Кэйго Хигасино

Магазин чудес «Намия»

東野 圭吾

Keigo Higashino

ナミヤ雑貨店の奇蹟

NAMIYA ZAKKATEN NO KISEKI

© Keigo Higashino 2012, 2014

All rights reserved.

© CoMix Wave Films Inc.

First published in Japan in 2012 by KADOKAWA CORPORATION, Tokyo. Russian translation rights arranged with KADOKAWA CORPORATION, Tokyo through TUTTLE-MORI AGENCY, INC., Tokyo.

© Румак Н. Г., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая

Ответы кладите в ящик для молока

Именно Сёта предложил забраться в развалюху – сказал, что знает подходящую.

– В смысле – подходящая развалюха? – спросил Ацуя, глядя сверху вниз на мелкого Сёту, в выражении лица которого все еще оставалось что-то детское.

– В прямом. Это значит, что в ней как раз можно укрыться. Я ее случайно нашел, когда приезжал сюда на разведку. Правда, мне и в голову не приходило, что нам действительно придется ею воспользоваться.

– Извините, ребята. – Кохэй съежился всем своим крупным телом. Он виновато бросил взгляд на заглохшую «Тойоту-Краун». – Кто бы мог подумать, что аккумулятор сядет именно здесь.

Ацуя вздохнул:

– Да что теперь говорить …

– Но как это объяснить? Ведь до сих пор все было в порядке. Фары я включенными не оставлял…

– Просто ее время вышло, – легко бросил Сёта. – Ты же видел пробег. Больше ста тысяч. Это как дряхлость. Срок службы подошел к концу, так что, когда мы добрались сюда, машина полностью отключилась. Вот я и говорю: если уж красть, то новое авто.

Кохэй сложил руки на груди и укоризненно хмыкнул:

– На новых машинах стоят противоугонные устройства.

– Ну хватит! – замахал руками Ацуя. – Сёта, эта твоя развалюха далеко?

1

Тот задумчиво наклонил голову.

– Если быстрым шагом, то минут двадцать.

– Тогда пошли. Показывай дорогу.

– Я-то покажу, а с машиной что делать? Думаешь, можно бросить здесь?

Ацуя огляделся.

Автомобиль стоял на парковке жилого квартала с помесячной оплатой. Место было свободно, однако, если машину заметит его владелец, непременно сообщит в полицию.

– Не стоило бы, но ведь она не заводится. Вы ничего не трогали руками без перчаток? Если так, через машину на нас не выйдут.

– Предлагаешь доверить судьбу небесам?

– Я же говорю – нам больше ничего не остается.

– Просто спросил. Ладно, идите за мной.

Сёта легко зашагал вперед, Ацуя двинулся за ним. В правой руке он нес тяжелую сумку. Кохэй шел рядом.

– Слушай, Ацуя. Может, такси возьмем? Чуть дальше – большая улица. Там, наверное, можно поймать свободную машину.

Ацуя хмыкнул:

– В такое время, в таком месте трое подозрительных типов садятся в такси – уж наверняка водитель это запомнит. Если повсюду развесят наши портреты – нам конец.

– Но водитель же не будет рассматривать нас.

– А если будет? Есть же люди, которые с одного взгляда отлично запоминают лица.

Кохэй замолчал, но через некоторое время тихонько сказал:

– Извини.

– Ладно уж. Шагай молча.

Они втроем шли по жилому району, выстроенному на возвышенности. Был третий час ночи. Вдоль улицы тянулись похожие друг на друга дома, свет горел лишь в нескольких окнах. Однако расслабляться нельзя. Если, забыв об осторожности, заговорить громким голосом, их могут услышать и потом сообщить полиции: «Ночью здесь ходили какие-то подозрительные люди». Ацуя хотел, чтобы полицейские решили, будто с места преступления они уехали на машине. Конечно, для этого было необходимо одно условие: чтобы украденную ими «Тойоту» не нашли сразу.

Дорога постепенно забирала вверх. Подъем становился круче, а дома попадались все реже.

– Долго еще? – задыхаясь, спросил Кохэй.

– Не очень, – ответил Сёта.

И правда, через несколько шагов он остановился перед каким-то зданием.

Это оказалось небольшое строение, в котором размещались дом и магазин. Жилая часть – деревянная постройка в японском стиле, а магазин с фасадом шириной в пару кэн был закрыт рольставнями. На рольставнях прорезь для почтовых отправлений, но никаких надписей. Рядом – сарай: видимо, склад и заодно гараж.

– Здесь, что ли? – спросил Ацуя.

– Хм, – разглядывая дом, пробормотал Сёта. – Вроде здесь.

– Что значит «вроде»? Не туда пришли?

– Нет-нет, туда. Только мне кажется, в прошлый раз он по-другому выглядел. Как будто поновее был.

– Ты же в прошлый раз днем приходил. Наверное, из-за этого.

– Наверное.

Ацуя вынул из сумки фонарик и посветил вокруг. На вывеске над входом он с трудом прочитал: «Тысяча мелочей». Дальше шло что-то еще – какое-то имя, но его разобрать уже было невозможно.

– Магазин? Здесь? Неужели кто-то сюда ходит? – не удержался от изумленного вопроса Ацуя.

– Не ходят, вот он и закрылся, – справедливо заметил Сёта.

– Логично. Ну и где вход?

– Сзади есть дверь. Там замок сломан. Сюда.

Сёта двинулся в промежуток между домом и сараем. Ацуя пошел за ним. Продвигаясь вперед по узкому, шириной около метра, проходу, он посмотрел на небо. Прямо над головой висела круглая луна.

Сзади действительно обнаружился черный ход. У двери – небольшой деревянный ящичек.

– Это еще что? – пробормотал Кохэй.

– Ты что, не знаешь? Ящик для молока. Молоко привозят и ставят туда, – ответил Ацуя.

– Ишь ты! – Кохэй восхищенно посмотрел на ящик.

Они открыли дверь. Пахло пылью, но не очень сильно. В закутке площадью примерно в два дзё прямо на земляном полу стояла явно сломанная ржавая стиральная машина.

Там, где обычно снимают обувь, лежала пара запыленных сандалий. Троица перешагнула через них и прошла внутрь, не разуваясь.

Сразу у входа находилась кухня. Пол обшит досками, у окна – раковина и плита, рядом двухкамерный холодильник. В центре комнаты – стол и стулья.

Кохэй открыл холодильник.

– Да тут ничего нет, – разочарованно сказал он.

– Само собой! – резко ответил Сёта. – А даже если бы и было. Ты что, стал бы это есть?

– Я просто сказал, что тут ничего нет.

Комната рядом была в японском стиле. В ней стоял комод и домашний алтарь. В углу – стопка подушек для сидения. Был и встроенный шкаф, но открывать его не хотелось.

За комнатой – магазин. Ацуя посветил туда. На полках еще оставались немногочисленные товары: канцелярские принадлежности, кухонная утварь, уборочный инвентарь – пожалуй, и все.

Сёта заглянул в выдвижной ящичек под алтарем и вскрикнул:

– Повезло! Здесь свечи. Не придется сидеть без света.

Он зажег несколько штук зажигалкой и расставил их в разных местах. Стало гораздо светлее. Ацуя выключил фонарик.

Кохэй вздохнул с облегчением и по-турецки уселся на татами.

– Осталось только дождаться утра.

Ацуя вынул мобильный телефон и посмотрел на время. Чуть больше половины третьего.

– О, смотрите, что я нашел!

Из нижнего выдвижного ящичка алтаря Сёта вытащил какой-то журнал – похоже, старый еженедельник.

– Покажи-ка, – протянул руку Ацуя.

Он стряхнул с журнала пыль и снова взглянул на обложку. Это что, певичка какая-то? На него с улыбкой смотрела молодая женщина. Лицо показалось знакомым, он всмотрелся пристальнее и вдруг узнал актрису, игравшую всяких мамаш в сериалах. Сейчас ей, пожалуй, уже ближе к семидесяти.

Ацуя перевернул журнал и посмотрел на дату выпуска – почти сорок лет назад! Он прочитал дату вслух, и остальные двое выпучили глаза.

– Ничего себе! Интересно, как тогда люди жили? – сказал Сёта.

Ацуя перелистал страницы. Журнал выглядел почти так же, как и нынешние издания.

– «Люди скупают туалетную бумагу и стиральный порошок, в магазинах суматоха». Что-то я такое слышал.

– А, знаю! – сказал Кохэй. – Это когда нефтяной шок был.

Ацуя быстро просмотрел содержание, взглянул на картинки и закрыл журнал. Фотографий артисток и обнаженных красоток не было.

– Как думаете, когда съехали жильцы? – Ацуя вернул журнал в выдвижной ящик и оглядел комнату. – На полках еще лежат товары. Холодильник, стиральную машину тоже оставили. Такое впечатление, что уезжали второпях.

– Сбежали, я уверен, – решил Сёта. – Покупателей нет, одни долги. Вот они собрали вещички и свалили. Думаю, так.

– Может, и так.

– Я есть хочу, – заныл Кохэй. – Нет ли где-нибудь поблизости круглосуточного магазина?

– Даже если есть, я тебя туда не пущу, – мрачно взглянул Ацуя на Кохэя. – Будем тихо сидеть здесь до утра. Если заснешь, время пролетит быстро.

Кохэй повесил голову и обнял руками колени.

– Не могу я спать, когда голодный.

– Да и не ляжешь здесь – татами все в пыли, – добавил Сёта. – Вот бы подстелить что-нибудь.

– Погодите-ка. – Ацуя встал.

Взяв фонарик, он зашел в магазин и двинулся вдоль полок, освещая их, в надежде отыскать что-то вроде листа полиэтилена.

Нашлась свернутая в рулон бумага для сёдзи. Решив, что ее можно расстелить на полу и как-нибудь устроиться, он протянул руку, но вдруг сзади раздался какой-то тихий звук.

Ацуя вздрогнул и обернулся. Что-то белое мелькнуло и упало в картонную коробку, стоявшую перед рольставнями. Посветив фонариком, он увидел внутри конверт.

На мгновение сердце бешено забилось. Конверт бросили в щель для писем. Кто будет в такое время приносить почту в заброшенную развалюху? Неужели их заметили и решили им что-то сообщить?

Ацуя глубоко вздохнул, приподнял крышку щели для писем и выглянул наружу – не окружают ли дом патрульные машины. Однако, вопреки ожиданиям, снаружи царила абсолютная темнота. Непохоже, чтобы рядом кто-то был.

Чуть-чуть успокоившись, он поднял конверт. Одна сторона была совершенно чистой, а на обратной стороне обнаружились округлые буквы: «Лунный Заяц».

С конвертом в руках он вернулся в комнату. Оба его приятеля, увидев послание, с испугом посмотрели на Ацуя.

– Что это такое? Оно там лежало? – спросил Сёта.

– Его только что опустили в щель. Я сам видел, так что не сомневайся. И на конверт посмотри. Он же новый! Если бы он давно здесь лежал, был бы весь в пыли.

Огромный Кохэй съежился:

– А вдруг полиция?

– Я тоже так подумал, но вроде не они. Будет полиция столько сил тратить!

– Ну да, точно, – пробормотал Сёта. – И полицейский не станет называть себя Лунным Зайцем.

– И кто же это? – Кохэй с беспокойством обвел глазами помещение.

Ацуя посмотрел на конверт. Толстый. Если это письмо, то очень длинное. Что же хотел им сообщить тот, кто его принес?

– Нет, не может быть, – вырвалось у него. – Это не нам письмо.

Остальные двое одновременно вопросительно взглянули на него.

– Вы сами подумайте. Сколько мы здесь сидим? Маленькую записку еще ладно, но чтобы такое письмо накатать, минут тридцать надо!

– И правда. Звучит логично, – кивнул Сёта. – Но ведь это необязательно письмо.

– И то верно.

Ацуя снова взглянул на конверт. Он был крепко запечатан. Ацуя решительно ухватился за край обеими руками.

– Ты что задумал? – спросил Сёта.

– Попробую открыть. Самое простое – посмотреть, что внутри.

– Но ведь письмо адресовано не нам, – возразил Кохэй. – Нехорошо открывать его без спроса.

– А что делать? Адресат все равно не указан.

Ацуя надорвал конверт. Не снимая перчаток, он сунул внутрь руку, вытащил листки и развернул их: бумага была сплошь исписана синими чернилами. Первая строка гласила: «Обращаюсь за советом впервые».

– И что это значит? – невольно пробормотал он.

Кохэй и Сёта заглядывали сбоку. Письмо оказалось очень странным.

«Обращаюсь за советом впервые. Меня зовут Лунный Заяц. Я женского пола. Дальше я объясню, почему не раскрываю свое настоящее имя, прошу меня за это извинить.

Дело в том, что я занимаюсь спортом. К сожалению, вид спорта тоже придется оставить в тайне. Нескромно говорить так о себе, но я, добившись кое-каких успехов, могу войти в сборную нашей страны на Олимпийских играх в будущем году. Таким образом, назови я вид спорта, вы почти наверняка догадаетесь, кто я. Но и совсем умолчать об этом тоже нельзя, иначе я не смогу объяснить суть вопроса. Надеюсь на ваше снисхождение.

У меня есть любимый мужчина. Он лучше всех меня понимает, во всем помогает, поддерживает. Он от всего сердца желает мне попасть на Олимпиаду. Говорит, что ради этого готов на любые жертвы. Он выручал меня бесчисленное количество раз – и физически, и психологически. Именно благодаря его преданности мне удалось достичь высоких результатов, выдержать тяжелейшие тренировки. Я считаю, что отблагодарю его своим участием в Олимпийских играх.

Однако то, что с нами случилось, хуже любого кошмара. Он тяжело заболел. У меня почернело перед глазами, когда врач сообщил диагноз: рак.

О том, что мой любимый практически неизлечим и жить ему осталось около полугода, знаю только я. Впрочем, наверное, он и сам это понял.

Он просит меня поменьше думать о нем и все силы бросить на спорт. Мол, сейчас очень важный период. Это действительно так, и у меня плотное расписание: тренировочные сборы, поездки за границу. Мне необходимо сделать все возможное, чтобы попасть на Игры. Головой я это понимаю.

Но внутри меня существует еще одна личность, не спортсменка, и она желает быть с ним. Она хочет бросить тренировки и быть рядом с любимым, ухаживать за ним. Я даже сказала, что готова отказаться от участия в Олимпиаде. Но он так грустно на меня посмотрел, что и сейчас, вспоминая его лицо, я не могу сдержать слез. Он стал настаивать: “Не думай об этом, твое участие в Олимпиаде – моя главная мечта, не отказывайся”… Пообещал, что не умрет, пока я не выйду на олимпийский стадион, и попросил меня дать слово, что приложу все усилия.

Мы скрываем от остальных, чем он болен. Мы собирались пожениться после Олимпиады, но не сказали об этом ни его семье, ни моей.

Дни идут, а я по-прежнему в растерянности. Не могу сосредоточиться на тренировках, поэтому результаты, вполне естественно, не улучшаются. В голове одна мысль: раз так, может, лучше сразу все бросить? Но стоит мне вспомнить его печальное лицо, и моя решимость рушится.

Однажды до меня дошли слухи про лавку Намия. Уцепившись за тоненький луч надежды – а вдруг вы предложите мне замечательный план? – я и написала это письмо.

Конверт для ответного письма прилагаю. Пожалуйста, помогите.

Лунный Заяц».

Закончив читать письмо, трое парней переглянулись.

– И что это значит? – первым заговорил Сёта. – Зачем она бросила сюда это письмо?

– Потому что ломает голову, – ответил Кохэй. – Там же написано.

– Это я понял. Я спрашиваю, зачем письмо с просьбой о совете приносить в магазин «Тысяча мелочей»? Да еще и в заброшенный дом, где никто не живет.

– Откуда я знаю?

– А я и не тебя спрашиваю. Так, мысли вслух.

Ацуя, не обращая внимания на их пререкания, заглянул в конверт. Внутри лежал еще один, сложенный, где вместо адреса было ручкой написано: «Лунному Зайцу».

– Ничего не понимаю, – наконец заговорил и он. – На дурацкий розыгрыш непохоже. Человек действительно просит совета. И проблема у нее серьезная.

– Может, ошиблась адресом? – предположил Сёта. – Где-нибудь есть лавка, которая занимается такими делами, вот она и перепутала.

Ацуя взял фонарик и поднялся.

– Схожу гляну.

Он вышел наружу через черный ход и обошел магазин. Осветил фонариком грязную вывеску. Напряг глаза. Краска облупилась, и разобрать надпись было очень сложно, но после «Тысяча мелочей» совершенно точно было написано «Намия».

Вернувшись внутрь, он сообщил об этом приятелям.

2

– Значит, лавка та самая. Неужели нормальный человек принесет письмо в заброшенный магазинчик и будет ждать ответа? – усомнился Сёта.

– А может, «Намия» не та? – предположил Кохэй. – Где-то есть настоящая лавка Намия, и человек ошибся, потому что они называются одинаково?

– Да не может такого быть. Там на вывеске буквы такие неясные, что если не знаешь, что написано «Намия», не прочитаешь. И вообще… – Ацуя снова вытащил из ящика журнал. – Где-то я его видел.

– В смысле – видел? – спросил Сёта.

– Слово «Намия». Кажется, как раз в этом журнале.

– Что?

Ацуя открыл содержание и бегло его просмотрел. В глаза бросился один заголовок. Статья называлась «Отличные отзывы! В лавке Намия решают проблемы!».

– Вот оно!

Он раскрыл нужную страницу и прочитал статью.

«Обретает популярность лавка Намия, где решают все ваши проблемы, – это магазин “Тысяча мелочей” в городе**. Если ночью бросить в щель для писем письмо, где вы просите о совете, на следующий день в ящике для молока, который стоит у черного хода в магазин, будет лежать ответ. Вот что с улыбкой рассказывает владелец, Юдзи Намия (72 года):

– Все началось с перебранки с соседскими ребятишками. Они специально называли лавку неправильно: не “Намия”, а “наями” – проблема. А на вывеске у меня было написано: мол, здесь можно заказать доставку, обращайтесь, решим вашу проблему. Вот они и пристали: дедушка, а наши проблемы решишь? Я и ответил – любые решу, приходите за советом, они и давай спрашивать. Поскольку все началось с шутки, то и вопросы поначалу были шутливые. Учиться, мол, не люблю, но хочу, чтоб в дневнике были все пятерки, что делать? А я из упрямства стал им давать серьезные советы, и постепенно серьезных вопросов тоже стало больше. Мол, папа с мамой все время ссорятся, тяжело… Постепенно стал их просить, чтобы записывали свои проблемы на бумаге и бросали в щель для писем на рольставнях. А ответы оставлял в ящике для молока. Так можно было и на анонимные запросы отвечать. Но потом стали приходить письма и от взрослых. Я-то, конечно, считаю, что просить советов у такого обычного деда, как я, особого смысла нет, но стараюсь, обдумываю их горести и отвечаю, как могу.

Мы спросили, каких запросов больше, и оказалось, что очень многие спрашивают совета в любовных делах.

– Но как раз на них отвечать сложнее всего, – говорит Намия-сан.

Похоже, это для него большая проблема».

Статья сопровождалась небольшой фотографией. На ней явно была эта самая лавка, перед которой стоял небольшого роста старик.

– Значит, журнал лежит здесь не случайно, его специально оставили. Там же про хозяина и его лавку написано. Хотя… странно, – пробормотал Ацуя. – Магазин Намия, где помогут решить ваши проблемы. Неужели кто-то еще обращается сюда за советом? Ведь сорок лет прошло!

С этими словами он снова посмотрел на письмо от Лунного Зайца.

Сёта взял в руки листки.

– Тут написано «до меня дошли слухи про лавку Намия». Судя по письму, совсем недавно услышала. То есть про нее все еще говорят?

Ацуя скрестил на груди руки.

– Может, и так. Хотя верится с трудом.

– Может, кто-то из старичков-маразматиков рассказал? – предположил Кохэй. – Не знал, что лавка давно закрылась, и обмолвился Зайцу-сан.

– Ну, допустим. Но, увидев это здание, она же должна была понять, что здесь что-то не так. Ясно же, что тут никто не живет.

– Ну, значит, у нее не все дома. Довела себя своей проблемой до невроза.

Ацуя покрутил головой.

– Непохоже, что писал человек, у которого не все дома.

– И что тогда все это значит?

– Так и я об этом.

Заговорил Сёта:

– А вдруг все еще продолжается?

– Что? – Ацуя взглянул на Сёту.

– Ну, эти советы по поводу проблем. Тут.

– Тут? В смысле?

– В том смысле, что здесь никто не живет, но запросы на консультации принимают. Дедуля куда-то переехал, иногда приходит забирать письма. А ответы кладет в ящик для молока. Тогда все складывается.

– Да, все складывается, но тогда дедуля должен быть еще жив. Получается, ему больше ста десяти лет?!

– А может, его дети или внуки продолжают этим заниматься?

– Но ведь нет никаких следов того, что кто-то здесь был.

– А они не заходят внутрь. Письма можно забрать, если поднять рольставни.

Это звучало логично. Трое приятелей решили поискать подтверждение догадкам Сёты и прошли в лавку. Но рольставни были заварены изнутри и не открывались.

– Вот чёрт! – выругался Сёта. – Да что ж это такое?

Они вернулись в комнату. Ацуя снова прочитал письмо от Лунного Зайца.

– Ну, что будем делать? – спросил его Сёта.

– А зачем нам что-то делать? Ну его. Утром все равно отсюда уйдем.

Ацуя сунул письмо обратно в конверт и уселся на татами.

Некоторое время все молчали. Слышался шум ветра, пламя свечей легонько подрагивало.

– Интересно, как она поступит? – обронил Кохэй.

– Насчет чего? – спросил Ацуя.

– Ну, насчет Олимпиады, – продолжал Кохэй. – Неужели откажется?

– Не знаю, – покачал головой Ацуя.

– Так нельзя! – Это уже Сёта. – Ведь ее любимый хочет, чтобы она участвовала в Играх.

– Но он же умирает. Как она может в это время тренироваться? Ей лучше побыть с ним. Я думаю, и он на самом-то деле хочет того же, – неожиданно энергично возразил Кохэй.

– Не факт. Он борется с болезнью, чтобы увидеть ее триумф. Старается дожить до этого дня. Если она откажется от участия в Играх, он может потерять волю к жизни.

– Но ведь она пишет, что не может ни на чем сосредоточиться. Так она не попадет на Олимпиаду. И с любимым не побудет, и мечту не исполнит – куда ни кинь, всюду клин.

– Вот именно, значит, ей нужно лезть из кожи вон! Некогда грузить себя проблемами. Нужно изо всех сил тренироваться – в том числе и для любимого – и получить место в команде! Ничего другого ей не остается.

Кохэй хмыкнул и скривился:

– Я б не смог.

– А разве я о тебе? Я это говорю Зайцу-сан.

– Я вот не могу приказывать людям сделать то, на что сам не способен. Сёта, а ты? Смог бы?

Похоже, вопрос поставил Сёту в тупик. Он мрачно посмотрел на Ацую:

– А ты?

Тот по очереди взглянул на обоих.

– Да чего вы так серьезно задумались? Нам вообще не обязательно ломать над этим голову.

– Так что будем делать с письмом? – спросил Кохэй.

– А что мы можем сделать? Ничего.

– Но ведь надо написать ответ. Нельзя его так оставить.

– Чего?! – Ацуя посмотрел на круглое лицо Кохэя. – Ты что, собрался отвечать?

Тот кивнул.

– По-моему, лучше ответить. Мы же без спросу вскрыли конверт.

– Что ты несешь? Здесь ведь никого не бывает. Нечего было сюда письмо приносить, сама виновата. Разумеется, ответа не будет. Сёта, ты ведь согласен со мной?

Сёта погладил подбородок.

– Ну, в целом да…

– Вот! Забудь про письмо. Хватит лезть не в свое дело.

Ацуя прошел в лавку, принес оттуда несколько рулонов бумаги для сёдзи и протянул приятелям.

– Держите. Расстелите, и будем ложиться.

Сёта сказал:

– Сэнк ю.

Кохэй тоже поблагодарил и взял бумагу.

Ацуя развернул рулон на татами и аккуратно улегся. Он закрыл глаза и попытался уснуть, но друзья, похоже, не последовали его примеру. Он обеспокоенно приподнял голову.

Те так и сидели с рулонами в руках.

– А может, взять его с собой? – пробормотал Кохэй.

– Кого? – спросил Сёта.

– Любимого. Который болеет. Если взять его с собой на сборы и за границу, тогда она будет с ним вместе, сможет тренироваться и на соревнования попадет.

– Как она его возьмет-то? Он же болен! Сказано ведь, что ему полгода осталось.

– Но мы же не знаем, в каком он состоянии. Если он не совсем лежачий, значит, сможет с ней поехать. Хотя бы в инвалидном кресле.

– Если б это было так, она бы не спрашивала совета. Наверное, он прикован к постели, и перевозить его нельзя.

– Думаешь?

– Уверен. Почти.

– Эй, – окликнул их Ацуя. – Сколько вы еще будете болтать о всякой ерунде? Я же сказал, забудьте об этом.

Приятели недовольно умолкли и потупились. Но Сёта тут же поднял голову.

– Ты, конечно, прав, но я почему-то не могу на нее наплевать. Эта Заяц-сан ведь действительно мучается. Хочется ей как-то помочь.

Ацуя хмыкнул и сел.

– Как-то помочь? Не смеши меня. Что мы можем? У нас ни денег, ни образования, ни связей. Все, что мы умеем, – это обнести пустой дом у богатенькой. Да и то у нас не вышло, как было задумано. Вроде и утащили что-то ценное – так машина сломалась. Поэтому и сидим тут все в пыли. Мы для себя-то не способны ничего толком сделать, куда нам другим советы давать?

Под напором Ацуи Сёта втянул голову в плечи и опустил глаза.

– Короче, давайте спать. Утром все двинутся на работу, мы смешаемся с толпой и улизнем. – Ацуя снова лег.

Наконец и Сёта начал расстилать бумагу. Но медленно.

– Слушай, – нерешительно заговорил Кохэй. – Может, все-таки напишем что-нибудь?

– Что? – спросил Сёта.

– Ответ, что же еще! Не идет она у меня из головы…

– Ты что, дурак? – сказал Ацуя. – Вот еще – голову над этим ломать.

– А чего? Хоть что-то написать – это же изменит дело! Люди ведь часто благодарны даже за то, что кто-то их выслушал. Вот и эта девушка – она мучается, потому что не может никому рассказать о своей проблеме. Даже если мы не сумеем дать ей толковый совет, а просто напишем, мол, поняли твою беду, ты уж держись – ей и полегче станет.

– Тьфу ты! – в сердцах сказал Ацуя. – Ну и делай что хочешь, раз ты такой болван.

Кохэй встал.

– Есть чем писать?

– В лавке, кажется, были канцелярские товары.

Сёта и Кохэй ушли в магазин, пошуршали там чем-то и вернулись.

– Ну что, нашли? – спросил Ацуя.

– Ага. Всякие маркеры уже не пишут, а шариковая ручка нормальная отыскалась. И бумага есть! – радостно ответил Кохэй и ушел в кухню.

Разложив на столе бумагу, он уселся на стул.

– А что писать-то?

– Да так и напиши: беду твою поняли, держись, – сказал Ацуя.

– Нет, ну это как-то совсем уж бесчувственно.

Ацуя прищелкнул языком.

– Делай как хочешь.

– А может, изложить нашу идею насчет того, чтобы взять любимого с собой? – спросил Сёта.

– Ты же сам сказал, что, будь это возможно, вряд ли бы она просила совета.

– Ну и сказал, а теперь думаю, что можно и уточнить.

Кохэй озадаченно посмотрел на Ацую.

– А ты как думаешь?

– Не знаю я. – Ацуя отвернулся.

Кохэй взял ручку. Но, прежде чем начать писать, опять взглянул на приятелей.

– А как положено письма начинать?

– А, точно, были какие-то выражения. «С почтением приветствую» или «Позвольте перейти прямо к делу», – сказал Сёта. – А вообще, не нужно это все. У нее в письме тоже ведь ничего такого не было. Пиши, как будто по электронной почте.

– Во, точно! Буду думать, что это и-мейл. Так: «Ваш мейл», то есть «Ваше письмо прочитал», да? «Ва-ше пись-мо…»

– Вслух необязательно, – предупредил Сёта.

Ацуе тоже было слышно, как пишет Кохэй – видимо, он очень сильно давил на стержень.

Через некоторое время Кохэй сообщил, что закончил, и принес письмо в комнату.

Листок взял Сёта.

– Ну и почерк у тебя.

Ацуя тоже заглянул в листок. Почерк действительно был ужасный. К тому же написано сплошь азбукой.

«Ваше письмо прочитал. Тяжело вам приходится. Я понял вашу беду. В голову пришла одна идея: может быть, стоит взять его туда, куда вы едете? Простите, что не придумал ничего лучше».

– Ну как? – спросил он.

– Пойдет, – ответил Сёта и повернулся к Ацуе. – Как думаешь?

– Мне все равно, – сказал тот.

Кохэй аккуратно свернул листок и вложил в адресованный Лунному Зайцу конверт, который был приложен к письму.

– Схожу положу в ящик, – сказал он и вышел через черный ход.

Ацуя вздохнул:

– И о чем он только думает? Нашел время раздавать советы неизвестным людям. И ты туда же, Сёта.

– Да ладно тебе. Иногда можно.

– Что значит – иногда?

– Так ведь обычно нам не приходится выслушивать жалобы и проблемы других людей. Никому и в голову не придет просить у нас совета. А значит, вряд ли нам еще придется этим заниматься. Это первый и последний раз. Вот я и говорю – разок-то можно.

Ацуя снова хмыкнул.

– Вот про таких, как вы, и говорят: надо знать свое место.

Вернулся Кохэй.

– Крышку ящика еле открыл. Видимо, им давно не пользовались.

– Да уж, наверное. Разве сейчас развозят мол… – начал было Ацуя, но запнулся. – Кохэй, а где твои перчатки?

– Перчатки? Вот они. – Кохэй указал на стол.

– Ты когда успел их снять?

– Когда письмо писал. В перчатках же трудно ручку держать…

– Идиот! – Ацуя подскочил. – Теперь на письме, наверное, твои отпечатки.

– Отпечатки? А что, это плохо? – с глупым видом спросил Кохэй, и Ацуе захотелось врезать ему по круглой щеке.

– Полиция наверняка обнаружит, что мы здесь прятались. А если Лунный Заяц не заберет ответ? Проверят конверт – и все! У тебя ведь брали отпечатки, когда останавливали за нарушение правил дорожного движения?

– Ой, точно…

– Вот поэтому я и говорю: не лезь не в свое дело! – Ацуя схватил фонарик, широкими шагами пересек кухню и вышел на улицу через черный ход.

Крышка ящика для молока была плотно закрыта. Как и сказал Кохэй, поддавалась она туго. Но Ацуя справился.

Он посветил фонариком. Внутри было пусто.

Приоткрыв дверь черного хода, он спросил:

– Кохэй, ты куда письмо положил?

Тот вышел, натягивая на руки перчатки.

– Что значит куда? В этот ящик.

– Там ничего нет.

– Как это?

– Может, ты думал, что положил, а сам уронил его? – Ацуя посветил на землю.

– Да не может такого быть! Точно положил!

– И куда же оно исчезло?

– Не знаю, – помотал головой Кохэй.

В этот момент раздались быстрые шаги, и к ним вышел Сёта.

– Что такое? Что случилось? – спросил Ацуя.

– Я услышал в лавке какой-то звук и вышел посмотреть. А под щелью для писем лежало вот это. – И побледневший Сёта показал им конверт.

Ацуя ахнул. Погасив фонарик, стараясь ступать бесшумно, он обошел дом и тихонько выглянул из-за угла, чтобы взглянуть на дверь лавки.

Однако…

Никого. И непохоже было, что кто-то только что ушел.

3

«С пасибо за столь скорый ответ. После того как вчера я бросила в ваш ящик письмо, сегодня весь день думала, не доставила ли вам неудобств своей докучливостью. Теперь я немного успокоилась.

Вы совершенно правы, спрашивая, хотела бы я взять любимого с собой за границу и на сборы. К сожалению, это невозможно. Он должен находиться в стационаре, иначе болезнь начнет развиваться стремительно.

Наверное, вы скажете, что мне стоит тренироваться поблизости от него. Но рядом с его больницей нет мест, где я могла бы заниматься. Сейчас я приезжаю к нему только в те дни, когда тренировок нет, тратя много времени на дорогу.

И вот однажды, когда близился день отъезда на следующие сборы, я приехала повидаться. Он высказал надежду, что у меня хорошие результаты, и я, конечно, заверила его в этом. Хотя на самом деле хотела сказать, что не желаю никуда ехать, хочу быть рядом с ним. Но понимаю, что тогда ему будет тяжело.

Как было бы хорошо даже в разлуке видеть его лицо. Мечтаю о видеофоне, как в манге. Бегу от реальности, да?

Спасибо большое, что разделили мои сомнения. Даже оттого, что я просто поделилась своими горестями в письме, стало легче на душе.

Я понимаю, что должна сама найти ответ, но, если вы вдруг что-нибудь придумаете, напишите, пожалуйста. И наоборот, если сочтете, что ничего не можете посоветовать, так и сообщите. Не хочу причинять вам беспокойство.

Так или иначе, завтра я тоже загляну в ящик для молока.

Спасибо.

Лунный Заяц».

Последним письмо прочитал Сёта. Подняв голову, он дважды моргнул.

– Что бы это значило?

– Понятия не имею, – ответил Ацуя. – Ерунда какая-то. Что это вообще такое?

– Ответ от Лунного Зайца, разве нет? – сказал Кохэй, и Ацуя с Сётой одновременно взглянули на него.

– А как он появился?! – в один голос закричали они.

– Ну… – Кохэй почесал в затылке.

Ацуя ткнул пальцем в черный ход.

– Ты ведь всего каких-то пять минут назад положил письмо в ящик для молока. Я сразу пошел посмотреть, а письма уже не было. Даже если письмо забрала эта зайчиха, или как там ее, сколько бы у нее ушло времени, чтобы написать ответ? Но второе письмо появилось сразу же! Как ни крути, это очень странно!

– Странно-то странно, и все-таки письмо действительно от Зайца-сан. Она отвечает именно на мой вопрос.

Возразить Кохэю Ацуя не мог. Тот был прав.

– Ну-ка, дай, – сказал он, выхватив письмо из рук Сёты.

Он ещё раз перечитал послание. Такое нельзя было написать, не зная ответа Кохэя.

– Вот черт. Как же это? Может, кто-то решил над нами подшутить? – голос Сёты звучал раздраженно.

– Точно! – Ацуя ткнул пальцем Сёте в грудь. – Это всё подстроено!

Он отбросил письмо и открыл шкаф. Там, кроме футонов и картонных коробок, ничего не было.

– Ацуя, что ты делаешь? – спросил Сёта.

– Проверяю, нет ли здесь кого. Он мог подслушать наш разговор перед тем, как Кохэй написал письмо, и заранее подготовить ответ. А может, тут микрофоны спрятаны? Ну-ка, вы тоже ищите.

– Эй, постой. Кто будет таким заниматься?

– Откуда я знаю? Какой-нибудь чудак, который любит подшучивать над теми, кто спрятался в этой развалюхе.

Ацуя осветил фонариком внутренность алтаря. Однако ни Сёта, ни Кохэй не двинулись с места.

– Да ну, вряд ли. Неужели найдется такой человек?

– Всякие бывают. Больше мне ничего в голову не приходит.

– Думаешь? – Сёта явно не был удовлетворен. – А как ты объяснишь исчезновение письма из ящика?

– А это… допустим, какой-то фокус. Трюк, как в цирке.

– Трюк, говоришь…

Еще раз перечитав письмо, Кохэй поднял голову.

– Она какая-то странная.

– Почему? – спросил Ацуя.

– Вот она пишет: хорошо бы иметь видеофон. Вдруг она не может позволить себе сотовый, и у нее телефон без функции видеозвонков?

– Наверное, просто в больнице нельзя пользоваться мобильными, – сказал Сёта.

– Нет, она пишет «такие, как в манге». Похоже, вообще не знает, что есть телефоны с функцией видеозвонков.

– Да ладно, разве такое возможно в наше время?

– Думаю, дело именно в этом. Тогда я ей расскажу. – И Кохэй направился к кухонному столу.

– Эй, ты что, опять собираешься писать ответ? Да над тобой просто прикалываются! – крикнул Ацуя.

– Откуда ты знаешь?

– Да наверняка. Слушают нас сейчас и заранее составляют ответ… Хотя стой! – Ацуе явно пришла в голову идея. – Давай, Кохэй, пиши! Я кое-что придумал.

– Чего это ты вдруг? Что случилось? – спросил Сёта.

– Пиши, сейчас узнаем.

– Готово, – наконец сказал Кохэй и положил ручку.

Ацуя встал рядом с ним и посмотрел на лист бумаги. Почерк все такой же неаккуратный.

«Я прочитал ваше второе письмо. Расскажу вам отличную штуку. Существуют сотовые, по которым можно совершать видеозвонки. Они есть у разных производителей. Вы можете попробовать воспользоваться им тихонько, чтобы в больнице не увидели».

– Ну как? Сойдет? – спросил Кохэй.

– Сойдет, сойдет, – ответил Ацуя. – Неважно. Клади в конверт скорее.

Во втором письме тоже нашелся конверт, адресованный Лунному Зайцу. Кохэй сложил свое послание и сунул внутрь.

– Я пойду с тобой. А ты, Сёта, оставайся здесь. – Ацуя взял фонарик и направился к черному ходу.

Выйдя на улицу, он проследил, как Кохэй кладет письмо в ящик для молока.

– Так, теперь ты спрячься здесь и следи за ящиком.

– Хорошо. А ты?

– А я пойду к главному входу. Посмотрю, кто бросает в щель письма.

Он обошел вокруг дома и осторожно выглянул из-за угла, чтобы посмотреть, что происходит у входа в магазин. Никого не было.

Он простоял так некоторое время, пока сзади не послышались шаги. Оглянувшись, он увидел Сёту.

– Ты чего? Я же велел тебе остаться внутри, – сказал Ацуя.

– Кто-то появлялся?

– Пока нет. Поэтому и торчу здесь.

На лице Сёты вдруг появилось растерянное выражение, рот его чуть приоткрылся.

– Что с тобой? Что случилось? – спросил Ацуя, и Сёта протянул ему конверт.

– Оно пришло.

– Что?

– Оно. – Сёта облизал губы. – Третье письмо.

«И снова спасибо за ваш ответ. Становится легче на душе, когда знаешь, что кто-то понимает твои сложности.

Вот только, прошу прощения, я пока – вернее, если честно, я совсем не поняла, что вы имели в виду.

Наверное, потому что у меня недостаточно знаний. Это не позволяет мне понять шутку, которой вы пытались меня подбодрить. Мне очень стыдно.

Мама часто говорила мне: “Если тебе что-то непонятно, не нужно сразу же просить людей объяснить тебе это. Для начала поищи ответ сама”. Я постаралась сама изучить вопрос, но все равно ничего не поняла.

Что значит “сотовый”?

Вы написали слово катаканой – видимо, оно иностранное, но в словарях я такого не нашла. Я предположила, что оно заимствовано из английского и тогда, наверное, должно записываться как soatow или sotough, но, кажется, ошиблась. Возможно, это не английское слово.

А пока я не пойму, что означает “сотовый”, ваши слова для меня – пустой звук. Пожалуйста, объясните.

Простите, что докучаю вам, несмотря на вашу занятость.

Лунный Заяц».

4

Разложив три письма от девушки на столе, приятели уселись вокруг.

– Давайте-ка разберемся, – начал Сёта. – Второе письмо, которое Кохэй положил в ящик для молока, тоже исчезло. Кохэй следил за ящиком из укрытия, но к нему никто не приближался. Ацуя при этом наблюдал за входом в лавку. И к рольставням никто не подходил. Однако третье письмо как-то появилось внутри. В моем рассказе что-то противоречит фактам?

– Неа, – коротко ответил Ацуя.

Кохэй молча кивнул.

– Таким образом, – Сёта поднял вверх указательный палец, – несмотря на то, что к дому никто не подходил, письмо Кохэя исчезло, а письмо от Зайца появилось. Мы тщательно проверили ящик и рольставни – там никаких хитрых устройств нет. И как вы это объясните?

Ацуя скрестил руки за головой и откинулся назад всем телом.

– Никак. Мы не можем этого объяснить.

– Кохэй, а ты что скажешь?

Тот замотал головой так, что затряслись круглые щеки.

– Не знаю.

– Сёта, а ты что-то понял? – спросил Ацуя, и Сёта опустил глаза на письма.

– Вам не кажется странным, что она не знает про сотовые? Считает, что это такое иностранное слово.

– Да просто прикалывается.

– Думаешь?

– Точно! Неужели в наше время кто-то в Японии может не знать про сотовые?

Тогда Сёта указал на одно из писем.

– А как вам это? Тут написано про Олимпиаду в следующем году. Но если задуматься, в следующем году не будет проводиться Олимпиада: ни зимняя, ни летняя. Игры только что закончились в Лондоне.

Ацуя невольно ахнул. Чтобы скрыть свой возглас, он скривился и потер под носом.

– Да ладно, ошиблась, наверное.

– Разве можно в таком ошибиться? Она же собирается на эти Игры! И про видеосвязь не знает – в наше-то время.

– Хм, верно.

– И еще одно. – Сёта заговорил тише. – Кое-что очень странное. Я заметил, когда выходил на улицу.

– И что же?

Сёта, чуть поколебавшись, спросил:

– Ацуя, на твоем сотовом сейчас который час?

– На сотовом? – Ацуя вынул телефон из кармана и взглянул на экран. – 3:40 утра.

– Ага. То есть мы здесь больше часа.

– Ну да. А что не так?

– Ну-ка, иди сюда. – Сёта встал.

Они снова вышли на улицу через черный ход. Сёта встал между домом и сараем и посмотрел на небо.

– Когда мы в первый раз здесь проходили, я заметил, что луна стоит прямо над нами.

– Я тоже заметил. Ну и что?

Сёта пристально посмотрел на Ацую.

– Разве не странно? Прошло больше часа, а луна все там же.

Ацуя растерялся было, не понимая, что хочет сказать Сёта, но тут же осознал смысл его слов. Сердце его подпрыгнуло. Лицу стало горячо, а по спине пробежал холодок.

Он вытащил мобильный телефон. На экране высветилось: 3 часа 42 минуты.

– Что это значит? Почему луна не двигается?

– Может, сейчас такое время года? – предположил Кохэй, но Сёта тут же отверг эту идею:

– Не бывает такого времени года!

Ацуя несколько раз перевел взгляд с экрана телефона на луну в небе. Он совершенно ничего не понимал.

– Ага! – Сёта начал что-то делать с телефоном. Кажется, куда-то звонил.

Его лицо напряглось. Он заморгал.

– Что такое? Куда ты звонишь? – спросил Ацуя.

Сёта молча протянул ему телефон – видимо, предлагал послушать.

Ацуя поднес телефон к уху. Из динамика послышался женский голос:

– Точное время – два часа тридцать шесть минут.

Приятели вернулись в дом.

– Телефон не сломан, – сказал Сёта. – Просто с домом что-то не так.

– Ты хочешь сказать, что нечто в доме заставляет часы в телефоне идти неправильно? – спросил Ацуя, но Сёта отрицательно закачал головой.

– Часы идут верно. Как обычно. А вот то, что они показывают, не совпадает с реальным временем.

Ацуя нахмурился.

– А почему так?

– Мне кажется, что внутри и снаружи дома время отличается. Сам ход времени. Долгий промежуток времени внутри – только краткий миг снаружи.

– Чего?! Что ты несешь?

Сёта снова посмотрел на письмо и взглянул на Ацую.

– К дому вроде как никто не подходил, но письмо Кохэя исчезло, а письмо Зайца появилось. Такого быть не может. А что, если взглянуть на дело так: кто-то уносит письмо Кохэя и, прочитав его, приносит следующее письмо. Но мы этого кого-то не видим.

– Не видим? Он что, человек-невидимка? – спросил Ацуя.

– О, я понял! Это привидения! Ой, здесь есть привидения?! – Кохэй съежился и оглядел комнату.

Сёта медленно помотал головой.

– Это не человек-невидимка и не привидения. Просто человек не из нашего мира. – Он указал на письма. – Человек из прошлого.

– Из прошлого? Но как? – почти крикнул Ацуя.

– Вот моя теория: щель для писем в рольставнях и ящик для молока связаны с прошлым. Когда кто-то из прошлого пишет письмо в лавку Намия в том времени, оно приходит в наше время. И наоборот, когда мы кладем письмо в ящик для молока, оно оказывается в ящике в прошлом. Я не знаю, почему так происходит, но это все объясняет. Заяц – человек из прошлого, – заключил Сёта.

Ацуя не нашелся что сказать. Да и что тут скажешь? Мозг отказывался думать.

– Да ладно… – выдавил он в конце концов. – Этого не может быть.

– Я тоже так считаю. Но ничего другого в голову не приходит. А если не согласен, предложи свой вариант. Только чтоб убедительный.

Ацуя ничего на это не ответил. Не было у него убедительного варианта. Поэтому он накинулся на Кохэя:

– Это все ты виноват: пишешь свои ответы!

– Извини…

– Чего ты Кохэя винишь? И вообще, если мое предположение верное, это же крутая штука получается! Мы переписываемся с человеком из прошлого! – Глаза Сёты засверкали.

Ацуя совсем запутался. Он не знал, как поступить.

– Пошли отсюда. – Он встал. – Надо из этого дома уходить.

Остальные двое удивленно посмотрели на него.

– Почему? – спросил Сёта.

– Жутко это все. Неохота влезать во все эти штуки. Пошли. Можно и в другом месте укрыться. Сколько бы мы тут ни сидели, время в реальности почти не двигается, так? А если утро так никогда и не наступит, какой смысл прятаться?

Но его приятели с ним не согласились. Они сидели молча, с недовольными лицами.

– Что не так? Говорите! – рявкнул Ацуя.

Сёта посмотрел на него. Взгляд серьезный, глаза сверкают.

– Я еще немного здесь побуду.

– Что?! Зачем?!

Сёта отвел глаза.

– Зачем – и сам не знаю. Но знаю, что переживаю потрясающий опыт. Когда еще выпадет такая возможность? Может, больше ни разу в жизни. Не хочется упускать такой шанс. Ты, Ацуя, можешь идти. А я еще немного побуду здесь.

– И что ты будешь делать?

Сёта посмотрел на лежавшие на столе письма.

– Для начала напишу ответ. Это же круто – переписываться с человеком из прошлого.

– Да, точно, – кивнул Кохэй. – Опять же, надо помочь этому Зайцу.

Ацуя, глядя на них, чуть отступил назад и помотал головой.

– Да вы спятили. О чем вы думаете? Что интересного в том, чтобы переписываться с людьми из прошлого? Хватит, бросайте это дело! Влипнете в какую-нибудь передрягу, и что тогда? Я не хочу, чтобы меня в это втягивали.

– Я же говорю: ты можешь идти, – успокаивающе сказал Сёта.

Ацуя сделал глубокий вдох. Он хотел возразить, но слова не находились.

– Ну, делайте как знаете. Если что – я не виноват.

Он вернулся в комнату, схватил сумку и, не глядя на приятелей, вышел на улицу через черный ход. Посмотрел на небо – круглая луна действительно почти не сдвинулась с места.

Он вынул мобильный телефон. Вспомнил, что в него встроены часы, которые синхронизируются по радиосигналу, и попробовал автоматически установить время. На экране тут же высветились цифры – не прошло и минуты от того времени, которое им назвали в справочной службе.

Фонарей на дороге было мало. Ацуя в одиночку зашагал через темноту. Ночь стояла холодная, но лицо у него горело, так что холода он не ощущал.

«Да не может такого быть!» – думал он.

Щель для писем и ящик для молока связаны с другим временем, и письма от девушки по имени Лунный Заяц приходят из прошлого?!

Что за ерунда! Нет, действительно, если поверить в такое, все складывается, но ведь этого не может быть! Что-то здесь не так. Они стали жертвой розыгрыша.

А если теория Сёты верна, лучше не связываться со столь странным миром, это же ясно! В случае чего, никто не придет на помощь. Защищать себя они должны сами. До сих пор он следовал этому правилу. Свяжешься с другими сверх необходимости – расхлебывай потом. К тому же этот другой – человек из прошлого. Он ничего не сделает для них нынешних.

Через некоторое время он вышел на большую дорогу. Иногда мимо проезжали машины. Скоро впереди показался круглосуточный магазин.

Ацуя вспомнил, как Кохэй страдал от голода. Будет сидеть там без сна – еще больше проголодается. И что тогда? Или если время там не двигается, то хуже уже не будет?

Зайти в магазин? Продавец может запомнить его лицо. Да еще на камеру попадет. Плевать на этих. Сами как-нибудь справятся.

С этими мыслями Ацуя остановился. В магазине, кажется, никого, кроме продавца, не было.

Ацуя вздохнул. «Слишком я добрый…» Он спрятал сумку за мусорный ящик и толкнул стеклянную дверь.

Купив онигири, сладкие булочки, напитки в пластиковых бутылках, он вышел на улицу. Продавец – молодой мужчина – на него даже не взглянул. Камера, возможно, работала, но полиция совершенно необязательно заподозрит его только потому, что он зашел за покупками поздно ночью. Наоборот – сочтут, что для преступника такое поведение странно. Этим он себя успокоил.

Забрав спрятанную сумку, он пошел назад по той же дороге. Отдаст приятелям еду и сразу уйдет – не хотелось долго находиться в таком подозрительном месте.

Вот и заброшенный дом. К счастью, по дороге он никого не встретил.

Ацуя снова оглядел здание, посмотрел на щель для писем и подумал: интересно, а если сейчас бросить туда письмо, в какое время оно попадет?

Он прошел между домой и сараем и оказался перед черным ходом. Дверь оставалась открытой. Он шагнул внутрь, пытаясь увидеть, что там происходит.

– О, Ацуя! – радостно сказал Кохэй. – Ты вернулся? Уже больше часа прошло, мы думали, ты не придешь.

– Больше часа? – Ацуя посмотрел на экран телефона. – Всего 15 минут. И потом, я не вернулся. Просто принес кое-что.

Он поставил на стол пакет с продуктами.

– Я ведь не знаю, сколько еще вы тут собираетесь торчать.

– Ух ты! – просветлел лицом Кохэй и сразу же схватил онигири.

– Пока вы тут сидите, утро не наступит, – сказал Ацуя Сёте.

– Я кое-что придумал!

– Что же?

– Видел открытую дверь?

– Ну видел.

– Если ее не закрывать, время в доме и снаружи идет одинаково. Мы с Кохэем пробовали всякие штуки и обнаружили это. Поэтому разница с твоим временем оказалась всего лишь час.

– Ясно. – Ацуя посмотрел на дверь. – Ну и как тут все устроено? Что это за дом такой?

– Не знаю, как оно устроено, но теперь тебе не надо уходить. Даже если мы останемся здесь, утро все равно наступит.

– Точно! Нам лучше быть вместе, – согласился Кохэй.

– А вы что, так и собираетесь обмениваться письмами?

– Тебе жалко? Ты можешь не участвовать, если не хочешь. Хотя, если честно, мы надеялись с тобой посоветоваться.

Ацуя нахмурился:

– Посоветоваться?

– После того как ты ушел, мы написали третий ответ. И снова получили письмо. На вот, прочитай.

Ацуя посмотрел на приятелей. Выражение их лиц было странным.

– Только прочитаю, поняли? – И он уселся на стул. – А вы что ответили-то?

– Посмотри черновик. – Сёта протянул ему листок.

Вот что они придумали (писал, похоже, Сёта – почерк оказался разборчивым, кроме азбуки были и иероглифы):

«Про сотовый пока забудьте. К вам это сейчас не имеет отношения.

Расскажите еще про вас и про вашего возлюбленного. Что вы лучше всего умеете делать? Есть ли у вас общие хобби? Путешествовали ли вы вместе? Смотрели ли фильмы? Если вы любите музыку, какие последние хиты вам нравятся?

Если вы все это расскажете, будет легче давать советы. Жду.

(Это письмо пишет другой человек, но не обращайте внимания.)

Лавка Намия».

– Не понимаю. Зачем вы об этом спрашиваете? – Ацуя помахал листком в воздухе.

– Мы решили, что для начала надо точно выяснить, из какого времени Лунный Заяц. Если мы этого не поймем, то не найдем с ней общий язык.

– Ну так бы и написали: из какого вы времени?

Сёта, выслушав ответ Ацуи, нахмурился.

– А ты поставь себя на ее место. Она же не знает, что тут у нас. Если внезапно задать такой вопрос, она просто решит, что мы спятили.

Ацуя выпятил губу и почесал щеку. Возразить было нечего.

– И что она ответила?

Сёта взял со стола конверт.

– Вот, прочитай.

Ацуя, уверенный, что приятель просто важничает, вынул из конверта листок и развернул его.

«И снова спасибо вам за ответ. Я беспокоилась, все пыталась узнать про сотовые, спрашивала у разных людей и все равно ничего и не поняла. Но раз вы говорите, что это не имеет ко мне отношения, то перестаю об этом думать. Впрочем, буду благодарна, если вы когда-нибудь мне все объясните.

Как я писала в первом письме, я спортсменка. Мой любимый раньше занимался тем же видом спорта, его тоже хотели взять в олимпийскую сборную. Так мы и познакомились. Но помимо того что мы оба спортсмены, мы самые обычные люди. Общие увлечения – кино. В этом году мы посмотрели “Супермена”, “Рокки-2”, “Чужих”. Ему понравилось, а я такие фильмы не люблю. Музыку тоже слушаем. Из последнего любим “Годайго” и “Southern All Stars”. “Элли, моя любовь” прекрасна, правда?

Вот пишу – и вспоминаю время, когда он был здоров, и так хорошо на душе! Может быть, вы этого и добивались? Так или иначе, наш двусторонний обмен письмами (наверное, странно звучит) действительно меня подбадривает. Если получится, напишите мне и завтра, пожалуйста.

Лунный Заяц».

Дочитав, Ацуя пробормотал:

– Ясно. «Чужие» и «Элли, моя любовь», значит. Теперь время примерно понятно. Это поколение наших родителей.

Сёта кивнул.

– Ага, я проверил в интернете. Точно. Ну, то есть здесь мобильный не работает, нужно открыть заднюю дверь. В общем, не важно. Я проверил, когда вышли упомянутые в письме фильмы. Это все 1979 год. И «Элли, моя любовь» тоже впервые прозвучала в 1979 году.

Ацуя пожал плечами.

– А какая разница? Значит, 1979.

– Именно. Значит, Лунный Заяц собирается на Олимпиаду 1980 года.

– Наверное. И что с того?

Сёта так пристально посмотрел в глаза Ацуи, как будто хотел заглянуть ему прямо в душу.

– Чего ты? – спросил тот. – У меня к лицу что-то прилипло?

– Ты правда не знаешь? Ну ладно – Кохэй, но ты-то!

– Да в чем дело?

Сёта глубоко вдохнул и выпалил:

– В 1980 году Олимпиада проходила в Москве. Япония ее бойкотировала.

5

Конечно, Ацуя об этом слышал. Он просто не знал, что все случилось именно в 1980-м.

Тогда еще продолжалась холодная война между Востоком и Западом. Поводом для бойкота послужил ввод Советским Союзом войск в Афганистан. В знак протеста первыми о бойкоте заявили США и призвали остальные западные страны присоединиться. Япония колебалась до последнего, но в конце концов, вслед за Америкой, выбрала путь бойкотирования Игр. Все это Сёта нашел в интернете и теперь коротко пересказал остальным. Подробности Ацуя узнал впервые.

– Значит, проблема решена. Поскольку Япония не будет участвовать в Олимпиаде в следующем году, Лунный Заяц может забыть про соревнования и спокойно ухаживать за любимым, так ей и напишите.

Выслушав Ацую, Сёта состроил кислую рожу.

– Ну напишем мы – разве она поверит? Японские спортсмены до последнего думали, что поедут на Игры.

– А может сказать, что мы из будущего? – Тут Ацуя сам скривился. – Не выйдет, да?

– Она тогда решит, что мы издеваемся.

Ацуя прищелкнул языком и стукнул кулаком по столу.

– Слушайте, – нерешительно протянул молчавший до этого Кохэй. – А нам обязательно объяснять причину?

Ацуя и Сёта одновременно взглянули на него.

– Ну смотрите. – Кохэй почесал в затылке. – Зачем называть настоящую причину? Просто напишем, чтобы бросила тренировки и ухаживала за любимым. Нельзя?

Ацуя и Сёта переглянулись. Оба закивали.

– То, что надо! – сказал Сёта.

– Ничего не нельзя. Так и сделаем! Она ведь просит совета, как ей поступить. Хватается за соломинку. Значит, нет никакой необходимости объяснять ей, как на самом деле обстоят дела. Надо ей так и написать: если любишь его, оставайся рядом до конца, он наверняка в глубине души и сам этого хочет.

Сёта взял ручку и начал писать.

– Ну как?

Он показал Ацуе письмо, написанное почти теми же словами.

– По-моему, нормально.

– Отлично.

С письмом в руках Сёта вышел из дома и закрыл за собой дверь. Другие двое прислушались: раздался звук открываемой крышки, а потом она захлопнулась.

Сразу после этого у парадного входа что-то с шелестом упало на пол.

Ацуя пошел в лавку, заглянул в коробку у рольставней и увидел конверт.

«Спасибо вам большое.

Честно говоря, не ожидала, что получу такой прямой ответ. Была уверена, что вы напишете что-то более двусмысленное, неясное – чтобы я сама выбирала свой путь. Но вы не стали увиливать. Вот почему людям так нравятся ваши советы, вот почему вам так доверяют.

“Если любишь, будь рядом до конца”.

Эта фраза поразила меня в самое сердце. Конечно, вы правы. Я не должна колебаться.

И все же… Мне не кажется, что и он хочет того же.

Сегодня я звонила ему. Хотела честно сказать, что по вашему совету откажусь от участия в Олимпиаде. Но он не стал меня слушать. Сказал, что если есть время на звонки, лучше потратить его на тренировки. Мол, он рад слышать мой голос, но вообще-то места себе не находит, думая о том, что, пока я с ним разговариваю, мои соперницы уйдут далеко вперед.

Я не могу успокоиться. А вдруг, если я откажусь от участия в Играх, он так расстроится, что ему станет хуже? Как начать разговор? Ведь у меня нет гарантий, что подобного не случится.

Я, наверное, очень слабый человек, раз так думаю.

Лунный Заяц».

Дочитав письмо, Ацуя поднял глаза к пыльному потолку.

– Ничего не понимаю. Что за человек? Не хочешь поступать, как тебе говорят, зачем за советом обращаешься?

Сёта вздохнул:

– Что поделаешь… Она ведь не знает, что советуется с людьми из будущего.

– Раз она пишет, что говорила с ним по телефону, значит, сейчас от него уехала, – сказал Кохэй, глядя на письмо. – Эх, бедняга.

– Он меня тоже бесит, – заявил Ацуя. – Мог бы уже и понять ее чувства. Подумаешь – Олимпиада. Те же «Веселые старты», только побольше. Это же просто спорт! Ну кто сможет серьезно этим заниматься, зная, что любимый человек не поправится?! Или он думает, что раз смертельно болен, это дает ему право капризничать и морочить девушке голову?

– Ему тоже тяжело! Он ведь знает, что его подруга мечтала участвовать в Олимпиаде. И конечно, не хочет, чтобы по его вине она отказалась от этой мечты! То ли храбрится, то ли держится из последних сил – в общем, он себя тоже перебарывает.

– Вот это меня и бесит. Упивается своей борьбой.

– Думаешь?

– Точно! Видно же! Весь такой из себя трагический персонаж!

– Ну а писать-то что будем? – спросил Сёта, разворачивая листок.

– Так и напиши: мол, первым делом надо мужика образумить. Пусть откровенно ему все выскажет. Чтоб не связывал любимую каким-то там спортом. Скажи, что Олимпиада – это как школьные «Веселые старты», и не стоит так за них цепляться.

Сёта, не выпуская ручку, нахмурил брови.

– Вряд ли она сможет ему это сказать.

– Сможет, не сможет – должна!

– Не болтай ерунду! Если бы она могла, она бы не писала сюда.

Ацуя запустил пальцы обеих рук в волосы.

– Тьфу ты, не было хлопот!

– А может, пусть за нее кто-нибудь скажет? – проронил Кохэй.

– И кто же за нее скажет? – спросил Сёта. – Они никому не сообщали про его болезнь.

– Да, я знаю, но ведь нельзя даже от родителей такое скрывать! А вот расскажут – и тогда все поймут, как она мучается.

– Точно! – Ацуя щелкнул пальцами. – Хоть ее родителям, хоть его – надо рассказать им про рак. Тогда никто не будет заставлять ее стремиться на эту Олимпиаду. Сёта, так и пиши!

– Ладно!

Сёта опустил ручку на бумагу.

Получилось вот что:

«Ваши колебания понятны. Однако все-таки поверьте мне. Можете считать, что вас обманули, но сделайте, как вам говорят.

Честно говоря, я думаю, что ваш любимый неправ.

Это ведь просто спорт. Олимпийские игры – просто большие “Веселые старты”. Глупо ради этого напрасно тратить то немногое оставшееся вам двоим время. Заставьте его это понять.

Если бы это было возможно, я бы сам сказал ему это вместо вас. Но так не получится.

Поэтому попросите своих или его родителей. Если вы расскажете о его болезни, все согласятся вам помочь.

Решайтесь! Забудьте про Олимпиаду. Я плохого не посоветую. Сделайте так. Потом будете рады, что послушались совета.

Лавка Намия».

Сёта сходил бросить письмо в ящик.

– Мы были очень настойчивы – на этот раз должно сработать.

– Кохэй! – крикнул Ацуя в сторону входа. – Есть письмо?

– Пока нет, – донесся голос Кохэя из лавки.

– Нет? Странно. – Сёта покачал головой. – Раньше сразу приходило. Может, плохо закрыли дверь черного хода?

Он встал, видимо собираясь проверить, но тут из лавки донеслось:

– Есть!

С письмом в руке вошел Кохэй.

«Извините, что пишу с задержкой. Это Лунный Заяц. Вы ответили мне, а я целый месяц молчала, прошу меня извинить.

Пока я уговаривала себя сесть за письмо, начались сборы.

Но это, наверное, просто отговорка. На самом деле я просто не знала, что вам ответить.

Вы говорите, что он неправ, и я, прочитав это, немного удивилась. Уважительно подумала: надо же, есть люди, которые даже неизлечимо больному могут сказать все начистоту.

Просто спорт, просто Олимпиада… да, наверное, так оно и есть. Нет, наверняка именно так. Возможно, мы зря мучаем друг друга.

Но я не могу повторить ему ваши слова. Догадываюсь, как эту ситуацию видят другие, но мы оба понимаем, что значит полностью выкладываться на соревнованиях.

А вот про болезнь, конечно, надо сообщить и его, и моим родителям. Но не сейчас. Видите ли, его младшая сестра только что родила, это такая радость. Он хочет позволить родным еще немного почувствовать себя счастливыми. Я прекрасно его понимаю.

Я несколько раз звонила ему со сборов, рассказывала, как много сил вкладываю в тренировки. Он был очень рад это слышать. И мне не кажется, что он притворяется.

Неужели нет другого выхода, кроме как забыть про Олимпиаду? Бросить тренировки, сосредоточиться на уходе за любимым? Пойдет ли это ему на пользу?

Чем больше я думаю, тем больше колеблюсь.

Лунный Заяц».

Ацуе захотелось заорать во весь голос. Читая письмо, он чувствовал, как внутри нарастает раздражение.

– Да что она делает, кретинка! Говоришь ей – бросай, а она опять на свои сборы. А вдруг мужик умрет за это время?

– Она же не могла ему в лицо сказать, что пропустит поездку, – мягко произнес Кохэй.

– Главное, что в конце концов все будет зря. Нет, ну надо же: «чем больше думаю, тем больше колеблюсь». Ей же все объяснили, почему она не слушает?

– О любимом беспокоится, – объяснил Сёта. – Не хочет лишать его мечты.

– Он все равно ее лишится. Она все равно не попадет на Олимпиаду. Вот черт! Как же ей это объяснить? – Ацуя нервно задергал коленом.

– А что, если она получит травму? – спросил Кохэй. – Если она не сможет из-за этого участвовать, он тоже успокоится.

– Хм, неплохо! – согласился Ацуя.

– Не пойдет, – возразил Сёта. – Это все равно лишит его мечты. Она ведь потому и мучается, что не может решиться.

Ацуя сморщил лоб.

– Мечта, мечта… Достали уже этой мечтой. Что, кроме Олимпиады и помечтать не о чем?

Тут Сёта выпучил глаза, будто ему что-то пришло в голову.

– Точно! Надо заставить его понять, что кроме Олимпиады есть и другие вещи. Путь придумает себе другую мечту, кроме Игр. Ну, например…

Сёта задумался, а потом продолжил:

– Ребенка!

– Ребенка?

– Малыша! Пусть скажет ему, что беременна. Естественно, его ребенком. Тогда и от Олимпиады придется отказаться. А он сможет мечтать о том, чтобы его ребенок родился. Это поддержит его силы.

Ацуя обдумал эту идею и в следующее мгновение захлопал в ладоши.

– Сёта, ты гений! Так и сделаем! Это идеально! Сколько там ему осталось – около полугода? Он не узнает, даже если она соврет.

– Отлично! – Сёта уселся за стол, а Ацуя решил, что дело в шляпе.

Они не знали, когда обнаружилась болезнь мужчины, но по предыдущим письмам можно было заключить, что не так уж давно. Если до того они жили обычной жизнью, наверняка и сексом занимались. И даже если предохранялись, это можно как-нибудь объяснить.

Однако, когда они положили в ящик для молока ответ и сразу после этого вынули письмо из щели для писем, оно гласило:

«Я прочитала ваше письмо с удивлением и восхищением. Такая идея мне в голову не приходила. Действительно, прекрасная мысль – подарить любимому другую мечту, кроме Олимпиады. Узнав, что я беременна, вряд ли он предпочтет ребенку участие в Играх и наверняка захочет, чтобы я родила здорового малыша.

Но есть проблемы. Одна из них – срок беременности. В последний раз у нас был секс больше трех месяцев назад. Не будет ли странно, что я только что обнаружила беременность? Он наверняка удивится, и понадобится подтверждение. Что тогда делать?

Кроме того, он наверняка расскажет своим родителям, а там и мои узнают. Потом новость разойдется по родственникам, знакомым. Им же я не смогу признаться, что беременность – это неправда. Иначе придется объяснять, зачем я соврала.

Я не умею притворяться. И врать тоже не умею. Не уверена, что смогу играть эту роль, когда все вокруг поднимут шум по поводу моей беременности. Живот не появится, придется думать о каком-то прикрытии – вряд ли я отважусь на такое.

Есть и другая важная проблема. Болезнь может войти в стадию ремиссии, и не исключено, что предполагаемый день родов наступит при его жизни. Если этот день придет, а ребенок не родится, он поймет, что я соврала. У меня сердце разрывается, когда я представляю себе, как он будет разочарован.

Идея прекрасная, но по изложенным причинам реализовать ее невозможно.

Спасибо вам за множество разных советов, я очень, очень вам благодарна. И все же решение я должна найти сама. На это письмо можете не отвечать. Простите за все причиненные вам хлопоты.

Лунный Заяц».

– Да что же это такое?! – Ацуя отшвырнул письмо и встал. – Спрашивала, спрашивала – и на тебе, «можете не отвечать»?! Она вообще намерена слушать мнение других? Она ведь все предложения игнорирует!

– Ну, в чем-то она права. Сложно долго притворяться, – сказал Кохэй.

– Заткнись. У нее вот-вот любимый умрет, а она все решиться не может! В такое время люди на все способны! – Ацуя сел за кухонный стол.

– Сам напишешь ответ? Почерк будет другой, – предупредил Сёта.

– Ну и пусть, неважно. Не успокоюсь, пока мозги ей не вправлю.

– Ладно. Тогда диктуй, а я напишу, – Сёта сел напротив.

«Госпоже Лунный Заяц.

Вы что, дура? В смысле, точно дура.

Вам такую штуку придумали, почему не слушаете, что вам говорят?

Сколько еще раз говорить: бросайте эту свою Олимпиаду.

Сколько ни тренируйтесь, это бессмысленно.

Вы не сможете туда попасть. Оставьте эту мысль. Результата не будет.

И колебаться не стоит. Если у вас есть свободное время на раздумья, немедленно поезжайте к нему.

Если вы откажетесь от Олимпиады, он расстроится?

И из-за этого его состояние ухудшится?

Что за ерунда! Подумаешь – на Олимпиаду она не поедет!

В мире идут войны. Есть страны, которым не до Игр. Дела Японии вас не касаются? Вы вот-вот это осознаете.

Впрочем, хватит. Делайте, как хотите. А потом раскаивайтесь.

Напоследок скажу еще раз: дура вы!

Лавка Намия».

6

Сёта зажег новую свечу. Глаза привыкли к полумраку – горело всего несколько свечей, но видно было все даже в самом дальнем углу.

– Письма-то нет, – тихонько сказал Кохэй. – Раньше она отвечала быстро. Наверное, больше не хочет писать.

– Да уж, наверное, не хочет, – сказал Сёта со вздохом. – Если тебя так смешают с грязью, ты либо свернешься в комочек, либо психанешь. В любом случае отвечать не захочется.

– Ты что, хочешь сказать, что я виноват? – Ацуя посмотрел на Сёту исподлобья.

– Вовсе нет. Я чувствую то же, что и ты, и согласен, что стоило ответить ей в таком духе. Я просто говорю, что раз уж ты написал то, что хотел, нечего удивляться, что ответа нет.

– Ну, тогда ладно. – Ацуя отвернулся.

– И все-таки интересно, как она там, – сказал Кохэй. – По-прежнему тренируется? А может, ее и в сборную взяли? А потом Япония взяла – и решила бойкотировать Олимпиаду, к которой она так стремилась. Представляю, какой для нее был удар.

– Если так, сама виновата. Надо было слушать нас, – отрезал Ацуя.

– Интересно, что с ее парнем. Сколько он прожил? Дожил ли до того дня, как объявили бойкот? – сказал Сёта, и Ацуя замолчал.

Воцарилась неловкая тишина.

– Слушай, а сколько нам тут еще сидеть? – вдруг спросил Кохэй. – Мы же закрыли дверь черного хода. Если ее не открыть, у нас время так и будет стоять на одном месте.

– А если открыть, исчезнет связь с прошлым. Даже если она отправит письмо, оно до нас не дойдет. – Сёта посмотрел на Ацую. – Что будем делать?

Ацуя прикусил губу и захрустел суставами пальцев. Щелкнув всеми по очереди на левой руке, он посмотрел на Кохэя.

– Кохэй, открой дверь.

– Думаешь? – спросил Сёта.

– Да плевать. Забыли уже про Зайчиху. Это к нам не относится. Кохэй, давай.

Кохэй кивнул и встал с места, и вдруг снаружи раздался стук.

Все трое замерли. Переглянувшись, они одновременно посмотрели на парадную дверь.

Ацуя медленно встал и пошел в лавку. Сёта и Кохэй двинулись за ним.

Снова раздался стук. Кто-то стучал в рольставни – словно хотел проверить, что делается внутри. Ацуя остановился и затаил дыхание.

Наконец в щель для писем упал конверт.

«Господин Намия, вы все еще живете тут? Если нет, и если это письмо получил кто-то другой, прошу, если не сложно, сжечь его, не читая. Ничего важного в нем нет, и вам оно ничего не даст.

С этого места адресовано господину Намия.

Простите, что долго не писала. Помните ли вы меня? Я Лунный Заяц, мы с вами несколько раз в конце прошлого года обменялись письмами. Как вы поживаете, здоровы ли?

Спасибо вам за все. Никогда не забуду ваши сердечные советы. Каждый ваш ответ запечатлелся в моем сердце.

Хочу сообщить вам о двух вещах.

Первое, вы, конечно, и сами знаете: официально объявили о том, что Япония решила бойкотировать Олимпийские игры. Конечно, до какой-то степени мы ожидали, что так и будет, но когда это решение было действительно принято, оно оказалось большим ударом. Пусть мне бы и не удалось туда поехать, сердце сжимается, стоит лишь подумать о тех моих товарищах, кого отобрали в сборную.

Политика и спорт… Вроде бы совершенно не связанные между собой вещи, но когда дело доходит до отношений между государствами, одно может повлиять на другое.

Второе мое сообщение – о моем любимом.

Он изо всех сил боролся с болезнью, но 15 февраля этого года встретил свой последний день на больничном ложе. Я случайно оказалась свободна и смогла приехать. Сжимая его руку в своей, я проводила его в последний путь.

Последние его слова, обращенные ко мне, были: “Спасибо за мечту”.

Думаю, он до последнего надеялся, что я попаду на Олимпиаду. Мечта давала ему волю к жизни.

Поэтому, попрощавшись с ним, я тут же возобновила тренировки. До отборочных соревнований оставалось совсем мало времени, но я решила отдать все силы ради последнего шанса – это станет моей поминальной молитвой о любимом.

К сожалению, отбор я не прошла. Сил не хватило. Но я не раскаиваюсь, потому что сделала все возможное.

И раз уж так вышло, что не только я, но и никто не попал на Олимпиаду, я тем более не считаю, что неправильно провела этот год.

И я уверена в этом благодаря вам.

Должна признаться: впервые попросив у вас совета, я уже склонялась к тому, чтобы отказаться от Олимпиады. В первую очередь, конечно, для того, чтобы до конца быть рядом с любимым, но не только.

В тот момент я почувствовала, что в спорте уперлась в стену.

Я тренировалась на износ, но почти не двигалась вверх и с болью осознавала, что дошла до предела своих возможностей. Устала от конкуренции с соперниками, да и необходимость попасть на Олимпиаду психологически давила. Мне хотелось сбежать.

Как раз тогда у любимого обнаружили болезнь.

Не стану отрицать: я восприняла это как возможность прекратить изматывающие тренировки. Ведь если ваш любимый неизлечимо болен, вполне естественно посвятить себя уходу за ним. Кто бы осмелился меня критиковать? А главное – я могла убедить в этом саму себя.

Но любимый заметил мою слабость. Наверное, потому и просил меня ни в коем случае не отказываться от Олимпиады. Говорил: не отнимай у меня мечту, хотя обычно не позволял себе такой эгоизм.

Я не знала, что мне делать. Во мне боролись множество желаний: ухаживать за любимым, удрать от Олимпиады, желание исполнить его мечту – все это клубилось и переплеталось в моей душе. Я перестала понимать, чего на самом деле хочу.

Вот тогда-то я и прислала вам первое письмо. Только не написала в нем правду. Правду о своем главном желании – сбежать от Олимпийских игр.

Но вы, наверное, легко раскусили мою хитрость.

В одном из ваших писем вы сказали: “Если любишь, должна быть рядом до конца!” Когда я прочла эту фразу, меня словно молотом по голове огрели. Ведь мои мысли вовсе не были такими чистыми – они были коварными, неприглядными, мелкими.

А потом вы дали мне жесткий совет: “Это просто спорт”.

“Олимпиада – это просто большие «Веселые старты»”.

“Нельзя колебаться. Иди к нему”.

Честно говоря, я удивилась: почему вы так уверенно об этом говорите? А потом поняла: вы меня испытывали.

Если бы я легко согласилась, значит, Олимпиада и впрямь была для меня просто спортом, просто “Веселыми стартами”. И тогда действительно мне стоило бросить тренировки и заняться уходом за любимым. А если бы я заупрямилась, несмотря на вашу настойчивость, если бы не смогла решиться, это означало бы, что моя страсть очень сильна.

И когда я так подумала, я вдруг заметила: мои стремления были сосредоточены на Играх. Они были моей мечтой с детства. Не могла я просто так от них отказаться.

И как-то раз я сказала любимому: “Я люблю тебя больше всех на свете и хочу постоянно быть с тобой. Если бы можно было спасти тебя, бросив спорт, я бы бросила его без колебаний. Но если это не так, я не хочу отказываться от своей мечты. Я живу именно этой мечтой, да и ты полюбил меня именно за это. Я ни на минуту не забываю о тебе. И все-таки позволь мне пойти за своей мечтой”.

Он тогда заплакал, лежа в больничной постели. Он ждал этих слов. “Мне было тяжело видеть, как ты страдаешь из-за меня. Страшнее смерти – заставить любимого человека отказаться от своей мечты. Даже когда мы находимся в разных местах, наши сердца вместе. Ни о чем не беспокойся. Ты должна следовать за мечтой, чтобы потом ни о чем не раскаиваться”. Вот что он сказал.

С того дня я снова могла без всяких колебаний заняться тренировками. Для ухода за больным не обязательно быть с ним рядом – вот что я поняла.

А потом он умер. Его последние слова – “Спасибо за мечту”, его спокойное лицо перед смертью оказались для меня наивысшей похвалой. Я не смогла поехать на Олимпиаду, но я получила то, что ценнее золотой медали.

Господин Намия, большое вам спасибо. Без нашей с вами переписки я бы лишилась чего-то очень важного и всю жизнь бы потом раскаивалась. Позвольте выразить глубочайшее уважение и мою благодарность за вашу проницательность.

Возможно, вы уже не живете в этом доме, но я надеюсь, что это письмо дойдет до вас.

Лунный Заяц».

И Сёта, и Кохэй молчали. Ацуя решил, что им просто не приходят в голову нужные слова. Он чувствовал то же самое.

Последнее письмо от Лунного Зайца оказалось совершенно не таким, как они ожидали. Она не бросила тренировки. До самого конца она стремилась на Игры, и, несмотря на то что не только сама не попала в сборную, но и вся Япония потеряла возможность участвовать в Олимпиаде, она ни о чем не жалела. И искренне радовалась тому, что получила нечто более ценное, чем золотая медаль.

А главное, считала, что в этом заслуга лавки Намия. Верила, что письмо, в которое Ацуя с приятелями вложили всю свою злость и раздражение, позволило выбрать ей правильный путь. В ее словах не было злости или сарказма – с подобными чувствами такого письма не написать.

Ацуя почувствовал, что вот-вот рассмеется. Ему действительно стало смешно. Потирая грудь, он тихонько прыснул, а затем вдруг расхохотался в полный голос.

– Ты чего? – спросил Сёта.

– Так ведь смешно до невозможности! Вот уж правда – дура! Мы ее столько убеждали забыть про свою Олимпиаду, а она все равно восприняла это, как ей удобно. И результат ее устроил, а она еще и благодарит нас. «Выражаю благодарность за вашу проницательность», кто бы мог подумать! Нашла проницательных!

Сёта тоже расслабился.

– Ну и ладно, плохо разве? Главное, что результат устроил.

– Вот именно. И нам было приятно, – добавил Кохэй. – Мне вот в жизни еще не приходилось никому давать советы. Пусть это каприз, и пусть результат ее устроил – я рад, что она не разочаровалась в том, что попросила у нас совета. Ацуя, ты разве так не считаешь?

Ацуя сморщился и вытер под носом.

– Ну, не могу сказать, что я недоволен.

– Вот видишь! Я же говорю!

– Но я и не радуюсь, как ты. Ладно, не важно, давайте уже откроем дверь. Иначе время так и не сдвинется. – И Ацуя направился к черному ходу.

Однако как только он взялся за ручку, Сёта сказал:

– Погоди-ка.

– Ты чего?

Тот, не отвечая, вернулся в лавку.

– Чего это он? – спросил Ацуя Кохэя, но тот лишь недоуменно покачал головой.

Наконец появился Сёта. Лицо его было мрачным.

– Что ты делал? – спросил Ацуя.

– Еще письмо, – ответил Сёта и поднял правую руку. – Только, кажется, от кого-то другого.

В руке он сжимал коричневый конверт.

Глава вторая

Звуки губной гармоники на рассвете

В окошке регистрации посетителей сидел худой мужчина явно за шестьдесят. В прошлом году его не было, по-видимому, устроился сюда после выхода на пенсию. Кацуро неуверенно назвался:

– Я Мацуока…

Как он и ожидал, мужчина уточнил:

– Какой Мацуока?

– Кацуро Мацуока. Я пришел, чтобы выступить на концерте.

– Каком концерте?

– Рождественском.

– А-а! – Мужчина наконец-то сообразил. – Мне говорили, что кто-то придет выступать, но я думал, это будет оркестр. Вы один?

– Да, простите, – невольно извинился Кацуро.

– Подождите, пожалуйста.

Мужчина стал куда-то звонить. Обменявшись с собеседником парой слов, он снова обратился к Кацуро:

– Подождите здесь, пожалуйста.

Очень скоро появилась женщина в очках. Ее он уже видел. Год назад она организовывала праздник. Та, кажется, тоже его признала и поприветствовала с улыбкой:

– Давненько не виделись.

– Надеюсь, и в этом году все пройдет хорошо, – сказал Кацуро, и женщина пригласила его за собой.

Она провела его в просто обставленную комнату.

1

– Мы рассчитываем минут на сорок. Я могу, как и в прошлый раз, положиться на ваш выбор репертуара и программы? – спросила она.

– Конечно. Произведения будут в основном рождественские. Ну и немного моих сочинений.

– Правда? – Женщина неопределенно улыбнулась. Возможно, подумала: «Надо же, собственные сочинения».

До концерта еще было время, так что Кацуро велели подождать. Для него приготовили чай в пластиковой бутылке, поэтому он налил немного в бумажный стаканчик и выпил.

Это был его второй визит в детский дом «Марукоэн». В железобетонном четырехэтажном здании, построенном на вершине холма, было все необходимое: жилые помещения, столовая, душевые, и здесь жили дети всех возрастов – от младенцев до восемнадцатилетних подростков. Кацуро видел разные детдома; этот был довольно крупный.

Кацуро взял в руки гитару. Проверил настройку. Слегка распелся. Вроде все в порядке, звучит сносно.

Вернулась женщина-организатор и сказала, что можно начинать. Он глотнул еще чая и встал.

Концерт должен был проходить в спортивном зале. Дети, в основном младшеклассники, послушно сидели на расставленных там складных стульчиках. Когда Кацуро вошел, раздались дружные аплодисменты – видимо, по сигналу воспитателя.

Для Кацуро были приготовлены микрофон, стул и пю-питр. Он поклонился детям и сел.

– Здравствуйте, ребята!

– Здравствуйте! – ответили дети.

– Я здесь у вас уже второй раз. В прошлом году тоже был в канун Рождества. Ну а если я прихожу в канун Рождества, значит, я почти Санта-Клаус, но подарков у меня, к сожалению, нет.

Раздались редкие смешки.

– Вместо этого я, как и год назад, хочу подарить вам песни.

Сначала он сыграл и спел про оленя с красным носом. Эту песенку все дети знали, так что тоже начали подпевать.

Затем он исполнил несколько обязательных рождественских номеров, а между ними немножко поболтал с детьми. Детям вроде нравилось, они хлопали. Пожалуй, даже увлеклись.

Но затем Кацуро стала беспокоить одна девочка.

Она сидела во втором ряду, с самого края. Скорее всего, из начальной школы, училась классе в пятом-шестом. Глаза ее смотрели куда-то в пустоту, на Кацуро она совсем не обращала внимания. Песни, похоже, ее тоже не интересовали – подпевать она не пыталась.

Кацуро привлекло ее печальное лицо. Он почувствовал в нем какое-то недетское обаяние. Ему захотелось, чтобы девочка взглянула на него.

Решив, что детские песенки ей уже не интересны, он спел «Мой любимый – Санта-Клаус» Юми Мацутои. Это была заглавная песня вышедшего в прошлом году фильма «Отвези меня покататься на лыжах». Строго говоря, исполняя эту песню здесь, он нарушил закон об авторском праве, но не думал, что кто-нибудь нажалуется.

Многие ребятишки обрадовались. Но эта девочка по-прежнему смотрела в сторону.

Он спел и сыграл еще несколько песен, которые нравились подросткам ее возраста, – безрезультатно. Руки опускались: наверное, она просто не любила музыку.

– Что ж, вот и последняя песня. Я обязательно исполняю ее в конце каждого концерта. Слушайте.

Кацуро положил гитару и вынул губную гармонику. Несколько раз вздохнул, закрыл глаза и не спеша заиграл. Эту мелодию он исполнял много тысяч раз, так что смотреть в ноты не было необходимости.

Он играл три с половиной минуты. В зале стояла мертвая тишина. Перед тем как прозвучали последние ноты, Кацуро открыл глаза… и вздрогнул.

Та девочка пристально смотрела на него. И глаза ее были очень серьезными. Кацуро вдруг растерялся – это так не шло ее детскому личику.

Закончив выступление, он вышел из зала под аплодисменты. Снова подошла женщина, отвечавшая за концерт, и поблагодарила его.

Он хотел спросить про девочку, но не решился. Не придумал причины.

И все же он смог поговорить с ней.

После концерта в столовой устроили праздничный ужин и Кацуро тоже пригласили. Тогда-то и подошла к нему та самая девочка.

– Что это была за песня? – уставившись прямо ему в глаза, спросила она.

– Какая?

– Которую вы играли последней, на губной гармошке. Я ее не знаю.

Кацуро улыбнулся:

– Конечно. Это оригинальная мелодия.

– Оригинальная?

– Это значит, что я сам ее сочинил. Понравилась?

Девочка энергично кивнула:

– По-моему, это очень хорошая песня. Я бы хотела еще раз ее послушать.

– Правда? Ну-ка, подожди.

Кацуро позволили переночевать в детском доме. Он сходил в приготовленную для него комнату и вернулся с гармошкой.

Они вышли в коридор, и он сыграл девочке песню. Она слушала с серьезным видом.

– А названия у нее нет?

– Есть, почему же нет. Она называется «Возрождение».

– «Возрождение»? – пробормотала девочка и начала напевать.

Кацуро удивился: она воспроизвела мелодию исключительно точно.

– Так быстро запомнила?

В ответ девочка вдруг в первый раз улыбнулась:

– Я очень хорошо запоминаю музыку.

– Все равно потрясающе!

Он пристально посмотрел на девочку. На ум пришло слово: «Талант».

– Мацуока-сан, а вы не собираетесь играть профессионально?

– Даже не знаю… – Он помотал головой, стараясь не показать, как взволновалось его сердце.

– Мне кажется, эта песня имела бы успех.

– Да?

Девочка кивнула:

– Мне нравится!

Кацуро улыбнулся:

– Спасибо.

И тут кто-то позвал девочку:

– Сэри-тян!

Из столовой выглянула одна из воспитательниц.

– Не покормишь Тацу-куна?

– Конечно!

Девочка, которую назвали Сэри-тян, поклонилась Кацуро и ушла в столовую.

Он, чуть помедлив, тоже зашел внутрь.

Сэри сидела рядом с маленьким мальчиком и уговаривала его взять в руки ложку. Лицо малыша почти ничего не выражало.

Рядом оказалась женщина, отвечавшая за концерт, и Кацуро без всякой задней мысли спросил ее об этих детях. Женщина вдруг помрачнела.

– Они брат и сестра, попали к нам весной этого года. Говорят, родители жестоко с ними обращались. Братишка Тацу-кун ни с кем, кроме Сэри-тян, не разговаривает.

Вот оно что…

Кацуро посмотрел на Сэри, которая ухаживала за братом. Кажется, теперь он понял, почему ее не трогали рождественские песенки.

Когда праздничный ужин был окончен, Кацуро ушел к себе в комнату. Он улегся было на кровать, но услышал за окном веселые голоса. На улице дети запускали фейерверки. Холод их явно не беспокоил.

Сэри и Тацу тоже были там. Смотрели на других, стоя поодаль.

«Не собираетесь играть профессионально?»

Давно ему этого не говорили. И улыбаться, чтобы не отвечать, ему в последний раз приходилось лет десять назад. А вот настроение тогда и сейчас было совершенно разное.

«Прости, отец, – пробормотал он, обращаясь в ночное небо. – Я все свои сражения пока проигрываю».

Его мысли переместились на восемь лет в прошлое.

О смерти бабушки ему сообщили в самом начале июля. Кацуро готовился открывать магазин, когда позвонила младшая сестра Эмико.

Он знал, что бабушке уже совсем плохо. И печень, и почки работали еле-еле, так что она в любой момент могла перейти в мир иной. И все равно Кацуро не поехал домой. Он, конечно, беспокоился о старушке, но у него была причина оставаться в городе.

– Бдение завтра, послезавтра – похороны. Ты когда сможешь приехать?

Кацуро, держа трубку в руке, оперся локтями о прилавок и почесал голову свободной рукой.

– У меня же работа… Надо с хозяином посоветоваться.

Он услышал, как Эмико с присвистом вдохнула.

– Какая еще работа? Ты просто помощник! Сам же говорил, что хозяин раньше в одиночку там справлялся! Уж на один-два дня можно отпроситься! Ты же выбрал эту работу, потому что здесь можно в любой момент попросить отгул!

Точно, так и было. Память у Эмико хорошая, девушка она собранная. Болтовней ее не отвлечь. Кацуро замолчал.

2

– Нам нужно, чтобы ты приехал, – сестра заговорила жестче. – Папа плохо себя чувствует, мама все это время ухаживала за бабулей, устала. И вообще, бабуля тебе, между прочим, помогла! Хотя бы на похоронах ты должен присутствовать!

Кацуро вздохнул:

– Ладно. Договорюсь как-нибудь.

– Пожалуйста, постарайся приехать побыстрее. Если получится, сегодня вечером.

– Сегодня точно никак.

– Тогда завтра утром. Ну, не позднее обеда.

– Я подумаю.

– Подумай как следует. До сих пор тебе позволяли делать все, что ты пожелаешь.

Он хотел было возразить – мол, о чем это ты? – но сестра уже повесила трубку.

Кацуро тоже отключился и, сев на табурет, стал рассеянно разглядывать картину на стене. На ней был изображен песчаный пляж. Хозяин любил Окинаву. Поэтому и украсил свой маленький бар различными безделушками, напоминающими об островах.

Взгляд Кацуро переместился в угол, на плетеный стул и небольшую гитару. И тем и другим пользовался только он. По просьбе посетителей он усаживался на стул и играл. Иногда под его аккомпанемент пели клиенты, но обычно он исполнял песни сам. Те, кто слышал его впервые, удивлялись. Не могли поверить, что он не профессионал. Часто укоряли, что он не идет в профессиональные певцы.

Он скромно отнекивался, а про себя говорил: как раз иду! Ради этого и бросил университет.

Он любил музыку еще со времен средней школы. Когда учился во втором классе, побывал в гостях у одноклассника и увидел там гитару. Одноклассник сказал, что инструмент принадлежит его старшему брату, и показал, как играть. Кацуро впервые в жизни держал в руках гитару. Сначала пальцы не слушались, но, несколько раз повторив показанное, он сумел сыграть простенькую музыкальную фразу. Радость, которую он ощутил в тот момент, невозможно было описать словами. Такого удовольствия он никогда не получал на уроках музыки, играя на блокфлейте.

Через несколько дней он набрался решимости и заявил родителям, что хочет гитару. Его отец держал рыбную лавку и к музыке никакого отношения не имел. Сначала он выпучил глаза от удивления, а потом рассердился. Кричал, что не потерпит у сына таких дружков. Видимо, играющих на гитаре подростков он автоматически приравнивал к хулиганам.

Кацуро продолжал упрашивать, обещая все, что приходило в голову: он будет хорошо учиться, поступит в самую лучшую в городе школу высшей ступени, а если не поступит, то выбросит гитару и никогда больше не возьмет ее в руки.

Родители удивились, поскольку до сих пор сын ничего не выпрашивал с подобным пылом. Первой смягчилась мать, а там и отец поддался. Только отвели его не в магазин музыкальных инструментов, а в ломбард – мол, тебе и заложенной гитары хватит.

«А вдруг выбрасывать придется. Дорогую не могу купить», – заявил отец с недовольным видом.

Но мальчик был рад и этому. В тот вечер он спал, положив подержанную маленькую гитару у изголовья.

Почти каждый день он упражнялся по самоучителю, приобретенному в букинистическом магазине. Школьные задания тоже усердно выполнял – он ведь пообещал. Он стал успевать по всем предметам, поэтому родители не жаловались, даже когда в выходные сын бренчал, сидя в комнате на втором этаже. Он с легкостью поступил в хорошую школу.

В новой школе работал клуб популярной музыки, и Кацуро сразу же вступил в него. Там он познакомился с другими ребятами, и они втроем создали ансамбль и даже выступали в разных местах. Сначала они лишь копировали уже существующие группы, но постепенно стали играть и вещи собственного сочинения. В основном их создавал Кацуро. Пел тоже он. Друзья высоко ценили его мелодии.

Однако в последний год учебы ансамбль естественным образом прекратил свое существование. Произошло это, конечно же, потому, что нужно было готовиться к экзаменам. Они договорились, что если все трое поступят в вузы, то соберутся снова, но этого так и не случилось, потому что один из друзей провалился. Через год он вроде бы все-таки поступил, но больше уже никто не заговаривал о воссоединении.

Кацуро выбрал экономический факультет одного из токийских вузов. Вообще-то он хотел продолжать заниматься музыкой, но понимал, что родители будут категорически против, так что заранее сдался. С юных лет он знал, что ему придется наследовать семейное дело, и родители, судя по всему, и мысли не допускали, что сын выберет иной путь. В глубине души он знал, что так и будет.

В университете существовало множество музыкальных клубов. Он записался в один из них, но довольно скоро ему пришлось разочароваться. Члены клуба думали только о развлечениях, никто не относился к музыке серьезно. Когда он попытался высказать свое недовольство, на него стали странно поглядывать.

– Ты чего выпендриваешься? В музыке главное – получать удовольствие!

– Вот именно! Зачем надрываться? Мы же не будем профессионалами.

Он не стал отвечать и решил бросить занятия. Не было смысла спорить. Они преследовали слишком разные цели.

Больше он в клубы не записывался – ему казалось, что лучше быть самому по себе. Объединяться с теми, кто не хочет заниматься музыкой, – лишь копить напряжение.

С тех пор он начал принимать участие в любительских конкурсах, хотя на публике не выступал со школы. Сначала не выдерживал даже начальных стадий отбора, но его упорство позволило добраться до верхних позиций. Постепенно он стал общаться с другими постоянными участниками конкурсов.

Это общение стало для Кацуро мощным стимулом. В двух словах – он видел в этих людях страсть к музыке. Желание поднять свое мастерство на новый уровень, даже если придется всем ради этого пожертвовать.

Каждый раз, слушая их исполнение, он думал: «Не уступлю!»

Теперь почти все свое время он посвящал музыке. И за едой, и в ванной он придумывал новые мелодии. Совсем забросил институт – не находил в этом смысла. Разумеется, он не получал зачетные единицы и постоянно проваливался на экзаменах.

Родители не навещали его в Токио и, конечно же, не замечали, что происходит с их единственным сыном. Они были уверены, что через четыре года он окончит вуз и вернется домой. Поэтому, когда Кацуро летом, как только ему исполнился 21 год, сообщил по телефону, что бросил университет, мать разрыдалась. Отец, взявший трубку следом, орал так, что в ушах звенело.

Кацуро ответил, что будет заниматься музыкой, поэтому не видит смысла посещать университет. Услышав это, отец расшумелся еще пуще. Кацуро бросил трубку, но вечером того же дня родители объявились у него на пороге. Отец – красный как рак, у матери в лице – ни кровинки.

Они просидели до рассвета в его крохотной комнатке. Настаивали, чтобы сын, раз уж бросил университет, немедленно возвращался домой и брал на себя лавку. Кацуро не соглашался, упирая на то, что всю жизнь будет раскаиваться, если так поступит. Нет, он останется в Токио, пока не достигнет цели.

Не поспав толком, родители уехали на первом же поезде. Кацуро смотрел из окна, как они бредут по улице, такие маленькие, такие несчастные. Невольно он молитвенно сложил руки.

И вот прошло три года. Не брось он занятия, давно бы окончил университет. Но и в музыке Кацуро пока ничего не достиг. Он все так же ежедневно упражнялся, чтобы участвовать в любительских конкурсах. Несколько раз его отбирали для финальных выступлений. Он надеялся, что когда-нибудь его заметят люди из музыкальных кругов, рассылал свои песни в студии звукозаписи. Но до сих пор не получил никакого ответа.

Только однажды кто-то из постоянных клиентов бара познакомил его с музыкальным критиком. Кацуро исполнил для него две своих песни. Он ведь собирался стать автором-исполнителем и в этих двух песнях был уверен.

«Неплохо, – сказал критик с химической завивкой на седых волосах. – Мелодии приятные, поешь тоже хорошо. Очень неплохо».

Кацуро обрадовался. В груди зародилась надежда, что он близок к дебютному выступлению.

Клиент, который их познакомил, задал вопрос вместо него: «А он сможет стать профессиональным певцом?»

Кацуро весь напрягся, не в силах взглянуть на критика.

Тот сделал паузу, а потом промычал: «Ну-у… не стоит на это надеяться».

Кацуро поднял глаза и спросил: «Почему?»

«Таких как ты, очень много. Если бы твой голос хоть чем-то выделялся, тогда был бы шанс, но у тебя нет никаких особенностей».

Что на это ответишь? Кацуро и сам все прекрасно знал.

«А песни? Мне кажется, неплохие», – сказал хозяин, слышавший разговор.

«Хорошие! Для любителя, – равнодушно ответил критик. – И только на этом уровне, к сожалению. Они напоминают уже существующие, в них нет новизны».

Это прозвучало резко. В груди у Кацуро стало горячо от досады и жалости к себе.

Неужели у него нет таланта? Неужели он слишком занесся, думая, что сможет прокормиться музыкой? С того дня невеселые мысли поселились в его голове.

3

Он вышел из дома на следующий день после обеда. Вещей – спортивная сумка да чехол для одежды. В чехле черный костюм, одолженный у хозяина. Не зная, когда сможет вернуться в Токио, он подумывал взять с собой и гитару, но решил этого не делать: не хотел услышать что-нибудь неприятное от родителей. Вместо гитары уложил в сумку гармонику.

На Токийском вокзале Кацуро сел в поезд. В вагоне было пусто, и ему удалось захватить целый блок из четырех мест, расположенных лицом друг к другу. Он снял обувь и положил ноги на сиденье напротив.

До города, где жили его родители, надо было ехать два часа с пересадкой. Говорили, что некоторые ездят оттуда на работу в столицу, но Кацуро не мог себе этого представить.

Стоило ему сообщить о смерти бабушки, как хозяин тут же разрешил съездить домой.

– Отличный шанс как следует поговорить обо всем с родителями. О том, как быть дальше, и все такое, – заметил он.

Кацуро услышал в его словах намек: мол, пора уже отказаться от музыки.

Глядя на сельский пейзаж, проплывающий за окном, Кацуро рассеянно думал: неужели мне все-таки не дано? Дома наверняка что-нибудь скажут на эту тему. «Хватит мечтать, в мире все не так просто, приди в себя и займись семейным бизнесом, все равно нормальной работы у тебя нет…» Слова родителей представить было несложно.

Кацуро чуть качнул головой. Решил: хватит мрачных мыслей. Он открыл сумку и вытащил плеер с наушниками. Появление в прошлом году на рынке этого устройства оказалось историческим событием: теперь музыкой можно было наслаждаться где угодно.

Он нажал кнопку воспроизведения и закрыл глаза. В уши полилась красивая электронная мелодия. Играл Yellow Magic Orchestra. Все его члены были японцами, но известность коллектив приобрел сначала за границей. Рассказывали, что, когда они играли в Лос-Анджелесе на разогреве у The Tubes, публика рукоплескала стоя.

Вот, значит, кого называют талантами… Пессимистичные мысли невольно вернулись.

Наконец поезд прибыл на ближайшую к родительскому дому станцию. Когда Кацуро вышел из здания вокзала, в глаза бросился привычный пейзаж. Вдоль главной улицы, выходящей на магистраль, выстроились маленькие магазинчики – такие, которые обслуживают только постоянных клиентов, живущих по соседству. Кацуро приехал домой впервые после того, как бросил университет, но город, кажется, совершенно не изменился.

Кацуро остановился. Лавка зажата между цветочным и овощным магазинчиками, рольставни шириной в пару кэн наполовину открыты. На вывеске сверху написано «Уомацу», а рядом, маленькими буквами, – «Свежая рыба. Доставка».

Лавку основал дед. Первый магазинчик находился в другом месте и был побольше. Однако в войну он сгорел, и после войны открыли новый, уже здесь.

Кацуро поднырнул под рольставни. Внутри было темно. Он напряг глаза, но увидел лишь пустую витрину-холодильник. В это время года сырая рыба не хранится больше одного дня. Остатки, наверное, заморозили. На стене висело объявление: «Мы начали продажу кабаяки из угря».

Знакомый рыбный запах навевал воспоминания из детства. Кацуро прошел внутрь. В глубине – приступка, где снимают обувь, оттуда можно пройти в основную часть дома. Раздвижная дверь, ведущая в дом, закрыта, но через щель просачивался свет, и слышно было, как там кто-то ходит.

Кацуро выровнял дыхание и негромко сказал:

– Я дома.

И сразу подумал, что следовало сказать «Добрый день».

Дверь резко отодвинулась. В проеме стояла Эмико в черном платье. За то время, что они не виделись, девушка стала совсем взрослой. Она посмотрела на брата сверху вниз и с шумом выдохнула:

– Ну наконец-то. Я уж боялась, что ты не приедешь.

– С чего бы? Я же сказал, что договорюсь.

Кацуро снял обувь, поднялся на приступку, прошел внутрь и оглядел небольшое помещение.

– Ты что, одна? А где мать с отцом?

Эмико нахмурилась.

– Давно ушли. Я тоже должна была помогать, но решила, что надо дождаться тебя – нехорошо будет, если ты приедешь, а никого нет.

Кацуро пожал плечами:

– Ясно.

– Ты ведь не собираешься в таком виде участвовать в бдении?

На нем были джинсы и футболка.

– Конечно, нет. Подожди, переоденусь.

– Давай скорее.

– Сам знаю.

Подхватив сумку, он поднялся по лестнице. На втором этаже находились комнаты в японском стиле: одна в четыре с половиной, другая в шесть дзё. Комната побольше принадлежала ему, пока он не окончил школу.

Он открыл фусума и вздрогнул. Занавески были задернуты, и в комнате было темно. Кацуро включил свет и увидел, что все здесь осталось по-прежнему. На письменном столе все так же закреплена точилка для карандашей, плакаты с любимыми исполнителями со стены тоже никто не снял. На книжной полке рядом со справочниками – самоучитель игры на гитаре.

Вскоре после того, как он уехал в Токио, мать говорила, что Эмико хотела бы взять эту комнату себе. Он сказал, что не возражает – просто уже тогда решил заниматься музыкой и думал, что вряд ли вернется в родительский дом.

Но если комната осталась нетронутой, значит, родители еще надеются на его возвращение. При этой мысли у него стало тяжело на душе.

Он переоделся в костюм и вместе с Эмико вышел из дома. К счастью, для июля было довольно прохладно.

Бдение устроили в городском общественном центре. Его построили недавно, сестра сказала, что пешком идти минут десять.

Они добрались до района жилых домов, и Кацуро удивился, насколько изменился пейзаж. Эмико рассказала, что появилось много новых жителей. Надо же, и в таком городишке что-то меняется.

– А ты как? – спросила сестра на ходу.

Он знал, что она имеет в виду, но все равно уточнил с непонимающим видом:

– Ты о чем?

– Решил, что будешь делать? Если ты действительно сможешь зарабатывать на жизнь музыкой, тогда ладно, но ты уверен в себе?

– Само собой. Иначе зачем бы я стал этим заниматься? – ответил он, но на сердце было неспокойно. Ему казалось, что он обманывает самого себя.

– Просто я никак не пойму, откуда в нашей семье такой талант. Я же была на твоих выступлениях, мне кажется, у тебя здорово получается. Но примут ли тебя как профессионала – это уже разговор совсем в другой плоскости.

Кацуро скривился:

– Не наглей. Что ты можешь в этом понимать? Ты ведь не имеешь к музыке никакого отношения!

Он думал, что она обидится, но Эмико сохраняла спокойствие.

– Именно так, никакого отношения. Я ничего не знаю про мир музыки. Поэтому и спрашиваю, как у тебя дела. Если ты так в себе уверен, расскажи подробнее о том, как ты видишь свое будущее. Какой у тебя план, как ты собираешь действовать дальше, когда сможешь зарабатывать этим на жизнь. Мы не знаем ничего, поэтому и я, и папа с мамой очень волнуемся.

Сестра говорила правильные вещи, но Кацуро хмыкнул:

– Если бы все шло по плану, никто бы не мучился. Хотя что может понять человек, который, отучившись в местном женском университете, поступает на работу в местный сберегательный банк?

Это он про Эмико. Следующей весной она должна была окончить университет и с местом работы уже определилась. «Вот теперь она точно обидится», – подумал Кацуро, но сестра только вздохнула и устало спросила:

– А ты когда-нибудь задумывался о том, что с родителями будет в старости?

Кацуро замолчал. Старость родителей – одна из тех вещей, о которых думать не хотелось.

– Папе месяц назад было совсем плохо. Опять сердечный приступ.

Кацуро остановился и посмотрел на сестру.

– Серьезно?

– Разумеется, серьезно. – Эмико тоже пристально посмотрела ему в глаза. – К счастью, без осложнений. Мы, конечно, переполошились – бабушка ведь тоже не вставала.

– Я и не знал.

– Папа велел маме тебе не говорить.

– Вот, значит, как…

Значит, не видел смысла извещать такого непочтительного сына. Поскольку сказать на это было нечего, Кацуро опять замолчал.

Они снова двинулись вперед, и до самого центра Эмико тоже не сказала ни слова.

4

Здание общественного центра выглядело как одноэтажный жилой дом, разве что чуть побольше. Везде с озабоченным видом суетились люди в траурных одеждах.

У входа он увидел мать, Канако. Она беседовала о чем-то с худым мужчиной. Кацуро медленно подошел.

Канако, заметив его, ахнула. Он собрался было сказать: «А вот и я», но, увидев лицо стоявшего рядом с ней человека, потерял дар речи.

Это был его отец, Такэо. Он так похудел, что Кацуро не узнал его.

Такэо некоторое время разглядывал сына, а затем разомкнул сжатые в линию губы.

– Приехал все-таки? Кто тебе сообщил? – грубо спросил он.

– Эмико.

– Ясно. – Такэо посмотрел на дочь, потом снова перевел взгляд на сына. – Нашел, значит, время?

Кацуро почувствовал, что отец не стал договаривать: мол, ты же не собирался приезжать, пока не достигнешь желаемого.

– Если хочешь, чтобы я уехал, могу и уехать.

– Кацуро! – в голосе Канако звучал упрек.

Такэо устало махнул рукой.

– Этого я не говорил. Я занят, так что не болтай ерунды.

С этими словами он быстро отошел.

Глядя мужу в спину, Канако сказала:

– Спасибо, что приехал. Мы уже думали, что не увидим тебя.

Судя по всему, это мать велела Эмико позвонить брату.

– Эмико настаивала. Ты лучше скажи, как отец, – он так похудел. Сестра сказала, что ему опять было плохо…

Канако как-то обмякла.

– Он, конечно, делает вид, что все в порядке, но я вижу, как он ослаб. Ему ведь уже за шестьдесят.

– Разве?

Насколько он знал, Такэо женился на Канако, когда ему уже исполнилось тридцать шесть. В детстве Кацуро часто слышал рассказы о том, что отец был занят восстановлением «Уомацу» и искать невесту у него не было времени.

Незадолго до начала бдения, около шести вечера, стали собираться родственники. У Такэо было много братьев и сестер, так что только с его стороны пришло около двадцати человек. Кацуро в последний раз видел их больше десяти лет назад.

К нему подошел поздороваться дядя, который был младше отца на три года. Он радостно протянул ладонь для рукопожатия.

– Ого, Кацуро! Хорошо выглядишь. Я слышал, ты все еще в Токио. Чем занимаешься?

– Да так, всяким разным, – увиливая от ответа, он сам себе был противен.

– Что значит – всяким разным? Ты что, взял академический отпуск и развлекаешься?

Он вздрогнул. Видимо, мать с отцом не сказали родным, что он бросил университет. Канако стояла поблизости и не могла не слышать их разговор, но отвернулась, не сказав ни слова.

Это было унизительно. Значит, Такэо и Канако не считают возможным рассказывать родным, что их сын хочет заниматься музыкой.

Но ведь и он сам не мог этого сказать. Это-то и было плохо.

Он облизал губы и посмотрел дядюшке прямо в лицо.

– Я бросил.

Дядя удивился:

– Что?!

– Бросил университет. Не закончил.

Уловив краем глаза, как напряглась Канако, он продолжал:

– Хочу заниматься музыкой.

– Му-у-узыкой?!

Дядя сделал такое лицо, будто в жизни не слышал этого слова.

Началось бдение, так что разговор прервался. Дядя обратился к кому-то из родственников, с недоумевающим видом обсуждал с ним что-то – наверное, выяснял, правда ли то, что сказал Кацуро.

Читали сутры, все шло по накатанной. Кацуро тоже зажег благовония. Бабушка ласково улыбалась с фотографии. Он помнил, как она баловала его в детстве. Была бы жива, наверняка поддержала бы его сейчас.

Когда бдение закончилось, все перешли в другое помещение. Там уже приготовили суши, пиво и другой алкоголь. Кацуро огляделся – остались только члены семьи. Поскольку бабушке было уже почти девяносто, печаль на лицах была не так уж глубока. Скорее царила атмосфера тихой радости, ведь встретились давно не видевшиеся родственники.

И вдруг прозвучал чей-то громкий голос:

– Хватит! Не лезь в чужой дом!

Кацуро не нужно было оглядываться, чтобы понять, что это отец.

– Что значит – чужой?! До переезда на нынешнее место это был дом покойного отца. Я, между прочим, тоже там жил.

Отцу возражал дядя, с которым Кацуро говорил до того. У обоих лица красные – видимо, от выпитого.

– Дом, который построил отец, сгорел в войну. Нынешний построил я. У тебя нет на него никакого права.

– Что ты такое говоришь? Ты смог начать дело на новом месте, потому что у тебя была вывеска, было имя: «Уомацу». А его ты получил от отца. Как можно закрыть лавку, ничего никому не сказав?!

– Кто сказал – закрыть? Я пока еще собираюсь продолжать бизнес.

– И как долго ты сможешь его продолжать с твоим здоровьем? Да ты даже ящики с товаром уже не можешь носить! Отпускать единственного сына учиться в Токио само по себе было глупостью! Для продажи рыбы наука не нужна!

– Ты что, продавцов рыбы дураками считаешь?! – Такэо встал.

Вот-вот могла начаться драка, но окружающие поспешно встряли и удержали спорщиков. Тогда Такэо опять сел.

– Надо же! О чем ты только думал? – Дядя сбавил тон, но продолжал бубнить, поднося ко рту чашечку саке. – Ишь – бросил университет, хочет заниматься музыкой. Как ты это позволил?!

– Заткнись. Тебя не спросил, – отвечал Такэо.

Снова грозила разгореться ссора, и тетки увели дядю подальше от отца.

Спор утих, но настроение у всех уже было подавленное. Вот уже кто-то поднялся с места: «Пожалуй, пойдем потихоньку», а за ним потянулись и другие гости.

– Вы тоже можете идти, – сказал Такэо жене и сыну. – За благовониями я присмотрю.

– Точно? Не устанешь? – заволновалась Канако, но Такэо недовольно буркнул:

– Что ты со мной как с больным?

Кацуро вместе с сестрой и матерью вышел из общественного центра. Но, пройдя немного, остановился и сказал:

– Извините, идите домой одни.

– Что случилось? Забыл что-то? – забеспокоилась Канако.

– Да нет… – промямлил он.

– Хочешь с отцом поговорить? – спросила Эмико.

Кацуро кивнул:

– Да, подумал, что стоит пообщаться.

– Ладно. Тогда пойдем, мама.

Но Канако не двигалась с места. Она некоторое время смотрела в землю, будто о чем-то задумавшись, а потом подняла глаза на Кацуро.

– Отец на тебя не сердится. Он считает, что ты можешь поступать как хочешь.

– Думаешь?

– Он поэтому и поругался с дядей.

– Угу. – Кацуро тоже так показалось.

«Заткнись, тебя не спросил» – эти слова, обращенные к дяде, звучали так, будто семья в целом приняла своеволие единственного сына. Но так ли это на самом деле?

– Отец ведь тоже хочет, чтобы твоя мечта сбылась, – сказала Канако. – И боится этому помешать. Ему тяжело от мысли, что ты откажешься от своей мечты из-за его болезни. Поговори с отцом, но не забывай об этом.

– Хорошо, я понял.

Он посмотрел вслед матери с сестрой и отправился обратно, в сторону центра.

Дела принимали такой оборот, которого он совсем не ожидал, садясь в поезд на Токийском вокзале. Он думал, что родители начнут его упрекать, а родственники – обвинять. Но отец с матерью защищали его. Он вспомнил, как три года назад они уходили из его квартиры. Как же им удалось изменить свое отношение после того, как они потерпели неудачу, пытаясь переубедить сына?

Здание почти целиком погрузилось в темноту, лишь в дальнем окне был виден свет.

Кацуро не стал заходить, а подошел к этому окошку, ступая осторожно и как можно тише. Изнутри стеклянные окна закрывались сёдзи, но сейчас те были чуть раздвинуты, и можно было заглянуть внутрь.

Это оказалась не та комната, где проводили бдение, а зал для поминок, где стоял гроб. На алтаре, установленном перед гробом, курились благовония. Рядами выстроились складные стулья, и в первом ряду сидел Такэо.

Не успел Кацуро задуматься о том, что делает отец, тот встал и вынул что-то из сумки, стоявшей рядом с ним. Предмет был завернут в белую ткань.

Такэо подошел к гробу и не спеша развернул ткань. Там что-то блеснуло, и Кацуро тут же понял, что это.

Нож. Старый кухонный нож. Кацуро слышал про него столько рассказов, что в зубах навязло.

Этот нож принадлежал деду и был неизменной принадлежностью «Уомацу». Когда было решено, что дело унаследует Такэо, нож передали ему. Кажется, отец пользовался им во время обучения.

Такэо расстелил ткань на крышке гроба и положил нож на нее. Затем, подняв глаза на портрет усопшей, сложил руки и начал молиться.

У Кацуро заныло в груди. Ему казалось, что он знает, с какими словами отец обращается к бабушке.

Наверное, извиняется за то, что семейную лавку придется закрыть в его поколении. За то, что не сумел передать единственному сыну унаследованный нож.

Кацуро отступил от окна. Так и не зайдя внутрь, он ушел.

5

Ему стало стыдно перед отцом. Он впервые всем сердцем ощутил свою вину. Нужно благодарить отца за то, что тот позволил сыну высказывать свои пожелания и идти своим путем.

Но можно ли оставить все как есть?

Как и сказал дядя, здоровье Такэо явно оставляло желать лучшего. А значит, неизвестно, как долго он еще сможет продолжать работать в лавке. Ясно, что в начале хозяйничать там будет Канако, но ведь ей еще придется ухаживать за мужем. Вполне возможно, что придется срочно закрывать магазин.

И что тогда?

Следующей весной начнет работать и Эмико. Поскольку ее берут в местный банк, наверное, она сможет ездить на работу из дома. Но она будет не в состоянии на свою зарплату содержать родителей.

Так что же делать? Бросить музыку и заняться «Уомацу»?

Это, конечно, самый реалистичный вариант. Но что станется с его давней целью? Мать вон тоже говорит, что отец не хочет заставлять сына расстаться с мечтой из-за него.

Глубоко вздохнув, Кацуро оглянулся и остановился.

Место совершенно незнакомое. Вокруг выросло множество новых домов, и он, похоже, сбился с дороги.

Он рысью забегал по району и наконец вышел на знакомую улочку. Где-то здесь находился пустырь, где они в детстве часто играли.

Улочка полого поднималась в гору. Кацуро не спеша зашагал по ней. А вот, кажется, и лавка, которую он знал с детства: часто покупал там канцелярские товары. Не ошибся. На закопченной вывеске буквы: «Тысяча мелочей Намия».

Об этом магазинчике у него сохранились и другие воспоминания, кроме покупок. Пожилой владелец лавки давал советы по поводу разных проблем. Конечно, сейчас Кацуро понимал, что проблемы эти были пустяковыми: «Подскажите, как занять первое место в школьных соревнованиях по бегу», «Как получить больше денег в подарок на Новый год» и тому подобное. Но дедушка всегда отвечал серьезно. Кажется, по поводу подарка он сказал: «Нужно издать закон, чтобы деньги дарили в прозрачных конвертах». Мол, тогда тщеславным взрослым будет сложно класть в конверт маленькую сумму.

Интересно, жив ли еще тот дед? Кацуро с ностальгией разглядывал магазинчик. Ржавые рольставни закрыты, в окнах на втором этаже, где находятся жилые комнаты, не видно света.

Он прошел мимо стоявшего рядом сарая. Дети часто рисовали на его стене. Но дедушка не сердился. Только сказал как-то: все равно же будете рисовать, так хоть делайте это красиво.

К сожалению, рисунков он не нашел. Конечно, ведь прошло уже больше десяти лет. Все стерлось и исчезло.

И тут с улицы послышался скрип велосипедных шин. Кацуро выглянул из-за сарая и увидел девушку, которая слезала с велосипеда.

Поставив свой транспорт, она что-то вытащила из сумки, надетой через голову. И сунула в маленькое окошко в рольставнях магазина. Глядя на это, Кацуро издал приглушенный удивленный возглас.

В тишине его голос прозвучал довольно отчетливо. Девушка вздрогнула и посмотрела на Кацуро как на придурка. Она тут же поспешила снова сесть на велосипед.

– Подождите, пожалуйста. Вы не так поняли. Я не какой-то подозрительный тип. – Он замахал рукой и выскочил на улочку. – Я не прятался, я просто рассматривал здание – давно тут не был.

Девушка уже сидела в седле и явно была готова нажать на педали. Она настороженно посмотрела на Кацуро. Длинные волосы собраны в хвост, косметики немного, черты лица правильные. Примерно одного возраста с Кацуро или чуть младше. Наверное, занимается спортом: руки, не скрытые рукавами футболки, мускулистые.

– Вы видели, да? – спросила девушка хрипловатым голосом.

Кацуро не понял, о чем речь, поэтому промолчал.

– Вы видели, что я делала? – еще раз спросила она.

Она как будто обвиняла его.

– Мне показалось, что вы бросили конверт… – сказал Кацуро.

Девушка нахмурилась и, прикусив губу, отвернулась. Затем снова посмотрела на него.

– У меня к вам просьба. Забудьте, что вы видели. И про меня забудьте.

– Что?

– Пока. – Она нажала на педали.

– Подождите! Скажите только одно, – подскочил к ней Кацуро и встал перед велосипедом. – В конверте – просьба о совете?

Девушка вздернула подбородок и презрительно глянула на него.

– А вы кто?

– Я отлично знаю эту лавку. В детстве мы часто просили у дедушки совета.

– Как вас зовут?

Кацуро нахмурился.

– Перед тем как спрашивать имя, положено представляться самому, разве не так?

Девушка, не слезая с велосипеда, вздохнула.

– Имя не скажу. И письмо это – не просьба дать совет. Это благодарность.

– Благодарность?

– Больше полугода назад я попросила о помощи и получила ценный совет. Теперь благодарю за то, что с его помощью моя проблема разрешилась.

– То есть вы просили о совете? Обращались сюда, в лавку Намия? Так дедушка все еще живет здесь? – спросил Кацуро, глядя попеременно то на девушку, то на магазинчик.

Она покачала головой:

– Не знаю, живет или нет. Но когда я в прошлом году бросила туда письмо с просьбой о совете, на следующий день в ящике у черного хода был ответ…

Точно, так и было. Если вечером бросить в щель в рольставнях письмо с вопросом о своих проблемах, утром следующего дня в ящике для молока находился ответ.

– Интересно, а сейчас можно попросить совета?

– Вот уж не скажу. Я ведь довольно долго не приезжала после того, как получила помощь. Так что даже не уверена, что кто-нибудь прочитает мое благодарственное письмо. Но это не важно, я все равно его написала.

Похоже, девушка получила очень серьезный совет.

– Простите, – сказала она. – У вас все? Если я задержусь, дома будут волноваться.

– Да, прошу вас.

Кацуро отошел в сторону. Она с силой нажала на педали. Велосипед тронулся, быстро набрал скорость и скрылся из вида меньше чем за десять секунд.

Он снова посмотрел на «Тысячу мелочей Намия». Было совершенно непохоже, что внутри кто-то есть. Если из этого здания приходят ответы на сложные вопросы, остается только предположить, что там живут привидения.

Кацуро выдохнул через нос. Фу, глупости какие. Такого быть не может. Он потряс головой и ушел.

Когда он вернулся домой, в гостиной сидела одна Эмико. Сказала, что не может заснуть, поэтому решила выпить перед сном. На столике стояли бутылка виски и стакан. И когда она успела стать взрослой? Мать, по ее словам, легла раньше.

– Ты поговорил с отцом? – спросила Эмико.

– Нет, так и не пошел туда. Просто гулял.

– Гулял? В такое время? И куда ходил?

– Туда-сюда. Лучше скажи, ты помнишь «Тысячу мелочей Намия»?

– «Намия»? Конечно. Она еще в таком странном месте стояла.

– Там еще кто-то живет?

– Чего? – Эмико удивилась. – По-моему, нет. Не так давно магазин закрыли, и теперь там, по-моему, пусто.

– Ясно. Я так и думал.

– А что? Почему ты вспомнил?

– Да так.

Эмико с подозрением поджала губы.

– Решил, что будешь делать? Бросишь «Уомацу»?

– Не говори так.

– Но я говорю как есть. Если ты не унаследуешь дело, придется закрыть лавку. Мне-то все равно, а папа с мамой? Ты же не собираешься и их бросить?

– Отстань. Я думаю.

– И что ты думаешь? Расскажи.

– Сказал же – отстань.

Он взлетел вверх по лестнице и бросился на кровать, не снимая костюма. В голове бродили разные мысли, но ничего толкового из них не складывалось – возможно, под влиянием алкоголя.

Наконец Кацуро медленно поднялся. Он сел за письменный стол и открыл ящик. Нашел тетрадку. В ящике была и ручка.

Раскрыв тетрадку, он начал писать: «Прошу прощения, что перехожу прямо к делу. Обращаюсь к хозяину лавки Намия».

Похороны на следующий день прошли спокойно. В процессии шли почти те же люди, что участвовали в бдении. Первыми собрались родные, но, видимо, из-за вчерашнего, Кацуро они сторонились. Дядя тоже не подошел.

Кроме родственников пришли владельцы магазинов и члены городского собрания. Всех их Кацуро знал с детства.

Увидел он и бывшего одноклассника. Тот был в костюме, и Кацуро не сразу узнал его, но потом понял, что учился с парнем вместе в средней школе. Их семья держала магазин на той же улице, что и «Уомацу», они вырезали печати.

Он вспомнил, что кто-то рассказывал ему про этого одноклассника: тот потерял отца еще в детстве, выучился у деда искусству резьбы и, окончив школу, стал помогать в лавке. То есть сегодня он пришел как представитель бизнеса.

Воскурив благовония, парень прошел перед семьей и вежливо поклонился. Выглядел он на несколько лет старше Кацуро.

Когда церемония завершилась, гроб вынесли и провели кремацию. Затем в зал собраний вернулись только семья и родные, монах прочитал молитвы, после этого Такэо поблагодарил собравшихся, и все закончилось.

6

Проводив родных, Кацуро с родителями и сестрой тоже собрались уходить. Вещей было много. Открыв заднюю дверь фургона, они погрузили туда алтарь и сопутствующую утварь, а также цветы. Места, чтобы сидеть, почти не осталось. За руль сел Такэо.

– Кацуро, садись вперед, – сказала Канако.

Он покачал головой:

– Нет, мам, ты садись. А я пешком пройдусь.

Канако сделала недовольное лицо – наверное, подумала, что он не хочет сидеть рядом с отцом.

– Мне просто нужно кое-куда зайти. Я быстро.

Мать недовольно хмыкнула, но он повернулся к ней спиной и быстро зашагал вперед. Не хотел, чтобы спрашивали, куда он отправился.

На ходу он посмотрел на часы. Было почти шесть вечера.

Вчера поздно ночью он тихонько выбрался из дома, чтобы сходить к «Тысяче мелочей». В кармане джинсов лежал коричневый конверт. На листах из тетрадки были изложены проблемы Кацуро – разумеется, его собственной рукой.

Имя свое он не указал, но всю ситуацию описал, ничего не скрывая. Он просил совета, как поступить. Коротко говоря, хотел узнать, то ли ему следовать за мечтой, то ли отказаться от нее и наследовать семейный бизнес.

Но сегодня утром, проснувшись, он пожалел о сделанном. Надо же было так сглупить! Там даже никто не живет. А у вчерашней девушки просто поехала крыша. Страшно представить, что кто-нибудь прочитает его письмо.

Впрочем, теплилась у него и надежда – а вдруг, как вчерашняя девушка, он тоже получит верный совет.

Так, колеблясь, Кацуро поднимался по холму. Наконец показалось обветшалое здание «Тысячи мелочей». Вчера вечером было слишком темно, и он не заметил, что когда-то кремовые стены выцвели и почернели.

Между лавкой и сараем тянулось узкое пространство – кажется, на задний двор можно было пробраться только через него. Он пошел вперед, стараясь не задеть стену, чтобы не испачкаться.

С обратной стороны здания находился черный ход, а рядом с ним действительно был деревянный ящик для молока. Кацуро сглотнул слюну и потянул за крышку. С трудом, но ему удалось ее открыть.

Внутри лежало письмо. Кацуро протянул руку и достал его. Похоже, его сунули в тот же самый коричневый конверт. На нем было черной шариковой ручкой написано: «Артисту из рыбной лавки».

Он искренне удивился. Неужели здесь действительно кто-то живет? Он постоял перед дверью, напрягая слух. Однако изнутри не доносилось ни звука.

А может быть, тот, кто написал ответ, живет в другом месте, а по ночам проверяет, не пришло ли письмо с просьбой о помощи? Тогда все сходится. Но зачем кому-то так поступать?

Недоуменно качая головой, Кацуро пошел прочь. Сейчас это все не важно. Наверняка у хозяина лавки есть свои причины. Главное – ответ на вопрос.

С конвертом в руке Кацуро бродил по окрестностям – хотел прочитать письмо в каком-нибудь тихом месте.

Наконец он нашел маленькую детскую площадку. На ней были только качели, горка и песочница. И ни души. Кацуро сел на скамейку, стоявшую в углу площадки, несколько раз глубоко вздохнул и открыл конверт. Оттуда выпал листок. С сильно бьющимся сердцем он начал читать.

«Господину артисту из рыбной лавки.

Я получил ваше письмо.

Спасибо, что рассказали о своей проблеме, но не слишком ли большие у вас запросы?

Здорово ведь! Вы – единственный сын владельца рыбной лавки, которая досталась вам от предков. То есть, ничего не делая, вы можете ее унаследовать. Наверняка у магазина есть давние клиенты, и искать покупателей вам не придется.

Позвольте спросить, а нет ли вокруг людей, которые мучаются оттого, что не могут найти работу? Если нет, вы там хорошо устроились.

Увидите, что будет через тридцать лет. Никто не сможет бросаться такими возможностями. Многие будут рады хоть какой-то работе. Придет время, когда никто не будет уверен в завтрашнем дне, даже отучившись в университете. Точно придет. Можете заключить пари.

А вы ушли из университета, да? Не доучились, значит. Бросили вуз, в который вас отправили родители, заплатив деньги. Ишь ты!

Музыка, значит? Артистом хотите стать? Собираетесь биться за свое будущее с одной гитарой, даже если придется бросить семейный бизнес? Ну-ну.

Знаете, неохота вам никакие советы давать. Лучше скажу: поступай, как хочешь. Человек, который так легко смотрит на жизнь, обязательно где-нибудь да получит свое. Но поскольку по некоторым причинам я взял на себя обязанность представлять лавку Намия, все-таки отвечу.

Плохого не посоветую. Оставьте свою гитару и займитесь лавкой. Ваш отец ведь болеет? Значит, прохлаждаться некогда. Как вам прокормиться музыкой? Это под силу лишь выдающимся талантам. А вам – нет. Забудьте дурацкие мечты и взгляните в лицо реальности.

Лавка Намия».

Рука, державшая письмо, задрожала. Разумеется, от злости.

«Да что же это? – подумал он. – Почему я должен сносить все эти упреки?»

«Брось музыку и займись семейным бизнесом». Он предполагал, что получит такой ответ. Это самый реалистичный и несложный путь. Но кто же так пишет?! Должен ведь быть предел хамству!

Не надо было ни с кем советоваться. Кацуро скомкал листок и конверт, сунул в карман и встал. Подумал, что выбросит в первую же урну.

Но урна не попадалась, и он так и пришел домой с письмом в кармане. Родители и Эмико расставляли утварь перед алтарем, как положено.

– Ты где был? Что так поздно? – спросила сестра.

– Да так, – ответил он и пошел вверх по лестнице.

Поднявшись в комнату и переодевшись, он бросил скомканное письмо в мусорное ведро. Но тут же передумал, вынул, расправил измятый листок и перечитал. Впрочем, сколько ни читай, менее противно не становилось.

Он решил не обращать внимания на этот совет, но понял, что не может оставить его без ответа. Этот человек сильно ошибается. Взять хотя бы его слова «рыбная лавка, доставшаяся от предков» – видимо, он представляет себе роскошный магазин. И, наверное, решил, что обратившийся за советом – никчемный сынок богатых родителей.

Или вот еще фраза: «Взгляните в лицо реальности», – но Кацуро никогда от реальности и не отворачивался. Поэтому и мучается, а тот, кто написал ответ, похоже, этого не понял.

Кацуро сел за стол, выдвинул ящик, достал бумагу и ручку. Через некоторое время у него получилось такой текст:

«В лавку Намия.

Спасибо за ответ. Я и не думал, что получу письмо, поэтому очень удивился.

Но, прочитав его, я расстроился.

Честно говоря, вы совершенно не поняли мою проблему. Я ведь и сам вижу, что надежнее всего будет унаследовать лавку. Мне для этого не нужно ваше мнение.

Однако то, что реалистично и надежно, не обязательно гарантирует спокойствие и безопасность.

Кажется, вы не так меня поняли: наша лавка – маленький магазинчик со входом шириной примерно два кэн. Не могу сказать, что мы процветаем, еле-еле хватает на жизнь. Даже унаследовав эту лавку, я не смогу сказать, что мое будущее гарантировано. А раз так, разве не логично попробовать поискать другой путь? Как я сказал в прошлом письме, сейчас меня поддерживают отец и мать. Если я откажусь от своей мечты, я их разочарую.

Вы еще кое в чем ошибаетесь. Я рассматриваю музыку как полноценную работу. Я буду петь, играть, сочинять композиции и зарабатывать этим на жизнь. Однако вы, как мне кажется, считаете, что я собираюсь заниматься искусством просто ради удовольствия. Наверное, поэтому вы использовали выражения вроде «хочешь стать артистом». Позвольте с вами не согласиться. Я собираюсь стать не деятелем искусства, который понятия не имеет о реальном мире, а профессиональным музыкантом. Исполнителем.

Конечно, я знаю, что успеха добиваются только особенно талантливые люди. Но почему вы решили, что у меня нет такого таланта? Разве вы слышали мои песни? Не надо навешивать ярлыки, основываясь только на своих догадках. Ведь в любом деле надо сначала попробовать, верно?

Жду вашего ответа.

Музыкант из рыбной лавки».

– Ты когда собираешься обратно в Токио? – спросил Такэо на следующий день после похорон, вернувшись из лавки. Кацуро как раз обедал.

Голова отца была завязана полотенцем – «Уомацу» с сегодняшнего дня открылась. Рано утром Кацуро из окна комнаты видел, как Такэо уехал за покупками на мини-фургоне.

– Еще не решил, – отрывисто ответил он.

– А ничего, что ты бездельничаешь? Или твой путь к музыке такой легкий?

– Вовсе я не бездельничаю, я думаю.

– И о чем же?

– Какая тебе разница?

– А три года назад ты с таким жаром выступал! Возьми себя в руки и действуй, делай все, что сможешь!

– Отстань! Сам знаю! – Кацуро положил палочки и встал.

Из кухни с обеспокоенным видом выглядывала Канако.

Вечером Кацуро вышел из дома. Разумеется, направился к «Тысяче мелочей». Вчера ночью он бросил в щель на рольставнях второе письмо.

Открыв ящик для молока, он, как и вчера, снова увидел свой конверт. Видимо, советчик действительно каждый день проверяет, не пришло ли новое письмо.

Как и вчера, он прочитал ответ на детской площадке. Ответ гласил:

7

«Господину музыканту из рыбной лавки.

Не важно, большой магазин или маленький, – это все равно магазин. Ведь именно благодаря ему вас смогли отправить в университет, верно? А если дела идут не очень хорошо, разве не задача сына исправить положение?

Вы сказали, что родители вас поддерживают. Так нормальные родители всегда поддерживают детей, что бы те ни делали, – ну, если только они не преступники. Но нельзя же всю жизнь только пользоваться тем, что вам дают родители!

Я вовсе не призываю вас бросить музыку. Можно оставить ее как хобби.

Давайте честно: особого таланта у вас нет. Я не слышал ваших песен, но это и так понятно.

Ведь уже прошло три года, а никаких результатов нет, верно? Это и есть доказательство отсутствия таланта.

Посмотрите на тех, кто стал известен. Никому из них не понадобилось много времени, чтобы на них обратили внимание. Если в человеке есть этот особый свет, его кто-нибудь обязательно разглядит. А вас никто не заметил. Надо это признать.

Не нравится, когда вас называют артистом? Возможно, и ваше отношение к этому роду деятельности не соответствует эпохе. В общем, плохого я не посоветую: идите рыбу продавать!

Лавка Намия».

Кацуро закусил губу. Как и в прошлый раз, ответ оказался жестким. Его просто размазали по стене. Но, как ни странно, сегодня сильной злости он не испытывал. Эти слова его даже подбодрили.

Он еще раз перечитал письмо и неожиданно для себя глубоко вздохнул.

Надо признать, что в глубине души он соглашался с написанным. Слова звучали грубо, но били прямо в цель. «Если есть особый свет, его кто-нибудь разглядит» – простая истина, которую Кацуро предпочитал не замечать. Сколько ни утешай себя – мол, просто пока не повезло, – при наличии таланта везение не так уж необходимо.

До сих пор никто не говорил ему ничего похожего. Максимум, что он слышал, – это сложно, лучше бросить. Разумеется, никто не хочет нести ответственность за свои слова. А вот автор этого совета не такой. Говорит уверенно, твердо стоит на своем.

И все-таки… Кацуро снова взглянул на листок.

Кто же он? Кто мог бы написать столь бесцеремонное письмо? Обычно люди стараются говорить обиняками, а здесь никакой деликатности. Это точно не дедушка из лавки, которого знал Кацуро. Тот бы нашел слова поласковее.

Ему захотелось встретиться с автором. Не все можно изложить в письме. Хорошо бы увидеться и поговорить напрямую.

Вечером Кацуро снова ускользнул из дома. Как и раньше, в кармане джинсов лежал конверт. Внутри – третье письмо. Все обдумав, он написал вот что:

«Обращаюсь к хозяину лавки Намия. Перехожу прямо к делу.

Спасибо за второй ответ.

Честно говоря, он меня шокировал. Я не ожидал, что вы так резко будете меня критиковать. Я всегда думал, что какой-никакой талант у меня есть. Мечтал, что когда-нибудь меня заметят.

Но, когда вы высказались так прямо, у меня с глаз будто упала пелена.

Я намерен еще раз, по-новому, взглянуть на себя. Пожалуй, я преследовал свою мечту из упрямства. Наверное, просто не мог бросить все на полдороге.

И все же, как ни печально, я пока не решился. Во мне еще живет желание хоть немного пройти по пути музыки.

Однако я понял, что на самом деле меня мучило.

Я ведь всегда знал, как следует поступить, но не мог решиться отказаться от мечты. Да и сейчас не знаю, как выполнить задуманное. Это как неразделенная любовь. Зная, что у другого нет к тебе чувств, ты все-таки не можешь забыть его.

Сложно как следует выразить свои чувства на бумаге. Поэтому у меня к вам просьба. Можно разок встретиться с вами лично и поговорить? К тому же мне ужасно интересно, что вы за человек.

Где я смогу вас найти? Если скажете, поеду куда угодно.

Музыкант из рыбной лавки».

Лавка все так же стояла в темноте. Кацуро подошел к рольставням и открыл окошко для писем. Вынул из кармана конверт и начал было совать в щель, но замер.

Ему показалось, что внутри кто-то есть, и вот-вот схватит конверт, и потянет к себе. Некоторое время Кацуро не шевелился, желая посмотреть, что будет дальше.

На часах было начало двенадцатого.

Кацуро сунул руку в другой карман и вынул губную гармошку. Глубоко вдохнул и, глядя прямо перед собой, не спеша заиграл. Ему хотелось, чтобы его услышали внутри.

Это была самая любимая мелодия из всех, которые он сочинил. Она называлась «Возрождение». Слова он пока не придумал. Не приходило в голову ничего подходящего. На концертах он всегда играл ее на гармонике. Спокойная мелодия, баллада.

Проиграв куплет, он отнял гармонику ото рта и посмотрел на конверт, торчащий из щели. Непохоже было, что его кто-нибудь втянет внутрь. Никого там не было. А письмо, наверное, заберут утром.

Кацуро пальцем протолкнул письмо внутрь и услышал, как оно с тихим шелестом упало на пол.

– Кацуро, вставай!

Он проснулся оттого, что кто-то сильно тряс его. Перед глазами – бледное лицо Канако.

Кацуро сморщился и заморгал.

– Что случилось? – Он посмотрел на часы у изголовья.

Восьмой час.

– У нас беда. Папе стало плохо на рынке.

– Что?! – Он привстал. Сон как рукой сняло. – Когда?

– Вот только что. С рынка позвонили. Сказали, что его увезли в больницу.

Он вскочил с кровати. Протянул руку к джинсам, которые висели на спинке стула.

Одевшись, вместе с Канако и Эмико он вышел из дома. На рольставни наклеили листок: «Сегодня магазин закрыт».

Они взяли такси и примчались в больницу. Их ждал мужчина средних лет – администратор рыбного рынка. Мать его, похоже, знала.

– Носил ящики – и вдруг начал задыхаться. Мы и вызвали скорую, – объяснил он.

– Правда? Простите, что доставили столько хлопот. Мы уж здесь присмотрим, вы возвращайтесь на рынок, пожалуйста, – стала извиняться Канако.

Тут им сообщили, что первая помощь оказана, и позвали в кабинет лечащего врача. Кацуро и Эмико пошли вместе с матерью.

8

– Если коротко – он перерабатывает. Отсюда и нагрузка на сердце. Как вы думаете, от чего он в последнее время мог так устать? – спокойно заговорил седой врач с приятным лицом.

Канако сказала, что в семье только что прошли похороны, и врач с понимающим видом кивнул.

– Возможно, всему виной физическое и нервное напряжение. Пока ничего не могу вам сказать о состоянии его сердца, но стоит быть аккуратнее. Советую ему также регулярно проходить осмотр.

– Обязательно, – ответила Канако.

Затем врач разрешил им повидаться с больным и отправил в палату. Такэо положили к тем, кто требовал срочной помощи. Кацуро показалось, что он чувствует себя неловко.

– Чего вы все вместе прибежали? Ничего страшного не случилось, – отец пытался говорить как ни в чем не бывало, но голос звучал натянуто.

– Все-таки зря ты открыл магазин так быстро. Лучше было отдохнуть пару-тройку дней, – сказала Канако, но Такэо надулся и замотал головой.

– Я так не могу. Да все будет в порядке. Если я возьму выходные, это отразится на клиентах. Многие ведь ждут нашу рыбу!

– Но если ты перенапряжешься и сляжешь, тогда вообще ничего не будет!

– Говорю же – ничего страшного не случилось.

– Отец, не перенапрягайся, – вступил Кацуро. – Если непременно надо открыть магазин, я помогу.

Все трое посмотрели на него с удивлением.

После общего секундного молчания Такэо бросил:

– Что ты мелешь? Ты ничего не умеешь. Даже рыбу не сможешь разделать.

– Почему это? Ты забыл? Летом в каникулы я всегда тебе помогал, пока в старшую школу не пошел.

– Это работа для профессионалов.

– Да, но… – Кацуро осекся: Такэо выпростал из-под одеяла правую руку, будто призывая замолчать.

– А как же твоя музыка?

– Да вот думаю бросить это дело.

– Что?! – Такэо скривил губы. – Хочешь сбежать?

– Вовсе нет. Просто подумал, что лучше мне заняться лавкой.

Такэо прищелкнул языком.

– Три года назад такие громкие заявления делал, и вот чем все кончилось? Скажу честно: я не собираюсь отдавать лавку тебе.

Кацуро с удивлением взглянул на отца.

– Дорогой… – обеспокоенно прошептала Канако.

– Если ты действительно хочешь заниматься семейным делом, тогда разговор другой. Но сейчас ты об этом не думаешь. С таким настроем ты хозяином не станешь. Через несколько лет начнешь елозить – мол, надо было все-таки музыкой заниматься.

– Не начну.

– Начнешь. Я знаю. Да еще и оправдываться станешь: мол, отец заболел, вот мне и пришлось остаться в лавке, я принес все в жертву семье… Ты не хочешь брать на себя ответственность, все валишь на других.

– Дорогой, не надо так говорить!

– А ты молчи. Ну что, не знаешь, что сказать? Если есть что возразить, говори.

Кацуро сердито взглянул на отца.

– По-твоему, это плохо – думать о семье?

Такэо фыркнул.

– Такие громкие слова говорят после того, как хоть что-то удалось сделать. Вот ты занимался музыкой – и что из этого вышло? Ничего. Раз уж решил посвятить себя чему-то вопреки мнению родителей, так пусть от этого останется нечто существенное. Ты не преуспел в музыке, но уверен, что у тебя получится с лавкой?

Выпалив это одним духом, Такэо поморщился и потер грудь.

– Дорогой! – крикнула Канэко. – Что с тобой? Эмико, позови врача!

– Не волнуйся, ничего страшного. А ты, Кацуро, слушай. – Такэо, не вставая, внимательно посмотрел на сына. – Ни я, ни «Уомацу» не настолько слабы, чтобы просить тебя о помощи. Так что хватит болтать ерунду, еще раз возьмись за дело со всем рвением. Уезжай в Токио и борись. Даже если в конце тебя ждет проигрыш – пускай! Оставь свой след! И пока не добьешься результата, не приезжай. Понял?

Кацуро молчал, не зная, что ответить.

– Понял, я спрашиваю? – настойчиво переспросил отец.

– Понял, – тихо ответил Кацуро.

– Точно? Обещаешь как мужчина мужчине?

Кацуро кивнул.

Вернувшись из больницы домой, он сразу же начал собираться. Он уложил свой скромный багаж, а после разобрал комнату. Ей давно толком никто не занимался, так что дело кончилось генеральной уборкой.

– Стол и кровать можете выкинуть. Полки тоже выбросьте, если не нужны, – сказал Кацуро матери за обедом, когда сделал перерыв. – Я больше не буду там жить.

– Тогда можно я эту комнату себе возьму? – тут же спросила Эмико.

– Конечно.

– Ура! – Сестра захлопала в ладоши.

– Кацуро, ты не смотри, что отец наговорил, можешь вернуться в любой момент.

Кацуро горько улыбнулся матери:

– Ты же слышала: я обещал как мужчина мужчине.

– Но ведь… – Канако замолчала.

Уборкой он занимался до вечера. Канако между тем съездила в больницу и привезла мужа домой. Такэо выглядел гораздо лучше, чем утром.

На ужин сделали сукияки. Мать, кажется, разорилась на первоклассную говядину. Эмико обрадовалась, точно ребенок. Такэо, которому велели несколько дней воздерживаться от курения и алкоголя, переживал, что не может выпить пива. Для Кацуро это был первый после похорон ужин в атмосфере спокойного веселья.

Поев, он засобирался. Пора возвращаться в Токио. Канако предложила ему поехать с утра, но Такэо остановил ее: мол, пусть поступает как хочет.

– Тогда я пошел, – объявил Кацуро родителям и сестре, держа в каждой руке по сумке.

– Ты там держись, – сказала мать.

Отец промолчал.

Выйдя из дома, Кацуро решил не идти прямо на станцию, а сделать небольшой крюк: надо было заглянуть еще разок в лавку Намия. Может, в ящике для молока лежит ответ на вчерашнее письмо.

Ответ действительно был. Сунув его в карман, Кацуро в последний раз оглядел заброшенный магазинчик. Ему показалось, что покрытая пылью вывеска хочет что-то ему сообщить.

Добравшись до станции и сев в поезд, он раскрыл письмо.

«Господину музыканту из рыбной лавки.

Я прочитал ваше третье письмо.

В подробности вдаваться не буду, но встретиться лично мы не сможем. Да и не надо. Думаю, вы бы тогда разочаровались. Вам стало бы стыдно, что советовались с таким типом. Так что не будем об этом говорить.

Итак, вы решили оставить карьеру музыканта?

Наверное, только на время. Вы все-таки будете к этому стремиться. Возможно, к тому моменту, когда мое письмо попадет к вам в руки, вы уже передумаете.

А что правильно, что нет – уж извините, я не знаю.

Скажу только одно.

Ваше стремление двигаться по пути музыки не будет бессмысленным.

Будут люди, которых спасут ваши песни. И музыка, которую вы создали, обязательно останется в этом мире.

Если вы спросите, откуда такая уверенность, я не смогу вам ответить, но я в этом убежден. Верьте в себя до конца. До самого, самого конца.

Больше я ничего сказать не могу.

Лавка Намия».

Закончив читать, Кацуро покрутил головой.

И что это значит? Неожиданно вежливый ответ. Ни одного грубого слова, как раньше.

А самое странное – что он понял стремление Кацуро снова взяться за музыку. Может, именно поэтому лавка Намия решает проблемы – потому что отлично читает в человеческих сердцах?

Верить, значит, до конца? Надеяться, что мечта когда-нибудь сбудется? Но хватит ли ему твердости?

Кацуро положил письмо в конверт и сунул в сумку. Что ж, по крайней мере, оно вселило в него мужество.

В витрине магазина, мимо которого он шел, лежала стопка компакт-дисков в голубой обложке. Замирая от радости, Кацуро взял один в руки. На обложке было напечатано: «Возрождение», а рядом – «Кацуро Мацуока».

Наконец-то он достиг того, к чему стремился.

Долгим же был путь. Едва вернувшись в Токио, он с удвоенным рвением взялся за дело: записывался на разные конкурсы, участвовал в прослушиваниях, отправлял свои пленки в студии звукозаписи. Даже выступал в бесчисленных уличных концертах.

И все равно – никакого успеха.

Время текло быстро. В конце концов он почувствовал, что оказался в тупике.

И тогда вдруг один из слушателей уличного концерта предложил ему выступить перед воспитанниками детского дома.

Не совсем понимая, зачем это нужно, Кацуро согласился.

Первый детский дом, в который он приехал, был совсем небольшим, в нем жили меньше двух десятков детей. Он играл и пел, отчего-то испытывая неловкость. Дети слушали, и, кажется, им тоже было неловко.

Наконец кто-то из ребятишек захлопал в ладоши. Как по сигналу, другие тоже присоединились. Кацуро воодушевился, и дальше пошло повеселее.

Давно он не чувствовал такой искренней радости от пения.

9

С тех пор он стал ездить по детским домам Японии. У него было заготовлено более тысячи песен для детей. Что ж, настоящего дебюта не случилось, но…

Кацуро покачал головой. Не случилось дебюта? А как тогда назвать этот диск? Вот он, самый настоящий дебют! Да еще и с его самой любимой песней.

Он приготовился пропеть под нос «Возрождение», но почему-то не мог вспомнить слова. Что за ерунда! Это же его собственная песня!

Как же там поется? Кацуро раскрыл диск, вынул вкладыш, чтобы взглянуть на текст. Но пальцы не слушались, он никак не мог развернуть сложенный листок. Из магазина доносилась оглушительная какофония, даже ушам стало больно. Что это? Что за музыка такая?..

В следующее мгновение Кацуро открыл глаза. Он не сразу понял, где находится. Незнакомый потолок, стены, шторки. Когда глаза наткнулись на них, он сообразил, что это комната в «Марукоэне».

Пронзительно дребезжал звонок. Кто-то визжал. Прозвучал чей-то голос: «Пожар. Сохраняйте спокойствие».

Кацуро выпрыгнул из постели. Схватив сумку и джемпер, сунул ноги в туфли. К счастью, спал он одетым. Что делать с гитарой? Бросить. Ответ пришел за секунду.

Выйдя из комнаты, он вздрогнул. Коридор был заполнен дымом.

Мужчина-воспитатель, прижимая ко рту носовой платок, поманил его рукой:

– Сюда. Пожалуйста, выходите.

Он послушно последовал за мужчиной. Побежал вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Но, спустившись на первый этаж, он остановился – увидел в коридоре Сэри.

– Что ты здесь делаешь? Сказали же, быстро уходить! – рявкнул он.

– Братишки… Тацуюки нигде нет.

– Что?! Куда он мог деться?

– Не знаю. Наверное, сидит на крыше. Когда ему не спится, он всегда уходит туда.

– На крыше…

Он на мгновение заколебался, но дальше действовал быстро. Сунул свои вещи Сэри.

– Возьми. И выходи наружу.

Она удивленно вытаращила глаза, но Кацуро уже бежал вверх по лестнице.

Дым быстро густел. Из глаз катились слезы. В горле першило. Мало того, что ничего не видно, так еще и дышать тяжело. Самое ужасное – непонятно, где горит, что горит…

Возможно, дальше идти просто опасно. Наверное, лучше выбираться наружу. И тут он услышал детский плач.

– Эй, ты где? – крикнул Кацуро.

Дым тут же попал в горло. Задыхаясь, он двинулся вперед.

Послышался звук, как будто что-то обрушилось. И тут же дым поредел. Наверху лестницы скрючился ребенок – наверняка братишка Сэри.

Кацуро взвалил мальчика себе на плечи и хотел уже бежать вниз, но в это мгновение с грохотом обрушился потолок. Все вокруг охватило пламя.

Мальчик зарыдал в голос. Кацуро не знал, что делать.

Но стоять на месте тоже было нельзя. Единственный путь к спасению – вниз по лестнице.

С мальчиком на спине он бросился сквозь огонь, сам не зная, как и куда бежит. Языки пламени лизали кожу. Все тело болело. Дышать было невозможно.

Его одновременно охватило красное сияние и черная тьма.

Кажется, кто-то его звал. Но он не мог ответить. Не мог пошевелиться. Он даже не был уверен, есть ли у него еще тело.

Сознание куда-то уходило. Кажется, он вот-вот уснет.

В голове неясно всплыла одна фраза:

«Ваше стремление двигаться по пути музыки не будет бессмысленным.

Будут люди, которых спасут ваши песни. И музыка, которую вы создали, обязательно останется в этом мире.

Если вы спросите, откуда такая уверенность, я не смогу вам ответить, но я в этом убежден. Верьте в себя до конца. До самого, самого конца».

Так вот оно что. Это и есть конец. То есть мне и сейчас надо верить? Тогда, выходит, отец, – я оставил свой след? Хоть и проиграл сражение…

Огромный стадион, до отказа заполненный людьми, гудел от ликующих выкриков. Три песни, объявленные для исполнения на бис, она подготовила, чтобы зрители могли выплеснуть свой восторг.

Но последняя была совсем иной. Ее давние фанаты, кажется, знали это, и, когда девушка подошла к микрофону, несколько десятков тысяч зрителей замолчали.

– И напоследок – как обычно, – произнесла артистка редкого таланта. – Эта песня подтолкнула меня к тому, чтобы начать свой путь в качестве исполнительницы. Но у нее есть и более глубокий смысл. Автор этой песни спас моего младшего брата, моего единственного кровного родственника. Он спас его ценой собственной жизни. Если бы я не встретила его, я не стала бы той, какая я есть. Поэтому эту песню я буду петь всю жизнь. Это единственный способ отблагодарить его. Послушайте ее, пожалуйста.

И зазвучало вступление к «Возрождению».

10

Глава третья

Ночь в машине

Пройдя турникет, он посмотрел на часы на руке. Стрелки показывали чуть больше половины девятого вечера. Он удивился и огляделся вокруг. Разумеется, часы над расписанием стояли на без пятнадцати девять. Такаюки Намия скривил губы и прищелкнул языком. Паршивый механизм, опять делает что хочет.

Эти часы он получил в подарок от отца в честь поступления в институт, но в последнее время они стали часто останавливаться. Через двадцать лет службы – неудивительно. Он подумал, что пора уже сменить их на кварцевые. Чудесные часы, работающие на кварцевом генераторе, когда-то стоили как автомобиль, но теперь стремительно дешевели.

Он вышел со станции и зашагал по торговой улочке. Поразительно, но в столь позднее время некоторые магазинчики были еще открыты. Насколько можно было разглядеть с улицы, в них было довольно оживленно. Он слышал, что с постройкой новых кварталов в городе стало больше жителей, и количество посетителей в местных лавках выросло.

«Надо же – в нашей-то деревне, на такой махонькой улочке…» – удивленно думал Такаюки.

А с другой стороны, что плохого, если твои родные места снова оживились? Мало того! Он даже поймал себя на сожалении о том, что их магазин расположен не здесь.

Свернув с торговой улицы, он некоторое время шел по прямой, сразу попав в жилой район. С каждым его приездом сюда пейзаж немного менялся – один за другим строились новые дома. Поговаривали, что многие их жители ездили отсюда на работу аж в Токио. А ведь даже на экспрессе туда добираться часа два. «Я бы так не смог», – думал про себя Такаюки. Он сейчас снимал квартиру в Токио – небольшую, но с двумя спальнями, гостиной и кухней. Там они жили втроем с женой и почти десятилетним сыном.

1

И все-таки… Ездить, конечно, далековато, но, возможно, легче пойти на компромисс? В жизни не всегда все идет, как задумано. Может, стоило бы смириться с дальней дорогой на работу?

Миновав жилой квартал, он вышел на Т-образный перекресток. Свернул направо и зашагал по пологому холму вверх. Здесь он мог перемещаться даже с закрытыми глазами. Тело помнило все изгибы дороги – ведь он каждый день ходил по ней в школу.

Наконец справа показалось маленькое здание. Фонарь горит, но буквы на вывеске закоптились и плохо видны. Рольставни опущены.

Он остановился перед лавкой и снова взглянул на вывеску. «Тысяча мелочей Намия» – если подойти поближе, то можно разглядеть надпись, хоть и с трудом.

Между зданием и сараем – проход шириной примерно в метр. Такаюки вышел через него на задний двор. Когда он учился в начальной школе, ставил здесь велосипед.

Вот и черный ход. Возле двери прикреплен ящик. Когда-то им привозили молоко. Они отказались от него десять лет назад, вскоре после смерти матери. А ящик так и остался.

Рядом – кнопка. Раньше, если ее нажать, звенел звонок. Сейчас уже нет.

Такаюки потянул ручку двери. Как он и ожидал, она легко открылась. Всегда так.

Перед приступкой стоят привычные сандалии и старые кожаные туфли. Обе пары принадлежат одному человеку.

«Добрый вечер», – тихонько сказал он. Ответа нет. Не дожидаясь, он прошел внутрь. Снял обувь и поднялся на приступку. Сразу у входа – кухня. Дальше – комната в японском стиле, а за ней – лавка.

Одетый в рабочие штаны момохики и свитер, Юдзи сидел за столиком в комнате – на коленях, как положено, и совершенно неподвижно. Он повернул к Такаюки только голову. Очки сползли на кончик носа.

– Ты, что ли?

– Что значит – «что ли»? У тебя не заперто. Сколько можно говорить: закрывай двери!

– Да ладно. Если кто-то придет, я сразу услышу.

– Не услышал же. И голос мой не слышал, так?

– Слышал что-то, но задумался, отвечать не хотелось.

– Опять упрямишься?

Такаюки положил на столик маленький бумажный пакет, который принес с собой, и сел по-турецки.

– Держи, привез твоих любимых булочек от Кимуры.

– Ух ты! – Глаза Юдзи сверкнули. – Вот спасибо!

– Не за что.

Юдзи с кряхтеньем поднялся и взял пакет. Алтарь рядом с ним стоял открытым. Он положил булочки на подставку и, стоя, дважды позвонил в колокольчик, а потом снова сел на место. Он выглядел маленьким, похудел, но для своих почти восьмидесяти лет держался очень прямо.

– Ты ужинал?

– По дороге домой поел собы. У тебя переночую.

– Ясно. А Фумико предупредил?

– Конечно. Она тоже о тебе беспокоилась. Как ты?

– Все хорошо, спасибо вам. Необязательно было специально приезжать.

– К тебе сын приехал, а ты – «необязательно»!

– Я просто говорю, что не стоило беспокоиться. Да, кстати, я ванну принимал, вода осталась. Наверное, еще не остыла, так что можешь тоже искупаться, когда захочется.

Во время разговора Юдзи смотрел на столик. Там лежал листок, а рядом – конверт. Письмо было адресовано «В лавку Намия».

– Это что, сегодняшнее? – спросил Такаюки.

– Нет, пришло вчера ночью. Я только утром увидел.

– Так ведь ты должен был утром ответить на него!

Ответы на вопросы, которые люди присылали в лавку, на следующее утро должны были оказываться в ящике для молока – такое правило создал сам Юдзи. Поэтому он вставал в полшестого утра.

– Ничего, проситель тоже проявил внимание: сказал, что, раз сам написал ночью, можно с ответом задержаться на день.

– Тогда понятно.

«Странно все это», – думал Такаюки. Почему хозяин мелочной лавки должен решать проблемы других? Разумеется, он знал, как до этого дошло. Даже из журнала приезжали, брали интервью. После этого количество писем с вопросами увеличилось. Были серьезные вопросы, но большинство оказывались шуточками. Немало было и откровенно враждебных. Однажды за один вечер принесли тридцать с лишним писем. Все они явно были написаны одной рукой, и все были про какую-то ерунду. Но даже на них Юдзи попытался ответить. Разумеется, тогда Такаюки велел ему не заниматься глупостями.

– Это ведь явно чья-то шалость. Будет глупо отнестись к ним серьезно.

Но вразумить старого отца не удалось. Более того, он печально сказал:

– Ничего-то ты не понимаешь.

– И чего же я не понимаю? – обиженно спросил Такаюки, и Юдзи с невозмутимым видом объяснил:

– Не важно, угрожает мне человек или балуется, – если он написал в лавку Намия, его письмо, по сути, ничем не отличается от других, где люди делятся своими проблемами. У него где-то в сердце дыра, и оттуда льется что-то важное. Это легко доказать: эти шутники обязательно приходят заглянуть в ящик. А это значит, что каждому из них ужасно хочется узнать, какой ответ дал дедок из лавки Намия на его письмо. Сам подумай. Пусть даже это дурацкие вопросы, но ведь сколько надо стараться, чтобы придумать целых тридцать штук! Раз он затратил столько усилий, наверняка рассчитывает получить ответ. Поэтому я и пишу. Стараюсь, обдумываю. Нельзя игнорировать голос человеческого сердца.

Юдзи действительно исправно ответил на каждый вопрос из этих тридцати писем, сочиненных, как он думал, один и тем же человеком, и к утру положил их в ящик. И действительно, к тому времени, как он открыл магазин в восемь утра, письма забрали. После этого подобных шуток не было, а потом, как-то ночью, внутрь просунули бумажку с одной строчкой: «Извините. Спасибо». Почерк был поразительно похож на почерк автора тех тридцати писем. Такаюки никогда не забудет, какой гордостью светилось лицо отца, когда он показал сыну это послание.

Наверное, это и называется «найти смысл жизни». Когда десять лет назад мать Такаюки скончалась из-за болезни сердца, Юдзи совсем пал духом. Дети к тому времени уехали из дома. Пришло тяготящее почти семидесятилетнего старика одиночество, и он утратил волю к жизни.

У Такаюки была старшая сестра, Ёрико – её имя означало «надёжная», – разница между ними – два года. Но она жила с родителями мужа, и надеяться на нее не приходилось. Взять на себя заботу о Юдзи, если возникла бы такая необходимость, кроме Такаюки, было некому. А он ведь тоже только обзавелся семьей. Жили они в крохотной квартирке, предоставленной компанией, и взять к себе отца не могли.

Наверное, Юдзи понимал их обстоятельства. Теряя силы, он тем не менее вовсе не собирался закрывать лавку. Такаюки утешал себя тем, что отец держится.

Но однажды неожиданно позвонила Ёрико.

– Не могу поверить! Отец прямо ожил! Он выглядит даже лучше, чем когда мать была жива. Пожалуй, можно успокоиться. Пока, по крайней мере, все в порядке. Как-нибудь заскочи к нему – ох и удивишься!

Голос сестры, которая впервые за долгое время навестила отца, звенел радостью. А потом она возбужденно спросила:

– А знаешь, чего отец так оживился?

Такаюки ответил, что понятия не имеет, и она продолжила:

– Конечно, откуда бы. Я, когда услышала, еще больше поразилась.

Когда она наконец соизволила объяснить, в чем дело, выяснилось, что отец занялся чем-то вроде консультирования по личным вопросам.

Такаюки сначала не понял, о чем речь, только удивился: что еще за консультирование? И в следующие выходные приехал к отцу. Он увидел совершенно невероятную картину. У лавки собралась толпа. В основном это были дети, но попадались и взрослые. Они смотрели на стену, обклеенную листами бумаги, и смеялись.

Такаюки подошел поближе и взглянул поверх детских голов. На стене висели листки почтовой бумаги, а также вырванные из тетрадей. Иногда попадались и маленькие бумажки для заметок. Он всмотрелся. На одном было написано:

«Подскажите. Хочу получить высшую оценку за тест, но так, чтобы не учиться и не хитрить, не списывать. Что делать?»

Писал явно ребенок. Ответ был прикреплен ниже – Такаюки узнал знакомый почерк отца: «Попроси учителя, пусть подготовит тест про тебя. Ты про себя все знаешь, так что все ответы будут верными».

Что? Какие же это консультации? Остроумные шуточки.

Он почитал и другие вопросы, но все они были в том же духе: «Хочу, чтобы пришел Санта-Клаус, но в квартире нет дымохода, что делать?», «Если Земля станет планетой обезьян, где учиться обезьяньему языку?» и так далее. Однако на каждый вопрос Юдзи давал серьезный ответ. Кажется, ему это нравилось. Рядом стоял ящик со щелью для писем, на нем висел листок с надписью: «Ящик для вопросов. Задавайте любые. Лавка Намия».

– Ну, считай, что я так развлекаюсь. Повелся на подначки местных детишек, отступать было некуда, вот я и занялся этим. Как ни странно, всем понравилось, люди приходят издалека, чтобы прочитать мои ответы. Не знаю, что уж им так приглянулось. Вот только эти чертенята стали такие сложные вопросы задавать, что иногда я часами ломаю голову. Очень это все непросто.

Юдзи виновато улыбался, но лицо его светилось энергией. Он выглядел совсем не так, как после смерти жены. Сестра не соврала.

Эти советы, которые стали для Юдзи смыслом жизни, сначала были больше забавой, но постепенно стали появляться и серьезные запросы. Такие письма уже не стоило вывешивать на всеобщее обозрение, и система изменилась: Юдзи стал использовать щель для писем в рольставнях и ящик для молока. Правда, забавные вопросы он все так же вывешивал на стене.

Юдзи снова сел на колени перед столиком и скрестил руки на груди. Бумага лежала перед ним, но за ручку он явно не собирался браться. Нижняя губа чуть оттопырена, брови нахмурены.

– Я смотрю, ты глубоко задумался, – сказал Такаюки. – Сложный вопрос?

Юдзи не спеша кивнул:

– Женщина пишет. Не понимаю я в этом ничего.

Оказалось, любовная проблема. Сам Юдзи женился по сговору, и до свадьбы жених и невеста друг друга почти не знали. Такаюки считал крайне странным просить совета по любовным вопросам у человека, выросшего в ту эпоху.

– Ну и напиши, что в голову придет.

– Что ты такое говоришь? Разве так можно? – голос Юдзи зазвучал рассерженно.

Такаюки пожал плечами и встал.

– Пиво есть? Я возьму бутылочку?

Юдзи не ответил, и Такаюки не стал дожидаться разрешения. Открыл холодильник – старый, двухдверный: пару лет назад сестра купила себе новый, а этот отдала отцу. До того они пользовались однодверным, который приобрели еще в 1960 году, когда Такаюки учился в институте.

В холодильнике охлаждались две бутылки. Юдзи любил выпить, и пиво у него не переводилось. На сладкое он когда-то и не смотрел. А булочки от Кимуры полюбил, когда ему уже перевалило за шестьдесят.

Такаюки вынул одну бутылку и открыл ее. Затем взял из шкафа два стакана и поставил их на столик.

– Будешь?

– Пока нет.

– Серьезно? На тебя непохоже.

– Я не пью, пока не закончу ответ. Говорил же.

Такаюки, хмыкнув, кивнул и налил себе.

Юдзи задумчиво посмотрел на него.

– У отца есть жена и ребенок, – внезапно произнес он.

Такаюки раскрыл рот.

– Ты о чем?

Юдзи поднял со стола лежавший там конверт.

– О совете. Пишет женщина, говорит, что у отца есть жена и ребенок.

Теперь он сообразил. Пригубив пиво, поставил стакан на стол.

– А что удивительного? У моего папаши, знаешь ли, тоже были жена и дети. Жена умерла, а дети живы. Вот я, например.

Юдзи нахмурился и раздраженно покачал головой.

– Я не о себе. И не в том смысле. Отец – это не ее отец, а отец ребенка.

– Ребенка? Какого?

Юдзи нетерпеливо махнул рукой:

– Ну ее же ребенка. Которого она носит.

Такаюки сначала удивился, а потом сообразил:

– А-а, понятно. Она беременна, а ее партнер женат, и у него ребенок.

– Именно. Я же тебе и говорю.

– Непонятно говоришь. Если ты сказал «отец», любой решит, что это отец автора письма.

– Это поспешный вывод.

– Думаешь?

Такаюки помотал головой и протянул руку за стаканом.

– Ну и что скажешь? – спросил Юдзи.

– О чем?

– А я о чем тебя спрашиваю? У ее мужчины есть семья. Она носит его ребенка. Что ей делать?

Наконец-то проблема прояснилась. Такаюки отпил пива и выдохнул.

– Нынешние молодые женщины такие изменчивые. И глупые. Что хорошего может выйти из связи с женатым? О чем она думала?

Юдзи состроил кислую мину и хлопнул по столу.

– Лекций я не просил. Говори, что ей делать.

– Ясно, что. Придется избавляться от ребенка. А какие еще варианты?

Юдзи хмыкнул и почесал за ухом.

– Зря я к тебе обратился.

– Почему? Ты в каком смысле?

Юдзи скривил губы и похлопал по конверту.

– «Придется избавляться», «какие варианты» – и ты туда же. Она уж наверняка обо всем подумала. Неужели ты не понимаешь, что это ее и заботит?

Получив такой резкий ответ, Такаюки замолчал. Конечно, отец прав.

– Ты пойми, – продолжил Юдзи, – она осознает всю сложность выбора. Она не надеется, что отец ребенка возьмет на себя ответственность, и, по здравом размышлении, понимает, что ей одной будет очень сложно его растить. Но при этом она хочет родить, и ей даже помыслить тяжело, чтобы от него избавиться. Понимаешь, почему?

– Хм… нет, не понимаю. А ты?

– Я читал письмо. Она пишет, что это ее последний шанс.

– В смысле – последний?

– В том смысле, что если она упустит его, то больше у нее не будет возможности родить ребенка. Она уже один раз была замужем, но никак не могла зачать, ходила по врачам, и ей сказали, что у нее так устроен организм. Даже велели оставить надежду забеременеть. Поэтому и брак распался, похоже.

– Бесплодие…

– В общем, это для нее действительно последний шанс. Теперь даже ты не сможешь сказать, что она должна избавиться от ребенка.

Такаюки допил пиво и потянулся за бутылкой.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, но мне все-таки кажется, что ей не стоит рожать. Ребенка жалко. Ей будет тяжело.

– Она это все понимает.

– И что с того, что понимает? – Такаюки наполнил стакан и поднял голову. – Раз так, это уже не совет. Она явно решила рожать. Не важно, что ты ответишь.

Юдзи кивнул:

– Да, возможно.

– Возможно?

– Я уже столько лет читаю эти письма и кое-что понял. Часто тот, кто спрашивает, уже знает ответ. Он просто хочет удостовериться, что этот ответ верный. Некоторые, прочитав мой ответ, снова пишут письмо. Наверное, потому, что он отличается от того, которого они ждали.

Такаюки выпил пиво и состроил гримасу.

– И ты все эти годы ломаешь себе голову?

– Я помогаю людям. Вопросы сложные, но именно поэтому ими хочется заниматься.

– Какой ты чудак! Ведь если так, можно не задумываться. Раз она собралась рожать, напиши ей просто – мол, молодец, желаю родить здоровенького малыша.

Юдзи посмотрел на сына, поджал губы и медленно покачал головой.

– Ты действительно ничего не понимаешь. Письмо и правда кричит о желании родить. Однако важно то, что желание и намерение – это разные вещи. Страстно желая родить ребенка, головой она понимает, что не может его оставить – поэтому и письмо прислала, желая укрепиться в своем решении. И если в таком случае я ей напишу: «Рожайте!», эффект будет обратным. Она станет еще больше мучиться.

– Я бы написал: поступай как хочешь.

– Не волнуйся, я от тебя ответа для нее не требую. Надо ведь понять ее психологию.

Юдзи снова скрестил руки на груди.

Такаюки понимал, что это не его дело. Но до чего же сложные задачи приходится решать папе. И кажется, это приносит ему наслаждение. Однако пора было поменять тему – ведь сегодня он приехал не только для того, чтобы навестить пожилого отца.

– Можно тебя отвлечь? Хотел с тобой кое о чем поговорить.

– О чем? Видишь же – я занят.

– Это недолго. И потом, что значит занят? Ты просто думаешь. Если переключишься, может, возникнет хорошая идея.

Юдзи, видимо, согласился с этим – недовольно посмотрел на сына.

– Что там у тебя?

Такаюки выпрямился.

– Сестра сказала. В лавке все плохо, да?

Лицо отца тут же исказилось.

– Ох уж эта Ёрико. Вечно болтает, что не надо.

– Беспокоится, вот и позвонила мне. Она ведь твоя дочь, что тут странного?

Ёрико раньше работала налоговым консультантом, поэтому, пользуясь своим опытом, заполняла декларации для «Тысячи мелочей». Но на днях, закончив подготовку документов за этот год, она позвонила брату.

– С лавкой беда. Там не просто убыток, там всем убыткам убыток! Не важно, кто будет составлять декларацию. Я думала подать заявление на налоговые вычеты, но с такими убытками можно вообще ничего не платить, даже если просто честно всё заполнить и не искать никаких лазеек.

Такаюки переспросил, действительно ли все так плохо, и услышал в ответ:

– Если папа сам понесет декларацию, думаю, ему предложат подать заявление на получение пособия по бедности.

Такаюки посмотрел на отца.

– Может, стоит закрыть лавку? Все равно ведь все сейчас ходят в магазины у станции. До того как ее построили, рядом с тобой была автобусная остановка, местные закупались здесь, но теперь никто так не делает. Может, бросить все?

Юдзи устало потер подбородок.

– Закрою я магазин – и что тогда буду делать?

Такаюки сделал вдох и выпалил:

– Переезжай ко мне.

Юдзи шевельнул бровями:

– Что?!

Такаюки обвел взглядом комнату. В глаза бросились трещины в стене.

– Если перестанешь заниматься торговлей, совершенно необязательно жить в таком неудобном месте. Перебирайся к нам. Фумико согласна.

Юдзи фыркнул:

– В той тесной комнатушке?

– Нет. Честно говоря, мы собираемся переезжать. Дом хотим купить.

Глаза отца за очками расширились.

– Ты?! Дом?!

– А что тут такого? Мне скоро сорок, между прочим. Мы сейчас подыскиваем место. Вот и заговорили о тебе.

Юдзи отвернулся и махнул рукой:

– Обо мне можете не беспокоиться.

– Почему это?

– Я как-нибудь сам справлюсь. Не хочу быть вам обузой.

– Ну о чем ты говоришь? Как ты справишься? Дохода почти нет, на что ты жить собираешься?

– Не нужно мне от вас ничего. Сказал же – справлюсь как-нибудь.

– Как-нибудь – это как?

– Отстань! – Юдзи повысил голос. – Ты завтра отсюда на работу поедешь? Значит, надо будет рано вставать. Хватит бухтеть, принимай ванну и ложись. Я занят, у меня еще дела.

– Дела – это ты про письмо?

Такаюки устало посмотрел на отца. Тот молча разглядывал листок и, похоже, отвечать не собирался.

Такаюки встал.

– Приму ванну.

Но и на это ответа он не получил.

Ванная комната в доме Намия была маленькая. Скрючившись в старой чаше из нержавеющей стали, Такаюки смотрел в окно. Рядом с домом росла большая сосна, ее ветки почти касались стекла. Знакомая с детства картина.

Скорее всего, Юдзи жалеет не о лавке, а о консультациях. Разумеется, если он закроет магазин и уедет отсюда, никто не будет обращаться к нему со своими проблемами. А для него это развлечение: размышлять, давать советы.

Наверное, жестоко будет вот так сразу отобрать у отца его маленькую радость.

На следующее утро Такаюки встал в шесть. Пригодился будильник с пружинным заводом, которым он пользовался с детства. Переодеваясь в комнате на втором этаже, он услышал под окном какой-то звук. Тихонько приоткрыл окно и посмотрел вниз: кто-то уходил от ящика с молоком. Девушка с длинными волосами в белой одежде. Лица он не увидел.

Такаюки вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Юдзи уже встал и кипятил воду в кастрюле.

– Доброе утро.

– Привет. Проснулся? – Юдзи взглянул на настенные часы. – Завтракать будешь?

– Нет. Уже надо идти. Лучше скажи, как вчерашнее письмо?

Рука Юдзи со щепоткой хлопьев из копченого тунца замерла. Он с кислым выражением лица посмотрел на сына.

– Написал. Полночи просидел.

– И что написал?

– Не могу сказать.

– Почему?

– Ясно же – такое правило. Конфиденциальная информация.

Такаюки хмыкнул и почесал голову. Не ожидал, что Юдзи знает такие слова.

– Там какая-то женщина открывала ящик.

– Что? Ты что, смотрел? – Юдзи посуровел.

– Случайно увидел. Чуть-чуть, со второго этажа.

– Надеюсь, она тебя не заметила?

– Думаю, нет.

– Думаешь?

– Да не заметила. Я и сам-то только краешком глаза ее видел.

Юдзи выпятил губу и покачал головой:

– Нельзя подсматривать за теми, кто просит совета. Это тоже правило. Если человек подумает, что его видели, он больше не придет.

– Говорю же – я не подсматривал, она случайно попалась мне на глаза.

– Вот ведь. Сто лет ни слуху ни духу, а тут приехал – и ничего хорошего от тебя, – бурчал Юдзи, засыпая хлопья в кипяток.

Такаюки тихонько извинился и отправился в туалет. Потом умылся, почистил зубы и собрался. Юдзи на кухне жарил яйца. Он давно справлялся один, привык обходиться без помощи.

– Пока тебе не обязательно жить с нами, – сказал Такаюки отцу в спину.

Юдзи молчал. Видимо, не считал нужным отвечать.

– Ладно. Я поехал.

Юдзи неразборчиво угукнул, не поворачиваясь.

Такаюки вышел через задний ход. Заглянул в ящик для молока – внутри было пусто.

Ему было все-таки чуть-чуть – нет, ужасно интересно, что написал отец.

2

Офис Такаюки находился в Синдзюку, на пятом этаже здания, откуда была видна улица Ясукуни-дори. Их фирма занималась продажей и предоставлением в лизинг офисной техники, большинство его клиентов составляли средние и мелкие предприниматели. Молодой начальник с энтузиазмом утверждал, что наступает эпоха микрокомпов – сокращенно от «микрокомпьютер»[1], – и говорил о том, что скоро у каждого на рабочем месте будет своя машина. Такаюки – абсолютный гуманитарий – не мог взять в толк, зачем ему может понадобиться компьютер, но начальник обещал, что возможностей его использовать будет предостаточно.

– Поэтому вы должны учиться этому уже сейчас, – часто повторял он.

Из компании Ёрико позвонили, когда Такаюки читал книгу «Введение в микрокомпьютеры». Он совершенно не понимал, что там написано, и как раз собирался бросить чтение.

– Прости, что звоню на работу, – виновато сказала сестра.

– Да ладно. Что случилось? Опять отец? – Другие причины для ее звонка ему в голову не приходили.

Разумеется, сестра подтвердила его предположение.

– Я вчера ездила к нему – он не стал открывать магазин. Ничего тебе не говорил?

– Что? Нет, ничего не говорил. А что случилось?

– Я его спросила, а он – ничего особенного. Мол, я же не всегда открываюсь.

– Что ж, наверное, так и есть.

– Нет, не так. Я на обратном пути отловила кого-то из местных и поинтересовалась, как дела в лавке, а мне сказали, что она уже неделю как закрыта.

Такаюки нахмурился.

– Это странно.

– А я что говорю! И выглядел отец не очень. Мне показалось, он сильно похудел.

– Если бы он заболел, сказал бы нам.

– Надеюсь, что сказал бы…

Да уж, тут разволнуешься. Сейчас для Юдзи главным смыслом его жизни стали советы людям. Но для этого лавка должна работать.

Такаюки ездил убеждать отца закрыть магазин в позапрошлом году. Тогда нельзя было и подумать, что Юдзи не откроет лавку, если только не болен.

– Понял. Сегодня заеду к нему.

– Извини, что заставляю. Загляни к нему, пожалуйста. Может быть, он тебе расскажет, что случилось.

Такаюки, подумав про себя, что совершенно в этом не уверен, пообещал поговорить с Юдзи и повесил трубку.

После окончания рабочего дня он сразу отправился к отцу, по дороге остановившись у телефона-автомата, чтобы позвонить жене. Когда он рассказал ей, в чем дело, она заволновалась.

С отцом они не виделись с Нового года. Они приезжали к нему вместе с Фумико и сыном. Тогда Юдзи был вполне здоров, но с тех пор минуло полгода. Что же за это время произошло?

В лавку он приехал в начале десятого. Остановившись перед магазином, оглядел его. Опущенные рольставни удивления не вызвали, но ему показалось, что магазин лишился жизненной энергии.

Он обошел здание и подергал ручку. Как ни странно, дверь оказалась закрыта. Такаюки вытащил свой ключ – уж сколько лет он им не пользовался.

Открыв дверь, он вошел внутрь. Свет на кухне не горел. Он поднялся и прошел в комнату. Юдзи лежал на футоне. Видимо, услышав звук, он заворочался и повернул голову.

– Ты чего это?

– Того самого. Сестрица волнуется, звонила. Ты, говорят, лавку не открываешь? Причем уже целую неделю.

– Опять Ёрико. Постоянно лезет не в свое дело.

– Что значит – не в свое дело? Что случилось? Ты заболел?

– Ничего страшного.

Значит, действительно плохо себя чувствует.

– Что болит?

– Говорю же – ничего страшного. Ничего нигде не болит и не давит.

– Так в чем же дело? Почему лавка закрыта? Рассказывай.

Юдзи замолчал. «Опять храбрится», – подумал Такаюки. Но, вглядевшись в лицо отца, ахнул. У того между бровями собрались морщины, губы плотно сжались в линию. Выражение лица говорило о серьезной боли.

– Отец, что случилось?

– Такаюки… – заговорил Юдзи. – Комната есть?

– Ты о чем?

– О твоем доме. В Токио.

Такаюки кивнул. В прошлом году они купили дом в Митаке. Дом был не новый, но перед тем, как въехать, они сделали ремонт. Юдзи тоже приезжал посмотреть.

– Лишних ведь нет, так?

Теперь он понял, о чем говорит отец. В голову пришла неприятная мысль.

– Есть. Мы приготовили для тебя комнату. Японскую, с татами, на первом этаже. Я тебе показывал, когда ты приезжал в прошлый раз. Не очень просторная, зато солнечная.

Юдзи вздохнул и почесал лоб.

– А что Фумико-сан? Правда не против? Только заполучила собственный дом, только начали жить без посторонних, своей семьей, а тут какой-то дед на голову свалится – недовольна, наверное?

– Насчет этого не волнуйся. Мы дом выбирали с учетом такой возможности.

– Правда?

– Решил приехать? Мы тебя ждем в любой момент.

Юдзи с серьезным лицом ответил:

– Ладно. Тогда рассчитываю на вашу помощь.

Такаюки почувствовал, как в груди что-то сжимается. Вот и пришел этот день. Однако он постарался, чтобы на его лице ничего не отразилось.

– Не стесняйся. А все-таки что случилось? Раньше ты говорил, что собираешься продолжать работу. Серьезно заболел?

– Не в этом дело. Не выдумывай. Как бы сказать-то…

Юдзи немного помолчал, а потом продолжил:

– В общем, пришло время.

Такаюки кивнул. Сказал:

– Ясно.

А что тут еще скажешь.

Юдзи покинул лавку через неделю. Они не стали обращаться к перевозчикам, организовали переезд сами. Для начала забрали только самое необходимое, остальное закрыли в магазине, потому что пока не решили, как быть со зданием. Продать – да кому оно нужно? Пока договорились оставить все как есть.

Когда они ехали домой во взятом напрокат грузовике, по радио играли «Элли, моя любовь» Southern All Stars. Песня вышла в марте и сразу стала хитом.

Его жена, Фумико, и их сын вышли встречать нового жильца. Конечно, Такаюки понимал: ладно мальчик, но Фумико в глубине души не очень рада новым обязанностям. Однако она была достаточно умна и добра, чтобы не говорить этого вслух. Поэтому он и женился на ней.

Юдзи, кажется, тоже понравилась новая жизнь. Он читал книги или смотрел телевизор в своей комнате, иногда выходил прогуляться. Похоже, больше всего его радовала возможность видеть внука каждый день.

Однако эти приятные дни скоро закончились.

Вскоре после переезда Юдзи попал в больницу. Ночью ему стало плохо, вызывали скорую. Он жаловался на боль в животе. Такое случилось впервые, поэтому Такаюки растерялся.

На следующее утро врач сообщил, что нужно подробное обследование, но похоже на рак печени.

– Причем, видимо, в последней стадии, – хладнокровно сказал медик в очках.

Такаюки понял, что спасти отца нельзя. Врач, не меняя тона, подтвердил, что лучше смотреть на ситуацию именно так. То есть смысла в операции не было.

Юдзи, конечно, при этом разговоре не присутствовал. Они разговаривали, когда он еще не отошел от наркоза.

Решили больному истинную причину болезни не называть, а выдумать что-то убедительное.

Ёрико, узнав о случившемся, разрыдалась. Стала винить себя – мол, надо было давно отвезти отца в больницу. Такаюки тоже стало стыдно: ведь они знали, что старик не очень хорошо себя чувствует, но что болезнь настолько серьезна, им даже в голову не приходило.

Началась борьба с недугом. К счастью, если можно так сказать, боли отца почти не мучили. Тяжело было видеть при каждом следующем посещении, как он все больше и больше худеет, но выглядел Юдзи бодро.

Так прошел месяц. Как-то Такаюки зашел к отцу в больницу по дороге домой с работы и удивился, увидев, что тот встал с постели и смотрит в окно. Палата была на двоих, но вторая постель сейчас пустовала.

– Отлично выглядишь, – обратился к отцу Такаюки.

Юдзи посмотрел на сына и вдруг фыркнул.

– По сравнению с обычным ужасным видом, да? Что ж, бывают и неплохие дни.

– Вот и хорошо, что неплохие. Держи свои булочки. – Такаюки поставил на полочку бумажный пакет.

Юдзи, взглянув на пакет, снова перевел взгляд на сына.

– Хотел тебя кое о чем попросить.

– О чем же?

Юдзи буркнул что-то себе под нос и опустил глаза. Слов, прозвучавших следом, Такаюки никак не ожидал услышать.

Отец сказал, что хочет вернуться в лавку.

– Что значит – вернуться?! Хочешь опять вести торговлю? В таком состоянии?

Юдзи помотал головой:

– Товара почти нет, какой смысл открываться? Я не об этом. Просто хочу вернуться туда.

– Зачем?

Юдзи замолчал, как будто решал, стоит говорить или нет.

– Подумай хорошенько. В таком состоянии ты не сможешь жить один. Кто-то должен за тобой присматривать. Сам же понимаешь, что это непросто устроить.

Юдзи нахмурился и мотнул головой:

– Никто мне не нужен. Сам справлюсь.

– Еще чего! Разве можно оставлять больного человека одного? Не говори глупостей!

Юдзи пристально посмотрел на сына, будто пытаясь что-то сказать глазами.

– Хотя бы на одну ночь.

– На одну ночь?

– Да, на одну ночь. Я хочу, чтобы вы оставили меня там одного на ночь.

– Что ты придумал?! Что это значит?

– Бесполезно объяснять. Ты вряд ли поймешь. Да и никто не поймет. Ты решишь, что это глупости, и не согласишься.

– А ты попробуй, вдруг получится.

– Нет. – Отец опять покачал головой. – Не выйдет. Ты не поверишь.

– Во что не поверю?!

Юдзи не ответил, но настойчиво продолжал:

– Слушай, Такаюки. Тебе врач должен был сказать, что меня можно выписывать в любой момент. Что меня уже не вылечить и что надо позволить мне делать, что я хочу.

Теперь настала очередь Такаюки замолчать. Все так и было. Ему объявили, что сделать больше ничего нельзя и что отец может умереть в любой момент.

– Прошу, Такаюки. Вот, смотри! – И Юдзи молитвенно сложил руки перед собой.

Сын сморщился.

– Прекрати.

– У меня нет времени. Пожалуйста, ничего не говори, ничего не спрашивай, просто позволь мне сделать то, что я хочу.

Слова старого отца упали тяжелым грузом на сердце Такаюки. Он совершенно ничего не понял, но почувствовал, что не может не исполнить желание Юдзи. Вздохнув, он спросил:

– Когда ты хочешь поехать?

– Лучше бы поскорее. Сегодня сможешь?

– Сегодня? – От неожиданности он вытаращил глаза. – С чего такая срочность?

– Я же говорю: у меня нет времени.

– Но надо всем объяснить…

– Не надо. Ёрико и остальным не говори. Врачам скажи, что ненадолго увез меня домой. Я хочу поехать прямо отсюда.

– Отец, что стряслось? Расскажи, в чем дело.

Юдзи отвернулся.

– Если я тебе расскажу, ты откажешься.

– Не откажусь. Обещаю. В лавку я тебя отвезу. Только расскажи.

Юдзи медленно повернулся к сыну.

– Правда? Поверишь мне?

– Правда. Поверю. Обещаю как мужчина мужчине.

Юдзи кивнул:

– Хорошо. Тогда расскажу.

3

Юдзи сидел на пассажирском сиденье и почти всю дорогу молчал. Хотя вроде и не спал. Часа через три после того, как они уехали из больницы, он стал с удовольствием смотреть в окно, глядя, как приближаются знакомые места.

О том, что он на ночь заберет отца из больницы, Такаюки сообщил только жене, Фумико. Везти больного на поезде было нельзя, пришлось взять машину. Кроме того, велика была вероятность, что сегодня он домой не вернется.

Впереди показалась лавка. Такаюки аккуратно остановил перед магазином свою «Хонду-Цивик», купленную только в прошлом году. Поставив машину на ручной тормоз, он взглянул на часы. Двенадцатый час ночи.

– Приехали.

Он выключил двигатель и начал вставать, но Юдзи протянул руку и положил сыну на бедро, удерживая его на сиденье.

– Дальше не надо. Езжай домой.

– Но я…

– Я же сказал несколько раз. Справлюсь один. Не хочу, чтобы рядом кто-то был.

Такаюки опустил глаза. Он понимал чувства отца. При условии, конечно, что поверил в его невероятную историю.

– Прости, – сказал Юдзи. – Ты меня привез сюда, а я опять капризничаю.

– Да нет, как хочешь. – Такаюки почесал под носом. – Тогда я приеду утром, посмотрю, как ты тут. Как-нибудь переночую.

– В машине собираешься спать? Так не пойдет. Это очень неполезно.

Такаюки прищелкнул языком.

– Кто бы говорил! Сам-то тяжелобольной! Ты встань на мое место: разве я могу поехать домой, оставив больного отца в доме-развалюхе? Все равно ведь утром должен буду вернуться, проверить тебя. Мне проще в машине поспать.

Юдзи скривил губы, и морщины на его лице стали глубже.

– Прости.

– Ты правда справишься один? Не хочу утром найти твое тело в темной комнате.

– Справлюсь я! К тому же я электричество не отключал, так что темной комната не будет.

Юдзи открыл дверцу и поставил ноги на землю. Его движения выглядели очень неуверенными.

– Ах, да. – Он обернулся. – Чуть не забыл важную вещь. Я ведь должен передать тебе кое-что.

Он протянул сыну конверт.

– Это еще что такое?

– Вообще-то я думал, что это будет мое завещание. Но я тебе все уже рассказал без утайки. Так что могу и сейчас отдать. Может, оно и к лучшему. Прочитай после того, как я зайду в дом. И поклянись, что, когда прочитаешь, сделаешь так, как я прошу. Иначе все будет бессмысленно.

Такаюки взял конверт. На нем ничего не было написано, но внутри явно лежало письмо.

– Что ж, я на тебя рассчитываю.

Юдзи вылез из машины и зашагал к лавке, опираясь на трость, которую взял в больнице.

Такаюки ничего не сказал – не мог придумать, какие слова тут нужны. Юдзи, ни разу не оглянувшись на сына, исчез в проходе между домом и сараем.

Некоторое время Такаюки задумчиво сидел в машине. Затем вдруг очнулся и заглянул в конверт. Там действительно лежало письмо. И содержание его было очень странным.

«Дорогой Такаюки.

Когда ты будешь это читать, меня, наверное, уже не будет на свете. Это грустно, но ничего не поделаешь. К тому же у меня уже не будет сердца, чтобы грустить.

Это письмо я оставил тебе по одной простой причине: у меня есть просьба. Что бы ни случилось, ты должен ее исполнить.

Просьба простая: сделай объявление. Когда настанет время тридцать третьей поминальной службы, ты должен будешь каким-то образом объявить об этом людям. Содержание должно быть следующим:

“Такого-то числа такого-то месяца (здесь, естественно, должен быть день моей смерти) с 00:00 часов и до рассвета возобновляет работу консультация в лавке Намия. Я прошу всех, кто когда-то обращался за советом и получил ответ: расскажите, пригодился ли этот совет вам в жизни. Буду рад откровенным признаниям. Как и прежде, пожалуйста, положите свое письмо в щель для писем на рольставнях. Не откажите в просьбе”.

Тебе это наверняка покажется странным и непонятным. Но для меня это очень важно. Скорее всего, ты сочтешь мою просьбу глупой, но все-таки выполни ее.

Отец».

Дважды перечитав письмо, Такаюки усмехнулся.

Интересно, что бы он сделал с таким странным завещанием, если бы отец ничего ему не объяснил? Впрочем, ясно как день: проигнорировал бы. Решил бы, что отец перед смертью спятил, и на этом бы все закончилось. Даже если бы задумался над просьбой в первый момент, наверняка бы сразу забыл о ней. Пусть не сразу, но за тридцать лет у него в памяти точно бы ничего не осталось.

Однако сейчас ему не хотелось игнорировать просьбу – он ведь выслушал странный рассказ отца. Опять же, это серьезно беспокоило старика.

Перед тем как начать свой рассказ, Юдзи сунул ему газетную вырезку:

– На вот, прочитай.

Это была статья трехмесячной давности. В ней говорилось о смерти женщины из соседнего городка. Многие видели, как легковая машина упала с причала в море. Вызвали полицию и пожарных, но женщина, сидевшая за рулем, уже погибла. Однако годовалого младенца, который тоже был в машине, видимо, выбросило наружу, его выловили из воды, и он чудом остался жив. Водительницу звали Мидори Кавабэ, ей было 29 лет, незамужняя. Машину она одолжила у друзей, сказав, что нужно отвезти ребенка в больницу. По рассказам соседей, на работу ее не брали, и жить ей было тяжело. Ее даже собирались в конце месяца выселить из квартиры за неуплату. На месте происшествия не обнаружили тормозного следа, поэтому полиция пришла к выводу, что случившееся, вполне вероятно, было самоубийством – так завершался текст.

Такаюки спросил, при чем тут эта статья. И тогда Юдзи, сморщившись, как от сильной боли, проронил:

– Это та самая. Помнишь, которая просила совета: она была беременна, а у отца ребенка была другая семья. Уверен, это она. Соседний городок, ребенку годик – все сходится.

Такаюки усомнился. Решил, что это просто совпадение.

Но Юдзи покачал головой:

– Она тогда использовала вымышленное имя. Подписалась по-английски: Грин Ривер – «зеленая река». Мидори Кавабэ тоже означает «зеленая река». Думаешь, совпадение? Мне вот так не кажется.

Такаюки не нашелся что ответить. Действительно, слишком много совпадений.

– А еще, – продолжал Юдзи, – главная проблема не в том, та эта женщина или нет. Важно то, действительно ли мое суждение тогда было верным. И не только тогда. Мне важно, как повлияли мои бесчисленные ответы на жизнь тех, кто о них просил. Я каждый раз тщательно обдумывал то, что писал. И могу твердо заявить, что ни разу не подошел к делу спустя рукава. Но я все равно не знаю, оказались ли мои советы им полезны. Может быть, кто-то послушался моих слов и был ужасно несчастлив. Эта мысль пришла мне в голову, и с тех пор нет мне покоя. Я больше не мог спокойно принимать вопросы. Поэтому и закрыл лавку.

Теперь Такаюки понял, в чем дело. Для него было загадкой, почему Юдзи, который упрямо отказывался завершить дела, внезапно передумал.

– И с тех пор, как я навязался твоей семье, эта мысль не выходила у меня из головы. Как подумаю, что мой ответ мог перевернуть с ног на голову чью-то жизнь, – и всю ночь заснуть не могу. Когда болезнь навалилась, я решил, что это небесная кара.

– Это уж ты слишком, – заявил Такаюки. – Каким бы ни был ответ, окончательное решение человек принимал сам. Даже если допустить, что кому-то это принесло несчастье, ты не должен винить в этом себя.

Юдзи эта мысль не успокаивала. День ото дня он продолжал думать об этом, лежа на больничной койке. А потом вдруг начал видеть один и тот же странный сон. И снилось ему не что иное, как его лавка «Тысяча мелочей».

– Снится мне ночь. Кто-то просовывает письма в щель. Я откуда-то на это смотрю. Непонятно откуда. То ли с неба, то ли просто где-то рядом стою. В общем, вижу их. К тому же все это происходит в будущем, на несколько десятков лет позже. Сам не понимаю, почему я так решил, но знаю, что это так.

Юдзи видел этот сон каждую ночь и наконец понял: это не просто так. Это предвидение будущего.

– Письма в щель просовывают люди, которые когда-то уже просили у меня совета и получили мой ответ. Они рассказывают мне, как в результате изменилась их жизнь. И я хочу съездить в лавку и забрать эти письма. Звучит странно, но мне так кажется. Поэтому я обязательно хочу туда съездить.

Голос отца звучал твердо. Не похоже было, что это сумасбродная идея.

С другой стороны, поверить в такое было невозможно. Но Такаюки обещал, что поверит. Он должен был выполнить желание отца.

4

Когда он открыл глаза в тесном салоне «Хонды-Цивик», вокруг было еще темно. Он включил свет и посмотрел на часы. Почти пять утра.

Машина стояла на парковке у детской площадки. Он поднял опущенную спинку сиденья, покрутил шеей, разминаясь, и вылез наружу.

Зашел в общественный туалет, справил нужду, умылся. Ребенком он часто ходил на эту площадку. Он обошел ее всю и удивился, насколько она оказалась маленькой. И как они ухитрялись здесь играть в бейсбол?

Он вернулся в машину, запустил двигатель, включил фары и не спеша тронулся вперед. Отсюда до дома было несколько сотен метров.

Небо чуть посветлело. Когда он подъехал к лавке, буквы на вывеске уже можно было прочитать.

Такаюки вышел из машины и обошел магазин. Дверь черного хода была плотно закрыта и заперта на ключ. У него был свой, но он решил постучать.

Ждать пришлось почти минуту, затем изнутри послышался негромкий звук. Скрежет ключа в замочной скважине. Дверь открылась, и выглянул Юдзи. Лицо его выглядело умиротворенным.

– Я подумал, что уже пора, – вопросительно сказал Такаюки. Голос звучал хрипло.

– Да. Входи.

Такаюки зашел и закрыл за собой скрипучую дверь. В этот миг он почувствовал, что воздух внутри словно изменился. Как будто они оказались отрезаны от внешнего мира.

Он снял обувь и поднялся на приступку. Дом стоял заброшенным уже несколько месяцев, однако комната выглядела вполне прилично. Даже пыли было не так много, как он ожидал.

– Неожиданно чисто, мы ведь даже не провет… – начал он, но тут же осекся, увидев стол на кухне.

На нем были разложены конверты. Несколько десятков. Все аккуратные, и на всех написано: «В лавку Намия».

– Это что, вчера пришло?!

Юдзи кивнул и опустился на стул. Обвел конверты глазами и поднял взгляд на сына.

– Все, как я и думал. Стоило мне сесть к столу, письма одно за другим посыпались из щели. Как будто ждали моего возвращения.

Такаюки помотал головой.

– Но когда ты зашел в лавку, я некоторое время ждал снаружи. Смотрел на магазин – никто не подходил близко. Да и на улице не было ни души.

– Да? А письма все-таки появились. – Юдзи слегка развел руками. – Это ответы из будущего.

Такаюки подвинул себе стул и сел напротив Юдзи.

– Невероятно…

– Разве ты не поверил моим словам?

– Поверил, конечно…

Юдзи улыбнулся:

– Но в глубине души думал, что такого не может быть. Ну и что теперь скажешь? Или, может, заявишь, что я их сам написал?

– Не заявлю. Вряд ли у тебя было столько времени.

– Даже просто найти столько конвертов и бумаги для писем было бы сложно. На всякий случай сразу скажу: у меня в магазине таких нет.

– Сам вижу. Я таких нигде не встречал.

Такаюки не знал, что и думать. Будто в сказку попал. Ему даже пришла в голову мысль, что все подстроено, и их просто водят за нос. Но зачем кому-то это нужно? Что хорошего в том, чтобы обмануть старика, который стоит на пороге смерти?

Письма из будущего… Наверное, стоит поверить, что произошло чудо. Но, если это правда, что же получается? Он прислушался к себе: чувствует ли возбуждение? Пожалуй, нет. Он несколько озадачен, но на удивление спокоен.

– И как? Ты все прочел?

Юдзи кивнул и взял одно из писем в руки, вынул из него листок и протянул сыну.

– Вот, посмотри.

– А можно?

– Думаю, можно.

Такаюки взял письмо и развернул его. И тут же ахнул, потому что письмо было написано не от руки. На белом листке были отпечатаны буквы. Когда он сказал об этом вслух, Юдзи кивнул:

– Больше половины писем такие же. Похоже, в будущем у каждого есть машинка, которая может печатать текст.

Один этот факт уже подтверждал, что письма пришли из будущего. Такаюки глубоко вздохнул и пробежал глазами по строчкам.

«В лавку Намия.

Неужели вы действительно открываетесь снова? Было сказано, что всего на одну ночь, но почему? Я долго думал, как поступить, а потом решил: ну и пусть меня обманывают, я все равно напишу вам.

Это было почти сорок лет назад. Я тогда задал такой вопрос: “Что сделать, чтобы не учиться, но получить за тест 100 баллов?”

Я был учеником начальной школы, и вопрос мой был ужасно глупым. А вы, Намия-сан, дали мне на него прекрасный ответ.

“Попроси учителя, пусть напишет тест про тебя. Вопросы будут про тебя самого, значит, все ответы будут верными. Тогда ты наверняка получишь 100 баллов”.

Когда я это прочитал, я решил, что это жульничество. Я-то хотел узнать, как мне получить 100 баллов за тест по родному языку или по математике.

Но ваш ответ сохранился у меня в памяти. Каждый раз, когда я писал тесты в средней школе, а потом в старших классах, я его вспоминал. Значит, он меня сильно впечатлил. Наверное, я был рад, что кто-то со всей серьезностью отнесся к моему детскому шутливому вопросу.

Однако всю прелесть этого ответа я понял, когда сам начал учить детей в школе. Да. Я стал учителем.

Вскоре после того, как я впервые встал за учительский стол, я словно наткнулся на стену. Дети не раскрывали мне душу, в классе не слушали меня. Особой дружбы между ними тоже не было, и что бы я ни делал, буксовал на месте. У всех были разные интересы, и ничего, кроме горстки приятелей, их не интересовало.

Я пробовал многое. Приглашал их вместе заниматься спортом, придумывал разные игры, устраивал дебаты и обсуждения. Но все мои попытки терпели поражение. Никому это было неинтересно.

И как-то один из детей сказал: “Этим я заниматься не хочу, а хочу, чтобы вы сделали так, чтобы я получил 100 баллов за тест”.

И тут я ахнул. Вспомнил одну важную вещь.

Наверное, вы уже поняли. Я решил дать им один письменный тест. Он назывался “Тест о друге”. Я наугад выбрал одного ребенка и написал несколько вопросов о нем. Дата рождения, адрес, количество братьев и сестер, кем работают его родителей, какие у него есть хобби, особые навыки, любимые группы и так далее. Когда все написали тест, я попросил этого ребенка дать правильные ответы. А проверку каждый делал сам.

Сначала дети были озадачены, но, когда я провел такие тесты несколько раз, у них появилась заинтересованность. Секрет получения хороших баллов был прост: узнать все про своих одноклассников. Они изменились до неузнаваемости, стали гораздо лучше общаться.

Для меня, преподавателя-новичка, это стало очень важным опытом. Я поверил в то, что могу работать учителем, и до сих пор занимаюсь этим делом.

И все благодаря лавке Намия. Я хотел сказать вам спасибо, но не знал, как это сделать. И теперь очень рад, что у меня появилась такая возможность.

От Мальчика-Отличника.

P.S: А эти письма будет собирать кто-то из семьи Намия? Очень хотелось бы, чтобы письма положили на алтарь. Спасибо».

Когда Такаюки поднял глаза, Юдзи спросил:

– Ну как?

– По-моему, отлично, – ответил он. – Я помню этот вопрос. Он спрашивал, как можно получить 100 баллов, но ничего не учить. Надо же – тот ребенок написал письмо!

– Я тоже удивился. Он еще и благодарит. Я-то думал, что просто остроумно отвечаю на шутливый вопрос.

– А он не забыл!

– Не просто не забыл, а по-своему воспринял и повернул в свою пользу! Он говорит мне спасибо, но в этом нет никакой необходимости. Все получилось благодаря его собственным способностям.

– Но ведь он наверняка был рад. Его шутливый вопрос не проигнорировали, а серьезно на него ответили. Вот поэтому он и запомнил то письмо.

– И он такой не один. – Юдзи оглядел остальные конверты. – В других письмах то же самое. Почти все благодарят меня за ответы. Это приятно, но, если прочитать их, становится ясно, что мои советы пригодились людям, потому что у них были добрые намерения. Если бы они сами не хотели серьезно, старательно прожить свою жизнь, я бы вряд ли чем-то помог.

Такаюки кивнул. С этим он был согласен.

– Хорошо, что ты об этом узнал. Значит, то, что ты делал, было правильно.

– Да, возможно. – Юдзи поскреб пальцем щеку и взял в руки еще одно письмо. – Вот это прочитай.

– Я? Зачем?

– Прочитай, поймешь.

Такаюки взял конверт, вытащил из него листок. Это письмо было написано от руки. Ровные, красивые буквы.

«В лавку Намия.

В интернете я узнала, что на один вечер снова открывают магазин, и не смогла устоять, поэтому пишу это письмо.

Честно говоря, я знаю про вас только из рассказов. Письмо с просьбой о совете писал вам другой человек. Перед тем как открыть, кто это был, я расскажу вам о своем происхождении.

В детстве я воспитывалась в детском доме. Не помню, как я там оказалась. Просто в какой-то момент поняла, что живу вместе с другими детьми. Я и не думала, что это что-то необычное.

Но когда я пошла в школу, то стала задаваться вопросами: почему у меня нет родителей? Почему нет дома?

Как-то раз одна из воспитательниц, которой я доверяла, поведала мне мою историю. По ее словам, когда мне был годик, моя мать погибла в аварии. А отца у меня изначально не было. А еще она сказала, что подробности расскажет, когда я подрасту.

Что это значило? Как это – не было отца? Я так и не удовлетворила свое любопытство, а время шло.

Я поступила в среднюю школу. На обществознании нам дали задание узнать о том, что происходило, когда мы родились. Просматривая газеты в библиотеке, я наткнулась на одну статью.

Там говорилось о том, что в море упала машина, и сидевшая за рулем женщина по имени Мидори Кавабэ погибла. Поскольку в машине был годовалый ребенок и поскольку не обнаружили следов торможения, подозревали, что это было двойное самоубийство.

Я знала, как звали мать, и где мы раньше жили, поэтому была уверена, что это о нас с ней.

Это был шок. Конечно, я пришла в ужас от того, что мать не просто погибла в аварии, а покончила с собой, но самым страшным стало то, что она собиралась совершить двойное самоубийство – то есть убить меня.

Выйдя из библиотеки, я не вернулась в детский дом. Правда, не могу ответить, где находилась. Просто сама не помню. В голове у меня было одно: я должна была умереть, в том, что я живу, наверное, нет смысла. Мать, которая должна была любить меня больше всех на свете, собиралась погубить меня. В чем же тогда ценность моей жизни?

На третий день меня передали полиции. Нашли на крыше какого-то универмага: я лежала без сознания в углу маленькой детской площадки. Понятия не имею, зачем я туда забралась. Правда, помню мысль о том, что, если прыгнуть откуда-нибудь с высоты, можно легко умереть.

Меня отвезли в больницу. Я была истощена, запястья изрезаны. В портфеле, который я прижимала к себе, обнаружили окровавленный резак.

Некоторое время я ни с кем не разговаривала. Где там разговаривать – мне даже смотреть на людей было мучительно. Я толком не ела и день ото дня все больше худела.

Тогда меня навестил один человек. Моя лучшая подруга из детдома. Мы с ней были одного возраста, и у нее был младший брат-инвалид. Рассказывали, что их поместили в детдом из-за жестокого обращения родителей. Она очень хорошо пела, и я тоже любила музыку – на этой почве мы и сблизились.

С ней я сумела начать говорить. После нескольких ничего не значащих бесед она вдруг сказала: мол, сегодня я пришла, чтобы сообщить тебе кое-что важное.

Оказалось, что ей все обо мне рассказали работники детского дома, об этом она и хотела поговорить. Думаю, ее попросили как раз воспитатели – наверное, подумали, что ни с кем, кроме нее, я общаться не захочу.

Я ответила, что уже все знаю, так что ничего не хочу слушать. Но она покачала головой. И сказала, что я знаю только малую часть и вряд ли мне известна вся история целиком.

“Например, – спросила она, – знаешь ли ты, сколько весила твоя мать в момент своей смерти?”

Я ответила, что никак не могу этого знать. Оказалось, что мать весила тридцать килограммов. Я переспросила: “Тридцать килограммов? Всего?”

Подруга кивнула и начала свой рассказ.

Когда обнаружили тело Мидори Кавабэ, увидели, что она ужасно худая. Полиция обыскала ее комнату и никакой еды, кроме детского питания, не обнаружила. В холодильнике нашлась только одна плошка с питанием для младенца, которого отлучают от груди и переводят на взрослое питание.

По словам знакомых, у Мидори не было работы, и накопления тоже закончились. Она задержала оплату за квартиру, и ей велели выселяться. Естественно, что в такой ситуации она задумалась о двойном самоубийстве.

Однако оставалась одна загадка – младенец. Почему ребенок каким-то чудом выжил?

Подруга объяснила мне, что никакого чуда не было. Она пообещала объяснить мне, в чем дело, но сначала потребовала, чтобы я прочитала письмо, которое она принесла.

Это письмо, по ее словам, нашли в комнате матери. Оно бережно хранилось вместе с кусочком моей пуповины, и в детском доме его тоже сберегли. Воспитатели собирались отдать мне его, когда придет время.

Письмо лежало в конверте, на котором было написано: “Госпоже Грин Ривер”.

Затаив дыхание, я открыла конверт. Оно было написано красивым, аккуратным почерком. Сначала я подумала, что его писала мама, но, по мере чтения, я поняла, что ошиблась. Это письмо было адресовано ей. Это к ней обращались “Грин Ривер”.

Если коротко, письмо оказалось советом. Видимо, мама обратилась к этому человеку с просьбой помочь ей решить проблему. Как я поняла из содержания, мать забеременела от женатого человека и не могла решить, оставить ей ребенка или избавиться от него.

Узнав тайну своего рождения, я испытала еще больший шок, чем раньше. Мне стало грустно оттого, что я, оказывается, родилась от незаконной связи.

Я выплеснула свою злость на мать перед подругой. Зачем она меня родила? Не надо было этого делать! Тогда и сама бы не мучилась, и не надо было бы убивать себя и ребенка.

Но подруга сказала мне, что все не так, и велела внимательно читать письмо.

Автор письма отвечал матери, что важно одно: станет ли ребенок, которого она родит, счастливым или нет. Его необязательно ждет счастье, даже если у него есть оба родителя. И заключал, что если она не готова вытерпеть все, что угодно ради счастья своего ребенка, он сказал бы, что ей не стоит его рожать, даже если у нее есть муж.

Подруга сказала: “Твоя мама родила тебя, изо всех сил желая сделать тебя счастливой. И то, что она бережно хранила это письмо, – самое главное тому свидетельство”.

А еще она сказала, что мама не могла замыслить двойное самоубийство.

По ее словам, когда машина упала в море, окно со стороны водителя было открыто. Поскольку в тот день с утра шел дождь, невозможно было предположить, чтобы его открыли во время движения. Это явно было сделано после падения.

А значит, это не было самоубийством, это был несчастный случай. Возможно, истощенная Мидори Кавабэ просто потеряла сознание. И машину у друзей она одолжила, чтобы отвезти ребенка в больницу, как и говорила.

Она пришла в себя, когда упала в воду. Плохо сознавая, что делает, она открыла окно и первым делом выбросила ребенка, надеясь, что он останется жив.

Когда ее нашли мертвой, она все еще была пристегнута. Возможно, из-за анемии она не очень хорошо понимала, что происходит.

Кстати, ребенок весил больше десяти килограммов – Мидори Кавабэ, очевидно, достаточно его кормила.

“Ну, что теперь скажешь? – спросила подруга. – Ты все еще думаешь, что тебе не стоило рождаться?”

Я никак не могла понять, что чувствую. Мать свою я никогда не видела. Ненависть к ней была для меня какой-то абстракцией. Но и в благодарность мои эмоции не могли перерасти, я ничего не понимала. Поэтому сказала, что вообще ничего не думаю.

Я сказала, что машина упала в море, потому что женщина сама была виновата: надо же – настолько не иметь денег, чтобы умирать от истощения. Спасать ребенка естественно для родителя, а что не смогла сама выбраться – ну и дура.

Тут подруга дала мне пощечину. Она крикнула, что нельзя так относиться к человеческой жизни, и расплакалась. “Неужели ты забыла тот пожар три года назад?” – спросила она. Вспомнив о нем, я ахнула.

Пожар произошел в нашем детском доме. Это случилось перед Рождеством, я тогда тоже очень испугалась.

Брат подруги не успел выбежать наружу и чуть не погиб. Ему повезло, его спас один человек – музыкант-любитель, который приехал к нам на праздник. Я его помнила, у него было такое доброе лицо. Пока все выбирались на улицу, а моя подруга искала брата, он услышал ее и поспешил на поиски мальчика. В результате ребенок спасся, а тот человек весь обгорел и умер в больнице.

Подруга сказала, что они с братом будут до самой смерти помнить того человека, вечно благодарить его и пытаться искупить свою вину. И добавила сквозь слезы: “Ты тоже должна понять ценность человеческой жизни”.

Теперь я знаю, почему воспитатели отправили ко мне ее. Кроме подруги, никто не смог бы объяснить мне, что я должна была чувствовать по отношению к матери. Они оказались правы. Глядя на нее, я тоже разрыдалась. Наконец-то я могла почувствовать благодарность к маме, о которой не сохранила никаких воспоминаний.

С того дня меня ни разу не посетила мысль, что мне не стоило рождаться. Мой путь никогда не был ровным и легким, но я старалась преодолевать все трудности, решив для себя, что поскольку человек живет, он может чувствовать и боль.

Однако меня интересовал тот, кто прислал матери письмо. Там в конце было написано: “Лавка Намия”. Я все думала – кто же он такой? Что это за лавка?

Недавно в интернете я узнала, что был такой дедушка, который любил давать советы людям в трудной ситуации. Один человек вспоминал о нем в своем блоге. Я стала искать другие упоминания о нем и нашла это объявление.

Господин Намия!

Я от всего сердца благодарю вас за совет, который вы дали моей матери. Мне очень хотелось сказать вам об этом. Сейчас я уже абсолютно уверена: хорошо, что я родилась.

Дочь Грин Ривер.

P.S: Я сейчас работаю менеджером у своей подруги. Она обнаружила в себе музыкальный талант и представляет Японию на эстраде. Она тоже возвращает вам свой долг благодарности».

5

Такаюки аккуратно сложил толстое письмо и положил обратно в конверт.

– Вот и хорошо. Твой совет не был ошибкой.

Юдзи покачал головой.

– Я ведь уже сказал: самое важное – намерения самого человека. Я волновался, не принес ли мой совет кому-нибудь несчастья, но, по здравому размышлению, это просто смешно. Разве может письмо самого обычного старика – такого, как я, – как-то повлиять на человеческую жизнь? Не стоило так трястись.

Впрочем, на лице его была радость.

– Эти письма – твое сокровище. Их надо сберечь, – сказал Такаюки, и Юдзи задумался.

– Да, кстати, – сказал он. – Хотел тебя попросить кое о чем.

– О чем?

– Возьми их себе.

– Я? Но почему?

– Как ты знаешь, мне недолго осталось. Если эти письма найдут у меня и кто-то их прочитает, получится очень нехорошо. Ведь все, что там написано, – про будущее.

Такаюки хмыкнул. А ведь и правда. Он и не подумал об этом.

– И сколько мне их хранить?

Теперь хмыкнул Юдзи.

– Пожалуй, до моей смерти.

– Ладно. Давай положу их с тобой в гроб. Тогда они точно сгорят.

– Хорошая идея. – Юдзи хлопнул себя по колену. – Так и сделай.

Такаюки кивнул и снова посмотрел на письма. Он никак не мог поверить, что их написали люди из будущего.

– Слушай, отец, – спросил он. – А что такое «в интернете»?

– Ага. – Юдзи ткнул в него пальцем. – Я тоже не понял и заинтересовался. В других письмах иногда попадалось такое. Мол, увидел объявление в интернете. Еще какие-то «сотовые».

– «Сотовые»? Это еще что?

– Говорю же – не знаю. Что-то вроде газет в будущем, наверное. – Юдзи, прищурившись, посмотрел на сына. – Ты ведь прочитал письма. Судя по всему, ты выполнишь мою просьбу через 32 года.

– В этом самом «интернете» и в «сотовых»?

– Видимо, да.

Такаюки сморщился.

– Что бы это могло быть? Звучит жутковато.

– Да не волнуйся. Потом поймешь. Ну что, уходим?

И в этот момент из лавки донесся тихий шелест, как будто что-то упало на пол. Такаюки и Юдзи переглянулись.

– Кажется, еще пришло, – сказал Юдзи.

– Письмо?

– Ага, – кивнул Юдзи. – Сходи, посмотри.

– Хорошо.

Такаюки пошел в магазин. Там пока все оставалось как было, товары стояли на полках.

Перед рольставнями Юдзи поставил картонную коробку. Такаюки заглянул внутрь и увидел сложенный лист бумаги, явно письмо. Он вернулся с листком в комнату.

– Вот, – сказал он.

Юдзи развернул письмо, и тут же на его лице отразилось удивление.

– Что с тобой? – спросил Такаюки.

Юдзи, сжав губы так, что они вытянулись в тонкую линию, повернул листок к сыну. Тот ахнул. Там ничего не было.

– Что это значит?

– Не знаю.

– Кто-то шутит?

– Возможно. Хотя… – Юдзи внимательно посмотрел на листок. – Мне так не кажется.

– Так что это?

Юдзи положил листок на стол и скрестил руки на груди.

– Может быть, это человек, который еще не нашел ответа. Он колеблется. У него пока нет решения.

– И зачем он тогда прислал пустой листок?

Юдзи посмотрел на Такаюки.

– Извини, подожди-ка снаружи.

Такаюки моргнул.

– Что ты хочешь сделать?

– Сам не знаешь? Писать ответ.

– Вот на это? Здесь же ничего нет. Что ты собираешься отвечать?

– Именно об этом я сейчас и подумаю.

– Сейчас – это когда?

– Я недолго. Выйди, пожалуйста.

Судя по всему, Юдзи твердо принял решение. Такаюки решил не спорить.

– Ладно, только давай поскорее.

Юдзи кивнул, не отрывая глаз от письма. Мысли его явно уже были далеко.

Такаюки вышел. На улице еще не рассвело. Это показалось ему странным – он ведь провел в доме немало времени.

Вернувшись к машине, он сел и принялся разминать шею. Небо быстро светлело. Тогда он сообразил, что снаружи и внутри дома время, возможно, течет по-разному.

Такаюки решил не рассказывать об этих чудесах ни сестре, Ёрико, ни жене, Фумико. Все равно не поверят.

Он зевнул, и тут же в доме что-то стукнуло, и из узкого прохода вышел Юдзи. Опираясь на трость, он медленно приближался к машине. Такаюки вылез наружу и пошел навстречу.

– Написал?

– Да.

– И что сделал с ответом?

– Конечно же, положил в ящик для молока.

– Думаешь, правильно? Адресат его получит?

– Мне кажется, да.

Такаюки покрутил головой. Отец казался ему каким-то неземным существом.

Когда они сели в машину, Такаюки спросил:

– А что ты написал? Как ответил на пустой лист?

Но Юдзи покачал головой.

– Не могу сказать. Я ведь тебе уже говорил.

Такаюки пожал плечами и завел машину. Но перед тем, как машина рванулась с места, Юдзи вдруг попросил:

– Подожди!

Такаюки поспешно нажал на тормоз.

Юдзи, не отрывая глаз, смотрел на магазин. Это место в течение нескольких десятков лет обеспечивало его жизнь. Наверное, ему было жалко уезжать. Тем более что для него это была не просто мелочная лавка.

Наконец он тихонько сказал:

– Ладно. Поехали.

– Доволен?

– Да. Вот теперь я все закончил, – сказал Юдзи и закрыл глаза.

Такаюки тронул машину.

6

Жаль, что из-за грязи буквы на вывеске «Лавка Намия» трудно разобрать, но он все-таки щелкнул затвором. Затем поменял ракурс и сделал еще несколько кадров. С камерой он обращаться не умел, так что совершенно не понимал, хорошие получились снимки или нет. Да и ладно. Он ведь никому их не покажет.

Разглядывая старое здание с противоположной стороны улицы, Такаюки вспоминал то, что произошло год назад. Ночь, которую они провели здесь с отцом.

Сейчас те события казались ему нереальными. Он до сих пор иногда задумывался, а не приснилось ли ему все. Неужели отец действительно получил письма из будущего? Они никогда не говорили об этом.

Однако то, что он положил в гроб конверты, которые тогда вручил ему отец, оставалось фактом. Когда Ёрико и другие спросили его, что это за послания, он увильнул от ответа.

Странной была и смерть Юдзи. Хоть им и говорили, что отец может умереть в любой момент, он ни разу не жаловался на боль, и огонек его жизни продолжал мерцать, словно тянулась, не прерываясь, клейкая ниточка расплавленного сыра. Даже врачи удивлялись. Отец почти ничего не ел, все время спал, но после того дня прожил еще почти год. Как будто для его тела время замедлилось.

Такаюки погрузился в воспоминания, когда его кто-то окликнул. Очнувшись, он повернулся на голос и увидел высокую молодую женщину в спортивной одежде. Рядом стоял велосипед. На багажнике лежала спортивная сумка.

– Да? Что вы хотели? – отозвался Такаюки.

Девушка нерешительно спросила:

– Простите, вы имеете какое-то отношение к господину Намия?

– Я его сын. Это лавка отца.

Девушка удивленно приоткрыла рот и моргнула.

– Что вы говорите?

– А вы знаете наш магазин?

– Да. Правда, я здесь ничего не покупала… – Она виновато съежилась.

Такаюки, сообразив, в чем дело, кивнул.

– Писали о своих проблемах?

– Да, – ответила она. – И получила очень ценный совет.

– Правда? Я рад. А когда это было?

– В прошлом году, в ноябре.

– В ноябре?

– А магазин больше не откроют? – посмотрев на здание, спросила девушка.

– Нет. Отец умер.

Ему послышалось, что она ахнула. Он печально опустил глаза.

– Ох! Когда?

– В прошлом месяце.

– Вот как… Примите мои соболезнования.

– Спасибо вам. – Такаюки кивнул и спросил, глядя на ее сумку. – А вы спортсменка?

– Да. Фехтую.

– Фехтуете? – Такаюки, пораженный, сделал круглые глаза.

– Многие удивляются, – улыбнулась девушка и села на велосипед. – Простите, что отвлекла вас. Всего хорошего.

– До свидания.

Такаюки смотрел, как она уезжает. Фехтование… Да уж, не сказать, что привычный вид спорта. Пожалуй, кроме как по телевизору во время Олимпиады его и не увидишь. Да и то в нарезке. А в этом году Япония бойкотировала московские Игры, так что даже на это не удалось посмотреть.

Она сказала – в ноябре прошлого года. Наверное, какая-то ошибка. В то время Юдзи лежал в больнице, прикованный к постели.

Такаюки вдруг что-то вспомнил, перешел через дорогу и зашел в проход сбоку от здания. Подошел к черному ходу и открыл крышку ящика для молока.

Внутри ничего не было. Неужели письмо, которое Юдзи написал в ответ на пустой лист бумаги, все-таки попало в будущее?

2012 год, сентябрь.

Сюнго Намия нерешительно сидел перед компьютером. Может, все-таки не стоит? Сделаешь что-нибудь не то, поднимется шум, потом хлопот не оберешься. Компьютер домашний, полиция мигом все найдет. А преступления в сети часто рассматривают со всей серьезностью.

Но ведь Такаюки не мог попросить ничего такого. Он до самого конца был в здравом уме. Да и говорил уверенно.

Такаюки был дедом Сюнго. Он умер в конце прошлого года. Рак желудка. Его отец тоже умер от рака, так что, возможно, это у них наследственное.

Перед тем как лечь в больницу, Такаюки позвал Сюнго в свою комнату. И внезапно сказал, что у него к внуку просьба, которую надо к тому же сохранить в секрете от остальных.

Мальчик не смог сдержать любопытства.

– Сюнго, ты ведь разбираешься в компьютерах? – спросил дед.

– Можно и так сказать, – ответил тот.

В школе он ходил в математический кружок. Компьютером ему тоже часто приходилось пользоваться.

Тогда Такаюки дал ему лист бумаги.

– Я хочу, чтобы в сентябре следующего года ты распространил в интернете то, что здесь написано.

Сюнго взял листок и развернул его. Текст был странным.

7

– Что это такое? Что это значит?

Такаюки покачал головой:

– Сильно не задумывайся. Мне только нужно, чтобы мое послание прочитало как можно больше людей. Ты ведь сможешь?

– Смочь-то смогу…

– Вообще-то я бы хотел сделать это сам. Я обещал.

– Обещал? Кому?

– Отцу. Твоему прадедушке.

– Твоему папе?

– Но мне нужно ложиться в больницу. И сколько я еще проживу, неизвестно. Вот и решил заранее попросить тебя.

Сюнго не нашелся что ответить. Из разговоров родителей он уже понял, что деду недолго осталось.

– Хорошо, – ответил он.

Такаюки с довольным видом несколько раз кивнул.

Довольно скоро дед покинул этот мир. Сюнго был на бдении и на похоронах, но участвовать в перемещении костей не стал.

С тех пор у него не шла из головы договоренность с дедом. Пока он мучился, как поступить, настал сентябрь.

Сюнго посмотрел на листок, который получил от Такаюки. Там было написано следующее:

«13 сентября с 00:00 часов и до рассвета возобновляет работу консультация в лавке Намия. Я прошу всех, кто когда-то обращался за советом и получил ответ: расскажите, пригодился ли этот совет вам в жизни. Буду рад откровенным признаниям. Как и прежде, пожалуйста, положите свое письмо в щель для писем на рольставнях. Не откажите в просьбе».

Вместе с листком Такаюки дал ему и еще кое-что. Это была фотография лавки Намия. Сюнго там не бывал, но магазин, похоже, существовал до сих пор.

Такаюки рассказывал внуку, что когда-то семья владела магазином «Тысяча мелочей», но подробностей мальчик не знал.

Интересно, что за консультация? И что значит – возобновляет работу?

Может, все-таки не стоит? Назад дороги не будет, очень не хочется в это влезать.

Сюнго хотел уже закрыть ноутбук. Но тут на глаза ему попались часы, лежавшие на столе. Это был подарок от Такаюки – любимого дедушки. Дед рассказал, что эти часы, которые в день отставали минут на пять, подарил ему отец в честь поступления в университет.

Сюнго снова посмотрел на ноутбук. В черном экране отражалось его собственное лицо. В нём проступали черты деда.

Мужские обещания надо выполнять. И он запустил машину.

Глава четыре

В память о «Битлз»

Выйдя со станции и шагая по торговой улице, Коскэ Ваку чувствовал, как в груди растет раздражение. Все, как он и ожидал: город пришел в упадок. Один за другим приезжали чужаки, обустраивались здесь, магазины возле станции процветали – это было в семидесятые. Однако четыре десятка лет – срок немалый. Сменилась эпоха. В маленьких городках все больше бросались в глаза лавки с закрытыми рольставнями. С чего бы этому городу стать исключением?

Он шел не спеша, сравнивая то, что было перед глазами, с пейзажами, которые сохранились в памяти. Казалось, воспоминания потускнели, но, стоило приехать сюда, многие мелочи неожиданно ярко вспыхивали в мозгу – он сам этому удивился. Конечно, город не мог оставаться неизменным. Рыбная лавка, куда мать часто ходила за покупками, исчезла. Кажется, она называлась «Уомацу». Дочерна загоревший хозяин всегда бодро зазывал покупателей с порога: «Госпожа, сегодня превосходные устрицы, не купите – пожалеете! Вы обязательно должны угостить ими супруга!»

Интересной, что с этой лавкой? Он помнил разговоры про сына-наследника, но смутно. Может, перепутал с кем-то.

Некоторое время Коскэ продолжал идти по торговой улице, потом, вроде бы узнав место, свернул направо. Он не был уверен, что сразу попадет туда, куда нужно.

Теперь он шагал по сумрачной улочке. Фонари есть, но горят не все. После прошлогоднего землетрясения по всей Японии требуют экономить электроэнергию. Если хотя бы видно, куда ступаешь, – следовательно, света достаточно.

1

Коскэ показалось, что дома стоят гораздо теснее, чем в его детстве. Ему помнилось, что, когда он учился в начальных классах, жители с воодушевлением говорили о каком-то плане развития. Одноклассники радовались: «Нам кинотеатр построят!»

Видимо, план сработал. А затем пришла экономика «мыльного пузыря». Возможно, город стал популярным в качестве спального района Токио.

Улочка, по которой он шел, уперлась в Т-образный перекресток. Он не удивился. Наоборот, память сразу подсказала путь. Коскэ повернул направо.

Скоро дорога начала плавно подниматься вверх. Это он тоже помнил. Вот-вот должен показаться тот магазинчик. Если, конечно, информация не окажется враньем.

Коскэ шел, глядя под ноги. Стоило бы, конечно, смотреть вперед, чтобы не тратить время и заранее убедиться, на месте магазин или нет. Но он все-таки тащился, не поднимая глаз, страшась разочарования. Цеплялся за надежду, что в объявлении не соврали.

Наконец он остановился – понял, что дошел до цели. Он ведь столько раз ходил по этой дороге.

Коскэ взглянул вперед. А затем сделал глубокий вдох и с силой выдохнул.

Магазин никуда не делся. «Тысяча мелочей». Та самая лавка, которая так сильно повлияла на его судьбу.

Он медленно подошел поближе. Буквы на вывеске закоптились, не прочитать. Рольставни заржавели. Но здание стоит. Будто ждет Коскэ.

Он посмотрел на часы. Еще нет одиннадцати. Слишком рано.

Он огляделся: вокруг никого. И непохоже, что в доме кто-то живет. Можно ли доверять интернету? Там безопаснее никому не верить.

Однако для чего кому-то распускать ложные слухи, используя название лавки Намия? Об этом месте знает всего несколько человек.

Он решил еще немного осмотреться. К тому же письмо пока не написано. Если уж он решил участвовать в этом странном мероприятии, надо идти до конца, иначе какой смысл?

Он повернул обратно. Миновал жилые дома и вновь вышел на торговую улицу у станции. Почти все магазины уже закрылись. Он надеялся отыскать какой-нибудь семейный ресторан, который не закрывается на ночь, но тщетно. Зато обнаружил круглосуточный магазин и зашел туда. Нужно было кое-что купить. Он набрал товаров в отделе канцелярии и понес их на кассу, где стоял молодой мужчина.

– Нет ли поблизости какого-нибудь ресторанчика, чтобы работал допоздна? Может, рюмочная? – спросил он, расплатившись.

– Чуть дальше есть несколько. Правда, я туда не хожу, – грубовато ответил продавец.

– Да? Ну, спасибо.

Выйдя из магазина, он прошел немного и действительно обнаружил несколько небольших питейных заведений и закусочных. Не похоже было, что они процветают. Наверное, сюда заглядывают только хозяева здешних же лавок.

Но, увидев вывеску на одном из них, он остановился. «Bar Fab4». Мимо такого не пройдешь.

Он открыл темную, почти черного цвета дверь, и заглянул внутрь. Прямо перед ним стояли два столика, в глубине – стойка. На высоком табурете сидела женщина в черном платье без рукавов. Короткая стрижка боб. Увидев, что больше никого нет, он решил, что это хозяйка.

Женщина повернула к нему удивленное лицо.

– Вы к нам?

Ей было сорок с небольшим. Типично японское лицо.

– Да. Или я уже опоздал?

Женщина с улыбкой слезла со стула.

– Ни в коем случае. Мы работаем как минимум до двенадцати.

– Тогда налейте мне стаканчик.

Коскэ зашел внутрь и сел у края стойки.

– Необязательно забиваться в угол, – усмехнувшись, сказала хозяйка и подала ему влажную салфетку. – Думаю, сегодня больше никого не будет.

– Ничего. Я просто хотел кое-что сделать, пока буду пить.

Взяв салфетку, он вытер руки и лицо.

– И что же?

– Так, по мелочи, – уклонился он от ответа. Объяснять было слишком сложно.

Женщина не стала допытываться.

– Ясно. Что ж, мешать не буду, можете спокойно заниматься своим делом. Что будете пить?

– Пожалуй, пиво. Темное есть?

– «Гиннес» подойдет?

– Вполне!

Она присела и скрылась за стойкой – видимо, там стоял холодильник.

Появилась бутылка «Гиннеса». Хозяйка открыла крышку и налила темную жидкость в стакан-тумблер. Наливала она мастерски: кремовая пена поднялась на пару сантиметров.

Коскэ сделал хороший глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. На языке чувствовалась характерная горечь.

– Не хотите присоединиться ко мне?

– Благодарю.

Женщина поставила перед Коскэ тарелку с орешками, достала небольшой стакан и тоже налила себе темного пива.

– С вашего позволения!

– Прошу, – ответил Коскэ и вынул содержимое пакета, которое принес из магазина.

Там оказались почтовая бумага и ручка. Он разложил все это на стойке.

Женщина с удивлением посмотрела на него.

– Письмо будете писать?

– Да, что-то вроде.

Она кивнула с пониманием и пересела чуть подальше – видимо, не хотела его стеснять. Коскэ отпил еще глоток «Гиннеса» и оглядел заведение.

Для забегаловки в городе, знавшем лучшие времена, оно выглядело довольно прилично. Стулья и столы простые, но элегантные. На стенах висели плакаты и рисунки, изображающие четверых парней, самых известных людей в мире сорок с лишним лет назад. Было и изображение желтой подводной лодки в стиле поп-арт.

Fab4 – сокращение от Fabulous Four, «великолепная четверка». Так по-другому называли «Битлз».

– Ваш бар посвящен музыке «Битлз»? – спросил Коскэ.

Хозяйка слегка пожала плечами:

– В какой-то степени. Мы этим привлекаем посетителей.

Он присвистнул и снова обвел заведение взглядом. На стене висел жидкокристаллический экран. Ему стало интересно, что из «Битлз» там обычно крутят. Наверное, «Hard day’s night» или «Help!». Вряд ли в этом городишке найдутся неизвестные записи, которых он не видел.

– Но ведь ваше поколение, наверное, не очень хорошо знает «Битлз»?

Она опять пожала плечами.

– Вовсе нет. Когда я пошла в среднюю школу, они всего пару лет как распались. Среди моих одноклассников они были очень популярны. Мы собирались, слушали их музыку, обсуждали.

Коскэ посмотрел на женщину.

– Женщинам, конечно, невежливо задавать такие вопросы…

Она сразу поняла, что он хочет сказать, и улыбнулась.

– В моем возрасте уже не обращают на это внимания. Я родилась в год Кабана.

– Кабана? Значит… – Коскэ моргнул. – Вы всего на два года младше меня!

Невозможно было поверить, что ей больше пятидесяти.

– Правда? Вы так молодо выглядите, – сказала она. Только из вежливости, конечно.

– Я тоже подумал, что вы моложе, – пробормотал Коскэ.

Хозяйка протянула ему визитную карточку. На ней значилось: «Эрико Харагути».

– Вы ведь не местный, верно? По работе приехали?

Он заколебался, не зная, что сказать. Ничего подходящего в голову не пришло.

– Не по работе. Вернулся в родные места. Я тут когда-то жил. Лет сорок назад.

– В самом деле?! – Женщина вытаращила глаза. – Так, может, мы встречались?

– Вполне возможно. – Коскэ глотнул еще пива. – Кстати, а почему у вас музыка не играет?

– Ой, простите. Самый популярный диск подойдет?

– Все равно.

Хозяйка вернулась за стойку и включила аппарат. Почти сразу же из динамика на стене послышалось знакомое вступление. «Love me too».

Бутылка «Гиннеса» опустела быстро. Он заказал вторую.

– А вы помните, как «Битлз» приезжали в Японию?

Она отрицательно покачала головой и сморщилась.

– Вроде бы я видела их по телевизору, но, возможно, это ложная память. Брат и его друзья рассказывали, так что, наверное, мне просто кажется, что я это помню.

Коскэ кивнул:

– Да, бывает такое.

– А вы помните?

– Так, чуть-чуть. Я ведь тоже был маленький. Но точно видел своими глазами. Помню, как смотрел – в записи, конечно, – как они вышли из самолета, сели в «Кадиллак» и ехали в Токио по скоростной дороге. Конечно, о том, что это «Кадиллак», я узнал гораздо позже. И о том, что на заднем плане тогда проигрывали «Mister Moonlight».

– «Mister Moonlight», – повторила женщина. – Это ведь не их песня.

– Да. Просто она стала популярной в Японии как раз после этого, так что многие думают, что ее написали «Битлз», – невольно загорячившись, заговорил он и сразу осекся, сжал губы.

Давненько он не приходил в такое возбуждение от этой темы.

– Хорошее было время, – сказала хозяйка.

– Точно. – Коскэ осушил свой стакан и снова налил себе пива.

Его мысли вернулись на сорок с лишним лет назад.

2

Когда «Битлз» приезжали в Японию, Коскэ про них ничего толком не знал. Знал только, что это четверка каких-то знаменитых иностранцев. Поэтому, когда двоюродный брат разрыдался перед телевизором, по которому передавали запись их приезда, он искренне изумился. Кузен был старшеклассником – мальчишке, которому только что исполнилось девять, он казался почти взрослым. Коскэ тогда подумал: «Надо же, какие замечательные люди есть в мире – одним только своим приездом в Японию они заставляют мужчин проливать слезы восхищения».

Брат погиб три года спустя. Разбился на мотоцикле. Его родители лили слезы, раскаиваясь в том, что позволили сыну получить права. Да еще сказали на похоронах, что именно из-за той музыки он связался с плохой компанией. Это они про «Битлз». Мать брата в сердцах бросила, что вышвырнет все эти пластинки.

Коскэ тогда сказал, что лучше сам их заберет. Он вспомнил, что случилось за три года до того, и ему захотелось своими ушами услышать этих «Битлз», которые так повлияли на брата. Сам он вот-вот должен был поступить в школу средней ступени – возраст, когда просыпается интерес к музыке.

Другие родственники отговаривали родителей, твердили, что сын станет таким же хулиганом, как и его кузен. Но те никого не слушали.

– Вовсе необязательно парень отобьется от рук, если будет слушать популярную музыку. Да и Тэцуо вовсе не был таким. На мотоциклах все старшеклассники гоняют, – сказал отец Коскэ, Садаюки, с улыбкой отмахиваясь от встревожившихся стариков.

– Вот именно. С нашим мальчиком ничего не случится, – поддержала его мать, Кимико.

Оба его родителя любили все новое и не походили на тех, кто был готов причислить подростка к хулиганам, стоило ему отпустить длинные волосы.

У двоюродного брата были почти все пластинки «Битлз», которые к тому времени вышли в Японии. Коскэ, забыв обо всем, знакомился с этим наследством. Их музыка оказалась чем-то доселе неслыханным. Мелодии, которые он услышал, первые ощущения ритма что-то всколыхнули в нем.

После гастролей битлов в Японии появилось огромное количество групп с электрогитарами, и на время они захватили музыкальный мир страны, но Коскэ казалось, что все эти группы четверке и в подметки не годятся. Так, слабенькие подделки. Словно в доказательство, бум прошел в мгновение ока.

Когда Коскэ поступил в среднюю школу, в их классе оказалось много фанатов «Битлз». Иногда он приглашал их к себе домой.

Все без исключения друзья, войдя в его комнату и увидев стереосистему, ахали от изумления. Еще бы: новейший усилитель и колонки виделись им, наверное пришельцами из будущего. Удивительным было уже то, что устройство стояло в комнате у ребенка. В то время даже в зажиточных семьях обычным делом было поставить проигрыватель в гостиной и слушать пластинки всей семьей.

– Отец говорит, что нельзя жалеть денег на искусство. Мол, раз уж слушаешь музыку, слушай ее в хорошем качестве.

Друзья стонали от зависти, когда Коскэ это заявлял.

На этом суперсовременном оборудовании он и ставил ребятам «Битлз». У него были все записи, что когда-нибудь продавались в Японии. Это тоже удивляло друзей.

– Чем же занимается твой отец? – Все, кто приходил к нему домой, обязательно задавали этот вопрос.

– Точно не знаю, но продает и покупает всякое. Если задешево купить и задорого продать, уж наверняка заработаешь? Вот в такой компании он и работает.

– Так он что, президент?

На это он отвечал:

– Ну, типа того.

Сложно было подобрать слова, чтобы это не звучало хвастовством. Он и сам знал, что ему повезло.

Их дом стоял на возвышенности. Это было двухэтажное здание европейского типа, перед зданием – газон. В хорошую погоду они устраивали там барбекю. Тогда в гости приходили подчиненные отца.

– До сих пор Япония в мире была словно мелкий служащий, – часто говорил он им. – Но теперь все будет по-другому. Мы должны выйти в лидеры. А для этого нужно знать мир. Наши конкуренты в торговле – иностранные державы. Но и партнеры – тоже они. И забывать об этом нельзя.

Слушая приятный баритон отца, Коскэ чувствовал гордость. Он верил всему, что тот говорил, и считал, что нет человека более надежного.

У него никогда не возникало вопросов по поводу богатства семьи. Ему покупали почти все, что он хотел: пластиковые модели, игры, пластинки. Даже то, что ему и не очень было нужно: дорогую одежду, наручные часы…

Сами родители тоже наслаждались роскошью. На запястье Садаюки красовались золотые часы, во рту всегда была дорогая сигара. Он часто менял машины. Разумеется, супруга – Кимико – ему не уступала. Она вызывала на дом сотрудников из больших универмагов и скупала товары из каталога подчистую.

– Если носить дешевые вещи, сам подешевеешь, – говорила она. – И не просто будешь выглядеть дешево. Ты действительно потеряешь в цене. Сама сущность человека огрубляется, если можно так сказать. Поэтому носить можно только первоклассное!

Кимико следила и за внешностью. Поэтому ей иногда давали лет на десять меньше ее настоящего возраста. Когда она приходила в школу на открытые уроки, все одноклассники Коскэ удивлялись.

– Везет, у тебя такая молодая мама, – он и счет потерял тому, сколько раз слышал эти слова.

Над ними простиралось безоблачное небо. Всегда светило солнце. Он верил, что так будет всегда.

Однако постепенно что-то стало меняться. О том, что тучи сгущаются, он узнал в начале семидесятых.

В тот год больше всего говорили о Всемирной выставке.

В апреле он должен был идти во второй класс школы средней ступени и собирался на весенних каникулах поехать в Осаку. Тогда можно было бы хвастаться тем, что он попал на выставку раньше всех остальных. Отец тоже обещал поездку.

14 марта «Экспо-70» с помпой открылась в Японии. Коскэ смотрел открытие по телевизору. Репортаж, преображенный кинескопом, не передавал всей яркости и содержания события, однако сообщал всему миру, что Япония достигла высоких темпов роста, и в этом смысле свою цель выполнил. Как и говорил отец, Япония вырвалась в лидеры.

Меж тем Садаюки все не назначал время для поездки. Как-то вечером Коскэ, как бы невзначай, завел разговор на эту тему, но отец нахмурился и отрезал:

– Выставка? Сейчас не выйдет, я занят.

– Сейчас не выйдет, а на майской Золотой неделе?

Отец не ответил и с недовольным видом уткнулся в газету.

– Да зачем тебе эта выставка? – вставила мать. – Просто разные страны демонстрируют свои достижения. Ну, есть небольшой парк развлечений. Ты уже большой, неужели так хочется поехать?

На это он не нашелся что ответить. У него, конечно, не было конкретной цели. Просто он уже похвастался перед друзьями, вот и подумал, что упадет в их глазах, если не съездит.

– И вообще, в этом году главное – учеба. Ты пойдешь в третий класс, уже пора готовиться к экзаменам в старшую школу. Год пролетит незаметно. Нет времени думать про выставки, – продолжала мать.

И Коскэ снова не нашелся что сказать – просто стоял понурившись.

Однако дело было не только в отменившейся поездке. Он интуитивно чувствовал: что-то происходит.

Например, случай со спортивной формой. Он стал быстро расти, поэтому одежда сразу же становилась мала. До сих пор ему незамедлительно покупали новые вещи, но тут впервые Кимико отреагировала по-другому.

– Уже мала? Мы ведь только прошлой осенью купили форму! Потерпи еще немного. Какой смысл покупать сейчас новую, если ты моментально из нее вырастешь? – она говорила так, будто в увеличении размеров его тела было что-то плохое.

Исчезли и вечеринки с барбекю в саду. Перестали по выходным приходить в гости подчиненные отца, да и сам Садаюки больше не ездил играть в гольф. Вместо этого в доме постоянно возникали ссоры. Садаюки и Кимико то и дело переругивались по какому-нибудь поводу. Подробности были Коскэ неясны, но он понимал, что речь о деньгах.

Садаюки говорил: «Ты просто неэкономная хозяйка», а Кимико отвечала: «Это ты никудышный руководитель!»

Однажды исчез из гаража любимый отцовский «Форд-Тандербёрд». Садаюки начал ездить на работу на электричке. Кимико перестала скупать все подряд. И оба постоянно были раздражены.

Тогда же до Коскэ дошла невероятная информация: «Битлз» распались. Об этом писали британские газеты.

Они с друзьями обменивались новостями. В то время еще не было интернета и соцсетей. Оставалось полагаться лишь на средства массовой информации. Кто-то видел в новостях, кто-то слышал по радио, кто-то узнал, что о событии напечатали в иностранных газетах – собирая ненадежную информацию, они пришли к выводу, что слухи правдивы.

О причинах распада доподлинно тоже никто не знал. Один говорил, что жена Пола Маккартни поссорилась с Йоко Оно, другой – что Джорджу Харрисону надоело выступать, – невозможно было понять, где ложь, а где правда.

– Ты слышал? – как-то спросил Коскэ один из друзей. – То выступление в Японии – «Битлз» вообще не хотели сюда ехать. Но фирма их заставила, потому что можно было неплохо заработать. Говорят, им тогда вообще надоели концерты, и они хотели прекратить выступления. И правда, с тех пор они больше не выходили на сцену.

Коскэ тоже слышал об этом. Но не верил. Вернее, не хотел верить.

– А я слышал, что им очень понравилось. И что они играли с удовольствием.

– А вот и нет. Говорят, они собирались выступить вполнакала. Мол, зрители все равно будут орать и не услышат ни музыки, ни слов. И отмахивались – сыграем кое-как, никто и не заметит. А японские зрители неожиданно вели себя очень тихо, и все было хорошо слышно, так что им быстренько пришлось перестраиваться и играть нормально.

Коскэ отмахнулся:

– Не верю.

– Можешь не верить, но все так и было. Мне тоже противно об этом думать. А что поделаешь? Они ведь тоже люди. Для них Япония – крохотная страна где-то на отшибе. Небось хотели быстренько отыграть – и домой.

Коскэ продолжал упрямо качать головой. Перед глазами возникли кадры телепередачи о приезде «Битлз» в Японию. И лицо двоюродного брата, который плакал над этой записью. Если то, что говорил друг, правда, значит, слезы пролиты впустую.

Возвращаясь из школы, он запирался в своей комнате и одну за другой слушал песни группы. Ему не верилось, что новых композиций больше не будет.

Он постоянно чувствовал какую-то неудовлетворенность. Шло время. Начались летние каникулы, но лучше не становилось: его все так же беспокоило то, что происходило с «Битлз». Он слышал, что на экраны вышел фильм «Let it be», но в его городе показы не планировались. Говорили, что фильм дает все ответы, и он не мог спать, размышляя о содержании картины.

Судьбоносное решение пришлось принять, когда ветер перемен превратился в ураган.

Как-то вечером, когда он, как обычно, слушал «Битлз» у себя в комнате, дверь без стука распахнулась. Зашла Кимико. Коскэ хотел было запротестовать, но слова застряли у него в горле. Такой мрачной он мать еще не видел.

– Есть важный разговор, иди сюда.

Мальчик молча кивнул и выключил стереосистему. Он понятия не имел, о чем пойдет речь, но ему казалось, что он уже давно жил в ожидании этого дня. Ясно было, что ничего хорошего не прозвучит.

В гостиной сидел Садаюки, попивая бренди. Очень дорогое. Он купил его в заграничной поездке, сказав, что оно «дьюти-фри».

Коскэ сел, и отец не спеша заговорил. Его слова смутили сына.

Ему было сказано, что в конце месяца они переезжают и нужно собирать вещи. При этом про переезд никому нельзя было говорить.

Коскэ ничего не понял. Спросил, что случилось и почему внезапно нужно переезжать. Садаюки ответил:

– Я занимаюсь коммерцией. Это все равно что война. Важно, сколько ты можешь отобрать у врага. Это тебе понятно?

Об этом Коскэ слышал постоянно, так что кивнул. Отец продолжал:

– А во время войны иногда приходится убегать. Это естественно – ведь если ты лишишься жизни, все закончится. Есть еще вопросы?

Коскэ промолчал. В настоящей войне все так и есть. Но неужели можно лишиться жизни, занимаясь коммерцией?

Впрочем, Садаюки, не смущаясь его молчанием, продолжал:

– Вот мы и решили бежать. Дом оставим. Но тебе не о чем беспокоиться. Сейчас как раз каникулы, с нового семестра очень удобно начать заново.

Коскэ был потрясен. Неужели это означало переход в новую школу?

– А что такого? – небрежно спросил Садаюки. – Многие ребята неоднократно переезжают из-за работы родителей. Ничего странного.

Услышав слова отца, Коскэ впервые почувствовал неуверенность. Неуверенность в жизни.

На следующий день, когда Кимико хозяйничала на кухне, Коскэ встал в дверях и спросил:

– Мы что, действительно сбежим?

Руки матери, перемешивавшие в сковороде овощи, замерли.

– Ты кому-то об этом говорил?

Коскэ помотал головой:

– Не говорил. Просто по словам папы понял, что все серьезно.

Кимико вздохнула и снова вернулась к готовке.

– Смотри, никому не проболтайся.

У Коскэ потемнело перед глазами: он так надеялся на отрицательный ответ.

– Почему так вышло? У нас что, совсем нет денег?

Ответа он не получил. Кимико молча занималась своим делом.

– Что все это значит? А школа? Куда я пойду в старшие классы?

Кимико чуть качнула головой.

– Об этом подумаем уже там.

– Где – там? Где мы будем жить?

– Ну хватит уже! – сказала мать, не оборачиваясь. – Если чем-то недоволен, разговаривай с отцом. Это он так решил.

Коскэ растерянно замолчал. Он не понимал, злиться ему или расстраиваться.

Снова потянулись дни, когда он сидел в комнате, слушая «Битлз». Он надевал наушники и врубал громкость на полную. Это отвлекало от неприятных мыслей.

Но затем у него отняли и эту единственную радость. Садаюки заявил, что избавится от стереосистемы.

Коскэ, конечно, протестовал, говорил, что ни за что не отдаст ее, однако его никто не слушал.

– С большим багажом переезжать очень сложно. Когда устроимся, куплю тебе новую. А до тех пор потерпи немного, – равнодушно бросил Садаюки.

Тут Коскэ, конечно, взбесился.

– Разве это переезд? Ты сам же сказал, что мы сбегаем!

Отец строго взглянул на него.

– Только попробуй скажи об этом кому-нибудь, я тогда за себя не отвечаю, – рявкнул он, словно якудза.

– Не надо так делать! Я не хочу уезжать втайне.

– Заткнись. Ты ничего не понимаешь, так что молчи.

– Да, но…

– Нас просто убьют. – Садаюки выпучил глаза. – Если узнают, что мы намерены смыться, всех убьют. Ты этого хочешь? У нас будет только одна возможность. Нужно все как следует рассчитать. Если упустим шанс, нам всем троим останется только удавиться. Вот в такой мы сейчас ситуации. Так что хоть чуть-чуть пойди навстречу.

Глаза отца налились кровью. Коскэ потерял дар речи. В его душе что-то начало с грохотом рушиться.

Через несколько дней пришли незнакомые люди и забрали из его комнаты всю музыкальную технику. Один из них отдал Кимико деньги. Садаюки дома не было.

Глядя на опустевшую комнату, Коскэ страшно разозлился. Ему показалось, что он потерял смысл жизни.

Не имея возможности слушать «Битлз», он больше не видел необходимости сидеть дома. С того дня он стал чаще бывать на улице. Однако с друзьями не встречался – боялся, что проболтается про побег. Да и тяжело было скрывать то, что у него отобрали стереосистему.

Карманных денег ему почти не давали, на развлечения не хватало. Теперь чаще всего Коскэ ходил не в игровой центр, а в библиотеку. В самой большой библиотеке города было безлюдно. Только в помещении для самостоятельных занятий кипела жизнь. В основном здесь собирались старшеклассники и те, кто с первого раза не поступил в университет. Ребята готовились к экзаменам, заодно наслаждаясь прохладой. Глядя на них, Коскэ чувствовал себя неуверенно: придет ли и для него такое время?

Он чувствовал разочарование по отношению к родителям, особенно к отцу. До сих пор он им гордился. Он верил, что Садаюки поступает правильно, и, если он будет следовать его указаниями, когда-нибудь и сам достигнет успеха.

Но реальность оказалась совершенно иной. Слушая иногда доносившиеся до него перепалки, он в целом понял, что произошло. Садаюки не просто не был успешным бизнесменом, но оказался подлым трусом. Он собирался сбежать, оставив огромные долги. Судя по всему, у компании накопились такие проблемы, что было уже не оправиться. Обнаружить это должны были в следующем месяце. Сотрудникам он, похоже, ничего не сказал, пытаясь спасти только свою семью.

Что же делать? Неужели он должен жить по указке родителей? Как бы ему ни хотелось иного, выбора не было.

Просматривая в библиотеке книги про «Битлз», Коскэ ломал голову над этими вопросами. Ни одна книга не давала ответа.

День побега приближался, и Коскэ ничего не мог с этим поделать. Родители велели ему складывать вещи, но все валилось из рук.

Как-то раз, когда он направлялся в библиотеку, оказалось, что обычная дорога перекрыта из-за ремонта, и ему пришлось пойти в обход. По пути он увидел, что в каком-то магазинчике у дороги собралась детвора. Они разглядывали стену и хохотали.

Коскэ подошел и тоже заглянул через спины других детей. На стене висели листки, похожие на письма.

«Вопрос: Если Гамэра будет лететь и вращаться, у нее голова не закружится? Друг Гамэры».

«Ответ: Думаю, Гамэра занималась балетом. А у балерин, говорят, сколько бы они ни вертелись, голова не кружится. Лавка Намия».

«Вопрос: Я попробовал бить по мячу, стоя на одной ноге, как Садахару О, но хоум-ран не получается. Что делать? Восьмой справа».

«Ответ: Может, сначала научиться бить, стоя на двух ногах, а потом уже попробовать на одной? Если не получится на двух ногах, надо увеличить их количество и попробовать на трех. В общем, сначала лучше не слишком усердствовать. Лавка Намия».

3

«А-а, так это здесь», – сообразил Коскэ. Он уже слышал про эту лавку.

Рассказывали, что в ней можно получить консультацию по любым вопросам. Правда, вопросы задавали несерьезные, старались подколоть старика-хозяина. Было интересно посмотреть, как он выкручивается.

Коскэ стало скучно, и он ушел. Забава для малышей.

Но в следующий момент у него в голове сверкнула мысль.

Он вернулся домой. Ни Садаюки, который, разумеется, был на работе, ни Кимико не было. Он зашел в свою комнату и достал тетрадь. Он не очень любил писать, но все-таки минут за тридцать состряпал следующий текст:

«Мои родители собираются сбежать вместе со мной.

У них ужасно большой долг, они не могут его вернуть, компания тоже развалится.

В конце месяца мы собираемся уехать из города. Мне велят перейти в другую школу.

Я хочу заставить их отказаться от этой мысли. Я слышал, что те, кто собирает долг, будут гоняться за нами повсюду. Я боюсь, что нам постоянно придется убегать.

Что мне делать?

Пол Леннон».

Несколько раз перечитав письмо, он вчетверо сложил листок, сунул его в карман джинсов и снова вышел из дома.

Тем же путем он добрался до лавки. Издали понаблюдал за магазином: вроде посетителей нет. Через окно видно было, как старик-хозяин в комнате читает газету. Коскэ решил, что это его шанс.

Глубоко вздохнув, он подошел ближе. Ящик, куда кладут вопросы, он приметил еще в прошлый раз. Его поставили внутри лавки, но там, откуда хозяин не мог его видеть – явно специально.

Еще раз заглянув в окно, Коскэ зашел в магазин. Старик все так же сидел с газетой.

Мальчик вынул из кармана сложенный листок и встал у стены, будто разглядывая наклеенные бумажки. Ящик стоял прямо перед ним. Сердце заколотилось. Коскэ засомневался: можно ли так поступить?

Тут послышались детские голоса – сюда явно направлялось несколько человек. «Плохо дело!» – подумал Коскэ. Если они зайдут внутрь, он потеряет свой шанс.

Решившись, он бросил письмо в ящик. Оно неожиданно громко стукнуло о дно, и Коскэ невольно сжался.

Тут вошли дети:

– Дедушка, а что насчет пенала с Китаро? Получилось? – с порога спросил мальчик, на вид пятиклассник.

– Да. Обошел несколько оптовиков, вроде нашел. Это он?

Мальчик восхищенно вскрикнул:

– Класс! Он! Совсем такой, как в журнале видел. Дедуля, подождите, я сбегаю домой за деньгами.

– Давай. Только аккуратнее.

Коскэ, стоя спиной, слушал их разговор, а потом вышел из лавки. Видимо, мальчик заказал пенал с персонажем манги «Китаро с кладбища».

Перед тем как уйти, Коскэ один раз оглянулся. В этот момент и хозяин повернулся в его сторону. Их глаза на миг встретились, и мальчик поспешно отвел взгляд, а потом быстро зашагал прочь.

Он тут же начал раскаиваться в том, что сделал. И зачем он бросил в ящик это письмо? Дед его видел. А когда он бросил листок, было слышно, как тот упал. Теперь, когда старик откроет коробку и увидит письмо, он наверняка поймет, что его принес Коскэ.

Однако странным образом он также чувствовал, что ему наплевать. Старик наверняка, как обычно, приклеит письмо от «Пола Леннона» на стену. Не важно, что он ответит. Важно то, что письмо попадет на глаза жителям города.

Разумеется, распространятся слухи о том, что кто-то хочет сбежать. А что будет, когда эти слухи дойдут до людей, которые одалживали деньги фирме отца? Они заподозрят, что сбежать собирается именно Садаюки Ваку, и предпримут какие-то действия.

Было бы здорово, если бы до родителей дошли эти слухи и они отказались бы от своего плана.

На это Коскэ и ставил. Единственный вид ставок, доступный школьнику.

На следующий день после обеда Коскэ вышел из дома и направился прямо в «Тысячу мелочей». К счастью, в лавке старика не было видно. Может, в туалет вышел. «Сейчас или никогда!» – подумал Коскэ и посмотрел на стену. Листков оказалось на один больше, чем вчера. Но это было не его письмо. На листке было написано следующее:

«Полу Леннону.

Получил ваше письмо с просьбой о совете.

Ответ положил в наш ящик для молока. Подойдите, пожалуйста, к черному входу в магазин.

Всем остальным.

Письмо в ящике для молока адресовано Полу Леннону.

Прошу всех остальных его не трогать. Без спроса читать или красть чужие письма – это преступление. Надеюсь на понимание.

Лавка Намия».

Коскэ растерялся. Такого он не ожидал. Его письмо не стали приклеивать. Он надеялся, что его ставка сыграет, а это оказался выстрел в молоко.

Но ему стало интересно, что же посоветовал дед.

Коскэ вышел из магазина, убедился, что поблизости никого нет, и зашел в небольшой, около метра в ширину, проход сбоку от здания. В конце прохода он увидел черный ход, а рядом с ним – старый деревянный ящик для молока.

Мальчик осторожно приподнял крышку. Бутылок с молоком внутри не было, зато лежал конверт. Он вытащил его и увидел, что письмо адресовано Полу Леннону.

Схватив конверт, он вернулся по проходу назад. Хотел уже выйти на улицу, но там шли люди, и он затаился. Подождав, пока улица опустеет, он помчался по дороге.

Он добежал до библиотеки, но внутрь заходить не стал, уселся на скамейку на маленькой детской площадке рядом со зданием. Снова посмотрел на конверт. Письмо было тщательно заклеено – видимо, чтобы посторонние не прочитали. Коскэ аккуратно вскрыл конверт.

Внутри лежало несколько сложенных листков. И его листок с вопросом. Он развернул письмо, написанное черной перьевой ручкой.

«Полу Леннону.

Я прочитал ваше письмо. Честно говоря, удивился. Я устроил у себя в магазине что-то вроде консультационного центра решения проблем, когда дети в шутку поменяли название “Намия” на “наями” – “проблема”. Правда, все это было просто развлечением, ничего не значащим шутливым обменом посланиями между мной и детьми. Однако вы пишете о нешуточной и к тому же срочной проблеме. Прочитав письмо, я даже подумал, что вы что-то неправильно поняли. Поверили в слухи о том, что в лавке Намия действительно решают все проблемы, – вот и написали о таком серьезном деле. Я подумал, что, возможно, мне просто стоит вернуть ваше письмо обратно. Ведь вам нужен другой, настоящий консультант. Вот почему я вложил в конверт и ваше письмо.

Но потом я подумал, что с моей стороны будет безответственно совсем никак не отреагировать. Пусть и по ошибке, но вы обратились ко мне за советом, и я решил, что должен дать какой-нибудь ответ – соответственно моим силам.

И я начал размышлять, как же вам поступить. Я изо всех сил ломал голову – а ведь мозги мои работают не так хорошо, как раньше.

Конечно, лучшим решением был бы отказ ваших родителей от своего намерения бежать. Я тоже знаком с людьми, которые сбежали от проблем. Не знаю, что с ними случилось, но мне не кажется, что они жили счастливо. Пусть на какое-то время им стало легче, но, как вы и сказали, их наверняка продолжали искать кредиторы или другие люди.

Однако вполне вероятно, что вам не удастся убедить родителей. Ведь они приняли решение, понимая все это. Вряд ли их точка зрения изменится, поэтому вы и мучаетесь, не зная, как разрешить ситуацию.

Тут я хочу задать вам вопрос. Что вы думаете о своих родителях? Любите вы их или нет? Верите им? Или уже не доверяете?

Вы ведь спрашиваете не о том, как поступить вашей семье, а о том, как быть вам самому. Вот почему мне захотелось узнать, какие у вас отношения с родителями.

Как я уже написал выше, ко мне впервые обратились с таким серьезным вопросом. Поэтому я пока не могу правильно ответить. Вполне вероятно, что вы разочарованы. Но если все-таки решите еще раз написать мне, очень прошу вас честно ответить на мой вопрос. Тогда я, возможно, смогу дать какой-никакой ответ.

Только в следующий раз не кидайте письмо в ящик. Я в восемь часов вечера закрываю рольставни – пожалуйста, после этого бросьте свое письмо в щель для писем. Ответ я положу в ящик для молока на следующее утро, как можно раньше. Вы можете его забрать в любое время, до открытия или после закрытия магазина. Открываюсь я утром в полдевятого.

Простите, что так и не дал толкового ответа, но это все, что мне пока пришло в голову. Не сердитесь.

Лавка Намия».

Прочитав письмо, Коскэ задумался. Еще раз перечитал, чтобы разобраться.

Во-первых, он уяснил причину, почему дед не стал клеить письмо на стену. В общем-то это было естественно: до сих пор в лавку присылали шуточные запросы, вот он и вывешивал ответы, чтобы всех позабавить. А в случае с письмом Коскэ решил, что так поступить нельзя.

К тому же старик не стал отказываться – мол, серьезные вопросы не принимаю, а постарался серьезно же ответить. Это было приятно. От одной мысли о том, что кто-то понимает его ситуацию, становилось чуть-чуть легче на душе. Он порадовался, что написал письмо.

Однако четкого решения старик не предложил. Попросил сначала ответить на его вопрос. Пообещал, что напишет после этого.

Вечером Коскэ снова сидел в своей комнате, глядя на лист бумаги и размышляя над ответом старику.

«Что вы думаете о своих родителях?»

Коскэ помотал головой. И что же он думает? Трудно сказать.

С тех пор как он поступил в среднюю школу, родители стали все чаще раздражать его. Однако это не значило, что он их не любит. Ему просто не нравилось, что они во все вмешиваются и обращаются с ним, как с ребенком.

Однако теперь, когда заговорили о побеге, он действительно разочаровался в родителях. На вопрос, любит ли он родителей, сейчас Коскэ мог ответить только отрицательно. Верить им он тоже не мог. Вот поэтому и волновался, не зная, будет ли все в порядке, если сделать так, как они говорят.

Сколько ни думал, других ответов в голову не приходило. Так и написал, а куда деваться. Сложил листок, сунул в карман и собрался уходить. Кимико спросила, куда он собрался, ответил, что к другу. У нее, видимо, тоже голова была занята мыслями о побеге, так что уточнять она не стала. Садаюки еще не было дома.

Уже шел девятый час, так что рольставни в лавке оказались закрыты. Коскэ сунул свой сложенный вчетверо листок в щель для писем и сразу удрал.

На следующее утро он проснулся в начале восьмого. Честно говоря, он вообще почти не спал.

Родители, кажется, еще не вставали. Коскэ потихоньку вышел из дома.

Рольставни в лавке оставались закрытыми. Он быстро огляделся, убедился, что вокруг никого, и зашел в проход сбоку от здания.

Тихонько открыл ящик для молока. Как и вчера, там лежал конверт. Он проверил, ему ли адресовано письмо, и сразу ушел.

До библиотеки не дотерпел. У обочины стоял маленький грузовичок, он укрылся за ним и начал читать.

«Полу Леннону.

Теперь я прекрасно вас понял.

Вполне объяснимо, что сейчас вы перестали доверять родителям. Даже возненавидеть их вполне естественно.

Но я никак не могу предложить вам порвать с ними и двигаться по пути, который вы считаете верным.

По поводу семьи я считаю так: за исключением тех случаев, когда ребенок уходит в самостоятельное плавание, семья изо всех сил должна держаться вместе. Если бросать семью, потому что надоели или разочаровались, – это уже не семья.

Вы написали в письме: “Сейчас я не люблю своих родителей”. В меня вселяет надежду одно слово, которое вы добавили: “Сейчас”. Ведь это значит, что раньше вы родителей любили, и наверняка впоследствии, в зависимости от того, как повернутся события, ваши чувства к ним вернутся.

А значит, вам остается только один путь.

В побеге ничего хорошего нет. Если это возможно, нужно его не допустить. В противном случае вам остается только следовать за отцом и матерью. Это мое мнение.

У ваших родителей наверняка есть свои соображения. Они должны понимать, что побегом проблему не решить. Скорее всего, они хотят сейчас скрыться, но через некоторое время, улучив момент, начать потихоньку разбираться с проблемами.

Возможно, для этого им нужно время. Возможно, вам придется вытерпеть множество трудностей. Но именно для этого семья должна быть вместе. Возможно, вам отец ничего не говорит, но он готов на многое. И все это – для того, чтобы защитить семью. А ваша с мамой роль – поддерживать его.

Самое страшное несчастье – если из-за побега семья развалится. Это ни к чему не приведет. Я считаю, что побег – неправильное решение. Вы сможете вместе вернуться на правильный путь, если только семья будет в одной лодке.

Я не знаю вашего возраста, но, судя по тому, как выражаете свои мысли, вы ученик средней либо старшей школы. Так или иначе, придет время, когда вы должны будете поддерживать своих родителей. Надеюсь, вы задумаетесь о будущем и станете накапливать знания и умения.

Верьте: каким бы мрачным ни был сегодняшний день, завтра будет гораздо лучше.

Лавка Намия».

Когда до конца летних каникул оставалось меньше недели, позвонил друг – тот самый фанат «Битлз», который рассказал, как группа приехала в Японию. Спросил, можно ли зайти. Хотел опять послушать музыку. Ему не покупали проигрыватель, и пластинок у него не было. Поэтому, желая послушать битлов, он приходил к Коскэ.

– Прости, пока не получится. У нас ремонт, проигрывателем нельзя пользоваться, – ответил Коскэ без задержки: после того, как забрали стереосистему, он успел придумать отговорку для друзей.

– Эх, жалко. – В голосе друга звучало разочарование. – А мне как раз захотелось их послушать в хорошем звуке.

– Что-то случилось? – спросил Коскэ.

Друг коротко угукнул и после небольшой паузы ответил:

– Я фильм посмотрел. Сегодня же начался прокат.

Коскэ про себя охнул. Он сразу понял, что речь идет о «Let it be».

– Ну и как? – спросил он.

– Как бы тебе сказать… в общем, я многое понял.

– Понял? Что?

– Говорю же – много чего. Почему они распались и всякое такое.

– Кто-то говорил о причинах распада?

– Да нет, не в этом дело. Вроде как на момент съемок об этом речь еще не шла. Но это как-то чувствуется. Ну, типа, – а-а, вон оно как у них повернулось. Не получается словами сказать. Сам поймешь, когда посмотришь.

4

– Ясно.

Разговор не клеился, и Коскэ повесил трубку. Вернувшись в комнату, он стал перебирать пластинки. Те, что достались от кузена, и те, что он купил сам, – всего больше пятидесяти штук.

Не хотелось с ними расставаться. Он надеялся взять их с собой в новый дом. Родители велели не брать лишние вещи, но как можно оставить пластинки?

Он решил не думать о побеге. Ну начнет протестовать – родители все равно не передумают. И жить одному тоже не получится. Что ж, тогда, как и сказал хозяин мелочной лавки, ему остается только верить, что у родителей есть кое-какие мысли и хотя бы примерный план, как решить проблему.

Беспокойства добавляли слова друга, сказанные про фильм – что он поймет, если посмотрит «Let it be»?

Тем вечером после ужина Садаюки впервые конкретно рассказал о планах побега. Отъезд намечен на ночь 31 августа, выезжать надо было в полночь.

– 31 августа – понедельник, в этот день я поеду на работу. Там скажу, что с 1 сентября беру отпуск на неделю, значит, когда я на следующий день не появлюсь, никто ничего не заподозрит. А вот через неделю начнут поступать запросы на выплаты из разных мест. Тогда-то все и сообразят, что мы сбежали. Некоторое время нам придется затаиться на новом месте и не высовывать носа. Но не волнуйтесь. Я запасся наличными – нам втроем на пару лет хватит. А за это время продумаем следующий шаг.

В голосе Садаюки звучала уверенность.

– А школа? В какую школу я пойду? – спросил Коскэ, и отец нахмурился.

– Это я тоже продумал, не волнуйся. Пойдешь. Но не сразу. Так что тебе придется позаниматься самому.

– В смысле – самому? Я что, в школу не смогу ходить?

– Этого я не говорил. Я сказал, что сразу это будет невозможно. Но ты не волнуйся. Средняя школа – это обязательное образование. В какую-нибудь школу ты обязательно поступишь. Так что это не твоя забота. Я напишу твоему классному руководителю, что по работе мы всей семьей пробудем неделю за границей, поэтому к началу семестра ты опоздаешь.

Садаюки говорил резко, с недовольным видом.

«А как же старшая школа?» – хотел спросить Коскэ, но промолчал. Можно было угадать ответ: «Я уже все продумал, не волнуйся», – и точка.

Его опять охватило беспокойство: а точно ли ему следует уезжать вместе со всеми? Понимая, что выбора нет, он все же не мог смириться.

Дни тем временем летели. Не успел он оглянуться – а 31 августа уже завтра. Когда вечером он проверял вещи, дверь вдруг распахнулась. Он удивленно поднял глаза – там стоял отец.

– Можно тебя на минутку?

– Можно, а что?

Садаюки вошел в комнату и сел по-турецки рядом с сыном.

– Вещи собрал?

– Вроде да. Наверное, стоит взять учебники.

– Да, книжки понадобятся.

– И вот это я обязательно возьму с собой. – Коскэ придвинул к себе стоявшую рядом коробку. В ней лежали пластинки «Битлз».

Садаюки заглянул внутрь и нахмурился.

– Неужели их так много?

– Почти все остальное я оставил. Но это возьму, – сказал мальчик упрямо.

Садаюки неопределенно кивнул и, оглянув комнату, посмотрел на сына.

– Что ты про меня думаешь? – внезапно спросил он.

– В смысле?

– Сердишься, наверное? Из-за того, что все так повернулось. «Фу, стыд-то какой» – да?

– Да не то чтобы стыд, – пробормотал Коскэ. – Не знаю я, что думаю. Но, честно говоря, волнуюсь.

Садаюки кивнул:

– Я так и думал.

– Пап, у нас правда все будет в порядке? Мы вернемся к обычной жизни?

Отец медленно моргнул.

– Все будет хорошо. Сейчас не могу сказать, сколько это продлится, и что именно я сделаю, но мы обязательно вернемся к прежней жизни. Это я тебе обещаю.

– Правда?

– Правда. Для меня самое важное – семья. Чтобы вас защитить, я готов на все. Готов даже жизнью пожертвовать. Вот поэтому… – Садаюки внимательно посмотрел Коскэ в глаза. – Вот поэтому мы бежим.

Звучало искренне. Коскэ впервые слышал такие слова от отца. И его сердце откликнулось на них.

– Ладно, – ответил он.

Садаюки довольно хлопнул по коленям и встал.

– Вот и хорошо. Завтра что будешь делать? Последний день каникул. Может, с кем-то из друзей хочешь повидаться?

Коскэ помотал головой:

– Да ну их.

«Все равно ведь потом уже нельзя будет ни с кем встретиться», – этого он не сказал. Но спросил:

– А можно съездить в Токио?

– В Токио? Зачем?

– В кино. Хотел один фильм посмотреть. Его крутят в квартале Юраку-тё, в «Субару-дза».

– Обязательно завтра ехать?

– Так ведь неизвестно, будут ли его показывать там, куда мы попадем.

Отец выпятил нижнюю губу и кивнул:

– Понятно.

– Значит, можно?

– Ладно. Но чтоб вечером вернулся.

– Ясное дело.

– Тогда спокойной ночи, – сказал Садаюки и вышел из комнаты.

Коскэ заглянул в ящик и вытащил одну пластинку. Это был альбом «Let it be», который он купил недавно. На обложке в квадрате были размещены фотографии участников.

Он решил перед сном думать только про фильм.

5

На следующее утро, позавтракав, он вышел из дома. Кимико неодобрительно забурчала:

– И надо тебе именно сегодня идти в кино?

Но Садаюки ее уговорил.

Коскэ не раз ездил в Токио с друзьями, а вот в одиночку – впервые.

Приехав на Токийский вокзал, он пересел на линию Яманотэ и вышел на станции Юраку-тё. Посмотрел на карту, которая висела у станции, – кинотеатр был совсем рядом.

У входа толпились люди – наверное, потому что был последний день каникул. Коскэ тоже встал в очередь и купил билет. Время начала сеанса он предварительно уточнил в газете – у него было еще полчаса. Решив, что не стоит упускать шанс, он пошел прогуляться. Хоть он и бывал в Токио, на Юраку-тё и Гиндзу попал первый раз.

Через несколько минут после начала прогулки он был как в тумане.

Надо же, какой огромный район! Юраку-тё, конечно, поражал количеством людей и размерами зданий, но не шел ни в какое сравнение с Гиндзой. В этом квартале ряды магазинов были столь яркими и столь оживленными, что казалось, будто происходит какое-то особое событие. По улицам шагали элегантные люди, они выглядели богато. В обычных районах тоже можно было встретить яркие вывески и дорого одетых людей, но все-таки нечасто, и сразу было видно, что Гиндза – процветающий торговый квартал. Однако все в нем было одинаково. Как будто в каждом уголке устраивали праздник.

В конце концов Коскэ заметил, что в разных местах наклеены символы международной выставки. «Точно!» – вспомнил он. В Осаке сейчас проходил «Экспо». Вот почему по всей Японии такое праздничное настроение.

Коскэ почувствовал себя маленькой речной рыбкой, заплутавшей у впадения реки в море. Мир так широк и так разнообразен! Есть люди, которые прославляют эту жизнь. Но к нему этот мир не имеет отношения. Ему приходится жить в тесной темной речушке. А с завтрашнего дня – еще и на дне, подальше от людских глаз…

Он помрачнел и поспешил уйти из Гиндзы – там ему не место.

К кинотеатру он вернулся как раз вовремя. Показал билет, зашел внутрь, отыскал свое место. Зал не был заполнен до конца. Похоже, многие пришли сюда поодиночке.

Вскоре началась картина. Сначала на экране крупным планом появились буквы «THE BEATLES».

Коскэ почувствовал, как забилось сердце. Он увидит тот самый концерт. От одной мысли телу стало горячо.

Однако приподнятое настроение исчезало по мере того, как шел фильм.

Он, хоть и смутно, стал понимать, как все происходило.

«Let it be» был документальным фильмом, где смешались записи репетиций и живых концертов. Но, судя по всему, съемки велись не для этого. Мало того, участники группы вообще не пылали энтузиазмом по поводу создания картины. Казалось, они дали согласие на съемки вынужденно, потому что сплелись разнообразные обстоятельства.

В перерывах между какими-то недоработанными репетициями показывали общение музыкантов. Оно тоже было каким-то обрывочным и непонятным. Коскэ изо всех сил следил за субтитрами, но никак не мог уяснить себе намерения участников.

Однако кое-что он почувствовал.

Их сердца больше не были вместе.

Они вроде бы и не ссорились. И играть не отказывались: надо – значит, надо. Но Коскэ казалось, что все они понимают: из этого ничего не выходит.

В последнем эпизоде четверка поднималась на крышу штаб-квартиры «Apple Corp», где были установлены инструменты и усилители. Здесь собрались и служащие компании. Стояла зима, все явно мерзли. Джон Леннон вообще пришел в меховой шубе.

И они заиграли «Get Back».

Сразу стало понятно, что это неофициальный концерт. Поскольку с крыши громко разносились голоса битлов, вокруг поднялась страшная суматоха, приехала полиция.

Звучали «Don’t Let Me Down», «I’ve Got a Feeling». Но играли без пыла. Это станет последним живым концертом группы, но ни один из четверки не выказывал сентиментальных чувств.

На этом фильм закончился.

Даже после того, как зажегся свет, Коскэ некоторое время сидел на месте в задумчивости. Не было сил подняться. В животе чувствовалась тяжесть, будто он проглотил свинец.

«И что это такое?» – подумал он. Он ожидал совсем не этого. Члены группы ничего толком не обсуждали, разговоры шли ни о чем. С губ срывались лишь недовольные колкости и холодный смех.

Говорили, что, посмотрев фильм, можно понять причину распада группы. Но Коскэ ничего не понял. Ведь на экране он видел уже распавшихся «Битлз». «Почему же так случилось?» – вот что хотел узнать Коскэ.

«Хотя, возможно, это и есть расставание», – думал он, сидя в электричке.

Связь между людьми рвется не по какой-то конкретной причине. Вернее, причину, наверно, и можно найти, но она возникает, потому что души разъединились. Ее придумывают уже потом, в качестве отговорки. Ведь если сердца еще вместе, то, что бы ни случилось, ничто не разорвет эту связь – кто-нибудь постарается предотвратить этот разрыв. А иначе выходит, что связь уже разорвана. Вот почему эти четверо не попытались спасти «Битлз», будто со стороны смотрели на тонущее судно.

Коскэ почувствовал себя преданным. Как будто кто-то сломал то, что он изо всех сил берег. И тогда он принял решение.

Прибыв на станцию, он вошел в будку телефона-автомата. И позвонил другу. Тому самому, который на прошлой неделе рассказал ему, что посмотрел «Let it be».

Друг был дома. Когда он взял трубку, Коскэ предложил ему купить пластинки.

– Пластинки? Какие?

– «Битлз», конечно, какие еще. Ты же говорил, что тоже хочешь все собрать.

– Говорить-то говорил… А какие?

– Все. Хочешь купить все мои пластинки?

– В смысле – все?

– За десять тысяч иен. Это очень небольшая цена.

– Я знаю, только это так внезапно… У меня даже проигрывателя нет.

– Ладно. Спрошу у других.

Коскэ собрался уже вешать трубку, но из динамика донеслось поспешное:

– Погоди! Дай чуть-чуть подумать. Завтра скажу, ладно?

Коскэ, держа трубку возле уха, помотал головой:

– Завтра не выйдет.

– Почему?

– Потому. У меня нет времени. Если сейчас не купишь, я кладу трубку.

– Стой! Ну подожди чуть-чуть. Пять минут. Пять минут можешь подождать?

Коскэ вздохнул:

– Ладно. Через пять минут перезвоню.

Он повесил трубку и вышел из будки. Поднял голову – солнце начало садиться.

Он и сам не понимал, почему вдруг решил продать пластинки. Почему-то показалось, что теперь ему нельзя их слушать. Как будто закончился некий период.

Прошло пять минут. Коскэ зашел в будку и позвонил другу.

– Покупаю, – сказал тот. В голосе его звучало возбуждение. – Поговорил с родителями, они сказали, что дадут денег. Правда, велели стереосистему самому покупать. Можно сейчас за ними прийти?

– Давай, жду.

Сделка состоялась. Он избавится от всех пластинок. От одной мысли об этом в груди вдруг что-то сжалось. Но Коскэ мотнул головой. Ничего страшного.

Он вернулся домой и, просматривая обложки, переложил пластинки из ящика в два бумажных пакета, чтобы удобно было нести. С каждой пластинкой были связаны воспоминания.

Рука замерла, когда он увидел «Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band».

Говорили, что это большая компиляция, созданная в то время, когда группа экспериментировала с музыкой. Одежда участников тоже выглядела необычно, вокруг битлов, одетых в разноцветную военную форму, – портреты знаменитостей прошлого и современности.

Справа стоит женщина, похожая на Мэрилин Монро, но рядом с ней фрагмент закрашен черным фломастером. Вообще-то раньше там было наклеено фото предыдущего владельца пластинки – его кузена. Наверное, он – большой фанат группы – захотел тоже присутствовать на обложке. Когда Коскэ отодрал фотографию, после нее остался след, вот он и закрасил его черным.

«Прости, что продаю твои любимые пластинки. Но мне деваться некуда», – искренне извинился он перед братом, который находился на небесах.

Коскэ отнес пакеты в прихожую. Мать спросила:

– Что это ты делаешь?

Скрываться не было необходимости, так что Коскэ все рассказал. Мать хмыкнула и кивнула с равнодушным лицом.

Вскоре пришел и друг. В обмен на конверт, где лежала банкнота в десять тысяч иен, Коскэ протянул ему два пакета.

Тот заглянул внутрь и присвистнул:

– Ого! Неужели действительно отдаешь? Ты же их столько собирал!

Коскэ скривился и почесал затылок.

– Да как-то вдруг надоело. Решил, что хватит с меня «Битлз». Я ведь фильм посмотрел.

– «Let it be»?

– Ага.

– Ясно. – Друг как будто что-то понял, но во взгляде мелькнуло недовольство.

Коскэ открыл ему дверь, потому что обе руки у того были заняты пакетами. Друг буркнул: «Сэнк ю», – и вышел наружу, напоследок попрощавшись:

– Ну, до завтра.

«До завтра?» – Коскэ на миг задержался с ответом – забыл, что со следующего дня начинается новый семестр. Друг с каким-то подозрением посмотрел на него, и Коскэ поспешно ответил:

– Ну да. Завтра в школе увидимся.

Закрыв дверь, он шумно выдохнул и с трудом подавил желание прямо там сесть на пол и свернуться клубком.

6

Садаюки вернулся в девятом часу вечера. В последнее время он так надолго не задерживался.

– Закончил последние приготовления на фирме. Хотелось бы, чтобы шум подняли попозже, – распуская галстук, сказал он.

Рубашка промокла от пота и прилипла к коже.

Они с опозданием сели за стол. Последний ужин состоял из остатков вчерашнего карри. В холодильнике уже было пусто.

За едой Садаюки и Кимико тихонько переговаривались по поводу вещей – просто еще раз уточняли не раз обговоренное: с собой они берут ценности и одежду, мелочи, которые могут сразу понадобиться, да учебные принадлежности Коскэ, а все остальное оставят.

Между делом Кимико упомянула пластинки сына.

– Продал? Все? Почему? – Садаюки выглядел искренне удивленным.

Коскэ, не поднимая глаз, пробормотал:

– Просто так.

– Ясно. Продал, значит. Что ж, это облегчает дело. Они ведь такие громоздкие, – сказал отец и спросил: – И за сколько?

Коскэ молчал, и Кимико ответила за него:

– Говорит, что за десять тысяч иен.

– За десять тысяч? Всего? – Тон Садаюки изменился. – Ты что, дурак? Их у тебя сколько было! Да еще и куча долгоиграющих! Чтобы их все собрать, сколько денег нужно? Не двадцать и не тридцать тысяч! А ты за десятку отдал?! О чем ты только думал?

– Я же не собирался на этом наживаться, – ответил Коскэ, по-прежнему глядя в стол. – К тому же большую часть я получил от брата Тэцуо.

Садаюки громко прищелкнул языком.

– Ерунду ты говоришь! Когда берешь с людей деньги, нужно постараться получить хоть на десять, на двадцать иен побольше. Мы ведь теперь не сможем вести прежнюю жизнь. Ты это понимаешь?

Коскэ поднял глаза. Ему очень захотелось спросить, и по чьей же вине так случилось.

Но отец, увидев выражение его лица, видимо, интерпретировал его по-другому и еще раз спросил:

– Ты меня понял?

Коскэ не ответил и положил ложку.

– Спасибо, – сказал он и поднялся из-за стола.

– Так понял или нет?

– Отстань. Понял.

– Ты как с отцом разговариваешь?

– Дорогой, не надо, – сказала Кимико.

– Нет, надо! Ты куда деньги дел? – спросил Садаюки. – Где десять тысяч иен?

Коскэ посмотрел на отца сверху вниз. У того на виске набухли вены.

– Ты на чьи деньги пластинки покупал? На свои карманные? А кто их заработал?

– Дорогой, перестань. Ты что, хочешь отобрать у мальчика деньги?

– Я спрашиваю, понимает ли он, чьи это деньги изначально.

– Ну хватит. Коскэ, иди наверх и готовься к отъезду.

Мальчик подчинился матери и вышел из комнаты. Он поднялся по лестнице, зашел к себе и улегся на кровать. Взгляд упал на плакат «Битлз» на стене. Он привстал, содрал лист и изорвал его на мелкие куски.

Стук в дверь раздался часа через два. Заглянула Кимико.

– Готов?

– Типа того. – Коскэ указал подбородком в сторону стола. Там стояли картонная коробка и спортивная сумка. Вот и все его имущество. – Уже выходим?

– Да, сейчас двинемся. – Мать вошла в комнату. – Прости, я знаю, что тебе тяжело.

Коскэ молчал – не знал, как ответить.

– Но все будет хорошо. Просто нужно немного потерпеть.

– Угу, – тихонько сказал он.

– И я, и отец в первую очередь думаем о тебе. Мы готовы на все, лишь бы ты был счастлив. Даже жизнь за это не жалко отдать, вот так-то.

Коскэ потупился и про себя пробормотал: «Врете вы все. Как может ребенок быть счастливым, если семья втихую удирает под покровом ночи?»

– Через полчасика неси вещи вниз, – с этими словами Кимико вышла из комнаты.

«Как Ринго Старр», – подумал мальчик. В «Let it be» ему показалось, что Ринго все пытается как-то восстановить разваливающуюся группу. Правда, его усилия ни к чему не привели…

В полночь семья Коскэ отбыла под покровом темноты. Средством для бегства стал старый белый фургон, который раздобыл где-то Садаюки. Они втроем уселись на длинное сиденье в кабине, отец за рулем. Фургон был плотно заставлен коробками и сумками.

В дороге они почти не разговаривали. Перед тем как сесть в машину, Коскэ спросил отца, куда они едут, но тот сказал лишь:

– Приедем – узнаешь.

Вот и весь разговор.

Наконец автомобиль выехал на скоростную трассу. Коскэ совершенно не понимал, где они проезжают, куда направляются. Временами мелькали указатели, но названия были ему незнакомы.

Часа через два Кимико сказала, что ей нужно в туалет. Садаюки заехал на оборудованное для отдыха место. Там Коскэ заметил указатель «река Фудзи».

Стояла ночь, поэтому на стоянке машин не было. Тем не менее Садаюки встал с самого краю, явно избегая попасться кому-нибудь на глаза.

Коскэ направился к туалету вместе с отцом. Когда он мыл руки, Садаюки встал рядом.

– Кстати, карманных денег не будет.

Коскэ недоуменно посмотрел на отца в зеркало.

– А что тебя удивляет? У тебя ведь есть десять тысяч иен? Вот и хватит.

«Опять он об этом», – Коскэ уже надоело слушать. Какие-то десять тысяч. Да еще и у ребенка.

Садаюки не стал мыть руки и вышел на улицу.

Пока Коскэ стоял, глядя в спину отцу, у него внутри точно лопнула со звоном какая-то нить – возможно, это исчезло последнее желание сохранить связь с отцом и матерью. Он понял это со всей отчетливостью.

Коскэ вышел из туалета и рванул в направлении, противоположном тому, где стояла их машина. Он понятия не имел, куда бежит. В голове была только одна мысль: оказаться как можно дальше от родителей.

Он бежал, не чуя под собой ног. Бежал в полной темноте. Очнулся, только оказавшись на другой стоянке. Там увидел несколько грузовиков.

Через некоторое время появился мужчина и забрался в одну из машин. Он явно собирался отъезжать.

Коскэ подбежал к грузовику сзади. Заглянул под брезент – там стояли какие-то деревянные коробки. Ничем противным не пахло, и было где спрятаться.

Внезапно заработал мотор. Это словно подтолкнуло мальчика. Коскэ проскользнул в кузов.

Почти сразу грузовик тронулся. Сердце Коскэ забилось как сумасшедшее. Дыхание никак не выравнивалось.

Он обнял себя за колени, уткнулся в них лицом и закрыл глаза. Ему хотелось спать. Он решил для начала отдохнуть, а дальнейшие шаги обдумать, когда проснется. Но мысль об ужасном поступке, который он совершил, и беспокойство о том, как ему быть дальше, никак не отпускали, продолжая держать в возбуждении.

Куда ехал грузовик, Коскэ, естественно, не знал. Вокруг, конечно, было темно, но даже и днем он не смог бы определить место по пейзажу.

Ему казалось, что он и глаз не сомкнул, но, видимо, все-таки задремал. Когда он открыл глаза, грузовик стоял – явно не на светофоре. Видимо, они прибыли к месту назначения.

Коскэ выглянул из кузова и осмотрелся. Какая-то просторная стоянка, кругом множество грузовиков.

Удостоверившись, что вокруг никого нет, он выбрался наружу. Пригнувшись, побежал к выходу со стоянки. Ему повезло: сторожа не было. Выйдя за ворота, он посмотрел на вывеску: это оказалась какая-то транспортная компания в токийском районе Эдогава.

Еще не рассвело. Все магазины были закрыты. Он побрел, не разбирая дороги. Куда – сам не понимал, просто шел в надежде, что куда-нибудь да попадет.

Пока он шагал, вокруг посветлело. На глаза стали попадаться автобусные остановки. Глядя на пункты назначения, он вдруг почувствовал, что в голове прояснилось. На одной из остановок значилось: «До Токийского вокзала». Отлично, значит, можно добраться туда!

«Но что делать на вокзале? Куда поехать? Оттуда, наверное, отправляются разные поезда, но на какой сесть?» – так он думал, продолжая шагать.

Время от времени отдыхая на детских площадках и в маленьких парках, Коскэ шел дальше. Хоть он и старался выбросить из головы мысли о родителях, ничего не получалось. Интересно, что они стали делать, обнаружив, что сын исчез? Как его искать – неизвестно. В полицию не обратишься. Домой тоже возвращаться нельзя.

Наверное, они все-таки поедут, куда планировали. А уже там, успокоившись, возобновят поиски. Но ведь в открытую этого делать нельзя. Обращаться за помощью к родственникам или знакомым тоже не выход – те самые страшные «кредиторы» наверняка раскинули свои сети.

Коскэ тоже не мог разыскивать родителей. Они наверняка собираются скрывать свое прошлое и вряд ли будут жить под своими настоящими именами.

А значит, ему больше никогда не увидеть отца и мать. При этой мысли в груди на мгновение стало горячо. Но он не раскаивался. Связь между ним и родителями разорвана. И теперь ее больше никак не починить. Им нет смысла находиться вместе. Это объяснили ему «Битлз».

Время шло, и поток машин становился плотнее. Увеличивалось и количество людей, шагающих в обе стороны по тротуару. Среди них были дети, явно направлявшиеся в школы. Коскэ вспомнил, что с сегодняшнего дня начался второй семестр.

Он продолжал идти, и его обгоняли автобусы. Уже сентябрь, но летняя жара еще держится. Футболка пропиталась потом и пылью.

До Токийского вокзала он добрался в одиннадцатом часу. Он не сразу понял, что это и есть вокзал. Строение из красного кирпича напоминало средневековые европейские усадьбы.

Коскэ вошел внутрь и ощутил, как давит на него огромное здание. Он шагал, то и дело озираясь. Наконец на глаза попалась вывеска: «Синкансэн».

Ему всегда хотелось прокатиться на скоростном поезде. Он был уверен, что уж в этом-то году ему выпадет такой случай – ведь в Осаке открывалась Всемирная выставка.

И действительно, плакаты с информацией о выставке были везде. Они утверждали, что на «Синкансэне» можно с легкостью добраться до «Экспо». Мол, от станции Новая Осака нужно лишь пересесть на метро и дальше ехать без пересадок.

И тут вдруг он решил съездить туда. В кошельке у него было четырнадцать тысяч. Десять тысяч – от продажи пластинок, а четыре – остаток от подаренных на Новый год денег.

Он совершенно не представлял, что будет делать после того, как посмотрит на выставку. Ему казалось, что все как-нибудь само сложится. Там сейчас собрались люди со всей Японии – какое, со всего мира! Там шумная атмосфера праздника. Уж наверняка он найдет возможность прожить в одиночку.

Коскэ подошел к кассам и посмотрел на цены. Увидев стоимость билета до Новой Осаки, немного успокоился: это оказалось не так дорого. «Синкансэны» были двух типов: «Хикари» и «Кодама». Подумав, он выбрал «Кодаму»: надо было экономить.

Коскэ обратился в окошко:

– Один билет до Новой Осаки.

Кассир внимательно посмотрел на мальчика и спросил:

– Студенческая скидка? Если хочешь воспользоваться, нужна справка из школы и талон на скидку.

– У меня нет.

– Тогда по обычной цене, да?

– Хорошо.

Кассир продолжал задавать вопросы о времени отправления, о типе билета – с нумерованными или ненумерованными местами, – и Коскэ отвечал наобум. Затем кассир попросил его немного подождать и ушел куда-то вглубь. Мальчик заглянул в кошелек. Надо бы купить и что-нибудь поесть.

И тут сзади кто-то положил руку ему на плечо:

– Можно тебя на минутку?

Коскэ оглянулся – за спиной стоял мужчина в костюме.

– А в чем дело?

– Хотел у тебя кое-что спросить. Пойдем-ка со мной, – властно сказал мужчина.

– Но я покупаю билет…

– Я ненадолго. Просто ответишь на пару вопросов. Ну, пойдем. – И мужчина схватил Коскэ за руку.

Его захват был крепким и властным, не предусматривающим возражений.

Мужчина привел Коскэ в какой-то кабинет. Хоть он и пообещал, что не отнимет много времени, мальчику пришлось проторчать там несколько часов. Дело в том, что на вопросы он отвечать не стал. Как тебя зовут да где ты живешь – это было только началом.

7

Человек, который подошел к нему у кассы, оказался инспектором из отдела полиции по работе с несовершеннолетними. Судя по всему, эти инспектора патрулировали Токийский вокзал в штатской одежде, потому что с окончанием каникул появлялось много беглецов. Увидев Коскэ, который в пропотевшей футболке неуверенно шел через здание вокзала, полицейский сразу понял, в чем дело. Он пошел за мальчиком до кассы и, улучив момент, подал сигнал кассиру. Тот вовсе не случайно отошел со своего рабочего места.

Все это инспектор рассказал Коскэ, чтобы хоть как-то разговорить мальчика. Он явно не ожидал, что случай окажется таким сложным. Наверное, рассчитывал, что, как обычно, узнает имя и адрес, свяжется с родителями или со школой и попросит, чтобы за беглецом приехали.

Но Коскэ никак нельзя было рассказывать о себе. Если он назовется, придется признаться и в том, что родители втайне покинули дом.

Даже после того, как из вокзального офиса Коскэ перевезли в полицейское управление, он продолжал молчать. Ему принесли онигири и ячменный чай, но он не сразу рискнул взять что-нибудь. Есть хотелось до смерти, но он чувствовал, что, если примет еду, придется отвечать на вопросы. Видимо, уловив его мысли, полицейский улыбнулся:

– Да поешь ты. На время объявляю перемирие.

И он вышел из комнаты.

Коскэ затолкал в рот рисовый колобок. После вчерашнего семейного ужина из остатков карри он ничего не ел. В рисе, кроме маринованной сливы, ничего не было, но ему этот колобок показался самой вкусной едой в мире.

Вскоре вернулся инспектор.

– Ну как, будешь говорить? – с порога спросил он.

Коскэ опять потупился.

– Значит, не будешь. – Мужчина вздохнул.

Зашел еще один человек, они стали о чем-то переговариваться. Из доносившихся до него обрывков разговора Коскэ понял, что его внешность сопоставляют с заявлениями о потерявшихся детях.

Его волновала школа. Если они запросят все средние школы, правда выяснится очень скоро. Садаюки вроде предупредил учителей, что они неделю пробудут за границей, а вдруг в школе что-то заподозрили?

Настал вечер. Коскэ второй раз накормили в той же комнате. На ужин ему дали тэн-дон – плошку риса с тэмпурой. Это тоже было вкусно.

Инспектор совершенно измучился и умолял мальчика назвать хотя бы свое имя. Коскэ даже стало его немного жаль, и он пробормотал:

– Фудзикава.

Инспектор встрепенулся.

– Что ты сказал?

– Фудзикава. Хироси.

– Что?!

Мужчина поспешно схватил бумагу и ручку.

– Это твое имя, да? А как пишется иероглифами? Нет, лучше сам напиши.

Коскэ взял ручку и бумагу, которые полицейский ему протянул, и написал имя и фамилию. Назваться вымышленным именем пришло ему в голову внезапно. Фудзикава – потому что они остановились на стоянке «Фудзи-кава», река Фудзи, только записал он это не «река богатых самураев», а «глициниевая река». А для имени «Хироси» он взял второй иероглиф из «Всемирной выставки».

– А живешь где? – спросил инспектор.

На это Коскэ отрицательно помотал головой.

Ночевал он все в той же комнате. Ему принесли раскладушку и одеяло, в которое он завернулся и крепко проспал до утра.

На следующий день инспектор, не успев зайти в комнату, сразу заявил:

– Надо определиться, как мы поступим дальше. Либо честно рассказываешь, кто ты такой, либо отправляешься в приемник-распределитель. Иначе у нас дело с мертвой точки не сдвинется.

Но Коскэ продолжал молчать.

Полицейский раздраженно почесал затылок.

– Да что случилось-то? Чем твои родители занимаются? Они что, не заметили, что сын пропал?

Коскэ, уставившись в стол, не отвечал.

– И что с тобой делать? – устало спросил мужчина. – У тебя явно что-то случилось. И Хироси Фудзикава – ненастоящее твое имя. Я прав?

Коскэ бросил на инспектора быстрый взгляд и снова опустил глаза. Тот, видимо, понял, что попал в точку, и испустил долгий вздох.

Вскоре после этого Коскэ перевезли в распределитель. Он представлял себе здание вроде школьного, но с удивлением увидел нечто похожее на старую усадьбу европейского типа. Когда он задал вопрос, ему рассказали, что это действительно чья-то бывшая усадьба. Правда, сейчас строение обветшало, краска со стен осыпалась, а пол во многих местах покоробился.

Там Коскэ провел почти два месяца. За это время ему пришлось общаться со многими взрослыми. Среди них были врачи и психологи. Все они пытались выяснить подлинное имя мальчика, который назвался Хироси Фудзикавой. Но никому это не удалось. Все удивлялись тому, что нигде в Японии не подавали заявления о сбежавшем из дома ребенке, описание которого совпадало бы с данными Коскэ. В конце концов каждый спрашивал: о чем думают его родители и опекуны?!

После приемника Коскэ попал в детский дом, который назывался «Марукоэн». Он располагался далеко от Токио, но от места, где раньше жила семья Коскэ, на машине можно было добраться до него всего за полчаса. Мальчик забеспокоился, не раскрыли ли его личность, но, судя по поведению взрослых, там просто нашлось свободное место.

Четырехэтажное здание «Марукоэна» стояло на склоне холма, окруженное зеленью. Здесь были и грудные малыши, и старшеклассники, у которых уже пробивалась щетина.

– Не хочешь говорить о прошлом – и не надо. Скажи только дату рождения. Мы не сможем отправить тебя в школу, если не поймем, в каком ты классе, – сказал среднего возраста воспитатель в очках.

Коскэ задумался. Вообще-то он родился 26 февраля 1957 года. Но если он скажет свой настоящий возраст, не облегчит ли это задачу его поисков? Притвориться старше, чем он есть, он не может. Он в глаза не видел учебников за третий класс средней школы.

Подумав, мальчик ответил, что родился 29 июня 1957 года.

29 июня – в этот день «Битлз» приехали в Японию.

8

Вторая бутылка «Гиннеса» тоже опустела.

– Еще? – спросила Эрико. – Или желаете что-нибудь другое?

– Пожалуй, да. – Коскэ обвел взглядом полки с бутылками. – Выпью-ка я «Буннахавэн» со льдом.

Хозяйка кивнула и достала стакан.

Звучала «I Feel Fine». Коскэ начал было стучать пальцами по стойке, пытаясь поймать ритм, но тут же перестал.

«А все-таки, – снова подумал он, оглядывая заведение, – кто бы мог подумать, что в этом городишке окажется такой бар». Он знал много фанатов «Битлз», но самонадеянно считал, что большего маньяка, чем он, здесь не найдется.

Хозяйка начала колоть лед. Глядя на нее, Коскэ вспомнил, как резал дерево.

Жить в детдоме оказалось неплохо. Еды всегда хватало, в школу он ходил. В особенности легко было в первый год, когда он занизил себе возраст.

Там его записали под именем Хироси Фудзикава. Все звали его просто Хироси. В первое время он откликался не сразу, но очень быстро привык.

А вот друзей у него не было. Вернее было бы сказать, что он их не завел. Сблизишься с кем-нибудь – захочется назвать настоящее имя, рассказать о себе. Чтобы этого не случилось, нужно было оставаться одному. Поскольку он вел себя отстраненно, к нему особо не приближались. Видимо, он пугал остальных, так что издеваться над ним не пробовали. И в детском доме, и в школе мальчик оставался в одиночестве.

Он ни с кем вместе не проводил время, но и не скучал особо, потому что нашел себе новое увлечение: резьба по дереву. Подбирал валявшиеся ветки и вырезал из них что захочется специальным резаком. Сначала он занимался этим, чтобы убить время, и не заметил, как увлекся. Вырезал все подряд: животных, роботов, кукол, автомобили. Чем сложнее была вещь, тем больше хотелось испытать себя. Он не делал наброски, ему было интереснее резать и смотреть, что получается.

Свои творения он раздавал младшим детям. Они сначала удивлялись подаркам от нелюдимого «Хироси Фудзикавы», но, взяв их в руки, начинали улыбаться – ведь новые игрушки доставались им нечасто. Наконец, ему стали даже поступать заказы: «Следующим сделай Муми-тролля», «А я хочу Всадника в маске». Коскэ послушно делал, что просили. Ему нравилось видеть радостные лица детишек.

Скоро его поделки стали известны и среди воспитателей. Как-то раз его вызвали к директору, который предложил то, что мальчику и в голову не могло прийти: попробовать себя в столярном деле. Оказывается, кто-то из знакомых директора занимался резьбой по дереву и искал себе преемника. Если бы Коскэ согласился стать учеником с проживанием, он мог бы посещать вечернюю школу.

Коскэ заканчивал среднюю ступень обучения. Работники детского дома наверняка ломали голову над тем, как с ним быть.

Как раз в это время должны были завершиться кое-какие формальности, связанные с мальчиком. Ему делали регистрацию в посемейной книге. В суд, занимающийся семейными делами, подали заявление и со дня на день ждали подтверждения.

Обычно так поступали с брошенными младенцами, а для мальчика возраста Коскэ подобная процедура проводилась редко. Вернее, просто никогда не случалось такого, чтобы человек упрямо отказывался сообщить свое настоящее имя, а полиция не могла установить его личность, и в подобных заявлениях не возникало нужды.

Коскэ неоднократно встречался с представителями суда. Они тоже всячески пытались выпытать его происхождение. Но мальчик продолжал придерживаться той же стратегии, что и раньше: просто молчал.

Допускалось, что он лишился воспоминаний о себе в результате какого-то психологического шока. То есть это взрослые придумали такой сценарий: мальчик и хотел бы о себе рассказать, но просто не мог. Возможно, так им казалось проще справиться с этим затруднением.

Перед самым окончанием средней школы Коскэ был признан гражданином по имени Хироси Фудзикава. Сразу после этого он поступил в ученики к резчику по дереву в Сайтаме.

Учиться оказалось нелегко. Хозяин был типичным мастеровым: прямым и несгибаемым. В течение первого года Коскэ ухаживал за инструментами, разбирал сырье да убирал рабочее место. Дерево ему позволили резать, когда он уже поступил на второй курс вечерней школы. Каждый день он изготавливал по несколько десятков предметов заданной формы. Приходилось повторять, пока они не получались абсолютно одинаковыми. Ничего интересного в этой работе не было.

Но, в сущности, хозяин был хорошим человеком и искренне пекся о будущем мальчика. Он верил, что воспитать из Коскэ самостоятельного мастера – его призвание. Чувствовалось, что дело не только в необходимости заполучить преемника. Жена хозяина тоже оказалась женщиной доброй.

Закончив школу, Коскэ начал по-настоящему помогать мастеру. Сначала задания были простыми, но, когда он наловчился и хозяин начал ему доверять, работа усложнилась, однако, и выполнять ее стало гораздо интереснее.

Дни его были насыщенными. Память о той ночи, когда они всей семьей убежали, не исчезла, но думать об этом он стал реже. А еще он решил, что тогда не ошибся.

Хорошо, что он не поехал с родителями. Правильно сделал, что расстался с ними. Если бы он последовал совету дедушки из лавки Намия, что бы с ним сейчас было?

9

В декабре 1980 года Коскэ испытал настоящий шок. В новостях передали, что убит бывший участник группы «Битлз» – Джон Леннон.

В памяти Коскэ ожили дни, когда он сходил с ума по битлам. Он ощутил горькую грусть. Но к ней, конечно, примешивалась и ностальгия.

Интересно, раскаивался ли Леннон в том, что позволил «Битлз» распасться? Эта мысль вдруг пришла Коскэ в голову. Не думал ли он, что они поспешили?

Но мальчик тут же помотал головой. Такого быть не могло. После распада группы ее участники выступали по отдельности. Это произошло именно потому, что они освободились от заклятия под названием «Битлз». Так же, как он сам, избавившись от семейных пут, обрел счастье.

Он снова подумал о том, что, если сердца однажды разошлись, им уже не быть вместе.

Прошло еще восемь лет, и как-то в декабре он прочел страшную статью в газете. В «Марукоэне» случился пожар, были жертвы.

Хозяин велел ему съездить туда, посмотреть, что и как, и на следующий день Коскэ отправился к детскому дому в минивэне. Он не был там с тех пор, как окончил школу и приезжал поблагодарить воспитателей, – уже больше десяти лет.

Почти половина здания сгорела. Дети и работники разместились в спортзале ближайшей школы. Туда принесли несколько печек, но все, похоже, мерзли.

Постаревший директор обрадовался Коскэ. Кажется, он удивился: мальчик, настолько закрывшийся от всех, что даже отказывался сообщить свое настоящее имя, повзрослел и способен беспокоиться о приюте, пострадавшем от бедствия.

Коскэ спросил, может ли он чем-то помочь. Его поблагодарили за предложение.

Когда он уже уходил, его окликнули:

– Фудзикава-сан?

Он оглянулся – к нему подходила девушка лет двадцати пяти. На ней была дорогая меховая шуба.

– Я так и думала. Хироси Фудзикава, да? – У нее засверкали глаза. – Я Харуми. Харуми Муто. Не помните меня?

К сожалению, это имя ему ни о чем не говорило. Но девушка открыла сумку и что-то из нее вынула.

– А это? Это вы должны помнить!

Он невольно ойкнул.

Девушка держала в руке деревянного щенка. И он вспомнил. Эту вещь он вырезал, когда сам был в детском доме.

Коскэ снова взглянул девушке в лицо. Кажется, он ее где-то видел.

– Здесь?

Она кивнула:

– Это вы мне подарили. Когда я училась в пятом классе.

– Я вспомнил. Хотя и смутно.

– Правда? А я вот всегда вас помнила. Всегда считала игрушку своим сокровищем.

– Да? Ну, извините.

Она улыбнулась и снова спрятала деревянного щенка в сумку, а взамен вынула визитную карточку. На ней было написано: «Office Little dog. Представительный директор Харуми Муто».

Коскэ тоже дал ей свою визитку. Лицо Харуми еще больше просияло.

– Резчик по дереву? Значит, вы стали мастером?

– Если верить моему хозяину, пока только наполовину. – Коскэ почесал в затылке.

Рядом со спортзалом стояли скамейки, и они сели рядом. Харуми сказала, что тоже услышала о пожаре в новостях, поэтому и приехала. Тоже предлагала директору помощь.

– Здесь ведь о нас заботились, вот мне и захотелось чем-то отплатить им.

– Ничего себе. Какая ты молодец.

– Но ведь вы тоже приехали.

– Мне мастер велел.

Коскэ посмотрел на ее визитку.

– А у вас своя фирма? Чем занимаетесь?

– Маленькая компания. Устраиваем мероприятия для молодежи, делаем рекламные проекты.

Он неопределенно хмыкнул. Звучало не очень понятно.

– Вы такая молодая. Здорово!

– Да ничего особенного. Мне просто повезло.

– Думаю, здесь не только везение. Сама идея начать свое дело – это потрясающе. Легче ведь наняться к кому-то и получать зарплату.

Харуми покачала головой:

– У меня характер не тот. Плохо получается подчиняться. Я даже студенткой была неспособна подолгу подрабатывать. Поэтому и после детского дома все никак не могла определиться, кем стать. Тогда один человек дал мне хороший совет, и наконец я поняла, куда двигаться.

– А что за человек?

– Человек… – Она сделала небольшую паузу. – Хозяин одного магазина.

– Хозяин магазина? – нахмурился Коскэ.

– Его лавка находилась недалеко от дома моей подруги. Он прославился тем, что давал советы в трудных ситуациях. Про него даже в журнале написали. Вот я и обратилась к нему и получила отличный совет. Так что все, что у меня сейчас есть, – это благодаря ему.

Коскэ потерял дар речи. Девушка явно говорила о лавке Намия. Вряд ли существовал еще один такой же магазин.

– Что, не верите? – спросила она.

– Нет-нет, почему же. Надо же, чего только не бывает. – Он притворился равнодушным.

– Интересно, да? Я, правда, не знаю, существует ли он до сих пор.

– Главное, что с работой все получилось.

– Да, за это я очень ему благодарна. Хотя сейчас больше зарабатываю на побочной деятельности.

– Это какой же?

– Инвестирую. Акции, недвижимость. И еще права на членство в гольф-клубе.

Коскэ кивнул. Про это ему в последнее время часто приходилось слышать. Цены на недвижимость рвались вверх, и экономика была на подъеме. Благодаря этому и резьба по дереву шла хорошо.

– Фудзикава-сан, а вы акциями не интересуетесь?

Коскэ усмехнулся и покачал головой:

– Абсолютно.

– Правда? Тогда ладно.

– А что?

Харуми, немного поколебавшись, сказала:

– Если вы приобрели акции или недвижимость на спекулятивных сделках, до 1990 года их лучше продать. После этого японская экономика рухнет.

Коскэ озадаченно посмотрел на девушку: она говорила очень уверенно.

– Простите, – криво усмехнулась она. – Зря я это сказала. Забудьте.

Взглянув на наручные часы, Харуми встала.

– Очень рада была с вами снова встретиться. Думаю, еще увидимся как-нибудь.

– Ага. – Коскэ тоже встал. – Всего хорошего.

Расставшись с Харуми, он вернулся к машине. Завел мотор и тронулся с места, но тут же нажал на тормоз.

Лавка Намия…

Мысли о магазинчике не шли из головы. Сам-то он не последовал совету дедушки и считал, что был прав. Но ведь есть люди, вроде Харуми, которые до сих пор ему благодарны.

Интересно, что стало с тем магазином?

Коскэ снова завел машину и неуверенно направился в сторону, противоположную дому. Он решил заглянуть в «Тысячу мелочей». Наверняка магазин давно не работает. Ему показалось, что стоит в этом убедиться – и что-то разрешится.

В родной город он возвращался впервые за восемнадцать лет. Рулил, вызывая в памяти воспоминания. Вряд ли кто-то узнает его в лицо, но он решил вести себя осторожно и избегать людских взглядов. Появляться там, где стоял его дом, было бы глупо.

Город выглядел совсем по-другому. Выросли новые жилые дома, дороги стали аккуратнее – экономика переживала подъем.

Однако лавка Намия все так же стояла на прежнем месте. С первого взгляда было видно, что дом ветшает, буквы на вывеске почти нельзя было прочесть, но здание почти не изменилось. Казалось, если поднять рольставни, на полках по-прежнему будут стоять товары.

Коскэ вышел из машины и подошел к магазину. Его охватила теплая грусть. В памяти всплыли события того вечера, когда он, не зная, стоит ли бежать вместе с родителями, бросил в щель свое письмо.

Он сам не заметил, как обошел дом сбоку и подошел к черному ходу. Ящик для молока все так же стоял на месте. Он поднял крышку и заглянул внутрь, но там ничего не было.

Коскэ вздохнул. Вот и ладно. Закончим на этом.

И тут открылась дверь, и выглянул мужчина. На вид ему было лет пятьдесят.

Он тоже, кажется, удивился – видимо, не ожидал кого-то увидеть.

– Прошу прощения. – Коскэ поспешно опустил крышку ящика. – Я не хулиган и не вор. Просто… Я тут…

Слова не находились.

Мужчина с подозрением перевел взгляд с Коскэ на ящик, а потом спросил:

– Вы, случайно, не советоваться приходили?

– Чего? – вытаращился Коскэ.

– Нет? Вы не из тех, кто когда-то писал моему отцу письма с просьбой о совете?

Мужчина застал Коскэ врасплох, так что он замер с полуоткрытым ртом и кивнул.

– Все верно. Правда, это было давно.

Мужчина чуть улыбнулся.

– Так я и думал. Никто другой не стал бы заглядывать в этот ящик.

– Простите. – Коскэ склонил голову в поклоне. – Случайно оказался рядом впервые за долгое время и вдруг вспомнил…

Мужчина замахал рукой:

– Не за что извиняться. Я тоже Намия, его сын. Отец нас покинул восемь лет назад.

– Что вы говорите? А дом?

– Сейчас тут никто не живет. Иногда я заезжаю взглянуть, что и как.

– А сносить не собираетесь?

Мужчина протяжно вздохнул.

– Не могу. По некоторым обстоятельствам. Его нужно оставить как есть.

– Надо же…

Коскэ хотелось узнать, что это за обстоятельства такие, но расспрашивать показалось невежливо.

– У вас был какой-то серьезный вопрос, да? – спросил мужчина. – Раз вы заглядываете в ящик, значит, спрашивали о серьезной проблеме. Не для того, чтобы подшутить над отцом.

– Да. Мне мой вопрос казался очень серьезным.

Мужчина кивнул и посмотрел на ящик.

– Странными вещами отец занимался. Я всегда думал: если у тебя есть время помогать людям, мог бы и о бизнесе подумать. Но это его очень сильно поддерживало. Его многие благодарили, так что он был доволен.

– А что, люди приходили сказать спасибо?

– В некотором роде. Отец получил несколько писем… Он ужасно волновался, пригодились ли его советы, и, когда прочитал эти послания, вроде как успокоился.

– То есть в этих письмах его благодарили?

– Да. – Мужчина кивнул с серьезным видом. – Один человек написал, что воспользовался советом отца, когда сам стал учителем в школе, и он сработал. А еще было письмо не от самого автора вопроса, а от его дочери. Женщина писала отцу, потому что не могла решить, рожать ли ей ребенка от женатого мужчины.

– Ясно. Какие разные ситуации.

– Не то слово. Когда я читал письма с благодарностями, тоже все время об этом думал. И как отец с этим справлялся… Кто-то спрашивал, стоит ли ему убегать вместе с родителями, а был и очень деликатный вопрос: человек влюбился в преподавателя в школе и не знал, как поступить.

– Подождите-ка. – Коскэ поднял руку. – Был вопрос о том, стоит ли убегать с родителями?

– Да, был, – мужчина захлопал глазами, будто спрашивал: «А что?»

– И этот человек тоже поблагодарил вашего отца?

– Да, – мужчина кивнул. – Отец вроде как сказал ему, что нужно держаться вместе с родителями. Этот человек написал, что так и сделал, и что в результате это оказалось правильно. Мол, он смог счастливо жить вместе с родителями.

Коскэ нахмурился.

– А когда примерно это было? Я имею в виду, когда пришло письмо с благодарностью?

Мужчина чуть поколебался и нерешительно ответил:

– Незадолго до смерти отца. Правда, тут тоже есть тонкость. Видите ли, письмо было написано не в это время.

– В смысле?

– Понимаете… – заговорил мужчина, но тут же замолчал.

После небольшой паузы он пробормотал:

– Как же это я… Чуть не проболтался. Вы не обращайте внимания. Ничего серьезного.

Выглядело это странно. Мужчина быстро запер дверь на ключ.

– Я должен ехать, а вы не стесняйтесь, можете здесь все спокойно осмотреть. Впрочем, и смотреть-то особо не на что.

Съежившись от холода, он зашагал по узкому проходу. Коскэ проводил его глазами и снова посмотрел на ящик.

На миг ему показалось, что очертания ящика исказились.

10

Теперь играли «Yesterday». Коскэ допил виски и попросил хозяйку повторить.

Взгляд его упал на лист бумаги. Он долго ломал голову и наконец написал следующее:

«В лавку Намия.

Почти сорок лет назад я написал вам с просьбой о совете. Тогда я назвался Полом Ленноном. Помните ли вы меня?

Я писал, что мои родители планируют сбежать и велят мне ехать вместе с ними, и спрашивал, как мне поступить.

Вы тогда ответили, что нехорошо, когда семья разделяется, и мне следует довериться родителям и ехать с ними.

Сначала я решил послушать вас и действительно уехал из дома вместе с родителями.

Однако по пути понял, что не могу этого вынести. Я больше не мог им доверять, особенно отцу. Не мог доверить им свою жизнь. Мне кажется, в тот момент связь между нами уже разорвалась.

Я улучил момент и удрал. Я не представлял, что со мной будет, но знал, что с ними мне находиться нельзя.

Понятия не имею, что после этого стало с родителями. Если же говорить обо мне, я уверен, что мое решение было верным.

Без сложностей не обошлось, но я нашел свое счастье. Сейчас моя жизнь стабильна и в душевном смысле, и в денежном.

Выходит, я оказался прав, не последовав вашему совету.

Не поймите меня превратно, я пишу это письмо не для того, чтобы выразить свое возмущение. В объявлении, которое я увидел в интернете, просили честно ответить, какое влияние оказал ваш совет на мою жизнь. Вот я и решил сообщить о человеке, который этому совету не последовал.

Я пришел к выводу, что свою жизнь нужно строить самому.

Это письмо, наверное, прочитает кто-то из вашей семьи. Простите, если содержание вам не понравилось. Прошу уничтожить это письмо.

Пол Леннон».

На стойке появился стакан. Коскэ проглотил виски.

Ему вспомнился конец 1988 года. Рассказ сына хозяина лавки. Судя по всему, кто-то еще задал тот же вопрос, что и сам Коскэ. Причем автор письма послушался совета дедушки, уехал с родителями и в результате нашел счастье.

Надо же, какие бывают удивительные совпадения. Неужели в этом городе был еще один ребенок с той же проблемой?

Интересно, как им это удалось? Вспоминая свою ситуацию, он понимал, что найти решение было бы непросто. Ведь его родители решились на побег именно потому, что не видели других путей.

– Вы уже написали свое письмо? – спросила хозяйка.

– Более-менее.

– Сейчас не часто видишь письма, написанные от руки.

– И то верно. Просто я внезапно принял такое решение.

Сегодня днем. Искал кое-что на компьютере и вдруг в одном блоге наткнулся на сообщение. Можно даже сказать, что глаза первыми среагировали на название: «Лавка Намия». Объявление было следующее:

«Всем, кто знает лавку Намия.

13 сентября с 00:00 часов и до рассвета возобновляет работу консультация в лавке Намия. Я прошу всех, кто когда-то обращался за советом и получил ответ: расскажите, пригодился ли этот совет вам в жизни. Буду рад откровенным признаниям. Как и прежде, пожалуйста, положите свое письмо в щель для писем на рольставнях. Не откажите в просьбе».

Коскэ изумился. Не поверил своим глазам. Это чья-то шутка. Но какой в этом смысл?

Он быстро нашел источник информации. Обнаружился сайт «Лавка Намия на одну ночь возобновляет свою работу». Владелец сайта назвался потомком хозяина магазина «Тысяча мелочей». 13 сентября отмечали тридцать вторую годовщину смерти владельца лавки, и это должно было стать своеобразной поминальной службой.

Как обычно, поужинав в столовой, Коскэ заехал домой, но объявление не выходило из головы. В конце концов, даже не переодевшись, он снова вышел на улицу. Жил он один, так что объяснять кому-нибудь, куда идет, необходимости не было.

Все еще в раздумьях, он сел в электричку. Его не оставляло ощущение, будто что-то его подталкивает.

Перечитав только что написанное письмо, Коскэ подумал, не станет ли это логичным завершением его жизни.

На заднем плане заиграла «Paperback Writer». Ему нравилась эта мелодия. Не отдавая себе отчета, он перевел глаза на CD-проигрыватель и обнаружил, что рядом с ним стоит и проигрыватель для пластинок.

– А пластинки вы не ставите? – спросил он у хозяйки.

– Очень редко. Только когда просят постоянные клиенты.

– А можно на них посмотреть? Ставить не обязательно.

– Пожалуйста. – И хозяйка исчезла в глубине магазина.

Тут же вернувшись, она вынесла несколько долгоиграющих пластинок.

– Есть и еще, но они у меня дома, – сказала она, выложив пластинки на стойку.

Коскэ взял одну в руки. Это была «Abbey Road». Она вышла раньше, чем «Let It Be», но на самом деле стала последним альбомом «Битлз». Обложка, на которой четверка переходит дорогу, стала уже практически легендарной. Пол Маккартни почему-то шел босиком, и из-за этого распространился слух, что к тому времени он уже умер.

– Давненько я ее не видел, – пробормотал Коскэ и взял следующую.

Это оказалась «Magical Mystery Tour». Она вышла в виде саундтрека к одноименному фильму, но о чем был фильм, никто толком не понял.

Третья пластинка была «Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Всем известное, монументальное произведение в истории рок-музыки.

Коскэ бросилась в глаза одна деталь. У правого края обложки была изображена красавица-блондинка. Когда-то он считал, что это Мэрилин Монро. Став взрослым, он узнал, что на самом деле это была актриса Диана Дорс. Но рядом с ней фломастером был закрашен кусочек, где обложка была ободрана.

В ушах зашумело, сердце заколотилось быстрее.

– Это… это… – Он вдруг охрип. Сглотнув, Коскэ посмотрел на хозяйку. – Это ваше?

Она удивленно взглянула на него:

– Сейчас да, а вообще-то они принадлежали моему старшему брату.

– Брату? А как они у вас оказались?

Женщина вдруг вздохнула.

– Брат умер два года назад. Я из-за него стала фанаткой «Битлз». Он в детстве их обожал, а когда вырос, часто говорил, что мечтает о тематическом баре. И вот на четвертом десятке ушел из компании и открыл это место.

– Вот, значит, как. А ваш брат из-за какой-то болезни умер?

– Да. Рак. – Она легонько коснулась своей груди.

Коскэ взглянул на визитку, которую женщина дала ему чуть раньше. Эрико Харагути.

– А ваш брат тоже Харагути?

– Нет, его фамилия Маэда. Я стала Харагути, когда вышла замуж. Правда, уже развелась и сейчас живу одна. Просто не хотелось возиться, вот и оставила мужнину фамилию.

– Маэда-сан…

Теперь он был уверен. Так звали друга, которому он продал пластинки. То есть сейчас он держал в руках то, что когда-то принадлежало ему самому.

Как такое возможно? Впрочем, ничего удивительного. Если подумать, в этом городке очень немногие могли бы открыть бар, посвященный «Битлз». Увидев название «Fab4», он должен был заподозрить, что заведение принадлежит его знакомому.

– А зачем вам фамилия брата?

– Да нет, просто так, – качнул он головой. – Значит, эти пластинки – его наследство?

– Выходит, что так. Правда, это еще и наследство предыдущего владельца.

– В смысле? – переспросил Коскэ. – Какого предыдущего владельца?

– Почти все пластинки продал брату его одноклассник, еще в средней школе. Сразу несколько десятков. Брат говорил, что тот был еще большим фанатом «Битлз», но вдруг решил все продать. Брат обрадовался, но и удивился…

Она вдруг прижала к губам руку.

– Простите, мучаю вас всякой скучной ерундой.

– Нет-нет, я с удовольствием слушаю, – Коскэ пригубил виски. – Расскажите, пожалуйста. С этим другом что-то случилось?

– Да. – Она кивнула. – После того как закончились летние каникулы, он не пришел в школу. Оказалось, что они с родителями сбежали. Брат говорил, что у них остались огромные долги. Но потом, видимо, решили, что никуда им не скрыться и, к сожалению…

– Что с ними случилось?

Хозяйка опустила глаза и помрачнела, потом медленно подняла на него глаза.

– Через пару дней после исчезновения сообщили о самоубийстве. Вернее, один из них…

– Самоубийство? То есть кто-то умер? Кто?!

– Все трое. Отец убил жену и сына, а потом и сам…

Он еле сдержал изумленный вопль.

– А как он их убил? Жену и…

– Я точно не знаю, говорили, что усыпил их снотворным, а потом сбросил с лодки в море.

– С лодки?

– Ночью он украл лодку с веслами и вышел в море. Но отец не умер, а повесился, вернувшись на берег.

– А тела? Тела матери и сына нашли?

Женщина покачала головой.

– Таких подробностей не знаю. Но, поскольку отец оставил записку, стало известно, что они умерли.

– Надо же… – Коскэ допил виски и попросил еще.

В голове все смешалось. И хорошо, что алкоголь притупил восприятие: он не смог бы сохранять спокойствие.

Если и нашли, то только тело Кимико. Однако раз в записке было сказано, что Садаюки убил жену и сына, вряд ли бы полиция стала сомневаться, даже если второго тела и не обнаружили.

Вопрос в том, зачем отец это сделал.

Коскэ вспомнил тот день, сорок два года назад. Вспомнил, как удрал ночью со стоянки «Фудзи-кава», спрятавшись в кузове грузовика.

Обнаружив, что сын исчез, Садаюки и Кимико наверняка задумались, как им поступить. То ли забыть про сына и, согласно плану, бежать дальше, то ли заняться поисками ребенка. Коскэ считал, что они выбрали первый вариант. Ведь у них не было возможности его найти.

А они, значит, выбрали третий путь – двойное самоубийство.

Перед ним возник стакан со льдом. Коскэ взял его в руки и легонько встряхнул. Льдинки тихонько звякнули.

А может, они с самого начала думали о таком исходе? Конечно, как о последнем средстве. Но действия Коскэ явно подтолкнули Садаюки к этому решению.

Нет, не только Садаюки. Наверняка они приняли решение вместе с Кимико, сначала обсудив все.

Но зачем отец украл лодку и бросил тело Кимико в море?

В голову приходила только одна причина: чтобы создать впечатление, что вместе с женой он убил и сына. Никто не удивится, что в огромном море не нашли тело.

Приняв решение покончить с собой, родители думали о Коскэ. Они волновались о том, что станет с сыном, если умрут только они двое.

Они, наверное, не могли представить себе, как мальчик будет жить дальше. Но, думается, предполагали, что он откажется от своего имени и от прежней жизни. И решили, что не должны этому мешать.

Значит, человека по имени Коскэ Ваку следовало вычеркнуть из жизни.

Инспектор по делам несовершеннолетних, воспитатели детского дома и множество других взрослых пытались выяснить, кто он такой. Но никому это не удалось. Конечно – ведь школьника Коскэ Ваку быстро удалили из всех документов.

Он вспомнил слова, которые его мать, Кимико, сказала, когда пришла в его комнату перед побегом.

«И я, и отец в первую очередь думаем о тебе. Мы готовы на все, лишь бы ты был счастлив. Даже жизнь за это не жалко отдать, вот так-то».

Значит, те слова были правдой. И он сейчас здесь благодаря родителям.

Коскэ покачал головой и осушил бокал. Ничего подобного. Из-за того, что эти люди были его родителями, ему пришлось вынести мучения, которых можно было избежать. Даже от собственного имени пришлось отказаться. Нынешнюю жизнь он обеспечил себе сам. И точка.

И все же он не мог избавиться от сожаления и раскаяния.

Это из-за его побега у родителей не оставалось выбора. Это он загнал их в угол. Почему он не попытался их переубедить? Попросил бы вернуться домой, начать все снова – всей семьей.

– С вами все в порядке?

Он поднял голову. На него с беспокойством смотрела хозяйка.

– Вы очень нехорошо выглядите.

– Нет, ничего, – помотал он головой. – Все в порядке, спасибо.

Он взглянул на письмо. Перечитал то, что только что сам написал, и почувствовал неудовлетворенность.

Теперь он не видел в этом самодовольном письме никакой ценности. И уважения к советчику тоже не чувствовал. Ишь ты – «свою жизнь нужно строить самому». Если бы не жертва родителей, которых он презирал, что бы с ним стало?

Он скомкал листок и разорвал его на клочки. Хозяйка ахнула.

– Простите. Можно еще чуть-чуть у вас посидеть? – спросил Коскэ.

– Да, конечно. – Женщина улыбнулась.

Он взял ручку и снова посмотрел на лист бумаги.

Возможно, дедушка из «Тысячи мелочей» все-таки был прав. Если бы семья оставалась в одной лодке, существовала возможность всем вместе вернуться на правильный путь. Он вспомнил часть ответа. Из-за того, что сбежал только он, лодка сбилась с курса.

Так что же ему написать? Может, правду? «Я не последовал вашему совету, бросил родителей, и из-за этого они убили себя»?

Нет, так нельзя.

Неизвестно, как широко разошлась в городе информация о тройном самоубийстве семьи Ваку. А вдруг дедушка из лавки Намия тоже об этом слышал? Вдруг он волновался, что это семья «Пола Леннона», который ему писал? Вдруг он раскаивался в том, что дал мальчику совет держаться вместе с родителями?

Сегодняшнее мероприятие станет поминальной службой в тридцать вторую годовщину смерти дедушки из лавки Намия. Он уже на том свете, значит, нужно успокоить его. Он просил откровенных признаний, но это не значит, что нужно писать правду. Достаточно сообщить, что его совет был верным.

Чуть подумав, Коскэ написал следующее. Начало оставил почти таким же.

«В лавку Намия.

Почти сорок лет назад я написал вам с просьбой о совете под именем Пол Леннон.

Я писал, что мои родители планируют сбежать, а я не уверен, стоит ли мне ехать с ними. Тогда вы не стали вывешивать мое письмо на стену. Кажется, я стал первым, кто обратился к вам с серьезным вопросом.

Вы тогда ответили, что нехорошо, когда семья разделяется, и мне следует довериться родителям и ехать с ними. Я помню эти важные слова – мол, если семья просто будет в одной лодке, остается возможность всем вместе вернуться на правильный путь.

Я, следуя вашим словам, решил ехать вместе с родителями. Это решение оказалось верным.

Не буду излагать здесь подробности, но в результате мы все смогли выбраться из трудной ситуации. Родители не так давно умерли, но, мне кажется, они прожили счастливую жизнь. Я тоже получил от жизни только хорошее.

И все это благодаря вам. Я написал это письмо, желая выразить вам свою благодарность.

Наверное, это письмо прочитает семья Намия-сан. Я буду счастлив, если его используют для поминальной службы.

Пол Леннон».

Несколько раз перечитав написанное, Коскэ ощутил какое-то странное чувство. Благодарственное письмо от другого мальчика-беглеца, о котором он слышал от сына хозяина магазина, слишком уж походило на его собственное. Конечно, это совпадение.

Он сложил листок и засунул его в конверт. Взглянул на часы – почти полночь.

– У меня к вам просьба. – Коскэ встал. – Я должен отнести это письмо кое-куда. Я сразу же вернусь, можно мне будет после этого выпить еще стаканчик?

Хозяйка неуверенно переводила взгляд с письма на Коскэ, но потом улыбнулась и кивнула:

– Хорошо.

– Спасибо.

Коскэ вынул из кармана десять тысяч иен и положил на стойку. Ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он собирается сбежать, не заплатив.

Он вышел из бара и зашагал по ночной улице. Все окрестные забегаловки и закусочные были уже закрыты.

Вот и магазин «Тысяча мелочей». Коскэ остановился – перед лавкой кто-то был.

С опаской он медленно приблизился. Это оказалась женщина в костюме. На вид лет сорока. Неподалеку стоял «Мерседес-бенц». Он заглянул внутрь – на переднем пассажирском сиденье лежала картонная коробка. В ней – диски с фотографией какой-то женщины на обложке. Много одинаковых коробочек. Наверное, приехавшая имела какое-то отношение к этой артистке.

Женщина что-то сунула в щель на ставнях и отошла от здания. Но тут же, заметив Коскэ, замерла. На лице – настороженность.

Коскэ показал ей свой конверт, а другой рукой указал на щель для писем. Женщина, похоже, сообразила, в чем дело, и расслабилась. Молча поклонившись, она села в свой автомобиль.

«Интересно, сколько человек придет сегодня сюда?» – подумал Коскэ. Возможно, немало таких, для кого лавка Намия имела большое значение в жизни.

После того как «Мерседес» уехал, Коскэ просунул свой конверт в щель. Он услышал, как письмо с шорохом упало. Последний раз он слышал этот звук сорок два года назад.

Ему показалось, будто в нем лопнула какая-то струна. «Возможно, на этом что-то наконец завершилось», – подумал он.

Когда он вернулся в «Fab4», на стене светился жидкокристаллический экран. Хозяйка возилась с чем-то внутри стойки.

– Что вы делаете? – спросил Коскэ.

– Есть одна запись, которую очень любил брат. Официальная версия у нас не продавалась, это часть какой-то пиратки.

– Надо же.

– Что будете пить?

– Давайте то же самое.

Женщина поставила перед ним «Буннахавен» со льдом. Когда он протянул руку, началось воспроизведение. Не успел Коскэ поднести стакан ко рту, как рука его замерла. Он понял, что это за фильм.

– Это же…

На экране появилась крыша здания Apple Corp. Под холодным зимним ветром «Битлз» начали играть. Кульминационная сцена фильма «Let It Be».

Коскэ, поставив стакан на стойку, не отрывался от экрана. Этот фильм изменил его жизнь. Посмотрев его, он до боли остро ощутил, как слабы связи между людскими сердцами.

И все же…

«Битлз» на экране выглядели немного не так, как в его памяти. Когда он смотрел фильм в кинотеатре, ему казалось, что их сердца бьются вразнобой, а играют они неслаженно. Но сейчас сцена производила на него иное впечатление.

Все четверо старались изо всех сил. Ему даже показалось, что они получают от выступления удовольствие. Пусть даже впереди – распад группы, здесь, на крыше, они, возможно, снова ощутили прежние чувства.

Тогда, в кинотеатре, ему показалось, что они играют плохо, потому что у него были причины так чувствовать. Он перестал верить в связь между душами людей.

Коскэ взял стакан и допил виски. Тихонько закрыл глаза и снова благословил память родителей.

Глава пять

Молитва с небес

Из лавки вернулся Сёта. Выглядел он мрачно.

– Нет? – спросил Ацуя.

Сёта помотал головой и вздохнул.

– Кажется, это просто ветер.

– Ясно, – сказал Ацуя. – Ну и ладно.

– Интересно, она прочитала наш ответ? – Это Кохэй.

– Прочитала небось, – ответил Сёта. – Письмо-то из ящика исчезло. Вряд ли кто-то другой взял.

– И то верно. А почему тогда ответа нет?

– Так ведь… – начал Сёта и посмотрел на Ацую.

Тот сказал:

– А чего вы хотели? После такого письма. Она, наверное, и не поняла ничего. И вообще, что мы будем делать, если ответ придет? Ну, спросит она – мол, что вы имели в виду, – и что?

Кохэй и Сёта молча потупились.

– Мы не сможем ответить. Так что пусть и не приходит.

– И все равно, странно это, – сказал Сёта. – Разве бывают такие совпадения? Оказывается, «музыкант из рыбной лавки» – это он?

Ацуя согласился. Нельзя сказать, что он не был удивлен.

Сразу после того, как они закончили переписываться с девушкой – кандидатом на Олимпиаду, пришло еще одно письмо с вопросом. Прочитав его, они разозлились. «Наследовать ли семейный бизнес – рыбную лавку – или продолжать заниматься музыкой?» – проблема не показалась им такой уж сложной, скорее каприз обеспеченного парня.

1

Они написали шутливое письмо, подтрунивая над избалованным наследником, но «музыкант из рыбной лавки», похоже, такого не ожидал и сразу же им возразил. Ацуя с товарищами снова написали решительный ответ, но, когда пришло следующее письмо, случилось кое-что странное.

В тот момент они все находились в лавке – ждали ответа от музыканта. Письмо довольно быстро появилось в щели, но вдруг застряло. А дальше произошло нечто удивительное.

Из щели для писем послышалась музыка. Причем они прекрасно знали эту мелодию. И название знали. «Возрождение».

Эта мелодия была известна как первый хит певицы по имени Сэри Мидзухара. С ней была связана еще более известная история. И она имела отношение к Ацуе и его приятелям.

Сэри Мидзухара вместе с младшим братом жили в детском доме, который назывался «Марукоэн». Когда она еще училась в начальной школе, в здании возник пожар. Ее брат не успевал выбраться, но его спас некий мужчина – музыкант-любитель, которого пригласили в детский дом на рождественский вечер. Он позже скончался в больнице от ожогов.

«Возрождение» сочинил именно он. Сэри Мидзухара стала везде петь эту песню в благодарность спасителю, и именно эта мелодия обеспечила ее уверенное положение на эстраде.

Ацуя слышал об этом еще ребенком. Дело в том, что они трое тоже жили в «Марукоэне». Сэри Мидзухара была гордостью воспитанников и зарождала в них надежду. Она позволяла им мечтать, что и они когда-нибудь будут так же блистать.

Услышав звуки «Возрождения», приятели изумились. Когда губная гармоника перестала играть, письмо наконец упало – видимо, его протолкнули снаружи.

Они обсудили происшедшее, пытаясь понять, что все это значит. Вопросы приходили из 1980 года. Сэри Мидзухара уже родилась, но еще была маленькой. Значит, и песню еще никто не знал.

На ум приходило только одно: именно «музыкант из рыбной лавки» был автором «Возрождения». Спасителем брата и сестры Мидзухара.

В письме он говорил, что ответ лавки Намия его удивил, но он собирается еще раз подумать о своем выборе. Также автор письма просил о непосредственной встрече.

Приятели не знали, как быть. Должны ли они рассказать «музыканту из рыбной лавки» о том будущем, которое его ждет? Надо ли сообщить ему, что в рождественскую ночь он погибнет в пожаре в детском доме «Марукоэн»?

Рассказать правду предложил Кохэй. Мол, тогда он, может быть, спасется.

Однако Сёта сказал, что тогда погибнет брат Сэри Мидзухары. Кохэй не нашелся что возразить.

Решение предложил Ацуя. О пожаре говорить не надо.

– Даже если мы ему об этом расскажем, он не поверит. Решит, что это жуткое предсказание, и просто огорчится. А потом все равно забудет. К тому же мы знаем о пожаре в детском доме и о том, что Сэри Мидзухара будет петь «Возрождение». Это, наверное, уже нельзя изменить. Что ни напиши, результат будет один. А значит, надо просто его подбодрить.

Сёта и Кохэй согласились. Итак, что же написать?

– Я хотел бы его поблагодарить, – сказал Кохэй. – Если бы не он, Сэри Мидзухара, возможно, не стала бы певицей. И мы бы не услышали «Возрождение».

Ацуя был согласен. Сёта тоже не возражал.

Они долго обдумывали текст и в самом конце письма написали следующее:

«Ваше стремление двигаться по пути музыки не будет бессмысленным.

Будут люди, которых спасут ваши песни. И музыка, которую вы создали, обязательно останется в этом мире.

Если вы спросите, откуда такая уверенность, я не смогу вам ответить, но я в этом убежден. Верьте в себя до конца. До самого, самого конца.

Больше я ничего сказать не могу».

Они положили письмо в ящик для молока, а через некоторое время снова открыли его. Письмо исчезло. Видимо, попало к «музыканту из рыбной лавки».

Они ждали, вдруг придет ответ, – вот и сидели до сих пор в лавке, закрыв заднюю дверь.

Однако ничего не происходило. До сих пор, сразу после того, как они клали письмо в ящик, через щель бросали ответ. Возможно, музыкант, получив послание, что-то для себя решил.

– Тогда я открываю дверь. – Ацуя встал.

– Подожди чуть-чуть. – Кохэй дернул его за штанину. – Ну хоть немножко.

– Чего?

– Ну пожалуйста. – Кохэй облизал губы. – Давай еще немного подержим дверь закрытой.

Ацуя нахмурился:

– Для чего? Ответа из рыбной лавки, наверное, уже не будет.

– Я знаю. Это уже не важно.

– А чего тогда?

– Да я подумал – вдруг еще кто-нибудь напишет.

– Чего?! – повторил Ацуя и, разинув рот, посмотрел на приятеля сверху вниз. – Ты что несешь? Если оставить дверь открытой, время остановится. Ты что, не уяснил?

– Уяснил, конечно.

– Значит, должен понять, что сейчас не время для подобных развлечений. Я вас поддерживал до самого конца просто потому, что мы случайно в это ввязались. Все, хватит играть в консультантов по вопросам сложных жизненных ситуаций.

Ацуя вырвался от Кохэя и пошел к задней двери. Открыл ее, вышел на улицу и проверил время. Пятый час.

Еще пару часов…

Он собирался уйти отсюда после шести. Тогда уже начнут ходить электрички.

Ацуя вернулся в комнату, где с мрачным видом сидел Кохэй. Сёта чем-то занимался в телефоне.

Ацуя сел на стул. Пламя стоявшей на столе свечи дрожало. Наверное, снаружи дует.

Оглядывая покрытые сажей стены, Ацуя подумал: «Какой все-таки странный дом. Почему здесь происходит нечто сверхъестественное? И почему мы в это вляпались?»

– Не знаю, как сказать… – пробормотал Кохэй. – Я сегодня ночью впервые в жизни почувствовал себя полезным. Это я-то – такой балбес!

Ацуя сморщился.

– И что, будешь продолжать консультировать тех, кто столкнулся с трудностями? А ведь это ни сэна тебе не принесло.

– А кто говорит про деньги? Я и не собираюсь на этом зарабатывать. У меня раньше никогда не было такого, чтобы серьезно обдумывать какие-то проблемы ради других, и выгода тут ни при чем.

Ацуя громко прищелкнул языком.

– Ну, обдумал ты проблему, написал письмо – и что? Наши ответы все равно не пригодились. Олимпийка вон вывернула наш совет, как ей было удобно, да и музыканту мы ничем не смогли помочь. Я же сразу говорил: нечего таким, как мы, лезть в чужие дела и давать кому-то советы.

– Но ты ведь сам обрадовался, когда прочитал последнее письмо от Лунного Зайца?

– Да, виноватым я себя не чувствовал. Но ты пойми меня правильно: не нам высказывать свое мнение другим людям. Мы… – Ацуя ткнул пальцем в сумку, лежавшую в углу, – мы – мелкие воришки.

Кохэй с обиженным видом замолчал и потупился. Ацуя хмыкнул. И тут вдруг вскрикнул Сёта:

– Смотрите!

Ацуя от удивления даже привстал.

– Что случилось?

– Вот, смотри! – Сёта показал ему свой телефон. – В интернете пишут про лавку Намия.

– В интернете? – Ацуя нахмурился. – Ну да, есть же сайты, где делятся воспоминаниями о прошлом.

– Вот, я тоже так подумал и стал искать в сети, нет ли какой информации.

– Ну и что, нашел какие-то старые сказочки?

– А вот и нет! – Сёта подошел ближе и сунул ему под нос телефон. – На, читай!

Ацуя взял в руки телефон, буркнув:

– Ну, чего там еще?

Буквы на экране гласили: «Лавка Намия на одну ночь возобновляет свою работу». Прочитав текст, Ацуя понял, почему Сёта так вскинулся. Он и сам почувствовал, как голове стало горячо.

На сайте говорилось следующее:

«Всем, кто знает лавку Намия.

13 сентября с 00:00 часов и до рассвета возобновляет работу консультация в лавке Намия. Я прошу всех, кто когда-то обращался за советом и получил ответ: расскажите, пригодился ли этот совет вам в жизни. Буду рад откровенным признаниям. Как и прежде, пожалуйста, положите свое письмо в щель для писем на рольставнях. Не откажите в просьбе».

– Это что такое? Что это значит?

– Понятия не имею. Тут написано, что 13 сентября – тридцать вторая годовщина смерти владельца лавки, вот они и придумали такую поминальную службу. Вроде как это устраивает семья хозяина.

– Что случилось? – подошел и Кохэй. – Чего вы тут?

Сёта показал экран Кохэю.

– Ацуя, сегодня ведь 13 сентября!

Ацуя уже тоже сообразил. С 00:00 часов и до рассвета 13 сентября – это как раз сейчас. Они попали ровно в этот промежуток.

– И что значит «возобновляет работу консультация»? – Кохэй хлопал глазами.

– Наверное, все эти таинственные штуки имеют к объявлению какое-то отношение, – сказал Сёта. – Я уверен! Сегодня особый день, сегодня настоящее и прошлое соединились.

Ацуя потер лицо. Непонятно, как все происходит, но Сёта, видимо, прав.

Он посмотрел на приоткрытую дверь черного хода. На улице все еще было темно.

– Если дверь открыть, связи с прошлым нет. До рассвета еще есть время. Ацуя, что будем делать? – спросил Сёта.

– В смысле?

– Может, мы чему-то мешаем? Если бы нас не было, дверь бы не открывалась.

Кохэй встал, молча подошел к двери и плотно ее закрыл.

– Ты чего творишь без спроса? – спросил Ацуя.

Кохэй обернулся и покачал головой:

– Надо закрыть.

– Почему это? Тогда время остановится. Ты собираешься сидеть здесь вечно?

Не успел Ацуя это сказать, как у него возникла мысль. Он кивнул:

– Ладно, я понял. Дверь мы закроем, но сами отсюда выйдем. И тогда все сложится. Мы никому не помешаем. Я прав?

Но приятели не согласились. Оба сидели надувшись.

– Да в чем дело? Чем вы недовольны?

Наконец Сёта высказался:

– Я еще побуду тут. А ты, Ацуя, можешь выйти. Можешь подождать снаружи, можешь вообще не ждать и уходить.

– Я тоже, – тут же поддакнул Кохэй.

Ацуя поворошил шевелюру.

– И что вы здесь будете делать?

– Да ничего не будем делать, – ответил Сёта. – Посмотреть хочется. Интересно же, что станет с этим загадочным домом.

– Вы не поняли? До рассвета еще час. Час снаружи может оказаться несколькими днями здесь, внутри. И вы собираетесь здесь сидеть все это время без еды и питья? Это же невозможно!

Сёта отвел глаза. Видимо, признал правоту Ацуи. Тот сказал:

– В общем, хватит.

Сёта не ответил.

Сразу после этого послышалось дребезжание рольставней. Ацуя и Сёта переглянулись. Кохэй рысью бросился в лавку. Ацуя крикнул ему в спину:

– Да ладно тебе, это ветер. Наверняка от ветра дребезжат.

Кохэй медленно вернулся обратно. В руках у него ничего не было.

– Я же говорил, ветер.

Кохэй ответил не сразу. Но, подойдя к приятелям, он расплылся в улыбке и завел правую руку за спину.

– Тадам!

В его руке оказался белый конверт – наверное, он спрятал его в задний карман.

Ацуя невольно скривился. «Ну вот, делать нам больше нечего».

– Ацуя, это последнее, – сказал Сёта, указывая на конверт. – Ответим на него – и уйдем. Обещаю.

Ацуя вздохнул и сел на стул.

– Давай сначала прочитаем. Может, нам это вообще окажется не под силу.

Кохэй аккуратно надорвал край конверта.

2

«В лавку Намия. Добрый день. Пишу вам это письмо, потому что хочу посоветоваться по поводу своей проблемы.

Этой весной я закончила бизнес-колледж и с апреля начала работать в одной из токийских компаний. Я не стала поступать в институт, потому что так сложились обстоятельства в семье, и мне хотелось скорее стать самостоятельной и начать работать.

Но, начав работать, я засомневалась, права ли была.

Наша компания набирает выпускниц только чтобы загрузить их мелкими поручениями. Моя ежедневная работа состоит в том, что я наливаю чай, готовлю кофе, переписываю начисто небрежно составленные мужчинами-сотрудниками документы – в общем, выполняю простые задания, на которые способен любой. Это сумел бы сделать и ученик средней школы – да что там, даже начальной, если он красиво пишет. У меня нет ощущения, что я выполняю нужную работу. Я бухгалтер второго разряда, но, если так пойдет и дальше, мои навыки никогда не найдут применения.

Похоже, что в компании недооценивают женщин, считая, будто они устраиваются на службу, чтобы подыскать кандидата в мужья, и, как только найдут подходящего, сразу выскочат замуж и уволятся. Раз нам поручают самые простые задания, им не важно наше образование, и им, кажется, удобнее, чтобы молодые сотрудницы сменяли друг друга – так и мужчины смогут находить себе жен, и можно не тратиться на высокую зарплату.

Но я пришла работать не для этого. Я хочу стать экономически самостоятельной женщиной. У меня нет ни малейшего желания изображать “офисную леди” в ожидании, пока подвернется что-нибудь приличное.

Пока я ломала голову, как мне поступить, меня однажды окликнули на улице. Мол, не хочешь ли поработать у нас. “У нас” – это в одном из клубов Синдзюку. Да-да, меня окликнул “скаут”, занимающийся тем, что ищет девушек для работы хостес в клубах.

Я поговорила с ним, и оказалось, что они предлагают отличные условия. Платить обещают на порядок больше, чем в моей компании. Это было настолько хорошо, что я даже заподозрила какой-то подвох.

Мужчина пригласил меня зайти к ним посмотреть, и я решилась. В клубе меня ждал культурный шок.

Слова “клуб”, “хостес” заставляли представить что-то не очень приличное, но передо мной развернулся прекрасный взрослый мир. Девушки там были не только красивые и нарядные; мне показалось, что они старательно работают над тем, чтобы клиенты остались довольны. Не знаю, получится ли у меня, но я решила, что стоит попробовать силы.

И вот началась моя двойная жизнь: днем я работала в компании, а вечером приходила в клуб в качестве хостес. Мне девятнадцать, но в клубе я сказала, что мне двадцать лет. Это тяжело физически, да и общаться с клиентами оказалось гораздо сложнее, чем я думала, но работа придает моему существованию смысл. Да и финансово стало гораздо легче.

Однако через два месяца я засомневалась. Нет, не в работе хостес, а в том, продолжать ли жизнь “офисной леди”. Если мне по-прежнему будут поручать простые задания, нет никакой необходимости оставаться в компании. Если сосредоточиться на деятельности хостес, это будет гораздо эффективнее – в том числе и с точки зрения прибыльности.

Вот только я никому не рассказываю, что работаю в клубе. Если я внезапно уйду из фирмы, то многих поставлю в неудобное положение.

И все же я, как мне кажется, нашла свою дорогу в жизни. Как мне добиться понимания от окружающих, как потихоньку уволиться? Я очень рассчитываю на ваш совет.

Буду ждать.

Заблудившийся Щенок».

Прочитав письмо, Ацуя громко фыркнул.

– Ну дела. Тоже мне! Это ж надо, какой нам последний вопрос достался!

– Да уж. – Сёта тоже скривил губы. – Ты смотри-ка, в любое время есть такие девицы, которые мечтают в клубах работать.

– Небось, красотка, – обрадовался Кохэй. – Если к ней на улице «скауты» подходят. Опять же, всего за два месяца начала хорошо зарабатывать.

– Нашел чем восхищаться! Эй, Сёта, пиши ответ.

– И что писать? – Сёта взял ручку.

– А то сам не знаешь? Пиши: «Хватит нести чушь!»

Сёта состроил рожицу.

– Ей всего девятнадцать, это слишком жестко.

– Не поймет же по-другому, дура такая.

– Я знаю, но все равно давай помягче.

Ацуя прищелкнул языком.

– Добрячок ты, Сёта.

– Если слишком жестко написать, она, наоборот, взбрыкнет. Ты же и сам такой.

И Сёта написал так:

«Заблудившемуся Щенку.

Ваше письмо прочитал.

Скажу честно: работу в клубе надо бросать. Это нехорошее занятие.

Я понимаю, что здесь можно заработать гораздо больше, чем в качестве «офисной леди». К тому же почти без всякого труда.

Вы легко обрели роскошную жизнь, неудивительно, что решили держаться этого пути.

Но эффект будет только пока вы молоды. Вы юная девушка, работаете всего два месяца, так что еще не осознали всю тяжесть этого занятия. Среди клиентов будут попадаться разные люди. Наверняка возникнет множество мужчин, которых привлечет ваше тело. Вы сумеете с ними справиться? Или будете ублажать всех подряд? Не выдержите ведь!

Сосредоточиться на работе хостес? И до какого возраста? Вы хотите быть самостоятельной женщиной, но, когда юность останется позади, никто вас никуда не возьмет.

Кем вы станете, если будете продолжать работать хостес? Хозяйкой клуба? Тогда я, конечно, ничего не скажу. Работайте. Но, допустим, заведение перейдет в ваши руки. Управлять им – нелегкая работа!

Вам ведь тоже когда-нибудь захочется выйти замуж, родить ребенка и создать счастливую семью. Тогда все хорошо. Просто лучше побыстрее бросить это дело.

А если вы будете продолжать работать хостес, за кого вы собираетесь выйти замуж? За клиента? А много среди ваших клиентов холостых мужчин?

И о родителях надо подумать. Они не для такой работы вас растили, да и в школу не для этого отправляли.

А может ничего плохого во временной работе “офисной леди” нет? Вы пришли в компанию, можете получать зарплату, особо не напрягаясь, да вас еще и обхаживают со всех сторон. В конце концов можно будет выйти замуж за служащего компании – и потом уже не работать.

Чем вы недовольны? Это ж классно!

Вы, Заблудившийся Щеночек, возможно, не в курсе, что огромное количество дяденек в этом мире мучаются, не имея работы. Они бы с удовольствием разливали чай даже за половину зарплаты, которую дают девочкам – вчерашним школьницам.

Пишу это не для того, чтобы над вами поиздеваться. Это для вашей же пользы.

Лавка Намия».

– Думаю, стоит ей хотя бы это высказать, – перечитав письмо, кивнул Ацуя.

Ему хотелось отчитать девчонку: родители позволили ей окончить школу, она без проблем устроилась на работу, и откуда эта идея – стать хостес?!

Сёта сходил положить ответ в ящик. Когда он вернулся и закрыл за собой дверь, за ставнями послышался какой-то шорох.

– Я принесу, – сказал Сёта и сразу ушел в лавку.

Вернулся он с улыбкой на губах.

– Пришло! – И он помахал в воздухе конвертом.

«В лавку Намия.

Спасибо вам за быстрый ответ. Я волновалась, вдруг вы совсем не захотите отвечать, так что, получив письмо, вздохнула с облегчением.

Однако, прочитав его, я решила, что поступила неправильно. Мне кажется, вы не так меня поняли. Надо было подробнее рассказать вам о моей ситуации.

Я хочу посвятить себя работе хостес не просто потому, что надеюсь жить в роскоши. Я хочу стать экономически независимой. Это будет мое оружие, с помощью которого я смогу жить, не полагаясь на других людей. Если же работать “офисной леди”, поджидая чего-то лучшего, такого оружия мне не заполучить.

Кроме того, замуж я не стремлюсь. Конечно, родить ребенка и стать обычной домохозяйкой – это одна из форм счастливой жизни, но это не мой выбор.

Мне кажется, я кое-что знаю о тяготах этой работы. Глядя на моих старших коллег, я легко могу себе представить, какие сложности меня ждут, и все равно решила идти этим путем. О возможности в будущем открыть собственное заведение тоже подумываю.

Я уверена в себе. Прошло всего два месяца, но некоторые клиенты уже выказывают мне свое расположение. Однако верно и то, что я не могу в достаточной мере удовлетворить их запросы. Главная причина в том, что днем у меня другая работа. Поскольку в клуб я могу приходить, только когда закончены дела в компании, я не могу даже поужинать с клиентами. Это еще одна из причин, почему я хочу уйти из фирмы.

Должна сказать еще об одном: того, о чем вы беспокоитесь – физических отношений с клиентами, – я ни разу не заводила. Не могу сказать, что таких просьб не поступает, но я от них аккуратно уклоняюсь. Я не настолько наивна.

Мне неловко перед моими опекунами. Они будут беспокоиться. Но в конце концов я смогу отплатить им добром за их заботу.

Неужели мои планы все-таки настолько безрассудны?

Заблудившийся Щенок.

PS: Я лишь хотела просить совета о том, как мне убедить окружающих – я не собираюсь бросать это занятие. Если вы не согласны со мной, можете просто проигнорировать мое письмо».

– Вот и проигнорируем! – заявил Ацуя, отдавая письмо. – Ишь ты, уверена она в себе! В жизни не все так просто!

Кохэй с несчастным видом взял письмо и ответил:

– Да, ты прав.

Сёта же сказал:

– Но ведь и она права. Для девушки без высшего образования самый быстрый способ стать экономически самостоятельной – это пойти работать в какой-нибудь клуб. Я бы сказал, она вполне разумно мыслит. В жизни все решается деньгами. Без денег ничего не добьешься.

– Это и без тебя всем понятно, – заявил Ацуя. – Даже если она правильно рассуждает, не у всех все получается.

– Ну и откуда ты знаешь, что у нее что-то не получится? Это же неизвестно! – парировал Сёта.

– Да просто в мире гораздо больше людей, у которых ничего не выходит, – тут же ответил Ацуя. – Допустим, популярная хостес открывает свое заведение. Но ведь сколько угодно примеров того, как уже через полгода такие бары и рестораны закрываются. Да и вообще, кто сказал, что так просто открыть собственное дело? Для этого, конечно, нужны деньги, но ведь одних денег недостаточно. Это она сейчас так пишет. Она же еще совсем молодая, жизни не знает. А вот окунется в это все, ей уже не до того будет. Да только когда она это поймет, уже ничего нельзя будет изменить. Время для замужества упущено, для хостес слишком стара. Раскается – а будет поздно.

– Ей же всего девятнадцать лет! Пока можно не беспокоиться о том, что будет дальше.

– Молодая, вот и говорит так! – Ацуя повысил голос. – Пиши: выбрось из головы глупости, уходи из хостес и займись в своей компании поисками мужа!

Сёта посмотрел на бумагу, разложенную на столе, и медленно помотал головой.

– Я хочу ее поддержать. Мне кажется, она все тщательно обдумала.

– Тщательно, не тщательно – вопрос не в этом! Надо быть реалисткой!

– А мне кажется, у нее все вполне реалистично.

– Да? И в чем? Может, поспорим? На то, удастся ли ей открыть собственное заведение. Лично я, с твоего позволения, поставлю на то, что она, пока работает хостес, свяжется не с тем мужиком и станет матерью-одиночкой, повиснет на шее у окружающих.

На лице Сёты промелькнуло изумление. Он потупился с недовольным видом.

В комнате воцарилось тяжелое молчание. Ацуя тоже опустил глаза.

– Слушайте, – нарушил тишину Кохэй. – А давайте уточним.

– Что? – спросил Ацуя.

– Узнаем у нее подробности. Мне кажется, что вы оба правы. Спросим, насколько серьезны ее намерения, а потом подумаем еще.

– Ну, она ответит, что очень серьезные. Она же сама так считает, – сказал Ацуя.

– Да, давай уточним! – Сёта поднял голову. – Спросим, почему ей надо стать экономически независимой, почему ей не хочется обрести счастье в замужестве. А еще спросим, какой у нее план насчет собственного заведения. Ты верно говоришь, Ацуя: открыть собственное дело непросто. Зададим ей эти вопросы, и, если она не сможет четко ответить, я тоже признаю, что у нее нереалистичные мечты. И тогда напишем ей, чтобы она бросила работу хостес. Как тебе?

Ацуя шмыгнул носом и кивнул.

– Зря все это. Ну да ладно, давайте.

Сёта повеселел и схватился за ручку.

Ацуя смотрел, как приятель, периодически задумываясь, покрывает лист бумаги буквами, а сам размышлял: «Пока работала хостес, связалась не с тем мужиком, стала матерью-одиночкой и висит на шее у окружающих», – это ведь о его матери. Поэтому и приятели замолчали – они знали об этом.

Мать родила Ацуя в двадцать два года. Его отцом был парень младше ее, который работал там же барменом. Правда, перед самым рождением сына он скрылся в неизвестном направлении.

Мать Ацуи продолжала работать в клубе, даже имея грудного ребенка. Видимо, ничего другого она не умела.

Когда он начал осознавать себя, рядом с матерью уже был другой мужчина. Однако Ацуя никогда не думал про него как про отца. Однажды этот мужчина тоже куда-то пропал, а в квартире через некоторое время появился новый. Мать давала ему деньги, тот не работал. Наконец и он исчез, и снова появился новый. Это повторялось много раз. Пока не возник тот самый.

Он без всякой причины лупил Ацую. То есть какие-то свои причины у него, возможно, были, но Ацуя их не знал. Иногда его били за то, что не понравилось выражение лица. Он тогда учился в первом классе. Мать его не защищала – видимо, считала, что сын сам виноват, раз испортил мужчине настроение.

Ацуя постоянно был в синяках, но старался, чтобы никто не заметил. Если бы об этом узнали в школе, поднялся бы шум, а он знал, что потом ему будет только хуже.

Мужчину арестовали за азартные игры, когда Ацуя учился во втором классе. К ним домой тоже приходили полицейские. Один из них заметил синяки на теле мальчика, одетого в футболку. Допросили мать, она наврала что-то невразумительное. Эту ложь тут же разоблачили.

Полиция сообщила в комиссию по делам несовершеннолетних. Оттуда вскоре пришел инспектор.

На его вопрос мать ответила, что может сама воспитывать сына. Ацуя до сих пор не понимал, почему она так сказала. Сколько раз он слышал, как она говорила по телефону, что ненавидит заниматься ребенком, и ей не стоило его рожать.

Инспектор ушел. Они остались вдвоем с матерью. Он решил, что теперь побоев не будет.

И его действительно больше никто не бил. Но и нормальной жизни не вышло. Мать появлялась дома все реже и реже, даже не задумываясь о том, чтобы оставить сыну еду или деньги. На плаву его удерживали только школьные обеды. И все же Ацуя никому не рассказывал о своем бедственном положении. Почему – он и сам не знал. Возможно, не хотел, чтобы ему сочувствовали.

Наступила зима. На Рождество Ацуя тоже сидел дома один. В школе начались зимние каникулы. Матери не было уже две недели. В холодильнике пусто.

Не вынеся мук голода, Ацуя попытался стянуть в передвижной лавке шашлычок из курицы, там его и поймали. Это случилось 28 декабря. Он не помнил, чем питался с начала зимних каникул и до этого дня. Честно говоря, попытку кражи он тоже толком не помнил. Его легко поймали, потому что, убегая, он упал в обморок от недоедания.

В детском доме «Марукоэн» он оказался через три месяца.

3

«Заблудившемуся Щенку.

Я получил ваше второе письмо.

Я понял, что вы работаете хостес не для того, чтобы жить в роскоши.

Мечтать о том, чтобы когда-нибудь открыть свое дело, – это здорово.

Только у меня есть некоторые сомнения: не опьянили ли вас яркость этой работы и доступность денег?

Например, как вы собираетесь копить деньги на свой бизнес? У вас есть конкретный план: к такому-то времени у меня должна быть такая-то сумма? И что вы думаете делать потом? Для того чтобы управлять заведением, необходимо нанять много людей. А где вы будете учиться бизнесу? Или считаете, что работа хостес вам как-то в этом поможет? Вы уверены, что этот план приведет вас к успеху? А если да, на чем основана ваша уверенность?

Стать независимой экономически – великолепная мысль. Но вам не кажется, что выйти замуж за экономически обеспеченного человека и обеспечить себе стабильную жизнь – это тоже хорошо? Даже если жена нигде не работает, она поддерживает своего мужа – разве это не говорит о ее самостоятельности в каком-то смысле?

Вы написали, что хотите отблагодарить добром ваших родителей, но ведь просто вернуть им дочерний долг деньгами недостаточно. Если вы будете счастливы, будут довольны и ваши отец с матерью – так они почувствуют, что вы их отблагодарили.

Вы написали, что можно игнорировать ваше письмо, если я с ним не согласен, но я не смог промолчать, поэтому написал свой ответ. Будьте со мной искренни.

Лавка Намия».

– Вроде нормально, – сказал Ацуя, возвращая Сёте письмо.

– Теперь главное – как она отреагирует. Пришлет нам конкретный план или нет, – сказал Сёта.

Ацуя помотал головой:

– Лично я думаю – нет.

– Почему? С чего ты так решил?

– Ну, допустим, у нее есть план – ясно же, что это сплошные мечты. Типа, меня поддержит какой-нибудь актер или профессиональный бейсболист.

– О, а что, это будет удачный вариант, – ухватился за предложение Кохэй.

– Дурак! С чего вдруг?

– В общем, схожу положу письмо, – сказал Сёта, сунул листок в конверт и встал.

Он вышел наружу, и приятели услышали, как открылась крышка ящика, а затем – как со стуком захлопнулась. «Интересно, сколько раз за сегодняшнюю ночь мы слышали эти звуки?» – вдруг подумал Ацуя.

Вернулся Сёта. Закрыл за собой дверь. Сразу же снаружи дрогнули рольставни.

– Пойду принесу, – заторопился Кохэй.

Ацуя посмотрел на Сёту. Их взгляды встретились.

– Интересно, что она напишет, – сказал Ацуя.

Сёта пожал плечами.

Вернулся Кохэй с конвертом в руке.

– Можно я первый прочитаю?

– Давай, – одновременно ответили Ацуя и Сёта.

Кохэй принялся читать письмо. Сначала на его лице отражалось радостное предвкушение, но постепенно взгляд его посуровел. При виде того, как приятель начал грызть ноготь большого пальца, Ацуя и Сёта переглянулись. Кохэй всегда так делал, когда паниковал.

Письмо состояло из нескольких страниц. Они еле дождались, когда Кохэй дочитает все до конца, и Ацуя сразу протянул руку.

«В лавку Намия.

Я прочитала ваше второе письмо. И раскаялась еще больше.

Скажу честно: ваши подозрения по поводу того, что меня опьянила яркость и доступность денег, меня разозлили. Неужели кто-то где-то действительно берется за такую работу просто для развлечения?!

Но, немного успокоившись, я поняла, что ваши слова верны. Вполне естественно не доверять девятнадцатилетней девочке, которая пишет, что собирается открыть свое дело.

Признаюсь: я зачем-то скрыла от вас кое-какие факты, но сейчас собираюсь все рассказать.

Пишу уже в третий раз: я намерена стать экономически самостоятельной. Причем эта самостоятельность должна быть очень значительной. Скажу честно: я хочу много зарабатывать. Но не из-за собственной жадности.

Я в детстве потеряла родителей и шесть лет, до окончания начальной школы, жила в детском доме под названием “Марукоэн”.

Впрочем, мне еще повезло – как раз при переходе в среднюю школу меня взяли к себе родственники. Окончить школу я смогла благодаря им. В детском доме я видела ребят, которым довелось испытать на себе издевательства со стороны родных отца и матери. Были случаи, когда приемные родители брали к себе детей только ради пособия, а сами даже толком не кормили их. Я всегда считала себя очень везучей, особенно по сравнению с другими.

Вот почему я должна отплатить им за их доброту. Однако у меня мало времени. Эти мои родственники старенькие, они не работают, живут на скудные накопления. Я одна могу им помочь. Вот почему меня не устраивает только разливать чай да делать копии в компании.

Да, у меня есть план по созданию собственного бизнеса. Разумеется, я коплю деньги, но у меня есть и надежный консультант. Это клиент нашего заведения, он помогал открывать несколько заведений общественного питания. Есть у него и свой ресторан. Он пообещал, что, когда я встану на ноги, поможет мне во всем.

Впрочем, возможно, у вас и тут возникнут сомнения. Почему этот человек так любезен со мной?

Расскажу все честно. Сейчас он предлагает мне стать его любовницей. Если я соглашусь, обещает выплачивать мне ежемесячное пособие. Это немалые деньги. Я подумываю принять его предложение. Не могу сказать, что он мне не нравится.

Вот мои ответы на ваши вопросы. Надеюсь, теперь вы видите, что я стала хостес не по недомыслию. Или вы все равно не чувствуете моего серьезного отношения? Наверное, вы и это назовете мечтами маленькой девочки? Тогда я буду рада услышать ваши замечания: что не так, чего не хватает.

Большое спасибо.

Заблудившийся Щенок».

4

– Съезжу к станции, – сказала Харуми в спину Хидэё, которая возилась на кухне. В воздухе чувствовался запах кацуобуси.

Хидэё – она приходилась девочке двоюродной бабушкой, но та всегда звала ее тетей – обернулась и кивнула. Она как раз отлила в маленькую плошку и пробовала на вкус бульон.

Харуми вышла из дома и оседлала велосипед, стоявший у ворот.

Она надавила на педали. Вот уже третий раз она выходит из дома так рано. Наверное, Хидэё удивляется. Но ничего не спрашивает – доверяет воспитаннице. Та действительно ничего плохого не делает.

Она двигалась по обычному маршруту в обычном темпе и наконец добралась до цели.

Вчера ночью прошел дождь – наверное, поэтому вокруг «Тысячи мелочей» все было в туманной дымке. Харуми удостоверилась, что вокруг никого нет, и зашла в проход сбоку от здания. В первый раз у нее ужасно колотилось сердце, но теперь она привыкла.

С обратной стороны в магазине был черный ход, а прямо возле него стоял старый ящик для молока. Она сделала глубокий вдох и взялась за крышку. Открыла – там, как и раньше, лежал конверт.

У нее вырвался вздох облегчения.

Она вышла из прохода, снова села на велосипед и поехала обратно. Интересно, что ей написали в третий раз? Она изо всех сил давила на педали, горя от нетерпения увидеть, что в письме.

Харуми Муто приехала домой в субботу на второй неделе августа. Повезло, что и дневная работа, и клуб в Синдзюку, где она работала вечерами, закрылись на летние каникулы Обон одновременно, иначе не удалось бы вырваться. В компании взять отпуск после или перед Обоном было бы сложно. В клубе, наоборот, всегда можно было отпроситься, если предупредить заранее, но она сама не хотела прерывать там работу. Надо было зарабатывать, пока есть возможность.

Впрочем, «домой» – не значило туда, где она родилась. На доме табличка с именем Тамура.

Когда Харуми было пять лет, ее родители погибли в автокатастрофе. Случилось почти невозможное: со встречной полосы через отбойник-разделитель вылетел грузовик. Она сама тогда была в детском саду, их готовили к празднику. Девушка и сейчас не может вспомнить, как ей сообщили о случившемся. Она должна была ощущать всепоглощающее горе, но эти чувства полностью исчезли из памяти. То, что она потом полгода не разговаривала, тоже знает только из рассказов других.

Какие-то родственники у них были, но они почти не общались. Разумеется, и взять ее к себе никто не пожелал. Руку помощи ей тогда протянули супруги Тамура.

Хидэё Тамура была старшей сестрой ее бабки по матери, то есть двоюродной бабушкой. Дед Харуми погиб на войне, бабушка тоже умерла от болезни почти сразу после войны, и Хидэё любила девочку, как собственную внучку. Других родственников у малышки не было, так что можно сказать, что это было даром судьбы. Двоюродный дед тоже оказался добрым и хорошим человеком.

Однако счастье длилось недолго. У супругов Тамура была дочь, и вскоре она заявилась к родителям вместе с мужем и детьми. Позже Харуми узнала, что этот самый муж потерял свой бизнес, наделал огромных долгов, и семья уже не могла жить в своем доме.

Ко времени поступления в начальную школу Харуми отдали в детский дом. При расставании тетя пообещала: «Я скоро за тобой приеду».

Обещание она выполнила через шесть лет. Семья ее дочери наконец уехала. В тот день, когда Харуми привезли домой, тетя сказала:

– У меня просто груз с души упал – во всех смыслах. Теперь смогу сестре в глаза смотреть.

И она взглянула на домашний алтарь.

По диагонали от дома семьи Тамура жила семья Китадзава, их дочь Сидзуко была на три года старше Харуми. Когда Харуми в первый раз оказалась у Тамуры, девочки часто играли вместе. Харуми поступила в среднюю школу, а Сидзуко – в старшие классы, так что, когда они встретились после долгих лет разлуки, соседка выглядела уже совсем взрослой.

Она обрадовалась встрече с Харуми. Со слезами на глазах сказала, что очень волновалась о маленькой подружке.

С того дня расстояние между девочками внезапно сократилось. Сидзуко заботилась о Харуми и баловала ее, словно младшую сестренку. Харуми обожала подругу, как родную сестру. Дома стояли близко, так что они в любой момент могли встретиться. Вот и в этот приезд Харуми радостно предвкушала встречу.

Сидзуко училась на четвертом курсе физкультурного института. Еще в старших классах она начала заниматься фехтованием и сейчас уже достигла такого уровня, что надеялась попасть на Олимпиаду. Обычно она ездила на занятия из дома, но, когда ее выбрали как подающую надежды спортсменку, количество тренировок увеличилось, она начала выезжать на международные соревнования и часто подолгу отсутствовала.

Но это лето она проводила у родителей. Московскую Олимпиаду, куда она стремилась попасть, японское правительство бойкотировало. Харуми беспокоилась, что подруга страшно расстроится, но опасения оказались напрасны. Лицо девушки, по которому Харуми так соскучилась, выглядело безмятежно. Не пришлось даже избегать разговоров об Играх. По словам Сидзуко, последний отбор она не прошла и с этого момента вздохнула с облегчением.

– Жалко тех, кого отобрали, – только в этот момент в ее голосе прозвучала печаль – Сидзуко всегда была доброй.

Харуми не видела ее года два. Когда-то хрупкое тело подруги теперь налилось мощью, как и положено телу спортсменки. Широкие плечи, плотные бицепсы – получше, чем у нынешних чахлых мужчин. Впрочем, подумала Харуми, она много тренировалась, стремилась попасть на Олимпийские игры, а значит, ее никак нельзя сравнивать с обычными людьми.

– Мама мне все время говорит, что, когда я дома, ей кажется, что комнаты уменьшились, – сказала Сидзуко и по давней привычке наморщила нос.

Про лавку Намия Харуми услышала от подруги, когда они возвращались домой после того, как ходили посмотреть на танцы Бон-одори. Девушки обсуждали свои мечты о будущем, о замужестве, и вдруг Харуми спросила:

– Если придется выбирать между фехтованием и любимым, ты что выберешь?

Ей из вредности захотелось поставить подругу в тупик.

Сидзуко остановилась и посмотрела на Харуми в упор. В ее глазах сверкнула какая-то проникающая в душу честность. И внезапно по щекам ее полились слезы.

– Ой, ты что?! Я что-то не то сказала? Прости! Я не хотела тебя огорчить! – поспешно принялась извиняться растерявшаяся Харуми.

Подруга покачала головой и вытерла слезы рукавом юката. На лицо ее вернулась улыбка.

– Ничего. Прости, я тебя напугала. Ничего страшного, все нормально, – помотала она головой и снова зашагала вперед.

Некоторое время они шли молча. Путь вдруг показался очень длинным.

Затем Сидзуко снова остановилась.

– Харуми-тян, давай зайдем кое-куда?

– Ну давай. А куда?

– Увидишь. Не бойся, это не очень далеко.

Сидзуко привела ее к старому маленькому магазинчику, на котором висела вывеска «Тысяча мелочей Намия». На первый взгляд было непонятно: закрыты рольставни потому, что уже наступил вечер, или потому, что магазинчик вообще больше не торговал.

– Знаешь про него? – спросила Сидзуко.

– «Намия»… Где-то я что-то такое слышала.

Сидзуко проговорила нараспев:

– «Мы проблемы разрешим в лавке Намия для вас».

Харуми ойкнула.

– Точно, я про них слышала. Подруга рассказывала. Так это здесь?

Слухи про эту лавку доходили до нее еще в школе, но сама она здесь не бывала.

– В магазине уже ничего не продают, но проблемы решить помогают.

– Правда?!

Сидзуко кивнула:

– Я сама недавно к ним обратилась.

Харуми вытаращилась на подругу.

– Ты серьезно?!

– Я никому про это не говорила, только тебе скажу. Ты же видела, как я плакала.

Ее глаза снова увлажнились.

Рассказ Сидзуко потряс Харуми. Удивило ее не столько то, что она влюбилась в своего тренера и даже подумывала о замужестве. Подумать только, человек уже покинул наш мир, а Сидзуко, зная, что так будет, упорно продолжала тренировки, чтобы попасть на Олимпиаду.

– Я бы так не смогла, – сказала Харуми. – Если бы мой любимый был неизлечимо болен, я бы ни за что не смогла погрузиться в спорт.

– Ты просто не знаешь ничего про нас, – спокойно ответила Сидзуко. – Думаю, он понимал, что ему недолго осталось. Но именно поэтому все отпущенное время посвятил тому, чтобы молиться об исполнении моей и его мечты. Когда я это поняла, перестала сомневаться. А избавили меня от сомнений в лавке Намия. Тамошний хозяин – потрясающий человек. Никаких уверток, никаких неясностей. Даже отругал меня. Но благодаря ему я прозрела. Поняла, что обманывала саму себя. Вот поэтому и смогла погрузиться в фехтование.

– Надо же… – Харуми в изумлении глядела на обветшавшее здание магазинчика. – Непохоже, чтобы здесь кто-то жил.

– Да, мне тоже так кажется, – ответила Сидзуко. – Но все так и было. Наверное, обычно здесь никого нет, но ночью хозяин приходит за письмами. А потом пишет ответы и к утру кладет их в ящик.

– С ума сойти…

И зачем бы кому-то этим заниматься? С другой стороны, Сидзуко не станет выдумывать.

С того вечера мысли о «Тысяче мелочей» не выходили у Харуми из головы. Причина одна: ее тоже мучила проблема, о которой она никому не могла рассказать.

Если коротко: проблема была в деньгах.

Сама тетя ничего не говорила, но семья Тамура находилась в сложной ситуации. Если сравнить ее с кораблем, то они вот-вот должны были затонуть. Они держались на плаву только тем, что вычерпывали воду ведерком. Ясно было, что долго так не продержаться.

Когда-то их семья была богатой, владела значительными участками земли в округе. Однако с большей частью пришлось расстаться в течение последних лет. Причина одна: нужно было выплачивать долги зятя. Именно потому, что с этим справились, дочь с семьей наконец уехали, и Харуми получила возможность жить у тети.

Однако трудности Тамуры на этом не закончились. В конце прошлого года у дяди случился инсульт, и правая половина тела оказалась почти полностью парализована.

Вот при таких обстоятельствах Харуми уехала в Токио и устроилась на работу. Разумеется, она считала, что должна поддерживать семью Тамура. Однако большая часть зарплаты уходила на собственные расходы, так что о помощи тете с дядей оставалось лишь мечтать.

Работа в клубе попалась ей как раз в этот сложный момент. И наоборот: если бы этого не случилось именно тогда, вряд ли бы она даже задумалась о такой возможности. Честно говоря, у нее были предубеждения по поводу работы хостес.

Но теперь все изменилось. Она стала задумываться, не лучше ли будет уйти из компании и сосредоточиться на работе в клубе, чтобы отблагодарить родных.

И сейчас, сидя за письменным столом, которым пользовалась со времени учебы в школе, она размышляла: можно ли обратиться за помощью с таким вопросом, не поставит ли она в неловкое положение самого консультанта?

Но ведь и у Сидзуко проблема была сложной. А в лавке Намия с ней прекрасно справились. Так, может, и ей дадут какой-нибудь полезный совет?

«Чего сидеть и ломать голову? Напишу!» – вот так Харуми и решилась.

Однако, когда она пришла к зданию магазина, чтобы опустить письмо в щель, ее охватило смутное беспокойство. Действительно ли будет ответ? Ведь Сидзуко говорила, что она переписывалась с хозяином лавки в прошлом году. Вполне возможно, что сейчас там никого нет, и ее письмо просто останется лежать внутри заброшенного здания.

«Ну и ладно!» – она решительно опустила письмо в щель. Свое имя писать не стала. Даже если кто-нибудь чужой прочитает, не поймет, о ком речь.

Однако на следующее утро, когда она приехала к лавке, в ящике для молока действительно лежал ответ. Она ждала этого и все же, взяв конверт в руки, ощутила нереальность происходящего.

Прочитав ответ, она поняла, о чем говорила Сидзуко: пилюлю резких слов никто подслащивать не собирался, говорили напрямую. Ни стеснения, ни вежливости. Создавалось даже ощущение, что ее нарочно провоцируют, чтобы она разозлилась.

Подруга тогда сказала:

– Это они специально. Вытаскивают таким образом на поверхность наши истинные намерения, направляют нас, чтобы мы сами нашли правильный путь.

И все-таки ответ был слишком грубым. Искренние мысли Харуми они сочли опьянением яркостью!

Она решила тут же отправить второе письмо, возразить. Уйти из компании и посвятить себя работе хостес она хочет не из стремления к роскоши, она мечтает открыть свое дело.

Новый ответ из лавки Намия еще больше разозлил девушку. Они посмели усомниться в серьезности ее намерений! Даже написали какую-то несообразную ерунду – мол, чтобы отблагодарить тех, кто ей помог, есть и другой способ: можно выйти замуж и построить счастливую семью.

Впрочем, потом Харуми решила, что сама виновата. Она скрыла самое важное, поэтому и не сумела донести до собеседника свои чувства.

В третьем письме она решила написать о себе подробнее. Рассказала о том, как и где росла, объяснила стесненную ситуацию своих родных. Осмелилась раскрыть и свои планы.

Интересно, какой ответ ей дадут теперь? Разрываемая надеждой и страхом, она опустила письмо в щель.

Когда Харуми вернулась домой, завтрак уже был готов. Сев за низкий столик в японской комнате, она принялась за еду. В соседней комнате на футоне лежал дядя. Хидэё кормила его с ложечки жидкой кашей и давала ему остывший чай из поильника. При виде этой картины Харуми снова почувствовала, что нужно торопиться. Она должна как-то помочь им!

Позавтракав, она вернулась в свою комнату. Вытащила из кармана конверт и села на стул. Развернув листок, она увидела такие же неровные, как и раньше, буквы.

А вот содержание письма было совсем иное.

«Заблудившемуся Щенку.

Прочитал ваше третье письмо. Теперь стало понятно, что вы находитесь в сложной ситуации и серьезно планируете воздать добром вашим опекунам. Осталось несколько вопросов.

1) Можно ли доверять человеку, который предлагает вам стать его любовницей? Вы пишете, что он помогал открывать заведения общественного питания, а вы спрашивали его, как конкретно он помогал, что это были за заведения? Если он может отвести вас в какое-нибудь из этих заведений, попросите его сходить с вами туда в нерабочее время, поговорите с сотрудниками.

2) Есть ли у вас доказательства того, что этот человек действительно станет помогать вам, когда вы будете открывать свое дело? Сдержит ли он свое обещание, если, например, о вашей связи узнает его жена?

3) Вы собираетесь всю жизнь поддерживать с ним отношения? А что будете делать, если появится человек, которого вы полюбите?

4) Вы написали, что ради уверенной самостоятельности хотите продолжать работать в клубе и когда-нибудь открыть собственное дело; значит ли это, что вас устроит и другой способ заполучить экономическую независимость? Или есть какая-то причина, почему ее нужно достичь, именно работая в клубе?

5) Если допустить, что есть другой способ стать экономически независимой, кроме работы в клубе, и лавка Намия расскажет вам, что это за способ, вы сможете последовать указаниям? Возможно, эти указания будут содержать в себе пункты “бросить работу хостес” и “не становиться ничьей любовницей”.

Пришлите, пожалуйста, еще одно письмо с ответами на эти вопросы. В зависимости от ваших ответов можно будет сделать так, чтобы ваша мечта исполнилась.

Вы наверняка решите, что этим словам нельзя доверять. Но никто не собирается вас обманывать. Зачем? Это не принесет никакой прибыли. Верьте, пожалуйста.

Мы сможем обмениваться письмами только до 13 сентября. После этого связь станет невозможна.

Пожалуйста, обдумайте все как следует.

Лавка Намия».

5

После того как Харуми проводила третью компанию, Мая затащила ее в туалет для работников. Мая была на четыре года старше.

Не успели они зайти внутрь, она схватила Харуми за волосы.

– Думаешь, молодая, так тебе все можно?

Харуми перекосило от боли.

– Ты о чем?

– Я тебе покажу – «о чем»! Ишь, придумала – строить глазки чужим клиентам! – Мая скривила губы, щедро намазанные красной помадой.

– Кому? Ничего я не строила!

– Не прикидывайся! Кто лип к дядьке Сато? Между прочим, это я его переманила из своего предыдущего клуба.

Сато?! Строить глазки этому толстяку?! Да она спятила!

– Он со мной заговорил, и я ответила, вот и все.

– Не ври! Весь вечер строила из себя!

– Я же хостес, должна вести себя с клиентами приветливо!

– Заткнись! – Мая отпустила ее волосы и одновременно толкнула в грудь.

Харуми ударилась спиной о стену.

– Еще раз сделаешь что-то такое, пеняй на себя. Я предупредила.

Фыркнув, Мая вышла из туалета.

Харуми посмотрела в зеркало. Волосы растрепались. Поправляя прическу, она попыталась вернуть напряженному лицу обычное выражение. Нельзя позволить Мае запугать себя.

Когда она вышла из туалета, ее отправили к другому столику. Там сидели три важных на вид посетителя.

– О, вот еще одна молоденькая! – сладострастно хихикнул плешивый мужчина, взглянув на нее.

– Я – Михару, прошу любить и жаловать. – Она села рядом, разглядывая мужчину.

Хостес постарше, которая уже сидела за этим столиком, холодно взглянула на нее, продолжая заученно улыбаться. Она тоже давно придиралась к Харуми, требуя, чтобы та не лезла на глаза клиентам. «Да плевать», – подумала девушка. В этой работе нужно нравиться посетителям, иначе какой смысл?

Чуть позже появился Синдзи Томиока, в одиночестве. В сером костюме с красным галстуком. Пузо не торчит – глядя на его фигуру и не скажешь, что ему сорок шесть.

Естественно, позвали Харуми.

– На Акасаке есть симпатичный бар, – сказал, понизив голос, Томиока, после того, как пригубил свой виски с водой. – Работает до пяти утра, подает вина со всего мира. Позвонили – мол, привезли хорошую икру, приглашали зайти. Не хочешь сегодня туда сходить?

Сходить хотелось. Но Харуми, извиняясь, сложила ладони перед лицом.

– Прости. Завтра мне нельзя опаздывать.

Томиока надулся и вздохнул.

– Говорю же: бросай их скорее. Что за компания у тебя?

– Изготовляет канцелярские товары.

– И что ты там делаешь? Какую-то офисную работу?

Она кивнула. Какая там офисная работа… Так, мелкие поручения.

– И зачем себя связывать за мизерную зарплату? Молодость дается только раз. Время нужно использовать эффективно – в том числе и для достижения твоей мечты.

Она снова кивнула и взглянула на мужчину.

– Кстати, ты говорил, что отведешь меня в кафе на Гиндзе. Помнишь, ты рассказывал, что готовил его к открытию.

– А, это. Пожалуйста, в любое время. Когда ты хочешь? – Томиока наклонился к ней.

– Если можно, когда они закрыты.

– Когда закрыты?

– Да. Я хотела поговорить с работниками. Взглянуть, как это выглядит изнутри.

Томиока вдруг помрачнел.

– Вот насчет этого не знаю.

– Нельзя?

– У меня принцип: не смешивать рабочую и личную жизнь. Если я приведу кого-то постороннего, заявив, что у нас близкие отношения, и начну показывать «кухню», сотрудникам тоже будет неловко.

– Да, наверное. Хорошо. Прости, что требую слишком много. – Харуми понурилась.

– Но если в качестве клиента, то без проблем. Давай сходим туда в ближайшее время. – Его лицо снова просветлело.

В ту ночь Харуми вернулась в свою квартиру в Коэндзи в четвертом часу утра. Томиока отвез ее на такси.

– Напрашиваться, чтобы ты меня пригласила к себе, не буду, – как обычно сказал он, пока они ехали. – Но ты подумай о том, про что я говорил.

Это про «договор любовницы». Харуми неопределенно улыбнулась.

В квартире она прежде всего выпила стакан воды. В клуб она ходит четыре раза в неделю. Возвращается примерно в это время. В баню получается сходить всего трижды.

Она стерла макияж, умылась и заглянула в записную книжку, чтобы уточнить завтрашние планы. С утра совещание, поэтому ей надо прийти на полчаса раньше, чтобы приготовить чай. Спать осталось не больше четырех часов.

Она положила записную книжку на место. Затем вытащила конверт. Развернула письмо и вздохнула. Она перечитывала его уже много раз, так что прекрасно помнила содержание. И все равно раз в день заглядывает в него. Третье письмо из лавки Намия.

«Можно ли доверять человеку, который предлагает вам стать его любовницей?»

Этот вопрос мучил и саму Харуми. Она сомневалась, но пыталась прогнать тревожные мысли. Если все, что он говорит, неправда, исполнение ее мечты откладывается надолго.

А если подумать спокойно, вопрос из мелочной лавки попал в точку. Допустим, она станет любовницей Томиоки, и об их связи узнает жена, – будет ли он все так же помогать ей? Каждому ясно, что это маловероятно.

И что означала его сегодняшняя реакция? Конечно, разделять рабочее и личное – это нормально, но ведь он сам предложил отвезти ее в ресторан, чтобы продемонстрировать свою работу.

Она начала думать, что надеяться на мужчину не стоит. Но что тогда делать ей?

Она снова взглянула на письмо. «Если допустить, что есть другой способ стать экономически независимой, кроме работы в клубе, и лавка Намия расскажет вам, что это за способ, вы сможете последовать указаниям?» А потом: «В зависимости от ваших ответов можно будет сделать так, чтобы ваша мечта исполнилась».

Что это значит? Ее смутили эти слова. Как будто писал мошенник, предлагающий незаконный бизнес. В любом другом случае она бы просто пропустила подобное предложение мимо ушей.

Но ведь ей пишут из «Тысячи мелочей Намия»! Там помогли решить проблему Сидзуко. Да и вообще, благодаря этим письмам Харуми начала доверять своему корреспонденту. Он не увиливал, не пытался подстраиваться под нее, рубил с плеча, и такое отношение, хоть и неуклюжее, заставляло поверить в его искренность.

Все верно. Ему нет никакой выгоды обманывать Харуми. И все же она сомневалась. Если есть верный способ, никто бы не мучился. И хозяин лавки Намия должен был стать богачом.

Выходные закончились, и Харуми вернулась в Токио, так и не ответив на последнее письмо. И снова пошла в клуб. Вернулась к двойной жизни, в которой выполняла офисные обязанности и работала хостес. Честно говоря, физически это было тяжело. Примерно раз в три дня ей приходила в голову мысль о том, как же хочется скорее бросить работу в офисе.

Беспокоило и еще кое-что. Харуми посмотрела на настольный календарь. Среда, 10 сентября.

Обмен письмами мог продолжаться только до 13 сентября. Ей сказали, что потом связь будет невозможна. 13 сентября – нынешняя суббота. Интересно, почему именно эта дата? Может быть, в этот день владелец лавки решил перестать заниматься консультациями?

Она решила продолжить переписку. Нужно узнать, что он хотел ей сообщить. А потом уже можно подумать, следовать совету или нет. В конце концов, она не обязана сдерживать обещание. Он ведь не узнает, даже если она продолжит работать в клубе.

Перед сном она посмотрела в зеркало: возле губы выскочил прыщик. Она давно не высыпалась как следует. Подумала: «Уйду из компании – буду спать до обеда!»

В пятницу 12 сентября, закончив работу, она отправилась к супругам Тамура. В клуб не пошла.

После ее каникул не прошло и месяца, и дядя с тетей явно удивились. Обрадовались, конечно. В прошлый раз Харуми не удалось толком пообщаться с дядей, поэтому за ужином она рассказала о своих новостях. Разумеется, про работу хостес она не сообщала ни тому ни другому.

– Тебе денег-то хватает оплачивать квартиру, воду? Если нет, ты г-говори, не с-стесняйся, – говорил дядя. Губы его не слушались.

Семейными финансами ведала Хидэё, так что ее муж не знал, в какой ситуации находится семья.

– Хватает, я экономлю. Опять же, занята все время, развлекаться некогда, так что и денег особо не трачу, – безмятежно ответила Харуми.

У нее действительно не было времени на развлечения.

После ужина она приняла ванну. Разглядывала ночное небо через сеточку на окне. В небе висела полная луна. Завтра тоже должно быть ясно.

Интересно, что ей ответят…

Она забежала в «Тысячу мелочей» по дороге к Тамуре. Бросила в щель письмо, которое сводилось к тому, что она вовсе не хочет продолжать работу в клубе, и если есть способ исполнить мечту, то не будет заключать «договор любовницы». Она полностью доверяет «Намия» и готова бросить это занятие.

Завтра – 13-е число. Каким бы ни был ответ, это ее последний шанс его получить. Она решила подумать о будущем после того, как заберет письмо.

Когда она проснулась утром, еще не было семи часов. Ну как проснулась – точнее будет сказать, встала, когда надоело валяться без сна. Ночью ей так и не удалось толком поспать: она лишь на время впадала в дремоту.

Тетя уже готовила завтрак на кухне. Из дядиной комнаты неприятно пахло – сам он уже не справлялся со своим туалетом, тете приходилось ему помогать.

– Пойду подышу воздухом, – сказала Харуми и выскочила из дома.

Она села на велосипед и отправилась тем же маршрутом, которым ездила во время отпуска.

Вот и магазин. Старенькая лавка, будто из прошлой эпохи, словно спокойно ждала ее здесь. Харуми зашла в проход рядом со зданием.

Открыв ящик для молока рядом с черным ходом, она увидела письмо. В груди ее теснились разнообразные чувства: надежда и волнение, недоверие и любопытство. Так и не сумев в них разобраться, она протянула руку.

До дома не дотерпела. Проезжая мимо детской площадки, нажала на тормоза. Убедившись, что вокруг никого, она, не слезая с велосипеда, вытащила письмо из конверта.

«Заблудившемуся Щенку.

Ваше письмо прочитал. Как хорошо, что вы верите лавке Намия, это большое облегчение.

Впрочем, неизвестно, правду ли вы написали. Вполне возможно, вам просто захотелось узнать ответ. Но делать нечего, хочется надеяться, что вы поверите.

Итак, что вам делать, чтобы исполнить вашу мечту.

Учиться. И копить деньги.

Ближайших лет пять посвятите, пожалуйста, изучению экономических вопросов. Конкретно – сделкам с акциями и недвижимостью. Ради этого придется бросить дневную работу в компании. Хотя работу в клубе пока можно и продолжить.

Деньги нужно копить на покупку недвижимости. Лучше всего – недалеко от центра города. Не важно, купите ли вы участок земли или квартиру в доме, или отдельный дом. Пусть это будет покупка на вторичном рынке, пусть квартира будет маленькая. Но постарайтесь купить ее до 1985 года. Однако эта покупка будет не для жилья.

С 1986 года Японию ждет небывалый подъем. Недвижимость поднимется в цене. Тогда сразу же продавайте свою и покупайте новую, дороже. Она снова поднимется в цене. Деньги, которые вы получите от этих сделок, вкладывайте в акции. Для этого вам и нужны будут знания о ценных бумагах. Чтобы вы ни купили между 86-м и 89-м годами, в убытке, скорее всего, не останетесь.

Неплохо также вложиться в членство гольф-клуба. Чем раньше, тем лучше.

Но!

Не забудьте, что на этих инвестициях можно будет заработать только до 1988 года, максимум – до 1989-го. В 1990 году все резко изменится. Даже если вам покажется, что цены еще пойдут вверх, выйдите из всех своих инвестиций. Как в карточной игре “Сбрось даму”. Это будет очень важный ход, который определит, добьетесь ли вы успеха или останетесь в проигравших. Пожалуйста, поверьте и сделайте, как вам говорят.

После этого экономика Японии будет только падать, поэтому не пытайтесь сделать состояние на инвестициях. Дальше вы сможете зарабатывать только на каком-нибудь спокойном бизнесе.

Вы наверняка колеблетесь. Не понимаете, откуда мне известно, что случится через несколько лет. Разве можно такое с уверенностью предсказать?

Увы, разъяснений не будет. Что бы я ни сказал, вы все равно вряд ли поверите. Считайте, что я очень хорошо предсказываю будущее.

Пожалуй, расскажу вам еще немного.

Я написал, что японская экономика будет только падать, но это не значит, что никакой надежды нет. Девяностые станут эпохой, когда появятся отличные возможности открыть новый бизнес.

В мире распространятся компьютеры. Придет время, когда в каждом доме, нет, у каждого человека будет свой компьютер. Все они объединятся в глобальную сеть, и люди во всех уголках земли смогут делиться информацией. Потом появятся переносные – мобильные – телефоны. Эти телефонные аппараты тоже смогут подсоединяться к компьютерной сети.

Таким образом, для того чтобы преуспеть в бизнесе, главным условием будет как можно раньше войти в него. Это может быть реклама или продажа товаров. Возможностей – неисчислимое множество.

Хотите – верьте, хотите – нет. Только не забывайте: мне нет никакой выгоды вас обманывать. Это письмо – результат моих серьезных размышлений о том, какой вам выбрать путь.

Если честно, я бы хотел помочь чем-то еще, но время вышло. Это письмо, видимо, последнее. От вас я уже не смогу ничего получить.

Прошу вас, доверьтесь мне. От всего сердца надеюсь на это.

Лавка Намия».

Прочитав письмо, Харуми застыла в растерянности. Содержание было поразительным.

Предсказание. Да еще такое уверенное.

На дворе стоял 1980 год, и состояние японской экономики нельзя было назвать радужным. Все еще сказывалось влияние нефтяного шока, выпускникам вузов было непросто устроиться на работу.

А тут пишут, что всего через несколько лет начнется небывалый подъем.

В это невозможно поверить. Явное надувательство.

С другой стороны, для хозяина лавки Намия нет никакой выгоды в том, чтобы обмануть Харуми.

Значит, все это правда? Но и в самом деле, как возможно предсказать такое?

Если бы речь шла только об экономике, однако в письме говорится о научных технологиях будущего. Слишком уверенный тон для предсказания. Ощущение, что пишут о том, что уже предопределено.

Компьютерные сети, переносные телефоны – она даже не понимала, о чем речь. Конечно, не за горами двадцать первый век, технологии развиваются, и ничего удивительного, если появятся вещи, о которых раньше можно было только мечтать. И все равно изложенное в письме представлялось Харуми фантастикой или пересказом какого-то аниме.

Целый день она мучилась и ломала голову. В конце концов вечером села за стол. Положила перед собой листок и начала писать. Разумеется, письмо было адресовано в лавку Намия. Хозяин сказал, что связь скоро прервется, но пока еще 13-е число. Если поспешить, можно успеть до полуночи.

Она попросила ответить, на чем основаны предсказания. Просила все же объяснить, пусть даже в это объяснение будет нелегко поверить, и обещала, что определит свой путь после того, как поймет, в чем дело.

Было уже почти 11 часов, когда она тихонько выбралась из дома, оседлала велосипед и устремилась к «Тысяче мелочей».

Вот и лавка. На часах всего пять минут двенадцатого. Нормально, успевает. С этими мыслями она сделала несколько шагов…

И остановилась.

Хватило одного взгляда на здание, чтобы понять: все закончилось.

Таинственная атмосфера, окутывавшая магазин, испарилась. Глазам предстала самая обычная заброшенная лавка. Харуми не смогла бы объяснить, откуда у нее это ощущение. Просто была уверена.

Не имело смысла опускать письмо в щель. Она снова села на велосипед и поехала назад.

Убедиться в своей правоте ей удалось месяца через четыре. Вернувшись домой на каникулы сразу после Нового года, она отправилась с Сидзуко в храм. Подруга устроилась в крупный супермаркет, и весной ей предстояло выйти на работу. Там, конечно, не было фехтовального клуба. А значит, продолжать тренировки она уже вряд ли сможет.

Харуми высказала сожаление, что столько усилий подруги пропало зря. Но Сидзуко с улыбкой покачала головой.

– В фехтовании я достигла своего предела, так что не жалко. Я пыталась попасть на Олимпиаду в Москве и выжала из себя все. Любимый сейчас на небесах, и я верю, что он меня простит. – Она возвела глаза к небу. – Теперь надо думать о том, что делать дальше. Буду вкладываться в работу. И найду хорошего человека.

– Хорошего человека?

– Да. Надо выйти замуж и родить здоровенького малыша.

Сидзуко озорно засмеялась, сморщив нос. В ее лице совершенно отсутствовала печаль, а ведь не прошло и года, как она потеряла любимого. Харуми восхитилась силой подруги.

– Да, кстати, – сказала Сидзуко по пути домой, как будто вспомнив о чем-то. – Помнишь, что я рассказывала тебе летом? Про чудесную лавку, где дают советы по сложным жизненным вопросам?

– Конечно, помню! «Тысяча мелочей Намия», да? – ответила Харуми, почувствовав, как забилось ее сердце.

Она не рассказывала Сидзуко, что и сама написала туда письмо.

– Лавку совсем закрыли. Говорят, что дедушка-хозяин умер. Я увидела, что кто-то фотографирует магазин, и спросила. Это оказался сын хозяина.

– Ясно. И когда это было?

– Я его видела в октябре. Он сказал, что отец умер месяц назад.

У Харуми перехватило дыхание.

– Значит, дедуля умер в сентябре?

– Видимо, да.

– А какого числа?

– Вот этого я не спросила. А что?

– Ничего, просто так.

– Магазин долго был закрыт, потому что дедушка болел. Только консультациями продолжал заниматься. Возможно, я была как раз последней. Как подумаю об этом – сердце сжимается… – серьезно сказала Сидзуко.

Харуми еле удержалась, чтобы не сказать: «Нет, последней была я». Она подумала, что хозяин лавки, возможно, умер 13 сентября. Он точно знал, сколько ему осталось, потому и назвал этот день.

Выходит, он обладал поразительной способностью к предвидению. Смог предсказать даже собственную смерть.

Да нет, не может быть. А вдруг…

А вдруг написанное в письме – правда?

6

Декабрь 1988 года.

В комнате, где стену украшала картина маслом, Харуми собиралась подписывать договор о покупке недвижимости. Это была не первая ее подобная сделка за последние несколько лет, она постоянно то продавала, то покупала что-то. Оперировать суммами в несколько десятков миллионов иен для нее стало обычным делом. К тому же сумма нынешней сделки была не столь внушительной. Тем не менее Харуми ощущала странное напряжение. Дело в том, что этот объект вызывал у нее совершенно иные чувства, чем все предыдущие.

– Если возражений нет, прошу подписать и поставить печать на документах.

Агент по недвижимости в дорогом костюме от Dunhill повернулся к ней. Лицо загорелое – наверное, посещает солярий.

Они находились в Синдзюку, в одном из помещений банка, через который проходили все сделки фирмы Харуми. Кроме посредника в Dunhill, присутствовали продавцы недвижимости – Хидэё Тамура, Кимико Кодзука и муж Кимико, Сигэкадзу. Кимико в прошлом году исполнилось пятьдесят. В ее волосах блестела седина.

Харуми обвела взглядом лица продавцов. Хидэё и Кимико не поднимали глаз. Сигэкадзу с недовольным видом отвернулся. Ей стало противно. Если не нравится сделка, мог хотя бы злобно посмотреть в глаза.

Она вытащила из сумки ручку.

– Все в порядке, – и с этими словами поставила свою подпись и печать.

– Благодарю вас. Договор заключен. Сделку, с вашего позволения, считаю благополучно завершенной, – высокопарно объявил мужчина в костюме и собрал бумаги.

Сделка была не такой уж крупной, но он был доволен, поскольку какие-никакие комиссионные себе обеспечил.

Сигэкадзу поднялся первым. Кимико сидела, глядя в стол. Харуми протянула ей руку. Та удивленно подняла взгляд.

– Надо скрепить договор рукопожатием, – заявила Харуми.

– Ладно. – Кимико сжала протянутую ладонь. – Прости.

– Почему вы извиняетесь? – засмеялась Харуми. – Все ведь хорошо. Мы все разрешили ко взаимному удовольствию.

– Да, конечно… – Кимико избегала ее взгляда.

– Ну? – сказал Сигэкадзу. – Ты чего? Пошли.

Кимико кивнула и посмотрела на мать, сидевшую рядом. Та выглядела озадаченной.

– Тетю я отвезу, – сказала Харуми. – Не волнуйтесь.

– Да? Ну хорошо. Мама, ты не против?

– Мне все равно, – ответила та тихим голосом.

– Ладно. Харуми, тогда отвези ее.

Не успела девушка ответить, Сигэкадзу вышел из комнаты. Кимико виновато поклонилась и последовала за мужем.

Выйдя из банка, Харуми усадила Хидэё в припаркованный неподалеку BMW, и они поехали к тете домой. Строго говоря, теперь это не был «дом Хидэё». Жилище Тамуры отныне принадлежало Харуми. Подписанный только что договор был именно об этом.

Весной этого года дядя умер. Можно сказать, что от старости. Напоследок он обмочился прямо в постели. В это мгновение закончилась для Хидэё жизнь сиделки.

С того самого времени, как Харуми поняла, что жить ему осталось недолго, ее беспокоила одна вещь. Наследство. А конкретно – их дом. Когда-то Тамура были богатой семьей, теперь же никакого имущества у них не осталось.

В последние несколько лет цены на недвижимость росли. Пусть дом был не очень удобно расположен – в двух часах езды от Токио, – он все равно оставался ценным активом. Ясно было, что семья дочери Хидэё, а особенно ее муж, Сигэкадзу, положила на него глаз. Муж Кимико по-прежнему занимался всякими подозрительными делами, однако Харуми ни разу не слышала о его успехах.

Как она и предполагала, когда прошли сорок девять дней со смерти дяди, Кимико позвонила матери. Хотела посоветоваться насчет наследства.

Предложила она следующее. Поскольку, кроме дома, другого имущества нет, его должны в равных долях унаследовать Хидэё и она сама. Конечно, разделить дом пополам невозможно, поэтому Кимико предлагала записать дом на нее, попросить оценить его стоимость, половину которой она бы выплатила матери наличными. Разумеется, Хидэё могла продолжать в нем жить. Правда, тогда ей пришлось бы платить за жилье. Кимико предлагала зачесть эту сумму как ее выплату за дом в рассрочку.

С точки зрения закона все выглядело логично и даже справедливо. Однако, услышав об этих планах от Хидэё, Харуми поняла, что пахнет жареным. Все права на дом переходили к Кимико, при этом она ни сэна не платила Хидэё. К тому же женщина могла в любой момент продать дом. Да, в доме есть жилец, но это ее собственная мать. При необходимости можно уговорить ее съехать. При этом Кимико будет обязана выплатить сумму, которую зачли в качестве арендной платы, но она наверняка считает, что мать вряд ли решится подать в суд, если сделать вид, будто такой договоренности не было.

Харуми не хотелось думать, что такую мерзость могла замыслить родная дочь. Она подозревала, что за всем этим стоит Сигэкадзу.

И тогда она предложила Хидэё записать дом поровну на себя и Кимико, чтобы купила его при этом Харуми. А потом деньги мать и дочь смогут разделить между собой. Разумеется, она планировала, что Хидэё и дальше будет жить здесь.

Стоило Хидэё пересказать это предложение дочери, тут же, как Харуми и предполагала, вмешался Сигэкадзу. Спрашивал, почему не устраивает их вариант. На это Хидэё, по просьбе Харуми, ответила так:

– Мне кажется, лучше всего продать дом Харуми. Исполните мой маленький каприз.

На это Сигэкадзу возразить не мог. У него вообще не было никаких прав вмешиваться.

Харуми отвезла Хидэё домой и осталась ночевать. Однако на следующий день рано утром ей нужно было уезжать. По субботам компания не работала, но у нее было важное дело. Она устраивала вечеринку на катере, совершавшем круизы по Токийскому заливу. Суббота – канун Рождества. Двести билетов разлетелись в мгновение ока.

Забравшись под одеяло и разглядывая знакомый потолок в пятнах, она отдалась на волю чувств. Невозможно было поверить, что этот дом теперь принадлежит ей. Совсем не то она ощущала, купив квартиру, где жила теперь.

Конечно, она не собиралась его продавать. Когда-нибудь наступит день, и Хидэё умрет, но дом Харуми непременно сохранит. Можно будет использовать его как второе жилье.

Все складывалось удачно. Настолько, что становилось страшно. Как будто ее кто-то охранял.

А началось все с того письма.

Стоит ей закрыть глаза, как она видит характерные буквы послания из лавки Намия.

На первый взгляд содержание письма было невероятным, однако, подумав, Харуми решила последовать советам. К тому же она просто не могла придумать другой путь. Если посмотреть на дело хладнокровно, на Томиоку и ему подобных полагаться действительно было опасно. А поучиться экономике всегда полезно – это может пригодиться в будущем.

Она ушла из компании. Поступила вместо этого в профессиональное училище. Насколько позволяло время, изучала сделки с акциями и недвижимостью, получила несколько лицензий на разные виды деятельности.

В то же время с еще большим рвением, чем раньше, она работала хостес. Только решила для себя, что будет заниматься этим не больше семи лет. Поставив срок, она смогла еще больше сосредоточиться на этом виде деятельности. Одним из забавных свойств работы в клубе оказалось то, что усилия приносили видимый результат. Количество клиентов, предпочитавших ее другим девушкам, росло на глазах, заработок у нее тоже взлетел до небес. Поскольку она отказалась заключать «договор любовницы» с Томиокой, тот перестал появляться в клубе, но эту недостачу она восполнила с лихвой. Позже оказалось, что его якобы участие в открытии нескольких ресторанов – преувеличение. Он всего лишь дал пару советов владельцам.

В июле 1985 года Харуми впервые вышла на рынок. За несколько лет она скопила более тридцати миллионов иен и выложила их за квартиру в Ёцуя, купив её на вторичном рынке. Что бы ни случилось, но упасть в цене эта недвижимость не могла.

Через пару месяцев мировую экономику ожидало сильнейшее потрясение. В результате соглашения «Плаза» начался резкий подъем иены одновременно с девальвацией доллара. Харуми почувствовала, как по коже побежали мурашки. Японская экономика добилась успехов за счет экспортного производства. Если иена будет дорожать, страну ждет экономический спад.

К этому времени Харуми уже занималась и акциями. При возникновении экономических проблем котировки акций тоже упадут.

«Да что же это!»

В «Тысяче мелочей» ей предсказывали совсем другое!

Однако ничего плохого не случилось. Правительство, боясь экономического спада, объявило политику низкой учетной ставки и начало активно вкладываться в коммунальную инфраструктуру.

И в самом начале лета 1986 года ей позвонили. Это был риелтор, у которого она приобрела квартиру. Он хотел узнать, как у нее дела, почему она все еще не переехала. Харуми что-то промямлила в ответ и услышала: мол, если есть желание продать, он готов поспособствовать.

И тут она все поняла. Стоимость квартиры растет.

Заявив, что продавать квартиру она не собирается, Харуми повесила трубку и тут же направилась в банк. Она хотела узнать, на какую сумму она может рассчитывать под залог этой квартиры. Цифры, которые ей позже назвали, ее поразили. Сумма в полтора раза превышала затраты на покупку.

Она сразу же подала заявление на кредит, параллельно подыскивая другую недвижимость. Подходящая квартира нашлась в районе Васэда, и Харуми немедленно купила ее на деньги, выданные банком. Эта квартира вскоре тоже выросла в цене. Выросла настолько, что на проценты за кредит можно было почти не обращать внимания.

Она решила снова взять ссуду под залог уже новой квартиры. Тогда работник банка посоветовал ей открыть фирму – мол, будет легче получать кредиты. Так и родился «Office Little dog».

Харуми убедилась в том, что предсказания лавки Намия оказались верными.

До осени 1987 года она занималась покупкой и перепродажей квартир. Активы мгновенно вырастали в цене. Она распрощалась с работой хостес. Взамен, пользуясь возникшими за это время знакомствами, занялась помощью в организации мероприятий. Она придумывала идеи, подбирала девушек для встречи гостей, раздачи материалов и так далее. Экономика росла, в обществе царило возбуждение, каждый день обязательно где-то устраивали какое-нибудь яркое празднование. Работы хватало.

В начале 1988 года она занялась подведением итогов, инвентаризацией своих квартир и членств в гольф-клубах – почувствовала, что цены достигли потолка. Экономика все еще находилась на подъеме, но береженого боги берегут. Харуми верила предсказаниям лавки Намия. «Сбрось даму» – так утверждало письмо, и у нее больше не было причин ему не доверять. Было бы странно, если бы нынешний невероятный подъем продолжался вечно.

Вот и 1988 год подошел к концу, осталось всего несколько дней. Интересно, что ждет ее в следующем году? С этими мыслями Харуми заснула.

Рождественская вечеринка на катере прошла с большим успехом. Харуми до утра обменивалась праздничными тостами с коллегами. Она уже не помнила, сколько бутылок розового «Дом Периньон» было открыто. Когда она на следующее утро проснулась в своей квартире в Аояме, голова слегка болела.

Выбравшись из кровати, она включила телевизор. Показывали объятое пламенем здание. Харуми рассеянно смотрела на экран, но, увидев текст титров, лишилась остатков сна. «Почти сгорел детский дом «Марукоэн»», – прочитала она.

Харуми стала вслушиваться, но репортаж уже закончился. Она тщетно переключала каналы в поисках новостей.

Потом быстро переоделась. Надо было сходить за газетами. Дверь в подъезд закрывалась на замок, принимались строгие меры безопасности. В результате за почтой и за газетами приходилось спускаться на первый этаж.

Воскресный газетный выпуск был толстым, а из-за огромного количества рекламных листовок распух еще больше. Почти все они относились к недвижимости.

Харуми внимательно просмотрела всю газету, но статей про пожар в детском доме не нашла. Возможно, потому, что это произошло в пригороде.

Она позвонила Хидэё. Возможно, что-то есть в местных газетах. Это предположение оказалось верным. Тетя сказала, что о происшествии напечатали на странице, посвященной местным новостям.

7

Огонь вспыхнул ночью 24-го числа. Один погибший, около десяти человек в тяжелом состоянии. Погиб не работник детдома, а музыкант-любитель, которого пригласили на праздник.

Ей захотелось немедленно отправиться туда, но она сдержалась: кто знает, что там происходит. Лишние люди на месте трагедии, где и так все сходят с ума, станут только помехой.

Харуми уехала из «Марукоэна», закончив начальную школу, и с тех пор несколько раз приезжала повидаться и рассказать об успехах – например, когда поступила в старшие классы и когда устроилась на работу. Впрочем, став хостес, больше там она не показывалась. Ей казалось, что все сразу догадаются, что она работает в клубе.

На следующий день ей в офис позвонила Хидэё. В утреннем выпуске газеты разместили сообщение с новой информацией. В нем говорилось, что работники и воспитанники детдома размещены в спортзале ближайшей начальной школы.

Жить в холодные декабрьские дни в спортзале… От одной мысли об этом по спине побежали мурашки.

Харуми быстро разобралась с делами и поехала к детскому дому на своем BMW. По дороге заскочила в аптеку, набила коробку химическими грелками, лекарствами от простуды и от желудочных расстройств. Наверняка многие дети болеют. Попутно заскочив в супермаркет, вдобавок она накупила разогреваемых полуфабрикатов. Если кухней пользоваться нельзя, положение там сложное.

Загрузив машину вещами, она снова двинулась в путь. По радио играли «Песню для всех» Southern All Stars. Мелодия звучала весело, но у Харуми на сердце было тяжело. Этот год стал для нее невероятно удачным, и надо же было такому случиться под конец года!

Через пару часов она добралась до места. Белое здание, которое она помнила, превратилось в черные руины. Пожарные и полицейские вели расследование, так что подъехать ближе не дали, но ей казалось, что она чувствует запах гари.

Школьный спортзал, где разместили персонал и воспитанников, находился примерно в километре от детского дома. Директор, Ёсикадзу Минадзуки, удивился и обрадовался визиту Харуми.

– Спасибо, что приехала, да еще издалека. Вот уж не думал, что ты нас навестишь. Какая ты стала взрослая. Нет, точнее – какая замечательная! – Он всмотрелся в визитку, которую протянула ему Харуми.

С их последней встречи Минадзуки сильно исхудал и еще больше поседел – и неудивительно: сколько же на него свалилось забот в результате пожара. Ему, должно быть, уже больше семидесяти. Густая когда-то шевелюра сильно поредела.

Грелки, лекарства, еду он принял с радостью. С едой здесь явно были проблемы.

– Если нужно еще что-то, не стесняйтесь, скажите, пожалуйста. Сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо. Такие слова помогают нам держаться. – Глаза Минадзуки увлажнились.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, я серьезно. Для меня это шанс отблагодарить вас за все добро.

Директор снова поблагодарил ее.

Уже собравшись уезжать, Харуми повстречала давнего знакомого. Хироси Фудзикава, он жил в детдоме в одно время с ней. Хироси был на четыре года старше, он ушел, закончив среднюю школу. Это он вырезал ей из дерева собачку, которую она всегда носила с собой как амулет. Вот откуда взялось название «Литл дог».

Фудзикава стал профессиональным резчиком по дереву. Как и Харуми, он приехал, узнав о пожаре. Он не изменился: остался таким же молчаливым, как и был.

Другие воспитанники наверняка тоже удручены. Эта мысль ей пришла в голову, когда они с Хироси Фудзикавой расстались.

Не успел начаться год, произошло новое событие: скончался император. Новой эре дали название «Хэйсэй» – «Установление мира». Из телевизора исчезли развлекательные программы, первые в новом году соревнования по сумо перенесли, и в целом ощущалась какая-то неопределенность.

Со временем все вошло в колею, и Харуми поехала посмотреть, как дела в «Марукоэне». Рядом со спортзалом устроили простенький офис, там она и встретилась с Минадзуки. Дети все так же жили в спортзале, но уже началось строительство временного здания. Воспитанников должны были поселить туда сразу после окончания работ, а после этого приняться за постройку нового детского дома на старом месте.

Выяснили причину пожара. Утверждали, что в старом оборудовании в столовой произошла утечка газа. Причиной возгорания послужила искра от статического электричества – к такому выводу пришли пожарные и полиция.

– Давно надо было построить новое здание, – с печальным видом сказал ей Минадзуки, объяснив причины бедствия.

Больше всего он переживал из-за погибшего парня. Оказывается, тот музыкант задержался внутри, чтобы спасти какого-то мальчика.

– Его смерть, конечно, ужасное горе, но все-таки нет худа без добра – дети-то все остались целы, – попыталась утешить его Харуми, и Минадзуки нехотя кивнул.

– Это случилось ночью, многие уже спали, так что малейшее промедление – и все закончилось бы страшной трагедией. Мы с сотрудниками обсуждали – не иначе это прошлый директор нас хранит.

– Прошлым директором ведь была женщина, да?

В памяти Харуми смутно мелькнуло спокойное лицо махонькой старушки. Правда, она не могла вспомнить, когда же ее сменил Минадзуки.

– Это была моя старшая сестра. Она и создала «Марукоэн».

Харуми посмотрела на морщинистое лицо директора.

– Правда?

– А ты не знала? Хотя ты ведь тогда была совсем маленькой.

– Первый раз слышу. А почему она этим занялась?

– Долго рассказывать. А если коротко, то речь о восстановлении.

– Восстановлении?

– Наверное, тебе покажется, что я хвастаю, но наши предки были землевладельцами с приличным состоянием. Когда родители умерли, состояние перешло к нам с сестрой. Я вложил деньги в свое дело, а сестра захотела помогать детям, с которыми жизнь плохо обошлась, вот и создала «Марукоэн». Она ведь была учительницей, и ее очень мучило осознание того, что в войну множество детей осиротело.

– А когда ваша сестрица умерла?

– Девятнадцать лет назад. Нет, уже почти двадцать. У нее с рождения были проблемы с сердцем, и она ушла от нас в окружении близких, словно заснула.

Харуми покачала головой:

– Простите меня, я ничего об этом не знала.

– Конечно, откуда тебе знать. По ее просьбе мы не стали сообщать об этом детям, сказали, что она уехала лечиться. Я передал компанию сыну, а сам занялся детским домом, так что какое-то время звался исполняющим обязанности директора.

– А почему вы сказали, что ваша сестрица вас хранит?

– Перед тем как умереть, она пробормотала: «Не волнуйтесь, я буду молиться за вас с небес». Вот я и вспомнил об этом, – смущенно улыбнулся Минадзуки и добавил: – Это уж я придумываю, конечно.

– Вот, значит, как. А мне нравится эта идея.

– Спасибо.

– А у вашей сестрицы была семья?

Минадзуки вздохнул и помотал головой.

– Она так и не вышла замуж, всю жизнь оставалась одинокой. Можно сказать, что посвятила свою жизнь воспитанию детей.

– Правда? Какая замечательная женщина.

– Нет-нет, я думаю, ей бы не понравилось, если бы ее назвали замечательной. Она сама считала, что просто живет, как ей хочется. Кстати, а у тебя как дела? Замуж не собираешься? Ни с кем не встречаешься?

От этих внезапных вопросов Харуми растерялась.

– Нет, не собираюсь. И не встречаюсь ни с кем! – замахала она руками.

– Ясно. Когда женщина начинает жить работой, упускает время для замужества. Управлять компанией – это прекрасно, но тебе нужно побыстрее найти хорошего человека.

– К сожалению, я, как и ваша сестрица, просто живу, как мне нравится.

Минадзуки улыбнулся:

– Ты сильная. Но сестра не вышла замуж не только из-за работы. Если честно, однажды в юности она чуть не связала свою жизнь с одним мужчиной. Даже из дома сбежать собиралась.

– Правда?!

Харуми ближе подалась к собеседнику, так ей стало интересно.

– Тот мужчина был ее старше лет на десять, работал на маленьком заводике неподалеку. Они познакомились, когда он чинил ей велосипед. Наверное, тайно встречались в обеденные перерывы. Ведь в то время слухи могли пойти, даже если молодые парень с девушкой просто прогулялись вместе по улице.

– А убежать собирались, потому что ваши родители не одобряли их отношения?

Минадзуки кивнул:

– Тому было две причины. Во-первых, сестра все еще училась в женской школе. Но эту проблему разрешило бы время. А вот вторая проблема оказалась серьезнее. Я уже говорил, что наша семья была зажиточной. А когда есть деньги, хочется почета. Отец мечтал отдать дочь в какое-нибудь знатное семейство. Не мог же он позволить ей выйти замуж за безымянного механика.

Харуми поджала губы и недоуменно дернула головой. Это ведь случилось лет шестьдесят назад. Наверное, тогда подобное было обычным делом.

– И что с побегом?

Минадзуки пожал плечами:

– Не удался, конечно. Сестра собиралась по дороге из школы домой зайти в храм, там переодеться и идти на станцию.

– Переодеться?

– У нас в доме работало несколько служанок, одна из них была того же возраста, что сестра, и они очень дружили. Вот сестра и попросила ее принести ей в храм одежду – кимоно самой служанки. В одежде барышни из приличной семьи она бы бросалась в глаза. На станции ее ждал механик – он тоже собирался во что-то такое переодеться. Они должны были встретиться и сесть на поезд. Хороший план.

– Но что-то не получилось, да?

– К сожалению, когда сестра пришла в храм, ее там ждала не подружка-служанка, а нанятые отцом работники. Девочка хоть и согласилась на просьбу сестры, но забоялась и посоветовалась со старшей служанкой. А тут уж понятно, чем дело кончилось…

Харуми подумала, что понимает чувства девочки-служанки. С учетом эпохи ее нельзя было винить.

– А что стало с мужчиной? С тем механиком?

– Отец отправил на станцию посыльного с письмом для него. А в письме была просьба от сестры – мол, забудь меня.

– Ваш батюшка заставил кого-то написать это письмо?

– Да нет, письмо было написано ее рукой. За это отец обещал ничего против парня не предпринимать. Сестре ничего не оставалось, кроме как подчиниться. У отца были знакомые в полиции, захоти он – вполне мог бы отправить молодого человека в тюрьму.

– А что сделал молодой человек, когда прочитал письмо?

Минадзуки покрутил головой.

– Не знаю. Знаю только, что из города он уехал. Он был не местный. Говорили, что вернулся в родные края, но неизвестно, насколько это соответствует истине. Я только раз встретился с ним после этого.

– Правда?!

– Прошло года три, я тогда учился в школе, как раз шел из дома, и меня на улице кто-то окликнул. Это был мужчина лет тридцати. Когда поднялся шум по поводу их побега, я с ним знаком не был, так что не знал, кто меня остановил. Он сунул мне письмо и попросил передать его Акико Минадзуки. Акико – так звали сестру.

– Тот мужчина понял, что вы ее брат?

– Вряд ли он точно знал, что я ее брат, – скорее всего, просто шел за мной от дома. Я заколебался, а он сказал, что, если я что-то подозреваю, могу прочитать письмо и даже показать его родителям, лишь бы в конце концов его прочитала Акико-сан. Тогда я решил взять письмо. Да и прочитать его тоже хотелось, если честно.

– И что, прочитали?

– Конечно! Конверт даже не был запечатан. Прочитал, пока добирался до школы.

– И о чем было письмо?

– Письмо это… – Минадзуки замолчал. Посмотрев на Харуми, он немного подумал, а потом вдруг хлопнул себя по коленям и пробормотал: – Лучше покажу.

– Что?! В смысле – покажу?

– Подожди, пожалуйста.

Он открыл одну из стоявших рядом коробок и стал в ней копаться. На коробке было маркером написано «Кабинет директора».

– Мой кабинет находился далеко от столовой, так что почти не пострадал. Все принесли сюда, а я решил, воспользовавшись случаем, разобрать вещи – от сестры тоже много чего осталось. Вот оно! Нашел!

Минадзуки вытащил квадратную жестяную коробку. Снял крышку.

В коробке лежали тетради и фотографии. Минадзуки вытащил какой-то конверт и положил перед Харуми. На конверте стояло: «Госпоже Акико Минадзуки».

– Можешь посмотреть, – сказал директор.

– Точно?

– Конечно. Оно было написано так, чтобы любой мог прочитать.

– Тогда, раз и в самом деле можно…

В конверте лежал сложенный лист белой бумаги. Харуми развернула его и увидела написанные пером буквы. Плавно струящиеся знаки никак не походили на почерк обычного рабочего-механика.

«С вашего позволения, пишу вам несколько строк. Простите, что внезапно передаю вам письмо таким образом. Я боялся, что, если отправить почтой, его выбросят, не ознакомившись.

Акико-сан, как вы поживаете? Это Намия, который три года назад работал на станкостроительном заводе Кусуноки. Возможно, вы бы желали забыть это имя, но я буду счастлив, если вы дочитаете до конца.

Я взялся за перо лишь для того, чтобы извиниться перед вами. Честно говоря, я и раньше порывался это сделать, но не смог решиться по причине присущего мне слабоволия.

Акико-сан, простите меня. Я глубоко раскаиваюсь в своем поступке. Смутив ваше юное сердечко школьницы, я посмел предложить вам жизнь вдали от вашей семьи. Теперь я понимаю, что это было бы великим злодейством. Не знаю, как и оправдаться перед вами.

Тогда вы изволили передумать – это действительно был правильный выбор. Возможно, вас переубедили ваши уважаемые родители – в этом случае я должен их поблагодарить от всего сердца. Я чуть не совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Сейчас я вернулся на родину, работаю в поле. Нет дня, когда бы я не вспоминал вас. Эти быстро промелькнувшие мгновения были лучшим временем всей моей жизни. Но нет и дня, когда бы я не просил у вас прощения. Мысль о том, что те события наверняка оставили след в вашей душе, лишают меня сна.

Акико-сан, пожалуйста, будьте счастливы. Сейчас я всей душой молюсь только об этом. Я надеюсь, что вы встретите достойного человека.

Остаюсь ваш,

Юдзи Намия.

Госпоже Акико Минадзуки».

Харуми подняла голову и встретилась взглядом с Минадзуки.

– Ну что? – спросил он.

– Он был очень добрым человеком.

Минадзуки коротко кивнул:

– Мне тоже так кажется. Когда их побег не удался, он должен был многое передумать. Наверняка возненавидел ее родителей, да и ее предательством был разочарован. Но за три года, оглядываясь назад, видимо, понял, что это было правильно. И подумал, что если не извинится, то на сердце сестры останется незаживающая рана. Она не могла не винить себя за то, что предала любимого. Поэтому он и написал такое письмо. А я понял его чувства, поэтому и передал письмо сестре. Конечно, втайне от родителей.

Харуми положила листок обратно в конверт.

– А ваша сестрица так и держала это письмо при себе, да?

– Похоже на то. Когда, после ее смерти, я нашел это в ее столе, у меня все в груди сжалось. Наверное, она осталась одинокой из-за этого мужчины. Так больше никого и не полюбила. Вместо этого посвятила свою жизнь «Марукоэну». А знаешь, почему она построила детский дом здесь? Когда-то для нас это место было совершенно незнакомо. Сестра до самого конца ничего не говорила, но я думаю, его родина была где-то рядом. Я не знаю точно, где находился его дом, но из разговоров смог примерно понять район.

Харуми покачала головой и восхищенно вздохнула. Жаль, что этим двоим не пришлось прожить жизнь вместе, но она немного завидовала женщине, которая так глубоко любила одного человека.

– Сестра перед смертью сказала, что будет молиться о нашем счастье с небес, и я думаю, что автор этого письма тоже находился под ее защитой. Если, конечно, он еще жив, – серьезно сказал Минадзуки.

Харуми поддакивала, кивала, но из головы у нее не шла одна вещь. Имя этого мужчины. Юдзи Намия. Намия!

Переписываясь с лавкой Намия, Харуми не знала имени владельца. Из разговоров с Сидзуко она поняла одно: в 1980 году он уже был довольно пожилой. Вполне возможно, как раз такого возраста, как тот человек, о котором рассказывал директор.

– Ты что? – спросил Минадзуки.

– Нет-нет, ничего, – отмахнулась Харуми.

– В общем, этот детдом возник благодаря моей сестре, и я не могу просто так от него отказаться. Постараюсь как-нибудь перестроить, – заключил Минадзуки.

– Удачи вам. Желаю от всего сердца, – с этими словами Харуми вернула ему конверт.

В этот момент ей в глаза бросились буквы на конверте: «Госпоже Акико Минадзуки». Почерк был уверенным, решительным. Буквы в письмах, которые она получила из лавки, выглядели совсем не так.

Наверное, просто совпадение.

Она решила больше не ломать над этим голову.

Харуми открыла глаза и оглушительно чихнула. Почувствовав озноб, натянула на себя легкое одеяло. Предыдущим вечером было жарко, и она установила кондиционер на более прохладный режим, а перед сном забыла вернуть обратно. Рядом с подушкой валялась недочитанная книга, лампа тоже осталась гореть.

На будильнике было почти семь часов утра. Она ставила его ровно на семь, но редко слышала сигнал: просыпалась раньше и выключала будильник.

Привычно протянув руку к кнопке и, окончательно проснувшись, она выбралась из кровати. Через щель между занавесками в комнату проникали лучи летнего солнца. Кажется, опять будет жарко.

Она сходила в туалет и зашла в ванную комнату. Взглянув на себя в большое зеркало, ахнула. Отчего-то она ощущала себя так, будто ей опять не больше тридцати. А ведь в зеркале отражалось лицо женщины, которой был пятьдесят один год.

Глядя в зеркало, Харуми недоуменно покачала головой. И почему у нее такое ощущение? Наверняка это связано со сном. Подробности уже забылись, но она смутно помнила, что ей снились ее молодые годы. Кажется, там был директор «Марукоэна», Минадзуки.

Нет ничего странного в том, что ей такое приснилось. Жаль, что подробности ускользнули из памяти.

Внимательно рассмотрев свое лицо, она удовлетворенно кивнула. Конечно, кожа чуть обвисла, есть морщины, но от этого никуда не деться. Нет никакой причины стыдиться того, что она активно прожила свою жизнь.

8

Харуми умылась и, накладывая макияж, стала просматривать на планшете новости, а потом села завтракать купленными вчера бутербродами и овощным соком. Когда она в последний раз сама готовила? По вечерам у нее обычно всякие встречи за ужином в ресторане.

Она вышла из квартиры в обычное время. Села в свой маневренный гибрид японского производства. Огромные дорогущие импортные автомобили ей надоели. Машину она вела сама и примерно к половине девятого добралась до Роппонги.

Она припарковалась на подземной парковке десятиэтажного здания, в котором находилась ее компания, и направлялась к вестибюлю у входа, когда ее окликнул какой-то мужчина:

– Госпожа директор! Госпожа Муто!

Харуми оглянулась. К ней подбегал на коротких ножках толстый мужчина в серой рубашке-поло. Лицо его было знакомым, но где она его видела, вспомнить не могла.

– Госпожа Муто, будьте любезны! Может быть, вы все-таки передумаете насчет «Павильона сладостей»?

– «Павильона»? А-а! – Она вспомнила.

Мужчина был директором небольшого магазинчика по продаже сладких булочек мандзю.

– Еще месяц! Еще только месяц, дайте мне шанс! Мы все переделаем! – Мужчина низко кланялся.

Реденькие волосы облепили макушку, и его голова напомнила ей булочку с каштанами из его же магазина.

– Вы забыли? Если ваш магазин два месяца подряд занимает самую низкую позицию в народном голосовании, я могу попросить вас покинуть помещение. Так указано в договоре.

– Я знаю. Знаю, поэтому и прошу. Пожалуйста, подождите еще только месяц.

– Не получится. Уже определен следующий магазин, который займет ваше место. – Харуми снова пошла вперед.

– Ну, пожалуйста… – Мужчина не сдавался и продолжал следовать за ней. – Мы обязательно добьемся результатов. Я не сомневаюсь! Пожалуйста, дайте нам шанс. Если мы сейчас уйдем из «Павильона», мы не выстоим. Пожалуйста, только один шанс.

На шум пришел охранник:

– Что случилось?

– Это человек с улицы. Выставьте его, пожалуйста.

Охранник посуровел.

– Слушаюсь.

– Нет, подождите! Я не с улицы! Я же с вами работаю! Госпожа директор! Госпожа Муто!

Под стенания кондитера Харуми направилась к лифту.

Офис АО «Little dog» находился на пятом и шестом этажах здания. Они переехали из Синдзюку пять лет назад.

Кабинет директора – на шестом этаже. Здесь стоит ее компьютер. Она снова занялась просмотром и изучением информации. Из множества электронных писем не было ни одного достойного внимания, они утомляли. Спам отсекается фильтром, но из того, что доходит, львиная доля – бессмыслица.

Пока Харуми отвечала на письма, минуло девять. Она подняла трубку телефона и набрала короткий внутренний номер. Ей сразу же ответили.

– Доброе утро, – услышала она голос Сотодзимы, менеджера.

– Зайди ко мне, пожалуйста.

– Хорошо.

Через минуту появился Сотодзима. Он был в рубашке с короткими рукавами – мощность кондиционеров, как и в прошлом году, на рабочих местах убавили.

Харуми рассказала о том, что произошло на стоянке. Сотодзима ухмыльнулся:

– А-а, тот дядька? Мне рассказывал сотрудник, ответственный за этот вопрос, как он со слезами умолял его дать им шанс. Но чтобы напрямую к вам пролезть… Удивил он меня.

– Как это произошло? Ты ведь говорил, что ему все объяснили, и что он все понял.

– Я был в этом уверен, но он, видимо, все никак не уймется. Слышал, у них мало покупателей, и магазин действительно на грани разорения.

– И что теперь? Мы выполняем свою работу…

– Совершенно верно. Не обращайте, пожалуйста, внимания, – равнодушно сказал Сотодзима.

Два года назад, при переоборудовании крупного торгового центра на берегу залива, в компанию Харуми обратились с просьбой: нельзя ли как-то получше использовать тамошнее помещение для мероприятий. Действительно, в нем собирались изредка проводить концерты – не самый эффективный подход.

Она сразу же занялась исследованиями и анализом. И в результате пришла к выводу: нужно устроить там мекку сладостей. Было решено собрать в одном пространстве все магазины сладостей и кафе этого торгового центра. Более того, они связались со всеми кондитерскими магазинами в Японии, предложив им открыть здесь свои лавки. Так и возник «Павильон сладостей», где разместилось более тридцати магазинчиков.

Благодаря рекламе на телевидении и в женских журналах план увенчался грандиозным успехом. У всех без исключения кондитерских лавок, получивших здесь хорошие отзывы, продажи взлетели и в головных магазинах.

Но успокаиваться было нельзя. Отсутствие новизны приводит к насыщению. Чтобы покупатели возвращались снова и снова, необходимо было регулярно заменять лавки. И здесь пригодилось «народное голосование». Его проводили среди посетителей, а владельцам непопулярных отделов сообщали, как обстоят дела. Некоторых просили освободить занимаемые помещения. Поэтому лавки старались изо всех сил: каждый видел в остальных конкурентов.

Этот продавец мандзю тоже имел главный магазин где-то в регионе. Когда проект только начинался, основным лозунгом было: «Сбережем местное производство». Однако лавка, торгующая по большей части скромными булочками с начинкой из каштана, конкуренцию не выдерживала. Ясно было, что в «народном голосовании» ей обеспечено последнее место. Если пойти навстречу, какой пример это подаст другим? Вот в чем сложность бизнеса: нельзя поддаваться эмоциям.

– Кстати, а что с тем 3D-аниме? – спросила Харуми. – На какой стадии находится проект?

Сотодзима скорчил рожу.

– Я видел демоверсию – еще есть над чем работать. Экран смартфона маленький, и видно плохо. Обещали доработать, так что, если хотите, сможете посмотреть новый вариант, когда он будет готов.

– Обязательно. Не волнуйся, мне просто интересно, – улыбнулась Харуми. – Спасибо. У меня все. Ты что-нибудь хотел сообщить?

– Нет, все важное уже написал по и-мейлу. Есть только одна заминка… – Он бросил на нее многозначительный взгляд. – Насчет того детского дома.

– Это мое личное дело, к компании не имеет отношения.

– Я знаю – я ведь работаю у вас. А вот со стороны, похоже, это выглядит иначе.

– Что-то случилось?

Сотодзима скривил губы.

– Мне сказали, что пришел запрос. Мол, что вы собираетесь делать с «Марукоэном».

Харуми поморщилась и почесала лоб под челкой.

– Да уж. Ну почему все так?

– Вы же на виду. Поэтому даже самые обычные ваши действия выглядят необычно. Вы должны это понимать.

– Это что, ирония?

– Никакой иронии! Говорю как есть.

– Ладно. Достаточно.

– Разрешите откланяться, – Сотодзима вышел из комнаты.

Харуми встала и подошла к окну. Шестой этаж – не так уж и высоко. Вообще-то ей предлагали офис на более высоком этаже, но она передумала. Она себя не переоценивала. И все равно, глядя сверху на город, понимала, что достигла определенной высоты.

Вдруг вспомнились все эти двадцать с лишним лет. Она снова подумала о том, насколько же в бизнесе важно соответствовать своему времени. В противном случае с небес рухнешь прямо в ад.

В марте 1990 года, чтобы усмирить непомерный рост цен на недвижимость, министерство финансов отправило указание финансовым органам ограничить выдачу кредитов. Ввели так называемые количественные ограничения – цены на землю выросли так, что понадобилось их сдерживать. Обычным служащим пришлось оставить надежды обзавестись собственным домом.

Правда, Харуми и другие, тщательно следившие за обстановкой, сомневались, что эти меры окажут видимый эффект на рост цен. СМИ тоже считали, что это все равно, что подлить масла в огонь. И правда, резкого падения цен не произошло.

Однако мера правительства нанесла японской экономике немалый вред – словно мощный боксерский удар в корпус.

Начал падать индекс Никкэй. Затем, из-за вторжения Ирака в Кувейт, взлетели цены на нефть, еще ускорив рецессию.

И только тогда пошли вниз и цены на землю.

Впрочем, в обществе миф о стоимости земельных участков все еще держался. Многие верили, что явление временное, и ситуация потихоньку наладится. По-настоящему «конец парада» все почувствовали только после 1992 года.

Однако Харуми никогда не сбрасывала со счетов письмо из лавки Намия и поняла, что эпоха, когда можно было зарабатывать на сделках с недвижимостью, закончилась. Она уже к 1989 году избавилась от всех активов, которые приобрела для инвестиций. Продала и акции, и членства в гольф-клубе. Вовремя сбросила свою даму. За период, который потом назвали «мыльным пузырем», она заработала несколько сотен миллионов.

Когда Япония наконец очнулась, Харуми уже перенастраивала свои антенны. «Тысяча мелочей» предсказала развитие информационных сетей посредством компьютеров и мобильных телефонов. Действительно, словно в подтверждение этих слов, появились сотовые, повсеместно распространились компьютеры. Не стоило упускать новую волну.

Занимаясь компьютерной связью, она поняла, что вскоре перед людьми откроется новый мир – мир мечты. Снова с привычным рвением взявшись за учебу, она начала собирать информацию.

В 1995-м, когда началось распространение интернета, Харуми наняла несколько выпускников кафедр информатики, предоставила каждому компьютер и заставила думать, что можно делать с помощью сетей. Целыми днями те сидели перед мониторами.

А в следующем году первым бизнесом «Office Little dog», связанным с интернетом, стало создание веб-страниц. Для начала они попробовали запустить собственную рекламу. Публикация в газетах и других средствах массовой информации дала большой отклик, и посыпались запросы на создание корпоративных и личных сайтов. В то время не у всех еще был доступ к интернету, но в условиях экономического спада крепли надежды на новое средство рекламы. Заказы на веб-страницы шли один за другим.

За следующие несколько лет «Office Little dog» прекрасно заработал. Им все удавалось: реклама в интернете, онлайн-торговля, распространение видеоигр.

В начале 2000-х Харуми задумалась о новом бизнесе. Она создала в компании консалтинговый отдел. Поводом для этого стал запрос от знакомого ресторатора. Его заведение никак не могло поднять выручку из-за плохого менеджмента.

Харуми имела лицензию аудитора малых и средних предприятий. Она выделила специалистов и занялась исследованием вопроса, в результате чего пришла к заключению, что одной рекламой вопрос не решить: необходимо создать четкую концепцию, в рамках которой – обновить меню и интерьер ресторана.

Когда ресторан выполнил все рекомендации Харуми и ее команды, его ждал невероятный успех. Всего через три месяца после открытия обновленного заведения в него невозможно стало попасть, настолько оно теперь было популярным.

Харуми убедилась, что консалтинговые услуги приносят деньги. Однако к этому бизнесу стоило отнестись со всем вниманием. Просто проанализировать недоработки менеджмента мог бы любой. Бизнес расправит плечи и обретет второе дыхание только тогда, когда будет основательно продумана результативная стратегия. Харуми пригласила новых толковых сотрудников. Иногда они брались за активную разработку продукции клиента, иногда предлагали сократить незаинтересованный персонал.

Опираясь на два своих столпа – отдел IT и отдел консалтинговых услуг, – акционерное общество «Little dog» процветало. Оглядываясь назад, можно было сказать, что они превзошли самих себя. Многие говорили: «Госпожа Муто очень предусмотрительна». Конечно, не без того. И все же, не будь письма из лавки Намия, вряд ли Харуми удалось бы достичь таких высот. Поэтому она и считала, что когда-то должна вернуть долг. Лишь своими силами она бы не добилась столь многого.

Кстати, о долге: нельзя забывать и про «Марукоэн».

В этом году до нее донеслись слухи, что учреждение готово закрыться. Это оказалось правдой. Директор Минадзуки в 2003 году скончался, его старший сын, который занимался грузовыми перевозками, пытался как-то поддерживать детский дом на плаву, но его собственный бизнес закрыл год с огромным дефицитом, так что ему сейчас было не до «Марукоэна».

Харуми сразу же связалась с ним. Этот самый старший сын Минадзуки числился директором только номинально: на самом же деле всем руководил его заместитель по фамилии Кария. Харуми сказала ему, чтобы не стеснялся просить о помощи, что готова даже сделать денежные вливания.

Однако замдиректора все время находил какие-то отговорки. Совершенно не ощущая нависшего кризиса, он сообщал, что «по возможности, хотел бы справиться собственными силами».

Видя, что дело не двигается, Харуми отправилась к семье Минадзуки. Спросила, не хотят ли они передать ей управление детским домом. Однако результат был примерно таким же. Она получила в ответ лишь неуверенное: «Но ведь мы уже поручили управление господину Кария…»

Харуми стала наводить справки о «Марукоэне». Выяснилось, что за последние полгода количество постоянного персонала уменьшилось вполовину. А вот временных работников со странными должностями оказалось неожиданно много. При этом не нашлось никаких свидетельств того, что они действительно там работали.

Харуми догадалась: под предлогом кончины директора Минадзуки в детском доме проворачивались какие-то темные делишки – скорее всего, подавались неправомерные запросы на финансовую помощь. Заправлял всем, видимо, Кария. И поскольку он не хотел, чтобы его махинации выплыли наружу, потому и отказывал Харуми, когда она предлагала свою помощь в управлении детским домом.

Теперь она уже не могла отступить. Что-то нужно было делать. Только она может спасти «Марукоэн».

Эта информация попала к Харуми почти случайно. На новеньком смартфоне она задавала поиск по разным словам и наткнулась на сообщение: «Лавка Намия на одну ночь возобновляет свою работу».

«Лавка Намия» – это название Харуми забыть не могла, вернее, ей просто нельзя было его забывать. Она сразу же стала выяснять подробности и нашла официальный сайт. Там говорилось, что 13 сентября – тридцать вторая годовщина смерти владельца магазина, поэтому тех, кто когда-то обращался к нему за советом, просят рассказать, пригодился ли им в жизни его ответ. Также было сказано, что письмо нужно бросить в щель для писем на рольставнях в промежуток с нуля часов до рассвета.

Невероятно. Ей и в голову не могло прийти, что она сейчас, в эти годы, снова увидит знакомое название. Интересно, почему только на одну ночь? Сайт, похоже, принадлежал семье покойного, но сказано было лишь про тридцать вторую годовщину смерти, без дополнительных подробностей.

Первая мысль, которая пришла ей в голову: просто чья-то шалость. Но если так, в чем смысл? Какую пользу можно извлечь, вот таким образом обманув людей? Да и вообще, сколько человек увидит эту информацию?

Больше всего Харуми взволновала дата смерти хозяина: 13 сентября. Тридцать два года назад письмами с владельцем лавки можно было обмениваться до 13 сентября.

9

Она поверила, что это никакая не шалость – все по-настоящему. Не находя себе покоя, Харуми решила, что уж кто-кто, а она обязана написать! Разумеется, это будет благодарственное письмо.

И все-таки сначала нужно было проверить. Неужели лавка все еще работает? Неужели не исчезла? Она несколько раз ездила в дом Тамуры, но до самой лавки никогда не добиралась.

Харуми собиралась заехать в «Марукоэн» для переговоров о покупке детского дома. А на обратном пути можно навестить и лавку Намия.

Разговаривать с ней опять решил заместитель директора, Кария.

– Все права по решению этого вопроса супруги Минадзуки доверили мне. Они с самого начала полностью устранились от управления учреждением, – подергивая тонкими бровями, сообщил он.

– В таком случае, может быть, вы точно опишете им его финансовое положение? Полагаю, тогда они изменят свое отношение.

– Не беспокойтесь, я и без ваших советов держу их в курсе. Именно поэтому они поручили управление мне.

– Что ж, могу ли я попросить вас и мне показать документы?

– Это невозможно. Вы посторонний человек.

– Господин Кария. Подумайте спокойно. Если все оставить как есть, детский дом закроют.

– Это не должно вас беспокоить. Мы справимся своими силами. Прошу вас покинуть мой кабинет, – и Кария склонил перед ней голову с зачесанными назад волосами.

Харуми решила пока отступить. Сдаваться она, конечно, не собиралась. Видимо, придется убеждать супругов Минадзуки.

Вернувшись на стоянку, она увидела, что машина заляпана комьями грязи. Она оглянулась и заметила, что из-за забора на нее уставились детские личики, которые тут же исчезли.

Харуми вздохнула. Они наверняка считают ее плохой тетенькой. Видимо, Кария им что-то напел.

Она не стала очищать машину, села и поехала. В зеркале заднего вида показались дети, что-то кричавшие ей вслед. Наверное, что-то вроде: «И не смей сюда больше приезжать!».

Несмотря на неприятные чувства, Харуми не забыла о намерении проведать лавку. Машину она вела, полагаясь на свои ненадежные воспоминания.

Наконец показались знакомые улочки. Они почти не изменились за тридцать с лишним лет. Лавка тоже выглядела совершенно так же, как в то время, когда Харуми приносила свои письма. Буквы на вывеске почти не читались, на заржавевшие ставни было жалко смотреть, но от домика веяло уютом, он напоминал старичка, ожидавшего внучку.

Харуми остановила машину, открыла окно и некоторое время разглядывала магазинчик, а затем тронулась с места. Надо было заглянуть и в усадьбу Тамура.

12 сентября, завершив все дела, Харуми заехала домой, запустила компьютер и задумалась над текстом письма. Она собиралась написать его раньше, однако работы было невпроворот, и времени просто не оставалось. Вообще-то у нее и сегодня вечером был назначен ужин с постоянным клиентом, но она решила отговориться срочными делами и отправить туда самого верного сотрудника.

Харуми много раз перечитывала и правила текст, и закончила только в десятом часу. А потом переписала вручную. Для нее было само собой разумеющимся писать важным адресатам письма от руки.

Перечитав написанное, проверив, нет ли ошибок, она положила листки в конверт и запечатала его. Бумагу и конверт купила специально для этого события.

На подготовку ушло время, так что из дома она выехала почти в десять. Следя за тем, чтобы не превышать скорость, она жала на педаль.

Харуми доехала туда чуть меньше чем за два часа. Она думала сразу отправиться в лавку, но до полуночи еще оставалось немного времени. Она решила сначала заехать в усадьбу Тамура, оставить вещи – собиралась там переночевать.

Получив права на дом, она, как и договаривались, оставила Хидэё в нем жить. Однако тетя не увидела начала XXI века. Слегка отремонтировав здание после ее смерти, Харуми решила использовать его как свой второй дом. Для нее он был родным. Кроме того, ей нравилось, что вокруг сохранилась природа.

Правда, в последние несколько лет она появлялась здесь раз в месяц, а то и в два. В холодильнике лежали только консервы да замороженные полуфабрикаты.

Фонарей вокруг было немного, так что в это время суток здесь обычно царила темнота. Правда, сегодня светила луна, поэтому дом она увидела издалека.

Вокруг никого. Рядом с домом гараж, но она оставила машину на улице. Перекинув через плечо вместительную сумку со сменной одеждой и косметическими принадлежностями, она вышла из автомобиля. На небе висела полная луна.

Пройдя через ворота, Харуми подошла к дому и повернула в замке ключ. Стоило открыть дверь, она тут же почувствовала запах ароматизатора, который стоял на ящике для обуви. Она сама поставила его здесь в прошлый раз. Харуми положила рядом ключи от машины.

Проведя рукой по стене, она нащупала выключатель и зажгла свет. Сняла обувь и поднялась на ступеньку. В прихожей стояли шлепанцы, но она не любила с ними возиться, поэтому надевала редко. Она прошла по коридору вглубь дома до двери в гостиную.

Открыв дверь, снова стала нащупывать на стене выключатель. Однако рука вдруг замерла. Ее охватило странное чувство. Нет, не чувство. Запах. В комнате ощущался какой-то непонятный запах, не имевший к ней отношения запах, которого здесь не должно быть.

Почувствовав опасность, Харуми попыталась шагнуть назад. Но в этот момент ее схватили ее за руку, протянутую к выключателю. Кто-то с силой потянул ее к себе и прижал что-то ко рту. Закричать она не успела.

– Не шуми. Если будешь вести себя тихо, все будет хорошо, – прозвучал у самого уха голос молодого мужчины. Он стоял у нее за спиной, так что лица она не видела.

В голове у Харуми стало пусто. А потом в мозгу в один миг пронеслись вопросы: откуда здесь посторонние? Что они здесь делают? Почему это с ней случилось?

Она хотела сопротивляться, но тело не слушалось. Ее словно парализовало.

– Эй, там в ванной были полотенца. Принеси несколько штук, – сказал мужчина.

Ответа не последовало.

Он раздраженно повторил:

– Шевелись. Полотенца давай. Чего копаешься?

Она заметила, как в темноте метнулась какая-то тень. Интересно, сколько их?

Харуми задышала носом. Сердце продолжало бешено колотиться, но к ней возвращалась способность рассуждать. Она поняла, что на руке, зажимавшей ей рот, надета рабочая перчатка.

– Ты что! Так нельзя! – прошептал еще один мужской голос. Он доносился откуда-то сзади и сбоку.

Мужчина, удерживавший Харуми, ответил:

– А что делать? Лучше посмотри, что у нее в сумке. Наверняка кошелек есть.

Кто-то выхватил у нее из рук сумку. Затем там зашуршало: видимо, рылись внутри. Наконец раздалось:

– Нашел!

– Сколько там?

– Тысяч двадцать-тридцать. И всякие дурацкие карточки.

Над ухом Харуми вздохнули:

– Чего ж так мало-то? Ну ладно. Забери наличку. Карточки нам не нужны.

– А кошелек? Брендовый!

– Бэушный не нужен. А вот сумка вроде новая, бери.

Тут снова послышались шаги. Кто-то спросил:

– Вот такие?

Третий голос тоже звучал молодо.

– Сойдет. Завяжи ей глаза. Только покрепче, чтобы не развязала.

Возникла секундная заминка, затем на глаза Харуми легло полотенце. Оно слабо пахло стиральным порошком, которым она всегда пользовалась.

Полотенце крепко стянули на затылке – так просто не развязать.

Затем они усадили Харуми на стул у обеденного стола, завели руки за спинку и связали. Потом привязали лодыжки к ножкам стула. Все это время рот ей зажимала рука в перчатке.

– Я хочу с тобой поговорить, – раздался голос главаря. – Поэтому я сейчас уберу руку. Только ты не кричи. У нас есть оружие. Заорешь – убьем. Но вообще-то мы этого делать не хотим. Если будешь говорить тихо, ничего тебе не сделаем. Если согласна, кивни.

Причин сопротивляться не было. Харуми послушно кивнула. Тут же рука, зажимавшая ей рот, исчезла.

– Без обид, – сказал главарь. – Ты, наверное, уже поняла. Мы воры. Залезли сюда, потому что думали, что здесь сегодня никого не будет. Твое появление в наши расчеты не входило. И связывать тебя мы не собирались. Так что не думай про нас плохо.

Харуми молча вздохнула. Что за дурацкий совет: не думать плохо про людей, которые с ней так поступили.

Однако в душе она почувствовала облегчение. Она интуитивно почувствовала, что перед ней не законченные злодеи.

– Мы сделаем свое дело и сразу уйдем. А дело наше – собрать ценности. Пока мы уйти не можем, потому что мы почти ничего не нашли. Так что спрашиваем у тебя: где ценные вещи? Много мы не просим, скажи, что есть.

Харуми выровняла дыхание и заговорила:

– Здесь… ничего нет.

Мужчина хмыкнул:

– Так не бывает. Мы про тебя все выяснили. Не пытайся нас обмануть.

– Я не вру, – Харуми покачала головой. – Если вы все выяснили, должны знать. Я здесь не живу. Поэтому ни денег, ни ценностей здесь не держу.

– Что-то же должно быть, – в голосе зазвучало раздражение. – Вспоминай. Должно. Пока не вспомнишь, мы не уйдем. Тебе это тоже не нужно.

Вот уж точно. Но, к сожалению, в доме действительно ничего ценного не было. Даже вещи Хидэё она перевезла в свою квартиру.

– В соседней комнате токонома. Там стоит чашка – по-моему, она принадлежит знаменитому керамисту.

Хидэё говорила, что чашка настоящая, а вот свиток просто напечатан. Но об этом, наверное, лучше не говорить.

– На втором этаже видели комнату в европейском стиле? На восемь дзё.

– Видели, но там ничего такого.

– А в ящиках туалетного столика смотрели? Во втором сверху ящике двойное дно. Там хранятся украшения. Видели?

Мужчина замолчал. Видимо, переглядывался с товарищами.

– Иди глянь, – произнес он.

Она услышала, как кто-то вышел из комнаты.

Туалетный столик принадлежал Хидэё, но Харуми нравился его винтажный дизайн, поэтому она не стала его выбрасывать. В ящике действительно лежали украшения. Только принадлежали они не Харуми, а дочери Хидэё – кажется, она собирала их еще до замужества. Харуми их не разглядывала, но, скорее всего, все это побрякушки. Уж ценности Кимико бы точно перевезла к мужу.

– А почему вы выбрали меня… этот дом? – спросила Харуми.

После недолгого молчания главарь ответил:

– Да просто так.

– Но ты же сказал, что вы про меня все выяснили. Значит, была какая-то причина?

– Заткнись. Тебе-то какая разница?

– Есть разница. Мне это не дает покоя.

– А ты успокойся. И умолкни.

Харуми послушно замолчала. Не стоило их провоцировать.

Некоторое время царила неприятная тишина. Потом раздался голос:

– Можно у вас кое-что спросить?

Это заговорил второй мужчина, не главарь. Она удивилась его вежливости. Главарь шикнул на него:

– Чего болтаешь?

– Да ладно тебе. Я хочу проверить.

– Перестань.

– А что ты хочешь спросить? – сказала Харуми. – Спрашивай, пожалуйста.

Кто-то прищелкнул языком. Наверное, главарь.

– Вы правда хотите сделать там гостиницу? – спросил второй мужчина.

– Гостиницу?

– Я слышал, что вы собираетесь снести «Марукоэн» и построить там гостиницу с почасовой оплатой.

Вот уж чего она никак не ожидала услышать. Они застали ее врасплох. Неужели как-то связаны с Карией?

– Ничего такого я не планировала. Я решила купить «Марукоэн», чтобы перестроить его.

– А все говорят, что это вранье, – вмешался главарь. – Говорят, что твоя фирма зарабатывает тем, что скупает разорившиеся заведения и переоборудует их. Я слышал, что ты из бизнес-отеля сделала почасовую гостиницу.

– Было такое, но это не имеет никакого отношения к «Марукоэну». Здесь я действую как частное лицо.

– Врешь.

– Не вру. Не знаю, зачем я вам это говорю, но в почасовую гостиницу в подобном месте никто не поедет. Я такими глупостями не занимаюсь. Поверь. Я на стороне слабых.

– Правда?

– Да врет она. Ишь – на стороне слабых. Как только поймет, что это не принесет денег, сразу сбагрит куда-нибудь, как обычно.

Тут на лестнице послышались шаги.

– Чего так долго? Чего ты там копался? – рявкнул главарь.

– Да не мог понять, как оно открывается. Но потом разобрался, вот. Круть! Смотри!

Послышалось звяканье. Кажется, он принес весь ящик.

Остальные двое молчали. Видимо, не могли понять, насколько ценной оказалась добыча, которая выглядела как антикварные украшения.

– Ну ладно, – сказал главарь. – Это лучше, чем ничего. Забираем – и ходу отсюда.

Харуми услышала шорох ткани, звук открывающейся и закрывающейся застежки-молнии. Видимо, преступники складывали ворованное в какую-то сумку.

– А с ней что? – спросил тот, который завел разговор про «Марукоэн».

После небольшой заминки главарь сказал:

– Давай скотч. А то еще шум поднимет.

Харуми услышала, как оторвали кусок скотча. Ей заклеили рот.

– Но нельзя же ее так оставить. Если сюда никто не придет, она умрет с голоду.

Опять заминка. Похоже, главарь у них решает все.

– Когда выберемся отсюда, позвоним в ее фирму. Скажем, что она тут сидит связанная. Тогда проблем не будет.

– А в туалет ей как ходить?

– Значит, придется потерпеть.

– Потерпите? – Кажется, это к ней обращаются.

Она кивнула. Позывов действительно не было. К тому же, если бы они предложили ее отвести, она бы отказалась. Пусть лучше скорее убираются отсюда.

– Ладно. Тогда валим. Ничего не забыли? – спросил главарь.

Она услышала, что парни уходят. Шаги удалялись. Воры вышли наружу.

Через некоторое время до Харуми донеслись их голоса. Они говорили что-то про ключи от машины.

Харуми ахнула. Вспомнила, что положила их на ящик для обуви.

Она закусила губу. На переднем сиденье оставленной на улице машины лежала ее сумочка – она не стала брать ее с собой.

Кошелек, который они обнаружили в большой сумке, был запасным. А тот, которым пользовалась обычно, она оставила в сумочке. Там только наличных было больше чем на двести тысяч. Кредитные и дебетовые карточки тоже лежали в этом кошельке.

Однако переживала она не из-за него. Пропажу денег она переживет. Хуже другое. Воры наверняка хотят побыстрее убраться с места преступления, так что заберут всю сумочку, не рассматривая содержимое.

А в ней лежит письмо в лавку Намия. Вот его лишаться не хотелось.

Впрочем, какая разница. Даже если они любезно оставят письмо, она сейчас ничего не сможет сделать. До утра ей не двинуться с места. А с рассветом лавка Намия вновь перестанет работать.

Ей так хотелось поблагодарить хозяина! Сказать, что благодаря ему, она обрела огромную силу. Она собиралась спасти множество людей. Написала об этом в письме.

Ну почему? За что ей это? Что плохого она сделала? Она не могла припомнить ничего такого, за что небеса могли бы ее покарать. Она ведь просто изо всех сил бежала вперед…

И тут в голове прозвучали слова главаря. «Ишь – на стороне слабых. Как только поймет, что это не принесет денег, сразу сбагрит куда-нибудь, как обычно».

Неожиданно. Когда это она такое делала?

В следующий момент перед глазами возник образ чуть не плачущего директора магазина мандзю.

Харуми шумно выдохнула. Усмехнулась, хотя все еще сидела связанная, с полотенцем на глазах.

Она действительно изо всех сил мчалась вперед. Но, возможно, при этом слишком усердно вглядывалась лишь в то, что виднеется вдали. Это не кара, это надо воспринимать как предупреждение: попробуй оставить в душе немного места для милосердия.

«Может, выручить кондитера?» – мелькнула в голове мысль.

10

Кажется, до рассвета оставалось уже немного. Ацуя смотрел на белый лист.

– Слушайте, неужели такое и правда бывает?

– Какое – такое? – переспросил Сёта.

– Ну вот такое, – сказал Ацуя. – То, что этот дом связан с прошлым и настоящим, и что письма из прошлого попадают к нам, и наоборот, письма, которые мы кладем в ящик для молока, попадают к ним, туда.

– Чего это ты вдруг? – Сёта нахмурился. – Оно так получилось на самом деле, поэтому мы и пишем эти письма, разве нет?

– Это я, конечно, понимаю…

– И правда, удивительно, – сказал Кохэй. – Наверное, все дело в том объявлении: «Лавка Намия на одну ночь возобновляет свою работу».

– Ладно, – сказал Ацуя и встал, держа в руках белый лист.

– Ты куда? – спросил Сёта.

– Проверка. Надо попробовать.

Он вышел наружу через черный ход и плотно закрыл дверь. Затем обошел дом и, дойдя до главного входа, сунул сложенный листок в щель для писем. Снова зашел в дом через черный ход и посмотрел на ставни изнутри. В коробке, которая там стояла, только что просунутого в щель листка не было.

– Так я и думал, – уверенно сказал Сёта. – Если сейчас снаружи бросить письмо в щель, оно, наверное, отправится на тридцать два года назад. Это и означает «возобновляет работу на одну ночь». А мы всего лишь наблюдали это явление с другой стороны.

– Значит, когда у нас наступит рассвет, в мире тридцать два года назад…

За Ацуя закончил Сёта:

– Он умрет. Дедушка, который был хозяином магазина.

– Да, ничего другого в голову не приходит. – Ацуя глубоко вздохнул.

Дело странное, но других объяснений не находилось.

– Интересно, а с ней что? – проронил Кохэй.

Ацуя и Сёта одновременно посмотрели на него, и он мотнул подбородком:

– Ну, которая Заблудившийся Щенок. Интересно, ей наши письма пригодились?

– Кто ж знает.

Что еще мог сказать Ацуя?

– Вообще, конечно, никто в такое не поверит.

– Да уж, выглядело это по меньшей мере подозрительно, – почесал затылок Сёта.

Прочитав третье письмо от Щенка, Ацуя с приятелями заволновались. Девушку явно собирался обмануть и использовать подозрительный мужик. А она еще и воспитывалась в «Марукоэне». Надо ее как-то спасти, нет, надо привести ее к успеху, решили они.

Они пришли к выводу, что надо ей немного рассказать о будущем. Все трое знали о периоде «мыльного пузыря», который возник в экономике Японии во второй половине восьмидесятых. Вот и придумали дать ей совет, как в этот пузырь не попасть.

Поискав в интернете разную информацию о том периоде, они изложили все в письме к Щенку – практически сделали предсказание. Обрисовали, что случится после того, как пузырь лопнет. Правда, обойтись без слова «интернет» оказалось очень сложно.

Они поспорили: сообщать ли ей о всяких катастрофах и стихийных бедствиях. Землетрясение в Кобе в 1995 году, землетрясение в восточной части Японии в 2011 – рассказать хотелось о многом. Но в результате они решили этого не делать. Так же, как не стали предупреждать «музыканта из рыбной лавки» о пожаре. Им показалось, что не стоит вмешиваться в события, которые имеют отношение к жизни и смерти человека.

– И все-таки почему «Марукоэн»? – сказал Сёта. – С ним столько всего связано – с чего бы это? Неужели совпадение?

Ацую это тоже беспокоило. Совпадений было слишком много. Ведь и они оказались здесь из-за «Марукоэна».

Именно Сёта узнал, что детскому дому, в котором они воспитывались, грозит опасность. Это произошло в начале прошлого месяца. Они, как обычно, выпивали все втроем, включая Кохэя. Правда, не в рюмочной. Накупили в дисконтном магазине пива и коктейлей и устроили вечеринку на детской площадке.

– Слышали – какая-то директорша хочет снести «Марукоэн»? Она говорит, что будет его перестраивать, но все считают, что это вранье.

Сёту уволили из крупного магазина электротоваров, и теперь он зарабатывал на жизнь в маленьком круглосуточном магазинчике. Это было недалеко от «Марукоэна», так что он изредка наведывался в детский дом посмотреть, как там дела. Кстати, уволили его просто из-за сокращения кадров.

– Плохо дело. Я-то надеялся попроситься к ним, когда мне станет негде жить, – с несчастным видом протянул Кохэй.

Он потерял работу. До того был мастером по ремонту автомобилей, но в мае его компания внезапно обанкротилась. Пока ему позволили остаться в общежитии для работников, но в любой момент могли выгнать.

Да и Ацуя в данный момент сидел без дела. Еще два месяца назад он работал на заводе запчастей. Как-то раз головная компания заказала новые детали. Они сильно отличались по размеру от обычных, поэтому Ацуя несколько раз переспросил. Однако же заказ подтвердили, поэтому он изготовил заказ по чертежам. И все же обнаружилась ошибка. Новенький в головной компании, с которым он общался по этому вопросу, похоже, перепутал порядок цифр. Негодных деталей было изготовлено много, а ответственным за это сделали – кто бы мог подумать! – Ацую. Сказали, что недостаточно настойчиво уточнял.

Такое случалось и раньше. Его фирма не смела и голову поднять перед головной компанией. Ждать защиты от начальника не приходилось. Как только возникали какие-то проблемы, крайними становились мелкие сошки, такие как Ацуя.

Тогда у него лопнуло терпение. Бросив: «Я увольняюсь», он ушел.

Сбережений у него почти не было. Глядя в банковскую книжку, он понял, что скоро станет совсем плохо. Он уже два месяца не платил за квартиру.

Так что, сколько бы они ни беспокоились о «Марукоэне», в этой ситуации ничего не могли поделать. Разве что ругать на все корки ту директоршу, которая собиралась выкупить детский дом.

Ацуя уже не помнил, чье это было предложение. Возможно, он сам его и высказал, хотя уверенности не было. Он помнил только, как, сжав кулаки, сказал:

– Давайте. Даже если мы ограбим ее, Дева Мария нас простит.

Сёта и Кохэй тоже затрясли поднятыми кулаками. Приятели горели желанием осуществить задуманное.

Все они были ровесниками, все учились вместе в средней школе и в старших классах. Втроем устраивали всякие пакости. Тащили все, что плохо лежит, крали разные мелочи из магазинов, ломали вендинговые аппараты. Они занимались почти всеми видами краж, не связанными с насилием. Сёта удивлялся, почему они до сих пор не попались. Наверное, им везло, потому что они придерживались собственной теории и не нарушали установленных запретов: не красть в одном и том же месте, не повторять одних и тех же приемов.

Пустующий дом они тоже обчистили всего однажды. Это был последний год учебы в школе. Они планировали устраиваться на работу, а для этого требовалась новая одежда. Нацелились на дом самого богатого в школе мальчика. Узнав, когда его семья уезжает в путешествие, и тщательно проверив камеры системы видеонаблюдения, приятели осуществили задуманное. Они даже не думали о том, что будет, если ничего не выйдет. Мальчишки стащили около тридцати тысяч наличными – деньги лежали в выдвинутом ящике стола. Удовлетворившись этим, удрали. Самое классное было то, что семья даже не заметила пропажу. Кража оказалась увлекательной игрой.

Но после окончания школы они подобным уже не занимались. Они уже взрослые. Если поймают, их имена окажутся в газетах.

Однако в этот раз никто не стал отговаривать других. Все трое были в безвыходной ситуации, и им хотелось выплеснуть на кого-нибудь свое раздражение. Если честно, Ацуе было наплевать, что станет с «Марукоэном». Прежнему директору он был благодарен, а Кария ему не нравился. С тех пор как последний взял власть в свои руки, атмосфера в детдоме испортилась.

Информацию о цели собирал Сёта. Когда они снова встретились втроем, его глаза сверкали:

– Отличные новости! Я знаю, где у нее второе жилье. Когда я услышал, что она приедет в «Марукоэн», взял мотороллер и поджидал ее. А потом проследил до самых ворот. От детского дома минут двадцать. Аккуратненький домик, легкая добыча. Туда очень легко залезть. Соседи говорят, что она там появляется хорошо если раз в месяц. Да не волнуйтесь вы, меня там никто в лицо не запомнил, я таких глупостей не делаю.

Что ж, если Сёта говорит правду, это приятная новость, но знать бы еще наверняка, есть в доме ценности или нет.

– Конечно, есть! – уверенно заявил Сёта. – Директорша вся с головы до ног упакована в брендовое. Наверняка у нее и тут лежат камушки или какие-нибудь ценные вазы и картины.

Ацуя и Кохэй согласились. Честно говоря, никто из них понятия не имел, какие вещи бывают в домах у богатых. Они представляли себе образы богатых усадеб из аниме и сериалов, не имеющие ничего общего с реальностью.

Действовать решили ночью 12 сентября. Дату назначили с потолка. Основной причиной стало то, что у Сёты на работе был выходной. Правда, нерабочих дней у него было сколько угодно.

Машину раздобыл Кохэй. Он воспользовался своими навыками, полученными в мастерской, но, к его большому сожалению, умел управляться только со старыми марками.

И вот ночью 12-го числа в начале двенадцатого они забрались в дом. Разбили стеклянную дверь со стороны садика и, справившись с задвижкой, легко проникли внутрь, можно сказать, классическим способом. На стекло они предварительно наклеили скотч, чтобы звон разлетающихся осколков не выдал их.

Как они и ожидали, в доме никого не было. Ищи сколько хочешь. С воплем: «Берем все, что попадется под руку!» – они бросились на поиски, но энтузиазм пропал впустую.

Они обыскали все здание, однако ничего приличного не нашли. Почему-то второй дом директорши, упакованной в брендовое, оказался обставлен ужасно просто. Сёта удивленно качал головой, но там действительно не было хоть сколько-то ценных вещей.

И тут они услышали, как совсем рядом останавливается автомобиль. Парни погасили свои фонарики. В замке звякнул ключ. У Ацуи внутри все сжалось. Кажется, приехала директорша. «Мы так не договаривались!» – промелькнула в голове паническая мысль, но жаловаться было поздно.

В прихожей и в коридоре зажегся свет. Послышался звук приближающихся шагов. Ацуя принял решение.

– Слушай, Сёта, – сказал Ацуя. – А как ты нашел это здание? Ты говорил, что наткнулся на него случайно, но обычно в такие места никто не ходит.

– Ну, если честно, то неслучайно, – виновато ответил Сёта.

– Так я и думал. И как же?

– Да не смотри на меня так! Ничего особенного. Я же говорил, что выследил директоршу и нашел ее дом. А до того она постояла перед этим магазином.

– Постояла? В смысле?

– Да не знаю я. Почему-то долго стояла здесь и смотрела на вывеску. Мне тоже стало интересно, так что я, после того как съездил к ее дому, вернулся сюда. А потом запомнил это место на всякий случай – вдруг понадобится.

– И эта заброшенная лавка оказалась машиной времени.

Сёта пожал плечами:

– Получается, так.

Ацуя скрестил руки на груди и что-то промычал. Его взгляд переместился на сумку у двери.

– Откуда эта директорша? Как ее зовут?

– Муто что-то там. Харуко, что ли, – Сёта неуверенно наклонил голову к плечу.

Ацуя протянул руку за сумкой. Раскрыл молнию и вытащил маленькую сумочку. Если бы они не заметили ключ от машины в прихожей, сумочка не попала бы им в руки. Он увидел ее на переднем сиденье, заглянув в машину хозяйки дома. И запихнул в большую сумку, не раздумывая.

11

Он открыл сумочку. Первым в глаза бросился темно-синий продолговатый кошелек. Ацуя вынул его и заглянул внутрь. Наличных было не меньше двухсот тысяч. Так что в дом они точно залезли не зря. Банковские карты его не интересовали.

В кошельке нашлись права Харуми Муто. На фотографии красавица. Сёта говорил, что ей уже за пятьдесят, но по фото не скажешь.

Сёта остановившимся взглядом уставился на Ацую. Глаза чуть налиты кровью – наверное, потому, что они долго не спали.

– Ты чего? – спросил Ацуя.

– Смотри. Это было в сумке. – Сёта протянул ему конверт.

– Ну и что? Что в этом такого? – спросил Ацуя, но приятель молча показал ему адрес.

Увидев надпись, Ацуя почувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди.

Там было написано: «В лавку Намия».

«В лавку Намия.

На сайте в интернете я прочитала: “На одну ночь возобновляет работу”. Неужели это правда? Я решила поверить и написала это письмо.

Помните ли вы меня? Я – Заблудившийся Щенок, который писал вам летом 1980 года. Тогда я только окончила школу. Была совсем еще юной. С ума сойти: просить такого совета! “Я решила зарабатывать на жизнь в ночном клубе, как мне убедить окружающих?” Вы, конечно же, отчитали меня. Причем беспощадно.

Однако я была молода и упряма. Я рассказала вам о своей жизни, обстоятельствах и настаивала, что это единственный способ отблагодарить людей, которые поставили меня на ноги. Наверняка я показалась вам строптивой девчонкой.

Но вы не махнули рукой, не сказали: “Делай как хочешь”. Наоборот, предложили помощь. Указали, как мне жить дальше. Причем не абстрактно: ваше письмо было наполнено конкретными предложениями. Чему и за какое время мне надо выучиться. Чем заняться, от чего отказаться, чего добиваться. Это было похоже на предсказание.

Я последовала вашему совету. Скажу честно, сначала я сомневалась, но, когда убедилась, что все происходит точно так, как вы написали, отбросила сомнения.

Это удивительно. Откуда вы знали о наступлении эпохи пузыря и о том, что пузырь лопнет? Как смогли так точно предсказать появление интернета?

Впрочем, наверное, сейчас уже бессмысленно задавать такие вопросы. Даже если я узнаю ответ, ничего не изменится.

Поэтому я хочу сказать вам лишь одно.

Большое вам спасибо.

Я благодарю вас от всего сердца. Если бы я не получила тогда от вас совет, я не стала бы тем, что представляю собой сейчас. А в худшем случае вообще могла скатиться на дно общества. Вы навсегда останетесь моим благодетелем. Мне ужасно жаль, что отблагодарить вас я могу только словами. А теперь я собираюсь выручить множество других людей.

На сайте было сказано, что сегодня тридцать вторая годовщина вашей смерти. Я просила вашего совета как раз тридцать два года назад. Видимо, я стала вашим последним клиентом. Убеждена, что это не просто так, между нами есть какая-то связь.

Покойтесь с миром.

Бывший Заблудившийся Щенок».

Дочитав письмо, Ацуя почесал затылок. У него было ощущение, что мозги застыли. Он хотел что-то сказать, но не мог облечь мысли в слова.

Приятели, похоже, чувствовали то же самое: оба сидели, обхватив колени. Взгляд Сёты блуждал по комнате.

Как все это понимать? Вот только что они изо всех сил убеждали девушку отказаться от работы в злачных местах, а потом рассказали ей о будущем. Значит, она все-таки достигла успеха. Но через тридцать два года Ацуя с приятелями ограбили ее дом.

– Что-то в этом есть, – пробормотал Ацуя.

Сёта склонил голову набок:

– В смысле?

– Ну… не знаю, как сказать. Что-то, что связывает лавку Намия и «Марукоэн». Ну, как будто невидимая нить, что ли. Как будто кто-то на небе всем этим управляет.

Сёта посмотрел на потолок.

– Может, и так, – сказал он.

Кохэй тихонько вскрикнул. Он смотрел на дверь черного хода.

Она была открыта. Внутрь падали солнечные лучи. Рассвело.

– Это письмо уже не попадет в лавку Намия, – сказал Кохэй.

– Ну и ладно. Оно ведь нам адресовано. Да, Ацуя? – спросил Сёта. – Она же нас благодарит. Она написала: «Большое вам спасибо». Это нам-то. Нам – отбросам общества.

Ацуя посмотрел Сёте в лицо. В покрасневших глазах приятеля стояли слезы.

– Я ей верю. Когда я спросил, будет ли она там делать почасовую гостиницу, она сказала, что нет. Она не врет. Заблудившийся Щенок врать не будет.

Ацуя согласно кивнул.

– Что будем делать? – спросил Кохэй.

– Ясно что, – Ацуя встал. – Возвращаемся туда. И возвращаем все, что взяли.

– Надо ее развязать, – сказал Сёта. – И полотенце снять. И скотч.

– Точно.

– А потом? Сбежим? – спросил Кохэй.

Ацуя покачал головой:

– Нет. Подождем полицию.

Ни Сёта, ни Кохэй не стали возражать. Кохэй лишь понурился:

– В тюрьму, значит.

– Мы же сами признаемся. Наверное, дадут отсрочку, – заявил Сёта и посмотрел на Ацую. – Проблема в том, что будет дальше. Работы-то все меньше и меньше.

Ацуя помотал головой:

– Не знаю. Но одно я решил: больше чужого в руки не возьму.

Сёта и Кохэй молча кивнули.

Они собрали вещи и вышли на улицу через черный ход. Яркий солнечный свет слепил глаза. Где-то чирикали воробьи.

Ацуя посмотрел на ящик для молока. Интересно, сколько раз за сегодняшнюю ночь они его открывали и закрывали? При мысли о том, что больше им не доведется этого делать, стало немного грустно.

Напоследок он еще раз поднял крышку. Внутри лежал конверт.

Сёта и Кохэй уже двинулись вперед. Он окликнул их:

– Эй, смотрите, что здесь!

И показал им письмо.

Там было написано пером: «Анониму». Почерк довольно красивый.

Он открыл конверт и вынул листок.

«Это ответ человеку, который прислал мне белый лист бумаги. Если вы не знаете, о чем речь, пожалуйста, положите письмо на место».

Ацуя затаил дыхание. Точно, он же недавно бросил в щель для писем пустой лист бумаги. А это на него ответ. Значит, его написал настоящий дедушка Намия.

В письме было следующее.

«Что ж, дорогой Безымянный Аноним.

Голова у меня, старика, уже совсем не та. Я долго думал над тем, почему вы прислали мне пустой лист бумаги. Я решил, что это очень важно, и нельзя ограничиться простой отпиской.

Изо всех сил напрягая свои слабеющие мозги, я решил, что это означает, что у вас нет карты.

Если представить, что те люди, которые обращались ко мне за советом, заблудились, в большинстве случаев они либо не смотрели в имевшуюся у них карту, либо не понимали, где находятся.

Видимо, вы не относитесь ни к тем ни к другим. Ваша карта – пока еще чистый лист. Поэтому вы не можете ни определить, куда вам двигаться, ни найти туда дорогу.

Ничего удивительного в том, что вы ломаете голову над пустой картой. Любой бы на вашем месте растерялся.

Попробуйте посмотреть на это с другой стороны. На белом листе можно начертить любой путь. Все зависит только от вас. Вы свободны в своих поступках, перед вами – безграничные возможности. Это прекрасно. Поверьте в себя. От всего сердца молюсь, чтобы вам удалось прожить пылающую жизнь без сожалений.

Я был уверен, что мне больше не доведется давать советов. Благодарю за то, что напоследок подарили мне такой прекрасный вопрос.

Лавка Намия».

Ацуя поднял голову от письма и встретился взглядом с приятелями. У обоих глаза сверкали.

Он подумал, что наверняка выглядит так же.

Примечания

1

Микрокомпьютер – термин, широко использовавшийся в 1970–1980-е годы. Позже был заменен на «персональный компьютер».

Content

Кэйго Хигасино
Магазин чудес «Намия»

Глава первая Ответы кладите в ящик для молока

1

2

3

4

5

6

Глава вторая Звуки губной гармоники на рассвете

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава третья Ночь в машине

1

2

3

4

5

6

7

Глава четыре В память о «Битлз»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пять Молитва с небес

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания