно больше ничего нельзя сделать. Мы забираем ее домой.

Дом – это библиотека. Все до сих пор пережитое заключается в одном простом слове.

Наконец из-за стеклянной двери появляется Юлия – она похожа на привидение. Мы бежим ей навстречу, она прижимается ко мне.

– Ноа больше нет, – шепчет она и разражается рыданиями.

Чтобы помочь Юлии удержаться на ногах, Виктор берет ее руку и кладет себе на шею. Ноа больше нет. Я поддерживаю ее с другой стороны.

Оушен следует за нами. У нее есть деньги на такси, говорит она. Оушен садится на переднее сиденье, мы размещаемся сзади. Полуденное солнце бьет в окно. Мне хочется позвонить маме: она точно знает, что делать в такой ситуации. Но возможно, я тоже знаю. В книжном магазине я протягиваю Юлии свою ночную рубашку, ту, что с длинным рукавом. Я помогаю ей раздеться и надеть ее, завязываю ей волосы в хвост, чтобы не мешали, умываю лицо. Юлия, как ребенок, доверяется моим заботам. Я помогаю ей улечься на кровать в кабинете. Она снова начинает плакать.

– Как твоя тетя? – негромко спрашивает Юлия.

Я объясняю, что Вивьен очень больна. И Виктор знает, где она находится.

– Так иди же к ней!

Я не могу оставить Юлию одну, ее семья сейчас – это я. Оушен ушла вместе с Виктором отрабатывать смену, но время от времени заглядывает к нам, чтобы узнать, как дела. Сидя у кровати Юлии, я вижу, как она корчится в спазмах. Действие обезболивающего проходит. Нам дали с собой таблетки, но, прежде чем она сможет их принять, должно пройти какое-то время. Когда Юлия замирает от боли, я глажу ее по голове.

Она спрашивает меня про Джона и, узнав о его отъезде, печально улыбается.

– Вы все похожи на Бена.

Мы только и делаем, что прощаемся. Но почему бы нам просто не остаться здесь? Почему не поступить так, как предлагает Юлия, – быть рядом и заботиться друг о друге? Я вручаю ей «Миссис Дэллоуэй», поясняя, что это подарок Джона. Юлия кладет книгу рядом, прижимает ее к себе и шепотом спрашивает:

– А как прошло ваше путешествие?

– Все покатилось к чертям. Все. Кроме фламинго.

– Вы их видели?

– Да.

– А дальше?

– А дальше – у Виктора есть дочь и подруга в Дании.

Юлия корчит грустную гримасу. Она все знала.

Я рассказываю, что Виктор знаком с моей тетей, что он у нее работает и что с самого начала они были с ней заодно.

– В чем заодно?

– В том, что в ее отсутствие я буду находиться здесь.

– И с какой целью?

– Этого я пока не поняла.

– Поезжай к ней.

– Сначала ты должна поправиться.

Юлия гладит свой живот. Ее глаза вновь наполняются слезами.

– Ноа больше нет.

Ноа больше нет, с ним или с ней ушло все то, что мы себе представляли, на что надеялись, чего ожидали. Вместе с Ноа исчезла частица нас самих. Частица нашего будущего.

– Они считают, что мне не следует винить себя, – говорит Юлия.

– Конечно, ты не виновата.

– Говорят, я не сделала ничего плохого. Просто была какая-то проблема, связанная с генетикой.

– Такое случается. Я понимаю, что словами не поможешь, но так бывает.

– Причина не в том, что я продолжала репетировать, и не в том, что мы поссорились с Беном, что он уехал, а я умирала от тоски. Ничего подобного. Проведи я три месяца в постели, это случилось бы, так или иначе. – Юлия приподнимается на кровати и смотрит на меня, пытаясь подобрать слова. – Что мы здесь делаем? Мы совсем не похожи на битников. Они оставили след в истории, создали что-то оригинальное. А то, что делаем мы, уже было сделано до нас. И все, что мы говорим, уже было сказано. Мы продаем книги битников, но ни в одном издании не напишут о нас, потому что мы сами не изобрели ничего особенного. – Юлия вновь опускается на кровать и смотрит в потолок. – Мы обманываем сами себя, считая, что совершаем великие открытия и знаем обо всем на свете. Мы думаем, что истина находится у нас в руках, а все остальные слепы. Но теперь я понимаю, что правда заключается лишь в ее отсутствии. Каждая жизнь достойна уважения, и любой выбор является правильным.

Юлия поворачивается на бок и глядит на меня затуманенным взглядом, полуденный свет падает на нее сзади, создавая некое подобие ореола.

– Мне позвонили из «Лекок», – говорит она, берет меня за руку и сжимает ее. – Меня приняли.

Юлия улыбается сквозь слезы. Я крепко обнимаю ее. Приняли!

– Я спросила у них и про тебя. Объяснила, что ты сейчас в отъезде и у тебя разрядился телефон. Они отказались давать информацию мне и попросили, чтобы ты позвонила им сама. – Юлия протягивает мне свой мобильный.

– Я сделаю это позже, – отвечаю я, качая головой. – Давай лучше поговорим о тебе: это отличная новость.

Она растерянно смотрит на меня.

– Поступлению в «Лекок» я предпочла бы быть с Ноа.

Солнечный свет бьет мне в глаза, я опускаю веки, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Очередной спазм вызывает у Юлии стон.

– Примем лекарство? – спрашиваю я.

Она молча кивает.

Как только обезболивающее начинает действовать, Юлия засыпает. Только сейчас я замечаю, что голова у меня кружится, а желудок тянет от пустоты. Я опускаюсь на кровать рядом с ней. Несмотря на чувство голода, я ощущаю, как мои веки наливаются тяжестью. Я утопаю в мягкости матраса, прислушиваясь к мерному дыханию подруги. И не хочу больше ни о чем думать.

По улице Пуле идет розовый фламинго. Я следую за ним, сама не зная зачем. Дойдя до Монмартра, фламинго поднимается по каменным ступеням. Верхняя панорамная терраса вдруг превращается в кондитерскую. Я захожу внутрь.

– Я – фламинго, – произношу я, ставя противень с круассанами в духовку.

– А при чем тут это? Ты разве не помнишь? Это ты убила фламинго.

Воображаемая публика аплодирует мне, засыпая красными розами, в толпе я вижу моих родителей. На полу лежит засахаренный фламинго. Я беру его в руки и пробую на вкус.

Проснувшись, я чувствую себя совершенно разбитой, мое сознание заторможено. Наверное, уже поздний вечер. Юлия еще спит.

Я беру мобильный телефон, который она оставила на краю кровати, и ухожу в ванную.

После нескольких гудков мне отвечает женский голос. Он сообщает:

– Вы у нас не значитесь. – Повисает пауза. – А, извините, внизу отмечено карандашом… Мне очень жаль, но, к сожалению, вы не прошли прослушивание. Вы сможете попытаться еще раз в следующем году.

Юлия, по всей видимости, услышала мой разговор. Когда я выхожу из ванной, она смотрит на меня влажными глазами из-под полуопущенных век и ни о чем не спрашивает.

37

Я закрываю глаза, но в этот раз обхожусь без трех глубоких вдохов. Серфинг, внутреннее Я – пусть приемы Манубрио остаются у нее в кабинете.

Я вспоминаю кушетку с пятнистой обивкой, бордовые стены с репродукциями Энди Уорхола, стоящее у окна кресло в форме яйца. Какой-то далекий образ. Идея попросить у доктора разрешения воспользоваться этим креслом или просто туда сесть уже не кажется мне такой странной. Виктор бы так и поступил. Это может показаться абсурдным, но он знает о моей жизни больше, чем мой собственный психотерапевт.

Я размышляю о том, какой живой и собранной себя ощущаю и что больше мне ничего не нужно. В это время Виктор нажимает на кнопку звонка, возвещая о нашем приходе.

У Вивьен нет телефона – по крайней мере, это оказалось правдой, поэтому мы не смогли оповестить ее о нашем визите заранее.

Мы стоим у дома номер двадцать пять по улице Пуле. Он располагается практически напротив того самого кафе, где мы сидели всего несколько дней назад. Я пытаюсь определить, можно ли было разглядеть вход в подъезд с выбранного Виктором в тот день столика. Нет, оттуда его не видно.

– Когда в тот день мы заметили тетю Вивьен с хорьком, ты бросился за ней, а мы с Джоном остались позади. Ты просто сделал вид, что не успел ее догнать?

Он слабо улыбается.

– Это была не она, твоя тетя на тот момент уже уехала в Руан.

Уехала? Действительно, на следующий день я получила от нее открытку.

– На выходных, когда ты приехала в Париж, Вивьен только закончила курс стационарного лечения. Но она была еще слишком слаба и не вставала с постели. Поэтому она и попросила меня задержать тебя здесь. Потом ее самочувствие улучшилось, но ей пришлось уехать. А потом… Прости, я слишком много говорю, она сама тебе все расскажет.

До решения загадки остается всего несколько лестничных пролетов, но я внезапно замедляю шаг. Может, я боюсь своей тети? Я действительно хочу узнать, как она провела последние шестнадцать лет жизни и почему все это время не пыталась со мной связаться?

– Если тогда, на улице, это была не она, то кто была та женщина с хорьком на поводке?

– Мадам Марго, соседка. Иногда твоя тетя оставляет Массимо ей на попечение, мадам Марго всегда рада о ком-нибудь позаботиться.

– А тот парень, которого я заметила в Téméraire? Он тоже был там с Массимо на поводке?

– Да. Он подменял меня последние несколько недель. Раньше за хорьком присматривал я.

Виктор познакомился с тетей в книжном магазине. Изначально ей нужен был нянь для Массимо. Виктор охотно согласился, и это была любовь с первого взгляда. Он говорит, что я напоминаю ему Вивьен, что мы с ней похожи.

– Постепенно мы подружились, но ей становилось все хуже. Она прошла курс химии, но ее организм отреагировал очень плохо.

С того самого момента Виктор многое взял на себя.

Он помог ей вернуть жизнь в нормальное русло.

– Вивьен много страдала сама и, должно быть, невольно причиняла боль другим. Она никогда не рассказывала мне о своем прошлом, да я и не настаивал. К таким вещам нужно относиться бережно. У нее было только одно желание – уйти с миром. Я сказал ей, что жизнь всегда дает нам второй шанс. И мы должны до самого конца быть готовы предоставить такую возможность себе и окружающим.

Прежде чем Виктор звонит в дверь, я в последний раз пытаюсь сосредоточиться. Но мысли в голове разбегаются, а он тем временем уже нажимает кнопку вызова на домофоне. Никто не отвечает.

– Это мы, – говорит Виктор.

Он достает из кармана связку ключей и открывает дверь в подъезд. Тот, кто находится в доме, нас слышит, но ответить не может – неисправный домофон оповестил хозяина квартиры о том, что мы поднимаемся. Я следую за Виктором по узкой лестнице. Лифта в доме нет, в воздухе витает запах чего-то жареного. По пути мы встречаем семью, выходящую из двери на третьем этаже и направляющуюся вниз. Отец держит за руку очаровательную маленькую девочку с копной кудрявых волос, несущую с собой самокат.

На последнем, четвертом, этаже мы останавливаемся у двери, выкрашенной в белый цвет. На старых ящиках из-под фруктов, как на разнокалиберных стеллажах, расставлены горшки с суккулентами, освещенные лучами солнца из мансардного окна.

С дверной рамы на рыболовной леске свисает деревянная игрушка – маленький расписной фламинго. Я прикасаюсь к нему рукой, и он начинает кружиться.

Я вновь увижу свою тетю. Расскажу ей о Ходоровски и о Леонарде Коэне, о фиолетовом морковном пироге, о владельце картинной галереи Жераре, об Аалоке. Я поведаю ей о нашем путешествии автостопом, о прослушивании и о работе в кондитерской. Я спрошу Вивьен, стоит ли мне простить Виктора, и она, несомненно, будет знать ответ. У нее на все будет ответ. Впрочем, как всегда.

Виктор несколько раз нажимает на кнопку звонка, но никто не открывает. Подчиняясь внезапному порыву, я барабаню в закрытую дверь.

– Может, ее нет дома… – осмеливается предположить Виктор, вставляя ключ в замок. – Зайдем?

Я соглашаюсь, пытаясь избавиться от плохого предчувствия. Пока в моем сердце гремят аккорды «Кармины Бурана», Виктор поворачивает ключ в замочной скважине.

Нашему взгляду открывается просторная светлая гостиная, в которой царит полнейший хаос. При виде подобного зрелища незнакомый с моей тетей человек мог бы подумать, что в дом забрались воры. «O Fortuna! Velut luna, statu variabilis…»[89] С настольной лампы, стоящей на стопке томов энциклопедии Треккани, свисает кимоно. Книги здесь повсюду: они разложены стопками на полу, на предметах мебели и под ними, двойными рядами стоят на полках, полностью закрывающих стены. «Semper crescis, aut decrescis, vita detestabilis…»[90] В углу расположилась метровая статуя Девы Марии, на красном кресле валяются китайские и индийские газеты, из раскрытого чемодана торчат тюбики масляной краски и палитра. На оконной ручке болтается старая меховая шапка, лежащая на батарее толстая книга с рецептами русской кухни служит подставкой для стеклянной банки с водой и шаровидными морскими водорослями, а на стене висит старая афиша к спектаклю «Поездка за город».

На сундуке стоит фотография далай-ламы в обрамлении ожерелья из карибских пластиковых цветов, рядом с ней – кадильница с благовониями, а чуть поодаль виднеется статуэтка Шивы, танцующего с приподнятой ногой. «Nunc obdurat, et tunc curat, ludo mentis aciem…»[91] Здесь есть и пианино, заваленное нотными партитурами, на табурете разместилась книга по каббале, колода карт Таро и издание «Франкенштейна».

Между выходящими на улицу окнами висит черно-белая репродукция картины Фридриха «Странник над морем тумана», на противоположной стене – афиша премьерного спектакля «Щелкунчик», а на подоконнике, рядом со стопкой пыльных старых брошюр по защите слонов, кто-то оставил садовые ножницы. На полу, прислонившись к стене, покоится традиционное африканское панно; к входной двери прикреплено изображение разбитого на сегменты круга, покрытого различными символами и линиями. «Egestatem, Potestatem, Dissolvit ut glaciem…»[92] В углу гостиной, на потертой кокосовой циновке, лежит кусок горного хрусталя и шахматная доска с недоигранной партией. Пианино венчает цветочная ваза с зонтиками из рисовой бумаги, в лежащем на полу неподалеку справочнике по садоводству открыт раздел, посвященный обрезке оливковых деревьев. Библия грозит нарушить равновесие маленького столика, ножками которому служат стопки нотных тетрадей. «Sors immanis, et inanis, rota tu volubilis…»[93] В противоположном углу находится желтое кресло-качалка, а в самом центре комнаты стоит небольшой антикварный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Гостиная заставлена растениями: тут и фикусы, и кензии, и лианы, а также кактус в форме морской звезды, бонсай, если не ошибаюсь, сосны, и миниатюрный ананас, выглядывающий из синей глянцевой вазы.

– Мадам Вивьен?

– Тетя?

Столешница крошечной кухни, выходящей в гостиную, сплошь уставлена всякой всячиной: бутылочками, флакончиками, блистерами таблеток, пакетиками, кореньями, упаковками эфирных масел и саженцами алоэ вера. Глядя на этот беспорядок, я не могу сдержать улыбки. Пыль, мерцая в лучах солнца, ровным слоем покрывает все поверхности.

– Тетя?

Виктор делает несколько шагов по направлению к прихожей. И вдруг я замечаю висящую над дверным проемом картину: пять розовых фламинго парят на изумрудно-зеленом фоне. Так вот кому Аалок ее продал! Я вспоминаю фламинго, которыми мы с тетей любовались на вилле в Милане, фламинго в Камарге, фламинго на вершине Монмартра и о маленьком деревянном фламинго, которого я только что вертела в руках. Смерть и возрождение.

– Мадам Вивьен?

Прихожая практически полностью отведена под конуру Массимо. Здесь стоит небольшой индейский вигвам с вышитым на нем именем владельца (судя по тому, что надпись выполнена криво, вышивала наверняка моя тетя).

Виктор бросает взгляд в спальню, я следую за ним. «Status malus, vana salus, semper dissolubilis…»[94] Напротив кованой двуспальной кровати тетя повесила постер к фильму «Пир Бабетты». Женщина в одежде конца XIX века на фоне сельской местности в рассветных (или закатных?) лучах наблюдает за горизонтом.

На покрывале лежит традиционная непальская куртка, которую тетя обычно надевала на Рождество. Стены спальни лососевого цвета, как и вся квартира, создают ощущение уюта. Шею восточной статуэтки на туалетном столике украшают ожерелья из полудрагоценных камней, жемчуга и кораллов. На месте прикроватной тумбочки примостился гном, держащий на голове деревянную шайбу. Виктор заглядывает в ванную комнату, я иду следом. Мозаичная плитка цвета лазурита местами покрыта налетом. На бортике старой облупленной ванной лежит квадратный обмылок, а в маленькой нише у нас над головами виднеется пластмассовая уточка.

– Она, должно быть, куда-то вышла, – говорит Виктор, пожимая плечами.

О, Удача! Вся квартира у нас как на ладони, но тети здесь нет. Она не лежит неподвижно в постели и не корчится на полу ванной комнаты в луже крови с разбитым стаканом в руке. Нет, она жива! Она просто куда-то отлучилась, возможно, за покупками. Завидев меня на пороге, она бросит пакеты на пол, и я упаду в ее объятья, пытаясь не споткнуться о шахматы или справочник по садоводству. Я услышу запах ее духов, потребую рассказать мне обо всем, и мы больше никогда не расстанемся. Я оборачиваюсь к Виктору. Он прислонился к дверной раме между гостиной и прихожей и озадаченно озирается по сторонам.

Мой взгляд падает на письменный стол, где я вдруг замечаю желтый стикер: «Для Оливы».

Сердце замирает. Я подхожу ближе.

«Nunc per ludum, dorsum nudum, fero tui sceleris…»[95]

Послание крепится к сборнику стихов – один в один как тот, который я сейчас читаю, но в нетронутой упаковке. Как бывает, когда глаза привыкают к темноте и учатся различать окружающие формы, так и я наконец замечаю, что у изножья стола лежит целая стопка экземпляров такой же книги, а чуть дальше, рядом с креслом-качалкой, еще одна. Такими же изданиями забиты полки в книжном шкафу. У меня дрожат руки, но мне все-таки удается взять один экземпляр. Я открываю книгу, на титульном листе синими чернилами написано:

Олива, дорогая, я не предупредила Виктора, что уезжаю, поскольку знала: он сообщит об этом тебе, ведь ты ему совсем небезразлична. Виктор! Какого замечательного человека подарила мне судьба. Неординарный парень, он просто молодец. Если в тебе нет ничего необычного, значит, скорее всего, ты не до конца честен с собой и окружающими. Печально наблюдать, как все вокруг играют роли! Хотят доказать окружающим, что лишены недостатков и что мы все одинаково нормальны. Как будто «нормальность» может существовать в принципе. Как по мне, это лишь потеря времени, пустая трата жизненных возможностей. Нам кажется, что мы будем жить вечно и по нашему первому требованию нам предоставят дополнительный шанс. Теперь я могу с уверенностью сказать, что это не так. В один прекрасный день ты проснешься, а шансов больше нет. В итоге у тебя в руках останутся лишь те плоды, которые ты сам взрастил за отведенный тебе период времени.

Я опускаюсь на стул. Тетя уехала? Почерк становится все более неразборчивым.

Я попросила Виктора разыскать тебя, и ему это сразу удалось. Отдел маркетинга? Энергетические батончики?

Далее следует зачеркнутое слово.

Я не могла допустить, чтобы ты увидела меня в таком состоянии, Олива. Поэтому вместо себя я отправила тебе Париж.

Почерк становится все мельче.

Я не смогла стать ни дочерью, ни матерью, ни сестрой, ни женой, ни тетей, ни даже бабушкой. Я знаю, что это не оправдание, но, по крайней мере, я пыталась. Я всегда выкладывалась по полной и терпела неудачу каждый раз, когда пыталась соответствовать роли, которую навязывала мне жизнь.

Еще одно зачеркивание.

Но я всегда оставалась верной одному – моей свободе. Даже если это значило провести жизнь в одиночестве, быть непонятой, отвергнутой и причинить боль другим. Я не могла и не хотела быть другим человеком, нежели просто собой.

Когда я перестала притворяться, все стало на свои места, реальность приобрела новое измерение и стала многогранной, цвета стали более яркими, а контуры вещей – более четкими, и я наконец ощутила себя частью этой действительности. Я приобщилась к жизни.

Иногда я думаю, что, возможно, я придавала слишком большое значение собственному счастью. Я не шла на компромисс. Мне хотелось бы быть одной из тех, кто жертвует собой ради других. Находить в самопожертвовании смысл своего существования. И я даже пыталась, я правда пыталась…

Письмо продолжается на обратной стороне листа. Тетя заменила ручку на другую, с красными чернилами, и почерк стал более четким.

То, что ты держишь сейчас в руках, моя дорогая Олива, – это Она. Книга. Моя тайна, моя боль, мое завещание. Наверное, ты уже поняла, что я – автор этого сборника.

Автор – моя тетя? Со стены напротив на меня молча глядит африканская маска. Но почему Вивьен решила написать о женщине, которая оставила своего ребенка? На этом письмо заканчивается. В середине книги я замечаю вложенный в качестве закладки билет на метро и спешно читаю написанные на нем слова.

Будучи совсем молодой, я родила ребенка.

Я не хотела его.

Я назвала его Марсель.

«В поисках утраченного времени» – это название показалось мне подходящим для новой главы в моей жизни.

Марчелло[96], как мой отец. Предчувствие заставило меня обратиться в конец книги. Как я и предполагала, там было продолжение послания. На сей раз оно было написано ручкой зеленого цвета.

Да. Должно быть, ты уже догадалась. Твой отец – это мой сын.

Зачеркивание.

Да, я его мать. Твоя бабушка. И да, я кругом была неправа.

Длинное зачеркивание.

Это было немыслимо, непостижимо, безумно. Заводить детей по ошибке было не по правилам. Мать отказала мне в этой возможности, а потом и вовсе забрала у меня ребенка. И тогда я уехала. Себе она доверяла ровно настолько, насколько не доверяла мне.

Несколько месяцев подряд, уже будучи в Париже, я ночи напролет лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Мое тело еще хранило следы той сущности, которую я приняла в себя и взрастила, и это еще больше усиливало окружавшую меня пустоту. Мне было стыдно ходить по улицам, я избегала смотреть на себя в зеркало, мне хотелось просто куда-нибудь исчезнуть. Я утратила что-то, что никогда мне не принадлежало и на что, по сути, не имела никакого права.

Меня изгнали. Я произвела на свет брата, который превосходил меня по всем параметрам и обладал большими привилегиями. Я ненавидела и любила его одновременно, он вызывал во мне и страх, и нежность. А потом и он, в свою очередь, будет ненавидеть меня, любить и опасаться. Твоему отцу никогда не нравились ни мои мысли, ни мои поступки. Быть может, в глубине души он догадывался, что мы живем во лжи, и именно это побуждало его относиться ко мне с неодобрением.

Я не ищу оправданий: мы могли бы спастись вместе, но вместо этого я сбежала одна.

Именно тогда я и начала писать. Писать отчаянно, обо всем на свете, в попытках увековечить на бумаге всякую рожденную мысль, по косточкам разобрать каждое мгновение. Писать о том, насколько я не понимала отведенной мне роли. Я была Марчелло никем, всего лишь сумасбродной сестрой. Я пыталась нести в его жизнь свет, хотела помочь ему обрести свободу, но в итоге вызывала в нем только раздражение. Твой отец рос с чувством ненависти ко мне и сам же от этого страдал. Он взрослел под влиянием матери, которая была только моей, но по факту – и его тоже.

Зачеркивания.

Он был зачат в Сан-Фруттуозо.

Зачеркивания.

Пока мы с тобой были в Лигурии, твой отец наткнулся на мой открытый чемодан, в котором на самом виду лежала рукопись. Конечно, он не должен был ее читать, ведь каждый имеет право на личную жизнь. Но всегда происходит лишь то, что должно случиться, и каждому из нас уготована своя судьба. Значит, такова была моя.

Он прочитал и понял все, даже то, что не соответствовало действительности.

Что я не только была его матерью, но и поведала об этом всему миру прежде, чем он сам об этом узнал. Я уже не могла ничего исправить.

Действительно ли я хотела издать эту книгу? Да, нет, не знаю.

Зачеркивание.

Целых восемь лет я не находила в себе сил написать ни слова. Я пыталась жить как все, приспособиться к ситуации. Я коротала дни, чередуя работу в офисе с прогулками по городу, ходила на выставки, на светские рауты, не имея при этом пристанища. Я говорила себе, что если буду продолжать бороться, то, возможно, когда-нибудь смогу исцелиться.

Значит, не было никакого Питера О’Тула, ни домика с хищными растениями и кроликами породы Гавана в перигорской деревушке. Не было ни монастыря, ни миссии в «черной Африке», ни китайских секретных служб. Оказывается, тетя жила гораздо более обыденной жизнью, чем я себе представляла.

Я написала тебе столько писем! Но так и не отправила их. Я отказалась от вас, чтобы не причинять вам еще больше страданий. Что сказал тебе отец?

Чернила черного цвета.

Когда выяснилось, что оставшееся мне время стремительно утекает, я вдруг осознала, что настала пора жить. Мне оставалось сделать лишь одно. Я достала из ящика рукопись, отправилась в Руан и сняла там комнату. Все остальное не имело значения. Нужно было всего лишь поведать миру мою историю, отдать дань справедливости, очиститься от позора, посмотреть страху в глаза. Я придумала имя автора, ведь кто именно написал историю, не имеет значения. По стечению обстоятельств книга имела успех!

Мне выпало подарить свою жизнь миру. Теперь я вручаю ее тебе. Я так много не успела тебе рассказать, так многому хотела бы научить тебя: любоваться виднеющимся за крышами домов закатом, с уважением относиться к тому, кто совершил ошибку, управлять необъяснимой энергией, которую называют вдохновением, стараться дарить окружающим то, чего мы были лишены сами, благодарно принимать свои маленькие свободы.

А еще я хотела подарить тебе Париж.

Чернила красного цвета.

Ты когда-нибудь читала произведения Фритьофа Капры?[97] Если применить понятия классической физики к строению атома, то можно обнаружить ряд парадоксов. Так появились квантовая теория и теория относительности.

Свет, моя дорогая Олива, является одновременно частицей и волной. Кот Шрёдингера и жив, и мертв. Причина-следствие, пространство-время и все остальные понятия, которые мы используем для описания природы, ограничены, они лишь порождение нашего разума. Реальность не является бинарной, любая сущность может быть в равной степени истинной и ложной. Так и в случае со мной: меня можно считать виновной и вместе с тем не виноватой.

Любое незыблемое представление о нас самих – это чистейшая абстракция, застывшая мысленная установка.

Я уже говорила, что в течение нашей жизни мы неоднократно рождаемся и умираем, однако теперь я поправлюсь: мы делаем это ежеминутно, ежесекундно. Поддержание привычного образа – это чистая иллюзия. Как только ты это поймешь, Олива, перед тобой откроются все двери мира. Мы – люди, и наши ошибки навсегда останутся с нами, но вместе с тем они не должны играть решающую роль в наших отношениях с реальностью, с Богом, с этим миром и Мирозданием в целом.

Как бы мы это все ни называли.

Прости, если я непонятно выражаюсь, но я не в состоянии подобрать правильные слова, чтобы выразить свои мысли. Мне кажется, что таких слов просто не существует в природе. Я решила больше не писать ни строчки. Сейчас я делаю это в последний раз, и свое послание посвящаю тебе.

Я уезжаю на север, в царство света. Я не беру с собой вещи, мне ничего не нужно. Я хочу погрузиться в природу, где божественность раскрывается со всей полнотой. А после смерти мне хотелось бы превратиться в дерево.

Я понимаю, что тебе наверняка захочется разыскать меня. Не делай этого. Оставь мне эту свободу. Олива, я скучаю по тебе, потому что более эгоистичная, слабая и ограниченная часть моей души полагает, что мы с тобой далеко. Но я не тоскую по тебе, потому что другая часть моего сознания, более глубокая и настоящая, знает, что ты вечно будешь рядом. Мы расстались много лет назад, но на самом деле никогда не разлучались.

Все мое состояние переходит к тебе: квартира, авторские права на книгу, фламинго – я оставляю тебе все. Правда, кое-что я все-таки отправила одному мужчине… Он был моей последней любовью, но так и не ответил мне взаимностью. Запомни, Олива, сколько бы материальных благ у тебя ни было в жизни, нельзя держать их при себе. Всегда помни слова Бабетты: художник никогда не бывает бедным.

Мне правда очень жаль, что я не смогла сказать тебе все это при встрече. Но, в конце концов, перо – это мой голос. И так было всегда.

А какой голос у тебя?

Твоя бабушка(?), тетя(?) – впрочем, это неважно.

Твоя,

Вивьен

Я закрываю книгу. Виктор внимательно на меня смотрит. Я делаю несколько шагов по комнате.

– Она уехала, – объявляю я, испытывая удовлетворение при мысли, что хоть раз знаю больше его, однако это чувство быстро улетучивается.

Я сажусь в кресло-качалку, прижимая книгу к груди. Солнце озаряет корешки изданий, которыми заставлена квартира, освещает шахматы, африканскую маску, Чайковского, садовые ножницы, буклеты. Заливает светом вазу с зонтиками из рисовой бумаги и меховую шапку.

Вспоминается постер к фильму «Пир Бабетты». Наверное, моя тетя представляла себя именно так. Одинокая женщина, стоящая на рассвете среди прерий, легкий ветерок колышет ее волосы. Женщина, потерявшая все, но по-прежнему способная многое дать окружающим.

В мою внутреннюю пустоту вдруг проникает тепло, и сердце наконец затихает. Я хотела бы остаться здесь навсегда и вечно раскачиваться в этом кресле.

Окончание

38

Наши шаги гулко отдаются по мраморному полу. В холле, кроме нас, никого. Через огромное пирамидальное окно над нашими головами проникает утренний свет. На часах уже восемь.

Я давно уже не спала так плохо. Ночью я неоднократно просыпалась и по дороге в синюю ванную комнату натыкалась на будку Массимо. На моем бедре красуется синяк размером с яблоко. Встав на весы, обнаруженные в гостиной под диваном, я не поверила своим глазам: минус пять кило! Прощайте, платья-трапеции и темные цвета! Прощайте, диеты, хитроумные уловки и сложные схемы питания!

Виктор тащит меня за руку по коридору, который кажется бесконечным. За руки держатся только дети или влюбленные, однако мы ни те ни другие. Мы и сами не понимаем, кем по сути являемся.

Все это вызывает во мне странные чувства. Несмотря на тревожные сны последних ночей, я счастлива, что снова здесь оказалась.

Опоздала я из-за ветра. Он дул так сильно, что мне пришлось вернуться обратно в поисках головного убора. В квартире я обнаружила лишь меховую шапку и надела ее, хоть лето не за горами. Виктор уже ждал меня, подпрыгивая на месте. На нем был твидовый пиджак, неизменный берет и, как обычно, ботинки с развязанными шнурками.

И вот наконец мы на месте. Мы спешим по коридорам еще закрытого Лувра: я – в цветастом платье, ботильонах в стиле Мэри Поппинс и меховой шапке, он – в вельветовых брюках с атласной лентой на поясе. Греческие и римские статуи задумчиво взирают на нас, а в это время мы стремительно проносимся мимо.

– «Крыло Денона», – читаю я на фронтоне, прежде чем Виктор останавливается и закрывает мне глаза рукой.

– Ты готова? – взволнованно спрашивает он.

Мое сердце колотится все чаще, я накрываю руку Виктора ладонью и еще сильнее прижимаю ее к своим закрытым глазам. В глубине души я предпочла бы их больше не открывать. Он просит меня сделать несколько шагов вперед. Я колеблюсь, опасаясь упасть. Это напоминает упражнение на доверие, которое задают студентам на занятиях по драматическому искусству. Я ощущаю холод пустого музея, мои руки в платье с коротким рукавом покрылись мурашками. Мы останавливаемся.

– Ты готова? – спрашивает он снова.

– Да, – отвечаю я, хотя совсем в этом не уверена.

Я готова, но при этом не знаю к чему – какой странный виток совершила моя жизнь.

– Сейчас я отпущу руку, но ты пока не открывай глаза. – Он поворачивает меня вокруг себя. – Вот, теперь открывай.

Я поднимаю веки, и у меня захватывает дыхание. Прекрасная в своем одиночестве богиня победы Ника стоит передо мной, как воплощение совершенства. Это похоже на чудо. Богиня наклоняется над ростром корабля, увлекая за собой весь мир. Мне кажется, что я ощущаю дующий ей в лицо ветер.

– Тебе не кажется, что голова здесь в принципе не нужна? – замечает Виктор. – Это не что-то или кто-то, это просто она. Не какая-то там абстрактная победа. Это Победа в широком смысле слова.

Победа. В музейном безмолвии я созерцаю ее отполированные до блеска формы.

По моей щеке катится слеза, вызванная новой, до сих пор неизведанной нежностью к самой себе.

– Победа? – спрашиваю я, надеясь, что Виктор продолжит разговор и объяснит мне то, чего я до сих пор не знала.

– Победа помогает нам понять, что побеждать – это совсем не главное.

Мы преодолели первый лестничный пролет и подходим все ближе. Ника выглядит так внушительно, что, кажется, она вот-вот воспарит над нашими головами.

– Я возвращаюсь в Копенгаген, – сообщает Виктор. – К Биргитте и Анике.

Я оборачиваюсь. Его глаза кажутся еще больше и глубже. Я беру его за руку.

Он поворачивается ко мне.

– А еще я решил поступить на факультет зоологии. И все благодаря тебе.

Виктор сделал свой выбор. Он принял решение благодаря мне?

Наши пальцы переплетаются, и я изо всех сил сжимаю руку. Я должна заставить себя его отпустить. Прежней меня, кем я была до нашего знакомства, больше не существует, равно как и той меня, что проводила с ним время в книжном магазине.

Но все это будет продолжать жить во мне, если я того пожелаю. Мне наконец становится ясно, что я его уже простила.

Рядом раздаются шаги, и к нам приближаются трое мужчин в черной одежде, похожих на студентов школы «Лекок». Они приветствуют Виктора, и он отвечает, что скоро к ним присоединится. Одетта нашла ему работу: их школа ставит спектакль в Лувре, и Виктор помогает им с установкой декораций.

– Помнишь историю про обезьян? – спрашивает меня Виктор, когда мужчины в черном проходят мимо. – Ту, которую я рассказывал тебе, когда мы шли с вокзала в библиотеку? Про бабуинов, которые присоединяются к другому племени, чтобы достигнуть зрелости?

Конечно же, я помню. Дневной свет стал более насыщенным, и Победа заиграла новыми красками.

– Им страшно, им очень страшно, – продолжает Виктор, – но самое удивительное, что они продолжают это делать. Животным не свойственны перемены, однако молодые бабуины покидают свое безопасное племя и отправляются на встречу с неизвестностью.

– Возможно, их притягивает новизна?

– На самом деле это единственный способ для саморазвития и открытия чего-то нового.

– Поиск приключений – это один из элементов, позволяющих биологическому виду прогрессировать.

Один из трех мужчин зовет Виктора. В девять часов музей открывается для посетителей, и у них остается мало времени.

Мы обнимаемся. Его твидовый пиджак колет мне щеку, от него и сегодня пахнет землей.

– Виктор, я рада, что ты возвращаешься в Копенгаген.

Я действительно за него рада. Я также рада за Биргитту и Анику, которой, несомненно, будет чему поучиться у такого отца. Не рада я только за себя, но это неважно. Возможно, как я однажды сказала тете, истинный смысл любви заключается в ее безответности.

– Я пойду, – говорю я.

– Пойдем, – говорит он.

Но мы остаемся на месте.

Наши объятия затягиваются.

Выйдя из Лувра, я звоню отцу. Последнее время я всячески оттягивала этот момент: сначала я сама должна была во всем разобраться. В полной мере осмыслить слова Вивьен, осознать ее наследие, понять, чего я лишилась и что хотела бы возродить. Последние дни я провела в квартире тети, исследуя каждую мелочь, каждый сувенир, в смятении отдаваясь во власть теплого ветра воспоминаний. Какие мысли будоражили тогда мое сознание? Какие чувства вызвал во мне жизненный выбор тети, что думала я об отце, о своих днях в Париже, о неудачном прослушивании, об опыте работы в кондитерской, о словах Бернардо и обо всем, о чем я так и не смогла рассказать Виктору? После нескольких гудков телефон переключается на автоответчик. Пока металлический голос телефонной компании скандирует номер моего отца, я думаю, стоит ли оставлять ему сообщение.

В солнечных лучах поздней весны я шагаю по улице Риволи, навстречу мне идут прохожие. Они не знают, кто я такая, и я, в свою очередь, ничего не знаю о них. Они обращают внимание на мою меховую шапку и улыбаются.

Энергия города струится у меня внутри. Пожалуй, я все-таки оставлю отцу голосовое сообщение, это практически то же самое, что написать письмо. И он не сможет меня прервать.

«Папа, я должна тебе столько всего рассказать. И я скажу тебе это прямо сейчас. Выслушай меня, папа, садись поудобнее».

Я говорю ему, что кролики бросают своих детенышей на двадцать пятый день жизни, чтобы дать им возможность найти свой путь, чтобы они окрепли и увеличили свои шансы на выживание.

«Папа, – я перевожу дыхание, – я так и не сходила на то прослушивание. – Порыв ветра обрушивается на меня со всей силой, так что я рискую остаться без шапки. – Вернее, в академию я сходила, но на прослушивании не была. Я побоялась причинить тебе боль».

Интересно, будет ли он, слушая мое послание, сжимать руки, как тогда в офисе?

«Недавно я была на прослушивании здесь, в Париже, но меня не взяли».

Я останавливаюсь у красного светофора. «Ты был прав: добиться в чем-то успеха – это самое приятное чувство, которое только можно испытать. И ты верно подметил насчет идей. Они не имеют существенного значения. Важно лишь то, кем человек себя чувствует».

Отец уже не может подавить меня своим ростом и авторитетом, пока я разглядываю кремовый ковер. Я перехожу перекресток и, собираясь с мыслями, продолжаю ощущать прилив сил.

«Однажды ты сказал мне, что хочешь видеть меня счастливой. Я всячески пыталась оправдать возложенные на меня надежды, старалась сделать все, что не успел мой брат. Но я создана не для этого, папа. Мне этого недостаточно».

Ребенок на пешеходном переходе улыбается мне, у него течет из носа. Я улыбаюсь ему в ответ, он показывает мне язык и берет за руку свою мать.

«Ты посоветовал мне работать над достижением намеченных целей, папа. Достичь в жизни того, чего добился сам. Но это не делало меня счастливой. Я это отчетливо понимаю, и знаешь почему? Потому что сейчас я счастлива по-настоящему». Я почти пришла к Отель-де-Виль. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы унять дрожь в голосе. «Я счастлива, хотя и потеряла все, – говорю я. – Я больше не выхожу замуж, у меня нет ни места в компании, ни определенного будущего, ни человека, с которым я могла бы его разделить. Зато я наконец поняла, чем люблю заниматься, и нашла возможность сделать эти занятия своей работой. Раньше у меня не получалось заснуть ночью не от беспричинной тревоги, а из страха не услышать будильник в пять утра и опоздать на работу».

Я пересекаю площадь, чтобы полюбоваться Сеной с высоты небольшой каменной ограды. «Когда разгадываешь судоку, часто кажется, что решений много, но в конечном итоге всегда остается только одно. И неважно, как долго ты потел, чтобы до него добраться. Когда ты все-таки его находишь, то испытываешь чувство глубокого удовлетворения. – Я думаю, что эти слова должны вызвать у отца улыбку. – Скоро увидимся, папа, – говорю я, заканчивая свой монолог. – И мы все обсудим».

Я представляю, как отец стоит в своем кабинете у окна, смотрит на улицу и слушает мое сообщение, сжав руки в кулаки. Я не сказала ему, как сильно по нему скучаю. Что теперь я знаю его тайну. Что он почувствовал, когда все раскрылось? Утратив сына, он потерял сестру и мать – сколько здесь таится неясности, неопределенности и опустошенной любви. Если бы в свое время я это знала, то постаралась бы его поддержать. Именно об этом мне хотелось у него спросить: смогла бы я тогда чем-нибудь ему помочь? И могу ли сделать что-то сейчас?

Я останавливаюсь возле туристического агентства и захожу внутрь.

– Я хотела бы приобрести два билета на самолет «Милан – Париж» на следующие выходные, – говорю я. – В подарок.

Я лишилась Бернардо, карьеры, дома с приусадебным участком и возможности жить рядом с родителями. Но вместе с тем я обрела Париж, новую работу и маленькую квартиру на улице Курицы, где смогу начать жизнь с чистого листа. Хотя мне до сих пор кажется странным получать зарплату за время, проведенное в C’est mal? где я замешиваю тесто, выпекаю и украшаю сладости.

Мне платят за то, что я делала бы и бесплатно, не требуя ничего взамен. Я хочу, чтобы мои родители это увидели. Хочу показать им мое место в этом мире. Уверена, мой брат гордился бы мной.

Сейчас я убеждена только в одном. Я перестану говорить «да», когда мне хочется сказать «нет», не буду улыбаться, когда мне грустно, совершать поступки ради оправдания чужих ожиданий, не буду заставлять себя жить в угоду другим. От этого мы все только проиграем. Я хочу быть свободной. Свободной носить приталенную одежду, говорить то, что думаю, обедать острым хрустящим горошком или креветочными чипсами. Свободной быть счастливой и делиться этим счастьем с окружающими.

Сама того не замечая, я оставила позади себя остров Сите, миновала Нотр-Дам, прошла по мосту и поднялась по каменным ступеням, ведущим на набережную, – к тому самому месту, где мы встречались с Джоном. Я достаю заново приобретенную книгу Конрада. Страница 9, строка 17.

«Да. Жизнь продолжается. И время идет вперед, пока перед нами не появляется теневая черта, оповещающая о том, что эпоха ранней юности осталась позади.

Именно в этот период жизни могут наступать такие моменты, о которых я упоминал. Какие моменты? Мгновения скуки или, скажем, усталости, неудовлетворенности. Мгновения поспешных решений. Я имею в виду те моменты, когда еще молодые люди склонны совершать необдуманные поступки, например внезапно жениться или без всякой видимой причины уволиться с работы…»

Черт возьми, Джон. Ну почему ты не ответил взаимностью моей тете?

Я замечаю, что бумажная салфетка с автографом Леонарда Коэна все еще лежит в моей сумке. И кладу ее в тот самый угол под мостом, где тетя Вивьен, должно быть, оставила конверт с деньгами. Там приятно пахнет. И тут я обращаю внимание на надпись, сделанную маркером на стене:

МЕЛАНИ, Я НЕНАДОЛГО УЕДУ, НО ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУСЬ. ТЫ МЕНЯ ДОЖДЕШЬСЯ?

Благодарности

Весной 2011 года я приехала в «Шекспира и компанию» с чемоданом, помещавшимся в ручную кладь, и намерением провести там выходные. Я пробыла там несколько месяцев, и этот период стал важнейшим этапом моей жизни. Получившийся роман нельзя назвать автобиографией: некоторые события действительно произошли со мной, многие другие – художественный вымысел. Мои большие маленькие свободы.

Я решила оставить действие в 2011 году, так как не представляю себе этой истории без Джорджа Уитмена. Я рада, что оказалась в числе последних перекати-поле, кто был знаком с ним лично.

Спасибо Джорджу Уитмену за то, что еще задолго до появления книжного магазина он изобрел целый мир и всегда держал его дверь открытой.

Спасибо Сильвии Уитмен, которая подхватила эстафетную палочку и так радушно приняла меня. С безграничным доверием она разделила со мной радость от публикации этой книги.

Огромная благодарность всем, кто в это время жил и работал в «Шекспире и компании» и сделался моим другом: Алексу, Клео, Марии, Лауре, Мики, Александру, Фредди, Питу, Арту, Роуэну, Тому Оливеру, Бену, Хиллари, Тому, Терри, Джемме, Линде, Дэвиду.

Благодарю моего замечательного агента Вики Сатлоу, которая не уставала повторять: «Уверена, у тебя все получится».

Спасибо моему редактору Ричарде Барбьери за ее человечность и заразительный энтузиазм.

Спасибо Джованне Сальвиа за особое внимание, уделенное этому роману.

Я благодарна Алехандро Ходоровски: когда в кафе Le Téméraire мне посчастливилось попасть в число избранных, мне тоже выпала карта «Звезда».

Благодаря Леонарду Коэну создание этого романа было сродни знакомству с самим музыкантом.

Спасибо Роберту Сапольски, который подарил мне страсть к этологии и большинство описанных в этой книге историй из жизни животных, а также Элизабетте Визальберги, которая любезно и от всей души предоставила остальные.

Огромное спасибо моей семье и друзьям, которые неизменно меня поддерживают.

Спасибо всем распространителям книг, ведь благодаря их усилиям оживают волшебные миры, делающие нашу жизнь лучше.

Благодарю тебя, Париж, Город света, ты навсегда останешься моим домом.

Я многим обязана всем писателям и деятелям искусства, прямо или косвенно упомянутым в этом романе, в частности: Генри Миллеру, Анаис Нин, Симоне де Бовуар, Эрнесту Хемингуэю, Джеку Керуаку, Антону Чехову, Джозефу Конраду, Вирджинии Вулф, Джеральду Дарреллу, Джеймсу Крамли, Мэрилин Робинсон, Солу Беллоу, Льву Толстому, Мэри Шелли, Уильяму Шекспиру, Джейн Остин, Эльзе Моранте, Анри Матиссу, Андре Дерену, Францу Шуберту, Петру Ильичу Чайковскому, Карен Бликсен, Жану Ренуару.

Как сказал кто-то из великих: «The earth without art would be just “eh”»[98].

Спасибо.

Список цитирований

Saul Bellow, Le avventure di Augie March, пер. на ит. Vincenzo Mantovani, © 2015 Mondadori Libri Spa, Милан;

Anton Čechov, Il gabbiano, пер. на ит. Angelo Maria Ripellino, Einaudi, Турин 1970;

Joseph Conrad, La linea d’ombra, пер. на ит. Luisa Saraval, Garzanti, Милан 1991;

Fabrizio De André, Avventura a Durango, оригинальный текст Bob Dylan и Jacques Levy (Romance in Durango). Музыка Bob Dylan. Итальянская версия текста Fabrizio De André и Massimo Bubola. Оригинальный копирайт © 1976 by Jackelope Publishing Company, Inc. / Special Rider Music (ex Ram’s Horn Music). Распространение в Италии Sony Music Publishing (Italy) Srl. Special Rider Music © С 2020 года Universal Music Publishing Group. Все права защищены во всех странах. Воспроизведено с любезного разрешения Hal Leonard Europe Srlobo Hal Leonard LLC;

Bob Dylan, Romance in Durango, из сборника Bob Dylan, Lyrics 1969–1982, адаптация итальянского текста Alessandro Carrera, Feltrinelli, Милан 2016;

Jack Kerouac, Sulla strada, пер. на ит. Marisa Caramella, © 2017 Mondadori Libri Spa, Милан;

Henry Miller, Tropico del Cancro, пер. на ит. Luciano Bianciardi, Feltrinelli, Милан 1964;

Carl Orff, O Fortuna, из Carmina Burana, 1936;

Édith Piaf, Louis Guglielmi, La Vie en rose, 1945;

Marilynne Robinson, Gilead, Einaudi, Турин 2008.

Высказывания Леонарда Коэна заимствованы из следующих интервью:

www.youtube.com/watch?v=44-xVe_vivs

www.youtube.com/watch?v=T2pFG9WoxfU

www.youtube.com/watch?v=d7Fdvf4gzfo

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Анна Журавлёва

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор София Цой

Дизайнер Валерия Шило

Иллюстрация на обложке, внутренние иллюстрации Август Ро

Корректоры Надежда Болотина, Дарья Ращупкина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

«Кармина Бурана» – сценическая кантата немецкого композитора Карла Орфа на средневековые стихотворения XIII в. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Тото – известный итальянский актер комического жанра (1898–1967).

3

Итальянская свадебная традиция, когда гости бросают в молодоженов рис – символ богатства и изобилия.

4

Знаменитая марка итальянских шоколадных конфет. В каждую конфету завернута записка с предсказаниями, пословицами и цитатами.

5

«Шекспир и компания» – книжный магазин на левом берегу Сены в Париже.

6

Пришел, увидел, победил (лат.). Крылатое выражение, приписываемое Юлию Цезарю.

7

Майк Бонджорно (1924–2009) – популярный в Италии телеведущий итало-американского происхождения.

8

Британский киноактер.

9

Перигор (фр. Perigord) – исторический и культурный регион на юго-западе Франции.

10

Успеваемость в итальянских школах оценивается по десятибалльной системе, где 10 – наивысшая оценка.

11

Алассио – город в регионе Лигурия, один из известнейших курортов Италии.

12

Бусто-Арсицио – город на севере Италии, располагается в области Ломбардия.

13

Фабрицио Де Андре – известный итальянский автор-исполнитель, поэт.

14

В Париже (фр.).

15

В «Шекспира и компанию», пожалуйста (фр.).

16

Блинчик сюзетт – французский десерт; блины с соусом из карамелизированного сахара и сливочного масла, мандаринового или апельсинового сока и цедры.

17

Один эспрессо, пожалуйста (фр.).

18

Кофе для мадемуазель (фр.).

19

Три евро пятьдесят центов (фр.).

20

Удачи, мадемуазель (фр.).

21

Ладно, пусть… (англ.)

22

Извините! Мы закрыты (англ.).

23

Заходите! Мы открыты (англ.).

24

Bagni Londra и Ideale – благоустроенные пляжи в Алассио.

25

Кофе с молоком? (фр.)

26

Перекати-поле (англ.).

27

«Большой Лебовски» (англ. The Big Lebowski) – культовый американский фильм братьев Коэн.

28

Острые и пряные (англ.).

29

Кармен Миранда – бразильская певица, танцовщица, актриса португальского происхождения.

30

Шарль Лекок – французский актер театра, хореограф и преподаватель актерского мастерства. В 1956 году основал в Париже «Всемирную школу пантомимы и театра».

31

Очень жаль (фр.).

32

Лорен Бэколл – выдающаяся американская актриса, считавшаяся иконой стиля в 1950-х годах.

33

Фабри Фибра – современный итальянский музыкант, рэпер.

34

Pacha di Ibiza – ночной клуб на острове Ибица.

35

Драйв-ин – формат обслуживания клиентов прямо из автомобиля.

36

Кабскауты – младшие ребята в возрасте 8–11 лет в скаутском движении (букв. «скауты-детеныши», или «волчата»).

37

Скаутская программа предполагает обучение различным «профессиям» (специальностям).

38

Supremo Benessere – итальянский производитель матрасов категории люкс.

39

Спасибо, месье (фр.).

40

Имеется в виду меню из фильма «Пир Бабетты», снятого датским режиссером Габриэлем Акселем по одноименной повести Карен Бликсен в 1987 году.

41

«Кафе де Флор» (фр. Café de Flore) – одна из старейших парижских кофеен, место притяжения богемы, писателей и модных дизайнеров.

42

Входите, входите, пожалуйста (фр.).

43

Камарг – региональный природный парк, расположенный на юге Франции, к западу от региона Прованс.

44

Нищий, бродяга (фр.). Жаргонным словом «клошар» во Франции называют бездомных.

45

«Буйон Шартье» (фр. Bouillon Chartier) – популярный ресторан, расположенный на Монмартре.

46

Эскарго – французское блюдо из улиток.

47

Добрый вечер! (фр.)

48

Мне улитки! (фр.)

49

Пока, красавица! Пицца, спагетти и свиная колбаса (ит.).

50

Цитата из романа «Тропик Рака» Генри Миллера в пер. Г. Егорова.

51

Бельвиль – район Парижа, знаменитый уличным искусством.

52

Марэ – модный исторический район Парижа на правом берегу Сены.

53

Игра слов: «Пуле» (фр. Poulet) означает «курица».

54

Terra Bio – итальянская компания – производитель органических продуктов.

55

Скарлетт О’Хара – героиня романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

56

Имя Оушен в переводе с английского означает «океан».

57

Кофе с молоком (фр.).

58

«Кродино» – безалкогольный итальянский аперитив.

59

«Бюро находок» (фр.).

60

«Это плохо?» (фр.)

61

Панкабестия – итальянское слово для обозначения панка-бродяги.

62

«Любовь витает в воздухе» (англ.).

63

«Каритас» – международная католическая благотворительная организация.

64

Взносы «пять с тысячи», или 5 × 1000, – это процентная доля налога на доходы физических лиц в Италии, которая вместо уплаты государству может быть направлена волонтерским или научно-исследовательским ассоциациям, а также организациям, занимающимся общественно полезной деятельностью.

65

Роджер Баннистер – британский легкоатлет, установивший в 1954 году мировой рекорд, преодолев английскую милю за 3 минуты 59 секунд.

66

Фокачча – традиционная итальянская лепешка с пряными травами, оливковым маслом и морской солью.

67

«Христос из бездны» – статуя Иисуса Христа, находящаяся на дне моря в бухте Сан-Фруттуозо.

68

Сен-Мари-де-ла-Мер (фр. Saintes-Maries-de-la-Mer) – средиземноморский курортный городок в Провансе, в непосредственной близости от парка Камарг.

69

Лоншан – исторический ипподром в Париже.

70

Джон Уэйн – знаменитый голливудский актер, которого называют «королем вестерна».

71

Хамфри Богарт – известный американский актер первой половины XX века.

72

Пер. М. Немцова.

73

«Смельчак» (фр.).

74

С днем рождения, Клэр! (фр.)

75

Отель Quisisana («Гран Отель Квисисана») – один из самых фешенебельных отелей на острове Капри.

76

Карабинеры – подразделение Вооруженных сил Италии, главным образом отвечающее за внутреннюю гражданскую безопасность. Название происходит от карабина – их первого вооружения.

77

Радика – ценный вид древесины, получаемый из прикорневой части дерева.

78

Высшая нормальная школа – престижное высшее учебное заведение в Пизе, основанное по приказу Наполеона Бонапарта в 1810 году.

79

Удачи! (фр.)

80

Пер. Е. Наумовой.

81

Пер. Е. Филипповой.

82

Природный парк Камарг (фр.).

83

До свидания, спасибо! (фр.)

84

Речь идет о песне Боба Дилана «Любовная история в Дуранго» (англ. Romance in Durango), впоследствии переведенной на итальянский язык и вошедшей в альбом итальянского автора-исполнителя Фабрицио Де Андре.

85

Жгучий перец чили под палящим солнцем,

Пыль на моем лице и на плаще.

Мы с Магдаленой в бегах,

Думаю, в этот раз мы сможем уйти от погони (англ.).

86

Не плачь, моя дорогая. Бог следит за нами.

Скоро мы доскачем до Дуранго (исп., англ.).

87

Скоро ты будешь танцевать фанданго (англ.).

88

Пер. В. Жуковского.

89

О, Удача! Ты изменчива, как луна… (лат.)

90

Ты постоянно то растешь, то убываешь, ненавистная жизнь… (лат.)

91

Ты то ожесточаешь, то исцеляешь, играючи, остроту ума… (лат.)

92

Невзгоды, Могущество тают, как лед… (лат.)

93

Судьба жестока и бессмысленна, ты – переменчивое колесо… (лат.)

94

Неопределенное состояние, тщетное благополучие, постоянно разлетаются на части (лат.).

95

Теперь, играючи, я поворачиваюсь незащищенной спиной и переживу твои злодеяния… (лат.)

96

Французское имя Марсель – аналог итальянского Марчелло.

97

Фритьоф Капра – американский физик австрийского происхождения, проводивший исследования по физике элементарных частиц и теории систем. Известен своими противоречиво оцениваемыми книгами.

98

Мир без искусства был бы просто «эх» (англ.).

Content

Лоренца Джентиле
Книжный в сердце Парижа

Начало

1

2

3

4

5

Суббота

6

7

8

9

10

11

Воскресенье

12

13

14

Понедельник

15

16

17

18

Вторник

19

20

21

Среда

22

23

24

Четверг

25

26

Пятница

27

28

Суббота

29

30

Воскресенье

31

Понедельник

32

33

Вторник

34

35

Среда

36

37

Окончание

38

Благодарности

Список цитирований

Над книгой работали

Сноски